Константин Азадовский

Жизнь и труды Марка Азадовского. Документальная биография. Книга II

Глава XXI. ГИРК – ГИИИ – ГАИС – ИПИН – НИИК – ИАЭ

Летом 1930 г. Институт сравнительной истории литературы и языков Запада и Востока (ИЛЯЗВ) подвергается реорганизации: переименованный в Государственный институт речевой культуры (ГИРК), он теряет часть своих прежних сотрудников и заметно «советизирутся»; директором остается Н. С. Державин[1]. «Я, как видите, задержался в Ленинграде, – пишет М. К. 2 октября 1930 г. Ю. М. Соколову. – Надолго ли, не знаю. Пока связан только с ИЛЯЗВом»[2].

О том же он сообщает своей ученице А. А. Богдановой:

Главным образом работаю в Илязве, ныне ЛИРК (Ленинградский институт речевой культуры). Работа моя еще не определилась окончательно. Предлагают усиленно взять заведование и руководство всем сектором русской литературы. Но не решаюсь[3].

Структура института состояла, как и в ИЛЯЗВе, из секций (или секторов). Одна из них, возглавляемая В. А. Десницким, называлась Секцией методологии литературоведения; внутри нее образуется Фольклорная группа, руководителем которой и назначается М. К., пользовавшийся, видимо, доверием дирекции. «В Питере из нов<ых> людей вступает в вожди науч<но>-исслед<овательского> фронта М. К. Азадовский, старый… иркутский марксист», – сообщает Оксман 12 октября 1930 г. И. Я. Айзенштоку[4]. И через несколько дней – Н. К. Пиксанову:

В Исследоват<ельском> Инст<итуте> (отд<еление> РАНИОНа) в результате всякого рода реорганизаций, во главе литер<атурно>-метод<ологического> сектора стали В. А. Стр<оев>-Десн<ицкий>[5] и… М. К. Азадовский. Последний вообще идет сейчас очень в гору и занимает все новые и новые посты как признанный марксист и авторитет<ный> организатор науч<ной> работы. Вообще, хорошо быть новым человеком на старых местах, но за М. К. я все-таки искренне рад[6].

Слухи о быстром и успешном вхождении Азадовского осенью 1930 г. в ленинградскую научную жизнь распространяются в Ленинграде и Москве. «Слышал, что у Вас много научной и научно-организ<ационной> работы», – писал ему, например, Юрий Соколов 2 ноября 1930 г.» (70–46; 9 об.).

Оказавшись в штате ГИРКа, М. К., как и другие сотрудники, обязан был преподавать, работать с аспирантами, принимать у них экзамены. От чтения лекций он был, видимо, освобожден в связи с заболеванием горла. Приходилось, однако, выступать с докладами и принимать участие в обсуждении других работ. Есть сведения о нескольких его выступлениях. Так, 19 февраля 1931 г. он присутствовал на «пародийном докладе» О. М. Фрейденберг[7] «О неподвижных сюжетах и бродячих теоретиках»[8]. А 11 июня 1931 г. выступает в прениях на дискуссии о сущности и задачах фольклора, устроенной Фольклорной группой института при участии Фольклорной секции Института по изучению народов СССР (ИПИН), созданной в апреле 1931 г.[9] В основу заседания были положены два доклада – В. М. Жирмунского[10] и О. М. Фрейденберг. В прениях помимо М. К. участвовали Н. П. Андреев, В. А. Десницкий, С. Ф. Ольденбург, И. Г. Франк-Каменецкий[11]. Жирмунский трактовал фольклор как совокупность реликтовых явлений, бытующих в идеологически отсталых группах населения; Фрейденберг же в своем «со-докладе» отстаивала понимание фольклора как идеологической продукции бесклассового общества. Оба докладчика коснулись и «рабочего фольклора». Жирмунский утверждал, что при капитализме, в условиях «культурного гнета господствующих классов», фольклор уничтожится сам собой. Фрейденберг же призывала «не пассивно ждать изжития фольклора, а приложить все методы борьбы к его коренному уничтожению»[12].

Разумеется, точка зрения обоих докладчиков была неприемлема для М. К., воспринимавшего фольклор как «живую старину», как культуру не только прошлого, но и настоящего. Его выступление, «затронув ряд существеннейших вопросов, оказалось как бы третьим содокладом»[13]. Подчеркнув, что доклад Жирмунского и «контр-доклад» Фрейденберг во многом сближаются, М. К. высказал сомнение в оправданности термина «реликт», который, на его взгляд, совершенно не снимает проблему современного фольклора «в его социальной заостренности и глубокой связи со средой и текущим политическим днем»; не объясняет и происхождения фольклора[14].

Возможно, М. К., вступивший в научный спор с О. М. Фрейденберг, воспринял слишком всерьез ее призыв к «искоренению фольклора». «А полемический смысл моего контр-доклада Вы, дорогой мой поклонник, недооценили…» – укоряла его Фрейденберг в письме от 30 июня 1931 г. (72–24; 3 об.). Однако более вероятно, что М. К. вполне «дооценил» ее доклад, но предпочел отмежеваться от «марристов», понимавших фольклор как продукт доклассового общества.

Этот острый фольклорный диспут в Институте речевой культуры Т. Г. Иванова назвала «одним из последних проявлений свободы фольклористической мысли»[15]. Идеологический диктат, сполна проявивший себя в последующие годы во всех областях, требовал единства по принципиальным вопросам, и подобное расхождение позиций (в публичной дискуссии) станет в скором времени фактически невозможным.

Руководитель фольклорной группы ГИРКа, увлеченный в тот период марксизмом, М. К., насколько можно судить, стремился направить текущую работу в русло социологии, уделяя внимание современному фольклору (в противовес «архаике») и сообразуясь, конечно, с общественной ситуацией. И, следует признать, его усилия не оказались безрезультатными. В своем отчете дирекции ГИРКа В. А. Десницкий отметил в 1931 г., что именно фольклорная группа «является одной из наиболее энергично и очень плодотворно работающих, сумевшей сплотить вокруг себя почти всех ленинградских фольклористов, перешедших или переходящих на марксистскую методологию»[16].

С другой стороны, М. К., насколько можно судить, с трудом удавалось наладить работу в том ключе, в каком ему хотелось бы, то есть сосредоточиться на изучении русского фольклора: группа объединяла ряд исследователей с разными интересами, подчас противоположными. Это явствует, например, из опубликованного отчета о работе фольклорной группы ГИРКа:

…в связи с реорганизацией института фольклорная группа, вошедшая в состав методологии литературоведения, объединяла специалистов по русскому, западноевропейскому, античному и древневосточному фольклору. Вследствие этого работа группы имела по преимуществу общеметодологический характер и опиралась на материал мирового фольклора; лишь в сравнительно незначительной степени внимание группы было посвящено русскому (в частности, современному) фольклору. В течение академического года состоялось 16 заседаний…[17]

К этому следует добавить общую нервозную обстановку: институт сотрясали проверки, работала Комиссия РКИ (Рабоче-крестьянская инспекция) по чистке, проводились «смотры». Об этом М. К. рассказывал М. П. Алексееву 5 марта 1932 г.:

В ИРК’е гадость несусветная! Я уже больше не секретарь[18] – впрочем, я, кажется, еще при Вас подал в отставку в связи с операцией[19] и проч. Во главе Сектора уже не Десницкий. Западноевропейцев порядочно погромили. Вообще же, сейчас идет полоса смотров, а работы никакой. Не знаю, удастся ли снова сколотить ее как следует. Недавно был общественный смотр Берковского[20], Кржевского[21] и Смирнова[22]. Александр Александрович ходит мрачный, собирается уходить из ИРК’а, – Берковский боится за себя, как бы его не ушли: отношение к нему во время смотра было очень резкое.

Среди сотрудников института и постоянных участников его заседаний было несколько человек, с которыми у М. К. складываются доверительные отношения. Это прежде всего Иосиф Моисеевич Троцкий[23] (1897–1970), филолог-классик, родной брат Исаака Троцкого. Приехав в 1923 г. в Петроград, он становится внештатным сотрудником ИЛЯЗВа, а в 1924 г. поступает на службу в Государственную публичную библиотеку, где в 1932–1934 гг. заведует библиотекой Вольтера. В 1930–1931 гг. Иосиф Троцкий неоднократно выступал в Институте речевой культуры с докладами. Знакомство с ним произошло, возможно, и раньше (через Исаака Троцкого или Ю. Г. Оксмана). Во всяком случае, нет сомнений в том, что уже в первые ленинградские годы М. К. сближается с Иосифом Моисеевичем и его женой Марией Лазаревной (урожд. Гурфинкель; 1897–1987), историком немецкой литературы.

Приятельствует он и с Ольгой Фрейденберг, выполнявшей в 1930 г. обязанности секретаря литературно-методологической секции, а позднее – заместителя ученого секретаря; одно время она заведовала учебной частью института. М. К. постоянно общался с ней как заведующий издательской частью ГИРКа[24]. Возникшие на основе делового сотрудничества, их отношения вскоре перерастут в дружеские.

Сохранившиеся письма и открытки Фрейденберг к М. К. остроумно и живо отображают повседневность ГИРКа 1930‑х гг.: дискуссии, протекавшие в его стенах, оттенки отношений между сотрудниками, подготовку к печати восьмого сборника «Язык и литература» (в серии, начатой ИЛЯЗВом)[25]. 14 июля 1931 г. она, например, описывает ситуацию в институте уехавшему в отпуск М. К.:

ГИРК напоминает бьющееся сердце обезглавленной лягушки, – продолжает так упорно функционировать, что я начинаю верить в теорию Иоффе…[26] Все ходят больше, чем ходили зимой; даже никакие вечера и спайки не выдерживают конкуренции. Державин, Якубинский, Десницкий и прочая, и прочая наносят частые визиты, и я не дождусь, когда они уедут. <…> Приезжайте здоровеньким, бодреньким, а остальное пусть по-старому: Ваша энергия и Ваша очаровательная улыбка. Как ученый секретарь могу себе позволить сказать Вам комплимент (72–24; 4).

Свои «комплименты» О. Фрейденберг облекала и в стихотворную форму, время от времени посылая М. К. (как правило, в ответ на его шутливые записки) целые стихотворные послания. В апреле 1932 г. между ними разыгрывается истинный поэтический поединок. Прочитав полученное от М. К. двустишие «Я сердце бедное поверг / К ногам О. Фрейденберг», Ольга Михайловна тотчас откликается «Современной новеллой»:

Поздно с ИРК’а возвращаясь,

Раз в потемках я наткнулась

На какую-то препону

Возле ног средь мокрых плит. <…>

Подняла – и что же взору

Вдруг предстало? – Чье-то сердце,

И слова горят в нем ярко:

«Азадовский Марк – pour vous![27]»

Из учтивости к фольклору

Я, приправив солью-перцем,

Сжарив, съела сердце Марка

В знак любви моей к нему[28].

О. Ф.

21–IV–1932[29].

За «Современной новеллой» следуют строфы, навеянные, возможно, ирковскими дискуссиями об архаической обрядовой культуре:

Что бессердечны Вы – я знаю,

И грусть моя – порука в том.

Каннибализм же отвергаю,

Нет, то причастье божеством…

ОФ

24/IV – 1932 (72–24; 5 об.).

Или:

Да, атеистка я: Иегова —

Буржуйский бог, я ж – пролетарка,

И из Евангелий готова

Одно лишь признавать – от Марка.

Земных богов не отрицаю,

Ни их страстей бесповоротно,

И хоть я съесть Вас не желаю,

Все ж Вашу кровь я пью охотно.

ОФ

27/IV – 1932» (72–24; 6–6 об.).

Отношение ученого секретаря института к руководителю Фольклорной секции представляло собой, как видно, сложный эмоциональный комплекс: взаимное уважение, доверительность, симпатия и, похоже, иные чувства…

ГИРК просуществует до конца 1933 г.

Другое научное учреждение, в котором М. К. начинает работать осенью 1930 г., – Государственный институт истории искусств (ГИИИ).

История ГИИИ, созданного в 1913 г. стараниями графа В. П. Зубова (чьим именем и принято называть этот институт), описана в настоящее время достаточно подробно. К середине 1920‑х гг. институт был широко известен в гуманитарной среде, в первую очередь благодаря публикациям Отдела (Разряда) словесных искусств, который с 1920 по 1930 г. возглавлял В. М. Жирмунский. Действительными членами отдела были (в разное время) историки и теоретики литературы, лингвисты, культурологи, корифеи русской гуманитарной культуры ХХ в.: В. П. Адрианова-Перетц, Н. П. Анциферов, Г. А. Гуковский, Ю. Г. Оксман, Б. В. Томашевский, Ю. Н. Тынянов, Л. В. Щерба, Б. М. Эйхенбаум (из «ассистентов» или «аспирантов» – Б. Я. Бухштаб, Л. Я. Гинзбург, Т. Ю. Хмельницкая и др.). Отдел издавал непериодическую серию «Вопросы поэтики» – авторские и коллективные сборники, посвященные русской поэзии и прозе XVIII–XIX вв., а во второй половине 1920‑х гг. – «Временники» под названием «Поэтика» (продолжение сборников по теории поэтического языка 1916–1919 гг.). Обе серии выходили в издательстве «Academia».

Впрочем, институт мог гордиться не только сложившимся в его стенах «формальным методом», но и достижениями в области изучения фольклора. Созданная в 1924 г. (при Комитете социологического изучения искусств ГИИИ) секция крестьянского искусства осуществила в летние месяцы 1926–1929 гг. ряд экспедиций (в Заонежье, на Мезень и Пинегу, на Печору), результатом которых стал богатейший фольклорный материал. Участниками этих северных экспедиций были А. М. Астахова[30], Е. В. Гиппиус[31], И. В. Карнаухова[32], Н. П. Колпакова[33], А. И. Никифоров[34], З. В. Эвальд[35] и др., записавшие в процессе своей работы множество былин, исторических песен, сказок, плачей и причетей[36].

Оторванный в 1920‑егг. от Петрограда, М. К. издалека, но с особым вниманием наблюдал за деятельностью ГИИИ и его изданиями. Не разделяя подходов «формальной школы», он тем не менее живо интересовался этим направлением филологической науки. Среди блестящей плеяды ученых института он был поначалу знаком только с Б. М. Эйхенбаумом; отношения с другими крупными филологами, профессорами ГИИИ, завязываются лишь во второй половине 1920‑х гг. Проводя в 1928–1930 гг. ежегодно по несколько месяцев в Ленинграде, он посещал заседания в институте, общался с сотрудниками и был, конечно, прекрасно информирован обо всем, что обсуждалось и публиковалось в то время.

Реальное участие М. К. в работе ГИИИ, начавшееся осенью 1930 г., совпадает с периодом его коренной «реорганизации»[37]. Зубовский институт стал к тому времени объектом критики и нападок. Правительственная комиссия, проводившая в конце 1929 г. обследование института, констатировала, что он представляет собой «гнездо враждебной пролетариату идеологии»[38]. Еще сильней затронула ГИИИ «чистка» научных учреждений, запущенная летом 1930 г. Приведем выдержку из ленинградской газеты, достоверно отражающую ту грозовую атмосферу, что сложилась в 1930 г. вокруг ГИИИ и предвещала скорые перемены:

Под шумок в Ленинграде возник ряд научных институтов, совершенно параллельных по своим функциям. <…> Институт Истории Искусств (о нем более всего говорили на вчерашнем собрании[39]) дублирует Институт языков и литературы Запада – ИЛЯЗВ. Институт Искусств, основанный графом Зубовым в первые октябрьские годы <так!> в собственном графском доме, блюдет аристократические традиции. Это – цитадель формализма, короче говоря, формалистики – как удачно обмолвился рабочий фабрики им. Свердлова товарищ Федотов, участник чистки[40].

Тем не менее институт продолжал работу. Вопрос о привлечении М. К. не случайно возник осенью 1930 г. – в это время решался вопрос о преобразовании Кабинета крестьянского искусства, которым заведовал В. М. Жирмунский, в Кабинет фольклора, или Фольклорный кабинет. 13 октября Жирмунский подал ходатайство о зачислении М. К. в штат ГИИИ (в Фольклорный кабинет при Секторе современного искусства). В ноябре Жирмунский расстается с институтом, а в декабре руководителем Фольклорного кабинета, переименованного к тому времени в Кабинет изучения фольклора города и деревни, назначается М. К.[41]; ближайшими его сотрудниками становятся А. М. Астахова и Н. П. Колпакова, выведенные «за штат». Сосредоточившись на изучении рабочего фольклора, кабинет начинает подготовку сборника (в декабре М. К. выступает с докладом «Принципы собирания материала рабочего фольклора»[42]). «Новый» фольклор заметно теснит «архаику». «Одной из форм работы мыслилась организация собирательских ячеек на предприятиях, – пишет Т. Г. Иванова, освещая этот период. – Предполагалось также с целью записи фольклора обследование ленинградской барахолки»[43].

Пребывание М. К. в стенах ГИИИ длилось недолго – он, собственно, пришел в институт в период его угасания и заката. Всю вторую половину 1930 г. и в первые месяцы 1931 г. Зубовский институт, подвергшийся «обследованиям» и «персональной чистке», уже не столько работает, сколько агонизирует; в сентябре его покидают Б. М. Эйхенбаум и Ю. Н. Тынянов. Институт был окончательно ликвидирован постановлением Совнаркома от 10 апреля 1931 г. – путем его слияния с четырьмя московскими научными учреждениями. Образуются новые структуры: Государственная академия искусствознания (ГАИС) в Москве (на основе разгромленной ГАХН) и Государственный научно-исследовательский институт языкознания в Ленинграде[44]. ГИИИ оказался в результате ленинградским отделением ГАИС[45], в котором и продолжали свою научную деятельность бывшие сотрудники ГИИИ. Разгром ГАХН и ГИИИ и создание новых структур привели к тому, что в этих научных учреждениях царила в 1931 г. неразбериха и неопределенность[46].

«Переехал сюда московский ГАИС, – сообщал М. К. 5 марта 1932 г. М. П. Алексееву. – Вернее, переехала только вывеска, так как из москвичей, по сути, никто не приехал. Кое-кто из генералов будет наезжать, в том числе – Н. Ф. Бельчиков[47]. Приехала группа аспирантов <…> Работы в ГАИС’е абсолютно никакой».

Ситуация в ГИРКе и ГАИС явно не удовлетворяла М. К. Пытаясь оживить фольклористическую работу в Ленинграде, он оформляется в Институт по изучению народов СССР (ИПИН), реорганизованный в конце 1929 г. из Комиссии по изучению племенного состава населения СССР и сопредельных стран. Его первым директором становится академик Н. Я. Марр; заместителем директора – Н. М. Маторин[48], он же – редактор журнала «Советская этнография» (до 1931 г. – «Этнография»), переведенного из Москвы в Ленинград и в течение последующих двух лет тесно связанного с работой ИПИНа[49].

Вместе с М. К. в ИПИН приходят и фольклористы бывшего ГИИИ. В апреле 1931 г. здесь образуется Фольклорная секция[50], вобравшая в себя материалы Фольклорного кабинета ГИИИ/ГАИС: экспедиционные дневники и записи, справочно-библиографический материал и Фонограммархив. Т. Г. Иванова сообщает, что весной 1931 г. секция состояла из следующих научных сотрудников: М. К. Азадовский (руководитель)[51], А. М. Астахова (секретарь); И. В. Карнаухова и А. Н. Нечаев[52] (фольклористы-словесники); Е. В. Гиппиус и З. В. Эвальд (фольклористы-музыковеды). Указаны и некоторые темы, над которыми работают М. К. и его «бригада» в 1931–1932 гг.: составление библиографического указателя антирелигиозной литературы, изучение фольклора Гражданской войны…[53] Библиографии уделялось особое внимание. М. К. побуждал своих сотрудников изучать литературу последних лет по той или иной проблеме, учил составлять библиографические карточки и т. п. В недатированном письме к Н. В. Здобнову (по содержанию – осень 1931 г.) он упоминает о том, что в ИПИНе под его руководством идет библиографическая работа: «этнография, фольклор и антропология за совет<ский> период».

В опубликованном отчете о работе института отмечалось, что, продолжая направление, начатое еще в ГИИИ/ГАИС, сотрудники ИПИНа собирают и изучают фольклор города, в особенности фабрично-заводских рабочих. М. К. занимался разработкой принципиальных проблем городского фольклора, А. М. Астахова – собиранием и изучением песен городской улицы, А. Н. Лозанова[54]– изучением саратовского рабочего фольклора и т. д.[55]

Пытаясь использовать издательские возможности того времени, руководитель Фольклорной секции обдумывает масштабные коллективные проекты, охватывающие не только русский фольклор. Один из них именовался «Сказки народов СССР». С такой заявкой М. К. обратился (видимо, в 1931 г.) в издательство «Academia», и его предложение, как писал он Ю. М. Соколову летом 1933 г., «было принципиально принято и поддержано Ежовым[56], Сокольниковым[57]. Там тоже принимают участие Марр, Ольденбург, но главным редактором-организатором должен был являться я, – издание в целом шло бы под маркой Ф<ольклорной> С<екции> ИПИН». Далее М. К. уточняет, что задуман был сборник «томика в 3, хотя, конечно, можно и 5 сделать»[58]. (Проект не осуществился.)

Энергия и активность М. К. приносят ощутимый результат: заседания, доклады, дискуссии и обсуждения сменяют друг друга и вызывают отклик в научной среде. Несомненной и, возможно, главной заслугой М. К. в те годы следует считать организацию коллектива фольклористов, спаянного и увлеченного общей работой, а также создание в нем творческой атмосферы – в этом плане Ленинград в начале 1930‑х гг. заметно отличался от Москвы. В письме к М. К. от 3 января 1933 г. Ю. М. Соколов признавался, что ему в Москве «не с кем и негде бывает побеседовать по научным фольклорным вопросам: все, с кем мне было бы интересно говорить, находятся в Ленинграде». Отмечая в том же письме «удачно организованное» М. К. фольклористическое заседание в Русском географическом обществе[59], Юрий Матвеевич пишет:

Меня радует, что так хорошо теперь наладилась фольклористическая работа в Ленинграде – и в ИПИНе, и в ИРКе, и Геогр<афическом> Обществе. Читаются доклады, так много перспектив к печатанию. В Москве же, где еще так недавно фольклорная работа била ключом, в течение года пустота и мертвая тишь. Я в мрачном настроении, хотя, как ты знаешь, обычно мне такое настроение не свойственно (70–46; 34).

Успешной работе М. К. в ИПИНе способствовало его тесное сотрудничество с Николаем Михайловичем Маториным. Сохранилось его письмо к Маторину от 28 августа 1931 г., посвященное организации фольклористической работы в ИПИНе[60], – оно не оставляет сомнений в том, что в стенах этого академического учреждения наметилось плодотворное взаимодействие двух энтузиастов своего дела. Более того. В трудных ситуациях, которые возникали неоднократно, М. К. всегда мог рассчитывать на поддержку Маторина и, видимо, не раз ею пользовался. Выразительна его реплика в одном из писем к Ю. М. Соколову (по содержанию – май 1932 г.): «Работа в ИПИН’е идет по-прежнему, но не всегда приятно. Если бы не Ник<олай> Мих<айлович>, давно бы ушел»[61].

Один из современников, близко наблюдавший Маторина, пишет, что в начале 1930‑х гг. он «был душой всех начинаний в области этнографии в Академии Наук СССР. Обладая блестящими организаторскими способностями, чутко улавливая „пульс времени“, имея глубокую теоретическую подготовку, Н. М. Маторин – энтузиаст, влюбленный в науку, – сумел сплотить вокруг себя всех, кто считал себя этнографом или хотел им стать»[62].

Еще одно ленинградское научное учреждение, куда в 1930 г. М. К. поступил на службу (факт, не вызывающий удивления: «совместительство» считалось нормой), называлось Научно-исследовательский институт книговедения (НИИК). В этот институт М. К. был приглашен, однако, не как фольклорист, а как библиограф и знаток книжного дела.

Возникший в 1920 г., этот институт также претерпел к 1929 г. ряд изменений. В 1926–1929 гг. он являлся одним из подразделений Государственной публичной библиотеки, однако с 1930 г. был преобразован в самостоятельное учреждение. Его директором был А. Е. Плотников[63], бессменным ученым секретарем – Л. В. Булгакова[64], сотрудниками же состояли известные ученые-библиографы, среди них – М. Н. Куфаев (сослуживец М. К. по Шестой гимназии), А. М. Ловягин, А. И. Малеин, А. Г. Фомин (ученик С. А. Венгерова) и др. Участие в работе Института книговедения принимал также Иос. М. Троцкий (внештатный сотрудник Комиссии по теории и методологии книговедения). В институте было несколько комиссий, секций и групп; их число и названия постоянно менялись. М. К. поступил в институт, по всей видимости, осенью 1930 г. в качестве «действительного члена»; в декабре мы находим его в списке сотрудников, получивших зарплату (полставки)[65]. Его деятельность за последний квартал 1930 г. отражена в отчете, представленном ученому секретарю института 24 января 1931 г.:

1) Принимал участие в работах группы по изучению периодики «Эпохи военного коммунизма»

2) Принимал участие в работах Исторической комиссии

3) Подбирал материалы для работы о советской книге в провинции

4) По поручению уч<еного> с<екретаря> НИИК’a написал отзыв-рецензию на библиографическую работу Г. Ульянова[66]

5) по поручению уч<еного> с<екретаря> НИИК’а составил докладную записку в ГИЗ о необходимости завершения труда С. А. Венгерова «Предварительный список русских писателей, ученых и т. д.»[67]

6) Разрабатывал вопрос о состоянии архива Венгерова и представил докладную записку о дальнейшей работе над ним

7) принимал участие в заседаниях пленума теории и истории книговедения[68].

Наибольший интерес в этом списке представляет для нас работа М. К. над архивным наследием С. А. Венгерова, которое, как известно, поступило после его смерти в Петроградскую книжную палату (переименованную затем в Институт книговедения) и было передано в конце 1931 – начале 1932 г. в ИРЛИ. Вероятно, к этой работе М. К. привлек библиограф А. Г. Фомин (1887–1939), в прошлом – секретарь С. А. Венгерова, разбиравший в 1920‑е гг. материалы его архива. «Докладная записка» в Государственное издательство, о которой упоминает М. К., неизвестна. Что же касается завершения венгеровского «Предварительного списка», то, учитывая, что дело до настоящего времени не слишком продвинулось, нетрудно предположить, что призыв ученого так и не был услышан.

Сохранился также недатированный отчет за один из первых кварталов 1931 г., в котором М. К. обобщает:

За истекший квартал принимал участие:

1) в работах группы «Печать военного коммунизма»,

2) в исторической комиссии (подготовка к докладу о библиографических указателях 1905 года);

3) Принимал участие в организации группы по изучению массовых библиографических указателей,

4) Продолжал работу по собиранию материалов о провинциальной советской книге[69].

О некоторых сторонах деятельности Института книговедения повествует открытка М. К. к Н. В. Здобнову от 23 февраля 1931 г.:

Здесь недавно шла речь (в Институте книговедения) о желательности видеть Вас здесь, и очень все сожалеют, что у Вас никаких дел в Ленинграде, чтоб заодно послушать какой-либо Ваш доклад. Сейчас ставится здесь проблема методологии массового библиографического указателя – и никто (в том числе и я) не знает, к какому боку подойти к ней, т. е. бок, м<ожет> б<ыть>, и известен мне, но, в сущности, методология работы по этой методологии мне мало ясна. Руководят этой работой Банк[70] и Булгакова.

Пребывание М. К. в институте оказалось совсем недолгим – менее года[71]. «Из Института книговедения я ушел, так как никак не мог наладить там своей работы», – сообщает он Н. В. Здобнову 25 сентября 1931 г. По всей вероятности, М. К. покинул институт летом или в самом начале сентября 1931 г. Во всяком случае, еще в конце мая 1931 г., сообщая персональные сведения для справочника «Наука и научные работники СССР»[72], он указал три места своей работы: ГИРК (основное), НИИК и ИПИН (совместительство)[73]. В каждом из этих научно-исследовательских институтов М. К. имел квалификацию «действительного члена», что соответствовало университетскому званию «профессор».

Институт книговедения был закрыт в 1933 г.

В том же письме к Здобнову от 25 сентября содержится признание: «Работы много, времени мало, – вообще, не чувствую себя очень уютно в Ленинграде». Это признание симптоматично. 1930 год был отмечен тревожными событиями, которые М. К. – в этом нет сомнений! – глубоко и болезненно переживал. В феврале (М. К. еще находился в Иркутске) был осужден и расстрелян «за шпионаж и контрреволюционную пропаганду» В. А. Силлов. В начале 1930 г. по ложному доносу был задержан (но вскоре освобожден) Ю. Г. Оксман. В августе арестован по «академическому делу» С. И. Руденко, после чего в печати поднялась кампания по борьбе с «руденковщиной»[74]. Разгром краеведения продолжался и набирал обороты. В декабре 1930 г. по делу Центрального бюро краеведения был осужден на три года Д. А. Золотарев. В том же году оказался в заключении, где провел около месяца, и Н. В. Здобнов[75].

В сохранившихся письмах М. К., как и в письмах его не покинувших страну современников, почти невозможно найти упоминание об арестованных, сосланных и расстрелянных. Чтобы сообщить о несчастье, постигшем кого-либо из общих знакомых, приходилось прибегать к иносказаниям и намекам, растворять содержательное в случайном, смещать акценты. Например, 17 ноября 1934 г. Юрий Соколов пишет:

В Москве свирепствует грипп. О неприятностях, постигших многих московских славистов и лингвистов[76], ты, я думаю, слышал. Трудно понять, в чем дело (70–47; 11 об.).

Точно таким же эзоповым языком пользовался и М. К. Приведем пассаж из его письма к М. П. Алексееву от 4 августа 1930 г.:

О питерских малоприятных новостях писать не стоит. Надеюсь, что Вы скоро здесь сами будете. Некоторых знакомых, которых рассчитывали встретить, уже не найдете.

Кто мирно спит, кто дальний сиротеет,

Судьба глядит…[77]

Ну, спит, не спит, а вот «сиротеет»… Хотя бедный Борис Матвеевич Соколов неожиданно скончался[78]. Это очень скорбная утрата. Сергея Петровича Вы в Ленинграде не встретите[79]. Юлиан[80] бодр, хотя и хандрлив[81].

В этих фразах, приукрашенных пушкинскими строчками, намеренно смешаны разные, хотя и близкие по своему драматическому подтексту новости: смерть Б. М. Соколова, арест С. П. Шестерикова и «мелкие неприятности» Оксмана, о происхождении которых нетрудно было догадаться.

На смерть Б. М. Соколова, последовавшей 30 июля 1930 г., М. К. тотчас откликнулся телеграммой и письмом к его вдове и брату[82]. Юрий Матвеевич отвечает ему 25 августа:

От всей души благодарю за сердечное сочувствие мне. Не верится и, думаю, никогда не смогу примириться, что Бори нет и не будет. Пишу о нем, а в душе нет сознания его смерти. 41 год жили мы душа в душу. Без него своего существования не мыслю. Все время буду занят продолжением и опубликованием работ, начатых вместе с ним (70–46; 6 об.).

А поскольку М. К. сообщил о своем намерении написать статью-некролог, то Ю. Соколов присылает ему необходимые сведения о брате. «Посылаю Вам списки его трудов, – говорится в том же письме, – а также автобиограф<ический> очерк. Все это было составлено им до его смерти за два месяца. Ведь он – я потом, при свидании, расскажу подробно – свою смерть предчувствовал…» Письмо заканчивается фразой: «С. Ф. Ольд<енбург> и П. Н. Сак<улин> писали, что в Ленинграде будет большое засед<ание> памяти брата» (Там же). Действительно, подготовка к этому заседанию началась – при деятельном участии М. К. – уже в сентябре, а само заседание состоялось 20 ноября 1930 г. в актовом зале Географического общества. «Сердечное спасибо за то внимание, которое Вы уделяете вопросу об организации научно-общественных поминок моего брата, – благодарил Юрий Матвеевич. – Идее устройства соединенного заседания горячо сочувствую…» (70–46; 9).

Заседание удалось провести как «соединенное»; организаторами выступили Отделение этнографии Русского географического общества, Музей антропологии и этнографии, Институт по изучению народов СССР (оба учреждения – в составе Академии наук), этнографический отдел Русского музея, фольклорная секция Института речевой культуры и фольклорный кабинет Института истории искусств.

Доклад М. К. назывался «Б. М. Соколов как исследователь русского эпоса». На том же заседании выступали С. Ф. Ольденбург («Памяти Б. М. Соколова»), В. М. Жирмунский («Б. М. Соколов по личным воспоминаниям»), Н. М. Маторин («Б. М. Соколов как этнограф»), Н. П. Андреев («Б. М. Соколов как исследователь русской сказки») и Д. А. Золотарев («Б. М. Соколов как музейный работник»). Сохранилось извещение о предстоящем вечере (67–46; 2). В заседании участвовал и приехавший из Москвы Юрий Матвеевич[83].

Вскоре после этого заседания, 7 декабря 1930 г., Ю. М. Соколов сообщил М. К.:

Огромная просьба к Вам. Бельчиков[84] от имени редакции «Лит<ература> и маркс<изм>» просил указать, кто бы мог написать (½ – ¾ л<иста>) о Боре. Я указал сразу на Вас, он очень обрадовался и просил Вам написать об этом предложении. Пож<алуйста>, не откажитесь. Вам нетрудно это сделать – в основу положить свой доклад (полностью Вы его напечатаете в ленингр<адской> брошюре[85]) и дополнить об общест<венной> и организ<ационной> работе – все материалы у Вас имеются. Ведь ленингр<адское> засед<ание> Вам в этом отнош<ении> помогло (70–46; 12 об.).

М. К. без промедления откликнулся на предложение марксистского журнала и приготовил статью, содержание которой вызвало у редакции ряд возражений. 1 февраля 1931 г. Ю. М. Соколов писал:

Я вчера в ГАИСе повстречался с Н. Ф. Бельчиковым. Он мне говорил, что, будучи в Ленинграде, он познакомился с Вашей статьей. Помимо того, что Вы мне писали о желательности устранения из статьи элементов поминальной речи, Н<иколай> Ф<едорович> высказал мне свое впечатление, что, пожалуй, у Вас в статье слишком много говорится о Вс<еволоде> Миллере и недостаточно выделены моменты методологического своеобразия Б<ориса> М<атвеевича>. Я, помнится, сказал Вам в свое время нечто аналогичное. Но я – брат, мне судить трудно, я могу переоценивать, преувеличивать. Но все же, принимая во внимание и тот орган, где будет статья печататься, и всю нашу современную ситуацию на теоретическом и методологическом фронте, я бы тоже позволил себе попросить Вас несколько полнее обрисовать методологические позиции Бориса за последние годы, подробнее остановиться на его опытах социологического анализа, на его попытках марксистского освещения фольклористических вопросов. Пусть брату не удалось во всей полноте и строгости провести марксистские принципы, но нельзя же, объективно рассуждая, не признать, что из всех современных наших фольклористов с наибольшей полнотой и решительностью сдвиги в этом отношении были произведены им. Ну зачем мне больше писать обо всем этом – Вы значительно лучше, отчетливее и беспристрастнее можете все это выразить в своей статье. Мне бы очень хотелось, чтобы именно Ваша статья была бы наиболее четкой и ясной, т<ак> к<ак> она, вне сомнения, будет в течение долгого времени определяющей в оценке исследовательской деятельности Б<ориса> М<атвеевича>. Она будет определять тот этап, на который переходит наша фольклористика. Если Б<орису> М<атвеевичу> не удалось многого завершить, то пути для нашей общей работы достаточны четки и ясны. Углубление социологического анализа – очередная наша задача» (70–46; 14–14 об.).

Статья М. К., посвященная Б. М. Соколову, осталась неопубликованной[86]; также не появилась в печати (считается утраченной) и более поздняя его заметка о Б. М. Соколове для десятого тома «Литературной энциклопедии».

Смерть Бориса Матвеевича и активное желание М. К. увековечить его память сближают его в те месяцы с Юрием Соколовым; в 1931 г. они переходят на «ты». Их переписка 1930–1940‑х гг., опубликованная к настоящему времени лишь частично, отражает историю советской фольклористики 1930‑х гг. И хотя позиции М. К. и Ю. М. Соколова не всегда и не во всем совпадали, их сотрудничество в 1930‑е гг. было в высшей степени плодотворным. Оба были не только учеными, но и педагогами; каждый из них создавал свою «школу»: М. К. – в Ленинграде, Соколов – в Москве. Оба, кроме того, были талантливыми организаторами; проведенные ими в 1930‑е гг. конференции, совещания, заседания и т. п. – заметные вехи отечественной науки о фольклоре.

Почти все научные структуры, с которыми М. К. связал себя в Ленинграде в 1930–1931 гг., оказались недолговечными: они распадались, исчезали, подвергались «обновлению». Советизация образовательных и научных учреждений продолжалась. Уничтожив независимые институты (Институт истории искусств в Ленинграде, Академию художественных наук и позднее Академию искусствознания в Москве), власть распространила этот процесс и на академические учреждения, в частности ИПИН. В начале 1933 г. становится известно о его предстоящей ликвидации и неизбежных в таких случаях «увольнениях».

М. К. оказался в затруднительном положении. Чтобы спасти созданную им Фольклорную секцию, он должен был обеспечить себе надежное место в реформируемой системе Академии наук. Впрочем, результат был предсказуем: репутация «марксиста», с одной стороны, поддержка С. Ф. Ольденбурга и Н. М. Маторина, с другой, – все это позволяло не сомневаться в благоприятном для него исходе «реорганизации».

Свою ситуацию той поры М. К. живописал в недатированном письме к Ю. М. Соколову (судя по содержанию – конец 1932 – начало 1933 г.):

Дорогой Юрий Матвеевич,

Оказывается, чрезвычайно опасно ездить в гости, делать доклады о своей работе, о видах на будущее и давать какие-либо обещания. В прошлом (вернее, позапрошлом) году приезжали к нам москвичи во главе с Юр<ием> Матвеевичем. Побеседовали, пошумели, подписали договор etc. Не успели разобраться – закрыли ГАИС!

Теперь – приехали мы к Вам. Побеседовали, пошумели, пообещали – приехали обратно, не успели осмотреться – ИПИН закрывают! Удивлен? Поражен? Невероятно, но факт!

В связи с тем, что смета Академии Наук страшно урезана, предназначено к закрытию 11 институтов (включая разные мелкие лаборатории и комиссии. Из крупных щук в этот невод попал только ИПИН. – <…>

О сокращении и закрытии Фольклорной Секции, конечно, и речи не подымается. Весь вопрос, куда идти: в ИРЛИ (к Пиксанову и Орлову[87]) или в реорганизуемое МАЭ, вместе с Ник<олаем> Мих<айловичем>[88]. Конечно, я выбираю второе. Из МАЭ будет создан Институт Этнографии и Антропологии; причем Ник<олай> Мих<айлович> предполагает, в качестве привеска с двух сторон, по секции: фольклорная и археологическая. Правда, в президиуме АН есть течение: во что бы то ни стало передать фольклор ИРЛИ как литературоведческому учреждению.

Я, было, выдвигал проект: выделение Ф<ольклорной> С<екции> в виде особой единицы. И это можно было бы провести, но некому возглавить эту штуку – нет академика. Сер<гей> Фед<орович> не пойдет, а больше некому, он же уходит даже и из своего ИВАН’а[89] и будет только зав<едующим> средне-азиатской базой[90].

Как развернется работа и что, вообще, будет, – говорить и судить еще рано, – но все наши соглашения остаются пока в силе. 20‑го твой доклад назначен, и мы тебя ждем[91]. Это будет заседание ИРК с…? Но это и не так важно. Вероятнее все же, что с Фольклорной Секцией Института Этн<ографии> и Антр<опологии> (ИНЭА или ЭАИН, черт его знает, как он будет называться, знаю только, что не ИПИН)[92].

В одном из следующих писем (12 января 1933 г.) М. К. уточняет, что новый институт будет, скорее всего, именоваться не Институт антропологии и этнографии, а Институт народоведения и что доклад Соколова состоится, видимо в стенах ИПИНа («но, конечно, совместно с ИРКом»)[93].

Созданный по специальному постановлению Отделения гуманитарных наук Академии наук о слиянии Музея антропологии и этнографии и ИПИНа и возглавлявшийся (до января 1934 г.) Н. М. Маториным, Институт антропологии и этнографии (ИАЭ) официально открылся 15 февраля 1933 г. Он состоял из трех секций: этнографической, антропологической и фольклорной, которую первоначально составляли две группы: в первой (ею руководили в разное время Н. М. Маторин и Е. Г. Кагаров[94]) изучался фольклор первобытного общества; во второй, которую возглавил М. К., – фольклор классового общества. Основной формой научной работы секции в институте оставались доклады и сообщения с последующим обсуждением. Так, 11 июня 1933 г. М. К. выступил с обзорным докладом «Основные особенности фольклористики за 15 лет», а 17 декабря 1934 г. читал статью «Памяти Ю. Поливки»[95].

Итак, в первой половине 1933 г. М. К. оказывается «служащим» одновременно в двух учреждениях – ГИРКе и ИПИНе. Эта ситуация тяготила его, и в минуты усталости он подумывал о том, чтобы податься «на вольные хлеба». 8 августа 1933 г. он жаловался Ю. М. Соколову:

Служебные дела заедают, черт бы их побрал. Если б можно было всецело отдаться литературной работе, т. е. если б это был верный и честный заработок, с радостью ушел бы и из ИРКа, и из Академии Наук. Вообрази, сейчас повсюду в последней введено обязательное просиживание штанов – хотя бы и без дела, но лишь бы на месте[96].

Пребывание М. К. в Институте антропологии и этнографии продлится до 1939 г. За это время учреждение дважды сменит свое название: в 1935 г. оно будет переименовано в Институт антропологии, археологии и этнографии, а в 1937 г. – в Институт этнографии. Последнее название сохраняется (с уточнениями) до настоящего времени.

Глава XXII. «Русская сказка»

В майские дни 1930 г., едва прибыв в Ленинград, М. К. заключает договор с издательством «Academia» на издание сборника русских сказок. «Вы знаете, что „Academia“ подписала <со мной> договор на 20 листов сборника сказок под моей редакцией, – сообщал он М. П. Алексееву 19 мая 1930 г. – Но сдать книгу я должен к 1‑му августа. Это – страшно, если даже прибавить некоторое льготное время. Но как-нибудь сделаемся <так!>».

В июне М. К. увлеченно готовит сборник. Обдумывая структуру и оформление книги, он обращается к другим фольклористам. «О том, что Вы заключили договор на сборник в „Академиа“, я знаю и очень рад, – пишет ему Ю. М. Соколов 29 июня 1930 г. – К сожалению, каких-либо портретов сказочников, не использованных в нашей книге, я не имею. Досадно…» (70–46; 5 об.). Из примечаний к отдельным сказкам ясно, что составитель пользовался сведениями, полученными от Д. К. Зеленина; свои неопубликованные записи ему предоставили Н. П. Гринкова и Н. М. Хандзинский.

Договор на издание сборника русских сказок, да еще в центральном и весьма престижном издательстве, в 1930 г. уже не вызывал удивления: негативное отношение к фольклору, характерное для 1920‑х гг., менялось на терпимое и даже благосклонное. Этот сдвиг вызван был, помимо других причин, разгромом этнографии в конце 1920‑х гг. и связанными с этим попытками приблизить фольклор к словесному искусству и рассматривать фольклористику как область литературоведения. «…Теперь в РСФСР пошли в ход сказки, – сообщает М. К. (не без доли скрытого ехидства) М. П. Алексееву 1 сентября 1930 г. – Была „1001 ночь“[1], „Армянские сказки“[2], „Афанасьевская Капица“ или „окапиченный Афанасьев“[3], готовится сборник Азадовского, печатается сборник Озаровской „Пятиречье“[4], печатается сборник Ю. М. Соколова „Сказки о попах“[5] и пр. Не грех бы было заняться этим и Украине». Далее (в том же письме) М. К. просил Михаила Павловича помочь ему с изданием «Избранных сказок дiда Чмыхало»[6], коего он намеревался представить «как удивительного и цельного мастера-художника, украинского писателя sui generis[7]. Сборник был бы листов в 15 вместе с комментаторским и вступительным аппаратом. Пожалуй, была бы неплохая работа. <…> Сказки Чмыхало – записаны по-украински, потому ничего не пришлось бы переводить. Кроме моей вступительной статьи и примечаний»[8].

В течение нескольких летних и осенних месяцев 1930 г. шла напряженная работа: ученый подбирал тексты, комментировал их, писал биографические справки о каждом сказочнике. Сборник разрастался, превратившись со временем в двухтомник. Рукопись была сдана в срок (дата под вступительной статьей: 1 августа 1930 г.). «Я сдал, наконец, свой сборник в „Academi’“ю, – сообщал М. К. в письме к Ю. М. Соколову 2 октября 1930 г. – Измучила меня эта работа основательно и лишила совершенно летнего отдыха»[9]. И обеспокоенно спрашивал: «Не знаете ли Вы, кому она пойдет в Москве на отзыв? Не напортили бы мне чего там – это ведь бывает»[10].

Отправленный в набор в декабре 1930 г., двухтомник появился на книжных прилавках в начале 1932 г.[11] Впрочем, не обошлось – на заключительной стадии – без вмешательства Главного управления по делам литературы и издательств. Цензоры сошлись в том, что «книга особой ценности не представляет, но как экспортный товар может пойти». Из того же документа явствует, что из книги было изъято несколько текстов «порнографического характера» и вычеркнута явно крамольная фраза из вступительной статьи М. К.: «Пролетарская литература вышла из крестьянской и находится сейчас под ее влиянием»[12].

«Русская сказка» построена необычно. Книга открывается подробной вступительной статьей М. К., далее следуют 15 разделов (по числу сказочников), причем каждому из них предпослана характеристика сказочника; завершают же каждый раздел примечания к сказкам. В ряде случаев характеристики как бы иллюстрируют или дополняют сказанное во вступительной статье. М. К. ставил своей задачей разнообразить и обновить состав сказок. Так, он ввел в первый том (в качестве приложения к сказкам пермского крестьянина А. Д. Ломтева, открытого в свое время Д. К. Зелениным, сказку «Иван Попович и прекрасная девица», записанную в 1884 г. А. А. Шахматовым от «старушки Тараевой». В конце второго тома помещались приложения: шесть вариантов одного сказочного сюжета («Верная жена») в изложении шести разных сказочников; сказка вятской крестьянки М. И. Вдовкиной «Ребок» (образчик «диалогической сказки»), заимствованная из сборника Зеленина «Великорусские сказки Вятской губернии» (1915); фрагмент из «Воспоминаний об Иркутске» (1848) Е. А. Авдеевой («Терентьич») и отрывок из статьи М. И. Семевского «Сказочник Ерофей» (1864). Двухтомник завершали словарь народных или местных слов, указатель сокращений и перечень сказочников.

Распределение текстов по сказочникам не было новшеством: именно по такому принципу строились сборники сказок Н. Ончукова и Д. Зеленина. Точно так же был организован и сборник «Сказки из разных мест Сибири». Однако некоторые фольклористы возражали в то время против классификации такого рода. А. И. Никифоров, например, писал:

Этот принцип исходит из понимания сказки как литературного произведения, имеющего свой авторский стиль, свою школу. Лучший опыт издания сказочников по мастерам принадлежит М. К. Азадовскому. Но повторять механически этот опыт нельзя, потому что должен быть сделан следующий шаг, т. е. подача мастеров не в механическом соединении, а сгруппированными по стилям, по школам, по манере рассказа[13].

Еще более жестко высказался по этому поводу (уже после смерти М. К.!) В. Я. Пропп, утверждавший, что Азадовский и его ученики стремились «найти лучших сказочников и записать лучшие сказки». Они, по мнению Проппа, выискивали «художественно полноценные тексты», тогда как важнее, с научной точки зрения, записывать любой устный сказ (т. е. фиксировать материал безотборочно). «Индивидуалистическое изучение фольклора[14], – утверждал Пропп, – таит в себе ряд опасностей: отрыв от истории общественных отношений, быта, творчества масс»[15].

Двухтомник «Русская сказка», включавший в себя преимущественно тексты, известные по публикациям Зеленина, Макаренко, Ончукова, Садовникова, братьев Соколовых, заметно отличался от предыдущих сборников своим сибирским уклоном. Личность составителя наложила печать на характер издания. Из 15 сказочников, представленных в «Русской сказке», пятеро были сибиряками, которых «открыли» либо предшественники М. К., либо он сам и его ученики (Ф. Кудрявцев, Н. Хандзинский). В первом томе М. К. поместил сказку, записанную А. А. Макаренко в 1896 г. от енисейского крестьянина Е. М. Кокорина (Чимы), а в приложении ко второму тому публиковались, кроме того, сказка «Верная жена», записанная в 1926 г. И. Ростовцевым, и рассказ о сказочнике Терентьиче (из статьи Е. А. Авдеевой «Воспоминания об Иркутске»). Массовому читателю была впервые представлена местная, сибирская школа сказочников. С этой точки зрения «Русская сказка» до сих пор стоит особняком в ряду других – ныне многочисленных – сборников, представляющих русскую народную сказку.

Откликов тем не менее было немного. В библиографических указателях (Библиография 1944 и Указатель 1983) приводится, собственно, лишь один – Н. П. Андреева; все остальные принадлежали зарубежным коллегам: В. Андерсону (Эстония), Й. Больте и И. Поливке (Чехословакия), А. Мазону (Франция). Это были именно отклики, то есть упоминания о выходе книги, краткое ее описание, общая оценка и т. д.[16]; ни один из них нельзя считать рецензией в полном смысле слова. К тому же отзыв Н. П. Андреева появился спустя четыре года после выхода «Русской сказки» и представляет собой всего-навсего один абзац в обзорной статье. И хотя характеристика двухтомника в целом была самой высокой[17], анализ или замечания отсутствовали.

Несколько рецензий на «Русскую сказку» появилось в эмигрантской печати. Автором первой из них был Роман Словцов (1881–1941; наст. имя и фамилия Н. В. Калишевич), многолетний сотрудник парижской газеты «Последние новости». Р. Словцов посвятил «Русской сказке» целый «подвал». Он добросовестно пересказал вступительную статью, а приводя «интереснейшие образцы», помещенные в книге, выделил именно сибирских сказителей – Федора Аксаментова, Егора Сороковикова, Антона Чирошника…[18] Другой отзыв принадлежал писательнице Е. В. Бакуниной (1889–1976)[19]. Фраза, с которой начинается ее рецензия («Содержание этих двух томов – сказки, записанные в дореволюционное время»[20]), позволяет предположить, что Бакунина не просмотрела до конца второй том, где помещены сказки С. И. Скобелина, Антона Чирошника и Е. И. Сороковикова, записанные в 1920‑е гг. Обращает на себя внимание и критическая реплика о том, что статья Азадовского «была бы очень содержательна, если бы не была испорчена (очевидно, в силу неизбежной необходимости) стремлением автора соединить бытовые детали сказок с теми социальными сдвигами, какие произошли в России». Для «нас» же, продолжает свою мысль Бакунина, эти сказки ценны именно тем, что «новые начала» в них еще не внедрились[21]. Суждение, затрагивающее серьезную проблему, теряет при такой формулировке свою весомость.

Отметил «Русскую сказку» и М. Горький. В своей «памятке» (1948) М. К. сообщает, что по поводу этой книги Горький написал ему письмо, которое «по чьей-то преступной небрежности» затерялось и до него не дошло. При этом М. К. ссылается, с одной стороны, на «писателя», часто встречавшегося в то время с Горьким (очевидно, В. М. Саянов), с другой – на И. С. Ежова: «Горький, по словам Ежова, очень хвалил мою книгу: и замысел, и выбор текстов, и статью, но предостерегал от увлечения в передаче особенностей местных говоров»[22].

Эта ссылка на Горького представляется достоверной. Как председатель редакционного совета издательства «Academia» (с мая 1932 г.) Горький безусловно знакомился с его новейшей продукцией; с другой стороны, он уже знал и ценил работы Азадовского.

Наиболее подробным и содержательным откликом на двухтомник является большое письмо Ю. М. Соколова к М. К. от 25 апреля 1932 г. Написанное под свежим впечатлением, без оглядки на редакторский карандаш, оно представляет собой, с одной стороны, полноценную рецензию, с другой – откровенный профессиональный разговор «на равных», какой вряд ли был возможен в то время между М. К. и любым другим советским фольклористом.

Приводится в своей основной части:

Дорогой Марк Константинович!

С огромной радостью прочитал только что вышедшие два тома твоей «Русской сказки». Подзаголовок «Избранные мастера» считаю очень удачным. А почему бы было не назвать вообще сборник «Мастера русской сказки»? Это сразу бы точно определило установку сборника[23]. Сборник вышел очень вовремя. Сейчас наблюдается явное обращение к фольклору, особенно в литературных кругах. Издания АСАДЕМИИ <так!> (твой сборник, моя серия[24], предстоящий выпуск Карнауховского сборника[25], подготовляемые мной былины[26], «1001 ночь»), а также «Пятиречье» Озаровской, бесспорно, содействуют благоприятной атмосфере для фольклористических работ и для включения фольклорных интересов в круг интересов литературоведения. Недавно я дважды вел продолжительную беседу с Авербахом[27], и он четко заявил, что РАПП считает своей большой ошибкой невключение фольклора в круг своего внимания и заботы. То, что сделано московской дискуссией[28], по словам Авербаха, имеет, бесспорно, большое значение. Пролетарская литература должна будет внимательно изучать фольклор и заботиться о его правильном развитии. Предполагалось, что я на днях сделаю большой доклад о положении фольклора и фольклористики на заседании секретариата РАПП, что в РАПП будет организована фольклорная секция, что на предстоящем пленуме ВОАПП[29] вопросы фольклора послужат предметом специального заседания. Сегодня, как тебе, по всей вероятности, уже известно, РАПП и ВОАПП ликвидированы[30]. Но постановка фольклорных вопросов на обсуждение широкой писательской общественности этим не снимается. В едином Союзе Советских писателей я буду всячески добиваться, чтобы вопросы эти не заглохли. Недавно у меня было несколько бесед по этим вопросам с разными писателями. <…>

Возвращаюсь к твоей книге. Выбор сказок в огромном большинстве удачен, показателен для разных манер сказывания и ярок. Есть, правда, исключения, но их мало. Следовало бы, раз ты решил соблюдать точность языка, все же давать пояснения не только местных или редких слов, но и запутанных синтаксических конструкций, чтобы облегчить читателю усвоение текста. Например, есть трудные для понимания места: стр. 142, т. II: диалог братьев перед судьей о ребенке; стр. 138 того же тома: кого «их» согнали? Непонятна фраза: «Как, брат, у тебе, ведь дети стоять». Стр. 209 I тома (Семенов[31]): «Вот тут он их и забыл, этот платоцек» – неясно; «Вот эту музыку развели полный ход. Этот старик стал своей музыкой разделывать. Прежде всего отбил жениха, а потом всю публику». Что значит «отбил»? Конец этой сказки скомкан. Я бы в отношении Семенова ограничился «Синеглазкой». Это ведь действительно шедевр. А «Купец богатый» – недостаточно стройная сказка, особенно в языке. Автор, по-видимому, торопился при ее сказывании. Не знаю, как это случилось, но у тебя в словарь не вошло очень много тобою же разрядкой выделенных слов, которые так и остались для читателя без пояснения. К сожалению, читая книгу, я не отметил эти слова. Когда буду перечитывать (а я непременно буду, т<ак> к<ак> буду писать большую рецензию[32]), я тебе этот список пришлю. Но это ведь все мелочи, легко исправимые при переиздании. Переиздавать тебе придется, т<ак> к<ак>, по словам Ивана Никаноровича[33], вчера, в один час, только появилась книга в магазине на Кузнецком Мосту, она оказалась распроданной, т. е. выброшенная на рынок партия[34].

Теперь о распределении материала. Я, к сожалению, не уловил принципа, по которому ты устанавливаешь последовательность в расположении рассказчиков. По каким признакам ты их группируешь? М<ожет> б<ыть>, я просто-напросто не успел как следует вглядеться и вдуматься. Но, по-видимому, виноват и ты сам, не указав ориентировки для читателя. Напиши мне, чем ты руководился, устанавливая данный, а не иной порядок: типологический, географический или социальный признаки были для тебя руководящими? Считаю очень удачными приложения: одна тема у различных рассказчиков, а также статьи Авдеевой и Семевского. Что касается иллюстраций, то не могу не указать, что вышли они неяркими. Воспроизведения бледны. Но не только упрек посылаю тебе касательно внешней стороны. Я считаю значительным упущением отсутствие хотя бы коротенькой статьи, поясняющей историю и значение лубочных картин, а также того принципа, по которому они привлекаются для иллюстрирования именно данных сказок.

Вопрос о социальной природе лубка очень сложный. Ошибочно ставить знак равенства между лубочными картинами (рукописными и печатными) – и крестьянской сказкой. Свои соображения о лубочной и «народной» литературе я излагаю в двух довольно объемистых статьях в выходящем скоро 6‑м томе «Литературной Энциклопедии»[35]. Ты, вопреки мыслям своего же предисловия, орудуешь по отношению к «народным картинкам» старым социологически не дифференцирующим подходом. Если издательство было против нового приложения, т. е. статьи о лубках, ты все же должен был бы настоять на своем. Теперь об обложке. Грешен, но она мне не нравится. Отдает (особенно в орнаментике) чем-то вроде официального русского стиля <18>80–<18>90<-х> годов. Словно роспись из вашего ленинградского Дома ученых, дворца Владимира Александровича[36]. Красочная гравюра в начале 1‑го тома напоминает сытинские литографии[37]. Ты, конечно, во много раз меня больше разбираешься в искусстве, но я все же решаюсь высказать свое непосредственное впечатление. Обсуждал ли ты вместе с художником его работу? Вот большинство заставок и заглавных букв хороши. Есть только некоторые несоответствия этнографического порядка. Например, концовка на стр. 275 I‑го тома изображает воз с сеном в парной дышловой упряжке, чего на Севере не может быть. А ведь сказка белозерская! Но это уже, конечно, с моей стороны придирка. По поводу же лубков и их подбора я потом напишу подробно.

Теперь о самом главном – о твоем предисловии и комментариях. Сделаны они в основном мастерски, читаются с большим интересом, и, думаю, с таким же интересом прочтутся и неспециалистами по фольклору. Тебе удалось и в этой книге заострить любимую свою тему об индивидуальных мастерах-рассказчиках. Задача выполнена тобою полно. Для широкой, особенно литературоведческой публики, не специально фольклористической, фиксация внимания именно на творческой манере рассказчиков, на характеристике их искусства, на подчеркивании творческого момента имеет очень большое значение. Надо признаться, что, несмотря на многолетнюю работу фольклористов и исследовательскую, и популяризационную, все же в отношении фольклора преобладают архаические взгляды и предубеждения. Я глубоко уверен, что твой сборник в установлении правильных взглядов на устно-поэтическое творчество сыграет большую роль. Тем не менее несколько замечаний позволь мне сделать. В вопросе о классовой природе творчества рассказчиков многое тобою установлено совершенно правильно, но не до конца уточнено. Мне кажется, что несколько преувеличил ты значение самой профессиональной или, как ты определяешь, деревенско-богемной среды, ею детерминируя стиль ряда сказочников. Между тем, в комментариях ты сам же с убедительностью вскрываешь черты, например, чисто купеческого мировоззрения и стиля. Страницы 84–87 первого тома, где идет у тебя речь о принадлежности большинства сказочников к беднякам или к деревенской богеме, недостаточно прочно согласуются, например, со страницей 198 второго тома, где ты говоришь о буржуазно-купеческой формации сказок Антона Чирошника. Ты как-то совершенно справедливо упрекал и меня, и Борю[38] в том, что мы в свое время слишком непосредственно связывали мировоззрение сказочника и его стиль с его биографией. Мне кажется, и у тебя следы такого подхода имеются. Правда, и в литературе вскрытие классовой природы произведения до сих пор, несмотря на старания огромной армии молодых марксистов, не блещет точностью, а фольклорный текст представляет в силу своей многоплановости еще бо́льшие трудности, тем не менее, какие-то нужно делать новые попытки к выработке приемов классового анализа. Но что я тут говорю тебе, это в той же степени относится и ко мне, да и, вообще, ко всем нам, фольклористам. Вот на стр. 185 ты говоришь, что сказки Семенова «связаны с купеческой средой и традицией», что «совершенно бесспорно социальное происхождение сказок о богатом купце», что эти гетерогенные в классовом отношении сказки «подверглись у него значительному окрестьяниванию». Это все глубоко верно. Но не следовало бы в предисловии более подробно вскрыть этот купеческий стиль в крестьянском фольклоре? Важно также решить вопрос, имеем ли мы дело с унаследованием иноклассового материала и его крестьянской переработкой или же мы видим пропагандирование купеческой сказки, стиля, идеологии. Выходит как будто бы, что Семенов купеческие сказки окрестьянивает, а Антон Чирошник сохраняет их купеческую природу в большей неприкосновенности. Вот все это требует уточнения. Поправляя на стр. 123 I‑го тома Бориса в его суждении о Новопольцеве, ты совершенно прав. Какой же Новопольцев «эпик»![39] Вообще, у тебя в книге много таких замечаний и наблюдений, против которых на полях я поставил плюс, т. е. знак полного с тобой согласия. Но не согласен с твоим решительным заявлением, что фольклор «с окончательным уничтожением различия между городом и деревней, несомненно, окончательно изживется и отомрет» (стр. 25 предисловия). Я думаю, как высказывался и на дискуссии, устное творчество не умрет, а выльется в новые формы, как и литература, которая, конечно, не будет же существовать в такой несовершенной форме фиксации, которую дает буквенное письмо. Книги в будущем будут звучать не в метафорическом смысле этого слова, а в реальном.

Ну я записался и замечтался. Пора кончать послание. Еще раз от всей души благодарю тебя, что ты выпустил сборник сказок. Он, повторяю, не пройдет незамеченным, в противоположность, например, сборнику А. И. Никифорова и Капицы[40]. Тот сборник неудачен, так как не проникнут в своем замысле четко поставленной идеей. В печати он вызовет, надо думать, некоторые возражения и споры. Но это лучше, чем гробовое молчание. Я лично (на этот раз это совершенно определенно) напишу подробный его разбор[41]. Хочу сопоставить со сборником Озаровской[42], которая так испортила свою книгу никчемным предисловием «художественным» и странными примечаниями. Попросила бы тебя сделать и то, и другое. А догадки у нее на этот счет нет. Кстати, тут было совсем зарезали сборник Ирины Валерьяновны[43]. Я написал решительную контр-рецензию после отрицательного отзыва (в нем говорилось, кому де интересны сказки). В результате, как мне сказал А. В. Луначарский, сборник постановлено печатать, но с моим предисловием[44]. И<рина> В<алерьяновна>, по-видимому, недостаточно убедительно сумела раскрыть смысл печатания сказочных текстов. Хотя мне очень сейчас некогда, но я напишу предисловие. Я очень доволен, что удастся вскоре еще одному сборнику порадоваться.

Как идет составление библиографии?[45] Скоро буду иметь удовольствие беседовать лично с тобой. Приеду на 7–10<-е> для участия в совещании по археологии и этнографии[46]. Предполагавшийся мой доклад по фольклору, как я и думал, не состоится. Это – отражение той ситуации, которая создалась в МОГАИМКе[47] в отношении фольклора. Историки материальной культуры, гл<авным>обр<азом>, ваш Кипарисов[48] и заведующий МОГАИМК’ом Мишулин[49] допускают фольклор лишь в той степени, в которой он дает материал для истории производства. Хотя Н. Я. Марр решительно возражает против такой узко технической и механистической трактовки вопроса, все же, вопреки ему, протаскивается эта односторонняя точка зрения. На совещании она полностью себя выявит. Н<иколай> М<ихайлович>[50] мне говорил, что мой доклад по фольклору будет, но я чувствовал, как повернется дело. Но я приеду и буду выступать в прениях.

В Москве организуется, т. е. начались подготовительные работы по организации – Центральный Музей Литературы, который будет помещаться в «Пашковском Доме», когда Ленинская библиотека из него перейдет в новое здание, т. е. через год[51]. В ЦМЛ будет существовать большой Отдел Фольклора. Это было бы чудесно! Тогда, наконец, Фольклорный кабинет[52] нашел бы себе прочное и постоянное пристанище и перестал бы мыкаться по учреждениям, где он не может не быть каким-то едва терпимым привеском. В Москве организован Комитет по устройству Музея под председательством С. А. Бубнова[53]. Заместителем Бубнова – В. Д. Бонч-Бруевич[54]. Он очень поддерживает необходимость широкого развития фольклорного дела в будущем музее. Таким образом, ты видишь, что перспективы на будущее есть, хотя и приходится преодолевать иной раз препятствия и недоразумения. Я не собираюсь сокращать энергию.

Теперь, в конце, раз уж я расписался, о разных разностях. Видел ли ты вторую книжку «Литературного Наследства» со статьей Валентины Александровны о «забытом Франсе»?[55] Вообще, как тебе нравится этот журнал?.. На днях в Союзе Писателей открылась выставка продукции за два года. Вот у нас говорят, что мало печатается, а ведь количественно продукция писательская очень велика. Иные печатаются даже, на мой взгляд, слишком много. Есть порядочно халтуры, но, с другой стороны, как многое обычно пропускаешь, книги очень быстро раскупаются, и вот только на выставке удается просмотреть… Какого ты мнения о «Трех цветах времени» Анатолия Виноградова?..[56] Как относишься к скорому переезду к Вам в Ленинград Николая Кириаковича?[57] Я за него рад. Он в работе над текстами в Архиве ИРЛИ будет вполне на своем месте. Уживется ли он только при своем «характере»? Злоключения Николая Леонтьевича[58] кончились тем, что он получил полную академическую пенсию, приглашен на библиографическую и историко-графическую работу по театру в Комакадемию[59] и состоит членом Политико-Художественного Совета Малого театра. Сегодня мы с Вал<ентиной> Ал<екса>ндр<овной> были на общественном просмотре новой постановки «Плодов Просвещения»[60]. Старички недовольны оттенком гротескности в постановке (особенно в костюмах и игре). Но мне понравилось. Нельзя же подходить к старым вещам только с целью воспроизведения «благородных традиций»… Ну, еще обо многом можно было бы тебе писать, но довольно, да и ты устал читать. До скорого свидания. Передай Татьяне Николаевне и Виктору Максимовичу[61] о моем скором приезде. Я, правда, им тоже напишу сегодня-завтра. Как мне опять хочется повидаться. Валентина Александровна[62] шлет тебе привет и поздравление с книгой. Крепко жму руку. Передай, пожалуйста, привет твоим ипиновцам – Анне Михайловне[63], Зинаиде Викторовне[64], Евгению Владимировичу[65], у которого – предупреди его – я намерен отобрать обратно взятые у меня книги, и Николаю Михайловичу, если его увидишь. Не забыл ли Н<иколай> М<ихайлович> передать Мих<аилу> Георг<иевичу> Худякову[66] его экземпляр «Колхозного Сборника»[67]? Спроси, пожалуйста, Михаила Георгиевича и передай ему мой привет[68]. А почему мне не прислали этот сборник в новом его обличье?.. В АСАДЕМИИ <так!> мне говорили, что налаживается дело с изданием серии сказок восточных и народов СССР. Разве только о сказках шла речь? А почему не эпос, сборники песен? Ежов, думаю, что-то напутал. Кто будет новым директором издательства АСАДЕМИИ еще не известно. Называли Каменева[69], но не знаю, насколько это верно.

Еще раз жму руку.

Твой Юрий Соколов

25/IV 1932 г.

P. S. Не успокаивайся тем, что я прочел твои «Сказки». Экземпляр мне временно дали из «Academia»; я его должен вернуть. Всего, что нужно тебе сказать о сборнике, не сказал, несмотря на длинное письмо. Скоро увидимся и тогда наговоримся (70–46; 20–22).

Истинное значение «Русской сказки» и место, которое этот двухтомник занимает в истории отечественной фольклористики, определилось позднее. Так, К. В. Чистов, говоря о «школе Азадовского – братьев Соколовых» 1920–1930‑х гг. и сопоставляя издание сказок Винокуровой в «Folklore Fellow Communications»[70] с «Русской сказкой», полагает, что обе эти работы принадлежит к высшим научным достижениям «русской школы». О статье «Русские сказочники» он пишет:

Остается пожалеть, что эта статья, занявшая немногим меньше 100 страниц, в сочетании с очерками об отдельных исполнителях, которые предпосылаются записям от них, не была в свое время переведена ни на один из западноевропейских языков. Книга о Винокуровой перестала бы в таком случае восприниматься как блестящий, но уникальный эпизод[71].

Нельзя не упомянуть и о внешней стороне издания – одной из наиболее ярких в ряду других прекрасно иллюстрированных книг издательства «Academia». Все работы по оформлению «Русской сказки» (переплет, суперобложка, титул, заставки, инициалы, концовки) были выполнены П. А. Шиллинговским, постоянно сотрудничавшим с этим издательством. В сочетании с картинками из лубочных книжек и отдельными лубочными листами (их отбором занимался М. К.) ксилографии Шиллинговского создают убедительное художественное целое, что, несомненно, способствовало успеху книги, которым она пользуется у знатоков и любителей вплоть до настоящего времени (притом что замечания Соколова о бледности изображений, «русскости» оформления обложки и др. небезосновательны).

Сам же М. К. был, судя по всему, вполне удовлетворен работой Шиллинговского. О его личных отношениях с выдающимся графиком-иллюстратором известно немного, однако факт их знакомства и сотрудничества в 1931–1932 гг. не подлежит сомнению. Уже после выхода «Русской сказки» М. К. просил Шиллинговского оформить книгу М. П. Алексеева «Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей», которая готовилась в то время к изданию в иркутском Крайгизе.

В письме к Алексееву от 5 марта 1932 г. М. К. рассказывал:

Недавно звонил мне Шиллинговский, просил заехать для беседы по поводу Вашей обложки. Потом мы с ним ходили вместе в Академию Наук[72], где я подобрал ему ряд изданий. Обложка выходит занятная – пышная. Только он стремится изобразить в центре герб Сибири: я ему доказывал, что это будет идеологически не выдержано. Но он упорствует и, кажется, ежели не уверится сам, предполагает запросить Ваше мнение по сему поводу.

О работе Шиллинговского для иркутского издания идет речь и в письме от 7 июля 1932 г.:

Я не успел побывать своевременно у Шиллинговского, – и рисунок увидел уже тогда, когда он его вырезал. Юрта, нужно сознаться, вышла неудачной, не сибирской, а какой-то среднеазиатской, татарско-монгольской. Точно в ней сам Батый обитает. Но, в общем, рисунок не плох, хотя и не очень блестящ. Заставка зато очень хороша!

Рисунки Шиллинговского, несмотря на замечания М. К., были акцептированы и автором книги, и руководством издательства – причем настолько, что и дополненное издание этой книги (Иркутск, 1936), и второе издание (Иркутск, 1941) появились в том же оформлении. Сибирский герб, правда, исчез, но «татарско-монгольская» юрта красуется на всех трех обложках.

Одновременно с двухтомником М. К. работает в 1931 г. над тематическим сборником – готовит «антирелигиозные» сказки для издательства «Прибой» (формально закрытого в 1927 г., однако сохранившего издательскую марку и продолжавшего свою деятельность в рамках ленинградского ГИЗа). Книга была завершена в начале 1931 г. (ее иллюстрировал Е. А. Кибрик, в то время начинающий художник[73]); предисловие к ней написал Н. М. Маторин. Готовая книга была принята к печати и отправлена в производство; уже была отпечатана бо́льшая часть листов. «Наш сборник антирелигиозных сказок скоро уже будет сверстан – обещают примерно в первой декаде октября», – информировал М. К. 28 августа 1931 г. Н. М. Маторина[74]. Однако на пути издания постоянно возникали разного рода трудности, характерные в тот период для советских издательств (нехватка бумаги, очередная реорганизация и т. д.).

К весне 1932 г. ситуация с книгой еще более осложнилась. 5 марта 1932 г. М. К. рассказывал М. П. Алексееву:

Мои новости – довольно невеселые. Все антирелигиозные замыслы[75] рухнули. <…> Мои Сказки (антирелиг<иозные>) прерваны печатанием, и неизвестно, когда вновь пойдут в работу – и пойдут ли. Причина – в общем положении ГИЗа, в его разукрупнении. Причем до сих пор неизвестно, куда перейдет антирелиг<иозный> отдел. Фактически его не существует сейчас – стало быть, не может быть и речи о договорах.

«Антирелигиозные сказки» остались в рукописи. «…Давно подготовленный сборник М. К. Азадовского до сих пор не издан», – сетовал по этому поводу Н. П. Андреев в 1938 г.[76] Однако спустя два с лишним десятилетия М. К. вспомнил о своей давней работе. Летом 1954 г. он получил предложение от В. Д. Бонч-Бруевича издать в рамках возглавленной им Комиссии по изучению вопросов истории религии и атеизма сборник антиклерикальных сказок. Осенью 1954 г., после летнего отдыха, М. К. хотел было вернуться к сборнику, но помешала болезнь.

Через две недели после смерти мужа Л. В. писала В. Д. Бонч-Бруевичу:

Э. В. Померанцева[77] <…> рассказала мне, что Вам известно о книге, подготовленной Марком Константиновичем и что Вы интересуетесь ее судьбой. Я сразу же решила немедленно Вам написать: во-первых, ответить на Ваше летнее письмо и, во-вторых, поставить Вас в известность как о судьбе самого Марка Константиновича, так и его книги. <…> Поскольку Марк Константинович думал о ее издании буквально за два месяца до своей смерти, то мне очень хотелось бы осуществления одного из его предсмертных желаний, к тому же я считаю, что в серии «Памятники русского свободомыслия» книга эта заняла бы свое должное место.

Книга, находящаяся у меня, совершенно уникальна. Она представляет собой сброшюрованные в виде книги корректурные листы. Название: «Антиклерикальная сказка. Народные сказки о боге, о черте, о святых и о попах. Сказки русские, украинские и белорусские».

Оглавление:

Предисловие – необходимо написать заново[78].

От составителя

Содержание: I. Попы и монахи. Сказки русские. Сказки белорусские. Сказки украинские. II. Бог, черт и святые. Сказки русские. Сказки белорусские. Сказки украинские. III. Богомолы. Сказки русские. Сказки украинские. IV. На божественные гласы.

Примечания.

Список источников.

Листаж: 296 стр.

Формат: 27 × 18 см.

Иллюстрации художника Е. А. Кибрика даны в виде клише.

Книга была передана Бонч-Бруевичу в январе 1955 г. во время личной встречи в Москве. Влиятельный в советском издательском мире Бонч-Бруевич проявил к ней живой интерес, о чем свидетельствуют его письма к Л. В. от 21 января и 5 мая 1955 г. (91–18). Однако через несколько месяцев его не стало.

В октябре 1955 г. Л. В. информировала М. А. Сергеева, работавшего в то время над некрологом М. К.:

Эта книга была им подготовлена, и она существует в виде единственного экземпляра сверстанной и сброшюрованной книги. На тит<ульном> листе стоит: предисловие Н. М. Маторина и изд<ательство> «Прибой». Год это, вероятно, 1933–1934. Вы помните лучше меня, когда закрылся «Прибой»[79] и когда произошло все прочее. Словом, эта книга лежала как раритет у него в шкафу. В январе этого года я сдала ее В. Д. Бонч-Бруевичу. Он хотел издать ее в своей серии и сам написать предисловие. Что будет сейчас с ней – не знаю[80].

Дальнейшая издательская история выясняется из письма Л. В. от 16 ноября 1955 г. к историку и фольклористу Л. Н. Пушкареву (1918–2019), с которым М. К. поддерживал переписку начиная с 1949 г. (33–4):

Дорогой Лев Никитич,

Обращаюсь к Вам с просьбой по поводу одной рукописи Марка Константиновича. Дело в том, что после смерти Марка Константиновича Владимир Дмитриевич[81] прислал мне очень хорошее, тронувшее меня письмо. В январе, будучи в Москве, я виделась с Владимиром Дмитриевичем. Он хотел напечатать со своим предисловием оставшуюся неопубликованной работу Марка Константиновича, которой мы дали условное название «Сборник антиклерикальных сказок».

Работа эта должна была увидеть свет в издательстве «Прибой» в 1932–1933 гг. Потом произошел ряд событий, издательство «Прибой» было ликвидировано, и у Марка Константиновича остался ряд отпечатанных листов, которые он велел переплести в виде отдельной книги. Работа эта сохранилась в единственном экземпляре и имеет вид книжечки, переплетенной в синий коленкор с золотым тиснением на корешке.

После разговора с Владимиром Дмитриевичем и его обещания заняться самому этой работой я выслала 18 января эту книгу в Москву. Последнее письмо по этому поводу я имела от Владимира Дмитриевича в мае месяце.

Т<ак> к<ак> после смерти Владимира Дмитриевича было совершенно естественно ожидать всяких изменений в редакционных планах, то я написала его секретарю Клавдии Борисовне Суриковой, прося, в случае явной ненужности этой книги, вернуть ее мне. К. Б. Сурикова ответила мне (17 августа), что рукопись находится в редколлегии сборников «Вопросы истории религии и атеизма» на рецензии и что за сохранность рукописи беспокоиться не следует.

Прошло еще три месяца, и от сотрудника Государственной Публичной Библиотеки им. Салтыкова-Щедрина, ездившего принимать архив Владимира Дмитриевича, я узнала, что рукопись Марка Константиновича находится уже в Институте Истории у Михаила Марковича Шейнмана[82], в какой-то комиссии по координации изданий.

У меня никого нет знакомых в Институте Истории, и потому я решила обратиться за помощью к Вам, Лев Никитич. Узнайте, пожалуйста, все, что возможно относительно этой книги. Нужна она кому-нибудь или нет? Будут ее издавать или нет? Если она не включена в план изданий, то попросите ее вернуть мне обратно. Я была так рада, что отыскала какие-то ее следы. Только бы не потерять ее опять. Ну как можно было предполагать, что она окажется в Институте Истории.

Л. Н. Пушкарев откликнулся на просьбу Л. В. Ему удалось получить сборник, а позже, выполнив необходимую редакторскую работу, выпустить его в Издательстве Академии наук[83]. Книга состоит из трех разделов, что полностью соответствует композиции, предложенной в свое время М. К.: «Попы и монахи», «Бог, черт и святые», «Богомолы и святоши». Тем не менее издание 1963 г. и сборник 1932 г. не идентичны: исключен ряд текстов как «не отвечающих требованиям данного издания»; исчез раздел «От составителя»; добавлены тексты, записанные позднее и «тематически близкие сборнику»[84]; произведены изменения в структуре книги; и т. д.

Оригинал с иллюстрациями Кибрика и в переплете, выполненном по заказу М. К., остался у Л. Н. Пушкарева, и уже в новейшее время он передал сборник в Германию в редакцию «Enzyklopädie des Märchens» («Энциклопедии сказки»)[85], начертав на форзаце: «Передаю эту книгу в Музей сказок в память об известном сказковеде, воспитателе многих русских фольклористов Марке Константиновиче Азадовском». Дата под записью: «10/IX 97». Там же указано: «Иллюстрации Кибрика не воспроизводились». В настоящее время эта книга-артефакт хранится в Научной библиотеке Гёттингенского университета[86].

Глава XXIII. Лидия Брун

Летом 1931 г. (вскоре после памятного диспута в ГИРКе) М. К. уехал в отпуск – сперва в Кисловодск, а затем в Сибирь, где провел почти месяц на забайкальском курорте Шиванда (в «глухом местечке», как написал он С. Я. Гессену 28 июля, «далеко за Петровским Заводом»[1]). О состоянии дел в ГИРКе его регулярно информировала О. М. Фрейденберг. Остановившись в доме Веры Николаевны (по дороге в Шиванду и на обратном пути), он повидался с друзьями и бывшими сослуживцами, а уезжая, забрал с собой часть своих бумаг и книг. Это было, в сущности, прощание с Иркутском; в следующий раз он приедет сюда летом 1935 г. – в сопровождении второй жены.

Знакомство началось с переписки. Осенью 1929 г. 25-летняя сотрудница Русского отделения Государственной публичной библиотеки Лидия Владимировна Брун, работавшая в то время над составлением каталога русских литературных альманахов ХХ в., обратилась – по совету сослуживцев – к известному сибирскому библиографу, автору статьи «Альманахи» в первом томе «Сибирской советской энциклопедии», и просила ответить на ряд вопросов относительно 15 редких сибирских (и шанхайских) альманахов и сборников.

На послание неизвестной ему Л. В. (в своих первых письмах М. К. именует ее «Лидия Александровна») ученый откликнулся лишь в конце года. 18 декабря 1929 г. он пишет (из Иркутска):

Простите, что с некоторым опозданием отвечаю на Ваши запросы. Но сначала позвольте выразить свое восхищение перед Вашей осведомленностью. Целый ряд указываемых Вами сборников был мне совершенно неизвестен, напр<имер>, Арпоэпис[2]. По-настоящему нужно было бы Вам поручить статью об альманахах в Сибирской Энциклопедии. Мне, право, совестно этой рожденной наспех заметки[3] – так многого в ней не хватает.

О некоторых из указываемых Вами сборников я сделал соответствующие запросы и, как только что-либо выясню, немедленно напишу Вам. Пока же могу сообщить очень немного.

Далее следует информация о сибирских и дальневосточных изданиях: «Кот Сибирский» (Иркутск, 1919), «Зрачки весен» (Харбин, 1920), «Красная Голгофа» (Благовещенск, 1920), «Отзвуки» (Иркутск, 1921)[4], «Желтый Лик» (Шанхай, 1920‑е), «Сноп» (Барнаул, 1921). Свое письмо М. К. завершает словами:

Пожалуйста, не стесняйтесь обращаться ко мне и впредь, как только почувствуете необходимость. Мне будет очень приятно быть Вам хоть сколько-нибудь полезным.

Следующее письмо (на бланке «Сибирской живой старины») датировано 24 марта 1930 г.: в нем содержится описание барнаульского сборника «Сноп», отыскавшегося в личной библиотеке М. К. И наконец, третье, последнее из Иркутска, письмо – открытка от 24 апреля 1930 г., обращенная на этот раз к «Лидии Владимировне», – содержит еще ряд уточнений. «О сборнике „Парнас между сопок“ (Влад<ивосток>, 1922), – пишет М. К., – попробуйте написать (сославшись на меня, если хотите): Москва, Никитский бульвар 6, кв. 21 (Калашный 1) Влад<имиру> Алек<сандровичу> Силлову. Это мой б<ывший> ученик, прекрасно осведомленный о владивостокских изданиях этого периода. Остальное пока и для меня – terrum incognita[5]».

Так завязалось знакомство, поначалу заочное, но получившее вскоре продолжение в Ленинграде и обернувшееся в конце концов браком (в июле 1935 г.).

Лидия Брун родилась в 1904 г. в Петербурге. Она была дочерью потомственного почетного гражданина Владимира Карловича Бруна (1866–1942), выходца из обрусевшей немецкой семьи, служившего с 1896 по 1917 г. в Государственном банке, и Лидии Николаевны Сергеевой (1878–1942). В 1911 г. В. К. Брун был переведен по службе из Петербурга в московскую контору Госбанка; семья переехала в Москву, где девочка стала посещать частную гимназию Н. Е. Шписс. В 1914 г. Бруны вернулись в Петроград, и Ляля (так звали ее домашние) продолжила обучение в гимназии В. Н. Хитрово. Осенью 1917 г., в связи с неспокойной ситуацией в столице, семья отправилась в Феодосию – в надежде переждать «смутное время». Лидия обучалась в городской женской гимназии, которую закончила в июне 1920 г., затем работала машинисткой в разных советских учреждениях (финотдел при Феодосийском ревкоме, исполком, участковый комитет профсоюза работников водного транспорта) и одновременно – в феодосийском отделе ARA (Американская администрация помощи, поставлявшая в голодающую Россию продукты и медикаменты). Пыталась учиться в местном Институте народного образования[6]. В сентябре 1922 г., пробыв в Крыму почти пять лет, Бруны вернулись в Петроград. Крым эпохи Гражданской войны, где постоянно менялась власть и господствовала анархия, навсегда запомнился Л. В. как череда драматических (эвакуация белой армии в конце 1920 г.), а подчас и кошмарных (красный террор) событий, о которых она рассказывала с дрожью в голосе.

Вернувшись в Петроград, Лидия Брун поступила на Высшие библиотечные курсы, где училась в 1923–1925 гг. и получила квалификацию сотрудника-специалиста научных библиотек. Летом 1924 г. устроилась на службу в Государственную публичную библиотеку и в том же году вышла замуж за Дмитрия Дмитриевича Шамрая (1886–1971), книговеда, библиотековеда и библиографа, сотрудника библиотеки с 1911 г.[7]

Директором Публичной библиотеки в 1924–1930 гг. был академик Н. Я. Марр, находившийся тогда на пике известности, и Л. В. не раз доводилось общаться с ним по служебным делам. Кроме того, за годы своей работы в библиотеке (и, разумеется, благодаря Д. Д. Шамраю) она познакомилась с людьми, оставившими след, и подчас заметный, в истории русской литературы, науки и библиографии. Среди них были (в разные годы) И. Л. Андроников[8], Б. Я. Бухштаб[9], О. Б. Враская[10], Я. П. Гребенщиков[11], М. Л. Лозинский, С. А. Рейсер[12], Иос. М. Троцкий… С некоторыми из них (Бухштаб, Рейсер, Троцкий/Тронский) у Азадовских сложатся впоследствии дружеские, близкие отношения.

В Публичной библиотеке в 1920‑е гг. еще задавали тон сотрудники «старой формации»; они определяли ее атмосферу и внутренний уклад. В их кругу вращалась и молодая сотрудница. Сохранился ее дневник за август – сентябрь 1927 г. – отпускной месяц, который она провела на крымском побережье с мужем и сослуживцами – В. А. Брилиантом[13], Г. А. Дюперроном[14], О. П. Захарьиной[15], М. Л. Лозинским, Л. И. Олавской[16], Б. В. Томашевским и др. Там же отдыхали в ту осень Н. П. и Т. Н. Анциферовы[17]. Ленинградцы проводили время веселой и дружной компанией, днем ходили на пляж, купались или совершали поездки по окрестностям Ялты, а вечерами гуляли или сидели в гостиничной комнате, делясь новостями и беседуя друг с другом. (В ночь с 11 на 12 сентября – в самый разгар отпуска – в Крыму произошло сильное землетрясение, также отразившееся в дневниковых записях Л. В.).

В конце 1920‑х гг. Л. В. увлеклась составлением списка альманахов и сборников, выпущенных за советские годы. Работа наталкивалась на определенные трудности (в силу недостоверности источников и недоступности ряда изданий), и составительнице приходилось обращаться за помощью в другие города и к другим библиографам (в том числе к М. К.).

Встретившись с Л. В. и высоко оценив ее профессиональные качества, М. К. пытается приобщить ее к тематике собственных занятий, прежде всего, конечно, библиографических. Он поддерживает и поощряет работу Л. В. по составлению указателя русских альманахов и сборников за советский период и становится как бы его негласным редактором. Труд Л. В. продвигался медленно, в частности, потому, что хронологические рамки все более расширялись, достигнув со временем 1934 г. В меру своих возможностей М. К. пытался содействовать публикации указателя. В 1934 г. он обратился к С. Д. Балухатому, в то время – заведующему Библиотекой Института русской литературы, и, само собой, к Ю. Г. Оксману. В результате 26 июля 1934 г. между Л. В. Брун и институтом был подписан договор, согласно которому Л. В. надлежало представить к 5 сентября того же года «Список альманахов и сборников за советские годы (1917–1934)»[18].

Весь август 1934 г. Л. В. неутомимо трудилась над завершением указателя. 13 августа 1934 г. она сообщала М. К.:

Работаю я все время без передышки, каждый вечер и все выходные дни. И работы еще уйма. Занялась сейчас указателем авторов и редакторов – это было что-то невероятное по размерам. Очевидно, будет тысяч шесть одних имен. Самих альманахов у меня описано свыше 900. Сегодня только получила ответ от своего шефа[19] из Крыма, а я ему писала 26/VII. Пишет, что хочет со мной увидеться до моего отпуска.

Затем возникает новая инициатива – включение завершенной работы Л. В. в издательские планы института. Об этом свидетельствует другой авторский договор с датой «29 декабря 1934», подписанный Л. В. Брун и Ю. Г. Оксманом, помощником директора института. Договор обязывал составителя представить 10 декабря 1934 г.[20] готовую рукопись объемом 15 печатных листов; институт же, со своей стороны, должен был выплатить соответственный гонорар.

Однако в конце 1935 г. указатель все еще не был издан; видимо, на его пути к печатному станку возникли непредвиденные трудности (скорее всего, идеологического порядка). О положении дел можно узнать из письма М. К. к Л. В. от 6 декабря 1935 г. из подмосковного санатория «Узкое»:

Твоя работа принята к напечатанию в Акад<емии> Наук (ИРЛИ). Никаких постановлений об отклонении этой работы не выносилось, постановлено только временно приостановить ее производство. Впрочем, об этом тебе ничего не известно, т<ак> к<ак> никто тебя об этом не уведомлял.

Если же тебе нужна официальная справка о принятии твоей работы к напечатанию ИРЛИ, то обратись за ней к Юл<иану> Григорьевичу. И только к нему, ни к кому другому. Ни к каким Полинам Львовнам[21], если он сам тебя к ней не пошлет. Пол<ина>Льв<овна>, кстати, та самая дама, с которой я познакомил тебя на представлении «Ромео и Джульетты».

Может быть, было бы неплохо приложить, если это нужно, – ты узнай – отзыв. Придется, очевидно, в таком случае просить Балухатого, ибо мой, увы, уже не годится. А м<ожет> б<ыть>, сам Юл<иан> Гр<игорьевич> напишет. Кстати, я от него сегодня получил письмо. <…> С Юл<ианом> Григ<орьевичем> ты можешь вполне откровенно говорить обо всем, что нужно в данном случае. И все, что возможно, он сделает. М<ожет> б<ыть>, даже придется тебе к нему съездить, ибо не обо всем можно говорить по телефону (87–28; 39, 41).

Возможно, М. К. знал подробности, но, не желая расстраивать жену, не стал сообщать, по какой причине ее работа «забуксовала». Дело, судя по всему, не слишком продвинулось и в первой половине 1936 г. А арест Ю. Г. Оксмана в ноябре 1936 г. и смена пушкинодомского руководства окончательно перечеркнули возможность публикации.

Экземпляр указателя, оставшийся у Л. В., погиб во время блокады. Судьба другого экземпляра, переданного в Пушкинский Дом, загадочна. После 1945 г. и Л. В, и М. К. неоднократно предпринимали попытки обнаружить хотя бы его следы, но тщетно. Рукопись исчезла.

А с 1957 г., когда стал выходить библиографический указатель «Литературно-художественные альманахи и сборники», составленный О. Д. Голубевой и Н. П. Рогожиным, Л. В. вообще потеряла интерес к своей давней работе. Описанный ею период 1918–1934 гг. представлен в 3‑м и 4‑м томах этого указателя, однако альманахи и сборники, которые исследовала Лидия Брун (во всяком случае, те, что упоминаются в ее переписке с М. К.) в 3‑м томе, охватывающем 1918–1927 гг., отсутствуют.

Убедившись в том, что Л. В. Брун – опытный и ответственный библиограф, М. К. начинает привлекать ее к своим научным работам. Первой из них была «Библиография Восточно-Сибирского края» за послереволюционный период. За эту работу М. К. принимается весной 1931 г. по договоренности с Восточно-Сибирским краевым отделением ГИЗа. В июле 1931 г. был подписан издательский договор, а в конце 1931‑го и первую половину 1932 г. оба трудятся над составлением «Библиографии».

Работа готовилась совместно и должна была появиться за двумя фамилиями. При этом, нетрудно предположить, М. К. решал вопросы, связанные с распределением материала и принципами его подачи, а Л. В. отвечала за просмотр отдельных изданий, оформление карточек, а также – техническую часть (перепечатка на пишущей машинке, сверка и т. п.). Весной 1932 г. работа застопорилась. 5 марта 1932 г. в письме к М. П. Алексееву М. К. рассказывал:

У меня большое огорчение, Лидия Владимировна Брун заболела скарлатиной. Одно время было очень тревожно – теперь опасность миновала. Это, конечно, отражается на нашей библиографической работе, которая была почти уже закончена, а теперь придется выжидать выздоровления, конца карантинного периода и проч. Сообщите об этом Губанову[22] – которому вскоре я и сам напишу.

Работа была отправлена в Иркутск в начале июля 1932 г. «Завтра или послезавтра отправится в Иркутск в ОГИЗ – opus: Вост<очно>-Сиб<ирск>ий край. Библ<иографические> материалы. 1918–1931 и т. д.», – сообщал М. К. 7 июля в Иркутск М. П. Алексееву, добавляя при этом:

Ради своей книги[23] Вы, вероятно, встречаетесь с Губановым и два раза в день бываете в типографии. Так вот, милый, прибавьте себе еще на 5 минут для каждого случая заботы:

1) Сообщите, какое впечатление произвела работа в ОГИЗе.

2) Поконсультируйте Губанова насчет внешности и постарайтесь (поскольку это будет от Вас зависеть), чтоб книжке была дана «изячная» внешность.

3) Воздействуйте на Губанова, чтоб он, не задерживая, переслал гонорар нам. Об этом ему, вероятно, придется несколько раз напоминать.

Когда будете в типографии, поглядывайте иногда и на всю книжоночку, чтоб ее там не очень обижали без авторского-то надзору. Вот и все.

Видно, что М. К. придавал этой совместной работе особое значение и хотел видеть ее изящно оформленной. Не получая в течение нескольких месяцев из Иркутска сведений от издательства, он озабоченно спрашивает Л. В. (письмо от 13 сентября 1932 г. из Кисловодска):

Получили ли Вы какие-нибудь известия о нашей рукописи? Это уже начинает меня тревожить, – и не на шутку. Ведь наша «копия» далеко не совершенна, и потребуется немало времени, чтобы привести все в порядок. Ваших известий по этому поводу жду с нетерпением (87–27; 13).

В своей статье Л. В. сообщает:

Данная работа во многом является новаторской. М. К. Азадовский взял за основу систематизации не общепринятую десятичную классификацию[24], а схему первого пятилетнего плана развития народного хозяйства СССР на 1929–1933 гг. «…Пятилетний план, – писал он в предисловии к «Библиографии», – не является чем-то придуманным или надуманным, это не отвлеченное теоретизирование, но за этим лежит огромный практический опыт и анализ». Материал был расположен по рубрикам: Естественные богатства и ресурсы края; Энергетика; Промышленность; Сельское хозяйство; Лесное хозяйство; Охотничье и рыбное хозяйство; Транспорт; Кооперация и торговля; Вопросы труда; Культурно-социальное строительство; Финансы и бюджет; Вопросы районирования; Библиография. Сохранился проект предисловия, основной текст указателя (296 карточек) и вспомогательные указатели, но все это, к сожалению, находится в разрозненном состоянии, ряд карточек и страниц утрачен[25].

Причины, по которым не состоялось это издание, выясняются из письма А. Н. Губанова к М. К. от 9 апреля 1933 г. По пунктам перечисляя замечания, сделанные безымянным рецензентом, глава Восточно-Сибирского отделения ОГИЗа писал:

Исходя из соображений наибольшей практической ценности книги издательство считает крайне желательным пересмотр некоторых разделов, особенно III, IV, V, VII <…>.

Не возражая в принципе против отказа от обычно принятой десятичной классификации, мы считаем, что в пределах взятой Вами схемы необходимы некоторые изменения в группировке материала в названиях некоторых разделов. <…>

Кроме этого, сообщаем некоторые из замечаний, сделанные одним из рецензентов, которые мы считаем заслуживающими внимания. <…>

По получении Вашего согласия, мы считаем возможным внести исправления по всем замечаниям, изложенным в пункте 2-ом, на месте, силами издательства. Дополнения же, требующиеся в связи с пунктом 1‑м, должны быть сделаны авторами, в связи с чем просим сообщить, нужно ли для этого высылать Вам рукопись.

В случае, если эти дополнения не будут сделаны, издательство оставляет за собой право в специальном предисловии указать, что только крайняя нужда в библиографии Восточной Сибири вынуждает его выпустить работу, которая не разрешает полностью задачу – дать пособие для лиц и организаций, ведущих работу по изучению нового края (61–59; 1 об. – 3).

Видимо, М. К. не счел возможным переделывать работу (или не нашел для этого времени), а Восточно-Сибирский ОГИЗ, при всей своей заинтересованности и несмотря на «крайнюю нужду в библиографии Восточной Сибири», вынужден было отказаться от печатания книги.

Другая работа, к участию в которой М. К. привлек Л. В., называлась «Библиография Дальневосточного края». Это был масштабный проект, возникший весной 1931 г., когда в Москве при Публичной библиотеке СССР им. В. И. Ленина (ныне Российская государственная библиотека) была создана Всесоюзная ассоциация сельскохозяйственной библиографии (ВАСХБ). Именно эта структура взяла на себя подготовку к печати многотомного издания «Библиография Дальневосточного края за 1890–1931 гг.» (с рефератами и аннотациями). Заказчиком «Библиографии» выступил Дальневосточный краевой исполнительный комитет (Далькрайисполком), он же предоставил ассоциации и оборотные средства.

Согласно первоначальному плану, «Библиография Дальневосточного края» должна была состоять из 25 томов, каждый из которых охватывал книжную и журнальную литературу по какой-либо области знания: экономике, географии, краеведению, политике, истории (в частности, истории революционного движения). Отдельный том был отведен под картографию. Предусматривались также тома «Дальневосточный край в художественной литературе» и «Источники дальневосточной библиографии» и, наконец, еще один том (последний), содержащий сводный указатель.

Инициатором и душой этого начинания был Н. В. Здобнов, приглашенный в штат Всесоюзной ассоциации сельскохозяйственной библиографии В. И. Невским, председателем правления ассоциации и одновременно директором Публичной библиотеки СССР, и сумевший за короткое время создать рабочую группу, в которую вошли московские библиографы (среди них – А. Н. Турунов). Коллектив участников состоял из «редакторов» и «аннотаторов» (т. е. специалистов, просматривающих книги и журналы и составляющих на каждое издание библиографическую карточку). К этой работе был привлечен и М. К.: ему предложили курировать отдел этнографии. Кроме того, Здобнов просил его организовать в Ленинграде группу, способную принять участие в библиографической работе. С воодушевлением воспринявший известие о готовящейся «Библиографии Дальневосточного края», М. К. готов был приняться за эту работу «с большим удовольствием и желанием», причем не только «руководить», но и самолично заниматься просмотром книг и периодических изданий. Впрочем, поначалу он сомневался, удастся ли ему сочетать составление карточек с основной своей деятельностью в ГИРКе и ИПИНе. Обсуждая с Николаем Васильевичем условия оплаты, он писал ему осенью 1931 г.:

…б<ыть> может, мне уже не брать на себя личную библиограф<ическую> работу, а только явиться с января <1932 г.> организатором здесь? Хотя – откровенно сказать – я не прочь бы и сам поработать…

В конце концов, согласившись не только редактировать отдел этнографии, но и выступить в качестве «аннотатора-сдельщика», М. К. приступает к работе. К середине 1932 г. он успевает обработать ряд изданий. 11 июля 1932 г. М. К. пишет Здобнову:

Всего у меня проверено уже штук 150 <карточек>, – осталась сотня. Самое же досадное, что есть пропуски отдельных книжек, т<ак> к<ак> и «Этн<ографическое> об<озрение>», и «Жив<ая> Стар<ина>», и «Сиб<ирская> Жив<ая> Стар<ина>» – все время в усиленном чтении, – и интерес к ним почему-то за последнее время здорово растет. Не нравятся мне мои аннотации. Но я ведь до сих пор не знаю установленного Вами общего типа.

12 августа 1932 г. М. К. сообщает Здобнову об отправке в Москву четырех бандеролей с карточками. «…Откровенно сказать, – признается он, – совсем разучился писать карточки, – и, возможно, что натворил уйму технических промахов». О том же он пишет 26 сентября из Кисловодска: «Должен сознаться, что разучился писать карточки: поэтому будьте строги и не щадите моего самолюбия – на такие случаи оно, к тому же, у меня отсутствует».

В течение 1932 г. М. К. привлекает к участию в работе – на условиях сдельной оплаты – других лиц. Первый, кого он пригласил, был Г. С. Виноградов. Еще 25 декабря 1931 г. М. К. спрашивал Здобнова:

Нельзя ли к этой работе присоединить Георгия Сем<еновича> Виноградова <…> Как специалист он заслуживает полного доверия. Библиографическая часть может происходить первоначально под моим надзором. Нуждается же он очень, ибо никакой работы не имеет и собирается служить корректором.

Тема обсуждается и в последующих письмах. «Я хочу впоследствии, – пишет М. К. 19 января 1932 г., – пригласить в помощь кой-кого из своих учеников на просмотр журналов». А 29 октября 1932 г. – в ответ на предложение Здобнова заняться просмотром иностранных изданий – М. К. выдвигает вместо себя кандидатуру Е. Г. Кагарова:

…по поводу иностранной библиографии. Я боюсь целиком взять эту часть – не успею. Времени становится все меньше, а голова болит все чаще и чаще. Частично кое-что я бы мог сделать, – для основной же работы имею превосходного кандидата – проф<ессор> Е. Г. Кагаров. Как этнографа его рекомендовать не приходится; причем он именно этнограф-библиограф, внимательно следящий за литературой и располагающий большой собственной картотекой. Ряд небольших аннотированных подборов по совр<еменной> зап<адно>-евр<опейской> этнографии он делал и в «Сов<етской> Азии», и в «Сов<етском> Сев<ере>»[26]. Я с ним говорил принципиально, и он очень охотно возьмется за такую работу. Мы работаем в одном Институте и т<аким> о<бразом> можем беспрерывно консультировать <друг друга>. Добавлю, что кроме трех основных языков, Е. Г. Кагаров знает испанский, итальянский и, кажется, шведский. Ну, само собой, что, как и каждый из нас, получивших образование на ист<орико>-фил<ологическом> фак<ультет>е, может справиться с любым славянским языком.

Вопрос об участии Г. С. Виноградова в просмотре и аннотировании книг оставался открытым в течение всего года. «К этой работе я все же решил привлечь (пусть неофициально) Георгия Семеновича Виноградова – карточки его пойдут в мой счет» (из письма к Здобнову от 16 октября 1932 г.). Но, судя по всему, Виноградов так и не приступил к работе.

Одновременно М. К. приглашает к сотрудничеству и Л. В. Брун, о чем уведомляет Здобнова в «отчетном» письме к нему от 6 декабря 1932 г.:

Дорогой Николай Васильевич,

1. По поводу шифровки и описи изд<аний>, к<ото>рых нет в Москве. С Л. В. Брун я переговорил; она согласна. Шлите скорей ей карточки (можно через меня) – сейчас она как раз располагает некоторым свободным временем и может очень скоро выполнить работу.

2. Говорили ли Вы с Институтом[27] о достигнутом нашем соглашении? Наш президиум ратифицировал наш договор, – дело только за Вами. Присылайте материал – я отдам его перепечатать и начну классифицировать для печати. «Советская Этнография» охотно предоставляет место для этой работы[28]. Только не медлите Вы.

3. Г. С. Виноградов приступит к работе немного позже: он сейчас лежит в постели, и я его еще не видел. Завтра пойду навестить: узнаю, в чем дело.

4. Кагаров рвется в бой и очень сожалеет о невозможности приступить к работе сейчас же. Скажу Вам по секрету: он сейчас очень нуждается в деньгах и охотно ради верного заработка отодвинет различные литературные дела, которые теперь все неверны, ибо оплачиваются неаккуратно. Последнее могу подтвердить собственным своим печальным примером. Вывод же, по существу, тот, что Кагаров сейчас мог бы невероятно быстро проворотить большой материал. Учтите это. М<ожет> б<ыть>, найдете возможным привлечь его до заключения общего договора на иностранную часть.

Помимо Виноградова, Кагарова и Л. В., М. К. предполагал подключить к работе также историка С. Н. Чернова (1887–1941). Что же касается Л. В. Брун, то ее участие подтверждается постоянными напоминаниями в письмах к Здобнову: «Не забудьте об авансе для Л. В. Брун» (недатированное письмо; видимо, конец 1932 г.); «Очень прошу ускорить высылку карточек Брун, ибо я плохо понимаю, какая связь между мной и ей. Она не будет делать моей работы – я не буду делать ее» (9 апреля 1933 г.) и др. Более подробно о работе Л. В. Брун сообщается в письме от 24 мая 1933 г.:

Сейчас же дело обстоит так: Л. В. Брун до своего отпуска установит, какие издания по этому списку имеются в ленинградских библиотеках, проверит этот список по топографическому каталогу ГПБ, занесет туда все исправления и дополнения и на каждое имеющееся издание составит предварительную карточку с указанием библиотечного шифра и проч. Подробные же карточки (полное описание газеты или журнала со всеми требуемыми библиографическими показателями) она составит по возвращении из отпуска, т. е. в начале июля. <…> Меня только беспокоит один вопрос: работа Л. В. Брун фактически завершится в начале июля, а Вас уже в это время в Москве не будет. Как быть с оплатой?

Очевидно, карточки, поступившие от Л. В., вызвали у Здобнова сомнения в ее профессионализме, так что 7 июля 1933 г. М. К. пришлось защищать свою помощницу:

Теперь относительно Л. В. Брун.

Я возражаю против Вашего вывода и очень прошу дать ей довести работу до конца. Ведь дело в том – как я Вам уже писал – она сделала спешный предварительный просмотр по каталогам, спискам etc. Причем в газетном отделении Пуб<личной> б<иблиоте>ки порядок не всегда образцовый.

Те сведения, которые она представила, De visu она не имела времени проверить все, т<ак> к<ак> уходила в отпуск и так как предполагалось, что все это будет сделано при окончательном описании.

Те сведения, которые она представила, отражают не ее неумение библиографически работать, а весьма неважное состояние наших каталогов и списков periodic <так!> в хранилищах. Часть сведений она получила по своему запросу в других б<иблиоте>ках и также не имела еще возможности проверить все лично.

Категорически утверждаю, что Л. В. Брун – превосходный работник, иначе бы я не решился так решительно <ее> рекомендовать и прошу под мою ответственность дать ей закончить порученную первоначально работу, точно указав объем тех сведений, к<ото>рые нужно вынести на карточку.

Однако в те месяцы 1933 г., когда писались эти письма, ситуация вокруг «Библиографии Дальневосточного края» изменилась. Весной Николай Васильевич был арестован и около двух месяцев провел в заключении[29]. А вскоре после освобождения он оказывается оттесненным от руководства работами по дальневосточной «Библиографии». Начались проверки по подозрению в финансовых злоупотреблениях, появились обвинения политического порядка и т. д.; назревал конфликт и в недрах самой Всесоюзной ассоциации сельскохозяйственной библиографии. В результате была создана новая редколлегия. Первые два тома, полностью готовые к тому времени, успели появиться в 1935 г.[30], однако имя Здобнова, составителя, руководителя и редактора этого издания, на титульном листе отсутствовало. Тогда же была расформирована и сама ассоциация. Так завершилось это масштабное начинание[31]. Разумеется, на заключительном этапе ни М. К., ни другие члены его «команды» уже не принимали участия в работе. Сохранились ли и где хранятся в настоящее время многочисленные карточки по этнографии, подготовленные М. К., Е. Г. Кагаровым, Л. В. Брун и другими участниками проекта для 17‑го тома «Библиографии Дальневосточного края»[32], установить не удалось.

Для нас же важно другое. Две больших и в итоге несостоявшихся работы – «Библиография Восточно-Сибирского края за 1918–1931 гг.» и «Библиография Дальневосточного края за 1890–1931 гг.», над которыми М. К. и Л. В. совместно трудились в 1931–1933 гг., – послужили своего рода «этапами» их личного и творческого союза.

В сентябре 1933 г. в Гаспре М. К. встретился с М. Л. Лозинским, отдыхавшим в том же санатории КСУ (Комиссия содействия ученым при Совнаркоме СССР). Лозинский подарил ему свой только что изданный перевод «Гамлета»[33] с надписью: «Марку Константиновичу Азадовскому, учившемуся читать по Гамлету. Да не отшибет у него этот Гамлет охоты к чтению! М. Лозинский. Гаспра, 27.IX.1933»[34].

Нетрудно представить себе, о чем беседовали на отдыхе М. К., державший в памяти множество стихов Ахматовой, Гумилева, Мандельштама и при случае с удовольствием читавший их вслух, и Михаил Лозинский, участник акмеистического цеха и живой свидетель литературных событий 1910‑х гг. Но помимо поэзии в их разговорах была и другая общая тема: Публичная библиотека и ее сотрудники/сотрудницы. К одной из них они обратились 20 сентября с экспромтом, сочиненным совместно:

Вдыхая солнечную лень

За сорок миль от Фиолента[35],

Суровый зал абонемента[36]

Мы вспоминаем каждый день.

И строгих муз, царящих там,

Не в силах вытеснить из сердца

Ни волн пленительное скерцо,

Ни шестьдесят гасприйских дам.

М. Азадовский (156а)

М. Лозинский (033)[37]

Первые четыре строки написаны рукой Лозинского, вторые четыре – рукой М. К. А к заключительной строке о «гасприйских дамах» Михаил Леонидович сделал сноску: «На самом деле их 120, но только 60 из них красавицы».

Фотооткрытка с этими строками была вложена в конверт, также надписанный Лозинским.

Это восьмистишие, плод совместного творчества М. К. и Лозинского, надолго запомнилось и авторам, и адресату. В феврале 1946 г., когда было объявлено о присуждении Лозинскому Сталинской премии (за перевод «Божественной комедии» Данте), Азадовские послали ему поздравление, на что Михаил Леонидович откликнулся следующими строками:

Дорогой Марк Константинович, позвольте мне сердечно поблагодарить Вас и милую Лидию Владимировну за Ваше приветственное послание, глубоко меня тронувшее. Оно всколыхнуло во мне много чудных воспоминаний. И старые залы Библиотеки, в которых я уже давно не бывал, и двухбашенную Гаспру[38], из которой мы с Вами, Марк Константинович, слали стихотворное обращение в Отдел абонемента этой самой Библиотеки… Помните?.. Спасибо жизни, что она позволяет вспомнить столько милого. Сердечно Ваш. М. Лозинский (66–11; письмо от 14 февраля 1946 г.).

Отношения М. К. с Лидией Брун тем временем углублялись, и держать их «в секрете» становилось все сложней и сложней. Двусмысленность и неопределенность тяготили обоих. Это ощущалось, по-видимому, и в близком дружеском кругу (Жирмунские и Троцкие в Ленинграде, Юрий Соколов в Москве). Так, узнав, что жилищные условия М. К. в квартире на улице Герцена улучшились, Соколов писал ему 11 ноября 1934 г.: «Поздравляю с расширением помещения, Марк Константинович! Да ты совсем теперь именинник. Непременно женись. Непременно!!!» (70–47; 10)

В начале июля 1935 г. Лидия Брун расторгла свой брак с Д. Д. Шамраем и стала женой М. К. (сохранив при этом до конца жизни свою девичью фамилию). После чего «молодожены» сразу же отправились в свадебное путешествие – в Иркутск; М. К. спешил познакомить жену с матерью и сестрой, но главное – с родной Сибирью. Он привозит Л. В. в Тункинскую долину, где оба отдыхают на курорте Аршан. Затем оставляет ее одну на несколько дней, чтобы навестить сказочника Д. С. Асламова. «Старик мой очень обрадовался, увидев меня, – рассказывает он в письме к Л. В. от 29 июля. – Ему уже 80 лет, но он еще бодр, память сохранил хорошую, и с завтрашнего дня мы с ним засядем за работу»[39].

Между сказочником и фольклористом состоялся тогда примечательный разговор, о котором М. К. не преминул сообщить жене (в том же письме):

Узнав, что я снова женился, он спросил, как тебя зовут, и «бросил карты» на тебя, т. е. начал ворожить на бубновую даму.

– Ну, – говорит – хорошая тебе попалась баба. Ее в ступке не утолчешь. Все понимат, держать все хорошо будет и копейку будет убивать. Держись за ее крепко и, чо про нее говорить будут, не обращай внимания. Она у тебя грамотная, поученая?

– Как же, – говорю, – грамотная, обязательно!

– Ну вот, сразу видно. В казенном доме об ней большой интерес имеют. Одним словом, хорошая женщина тебе попалась. Держись за нее![40]

Среди поздравлений, которые М. К. получил в связи с женитьбой, было письмо от Ольги Фрейденберг. Несмотря на пожелание счастья и внешне почтительный тон, оно содержало в себе и каплю яда. Приводим его текст полностью:

Дорогой Марк Константинович!

Сердечно и искренне поздравляю Вас с принятием законного супружества. Очень, очень за Вас рада. Я всегда скорбела, что такой нежный и милый человек, как Вы, заброшены в неуютную холостую жизнь. Вам совершенно необходимо было жениться, именно Вам – с Вашей душой, ищущей привязанности и тепла. Вы не холостяк, Вам нужен уют, свой дом, женская ласка. На эту тему я много раз хотела с Вами говорить, но, зная причины Вашего одиночества, боялась грубым прикосновением причинить Вам боль[41].

Вы – человек лирической складки. Вам нужен объект любви и почитания. Вы были не пристроены сердечно и – так мне казалось – слонялись по чужим домам. В переносном, конечно, смысле… И вот у Вас свой дом, своя жизнь.

Я вовсе не поклонница семейной и брачной петли. Но за Вас очень рада, вопреки тем выводам, которые Вы сейчас же сделаете. Однако нельзя смотреть на мир под углом зрения своих личных склонностей – я говорю о себе; для Вас семья и брак не петля. Это необходимое условие Вашего лирического, сердечного существованья.

Что же Вам пожелать, дорогой Марк Константинович? Что Вы будете счастливы, это несомненно. Но Ваше имя вызывает только одно, чисто фольклорное предостережение:

Марк, берегись Тристана! Смотрите, ради Бога, за водопроводом, за качеством Вашего кофе и чая; разливайте, сидя за самоваром, сами – помните, помните, что в Вашем доме напиток и его свойства – вопрос Вашего счастья и благополучия!..[42]

Все остальное устроится.

Еще и еще сердечно Вас поздравляю!

Ваша О. Фрейденберг (67–60; 17–18 об.; письмо от 8 сентября 1935 г.).

С уверенностью можно предположить, что М. К. воспринял такого рода «напутствие» с улыбкой, тем более что история короля Марка, Изольды и Тристана, разнообразно варьируемая в те годы филологами-марристами, вряд ли угрожала его семейной жизни: Л. В. любила мужа и была с ним счастлива. Что же касается Ольги Фрейденберг, то в течение последующих лет М. К. сохраняет с ней приятельские отношения (по крайней мере, внешне), о чем свидетельствуют ее шутливые, в стихотворной форме, открытки, которые она время от времени посылает бывшему «поклоннику», а также его ответные письма или дарственные надписи на книгах (см. илл. 59). Впрочем, со временем их отношения сходят на нет, и в своих послевоенных дневниковых записях, получивших за последние десятилетия широкую известность, Ольга Михайловна упоминает о М. К. лишь вскользь и попутно.

Выйдя замуж, Л. В. продолжала еще несколько лет работать в Публичной библиотеке (до 1938 г.). Будучи сотрудницей консультационно-библиографического отдела, она принимала участие в коллективной работе по составлению библиографии для второго (исправленного) издания «Истории XIX века» под редакцией Лависса и Рамбо[43]. Осенью 1938 г. она увольняется из библиотеки и поступает на немецкое отделение 2‑го Ленинградского государственного педагогического института иностранных языков[44] (учеба прервалась осенью 1941 г.).

Глава XXIV. Пушкинистика

Пушкинская тема сопровождала М. К. начиная с детства, однако научный интерес к Пушкину и его эпохе формируется у него, очевидно, под влиянием университетских учителей. В 1910‑е гг. М. К. посещает Пушкинский семинарий С. А. Венгерова[1], общается с его участниками (А. Л. Бем[2], Г. В. Маслов, Ю. Н. Тынянов, А. Г. Фомин и др.), знакомится с Б. Л. Модзалевским и в поисках пушкинских материалов совершает поездку в Тверскую губернию. Энтузиазм в отношении первого поэта России никогда не покидал М. К.: он не раз посещал пушкинские места, принимал участие в вечерах, посвященных Пушкину, охотно цитировал пушкинские строки в своих письмах[3], был знаком или дружен с крупнейшими пушкинистами своего времени (М. П. Алексеев, Б. Л. Модзалевский, Ю. Г. Оксман, Б. В. Томашевский, М. А. Цявловский). Уже в 1920‑е гг. М. К. воспринимается в кругу историков русской литературы как «пушкинист». Так, Н. К. Пиксанов писал ему 30 января 1925 г.:

…посылаю Вам в подарок сбор<ник> «Пушкин»[4] – Вам, давнему пушкинисту. Если будут в сибирской печати отзывы о нем (хорошо бы Ваш), не откажите сообщить (68–30; 2).

Занятия эпохой Пушкина, начавшиеся в 1910‑е гг., продолжились в университетской библиотеке Томска; им сопутствовали встречи и беседы с Ю. Н. Верховским, исследователем «пушкинской плеяды». Наконец, в Чите М. К. впервые обращается к декабристской проблематике, неотделимой от темы «Пушкин и декабристы». В середине и второй половине 1920‑х гг. интерес М. К. к пушкинистике стимулируется его дружескими связями (М. П. Алексеев, С. Я. Гессен); не прерывается также его эпистолярное (а подчас и непосредственное) общение с Ю. Г. Оксманом. М. К. проявляет внимание к пушкинским праздникам в Москве и Ленинграде, к мемориальным местам, связанным с именем поэта. Например, 11 февраля 1927 г. он пишет (из Иркутска) Б. Л. Модзалевскому:

Недавно я прочел обращение от имени друзей «Пушкинского Уголка»[5]. Я очень охотно вступаю в ваше общество и очень хотел бы быть полезным активно. Если б Вы прислали мне соответственные полномочия, я занялся бы вербовкой членов и членских взносов в Иркутске и, надеюсь, провел бы это здесь не без успеха[6].

Б. Л. Модзалевский откликнулся на предложение М. К. Быстро пополняя в то время свои ряды, Общество друзей заповедника «Пушкинский уголок» нуждалось в работниках «на местах»[7]. Сохранилось удостоверение с датой 29 декабря 1927 г. (на бланке Общества), подписанное А. П. Карпинским и Б. Л. Модзалевским. Согласно этому документу, М. К. утверждался представителем Общества друзей в Иркутске, обладающим следующими полномочиями: выступать от имени Общества; производить регистрацию новых членов; принимать взносы по «квитанционным книжкам», которые выдавало правление, а также распространять издания Общества (см.: 55–7; 46).

Позднее М. К. состоял членом Пушкинского общества, возникшего в конце 1931 г. в Ленинграде на базе Общества друзей заповедника «Пушкинский уголок»[8].

Известно также, что в феврале 1928 г. на торжественном заседании историко-литературного кружка педфака ИРГОСУНа (в связи с 91‑й годовщиной со дня гибели Пушкина) М. К. выступал с докладом; другой доклад произнес М. П. Алексеев[9].

Первой печатной работой М. К., связанной с Пушкиным, следует считать, вероятно, отклик в газете «Власть труда» на фильм «Коллежский регистратор» по повести «Станционный смотритель» (см. главу XVIII).

«Профессиональным» пушкинистом М. К. становится в период своего расставания с Иркутском, то есть в 1928–1930 гг. Как известно, на рубеже 1927–1928 г. в кругу московских и ленинградских пушкинистов началось обсуждение вопроса об издании первого академического собрания сочинений Пушкина в пятнадцати томах. К лету 1928 г. утверждается редакция по национальному изданию Пушкина в составе А. В. Луначарского, П. Н. Сакулина и П. Е. Щеголева и формируется редакционный комитет (председатель – П. Н. Сакулин). В комитет вошли представители всех «пушкинских» организаций того времени: М. А. Цявловский и В. В. Вересаев (Пушкинская комиссия Общества любителей российской словесности), Б. Л. Модзалевский и Н. В. Измайлов (Пушкинский Дом), П. Е. Щеголев и Б. В. Томашевский (Пушкинская комиссия при Академии наук), В. М. Жирмунский и Ю. Г. Оксман (Пушкинский комитет Института истории искусств). На совещании, состоявшемся 18 декабря 1927 г., редакционный комитет уточняет список отечественных исследователей – тех, кого следует привлечь к участию в будущем издании. Среди многочисленных фамилий ленинградцев и москвичей в протоколе совещания названа и одна фамилия «по провинции»: М. П. Алексеев. Упоминаний о Марке Азадовском в тот период не встречается.

Рабочий план, составленный членами редакционного комитета, включал в себя первоочередные научные и организационно-технические вопросы: распределение материала по томам, принципы редактирования и комментирования, текстология; оплата совещаний, поездок и т. п. Н. В. Измайлов вспоминал:

Для обсуждения этого плана в марте 1928 года было устроено в Москве совещание в помещении начинавшего тогда свою деятельность Института мировой литературы – в доме, стоявшем позади Василия Блаженного у Москворецкого моста и ныне не существующем. Здесь под председательством П. Н. Сакулина собрались В. В. Вересаев, Л. П. Гроссман, Н. К. Пиксанов, В. М. Жирмунский, я, Ю. Г. Оксман, Б. В. Томашевский, М. А. Цявловский и П. Е. Щеголев (Б. Л. Модзалевский должен был быть, но уже тяжело больной, не мог приехать). Это было первое в своем роде серьезное и деловое собрание пушкинистов-текстологов, биографов, исследователей творчества поэта. Академическое издание было признано преждевременным и пока невозможным, но решено было готовить шеститомное полное (предварительное) издание, проверенное по рукописям; для публикации же всех вариантов еще не было выработано тогда и методов. Отсюда родилось издание 1930–1931 годов, приложенное к «Красной Ниве»…[10]

Именно к этому шеститомнику (в кругу пушкинистов оно именовалось Малым собранием), осуществленному в 1930–1931 гг., и был привлечен – очевидно, по рекомендации Оксмана – Марк Азадовский. Ему поручалось редактировать фольклорные записи Пушкина: уточнить текстологию и датировки, написать комментарий. С этого издания и начинается многолетняя работа М. К. над темой «Пушкин и фольклор».

М. К. начал с двух пушкинских набросков к поэме о Бове, датируемых 1822 г. Этот текст был напечатан в третьем томе шеститомника[11]. Об этой, по всей видимости первой, пушкиноведческой работе М. К. свидетельствует его недатированное письмо к П. Е. Щеголеву:

Глубокоуважаемый Павел Елисеевич,

Присылаю для «Приложения к III-му тому соч<инений> А. С. Пушкина» выполненную мною, по поручению Ю. Г. Оксмана, «программу поэмы о Бове».

Дата и спорные чтения установлены мною. Текст в окончательном виде санкционирован Юлианом Григорьевичем.

С глубоким уважением

М. Азадовский.

ул. Плеханова, 41, кв. 16. Д. Я. Шиндеру для М. К. Азадовского[12].

В работе над пушкинскими «Сказками», помещенными во втором томе, М. К. не принимал участия (их редактировал Ю. Н. Верховский). Зато он был привлечен к составлению «Путеводителя по Пушкину», изданного в качестве последнего (шестого) тома; его фамилия открывает «Список сотрудников»[13]. М. К. принадлежат в этом томе восемь статьей («Лубочные или народные картинки», «Руслан и Людмила», «Сказка» и статьи-заметки, посвященные пяти самым известным пушкинским сказкам). Статья «Сказка» в этом издании, освещающая интерес Пушкина к народной словесности, содержит в тезисной форме ряд положений, которые будут позднее развернуты в статье «Пушкин и фольклор».

В работе над «Путеводителем» М. К., по-видимому, лично общался со Щеголевым (умер 22 января 1931 г.). Об этом позволяет судить фрагмент письма Б. В. Томашевского к М. А. Цявловскому от 3 марта 1931 г.:

Карточки Верховского[14] в большей своей части были отвергнуты Щеголевым. Мы также их смотрели <и> с мнением Щеголева согласились. Щеголев передал их на дополнительный просмотр и исправление (и замену совершенно неудовлетворительных) М. Азадовскому, кот<орый> в настоящее время часть карточек Верх<овскому> вернул для напечатания, а часть написал сам[15].

Полное собрание сочинений, выпущенное в 1930–1931 гг., было повторено в 1931–1933 гг., но не как «приложение к журналу „Красная Нива“», а как самостоятельное издание, осуществленное ГИХЛом, и распространялось «по подписке». «Путеводитель по Пушкину» в этом издании отсутствовал, зато пятый том («Критика, история, автобиография») был разделен на две книги. На авантитуле этого издания стояли в траурной рамке имена П. Н. Сакулина и П. Е. Щеголева. В третьем томе на тех же страницах, что и в предыдущем издании, воспроизводился установленный М. К. текст «набросков к Бове», а на с. 5 была указана его фамилия как редактора этого раздела[16].

Тома шеститомника еще печатались, когда редколлегия, возглавляемая Луначарским, принялась за подготовку второго издания, опять-таки в ГИХЛе, которое было реализовано в течение 1934 г. Возможно, для одного из первых томов этого издания (их редактировал М. А. Цявловский) М. К. было предложено написать дополнительный комментарий, отсутствовавший в двух первых шеститомниках. Текст был написан, но впоследствии отклонен. Об этом свидетельствует фраза из письма М. К. к М. А. Цявловскому от 6 февраля 1932 г. Подтверждая получение гонорара «за ненапечатанные тексты», М. К. добавляет: «Не скрою, что мне было бы гораздо приятнее получить гонорар за принятый материал»[17].

Следующее издание шеститомника (под редакцией Ю. Г. Оксмана и М. А. Цявловского), приуроченное к 100-летию со дня гибели поэта, состоялось в издательстве «Academia» (1936–1938). Одновременно было осуществлено еще одно (четвертое!) издание, выпущенное в ГИХЛе (1936); его редактировали С. М. Бонди и другие пушкинисты.

В 1932–1933 гг. в кругу московских и ленинградских пушкинистов живо обсуждается ряд дальнейших проектов, связанных с подготовкой пушкинского юбилея, академического издания Пушкина, «Пушкинской энциклопедии», а также других изданий. М. К. принимает в этих дискуссиях посильное участие – об этом свидетельствует, например, фотография, на которой он изображен среди участников Пушкинской конференции, проходившей 8–11 мая 1933 г. в Ленинграде[18]. Центром этих начинаний становится Пушкинский Дом (его возглавлял тогда Луначарский; реальное же руководство сосредоточилось в руках Оксмана).

23 августа 1933 г. Оксман сообщал М. А. Цявловскому:

Имел беседу по Пушкинским делам в самой высокой инстанции, где очень сочувствуют не только полному собранию сочинений Пушкина, но и энциклопедии, а главное, большой конференции, которая объединила бы пушкиноведов с писателями. Конференцию будет проводить Академия наук и А. М. Горький, академическое издание будет возглавлять А. М. Горький, а легкую промышленность в области пушкиноведения – Л. Б. Каменев. С последним я тоже беседовал о конкретизации некоторых замыслов – о маленьком Пушкине и об энциклопедии[19].

Что имелось в виду под «самой высокой инстанцией» – об этом можно только догадываться и строить предположения. А под «легкой промышленностью» Оксман подразумевал, видимо, издательскую часть пушкинского проекта, в которой принял непосредственное участие Л. Б. Каменев, возглавивший серию «К столетию со дня гибели А. С. Пушкина» и разработавший, кроме того, план и проспект выпуска нового Полного собрания сочинений Пушкина в девяти томах (утвержден осенью 1933 г.). «Для реализации этого проекта он привлек известных в то время пушкинистов – М. К. Азадовского, С. М. Бонди, Ю. Г. Оксмана, М. А. Цявловского, Т. Г. Зенгер-Цявловскую, Б. В. Томашевского, Д. П. Якубовича. Все они, за исключением Б. В. Томашевского, приняли на себя нелегкую ношу»[20]. В ноябре 1933 г. Каменев представил Цявловскому и Оксману план девятитомника. «Цель издания, – говорилось в этом документе, – дать в руки нового советского читателя полный канонический текст литературного наследия Пушкина с минимальным количеством пояснений, абсолютно необходимых для понимания текста»[21]. Черновики, наброски, а также письма поэта в это издание не включались.

В течение всего 1934 г. в издательстве «Academia» и Пушкинском Доме велась интенсивная работа по подготовке новых томов; ее возглавлял Ю. Г. Оксман, участник и координатор основных пушкиноведческих начинаний в стране. Успешной работе пушкинистов способствовало также назначение Каменева 4 мая 1934 г. (после смерти А. В. Луначарского) директором Пушкинского Дома, а в июне 1934 г. – директором Института мировой литературы. В течение 1934 г. издательством «Academia» были почти полностью подготовлены – под редакцией Л. Б. Каменева, Ю. Г. Оксмана и М. А. Цявловского – два издания Полного собрания сочинений: в девяти и шести томах. Кроме того, в течение 1934–1935 гг. «Academia» выпускает около десяти пушкинских и пушкиноведческих изданий.

Девятитомное издание, задуманное к столетию со дня гибели поэта, было малоформатным и предназначалось для «массового читателя». М. К. принял в нем непосредственное участие опять-таки в качестве редактора «фольклорного» отдела: им были подготовлены тексты пяти пушкинских сказок и написаны примечания к ним[22]. Впрочем, из письма М. К. к Цявловскому от 14 апреля 1934 г. явствует, что он подготовил для этого тома также и комментарий к песням (т. е. к пушкинским записям русских песен):

Глубокоуважаемый Мстислав Александрович,

для окончательной редакции своих примечаний к фольклорным текстам (песни и сказки), которые войдут в III-й том, мне необходимо получить от Вас некоторые сведения.

1) Мне совершенно необходимо представить себе композицию этого отдела: поэтому не откажите в любезности сообщить мне хотя бы оглавление этой части тома.

2) Если Вы уже подготовили целиком эту часть и уже внесли примечания, то было бы превосходно, если б Вы могли прислать мне копию, – тогда я вскоре же пришлю Вам свои соображения, что́ и как, думается мне, следует дополнить по фольклорной части[23].

Работа М. К. над комментарием для девятого тома была представлена в «Academia» в июне–июле 1934 г. Однако напечатать комментарий в полном виде не удалось: помешал прежде всего Л. Б. Каменев. Приводим его отзыв на работу М. К.:

Примечания М. К. Азадовского к «Сказкам» Пушкина (т<ом> III)

Примечания – несомненно научны, содержательны и авторитетны. Они, вероятно, целиком подошли бы к академическому изданию или к нашему отдельному изданию «Сказок»[24]. Но в данном «малом» издании они будут и слишком громоздки, и «укорительны» для других комментаторов. Такого разнобоя допускать нельзя. Я поэтому их «упростил»: выкинул ссылки на литературу, ход аргументации, давая сразу выводы, №№ рукописей, мелкие разночтения. Это, конечно, ослабило (только внешне, конечно) научный вид комментария, но подравняло его под принятый в данном издании тип. Без изменения, в полном виде мы напечатаем комментарий Азадовского в нашем отдельном издании «Сказок», и таким образом ни труд, ни первенство Азадовского не пропадут.

24/VII. <19>34[25].

М. А. Цявловский, со своей стороны, не только поддержал Каменева, но счел нужным подвергнуть сделанные М. К. примечания к «Сказкам» еще большей редактуре:

Всецело присоединяюсь к отзыву Л. Б. Каменева о комментарии Азадовского к сказкам, я считаю недостаточными те сокращения, которые сделал Лев Борисович в этом комментарии. Его нужно бы еще посжать <так!>, а то он очень «выпирает» из общего уровня примечаний.

Я позволил себе вычеркнуть указания на местонахождение рукописей.

2. VIII. <1>934[26]

Иного мнения о работе М. К. придерживался, однако, третий редактор девятитомника – Ю. Г. Оксман:

Специфика материала («Сказки») и неизученность его оправдывают заметное расширение Азадовским рамок наших комментариев к другим томам. Полностью дает Азадовский и печатные варианты (впрочем, их немного). Черновые варианты выбраны с большим тактом. Кое-где следовало бы сократить ссылки на фольклорные параллели (на стр. 10 я сделал опыт такого сокращения). Длинноты изложения незначительны и могут быть устранены в корректуре. <…> Все свои изъятия обозначил инициалами Ю. О. как дискуссионные <…>

23|VII[27]

К концу 1934 г. девятомник, в основном завершенный, приближался к типографскому станку. Однако в декабре – сразу же после убийства Кирова – ситуация радикально изменилась. 16 декабря был арестован Каменев, приговоренный в январе 1935 г. к пяти годам тюремного заключения по делу так называемого «Московского центра» (его участникам инкриминировались «открытые террористические настроения, приведшие к гнусному убийству тов. Кирова»[28]). Начался, по слову Михаила Кузмина, «разгром „Academi’и“»[29].

Встречался ли М. К. с Каменевым во второй половине 1934 г.? Сведений об этом не обнаружено. На совещании Каменева с ленинградскими учеными, сотрудниками Пушкинского Дома, 14 ноября М. К., судя по всему, отсутствовал. Однако известный пассаж в дневнике К. Чуковского от 20 декабря 1934 г. дает основания предположить, что «пересечения» все же имели место:

В «Academia» носятся слухи, что уже 4 дня как арестован Каменев. Никто ничего определенного не говорит, но по умолчаниям можно заключить, что это так. Неужели он такой негодяй? Неужели он имел какое-н<и>б<удь> отношение к убийству Кирова? В таком случае он лицемер сверхъестественный, т<ак> к<ак> к гробу Кирова он шел вместе со мною в глубоком горе, негодуя против гнусного убийцы. И притворялся, что занят исключительно литературой. С утра до ночи сидел с профессорами, с академиками – с Оксманом, с Азадовским, толкуя о делах Пушкинского Дома, будущего журнала и проч.[30]

Судя по этой дневниковой записи, К. И. Чуковский, теснейшим образом связанный тогда с издательством «Academia», в котором он осуществил ряд изданий, и, конечно, близко знакомый с Каменевым, был сильно испуган. Неудивительно: поток обвинений по адресу фигурантов «Московского центра» нарастал с каждым днем, и трудящиеся в своих устных выступлениях и письмах требовали беспощадной расправы с «предателями».

Несмотря на арест Каменева, подготовка к юбилею – и в Академии наук, и в издательстве «Academia» – продолжалась. Предстоящий юбилей Пушкина, официально объявленный «всенародным», готовился с небывалым размахом. 16 декабря 1935 г. был учрежден Всесоюзный Пушкинский комитет под председательством М. Горького; в Академии наук подготовку юбилейных мероприятий вела воссозданная в 1933 г. Пушкинская комиссия под председательством академика А. С. Орлова (заместителем был Ю. Г. Оксман, секретарем Д. П. Якубович). В комиссию входили крупнейшие ленинградские и московские пушкинисты; М. К. становится ее действительным членом в 1936 г.[31]

Первые шесть томов девятитомника, подготовленного и отправленного в печать еще в 1934 г., вышли в свет в 1935 г. Правда, на титульном листе стояли фамилии только двух редакторов – Ю. Г. Оксмана и М. А. Цявловского (фамилия Каменева отсутствовала). В третьем томе были помещены пушкинские «Сказки», подготовленные М. К. и подвергшиеся сокращениям и жесткой редактуре Каменева. Однако завершить выпуск девятитомника в 1935 г. не удалось: издание последних трех томов затянулось[32] (в 1936 г. вышел т. 8, в 1937 г. – т. 9, в 1938 г. – т. 7).

Вслед за девятитомником издательство приступило к изданию «юбилейного» шеститомника (в увеличенном формате). Пушкинские сказки, подготовленные М. К., вошли во второй том (1936); его фамилия указана на шмуцтитуле внутри книги[33]. (Тексты комментариев в девятитомнике и шеститомнике фактически идентичны.)

Из комментария к «Сказкам» вырастает со временем большая, получившая известность статья М. К. «Источники сказок Пушкина», сложившаяся в основных чертах уже весной 1934 г.[34] В примечаниях к своей книге 1938 г. М. К. упоминает, что он выступал с докладом на эту тему в апреле 1934 г. в Пушкинской комиссии[35] и тогда же – в Фольклорной секции Института антропологии и этнографии[36]. Статья открывается разделом, посвященным «Сказке о рыбаке и рыбке», источник которой, по мнению ученого, следует искать в немецкой сказке «Про рыбака и его жену» («Vom Fischer und seiner Frau») из сборника братьев Гримм. Сопоставление пушкинской сказки с соответственным текстом из сборника Гриммов не было научным открытием Азадовского. Близость обеих сказок бросается в глаза, и учеными уже не раз высказывалась мысль о германском первоисточнике[37]. Обсуждались, впрочем, и другие возможные влияния, – допускалась, например, связь между «Сказкой о рыбаке и рыбке» и одной из сказок А. Н. Афанасьева. Во всяком случае, гриммовский сборник долгое время не признавался как непосредственный источник «Сказки о рыбаке и рыбке»; для признания недоставало доказательств.

М. К. был первым, кто сумел убедительно обосновать это предположение. Недостающим логическим звеном послужили два обстоятельства. Во-первых, черновой отрывок в рукописи «Сказки о рыбаке и рыбке», обнаруженный С. М. Бонди[38]. Ознакомившись с первой публикацией этого отрывка, М. К. восторженно писал И. Поливке 12 января 1931 г.:

Хочу, между прочим, сообщить Вам одно интересное открытие в области пушкинских текстов <…>. Это можно было бы озаглавить «Пушкин и сказка братьев Гримм».

Как Вы знаете, вопрос об источниках пушкинской сказки о рыбке до сих пор не имел окончательного решения. <…> Сейчас найден в черновиках Пушкина еще один отрывок, который окончательно решает вопрос <…>

Таким образом, отсутствующее звено нашлось и путь заимствования может быть установлен до конца. Сказка же афанасьевского сборника несомненно идет от Пушкина сама, а не наоборот[39].

Обратившись к тому же западноевропейскому источнику, М. К. констатирует очевидную связь пушкинской «Сказки о мертвой царевне и семи богатырях» с гриммовской «Белоснежкой» («Sneewittchen»), отмечая при этом, что мотивы, использованные Пушкиным, отсутствуют в русских сказках. К сборнику Гриммов восходит, среди прочих, мотив поиска возлюбленной; эпизод с обращением царевича Елисея к солнцу, месяцу и ветру совпадает с аналогичным по содержанию сюжетом в сказке «Поющий прыгающий жаворонок» («Das singende springende Löweneckerchen»).

Все три указанные сказки из сборника Гриммов вошли в анонимно изданное французское издание (1830), находившееся в личной библиотеке Пушкина. Этот факт послужил вторым – и решающим! – доказательством того, что Пушкин вдохновлялся именно гриммовскими сказками: они послужили для него основным источником. Другое дело, что текст немецких сказок – об этом в статье М. К. говорится достаточно подробно – Пушкин «переключил» в русский контекст.

Что касается источников «Сказки о золотом петушке», то в этом вопросе М. К. полностью поддержал Ахматову, установившую в начале 1930‑х гг., что в основе пушкинской сказки лежит новелла американского писателя Вашингтона Ирвинга «Легенда об арабском звездочете»[40]. Выводы Ахматовой М. К. расширяет наблюдениями профессионального фольклориста, соотнося, например, «Золотого петушка» со сказкой «Петух и жорновцы» из сборника Афанасьева.

Исследуя далее запутанную и сложную историю возникновения «Сказки о царе Салтане», ученый сопоставляет различные черновые записи Пушкина (1822, 1824 и 1828 гг.), анализирует бытование данного сюжета в русской и мировой сказочной традиции и устанавливает новый источник, к которому обращался русский поэт: сборник Кирши Данилова. Отсюда – выводы о двойственном происхождении образа Царевны Лебеди (западноевропейская традиция авантюрной повести, разработанная Пушкиным в плане русского фольклора), о стилизованном и подражательном характере заглавия пушкинской сказки (лубочная повесть) и т. д.

Книжное происхождение имеет, по мнению ученого, и малоизвестная (неоконченная) пушкинская сказка о медведихе. Один источник, на который указал еще Всеволод Миллер[41], – народное «Сказание о птицах», позднее отраженное в сборниках П. Н. Рыбникова и А. Ф. Гильфердинга. М. К. добавляет к нему другой источник: «Трудно судить, приходилось ли Пушкину слышать это сказание (т. е. «Сказание о птицах». – К. А.) в устной передаче. Но книжный источник, которым, несомненно, пользовался Пушкин, указать очень легко. Таким источником явился чулковский сборник[42], прекрасно известный Пушкину и находившийся в его личной библиотеке»[43].

Таким образом, большинство пушкинских сказок имеет, согласно Азадовскому, западноевропейское и книжное происхождение. Иной генезис имеет «Сказка о попе и о работнике его Балде» (не публиковавшаяся при жизни Пушкина). Ее источник – устный. Услышав однажды сказку о Балде, которая привлекла его своей антипоповской направленностью, Пушкин записал ее в своей тетради (1824)[44].

Спустя полтора года М. К. перепечатывает свою статью «Источники сказок Пушкина» в сборнике «Литература и фольклор» (сдано в набор 10 сентября 1937 г.; подписано к печати 4 января 1938 г.). Текст ее в этом сборнике несколько отличается от того, который публиковался во «Временнике». Современный американский ученый Майкл Вахтель, инициировавший перевод и публикацию этой статьи в США, полагает, что авторская правка была вызвана нараставшей в СССР ксенофобией, вынудившей ученого смягчить (to tone down) некоторые из положений, которые «становились все более опасными»[45].

Действительно, национально-патриотический пафос уже заметно окрашивал в 1937 г. советскую идеологию, и это сполна проявилось в рецензии на первый том «Временника Пушкинской комиссии» в «Новом мире», написанной А. А. Волковым[46]. Анализируя публикации, помещенные в первом томе «Временника», и частью подвергая их критике (В. Ф. Переверзева – за вульгарный социологизм; С. М. Бонди – за «научную осторожность, переходящую в ограниченность»[47]), Волков сосредоточил свое внимание на проблеме «Пушкин и западная литература». Приведем несколько его суждений о работе М. К.:

Азадовский именно старается доказать, что источником сказок Пушкина является не устное народное творчество, как это принято думать, а… сборник сказок братьев Гримм. <…> В качестве своего союзника Азадовский использует В. В. Сиповского, который еще в 1906 г. высказал подобный взгляд. Он считает нужным взять Сиповского под свою защиту от тех, кто указывал на ошибочность его точки зрения и подчеркивал национальный характер пушкинских сказок. <…> Утверждая, что сказки Пушкина заимствованы из сборника братьев Гримм, Азадовский не смущается даже тем, что Пушкин не знал немецкого языка. По мнению Азадовского, это неважно. <…> Азадовский вынужден повторять банальные вещи об овладении богатством мировой литературы, уклоняясь от своей непосредственной темы. Непонятно почему он считает нужным слово «национальный» поставить в кавычки…[48]

Подобно Переверзеву, заключает Волков, Азадовский умаляет «значение и роль великого национального русского поэта, давшего в оригинальных художественных образах энциклопедию русской жизни своего времени, поэта, тесными корнями связанного с устным творчеством русского народа»[49].

Возмущенный этим выпадом, М. К. стал готовить ответ рецензенту. Сохранился черновик, озаглавленный «Письмо в редакцию». Показав на конкретных примерах недобросовестность Волкова, нарушившего в своей рецензии правила «элементарной честности», М. К. сделал следующий вывод: «…или Волков небрежно проглядел мою статью <…> либо же он сознательно извратил мои воззрения и таким образом дезориентирует читателя и дискредитирует журнал, в котором помещена рецензия».

Думается, что второе предположение М. К. ближе к истине, хотя, глубоко погруженный в изучение русского народного творчества, он в то время вряд ли предполагал, чем может для него обернуться его открытие, позволяющее видеть в сказках Пушкина западноевропейское влияние. Суждения такого рода еще не воспринимались в 1937 г. как «опасные».

Остается ответить на вопрос: справедливо ли выдвинутое М. Вахтелем утверждение о том, что М. К., перепечатывая свою статью в сборнике «Литература и фольклор», «смягчил» ряд прежних формулировок?

Действительно, текст статьи в этом сборнике отличается от того, что опубликован во «Временнике»; произведен ряд сокращений. Однако основные суждения М. К. о пушкинском фольклоризме сохранились и во второй редакции, подчас даже в более категорической форме. Так, например, по поводу «Сказки о рыбаке и рыбке», о которой ранее говорилось, что она «выпадает» из русской традиции, но «всецело примыкает» к традиции западноевропейской»[50], в сборнике «Литература и фольклор» сказано еще определенней: «…сказка Пушкина совершенно чужда русской традиции»[51]. Похоже, что М. К. либо не уловил, либо не воспринял всерьез «патриотический» пафос волковской рецензии.

Что же касается сокращений, произведенных в тексте статьи, то М. К. пояснил: «Печатается с некоторыми сокращениями, так как ряд вопросов, первоначально затронутых в этом этюде, нашел более полное отражение в позднейшем очерке „Пушкин и фольклор“»[52].

Этот «позднейший очерк» продолжает статью «Источники „Сказок“ Пушкина»; общая постановка вопроса, намеченная в первой статье, углубляется и рассматривается в плане теоретическом. Основные положения новой работы были обнародованы М. К. в докладе, прочитанном в Институте русской литературы на Пушкинской конференции 7 февраля 1937 г. и опубликованном в третьем томе пушкинского «Временника»[53].

Вопрос о пушкинском фольклоризме ставился, конечно, и до М. К., однако он подошел к этой теме по-новому. Речь в статье «Пушкин и фольклор» идет об общественных предпосылках, обусловивших интерес поэта к фольклору, о связи его творческих исканий с выдвинувшейся в 1820–1830‑е гг. проблемой национального самосознания. Ученый выступает не только как фольклорист, но и как историк общественной мысли. Исторически трактуется и отношение самого Пушкина к народной поэзии: от романтической «экзотики» к подлинной «народности» – к восприятию фольклора как формы познания и проявления народного духа.

С этой точки зрения М. К. исследует все этапы пушкинского фольклоризма: увлечение лубочными сборниками русских сказок в ранний период; воздействие декабристских настроений в годы южной ссылки; прикосновение к стихии народного творчества в Михайловском (через Арину Родионовну); фольклорные записи поэта и его обращение к разинско-пугачевскому фольклору; и наконец, историческое понимание «народности» в 1830‑е гг. («Сказки» и «Капитанская дочка»).

Один из основных тезисов М. К. соответствует, на первый взгляд, советской стилистике 1930‑х гг.: «Фольклоризм Пушкина во всех его проявлениях и истоках связан с передовыми течениями своего времени»[54]. Оттолкнувшись, однако, от этой стандартной формулы, М. К. разворачивает обширную панораму. Речь идет не только о декабризме, явлении специфически национальном, но и о тех революционно-освободительных тенденциях, что преломились в западноевропейской литературе, живо откликавшейся в первой трети XIX в. на освободительную борьбу народов славянских и балканских стран.

Сопоставляя различные направления в западноевропейской фольклористике в первые десятилетия XIX в., М. К. различает германское и французское: религиозно-мистическую направленность и культ старины, характерные для «реакционных» немецких романтиков, и революционные («глубоко прогрессивные») устремления французов. Ученый констатирует важнейшее для него различие в понимании народного творчества: фольклор как архаика (например, у Якоба Гримма) и фольклор как живое творчество, оплодотворяющее современную народную жизнь. Пушкин, по мнению М. К., близок именно к такому восприятию фольклора. Для обоснования этого принципиально важного утверждения М. К. привлекает внимание к фигуре французского филолога, историка и литературного критика Клода Фориэля (1772–1844), собирателя и переводчика песен греческих клефтов[55], которые он издал отдельной книгой[56]. Ее значение, по мнению М. К., заключается в том, что Фориэль увидел в песнях клефтов «живую поэзию живого народа», poésie vivante, и противопоставил архаическому фольклору современный[57].

Взгляды зрелого Пушкина на фольклор обнаруживают родство именно с «французской школой». «…Пушкину, – пишет М. К., – была необычайно близка и родственна та линия французского романтизма, которая характеризуется интересом к поэзии клефтов и гайдуков. Она близка его интересу к разинско-пугачевскому фольклору»[58].

Но знал ли Пушкин книгу Фориэля? Бесспорно, знал, утверждает М. К., поскольку несколько песен из этой книги перевел в 1825 г. Н. И. Гнедич, снабдивший свой перевод рассуждением о близости народных греческих песен к русским. Перевод Гнедича встретил одобрение поэта[59] и сыграл определенную роль в формировании его взглядов на фольклор, сложившихся, как подчеркивает М. К., «в атмосфере революционных тенденций декабризма»[60]. Ученый высказывает предположение, что именно книга Фориэля повлияла на решение Пушкина приступить к научному изданию русских песен:

Во всяком случае, бесспорно, что гнедичевское предисловие имело для Пушкина большое значение, оно отразилось и в его теоретических размышлениях о народной поэзии, и даже в его творческой практике[61].

«Живая поэзия», подытоживает М. К., означала для Пушкина органическую связь с народом, носителем и творцом фольклора. Этим определяется и его понимание «народности». Набросанная Пушкиным заметка о народности, опубликованная лишь после его смерти[62], не оставляет, по мысли М. К., сомнений: поэт видел народность не в том, чтобы обращаться к сюжетам из русской истории или подлаживаться под народный стиль, – такого рода попытки он оценивал как псевдонародность. В отличие от Жуковского, Языкова или Киреевского с их влечением к старине как источнику поэтического вдохновения, Пушкин ценил в фольклорных памятниках прежде всего их современность, их внутреннюю связь с переживаниями народа. Фольклор для Пушкина – «самовыражение народа и форма национального самосознания»[63]. При этом, выводя русскую литературу за рамки национальной тематики, Пушкин опирается на западноевропейские образцы – Лопе де Вега, Кальдерон, Шекспир – чье творчество возникло «из драмы, родившейся на площади»[64]. В подтверждение этой мысли М. К. приводит слова Пушкина из статьи «О ничтожестве литературы русской», в которой говорится о «бессмертных гениях», появившихся на почве уже существовавшей до них народной культуры. Развитие русской литературы, подытоживает М. К., мыслилось Пушкину «на пути широкого западноевропейского просвещения и вместе с тем глубокого овладения всем достоянием национальной русской культуры. Национальная форма должна выражать международное идейное богатство»[65].

Этот момент – важнейший. Размышления о «народности» и «западничестве» Пушкина вплотную подводили М. К. к вопросу о путях развития русской фольклористической науки и ее связи с движением общественной мысли и литературным процессом – от истоков до начала ХХ в. Пушкинское восприятие народности как источника поэтического творчества становится для ученого как бы точкой отсчета для осмысления и создания общей концепции истории русской фольклористики XVIII–XIX вв.

Статья «Пушкин и фольклор» – одна из ключевых работ М. К. В ней угадывается и личный момент. Образ Пушкина-фольклориста, каким он вырисовывается в статье М. К. (ревнитель и собиратель русской «живой старины», чуткий к освободительным мотивам в народной поэзии, проявляющий интерес к новогреческим песням и славянскому фольклору), – такой Пушкин был, безусловно, созвучен русскому ученому, воспитанному в духе народнической интеллигенции и причастному в дни своей юности к освободительному движению в России.

М. К. не идеализировал и не «идеологизировал» Пушкина, не пытался изобразить его «типичным представителем» дворянского класса или, напротив, последовательным революционером (эти разнонаправленные тенденции присутствовали в советской пушкинистике 1920–1930‑х гг.). Развитие Пушкина протекало, по мысли М. К., в русле овладения стихией народной поэзии, и ученый стремился отобразить этот путь во всей его сложности, с учетом двойственной природы русской культуры, формировавшейся на перекрестке западноевропейских влияний и национальных традиций.

Не случайно сборник своих избранных работ М. К. завершил статьей, озаглавленной «Сказки Арины Родионовны» и призванной в известной мере уравновесить «западнический» уклон двух первых статей.

Об Арине Родионовне М. К. писал дважды. Его первая статья – «Арина Родионовна и братья Гримм» – появилась в 1934 г. в еженедельнике «Литературный Ленинград» (печатный орган Ленинградского отделения Союза писателей) и представляла собой одну из первых редакций статьи об источниках пушкинских сказок. Арина Родионовна, рассуждает ученый, олицетворяет собой «родное начало»; она приобщила Пушкина к «истокам», «спасла в Пушкине русского человека» (слова В. В. Сиповского, которые приводит М. К.). Однако Пушкин в своем широком понимании народности не мог ограничиться национальным фольклором, русскими сюжетами и русским просторечием, он обращался к «фольклору вообще», к фольклору международному. Об этом недвусмысленно говорится в статье М. К.: «…Пушкин не мог удовлетвориться тем миром образов, которые раскрывала перед ним Арина Родионовна, но жадно тянулся к западноевропейским источникам…»[66]

Статья об Арине Родионовне, помещенная в сборнике «Литература и фольклор», – попытка М. К. увидеть в няне Пушкина… народную сказительницу. Обратившись к пушкинским записям народных сказок (известных в пушкинистике как «Сказки Арины Родионовны»), М. К. пытается оценить их с точки зрения профессионального фольклориста. Это было непросто: материалов, связанных с этими записями, сохранилось крайне мало. Тем не менее, вооруженный опытом своей работы с сибирскими сказочниками и их текстами, М. К. пытается воссоздать аутентичный портрет Арины Родионовны, определить ее сказочный репертуар, сказительскую манеру, индивидуальный стиль. И приходит к выводу, что пушкинская няня была незаурядной рассказчицей, «выдающимся мастером-художником, одной из замечательнейших представительниц русского сказочного искусства», владевшей богатым репертуаром, чье мастерство оказало несомненное влияние на творчество Пушкина[67]. В то же время, подчеркивает М. К., неправомерно видеть в Арине Родионовне единственный источник пушкинского фольклоризма – ее следует воспринимать в ряду других великих художников слова, у которых учился поэт. Говоря о народном и национальном, нельзя упускать из виду мировой контекст.

Несмотря на что М. К. ограничивает, казалось бы, влияние Арины Родионовны на Пушкина (и тем самым роль «русского начала»), его статьи оказались в год пушкинского юбилея весьма востребованными. Дипломатично изложенный М. К. тезис о тяготении Пушкина к западноевропейским источникам вполне соответствовал пафосу, нараставшему вокруг имени поэта; общие слова о величии и мировом значении Пушкина как бы нивелировали ту теоретическую историко-литературную основу, на которой строилась концепция Азадовского. Да и антизападничество еще не приобрело в 1930‑е гг. того воинствующего оттенка, каким оно будет отличаться в послевоенные годы. Даже «Правда» поместила в юбилейные дни 1937 г. статью М. К. «Пушкин и фольклор», где подчеркивалось использование Пушкиным западноевропейских источников, неотделимое от его понимания «народности»[68]. А в другой центральной газете появляется (в тот же день) вторая статья М. К.[69]

Апогеем юбилейных публикаций 1937 г., осуществленных М. К., следует считать, однако, не статью в «Правде», а пять пушкинских сказок, красочно изданных в «Academia» летом 1937 г. (их оформили палехские мастера И. М. Баканов, Д. Н. Буторин, И. П. Вакуров, И. И. Голиков и И. И. Зубков). Сказки публиковались по тексту, установленному М. К. в предыдущих изданиях; им же были написаны и краткие хронологические справки.

К сожалению, это издание пушкинских сказок сильно отличалось от того, каким его задумал М. К. Согласно договору, заключенному 25 марта 1934 г., сказки Пушкина предполагалось издать отдельным сборником с научной статьей (до двух печатных листов), обстоятельным комментарием (до двух листов), вариантами и дополнениями (до одного листа). Договор был подписан Л. Б. Каменевым; сроком представления рукописи указывалось 15 декабря 1934 г.[70] Однако затем первоначальная договоренность изменилась (в связи с событиями декабря 1934 г.), и достичь ясности долгое время не удавалось.

Эти перипетии отражает письмо М. К. в редакцию издательства «Academia» от 15 апреля 1935 г.:

Вчера я получил Ваше письмо с запросом по поводу «Сказок» Пушкина[71]. Мне кажется, что здесь какое-то крупное недоразумение. Выходит, как будто задержка и неясность в сроках исходит от меня – между тем, это я вот уже несколько месяцев добиваюсь ясности в этом вопросе от Издательства. И еще, в последний мой приезд в Москву (в феврале) я говорил на эту тему с Я. Е. Эльсбергом, однако вопрос остался открытым и его решение было отложено до следующего моего приезда[72].

Я напомню, что установки этого издания менялись несколько раз. То мне предлагали строго придерживаться плана, который был обсужден при договоре и который нашел выражение и в договоре, и в опубликованном проспекте издания, то указывали на необходимость готовить издание в двух планах, то выдвигался проект несколько упрощенного, сравнительно с первоначальным планом, варианта. Каждый раз мне указывалось, что аппаратура научная должна быть как-то увязана с оформлением, – и соответственно этому давались разные указания и задания. Нет смысла удлинять слишком письмо, но <я> мог бы в хронологическом порядке перечислить все проекты данного издания.

Я уже испытал однажды, что значит ломка плана – при издании «Конька-Горбунка»[73], и мне не хотелось бы повторять снова этого печального опыта, от которого не выиграло ни издательство, ни редактор.

Я должен сказать, что издание «Сказок» Пушкина является одним из моих любимейших замыслов и я кровно заинтересован в его скорейшей реализации. Но только не хотелось бы делать его в скомканном виде. Нельзя работать над изданием, не зная, какое задумано художественное оформление. Лично я считаю – и такова была установка при заключении договора – что это издание должно быть выдающимся и по своему художественному оформлению, и по литературно-научному. Я, конечно, говорю и говорил раньше не об «альбоме», а о подлинном издании, где все задачи: читательские, академические, художественные находятся в полном соответствии. Но думаю, лучше всего отложить окончательное уточнение этого вопроса до моего приезда в Москву или приезда кого-либо из дирекции Издательства в Ленинград. Что касается моего приезда, то он должен обязательно осуществиться или в конце этого месяца или в начале мая[74].

Дело с изданием «Сказок» затягивалось. Тем не менее 16 января 1936 г. редакторы «Academia» Г. Беус[75] и Я. Эльсберг информируют М. К. о сдаче в производство отдельного издания «Сказок», одновременно высказывая ряд замечаний по поводу отдельных положений его вводной статьи. В ответном письме от 20 января 1936 г. М. К. сообщает, что обсудил с Ю. Г. Оксманом спорные места и готов пересмотреть свои формулировки. Впрочем, и это не помогло. 9 февраля Беус и Эльсберг сообщают, что принято решение выпускать сказки по отдельности (с иллюстрациями палехских мастеров) и лишь затем – отдельным художественным изданием со статьей М. К. (в исправленном виде) и его же примечаниями[76].

В связи с этим издательство поднимает вопрос о расторжении договора, с тем чтобы заключить новый – об отдельных выпусках каждой сказки[77]. А что касается договора на издание «Сказок» в одном томе (с вводной статьей, комментарием и т. д.), то он, видимо, так и не был заключен: «Academia» близилась к своему краху.

Пушкинская тема не отпускает М. К. до конца 1930‑х гг. «Продолжаю работать над темой „Пушкин и фольклор“, – отвечает он 12 марта 1937 г. на запрос Союза писателей о текущей работе, – книгу в целом надеюсь закончить в начале будущего года»[78]. Осуществить этот замысел, однако, не удалось – пришлось заняться сборником «Литература и фольклор», куда вошли (в доработанном виде) три «пушкинских» статьи. Отвлекали и мелкие публицистические заметки, выполненные (скорее по необходимости) в юбилейном году, а также мелкие и, казалось бы, случайные темы.

Одной из таких работ была рецензия на книгу фольклориста А. Желанского «Сказки Пушкина в народном стиле» (М., 1936). Изданная с претенциозным подзаголовком «Опыт исследования по рукописям поэта», эта небольшая книжка сразу привлекла к себе внимание специалистов. Рецензии на нее появлялись под заголовками «Глупейшие фокусы под видом литературных изысканий» (М. Шахнович)[79] или «Вульгаризатор в роли исследователя» (Э. Гофман)[80]. Посвятив разбору книги Желанского рецензию в несколько страниц, М. К. едко высмеял «проявления самого безудержного примитивно-вульгарного социологизма», коими отличалась эта работа, и подчеркнул плохое знание автором фольклорных источников («в фольклорном материале он разбирается очень слабо и делает беспрерывные ошибки»)[81]. Вместе с тем, стремясь к объективности, М. К. не забывает упомянуть и об «интересных наблюдениях» Желанского, касающихся «фольклорных отражений» в творчестве Пушкина[82].

Особого упоминания заслуживает заметка М. К. «Руставели в стихах Пушкина». Обратившись к стихотворению Пушкина «В прохладе сладостной фонтанов…» (1828), впервые опубликованному П. Е. Щеголевым в 1911 г., М. К. высказывает догадку: «…не о Руставели ли говорит здесь Пушкин? О каком другом поэте Кавказа мог бы он говорить в таких выражениях?»[83] (речь идет о «поэте той чудной стороны», сопоставленном у Пушкина с Саади).

Публикация встретила восторженную оценку со стороны ведущих пушкинистов. М. А. Цявловский откликнулся 13 июня 1938 г.:

Получение Вашей статьи о Руставели у Пушкина – было для меня неожиданностью <…>. Изо всех сил кричу Вам: «Браво, брависсимо!» Ваше предположение, думаю, бесспорно, и потому открытие Ваше – первостепенного значения.

Но что за чудо из чудес наш ни с кем несравненный Пушкин!

Спасибо Вам за ценный подарок для пушкиноведения!

О том, что Пушкин знал работу Болховитинова[84], можно (и будут) спорить. Нужно искать другие источники (м<ожет> б<ыть>, и не русские), не говоря уже о том, что Пушкин мог знать о Руставели и из бесед с кем-нибудь (72–42; 1–1 об.).

В той же тональности выдержана и приписка к письму Цявловского, сделанная его женой (пушкинисткой) Т. Г. Зенгер:

С большим волнением читали мы Вашу статью и радовались за Пушкина, за Руставели и за Вас. Как хорошо Вы поняли эти чудеснейшие стихи Пушкина! Какая радость, когда открываются загадочные места у Пушкина, а сколько их еще остается… (72–42; 2–2 об.)

М. К. ответил 15 июня 1938 г.:

Многоуважаемый Мстислав Александрович,

Я чрезвычайно тронут Вашим и Татьяны Григорьевны письмом и отношением. Большое спасибо за тот сердечный отклик, который вызывал у Вас мой небольшой этюд.

Вы, конечно, правы, что вопрос о Болховитинове спорен, – но мне было важно найти материалы, которые вскрывали бы, что имя Руставели для современников Пушкина уже в какой-то мере существовало, что оно как-то, в той или иной степени, жило в сознании культурной части общества. Самому мне более вероятным кажется, что можно будет отыскать какие-либо французские источники, самое же главное, если принять правильной датировку 1829 г. (а мне кажется, ее необходимо принять), – встречи и разговоры с грузинской интеллигенцией в Тифлисе во время Арзрумского путешествия.

Сейчас этой статьей очень заинтересовались грузины и готовят ее перевод на грузинский язык[85]. М<ожет> б<ыть>, откроют что-либо дополнительно архивные и литературные поиски там.

Из пушкинистов, отзывы к<ото>рых я слышал до сих пор, Вы и Татьяна Григорьевна первые, кто так решительно меня поддержал, – отчасти, пожалуй, еще Томашевский. Остальные отделываются замечаниями: «остроумно», «интересно», «но» и т. д.

Было бы очень приятно, если бы Вы как-нибудь высказались в печати по этому поводу[86].

Напечатав статью о Руставели и Пушкине, М. К., по обыкновению, продолжал ее дорабатывать. 27 мая 1939 г. он представил ее в виде доклада на очередном заседании Пушкинской комиссии. А летом 1940 г., сообщая М. Я. Чиковани, что эта статья, обогащенная новыми материалами, «разрослась почти вдвое», предлагал издать ее отдельной брошюрой. «Статья, правда, небольшая, – уточнял М. К., – со всеми приложениями не более 1,5 л., в изящном переплете, с иллюстрациями могло бы получиться изящное издание. Что Вы об этом думаете?»[87] Издание не состоялось. Тем не менее трехстраничный «этюд» 1938 г. оказался поводом для оживленной полемики, затянувшейся буквально до наших дней.

В обсуждении доклада М. К. принимал участие Н. В. Измайлов, предложивший свою гипотезу, согласно которой «поэтом чудной стороны» является не Руставели, а Мицкевич. Догадку Измайлова подхватил Д. Д. Благой. Отталкиваясь от устного выступления Н. В. Измайлова, он подробно изложил его точку зрения в своей статье «Мицкевич в России», где привел дополнительный аргумент: «Наличие перевода одного из сонетов Мицкевича на персидский язык, как и подобного предисловия от переводчика, думается мне, – окончательно решает вопрос в пользу того, что в загадочных стихах Пушкина имеется в виду именно Мицкевич»[88].

Опубликовать свою точку зрения Измайлову удалось лишь в 1952 г.[89] (окончательный вариант появится значительно позже[90]). Его обстоятельная, глубоко фундированная работа утвердила версию о Мицкевиче как неназванном «поэте», которого имел в виду Пушкин. Во всяком случае, Б. В. Томашевский и другие пушкинисты придерживались трактовки Измайлова.

Тем не менее статья М. К. была перепечатана (уже после его смерти) в грузинском сборнике[91].

Вскоре появилась и третья гипотеза, согласно которой Пушкин зашифровал в своем стихотворении не Руставели и не Мицкевича, а самого Саади[92].

К дискуссии вокруг этого стихотворения пушкинистов вернула недавняя статья В. Есипова. Сопоставив доводы Азадовского, Измайлова и Нольмана, автор пришел к выводу, что версия М. К. «представляется наиболее правдоподобной»[93].

Такова история многолетней дискуссии. При этом, напомним, окончательная, обогащенная дополнительными аргументами редакция статьи М. К. осталась неопубликованной.

К пушкинской теме М. К. обращается еще раз в конце 1930‑х гг. в связи с локальным сюжетом, имеющем, однако, прямое отношение к проблеме «Пушкин и фольклор». Ученого заинтересовала сказка «О Георгии Храбром и о волке», которую Пушкин в 1833 г. рассказал в Оренбурге В. И. Далю, а тот опубликовал ее вскоре в смирдинском альманахе «Новоселье». Благодаря этой публикации сказка получила известность на Западе.

Отталкиваясь от предположения, что Даль воспроизвел сказку именно в том виде, как она была рассказана Пушкиным (т. е. с использованием ряда татарских слов и упоминаниями о татарских обрядах), М. К. высказал мысль о знакомстве поэта с калмыцким фольклором. Пушкин, по мнению М. К., мог слышать эту сказку «от татарина, говорящего по-русски, может быть, даже калмыка»[94]. Этот момент был важен для М. К. как веское доказательство пушкинского интереса не только к русскому фольклору, но и к фольклору других народов «многонациональной страны».

О последней пушкиноведческой работе М. К., посвященной посланию поэта в Сибирь («Во глубине сибирских руд…»), будет сказано в главе XL.

Глава XXV. Языков

Пушкинистика не ограничивается Пушкиным – она предполагает знание эпохи, в которую жил и творил поэт, его окружения, общества, литературных соратников или недругов.

Интерес к «пушкинской плеяде» возник у М. К. в 1910‑е гг., чему способствовало опять-таки знакомство с Б. Л. Модзалевским и посещение Венгеровского семинария. Этот интерес углубился в 1919–1921 гг. – в аудиториях, университетских коридорах и библиотеке Томского университета, где М. К. слушал лекции Ю. Н. Верховского и вел с ним беседы. Закономерно, что, занявшись в начале 1930‑х гг. фольклоризмом Пушкина, М. К. быстро «приходит» к Языкову, чье имя, как сказано в его вступительной статье к изданию 1934 г., «с полным правом может быть названо, наряду с именем Петра Киреевского, как одного из зачинателей и ревностнейших пропагандистов идеи собирания и издания народного творчества»[1].

Работа над Языковым началась, по всей вероятности, в 1931 г. – вскоре после завершения «Русской сказки». Тесно сотрудничая с редакцией «Academia», М. К. заключает с издательством договор на составление тома стихотворений Языкова, вступительную статью и комментарий. Издание предполагалось для серии «Русская литература», которую возглавлял Л. Б. Каменев.

Соглашаясь на эту работу, М. К. безусловно знал, что берет на себя нелегкую задачу. Ему предстояло внимательно изучить богатейшее языковское собрание в Рукописном отделе Пушкинского Дома. Другим «вызовом», стимулирующим желание М. К. взяться за Языкова, можно считать недостаточную в то время известность этого поэта. Несмотря на ряд изданий и отдельных публикаций языковских стихов и писем в XIX и начале ХХ в., представление о нем, его жизни, взглядах и литературной позиции было весьма расплывчатым. «Среди поэтов пушкинского окружения Языков является наименее исследованным и изученным» – с этой фразы начинается историографический обзор М. К.[2], решившегося заполнить этот ощутимый пробел в истории русской литературы.

Подписав издательский договор, М. К. с головой погружается в работу. «…Сейчас гоню изо всех сил Языкова, – сообщает он 5 марта 1932 г. М. П. Алексееву. – Academia представила мне ультиматум: представить все к 1 апрелю <так!>, иначе – разрыв сношений. Пишу, делаю – получается прескверно и преотвратительно». Работа продолжалась, но результаты ее по-прежнему не удовлетворяли М. К. В письме (ему же) от 26 июня 1932 г. он иронизирует:

Языков мой подвигается со скоростью того замечательного животного, которое обгоняло Ахилла. Впрочем, у моей статьи об Языкове и вообще у всей книги есть и другое сходство с Ахиллесом – обилие уязвимых пят, можно даже сказать: сплошная пята. Право, не кокетничаю! Позорная вещь будет – и Ваш друг и приятель С. М. Брейтбург (он же Б. Семенов)[3] уничтожит меня. Это теперь сон метье[4] (см. «Марксистское искусствознание» за нынешний год[5]).

В течение полутора лет М. К. изучает языковские материалы в архиве Пушкинского Дома (фонд семьи Языковых), знакомится с осуществленными ранее (впрочем, немногочисленными) публикациями стихов Языкова, изыскивает свидетельства о поэте в других архивах и консультируется с коллегами[6]. Так, в марте 1931 г. он обменивается информацией об Языкове с Н. О. Лернером («Ваши дополнения получил. Некоторое мне было неизвестно и очень поэтому ценно. Большое спасибо»[7]). В поисках первого полного издания языковских стихотворений, осуществленного профессором П. М. Перевлесским (1858), М. К. посетил в 1932 г. писателя В. В. Вересаева[8]. И наконец, пытаясь отыскать альбом и бумаги известного русского дипломата Н. Д. Киселева (1802–1869), приятеля Языкова по Дерптскому университету, он вступает в конце апреля 1933 г. (работа к тому времени была в основном завершена и, видимо, находилась в издательстве) в переписку с Н. П. Киселевым, в руках которого оказались бумаги его деда[9]. Приводим бо́льшую часть ответного письма от 21 мая 1933 г.:

Глубокоуважаемый Марк Константинович!

Только недавно получил я через Анатолия Николаевича[10] Ваше письмо от 29 апреля и, кроме того, сам промедлил ответом. <…> Я очень хотел бы пойти возможно шире навстречу Вашему желанию, ибо весьма ценю и поэта Языкова, и Вашу научную деятельность; новое издание его стихотворений под Вашей редакцией будет большой радостью для любителей литературы и истории. Однако еще 20 февраля я дал В. Д. Бонч-Бруевичу обещание приготовить неизданные тексты Языкова (из разных собраний) для напечатания в сборнике «Звенья». Обещание это меня связывает и лишает возможности немедленно предоставить в Ваше распоряжение имеющиеся у меня точные и полные копии с подлинников, и я думаю поступить вот как: сдавая Бончу-Бруевичу рукопись, ознакомлю его с Вашим письмом и буду просить, чтобы он переслал Вам ее до напечатания «Звеньев». Правда, в этом есть одно затруднение, а именно: чтобы тексты были неизданные, надо, чтобы стихотворения Языкова вышли после. Здесь многое зависит от того, в каком состоянии находится Ваша работа; м<ожет> б<ыть>, такая последовательность получится сама собой.

Если же нет, я был бы готов, при некоторых условиях, выделить стихотворения (ибо останется еще порядочное количество писем Языкова) и перенести их в Ваше издание.

Копия Шенрока[11], которую я просмотрел 15 февраля (как только узнал о ее существовании), довольно неисправна и очень неполна: пропущены не только такие эротические пьесы, которые по теперешним условиям вполне можно напечатать, но и пьесы, опубликование которых в «Р<усском> А<рхиве>» было невозможно по причинам политическим и которые имеют особый интерес для характеристики настроений молодого Языкова. Я очень надеюсь, что те и другие пьесы будут включены в Ваше издание; и о результатах разговора с Бончем не премину Вас уведомить (62–50).

Упоминая о «неизданных текстах» Языкова, которые он якобы готовит для «Звеньев», Н. П. Киселев имел в виду прежде всего стихотворения поэта в альбоме и бумагах Н. Д. Киселева и свою преамбулу к ним. Однако его работа была в «Звеньях», видимо, отклонена, рукопись же передана М. К. и сохранилась в его архиве (24–1). Таким образом, ученому удалось использовать материалы Н. Д. Киселева, оказавшиеся в распоряжении его внука[12].

Другим источником текстов для тома языковских стихотворений послужили копии записей из альбома Н. Д. Киселева, выполненные в свое время В. И. Шенроком. Его тетрадь, содержавшая эти выписки, оказалась в Государственном литературном музее. Зная о работе М. К. над Языковым, Бонч-Бруевич предложил ему подготовить отдельную публикацию для первого выпуска задуманного им историко-литературного издания «Летопись». Откликаясь на это предложение, М. К. писал Бонч-Бруевичу в начале февраля 1933 г. (письмо не датировано):

Теперь об Языкове. Я очень охотно принимаю Ваше предложение дать кое-что из Шенроковской тетради для «Летописи». Полное собрание Языкова выйдет в свет не раньше июня–июля (если не позже), «Летопись», – видимо, намного раньше. В худшем случае оба издания выйдут почти одновременно, но, думаю, это не так страшно.

Но насколько я сужу по описанию одного из моих друзей[13], тетрадь Шенрока интересна, гл<авным> обр<азом>, тем материалом, который войдет в комментарий, – новых текстов не очень много, вернее: совсем мало, но, во всяком случае, все, что может интересовать «Летопись», я охотно сделаю. Но нужно с этим очень спешить, я уже просил издательство «Academia» обратиться к Вам с просьбой о разрешении копирования, что, полагаю, издательство и выполнит.

Было бы очень хорошо, если б Вы сделали распоряжение прислать мне даты сроков, к которым нужно присылать материалы, чтоб они могли попадать (конечно, примерно) в тот или иной номер. <…>

Еще одно; в тетрадке Шенрока есть еще ряд писем к Киселеву; ряд писем к нему же как будто бы есть и в Ленинграде. Это можно будет также (обязательно) сделать для «Летописи»[14].

Издание «Летописи» в 1933 г. отложилось, и Бонч-Бруевич предложил М. К. подготовить публикацию для ближайшего тома «Звеньев». М. К. откликается:

Очень охотно выполню все Ваши желания. С большим удовольствием обработаю для «Звеньев» Языкова, если, конечно, только успею к 20‑му февр<аля>, – а это будет зависеть от того, когда я получу переписанные тексты и письма[15].

Однако участие М. К. в «Звеньях» так и не состоялось.

«Полное собрание стихотворений» было сдано в набор, согласно выходным данным, в январе 1933 г. (редактором значился Л. Б. Каменев). Сопоставляя эту дату с перепиской, что развернулась между М. К. и Бонч-Бруевичем в феврале 1933 г., можно заключить, что М. К. получил корректурные листы лишь к лету 1933 г.

Характеризуя в своем историографическом обзоре подготовленный им для «Academia» языковский том, М. К. счел нужным отметить:

В новое издание входит все, что входило в прежние издания, и то, что было опубликовано различными исследователями на страницах научных изданий или журналов. Конечно, включен весь доступный редактору рукописный материал, обнаружены некоторые стихи Языкова в старых альманахах и т. д. И все же нужно совершенно определенно заявить, и это издание ни в коем случае не может считаться окончательным ни в смысле критической проверки текста, ни в смысле полноты. <…> Далеко еще не все источники вскрыты и определены, и несомненно еще неоднократно будут всплывать новые языковские находки[16].

Вступительная статья М. К. в томе, изданном «Academia», характерна для стилистики 1930‑х гг. Проскальзывают неизбежные для того времени фразы о «буржуазном сознании, которым характеризуется определенная линия в русской литературе и публицистике первой трети XIX века», о «социальной сущности и роли поэзии Языкова», представителе «среднепоместного дворянства», о реакционной идеологии славянофилов и т. д., не говоря уже об отсылках к писаниям Плеханова, Ленина и Луначарского. Вольно или невольно ученый свидетельствовал о своей «марксистской» ориентации, что призваны были подтвердить, например, следующие формулировки: «…орган молодой крепнущей русской буржуазии» (о журнале «Московский телеграф»); «Художественные обобщения Пушкина, вся его лирика теснейшим образом связаны с практикой его класса»; «Лирика Языкова отразила момент расцвета класса и его тяжелой тревоги…»[17] и т. д.

Основное место в своей статье М. К. закономерно уделил двум темам: «Языков и славянофильство» и «Языков и фольклор». О «реакционной» идеологии славянофилов, чья философия истории была не чем иным, как «выражением кризиса барщинно-поместного хозяйства»[18], говорится в его статье весьма подробно. Слово «реакционный» становится в те годы весьма употребительным в научном лексиконе М. К. Да и сам Языков оценивается им в целом как «реакционный боевой поэт», автор жизнерадостных и свежих стихов, перешедший в 1840‑е гг. «на сторону реакции».

И тем не менее, даже перегруженная «социологизмами», статья М. К. до сих пор подкупает историков русской литературы своим профессиональным мастерством. «Марксистская» терминология, способная шокировать современного читателя, компенсируется глубиной анализа и литературным изяществом, отличающим отдельные страницы статьи. Достаточно вспомнить яркие, на наш взгляд, и точные суждения М. К. о «необычайной стремительности стиховых темпов» Языкова, его «смелости в построении стиха и образа», «буйном и смелом словотворчестве»[19] и т. д.

Нельзя не сказать и о новаторском типе издания, которое предложил М. К. «Полное собрание стихотворений» сопровождалось двумя объемными приложениями (стихотворения, посвященные Языкову, и пародии на его стихи); были выделены такие группы, как «Стихотворения неизвестных лет», «Коллективное», «Dubia»[20]; и наконец – богатый вспомогательный раздел: библиографические материалы, именной и алфавитный указатели и перечень иллюстраций. Вспомогательному аппарату своих изданий М. К., как уже говорилось, уделял особое внимание.

Книга появилась в марте 1934 г. Один из первых экземпляров М. К. подарил помогавшей ему в работе Л. В. – ее имя значится среди 29 «специалистов-литературоведов и сотрудников рукописных и книжных хранилищ», которым автор выразил благодарность. На ту же мысль наводит и дарственная надпись на томе, преподнесенном Л. В. 5 апреля 1934 г. с «сердечным приветом, с благодарностью и некоторой грустью».

Вскоре последовали печатные отклики. Один из них принадлежал Н. Ф. Бельчикову. Сосредоточившись на вступительной статье, рецензент отметил, что М. К. «интересно и убедительно снимает с яркой и любопытной фигуры Языкова навешанные на нее историей лохмотья, разрушает по очереди все легенды о Языкове, рисуя подлинно-исторический облик поэта»[21]. Упоминаются, впрочем, и «досадные промахи»; один из них, по мнению рецензента, заключался в том, что автор статьи «как бы забывает о реакционности» поэзии Языкова[22] (упрек этот вряд ли справедлив, поскольку в статье М. К. как раз об этом сказано вполне определенно!).

Появились и критические отзывы. Автором одного из них был библиограф А. А. Тимонич (1888–1961), который ставил под сомнение текстологию, указывал на конкретные ошибки и пропуски в библиографическом разделе, а главное – утверждал, что М. К. не раскрыл свой тезис о Языкове – собирателе народных песен. «Таким образом, – завершал рецензент, – новое издание языковских стихотворений нельзя считать безупречным <…> в нем нет верной, непреувеличенной оценки роли Языкова в русской поэзии»[23].

Еще более резко высказался Н. П. Киселев (правда, не в печати, а в частном письме), раздраженно писавший 24 июня 1934 г. историку Я. Л. Барскову:

Вот и Азадовский в Языкове, в общем издание добропорядочное, а в некоторых частностях наворотил такого, что глядеть тошно. Не сумел даже правильно расшифровать имена западников в стихотворении «Не нашим», для чего требуется минимум исторической осведомленности. Таковы наши современные щелкоперы: все определяется фразой: «У меня легкость в мыслях необыкновенная»[24].

Раздражение Киселева, оказавшегося как бы оттесненным от языковского издания, нетрудно понять, а его суждение легко опровергнуть. Хлестаковская «легкость в мыслях» не приложима к М. К. ни с какой стороны, будь то издание Языкова или другие работы. Вопрос же о том, против кого из современников направлен языковский стихотворный памфлет «Не нашим», до сих пор не имеет окончательного ответа.

Нам неизвестно, по какой причине не состоялась публикация языковских материалов в «Звеньях». Возможно, по вине самого М. К., принявшего тем временем предложение «Литературного наследства», с которым у него завязалась оживленная переписка.

Это уникальное и ныне всемирно известное многотомное издание, посвященное истории русской литературы и общественной мысли, зародилось в 1931 г. в недрах московского Жургаза (Журнально-газетного объединения), которое возглавлял Михаил Кольцов. В редколлегию «Литературного наследства» вошли И. Ипполит (Ситковский), Л. Авербах и Ф. Раскольников (каждый из них в последующие годы трагически завершит свою жизнь). Первые выпуски «журнала» (так поначалу именовалось «Литературное наследство») появились в 1931 г. и были посвящены таким фигурам, как Маркс, Энгельс, Ленин, Плеханов. Однако, начиная с тома 4–6, приуроченного к юбилею Гёте, преобладающее место занимают историко-культурные материалы – эту ориентацию «Литературное наследство» сохранит и впоследствии (к настоящему времени вышло более ста томов).

Одним из основателей издания был И. С. Зильберштейн, инициатор и редактор большинства томов (в 1930‑е гг. он значится как «заведующий редакцией»). В научный коллектив, осуществлявший в те первые годы издание «Литературного наследства», входили, среди других, С. А. Макашин и И. В. Сергиевский[25]. Именно с ними у М. К. началась переписка, обернувшаяся в конечном итоге двумя «языковскими» публикациями.

Первое письмо М. К. в редколлегию «Литературного наследства» было адресовано И. С. Зильберштейну. Обращаясь к нему 24 апреля 1932 г. «по старому знакомству»[26], М. К. просит ускорить высылку ему первых томов «журнала» и, в частности, сообщает: «Скоро надеюсь прислать Вам реакционную оду против Николая 1-го»[27].

Работа над стихотворениями Языкова вплотную подвела М. К. к близкой для него проблеме: «Языков и фольклор». Стремясь подчеркнуть вклад, сделанный Н. М. Языковым и его братом Александром в собрание русских песен П. В. Киреевского, М. К. исследует «фольклорный» аспект, опираясь в первую очередь на переписку Языкова.

Работа над томом стихотворений Языкова была в самом разгаре, когда М. К. получил из редакции «Литературного наследства» следующее письмо:

3/Х – 32

Уважаемый т<оварищ> Азадовский

В настоящее время мы готовим очередной сборник нашего издания, посвященный в основной своей части пушкинской эпохе[28].

По имеющимся у нас данным, в Вашем[29] распоряжении имеются некоторые текстовые и документальные материалы по Языкову. Может быть, Вы смогли бы уделить из них что-нибудь для нас. Кроме того, не взялись ли бы Вы написать нам обзор литературного наследия Языкова, примерно по тому образцу, по которому написан Салтыковский обзор Макашина, помещенный в 3<-й> книжке нашего журнала[30]. Для этого обзора мы могли бы дать листа полтора-два с тем, чтобы Вы дали нам рукопись к середине ноября. О прочих подробностях можно было бы договориться по получении Вашего принципиального согласия на это предложение.

Ваш ответ жду в самом спешном порядке.

Уважающий Вас Сергиевский[31].

М. К. откликается 20 октября:

Уважаемые товарищи,

я только недавно вернулся из Кисловодска – и потому еще не успел ответить на Ваше письмо. Относительно обзора Языковианы по типу Щедринского обзора, мне думается, – не стоит предпринимать эту работу. Работа эта несложная, тем более для меня, т<ак> к<ак>, по существу, все это уже мной сделано. Но материал так беден, так малопринципиален, что не стоит выделения особой статьей. Не о чем, по существу, писать! Другое дело – стихотворения Языкова, впервые публикуемые. Они также не первоклассны по интересу, но, конечно, и не неинтересны, одно, напр<имер>, имеет определенный общественный смысл: послание к Маркевичу (украинскому обществ<енному> деятелю, националисту-украинофилу)[32], есть новые студенческие песни, кое-что из эротики и т. д. Если это интересует редакцию, я могу сделать. В предисловии можно дать краткий очерк о изученности Языкова. Но все дело в том: когда предполагается пушкинский номер? Мой Языков в «Academia» стоит в издательском плане на апрель–май. Принимая во внимание обычные темпы «Academi’и», можно смело приплюснуть пару месяцев – ну а вдруг?

Учтите и это обстоятельство!

По получении от Вас ответа с точным указанием срока сдачи материала – начну работать[33].

Редакция «Литературного наследства» (в чьем лице, неясно) ответила М. К. письмом от 27 октября:

Уважаемый т<оварищ> Азадовский

Пушкинский сборник нашего издания[34] мы строим с таким расчетом, чтобы не позднее 1 декабря закончить сдачу его в набор. И не позднее 1 февраля выпустить в свет. Таким образом, нечего опасаться, что он выйдет только тогда, когда уже появится в свет Ваше собрание стихотворений Языкова в «Академии». Поэтому, подтверждая, что имеющиеся в Вашем распоряжении неизданные стихотворные тексты Языкова представляют для нас безусловный интерес, буду просить Вас немедленно засесть за их подготовку для нашего пушкинского сборника. Публикация Ваша должна, на мой взгляд, составляться из следующих элементов: 1. Вступительная заметка, в которую Вы включите тот материал по языковской историографии, который Вы знаете, но который, по вашему мнению, не заслуживает того, чтобы посвятить ему специальный обзор; 2. Тексты. 3. Комментарий. Был бы признателен Вам, если бы <Вы> несколько подробнее охарактеризовали самый состав намечаемых к опубликованию текстов. Разумеется, не откладывая работы по их подготовке к печати и комментированию. Стоит ли включать в подборку эротические стихотворения? Напишите также примерный объем публикации. Ждем ее мы не позднее середины ноября, ибо, повторяю, к 1 декабря мы должны закончить редакционную обработку всего материала и пустить его в производство[35].

Таким образом, осенью 1932 г. между М. К. и «Литературным наследством» была достигнута договоренность о том, что он представит для публикации тексты неизвестных стихотворений Языкова, а также – «материал по языковской историографии» (истории изучения творчества). К началу 1933 г. этот план уточнился: М. К. обязался подготовить весь «блок» – стихотворения, письма и обзор литературного наследия Языкова.

Почти месяц спустя М. К. – он еще продолжал готовить том стихов и, видимо, не приступил к работе для «Литературного наследства» – неожиданно получил из редакции (от кого именно, неясно)[36] следующее письмо:

20‑го ноября 1932 г.

Уважаемый Марк Константинович.

К нам в редакцию поступило предложение приобрести две тетради, по догадке их владельца, писаные Языковым. Находятся они вне Москвы, так что непосредственно я ознакомиться с ними не могу, а владелец их сообщает о них следующее:

Тетради эти принадлежали раньше родной племяннице Языкова Наталии Петровне Надеждиной, урожд<енной> Бестужевой. На обороте последней страницы одной из них имеется карандашная надпись «Семевскому». Видимо, с Семевским шли какие-то переговоры об этих тетрадях, но поскольку тетради все же ему переданы не были, постольку владелец их предполагает, что материал этот не опубликован.

Из дальнейшего описания обеих тетрадей становилось ясно, что они имеют к Языкову лишь опосредованное отношение. Так, в первой тетради содержался черновик письма, написанного в Дерпте в 1826 г. неизвестным автором с обещанием прислать стихи – «для вкуса изящного»; во второй упоминались Аксаковы, Киреевские, Грановский, Хомяков, Самарин, Гоголь и могила Пушкина. «Полагаю, что для Вас как редактора собрания сочинений Языкова все это должно быть небезынтересно», – этими словами завершалось письмо из «Литературного наследства»[37].

С владелицей обеих тетрадей была достигнута в конце концов договоренность о праве публикации, однако М. К., судя по его статьям, этим материалом не воспользовался.

Тем временем редакция «Литературного наследства», надеясь включить языковские материалы в пушкинский том, торопила М. К.; 16 января 1933 г. С. А. Макашин (или, возможно, И. В. Сергиевский) пишет:

Уважаемый Марк Константинович

С самого Вашего отъезда отсюда[38] мы не имеем от Вас никаких вестей, ни о Вашей публикации, ни о Вашем обзоре. Удалось ли Вам наметить в эпистолярном наследии Языкова такую цельную группу писем, на основе которой можно было бы сделать специальную публикацию. Во время наших устных переговоров, мне помнится, Вы говорили, что могли бы сделать переписку Языкова с Киреевским. Как обстоит сейчас это дело? Иван Никанорович Розанов письма Языкова к Чижову для нас почти уже закончил[39]. Как будто бы какая-то часть этих писем находится в Ленинграде в ИРЛИ. Если это верно, то, может быть, Вас не затруднило бы войти в сношение с Рейсером[40] относительно их копировки и пересылки копий нам. Но все это, впрочем, вопрос особый, а в первую очередь нас интересует судьба обзора литературного наследия Языкова. И. С. Зильберштейн говорил мне, что этот обзор Вы обещали нам совершенно твердо. Если так, то когда же мы можем рассчитывать на его получение. 1 февраля мы приступаем к сдаче в набор пушкинского сборника безусловно. Серьезно прошу Вас учесть этот срок при планировании Вашей работы[41].

В конце января 1933 г. М. К. сообщает в «Литературное наследство», что отобрал письма и предполагает публиковать их под заглавием «Переписка Н. М. Языкова с В. Д. Комовским». А для «обзора» М. К. предложил название: «Языковиана (литературное наследство Языкова)». В том же письме М. К. жалуется: «…вот уже чуть ли не с месяц застопорилась перепечатка текстов, подобранных мною для печати, из‑за отсутствия бумаги»[42]. К середине февраля 1933 г. проблему с бумагой удалось решить, однако продвижение тома в «Academia» затягивалось.

Работа замедлялась еще и потому, что М. К. намеревался сверить тексты, публикуемые в «Литературном наследстве», с теми же текстами в «Полном собрании сочинений»; задерживалась и корректура из «Academia» (по техническим причинам). Тем не менее к весне 1933 г. все было готово. 1 апреля 1933 г. М. К. информирует Илью Зильберштейна:

С моим Языковым дело обстоит так. Оказывается, «Academia» заключила новый договор с «Печатным Двором», где определены новые сроки выпуска изданий. Языков отнесен на ноябрь, другими словами, раньше января и нечего рассчитывать на его выход. Поэтому нет оснований опасаться совпадений и проч., и я позволил себе несколько усилить стихотворные примеры в «Обзоре», который вообще очень скромен по размерам: максимум – 2 авторских листа, вернее, 1¾. «Обзор» ожидаю завтра или послезавтра получить от машинистки – и дней через 5 вышлю его Вам. <…>

Сегодня, вероятно, вместе с Рейсером займемся отбором и подбором иллюстративного материала[43].

Публикация писем П. В. Киреевского к Языкову состоялась трижды: в первом и втором номерах «Известий Академии наук СССР (Отделение литературы и языка)» за 1935 г.[44]; как отдельный выпуск «Трудов Института антропологии, этнографии и археологии» (Т. 1, вып. 4); и в сборнике «Литература и фольклор» (1938). Первые две публикации, следовавшие непосредственно одна за другой, полностью идентичны, тогда как последняя редакция, появившаяся под заглавием «Киреевский и Языков», представляет собой сокращенный вариант (по отношению к предыдущей) – этого требовали объем и структура сборника, как и некоторые внешние обстоятельства[45].

Вступительная статья к этой публикации называлась «Письма Киреевского к Языкову как памятник истории русской фольклористики», и есть все основания полагать, что ученый уже тогда задумывался о создании серии историографических очерков, посвященных изучению фольклора в России. Работа над письмами Киреевского, с именем которого М. К. связывал зарождение в России научной фольклористики, безусловно, стимулировала этот замысел. Это подтверждается и подзаголовком работы в сборнике «Литература и фольклор»: «Страница из истории русской фольклористики».

Опубликованные М. К. письма Петра Киреевского к Языкову занимают, судя по частоте отсылок, заметное место в современных фольклористических исследованиях. Особо следует отметить изданный в 1968 г. 79‑й том «Литературного наследства» («Песни, собранные писателями. Новые материалы из архива П. В. Киреевского»). В его основу легли вновь найденные в конце 1950‑х гг. фольклористом П. Д. Уховым (1914–1962) неизвестные ранее части архива Киреевского. Об Азадовском как первом исследователе фольклоризма Языкова и публикатора писем Киреевского к Языкову упоминается на страницах этого тома неоднократно – уважительно, хотя подчас полемически. Приведем следующий пассаж:

Основные работы о фольклоризме Языкова принадлежат М. К. Азадовскому, которого интересовало главным образом участие поэта в Собрании песен Киреевского. Азадовский первый среди советских фольклористов обратился к изучению архива Языковых, опубликовав ряд ценных документов. Однако дальнейшее изучение этого архива и рукописного наследия Киреевского привело к пересмотру некоторых гипотез, выдвинутых Азадовским, в частности, вопроса о начале собирательской деятельности Киреевского и роли Языкова…[46]

Том «Литературного наследства», для которого М. К. готовил две языковские публикации, вышел поздней осенью 1935 г. и представлял собой собрание разных по содержанию работ и соцветие научных имен (среди них, помимо М. К., – И. Я. Айзеншток, Н. К. Гудзий, В. А. Десницкий, Б. П. Козьмин, Д. Мирский (Д. П. Святополк-Мирский), И. Н. Розанов, Д. И. Шаховской, Б. М. Эйхенбаум и др.). «Обзор», о котором шла речь, появился под названием «Судьба литературного наследства Н. М. Языкова» – это название принадлежало редакции «Литературного наследства» (см. выше письмо С. А. Макашина к М. К. от 16 января 1933 г., где уже встречается эта формулировка).

«Обзор» был завершен еще до того, как вышел том в «Academia», – это видно из приведенной выше переписки М. К. с редакторами «Литературного наследства». Статья воссоздает историю прижизненных и посмертных публикаций Языкова (стихов и писем), сообщает подробности, связанные с исчезновением или обнаружением отдельных источников (рукописей, списков, альбомов), затрагивает тему рецепции его творчества в начале ХХ в. (С. Бобров, В. Шершеневич, Н. Асеев), повествует о формировании его фонда и призывает к публикации всего языковского архива в Институте русской литературы.

Началом этой масштабной работы может служить вторая публикация М. К. в том же томе «Литературного наследства», помещенная в разделе «Из неизданной переписки Н. М. Языкова» и озаглавленная «Н. М. Языков и В. Д. Комовский. Переписка 1831–1833 гг.»

Василий Дмитриевич Комовский (1803–1851), петербургский чиновник (одно время секретарь Цензурного комитета, позднее – директор канцелярии министра народного просвещения), литератор и переводчик, был приятелем братьев Языковых – Николая и его старшего брата Александра. Именно при участии Комовского осуществилось первое издание стихотворений Языкова (СПб., 1833). Сохранилась его обширная переписка с обоими братьями, ознакомившись с которой М. К. отобрал 69 писем Н. М. Языкова и Комовского за 1831–1833 гг. (период подготовки первого сборника стихотворений). При этом М. К. подчеркнул значение переписки Комовского с Александром Языковым, братом поэта: «Если когда-либо эта переписка будет целиком опубликована, наша историография обогатится вторым „Дневником“ Никитенко»[47]. (К сожалению, до настоящего времени дело не сдвинулось с места.)

Переписка Н. М. Языкова с Комовским, отражая события русской литературной жизни начала 1830‑х гг., содержит ряд известных имен (писателей, издателей, ученых и др.). Неоднократно упоминается Пушкин. В рамках своей публикации М. К. не стал акцентировать пушкинские фрагменты или объединять их в отдельную работу, ограничившись необходимыми примечаниями. Зато это сделал Сергей Гессен, автор рецензионной заметки в «пушкинском» «Временнике»[48] (секретарь этого издания), подчеркнувший значение опубликованной М. К. переписки Н. М. Языкова с Комовским для отечественного пушкиноведения.

Публикации 1934–1935 гг. не стали последним словом ученого в области его занятий Языковым. Еще в процессе подготовки статей для «Литературного наследства» он был привлечен к работе над изданием Языкова в серии «Библиотека поэта». Первое из них – «Стихотворения» Языкова (август-сентябрь 1936) – представляет собой сильно сокращенный вариант издания 1934 г. Разумеется, в текстологическом отношении оно целиком основывается на редакции «Полного собрания…», однако вступительная статья и примечания существенно переработаны. Так, в статье, озаглавленной «Творчество Языкова», четко обозначены основные периоды: Языков – поэт пушкинской эпохи, ранняя поэзия (дерптский период), славянофильство и др. Полностью опущена тема «Языков и фольклор». Что касается «социологического подхода», то он становится менее заметным, хотя отдельные формулировки сохраняются («В процессе борьбы дворянство, переходившее на буржуазные позиции, борясь с классицизмом во всех его проявлениях, пытается создать свою монументальную, гражданственную поэзию»[49] и т. п.).

Статья написана с учетом откликов на «Полное собрание стихотворений». Так, М. К. упоминает о «наивном и антиисторическом толковании», которое допустил в своей рецензии А. Тимонич[50]. Возможно, М. К. знал и о критическом суждении Н. Киселева. Во всяком случае, в примечании к стихотворению «Не нашим» комментатор включил пояснение, раскрывающее, к кому относятся, «по всей вероятности», намеки в этом послании, – к Чаадаеву, Грановскому, Герцену[51].

«Стихотворения» в «Малой серии» «Библиотеки поэта» были изданы тиражом 10 500 экземпляров, и уже через несколько лет возник вопрос о переиздании. 22 мая 1939 г. М. К. заключает с издательством «Советский писатель» трудовое соглашение с обязательством представить рукопись «одновременно со вступительной статьей» не позже 1 июля 1939 г. Была ли завершена эта рукопись, неясно. Вероятно, М. К. удалось убедить редколлегию «Библиотеки поэта» в необходимости обновленного издания «Полного собрания стихотворений», поскольку буквально через десять дней, 2 июня 1939 г., он подписывает договор на вступительную статью и примечания к «Полному собранию стихотворений» Языкова. Ученый брал на себя обязательство представить готовую рукопись «не позже 2 апреля 1940 г.» Работа была выполнена, однако началась война; издание не состоялось. «У меня в „Советском писателе“ погибла рукопись второго издания Языкова, – сокрушался М. К. в письме к И. Я. Айзенштоку[52] 26 марта 1943 г. – так как все текстологические правки были нанесены на печатный текст, то… утешаюсь только тем, что очень еще не скоро встанет вопрос о новом издании» (88–5; 9)[53].

Вероятно, в глубине души М. К. сохранял надежду, что рукопись все же сохранилась. В «Библиографии 1944» эта работа значится в рубрике «Сдано в печать». Там же указана и статья о Языкове для шестого тома академической «Истории русской литературы», издание которой началось в 1941 г.[54] Однако эта статья, если даже и была написана, в печати не появилась; ее заменили работой другого автора[55].

К новому изданию языковских стихотворений М. К. вернулся сразу же после войны. Договорившись с «Советским писателем» и опираясь на сохранившиеся у него материалы, М. К. попытался восстановить довоенное издание. В письме к А. А. Шмакову он сообщает, что должен был приготовить том Языкова для «Большой серии» «Библиотеки поэта» к 1 января 1946 г., но не успел выполнить это обязательство по болезни (письмо от 14 декабря 1945 г.).

Тогда же (т. е. в 1945–1946 гг.) М. К. договаривается с Государственным литературным музеем о том, что во втором полугодии 1946 г. он представит музею брошюру о Н. М. Языкове объемом в два печатных листа. Издание, приуроченное, очевидно, к 100-летию со дня смерти поэта, предполагалось выпустить в 1947 г. в серии (несостоявшейся) «Литературные портреты». В своем письме к М. К. от 8 мая 1946 г. В. Д. Бонч-Бруевич просил письменно сообщить, когда именно «можно надеяться» на получение рукописи (67–14; 4–4 об.). Успел ли М. К. подготовить эту «брошюру», неизвестно.

Зато том, предназначенный для «Библиотеки поэта» (в «Большой серии»), был подготовлен и сдан в начале 1946 г.; и уже летом стали поступать корректуры. Однако на пути этой книги к типографскому станку возникли серьезные препятствия, вызванные идеологическими причинами: содержание, состав, характер комментария и т. п.

Ожидая окончательного решения вопроса о составе языковского «Собрания стихотворений», М. К. сообщал Оксману в начале сентября 1948 г.:

Моего Языкова дают уже чуть ли не шестьдесят четвертому рецензенту – и каждый мудрствует по-особому. Недавно, – уже когда, казалось, все заложено <так!>, – появилось требование пересмотреть в статье главку о славянофилах на предмет их некоторой реабилитации. А то, – оказывается, – я не учел их борьбы за национальное своеобразие, т. е. я это не развернул с должной полнотой, широтой и проч. Я уже отказался наотрез что-либо делать дальше. А Илья Ал<ександрович> Груздев потребовал, чтобы я снял упоминание о «Переписке» Гоголя. Самую цитату (о Языкове) разрешено оставить, но – убрать ссылку на «Выбранные места…» и т. д., т. е. дать цитату без указания источника[56]. Тянется эта история с Языковым даже не три года, а, по существу, целых 8 лет. Ибо весной 1940 года у меня Изд<ательст>во потребовало, чтобы я снял все выпады против немцев[57]. Я, конечно, отказался. В пре прошел год, а затем рукопись была разбомблена и т. д.[58]

Вопрос о славянофилах, которых М. К. не хотел «реабилитировать», а также «выпады против немцев» тормозили движение языковского сборника и в 1940‑м, и в 1947–1948 г. Пришлось даже обратиться в ЦК, откуда поступило «разъяснение» в пользу публикации сомнительных стихотворений. Это явствует из письма М. К. к Г. Ф. Кунгурову от 3 января 1950 г.:

Самое включение стихов «К ненашим» и «К Чаадаеву» <…> произошло с ведома и санкции отдела литературы ЦК, куда я и редактор[59] обращались со специальным письмом. А. М. Еголин разъяснил редакции Библ<иотеки> Поэта, что отсутствие этих стихотворений может быть истолковано как лакировка поэта, стремление исказить его облик, зачеркнув отрицательные черты[60].

И хотя именно эти стихотворения были опубликованы в полном виде, без вторжений в авторский текст все равно не обошлось. Так, в тексте языковской «Песни» («Из страны, страны далекой…») оказалась изъятой третья строфа:

Благодетельною силой

С нами немцев подружило

Откровенное вино;

Шумно, пламенно и мило

Мы гуляем заодно.

Эти пять строк заменены многоточиями[61].

Итак, стихотворения Языкова под редакцией и с примечаниями М. К. выходили трижды: в 1934, 1936 и 1948 гг. Рассматривая это издания вместе с тремя языковскими публикациями, состоявшимися почти одновременно («Письма П. В. Киреевского к Языкову»; «Переписка Языкова с В. Д. Комовским» и обзорная статья «Судьба литературного наследия Языкова»), нельзя не сделать вывод: работы М. К. о Языкове середины 1930‑х подняли изучение этого поэта на новый уровень и стали своего рода «точкой отсчета» для дальнейшего освоения языковского наследия.

Следует упомянуть еще об одной работе М. К., непосредственно связанной с Языковым: письмах Гоголя к поэту. Еще в мае 1938 г. ученый заключил договор с издательством АН СССР, обязуясь подготовить для 8‑го тома Полного собрания сочинений Гоголя статью «О малороссийских песнях» (вместе с комментарием), а для 12 и 13‑го томов – письма Гоголя к Языкову за 1842–1846 гг. Общий объем договорного текста составлял 3,5 листа, комментария – 0,75 листа (56–7; 3–6).

Все указанные тома Полного собрания появились уже после войны (в юбилейном 1952 г.). М. К. представлен в 11‑м томе комментарием к двум письмам Гоголя к Языкову 1841 г.; комментарий к сорока двум остальным письмам выполнен другими лицами. Приступил ли в свое время М. К. к работе над примечаниями к этим письмам и в какой степени успел ее выполнить, неясно[62].

11 марта 1954 г. – в стране уже ощущались «новые веяния» – редакция «Советского писателя» обратилась к М. К. со следующим письмом:

Редколлегия «Б<иблиоте>ки поэта» предлагает Вам взять на себя подготовку сборника стихотворений Языкова (Большая серия). Как только будет решен окончательно вопрос о плане выпуска 1955 г. и спущены фонды авторского гонорара (не ранее мая 1954 г.), мы сможем вступить с Вами в договорные отношения.

Надеемся, что Вы уже сейчас исподволь начнете работать над сборником, если согласитесь взять на себя его составительство (61–62; 19).

Письмо было подписано К. К. Бухмейер, старшим редактором «Библиотеки поэта». Ответ неизвестен. Вероятно, занятый в то время другими работами, М. К. попросту отказался. Примечательно, что спустя десять лет том произведений Языкова в «Большой серии» все же появился; его составительницей выступила… К. К. Бухмейер. В своем комментарии исследовательница оценила работу своего предшественника следующими словами:

Первое полное собрание и вместе с тем первое научное издание стихотворений Языкова вышло лишь в советское время под редакцией М. К. Азадовского («Полное собрание стихотворений». М. – Л., «Academia», 1934). Для этого издания было обследовано большинство журналов и альманахов 1820–1840‑х годов, использованы позднейшие публикации и накопленные к этому времени в архивных хранилищах страны рукописные материалы. В книгу вошло 80 стихотворений, не включавшихся ни в одно предшествующее собрание, и 25 ранее не опубликованных. В Примечания к сборнику вошли сведения библиографического, текстологического, историко-литературного и реального характера.

Хотя М. К. Азадовский при выборе источника текста не всегда обоснованно отдавал предпочтение рукописям, «Полное собрание стихотворений» до сих пор является основополагающим для издания и изучения поэтического наследия Языкова[63].

Эта характеристика справедлива и сохраняет свою силу до настоящего времени, не говоря о том, что и другие «языковские» работы М. К. широко используются историками литературы и фольклористами[64].

Глава XXVI. «Конек-Горбунок»

Исследуя пушкинский фольклоризм и работая над «Полным собранием стихотворений» Языкова, М. К. естественно приблизился к творчеству П. П. Ершова. Выходец из Сибири, автор «Конька-Горбунка» – выдающегося поэтического произведения на фольклорной основе, пользующегося всероссийской известностью и отмеченного самим Пушкиным, – Ершов как бы преломлял в себе разнонаправленные интересы М. К.: литература и фольклор, сибирская литература, поэзия пушкинской эпохи…

Следует сказать, что в конце 1920‑х гг., впервые обратившись к Ершову, М. К. склонен был рассматривать его в контексте не столько сибирской, сколько общерусской литературы. В заметке, помещенной в первом томе «Сибирской советской энциклопедии», он утверждал, что по характеру своей лирики Ершов «принадлежит к Пушкинской плеяде. Сибирские мотивы у него немногочисленны…»[1]. Тем не менее в статье «Литература сибирская» Ершов упоминается уже в связи с той особой культурной традицией, которая, как показывает М. К., сложилась в Тобольске в конце XVIII – первой половине XIX в.[2]

Начатая в 1932 г. работа предназначалась для издательства «Academia». «…Я наглею не по дням, а по часам, – писал М. К. 26 июня 1932 г. М. П. Алексееву, – не успев еще сдать Языкова (и неизвестно, когда сие будет), я заключил новый договор с Academie <так!>. И на… „Конька-Горбунка“. Буду ждать Вашего приезда на предмет длительных консультаций. Пока не знаю, даже как приступиться».

«Приступиться» было действительно непросто. Несмотря на огромную популярность «Конька-Горбунка» в народной среде, это произведение в течение долгого времени не пользовалось вниманием со стороны историков русской литературы. В своей заметке, написанной к 100-летию первого издания, М. К. подчеркивал:

…«Конек-Горбунок» жил в атмосфере литературного равнодушия. Его усердно читали, но ничего о нем не писали. Он никогда не упоминается в каких-нибудь историко-литературных трудах (разве только в примечании), о нем почти нет исследовательских работ, как нет до сих пор научной биографии самого Ершова[3].

Пришлось начинать «с нуля». В первую очередь, как и в случае с Языковым, М. К. счел нужным выявить сохранившиеся рукописи Ершова и ознакомиться с ними. 16 ноября 1932 г. в письме к А. А. Богдановой он интересуется работой А. И. Мокроусова, впервые сообщившего в 1919 г. о тобольских рукописях Ершова[4], и спрашивает:

Между прочим, я дважды писал в Тобольский музей с просьбой сообщить, что у них имеется об Ершове. Никакого ответа. Этакое свинство! Нет ли кого из Ваших знакомых в Тобольске, кому можно было бы написать и попросить кое-что сделать для меня: выписки, снимки[5].

О первых шагах, предпринятых М. К., позволяет судить его письмо к В. Д. Бонч-Бруевичу от 11 марта 1933 г.:

Глубокоуважаемый Владимир Дмитриевич,

разрешите обратиться к Вам с большой просьбой. Я сейчас работаю над Ершовым (для издательства «Academia»). Я прекрасно знаю, что целый ряд материалов по Ершову имеется в Тобольском Музее. Там есть рукописи, есть портреты, есть карикатуры и зарисовки и пр. и пр. Все это было описано в листовке некоего Симонова, местного литератора-неудачника, покончившего жизнь самоубийством[6]. В свое время он организовал при Музее Кабинет Ершова, который, после смерти Симонова, пришел в полный упадок. А затем местное начальство как будто вообще не благоволило к этому делу. Начав работать над Ершовым, я прежде всего написал письмо в Музей с просьбой сообщить мне список того, что у них имеется, помимо описанного Симоновым, а также прислать мне некоторые копии. Ответа не было. Месяца через четыре я повторил свою просьбу – снова никакого ответа.

Теперь я рассчитываю на Ваше содействие. Нельзя <ли> затребовать, хотя бы на время, эти материалы в Ваш Музей, хотя бы первоначально для снятия снимков и копий (я думаю, после можно было бы договориться с ними и о передаче их целиком к Вам, ибо на месте они явно не нужны). Я же бы приехал специально в Москву, чтобы поработать над ними в Вашем Музее, обработав часть для своего исследования, а часть – для «Звеньев» или «Летописи».

Я полагаю, что на Ваше письмо (или, б<ыть> может, даже прямое распоряжение Наркомпроса) ответ последует, если не немедленно, то, во всяком случае, достаточно быстро[7].

В. Д. Бонч-Бруевич не замедлил откликнуться на просьбу М. К. и ответил ему 20 марта 1933 г.:

Письмо Ваше относительно Ершова я получил и запросил Тобольский музей. Если они мне ответят, сейчас же Вам сообщу о результатах. Было бы, конечно, очень хорошо, если бы ненапечатанные ершовские материалы Вы могли обработать для «Звеньев»[8] (59–13; 2).

Но Тобольский музей безмолвствовал. Тогда М. К. решил действовать через издательство «Academia», которое, насколько можно судить, обратилось прямо к районному начальству. В результате 30 сентября 1933 г. Тобольский музей направляет московскому издательству следующий ответ:

Никаких писем музей от проф<ессора> Азадовского, как и от директора Центр<ального> Лит<ературного> Музея В. Д. Бонч-Бруевича, относительно «Конька-Горбунка» не получал. Что же касается по существу вопроса, то, действительно, в Музее хранился экземпляр первого издания произведений Ершова, но этот экземпляр похищен, и теперь в музее не имеется вообще какого бы то ни было экземпляра «Конька-Горбунка».

Но мы можем предложить вниманию Вашего издательства, как и вниманию Центр<ального> Литер<атурного> Музея, другое. Дело в том, что недавно нам была доставлена рукопись (три тетради в одной книге) стихотворений Ершова и, как нам кажется, нигде не изданные и никому не известные.

Далее следовали оглавление (перечень стихотворений и даты) и две просьбы: во-первых, сообщить, «насколько правильно наше предположение, что эти стихи нигде не напечатаны и никому не известны», а во-вторых, дать ответ на вопрос, представляют ли эти стихи «литературный или какой-нибудь интерес». Во втором случае Тобольский музей обещал «содействовать интересующихся в этом направлении <так!>» (67–17). Письмо было подписано директором музея (подпись в машинописной копии отсутствует).

Бесспорно, что и М. К., и Бонч-Бруевич выразили желание ознакомиться с содержанием «трех тетрадей», и тоболяки, сдержав свое обещание, прислали их в Москву. Дальнейшая многолетняя работа М. К. над Ершовым не оставляет сомнений в том, что он располагал всеми стихотворными текстами этой рукописи[9]. В его архиве сохранилась машинописная копия стихотворений Ершова, насчитывающая 200 страниц, с пометой «Из Тобольской тетради» (34–4). А в издании 1936 г. («Малая серия» «Библиотеки поэта») три (из восьми) стихотворений Ершова, следующих за сказкой «Конек-Горбунок», имеют в примечаниях помету: «По рукописи (автографу) Тобольского музея».

Первым по времени изданием «Конька-Горбунка» (с участием М. К.) была книга, выпущенная ОГИЗом в конце 1933 г. и оформленная Т. Н. Глебовой, ученицей Павла Филонова. Текст сказки был подготовлен М. К. Как известно, при жизни автора состоялось несколько изданий «Конька-Горбунка», причем первое (1830) подверглось серьезному цензурному вмешательству, а второе и третье представляли собой перепечатку первого. По этой причине, сопоставив прижизненные редакции, М. К. отдал предпочтение четвертому («первому полному») изданию сказки (1856), в котором автор устранил цензурные пропуски, сделанные в предыдущих публикациях. Это текстологическое решение станет основой для последующих изданий «Конька-Горбунка», осуществленных М. К. Кроме того, ученый составил небольшой список областных и старинных слов, который сопровождает текст ершовской сказки во всех дальнейших изданиях (включая детские), появившихся под его редакцией[10].

Для следующего издания «Конька-Горбунка» (рукопись была представлена в издательство «Academia», видимо, в начале 1934 г. и приурочена к 100-летию первого издания) М. К. избрал другое текстологическое решение. Исходя из того, что в четвертом издании Ершов хотя и восстановил ряд мест, изъятых цензурой, но заменил их новыми вариантами, искажающими первоначальный текст, М. К. публикует ершовскую сказку по первому изданию, а в примечаниях приводит «наиболее крупные разночтения печатных редакций», комментируя замены, произведенные автором в 1850‑х гг.[11]

В процессе подготовки этого издания М. К. пришлось изменить (сократить) его библиографический раздел. Юбилейное издание «Конька-Горбунка» в «Academia» замышлялось поначалу как максимально полное. «Предполагалось, – сообщает Л. В., – дать полную, исчерпывающую библиографию этого памятника, которая включала бы в себя все переделки, подражания, переложения и переводы его на иностранные языки»[12]. Понятно, что сокращения были навязаны М. К. (вероятно, издательскими редакторами).

Предисловие М. К. к этому изданию, озаглавленное «Путь Конька-Горбунка», представляет собой первый вариант его статьи о Ершове; в существенно доработанном виде она будет публиковаться впоследствии под другими названиями. Развивая свою концепцию пушкинского фольклоризма, М. К. рассматривает «Конька-Горбунка» в русле тех ожесточенных споров о народности, что велись в 1830‑е гг., и сопоставляет сказку Ершова, «произведение еще не вполне окрепшего таланта», со зрелым фольклоризмом пушкинских сказок. Подобно другим статьям М. К. 1930‑х гг., его очерк о «Коньке-Горбунке» броско окрашен социологизмом («Литература растущей буржуазии обращается к фольклору как к одному из орудий в своей борьбе с феодализмом…»[13] и т. п.).

Это издание, увидевшее свет на рубеже 1934 и 1935 гг., занимает особое место как в истории издательства «Academia», так и в биографии М. К. Появление книги, подписанной к печати, согласно выходным данным, 15 сентября 1934 г., совпало по времени с убийством Кирова (1 декабря 1934 г.), повлекшим за собой массовые репрессии, которые коснутся не в последнюю очередь Л. Б. Каменева и его окружения. Можно только догадываться, какие чувства испытывал в той атмосфере М. К., тесно связанный тогда с издательством «Academia», в котором вышли его капитальные труды: «Русские сказки» и «Собрание сочинений Языкова». В этот же ряд попадает и «Конек-Горбунок». Тревожная ситуация вокруг этого издания, появившегося как раз накануне убийства Кирова и ареста Каменева, усугублялась тем обстоятельством, что книгу иллюстрировал Н. Б. Розенфельд (1886–1937 или 1938), родной брат Льва Каменева, работавший для издательства «Academia». Арестованный через несколько месяцев по «кремлевскому делу»[14], он признался на следствии в «террористических намерениях», был приговорен к десяти годам заключения и погиб в ГУЛАГе. О его личном общении с М. К. ничего не известно, но трудно предположить, чтобы в течение 1934 г., при подготовке книги, художник-оформитель ни разу не встретился с составителем и автором предисловия, тем более если вспомнить, какое значение М. К. придавал художественному облику печатных изданий – особенно тех, в которых сам принимал участие.

А год спустя – на фоне нараставших в середине 1930‑х гг. разоблачений «буржуазного формализма» и «левацкого искусства» – иллюстрации Н. Розенфельда к «Коньку-Горбунку» подверглись яростным нападкам на страницах центральной печати. Так, автор статьи в «Комсомольской правде» заклеймил В. В. Лебедева, оформителя нескольких книг С. Я. Маршака, но еще более – Н. Б. Розенфельда. Приветствуя факт издания «Конька-Горбунка» («народной сказки»!), журналист в то же время не пожалел слов в отношении художника (к тому времени уже осужденного): «извращенная условность», бессмысленная мазня», «пропаганда дурного вкуса»[15]. Выпад против Розенфельда поддержала и центральная «Правда» анонимной статьей под названием «О художниках-пачкунах»[16]. В этих статьях отражалась новая линия советского руководства в отношении изобразительного искусства и художников, не желающих считаться с «принципами реализма»[17].

Расправа над Каменевым и разгром «Academia» не коснулись М. К., чего он, разумеется, опасался. Более того, он продолжал сотрудничать с новой дирекцией, которую возглавлял – вплоть до закрытия издательства в 1937 г. – Я. Д. Янсон (М. К. мог знать его по работе в Чите), и осуществил в 1937 г. юбилейное издание пушкинских «Сказок». Однако наиболее плодотворный период его работы в «Academia» (1932–1934) был уже позади…

Первые издания «Конька-Горбунка» (1933–1935) не могли удовлетворить М. К. Собрав богатейший материал по Ершову, он ищет возможность представить и осветить его творчество более широко, чем в издании «Academia», и задумывается о Полном собрании сочинений. Реализовать этот замысел М. К. надеялся в новосозданной серии «Библиотека поэта». Л. В. сообщает, что издательство «Советский писатель», в ведении которого с 1934 г. она находилась, не смогло – «по техническим причинам» – осуществить этот замысел, и сборник был перенесен из «Большой серии» в «Малую»[18]. Нам видится, однако, иная последовательность. Редактируя в течение 1935 г. первые – «фольклорные» – выпуски «Малой серии», М. К. настоял на включении в план будущих изданий томика Ершова, фактически уже готового[19], и лишь после завершения работы для «Малой серии»[20] поставил вопрос о Полном собрании сочинений. Об этом он информировал осенью 1936 г. Н. В. Ершову, внучку поэта. «Вы себе и представить не можете, – откликается Ершова 15 декабря 1936 г. (из Благовещенска), – какую большую радость доставило мне Ваше письмо, Ваше сообщение о том, что проектируется издание всех сочинений П. П. Ершова»[21].

«Стихотворения» Ершова в «Малой серии» «Библиотеки поэта» открывались статьей «Автор „Конька-Горбунка“», значительно превосходящей по объему предисловие к «Коньку-Горбунку» в «Academia». Наряду с проблемой «народности» и «фольклоризма» здесь поставлены и освещены новые темы: сибирский «элемент» в творчестве Ершова; фольклорные и литературные источники «Конька-Горбунка»; восприятие сказки на фоне дискуссий о «народности» в 1830‑е гг. Подробно говорилось и о самом Ершове, круге его общения в петербургский и тобольский периоды и т. д.

Спустя год, слегка доработав статью, М. К. републикует ее под тем же названием в своем авторском сборнике (1938)[22]. Вторая ее редакция содержала ряд дополнительных примечаний к материалам, обнаруженным или опубликованным уже после завершения работы для «Малой серии» «Библиотеки поэта», а также – отсылок к собственным трудам. Например, М. К. счел нужным указать на свою заметку «Пушкинские строки в „Коньке-Горбунке“»[23], в которой он проанализировал и подверг сомнению предположение, впервые высказанное в 1913 г. Н. О. Лернером, – о принадлежности Пушкину первых четырех строк ершовской сказки[24]. Не отрицая возможности редакторского прикосновения Пушкина к зачину «Конька-Горбунка», М. К. протестовал против включения этих строк в собрания его сочинений[25]. (Эта точка зрения была принята впоследствии всеми пушкинистами.)

Помимо «Конька-горбунка», томик в «Библиотеке поэта» включал в себя восемь стихотворений Ершова, причем пять из них М. К. напечатал по автографам Тобольского музея; в примечании к каждому стихотворению сообщались дата и место первой публикации. Издание завершалось кратким, в одну страничку, библиографическим списком, который начинался фразой: «Собрания сочинений Ершова (ни полного, ни избранного) не существует»[26].

В какой степени успел продвинуться М. К. в своей работе над Полным собранием сочинений Ершова в течение 1936–1937 гг.? По-видимому, не слишком далеко. Во всяком случае, в середине 1937 г., откликаясь на приглашение писателя С. Е. Кожевникова (1903–1962), главного редактора Западно-Сибирского краевого издательства[27], принять участие в задуманной им серии «Литературное наследство Сибири», М. К. формулирует следующее «интересное предложение»:

Не решите ли издать полное (вернее, почти полное) собрание сочинений Ершова. Я ведь располагаю большим количеством его неопубликованных стихов. Следовало бы дать обе редакции «Конька-горбунка», «Сузге»[28], кое-что из прозы (не все заслуживает переиздания), бо́льшую часть его лирики (исключив только ультрарелигиозную) – дать библиографию и т. д. Если бы включить это в план, я охотно взял бы на себя подготовку и редактуру. Черкните. Издание, по мысли, займет листов 30–40 авторских, включая сюда примерно листа 3–4 для статьи и комментариев[29].

К вопросу об издании Полного собрания сочинений Ершова М. К. возвращается в письме к Кожевникову 24 марта 1938 г.: «Надо же, наконец, когда-нибудь сделать настоящего Ершова»[30]. Кожевников ответил согласием, и договор был заключен. «Ершова включим в план 1939 г. Будем настаивать», – ободряет он М. К. 16 апреля 1938 г. (62–60; 2). Однако дело подвигалось медленно и неровно. М. К. приходилось отвлекаться на другие работы, в том числе и для новосибирского издательства (записи А. Мисюрева, записи С. И. Гуляева и др.). Неблагоприятно складывались и внешние обстоятельства: болезнь М. К. осенью 1939 г.[31], холодная зима 1939–1940 гг. (период Зимней войны), когда часть зданий в Ленинграде осталась без отопления и работать в библиотеках было фактически невозможно[32]. Эти постоянные сбои вызывали у М. К. беспокойство: он надеялся издать книгу в юбилейном для Ершова 1940 г. «Жаль, что дело с Ершовым затягивается, – пишет он Кожевникову 3 июля 1939 г. – Юбилей-то ведь в марте»[33].

Книга была составлена через два с половиной года после подписания договора. 17 февраля 1940 г., отправляя рукопись в Новосибирск (без комментариев и вступительной статьи), М. К. сообщает Кожевникову:

В рукописи получилось листов восемнадцать, а может быть, и меньше. <…> Я включил в нее все поэмы, много стихотворений, две пьесы и несколько глав из его прозы «Осенние вечера»[34] <…> найденное в одном старом журнале либретто оперы (также якобы утраченной)[35], а в приложении ту часть пьесы Козьмы Пруткова, в которой принимал участие Ершов[36]. <…>

Пьес всего две: и обе очень нужны. Пьеса о Суворове[37] неожиданно приобретает даже злободневный характер, и, вообще, она очень хороша.

Так как Вы получите рукопись еще без комментариев, Вас может смутить длинная «Parbleu»[38] (двенадцать эпиграмм на какого-то тобольского архитектора). Но эта пьеса интересна не сама по себе, а по своим историко-литературным отношениям, так как устанавливает еще один момент связи Ершова с Козьмой Прутковым. Поэтому ее необходимо сохранить.

Вот пока и все необходимые pro-commentarii[39]. В самих комментариях читатели и исследователи найдут кое-какие вкусные конфетки; например, я установил, кто был адресат замечательного послания: «Готово! Ясны небеса!» То есть фамилия его была известна и раньше – Тимковский, – но кто был он? Удалось установить, что этот тот самый моряк Тимковский (сын известного цензора пушкинской поры), который позже был привлечен к делу о петрашевцах и вместе с Достоевским выслушивал смертный приговор на площади[40]. Разыскался даже его портрет, который будет Вам выслан вместе с прочим иллюстративным материалом.

Иллюстрации будут готовы только к первому июля – таковы темпы академической лаборатории. Я посылаю Вам три неопубликованных портрета:

а) портрет молодого Ершова, неизвестного автора,

б) миниатюра Теребенева (!)[41],

в) портрет тобольского периода работы Знаменского[42] и с автографом Ершова (стихи на портрете)[43].

Затем фото могилы Ершова в Тобольске и ряд разнообразных иллюстраций к «Коньку-Горбунку»[44].

Так формировался однотомник Ершова, завершенный и представленный М. К. в новосибирское издательство в начале 1940 г. При всей своей «солидности» издание получилось неполным и даже не «почти полным», как предполагал составитель в 1937 г. Очевидно, что по ходу работы М. К. не раз приходилось уточнять состав сборника. К этому его побуждало, в частности, содержание поздних стихов Ершова, проникнутых монархическими и религиозными мотивами; их приходилось «дозировать». «…Я свел их к минимуму, но все же кое-что осталось, но без этого трудно представить поэта тридцатых–сороковых годов», – писал М. К., убеждая Кожевникова «не смущаться» этими моментами[45].

«Рукопись я прочитал внимательно, маленькими дозами, – отвечал ему Кожевников в мае 1940 г. – Проделана серьезная работа, книга получится солидной»[46]. Однако через полтора месяца Кожевников стал требовать значительных сокращений: «Либретто „Страшный меч“, я думаю, печатать не надо…»; «То же самое можно сказать и о „Носе“, и о „Черепослове“»; «Я высказываюсь также против опубликования „Песни казака“, „Видения“. Очень уж они махрово-монархические»; «Не нравится мне и „Русский штык“ и три вещи из цикла „Моя поездка“…» и т. д.[47] Кожевникова можно понять: как редактор, отвечающий за идеологическую чистоту издания, он вынужден был «предохраняться». В его письме к М. К. звучат даже извинительные нотки: «Разумеется, я не за то, чтобы причесать Ершова современной гребенкой. Кое-что можно понять и извинить, но зачем же все печатать? Зачем из‑за нескольких вещей ставить под удар всю книгу»[48].

Понимая, что без сокращений не обойтись, М. К. отчасти согласился с требованиями Кожевникова, но в некоторых пунктах решительно ему возражал[49].

Так задуманное М. К. полное или «почти полное» собрание сочинений Ершова превратилось в «Избранные сочинения»[50].

Кроме того, состав подготовленной М. К. книги пришлось – уже в процессе работы – соотносить с однотомником избранных сочинений Ершова, появившимся в Омске в 1937 г.[51]. Издание было выполнено небрежно и содержало немало «грубых ошибок, фактических неточностей, стилистических ляпсусов и опечаток»[52]; тем не менее М. К. был вынужден «оглядываться» на это издание, стремясь, как он писал Кожевникову 17 февраля 1940 г., сделать новосибирское издание полнее омского. И наконец, на объем и полноту однотомника влияли не зависящие от М. К. обстоятельства, например постоянный дефицит бумаги.

В результате выпустить однотомник в 1940 г. – к 125-летию со дня рождения Ершова – так и не удалось. В ноябре 1940 г. издательство поставило перед М. К. вопрос о необходимости сократить рукопись с 20 листов до 15. Он, по-видимому, отказался выполнить это требование, издательство же пошло на уступки. Книга была набрана, и в мае 1941 г. М. К. получил корректуру. Однако начавшаяся война остановила работу. 12 декабря 1941 г. издательство уведомляет М. К. о том, что «однотомник Ершова хранится в гранках, еще не сверстан. Матрицировать его, очевидно, не будем – это в условиях нашей типографии сложно, проще хранить набор» (61–58; 1).

Материалы, отражающие работу М. К. над этим изданием, включая ряд набранных текстов, сохранились в его личном архиве (28–2 и 28–3).

Готовясь отметить в 1940 г. юбилей Ершова, журнал «Сибирские огни» (в начале 1940 г. Кожевников был назначен его главным редактором[53]) обратился к М. К. с просьбой предоставить для публикации «материалы о П. Ершове», а также принять участие в предстоящем юбилее. «Сибиряки очень хотели бы, – писал М. К. секретарь «Сибирских огней» Г. П. Павлов[54], – вновь встретиться с Вами лично и думают, что Вы не откажетесь приехать в Сибирь на юбилей П. Ершова» (68–18; 1). Кажется, поначалу М. К. склонялся к поездке. «С большой радостью мы узнали от товарища Кожевникова, – писал 31 января 1940 г. прозаик А. Л. Коптелов, член новосибирского бюро Союза советских писателей, – о том, что в марте этого года Вы можете приехать к нам в Новосибирск на празднование 125-летнего юбилея со дня рождения сибирского поэта П. Ершова» (63–11; 6). Предполагалось, что М. К. сделает доклад о жизни и творчества Ершова на юбилейном литературном вечере, а также примет участие в предстоящем фольклорном совещании (в Новосибирске): прочитает лекцию на тему «Сибирь в народном творчестве» и проведет консультации с местными фольклористами.

Одновременно (4 февраля 1940 г.) М. К. получил телеграмму от директора Омского областного издательства С. Г. Тихонова (1900–1942) с предложением заехать по пути в Омск и сделать на заседании местного литературного объединения доклад о Ершове в фольклорном аспекте. «Располагаем интересной находкой, – сообщалось в телеграмме. – Подробности письмом» (67–58).

Однако поездка не состоялась. «Профессор Азадовский прислал телеграмму, в которой благодарит за приглашение на юбилей Ершова, но в марте приехать не сможет», – записывает Тихонов в своем дневнике 7 февраля 1940 г.[55]

Что касается публикации в «Сибирских огнях», то М. К. предложил для «ершовского» номера статью (или заметку?) о неизвестных произведениях Ершова – очевидно, фрагмент своей будущей «новосибирской» книги. В письме от 26 ноября 1939 г. Г. Павлов сообщает, что статья М. К. о Ершове планируется во второй номер за 1940 г.:

Кроме того, в № 2 можно будет дать некоторые неопубликованные тексты Ершова, но не больше чем на 1½ листа. Что же касается статей Ваших учеников, то редакция «Сибирских огней» не возражает напечатать одну из них в № 1, желательно «„Конек Горбунок“ и народная поэзия». Если эта статья не может быть прислана к 15–20 декабря, тогда можно перенести ее в № 3.

Нами получены из Тобольского государственного музея снимок с дружеской карикатуры тобольского Знаменского[56] на П. Ершова и «П. Ершов на смертном одре». Нам сообщают, что эти снимки нигде еще не были опубликованы.

Какой портрет П. П. Ершова Вы рекомендуете нам опубликовать и где его раздобыть? (68–18; 3)

Кого из своих учеников мог рекомендовать М. К. «Сибирским огням»? По-видимому, аспирантку Л. В. Хайкину, писавшую о фольклоризме Ершова[57] (ее работа осталась неопубликованной). А вскоре редакция получила большую статью М. К. Авторское ее название неизвестно, однако из переписки с Кожевниковым ясно, что М. К. пытался представить Ершова на широком фоне литературного движения в Сибири первой половины XIX в. Обе работы (Л. Хайкиной и М. К.) поступили, однако, слишком поздно[58], так что редакция, дабы откликнуться на юбилейную дату, вынуждена была поставить в первый номер (январь – февраль) очерк В. Уткова «П. Ершов в Петербурге»[59]. Статья М. К. передвинулась в третий номер[60]. К тому же, несмотря на высокую оценку рецензентов[61], она удовлетворила Кожевникова лишь в своей первой части, а в отношении второй он выдвинул несколько требований:

…я должен просить Вас кое-что изменить во второй части статьи. В ней сказано очень мало о лит. движении в Сибири вообще и непропорционально много о Ершове. Так вот я прошу более развернуто показать раннее литер. движение и соответственно уменьшить часть о Ершове. Надеюсь, что Вы исполните нашу просьбу. Сроками мы Вас не ограничиваем[62].

Однако М. К. не согласился на сокращения.

В конце войны ученый вновь вернулся к Ершову. Открывшаяся ему в Иркутске возможность выпустить сборник своих работ, посвященных литературе и культуре Сибири, заставила его внести изменения в статью 1938 г., переместив акцент на ранний (тобольский) период жизни поэта. По-новому, хотя и кратко, освещены первые петербургские годы; введены, в частности, сведения о К. И. Тимковском, заимствованные, возможно, из предисловия к новосибирскому однотомнику. Статья получила название «Первая глава биографии Ершова».

К моменту появления «Очерков литературы и культуры Сибири» (1947) М. К. уже вступил в переговоры с редколлегией «Библиотеки поэта», согласившейся выпустить однотомник Ершова в «Большой серии»; заявку одобрили, и был заключен издательский договор. Ученого, как видно, не покидало желание издать полное (или хотя бы относительно полное) собрание произведений Ершова. Опираясь на материалы несостоявшегося новосибирского издания, М. К. готовит новый однотомник, в целом завершенный и представленный в издательство в конце 1947 г.

Рукопись, сохранившаяся в архиве ученого (29–6), представляет собой корректурные и машинописные листы, восходящие, видимо, к новосибирскому однотомнику, с правкой М. К. Сохранилась и копия содержания. По этим материалам можно судить об издании 1948 г., его структуре, полноте и масштабности.

Однотомник, на титуле коего значилось «Ершов П. П. Поэмы и стихотворения. Редакция, вступительная статья и комментарий М. К. Азадовского», открывался предуведомлением «От редактора» и вступительной статьей. Основная часть книги состояла из четырех разделов: 1. Поэмы; 2. Стихотворения 1833–1835; 3. Шуточные поэмы и стихотворения; 4. Первая редакция поэмы «Конек-Горбунок». За ними следовали два приложения: 1. Куплеты из оперетты «Черепослов, сиречь френолог»; 2. Пьеса «Суворов и станционный смотритель». Далее – раздел, озаглавленный «Список произведений Ершова, не включенных в настоящее издание» (35 названий в хронологическом порядке, причем некоторые названия обозначают циклы из нескольких стихотворений). И наконец, перечень утраченных и ненайденных произведений Ершова (13 названий, с указанием источников). Отсутствует в указателе содержания (хотя, конечно, предполагался) список областных и устаревших слов – им завершаются все издания «Конька-Горбунка», осуществленные под редакцией и при участии М. К.

Том был пополнен – по сравнению с новосибирским однотомником – новыми архивными материалами. Гордясь свежими находками, М. К. сетовал, что не успел использовать ряд известных ему документов из московских архивов. «Я подготовил для „Библиотеки поэта“ том Ершова, – сообщал он А. Н. Турунову 18 октября 1948 г. – Большой том – листов 25–30. Много будет нового, но совершенно отсутствуют архивы московские. Я собирался все время посетить с этой целью Москву, но так и не собрался» (88–31; 60 об.). В связи с этим М. К. просил Турунова посмотреть для него материалы в Отделе рукописей Ленинской библиотеки и Центральном литературном архиве[63], добавляя: «Хотелось бы уж очень сделать старика получше» (88–31; 61)[64].

В результате том, подготовленный М. К. для «Большой серии» «Библиотеки поэта», не охватывал всех произведений Ершова, но давал все же достаточное представление о его литературном наследии. Это было первое в России издание такого рода, и если бы оно появилось на рубеже 1940‑х – 1950‑х гг., то, бесспорно, стало бы отправной точкой для дальнейшего изучения Ершова. Этого, увы, не случилось.

Готовя это издание, призванное познакомить русского читателя с разными сторонами ершовского творчества, М. К. продумывал, естественно, его художественное оформление. О том, какие именно иллюстрации он предполагал использовать, позволяет судить письмо А. Г. Островского, редактора «Библиотеки поэта», от 9 декабря 1949 г. Возвращая М. К. фотоматериалы, уже поступившие в издательство, редактор упоминает, в частности: 1. «Отголоски Сибири». Сборник стихотворений разных авторов… под редакцией Ивана Брута (Томск, 1889); 2. Новый портрет П. П. Ершова, выявленный Е. Симоновым в 1922 г. и описанный им в «листовке» под названием «Новый портрет автора сказки „Конек-Горбунок“ и его ценность»: «Портрет выполнен с карточки, хранящейся у внучки поэта Н. А. Смолевой[65]. Карточка снята со старинной акварели. Сейчас она воспроизводится на стеклографе пером художником-тоболяком П. П. Чукоминым[66]. Этот портрет представляет наибольшую, в сравнении с охарактеризованными, ценность, почему должен быть распространен по всей читающей России»[67]; 3. Иллюстрации А. Ф. Афанасьева к «Коньку-Горбунку»[68]; 4. Памятник Ершову в Тобольске[69]; 5. Портрет К. И. Тимковского (из собрания Пушкинского Дома); сонет Ершова «Смерть Ермака» (по автографу Пушкинского Дома) (61–62; 11–11 об.).

Состав иллюстраций, как видно, значительно отличался от иллюстративного ряда, предложенного в 1940 г. новосибирскому издательству.

И наконец, для тома в «Большой серии» М. К. существенно доработал свою статью. Новая редакция, в два раза превышающая вступительную статью к «Стихотворениям» 1936 г. (и ее расширенный вариант в сборнике 1938 г.), содержала ряд дополнительных сведений о самом Ершове, его окружении (К. Тимковский, К. Волицкий) и современной ему литературной ситуации. Задача, которую ставил перед собой М. К., – очертить путь Ершова-поэта и определить его место в русской литературе 1830–1850‑х гг. – была выполнена. Освобожденная от социологической лексики 1930‑х гг., написанная легко и логично, с учетом новейших научных трудов, естественно соединяющая частные биографические факты с широкими историко-литературными экскурсами, статья завершала собой многолетнюю работу М. К. над ершовским наследием.

Рукопись была направлена рецензентам. Первым из них был Б. Я. Бухштаб, высоко оценивший труд М. К., высказавший, однако, ряд частных замечаний, например – сомнение в том, что составитель, как и ранее, отдал предпочтение четвертому варианту «Конька-Горбунка» с приложением первого (76–3; дата рецензии: 27 мая 1948 г.). Другой отзыв принадлежал Л. А. Плоткину, который требовал сократить раздел «Стихотворения» и переделать вступительную статью: «подробней рассказать о последнем этапе жизни Ершова» и «перенести акцент с окружения и генезиса на анализ самой творческой деятельности поэта» (80–17). Не удовольствовавшись этими двумя отзывами, редакция обратилась к третьему рецензенту – им оказался писатель И. А. Груздев (1892–1960), в то время ответственный редактор журнала «Звезда». Одобривший статью в целом, хотя и упрекнувший автора в «стилистической небрежности»[70], рецензент также усомнился в правомерности публикации Ершова по четвертому изданию и высказал дополнительно ряд мелких замечаний, против которых М. К. оставил на полях краткую помету: «Вздор!» (77–5).

Рецензия Груздева датирована октябрем 1948 г. Вынужденный доработать рукопись «в связи с замечаниями рецензентов», М. К. вносит в нее ряд изменений и в начале 1949 г. возвращает свой труд в редакцию «Библиотеки поэта», в то время еще не отказавшуюся от издания «Поэм и стихотворений». А. Г. Островский писал М. К. 4 марта 1949 г.:

Просмотрев присланную Вами рукопись П. П. Ершова, мы вынуждены вернуть ее для приведения в пригодный для набора вид согласно п<ункту> 2 договора <…>. Несмотря на то что рукопись не вошла в план текущего года, она может нам понадобиться в ближайшее время; поэтому просим представить рукопись в течение ближайших двух недель (61–62, 2).

Таким образом, еще в начале марта 1949 г. рукопись считалась «одобренной», и издательство «Советский писатель» надеялось выпустить ее в 1950 г. Однако именно в течение марта ситуация коренным образом изменилась (см. главу XXXVII), и уже 28 марта Л. В. сообщала В. Ю. Крупянской: «…очевидно, приготовленный для „Библ<иотеки> Поэта“ большой Ершов в производство не пойдет». Этот удар (один из многих в ряду «ударов» 1949 г.) М. К. переживал c болью и горечью. «…Жаль, что подготовленный мною том Ершова для „Библиотеки поэта“ света, конечно, не увидит…» – сокрушался он в письме к Крупянской 3 октября 1949 г.[71] А 14 января 1950 г. пишет (ей же) с горькой иронией:

…«Б<иблиоте>ка поэта» любезно вернула мне рукопись «Стихотворений Ершова» и не менее любезно известила о расторжении договора. Я с не меньшей любезностью просил уплатить мне целиком все, что причитается по договору. <…> На этом пока временно обмен любезностями прекратился, – и продолжение, вероятно, будет в суде.

Но до суда, разумеется, не дошло.

После смерти М. К., во второй половине 1950‑х гг., Л. В. подняла вопрос о новом издании Ершова. Интерес к этому предложению проявила обновленная редакция «Библиотеки поэта», возглавляемая тогда В. Н. Орловым (первым заместителем был И. Г. Ямпольский); из ленинградцев в редколлегию входили также В. М. Жирмунский, В. Г. Базанов[72] и благоволивший к М. К. поэт А. А. Прокофьев. Ознакомившись с сохранившейся рукописью, редколлегия приняла решение: издать «Конька-Горбунка» и ряд стихотворений Ершова в «Малой серии», открыв книжку вступительной статьей М. К. в редакции 1948–1949 гг.; издание же однотомника – в том виде, как его подготовил М. К. в 1947–1948 гг., – было признано нецелесообразным. Л. В. согласилась с этим коллективным решением: публикация статьи о Ершове воспринималась ею как своего рода «прорыв» – важный шаг на пути возвращения М. К. в отечественную науку.

Томик П. П. Ершова под названием «Конек-Горбунок. Стихотворения» был выпущен в конце 1961 г.[73] Издание редактировал Б. Я. Бухштаб, знаток и исследователь русской поэзии (в частности, творчества Ершова) и друг семьи Азадовских. В издание вошли «Конек-Горбунок» (пятая редакция 1861 г.) и восемь стихотворений (в основном те же, что и в издании 1936 г.). На титульном листе значится: «Вступительная статья, подготовка текста и примечания М. К. Азадовского»[74].

В книгу вошла, таким образом, лишь незначительная часть того, что было подготовлено для «Большой серии» «Библиотеки поэта», не говоря уже о том, что издание в «Малой серии» появилось посмертно. Уходя из жизни, М. К. был уверен, что его огромный пятнадцатилетний труд (1933–1948), посвященный Ершову, раздробился и осуществлен лишь в незначительной степени.

Научное издание произведений Ершова в «Большой серии» «Библиотеки поэта» появилось спустя двадцать с лишним лет после смерти М. К.[75] В откликах на это издание неизменно отмечались – как несомненный успех составителя – 9 впервые публикуемых стихотворений и 16 эпиграмм. Действительно, эти тексты были обнаружены и введены в научный оборот Д. М. Климовой. Однако, исторической правоты ради, требовалось, на наш взгляд, сделать существенное уточнение. Почти все новые стихотворения и эпиграммы Ершова в издании 1976 г. были обнаружены Азадовским еще во второй половине 1930‑х гг. Неизвестно, включил ли их М. К. в новосибирское издание 1940 г., но они присутствуют в материалах к однотомнику 1948–1949 гг. (29–4 и 29–6).

Другие примеры – том произведений Ершова, изданный в Иркутске в 1984 г.[76] (наиболее полное к тому времени собрание сочинений автора «Конька-Горбунка»), и более поздние издания Ершова, осуществленные В. П. Зверевым[77]. Ни в одном из них не упоминается о многолетнем труде М. К.

Не желая ставить под сомнение значимость названных изданий, мы сообщаем об этом лишь для того, чтобы восстановить научный приоритет М. К. Необходимо признать: М. К. был первым, кто еще в начале 1930‑х гг. извлек из небытия ряд стихотворений Ершова (а также его драматические и прозаические произведения, либретто и пр.), пытался соединить их под одной обложкой и был первым их комментатором. Не его вина, что эти издания не состоялись. Издателям и комментаторам Ершова второй половины ХХ в. следовало, приступая к работе, ознакомиться с материалами архива М. К. (доступного с середины 1960‑х гг.) и не спешить с заявлениями о своих «находках». Первооткрыватель и первопубликатор – понятия отнюдь не тождественные.

Глава XXVII. Советский фольклор 1931–1935

Первый год работы М. К. в Институте антропологии и этнографии – при директорстве Н. М. Маторина – видится относительно благополучным. Сотрудничество, начавшееся в Институте по изучению народов СССР, успешно продолжается как в самом институте, так и в редакции «Советской этнографии» (Маторин был в 1931–1934 гг. ответственным редактором журнала). Они часто встречались (тем более что жили по соседству на ул. Герцена). Приятельские отношения связывали Маторина и с Ю. М. Соколовым[1].

Однако в декабре 1933 г. Маторин подает заявление об уходе с директорского поста. На его место назначается И. И. Мещанинов[2]. Тем не менее Маторин – вплоть до своего ареста в ночь со 2 на 3 января 1935 г. —остается сотрудником института.

Этот период отмечен оживлением фольклористической работы – и в Москве, и в Ленинграде. Фольклорная секция Института антропологии и этнографии под руководством М. К. организует экспедиции, поддерживает инициативы «на местах», стимулирует изучение фольклора Гражданской войны, рабочего и городского фольклора… Регулярно проводятся дискуссии и совещания.

Заметным, отчасти переломным, событием для фольклористики начала 1930‑х гг. было однодневное совещание по фольклору; созванное оргкомитетом Союза советских писателей[3], оно состоялось в Москве 15 декабря 1933 г. За несколько дней до его начала на страницах «Литературной газеты» появляются две статьи, в которых отразились основные тенденции новой, советской фольклористики. Одна из статей принадлежала Ю. М. Соколову, выдвинувшему на первый план идеологическое и политическое значение фольклора «в эпоху полного переустройства социальных и экономических отношений», его агитационно-пропагандистскую роль. Фольклор, утверждал Соколов, следует рассматривать «как орудие классовой борьбы (и зачастую очень острое) в прошлом и настоящем»[4].

На той же странице была помещена и статья М. К. Рассказывая о принципиальных сдвигах в подходе к фольклору и его изучению, он выделил основные направления современной фольклористики: революционный фольклор; народное творчество периода Гражданской войны; фабрично-заводской фольклор. Не обошлось и без публицистического пафоса (хотя и в меньшей степени, нежели в статье Соколова). Собирание и изучение фольклора в настоящее время, подчеркнул М. К., имеет воспитательное значение, это задача общественного порядка, связанная с формированием «нового человека» и «учетом моментов, содействующих росту социалистического строительства или, наоборот, тормозящих его»[5].

Основными докладчиками на московском совещании, состоявшемся по инициативе М. Горького[6], были ответственный редактор «Литературной газеты» А. А. Болотников (1894–1937; расстрелян) и Ю. М. Соколов, подчеркнувший в своем докладе, что «фольклористика – одна из существеннейших частей литературоведения»[7]. После них выступил «с кратким докладом» М. К., «развернувший программу ближайших организационных задач в деле развития и „упорядочения“ фольклористических изучений»[8]. В совещании участвовали также Н. П. Андреев, В. Д. Бонч-Бруевич (предположительно именно тогда состоялось его личное знакомство с М. К.), В. М. Жирмунский, Н. М. Маторин, А. И. Никифоров и др.; со стороны писателей – П. Н. Васильев, С. М. Городецкий, Вс. В. Иванов и др. Был приглашен (и выступал на заключительном «фольклорном вечере») 74-летний онежский сказитель былин Федор Конашков[9] (см. илл. 55). Совещание завершилось выбором Центрального бюро, призванного, в частности, создавать филиалы в провинции и направлять их работу. Председателем был избран А. А. Болотников, а в состав постоянного Фольклорного бюро, как бы демонстрируя единство фольклора и литературы, вошли: М. К., В. Д. Бонч-Бруевич, Вс. Иванов, Н. М. Маторин, В. М. Саянов, Ю. М. Соколов и др.

Примечательно отсутствие в этом ряду С. Ф. Ольденбурга, вынужденно отдалившегося после событий 1929 г. от этнографии и краеведения. Назначенный в 1930 г. директором Института востоковедения, возникшего в результате слияния Азиатского музея с другими учреждениями, он посвятил последние годы жизни становлению и совершенствованию этой новой академической структуры. Сергей Федорович пребывал в угнетенном состоянии: аресты ученых и разгром Академии наук подкосили его – по свидетельству современников – и физически, и нравственно.

М. К. пытался сделать все от него зависящее, чтобы поддержать опального академика. Он принял деятельное участие в подготовке его юбилея в 1933 г. (70-летие ученого и 50-летие его научной деятельности), был одним из организаторов юбилейного вечера в Большом конференц-зале Академии наук, состоявшегося 1 февраля 1933 г. Помимо М. К., прочитавшего доклад «С. Ф. Ольденбург и русская фольклористика»[10], на торжественном заседании выступали академики и члены-корреспонденты А. П. Карпинский, Н. Я. Марр, И. А. Орбели, Ф. И. Щербатской. Одновременно появилась вторая статья М. К. – «С. Ф. Ольденбург как фольклорист»[11]. Наконец, именно М. К. инициировал юбилейный сборник (приглашал авторов, переписывался с ними, редактировал поступавшие тексты и т. д.) и лично доставил свежий экземпляр умирающему Ольденбургу. «Днем Азадовский принес ему переплетенный том юбилейного сборника», – записала в дневнике Е. Г. Ольденбург 6 февраля 1934 г.[12]

В эти последние недели М. К. не раз заходил к Ольденбургу – посидеть у постели умирающего. В заключительной части написанного им некролога сказано:

Я посетил его за три дня до смерти. Я увидел совершенно восковое прозрачное лицо. Уже потух взор живых глаз, уже было слабым его обычно горячее, сухое, нервное пожатие. Но не прошло и пяти минут, как исчезло невольно сковывающее меня ощущение последней встречи. Мы говорили о том, что надо отметить сорокапятилетний юбилей одной далекой сибирской собирательницы[13], что необходимо издать записанный ею замечательный сборник сказок[14]; что необходимо решительно поставить вопрос о расширении академической типографии и т. д. и т. д. <…>

Последние два дня он беспрерывно бредил. В бреду он кому-то доказывал, что нельзя печатать Фирдусси <так!> без комментариев, что Фирдусси нужно печатать тщательно[15], жаловался, что типография что-то задерживает… Этот предсмертный бред – нечаянный штрих в облике С<ергея> Ф<едоровича>. Невольно вспоминается образ, который любил применять сам С<ергей> Ф<едорович>, – образ часового на посту, до последней минуты жизни не выпускающего из рук винтовки[16].

Впоследствии М. К. хлопотал о том, чтобы издать статьи Ольденбурга по фольклору. В 1936 г. он составил такой сборник, намереваясь снабдить его своей вступительной статьей. Однако общая ситуация и конфликтные отношения с Е. Г. Ольденбург, в те годы неприязненно воспринимавшей М. К.[17], послужили препятствием к изданию книги. Сборник не состоялся.

Вскоре после декабрьского совещания началась подготовка к Первому Всесоюзном съезду советских писателей, состоявшемуся в августе 1934 г. В работе съезда принимал участие М. Горький, открывший его продолжительным докладом и завершивший кратким выступлением. Доклад был «установочным»; его отдельные положения, позднее широко растиражированные, будут многократно цитироваться в 1930‑е гг. – не только литераторами, но и фольклористами. Уделявший фольклору особое внимание Горький неоднократно высказывался по вопросам фольклора и, видя в «устном творчестве трудового народа» здоровую основу литературы, поддерживал фольклористические изучения в СССР.

Ю. М. Соколов, читавший лекции в московском Вечернем литературном рабочем университете, созданном в конце 1933 г. (ныне – Литературный институт им. А. М. Горького), сообщал М. К. 17 февраля 1934 г., что «лекции там стенографируются, будут к концу года изданы. А. М. Горький ими интересуется, ему присылается стенограмма каждой лекции» (70–47; 11).

Широчайшее распространение получат впоследствии слова из заключительной речи Горького на Съезде писателей 1 сентября 1934 г.:

…начало искусства слова – в фольклоре. Собирайте ваш фольклор, учитесь на нем, обрабатывайте его. Он очень много дает материала и вам, и нам, поэтам и прозаикам Союза. Чем лучше мы будем знать прошлое, тем легче, тем более глубоко и радостно поймем великое значение творимого нами настоящего[18].

Коснувшись песенного творчества разных народов и упомянув об известных собраниях и собирателях народных песен, Горький сказал:

Старинные, грузинские, украинские песни обладают бесконечным разнообразием музыкальности, и поэтам нашим следовало бы ознакомиться с такими сборниками песен, как, напр<имер>, «Великоросс» Шейна[19], как сборник Драгоманова и Кулиша[20] и другие этого типа. Я уверен, что такое знакомство послужило бы источником вдохновения для поэтов и музыкантов и что трудовой народ получил бы прекрасные новые песни – подарок, давно заслуженный им. <…> Не следовало бы молодым поэтам нашим брезговать созданием народных песен[21].

Эти слова Горького, как и другие его суждения о фольклоре и фольклористике (в письмах, статьях, очерках, заметках, устных выступлениях и т. д.), станут основополагающими для советских ученых. Горький воспринимается в 1930‑е гг. «не только как писатель, но и как теоретик фольклористики»[22]. Появляется целый ряд работ на тему «Горький и фольклор» (Б. А. Бялика, А. Л. Дымшица, Н. К. Пиксанова и др.). Трудно найти работу какого-нибудь фольклориста 1930‑х гг., не содержащую отсылки к той или иной фразе Горького. (Не являются исключением и работы М. К.)

В целом же ситуация, сложившаяся после писательского съезда, благоприятствовала фольклорной науке. Сближение фольклора с литературой, официально провозглашенное на страницах центральной печати и подтвержденное совещанием 15 декабря 1933 г., создание Фольклорного бюро или Фольклорной комиссии при Союзе писателей[23] и т. д. – все это открывало, казалось, неограниченные возможности для собирателей, исследователей и публикаторов народного творчества. «В „Литгазете“, – писал Ю. М. Соколов 18 октября 1934 г., – читал об издательских планах Академии наук[24]. И там фольклор… фольклор… фольклор» (70–47; 7).

Внимание к фольклору проявляют ведущие советские журналы. «Вскоре получишь приглашение (как и ряд других ленинградцев) писать статьи по фольклору в ж<урнал> „Лит<ературный> Критик“. Он развертывает большой отдел фольклора. Меня просили помочь в организации его», – сообщает Юрий Матвеевич в Ленинград 11 ноября 1934 г. (70–47; 10 об.)[25].

Оживление фольклорной работы в стране не могло не повлиять на статус М. К. – его позиции укрепляются. Помимо руководства Фольклорной секцией в Институте антропологии и этнографии, он принимает ближайшее участие в делах журнала «Советская этнография» – как автор (7 публикаций за 1933–1935 гг.) и как организатор текущей работы.

В этом журнале М. К. публиковался еще в 1926–1927 гг. (рецензии и заметки), однако к началу 1930‑х гг. журнал изменил свой облик: академическая «Этнография», руководимая С. Ф. Ольденбургом, превратилась в боевую «Советскую этнографию». В редакционной заметке, открывавшей первый номер журнала за 1931 г., провозглашалась «задача перестройки этнографического исследования на основе марксистско-ленинского метода и в тесной увязке с социалистическим строительством»[26]. Редакция переезжает в Ленинград, и журнал становится печатным органом Института антропологии и этнографии, оказавшись, таким образом, в ведении Маторина (редактор) и позднее М. К. (ответственный секретарь с 1933 г.). Переписка М. К. с Ю. М. Соколовым свидетельствует, что Юрий Матвеевич признавал ведущую роль М. К. в этом журнале и воспринимал его именно как редактора и составителя. «Вчера видел в Ц<ентральном> Б<юро> К<раеведения> № 1–2 „Советской Этнографии“, – пишет ему, например, Соколов 28 сентября 1934 г. – Книжка очень содержательная, интересная. Фольклористика представлена богато и разнообразно. Поздравляю тебя с большой удачей» (70–47; 4). И спустя три недели (18 октября 1934 г.) ему же: «„Советскую Этнографию“ сейчас читаю. Опять хорошо. Не ожидал, что так будет богат отдел хроники[27]. Это очень важно, чтобы знали, что по фольклору действительно идет работа, а не одни разговоры. Отдельно напишу на днях, скорее всего, для „Лит<ературной> Газ<еты>“ или „Сов<етского> краев<едения> <?>“[28]» (70–47; 6 об. – 7).

В течение 1934 г. М. К. упорно пытается привлечь Ю. М. Соколова к сотрудничеству в журнале; он возвращается к этой теме почти в каждом письме. «Не забудь о тех двух статьях, к<ото>рые ты обещал мне для „Сов<етской> Этн<ографии>“, – напоминает он 3 октября 1934 г. – Фольклор на Съезде писателей – и о провинц<иальных> краеведческих материалах»[29]. И в письме (ему же) от 12 декабря 1934 г.: «Можно ли рассчитывать для № 3 „Сов<етской> Этн<ографии>“ на статью о Наумане?»[30]

Дружеские отношения, сложившиеся между М. К. и Ю. М. Соколовым в начале 1930‑х гг., имели огромное значение для судеб советской фольклористики. Собственно, под началом М. К. оказываются в этот период все фольклорные изучения в Ленинграде; аналогичное положение занимает в Москве Ю. М. Соколов. Их постоянное общение, личное и эпистолярное, определяет направление и характер работы двух главных фольклористических центров страны.

Тогда же, в 1934 г., М. К. становится членом Союза писателей.

Постановление от 23 апреля 1932 г., в котором было заявление о создании Союза советских писателей – нового объединения писателей, «поддерживающих платформу советской власти», и решения декабрьской конференции 1933 г., рекомендовавшей рассматривать фольклор как явление литературы, способствовали притоку в писательские ряды профессиональных фольклористов. Вопросами приема занималось Фольклорное бюро при Оргкомитете Союза писателей (М. К. был его членом). Состоявший с 1929 г. в Сибирском союзе писателей, он подал заявление о вступлении в Ленинградское отделение Союза писателей 4 июня 1934 г. и был незамедлительно утвержден[31].

Впрочем, не все руководители нового объединения готовы были воспринимать фольклористов как «писателей». Примечателен инцидент с Ю. М. Соколовым, тогда же пытавшимся вступить в Союз писателей. О возникшем конфликте и действиях, им предпринятых, Юрий Матвеевич подробно рассказал М. К. 2 июля 1934 г.:

Неизбрание меня – было для меня совершенной неожиданностью, и не в персональном плане, я страшно был возмущен и озадачен со стороны принципиальной: это же что? Развертывали дело, дали такой мощный толчок местам, особ<енно> нац<иональным> республикам и областям, и вдруг такой реприманд. Это я не мог оставить так. Юдин[32] мне объяснил (как и многие другие), что дело не во мне, меня «уважают, ценят и любят», но – дело в принципе, как бы не сдублировать Секцию научных работников. Но ведь ряд литературоведов (далеких от критики совр<еменной> л<итерату>ры) принят. А мы, мне казалось, сумели убедить общественность в значении фольклора для совр<еменной> лит<ературы> и роль фольклора в поэзии масс, и вдруг! Я не стерпел такого непонимания, тем более в головах Оргкомитета, который должен бы быть в курсе дела, и – - – <так в оригинале!> написал горячее письмо Алексею Максимовичу, где ставил вопрос на принципиальную почву. Он высказал (я знаю, через Крючкова[33]) свое решительное мнение о роли фольклора и фольклористов в литературном движении, и вопрос должен быть решен. Вчера (говорят) было заседание Комиссии Оргкомитета, но решения я не знаю. Завтра, по всей вер<оятности>, будет в газете. Юдин (так говорил Крючков) убедил А<лексе>я Макс<имовича>, что дело не в моей персоне, а в принципиальной стороне: писатели боятся заполонить свой союз ученой братией, у которой есть свое объединение. Но Горький стоял на своем.

Вот видишь, какие дела. Мне было бы очень интересно знать, подавал ли ты заявление или, узнав, как обстояло дело со мною, не подал. Но ты имеешь право и по другой линии, так как ты и издатель Языкова и т. д. Вообще, чепуха! Но я боюсь, что такое отношение к фольклористике в центре может скверно сказаться на периферии. Вот почему я был настойчив (70–47; 1–3).

Обращение к Горькому было в тех условиях естественным и логичным шагом. Оно помогло, видимо, и в данном случае. Ю. М. Соколов стал членом Союза писателей и возглавлял в нем, вплоть до своей смерти, Фольклорную секцию.

С именем Горького связано и создание «Библиотеки поэта».

Эта продолжающаяся поныне серия возникла, как известно, в 1931 г. по инициативе Горького. В редколлегию, которую он возглавил, вошли И. А. Груздев, Б. Л. Пастернак, В. М. Саянов, Н. С. Тихонов и др. Научным редактором был приглашен Ю. Н. Тынянов. Согласно первоначальному плану, сборники должны были печататься в «Издательстве писателей в Ленинграде».

Однако издание «Библиотеки поэта», вызвавшее к себе поначалу общественный интерес, разворачивалось медленно – об этом можно судить, например, по письму Ю. Г. Оксмана к Н. К. Пиксанову от 25 декабря 1931 г.:

Серия «поэтов» под ред<акцией> Горького, о которой много шумели в октябре-ноябре, как будто бы села на мель. Договоров заключено было уже до десятка да раза в два больше предварит<ельных> соглашений, а бумаги дали только на два-три выпуска. Изд<ательст>во требует брони на 25, не желая иначе браться за это дело. У меня заключено два договора, но один я уже расторг из‑за неудобного для меня срока сдачи книжки[34].

Первый том «Библиотеки поэта» («Стихотворения» Державина) вышел в мае 1933 г. Он открывался статьей Горького «О „Библиотеке поэта“», во многом и надолго определившей характер и статус этого издания. Тогда же, в 1933 г., Горький выступил с идеей издания особой серии, как бы параллельной «Библиотеке поэта», под названием «Библиотека фольклора». Предварительные разговоры об этом велись, по-видимому, в первой половине лета 1933 г.[35], после чего В. М. Саянов, ведавший организационными делами «Библиотеки поэта», официально обратился к М. К. Тот ответил подробным письмом:

В ответ на Ваше обращение вновь подтверждаю свое полное согласие и от своего имени лично, и как руководитель Фольклорной секции в Институте антропологии и этнографии Академии наук, принять всемерное участие в организации серии, посвященной русской песне и эпосу. Вместе с тем и я, и мои товарищи – фольклорные работники, приветствуем инициативу Алексея Максимовича в этом направлении и не можем скрыть своего восхищения перед той необычайной чуткостью, с которой он всегда умеет выдвигать назревшие проблемы. Действительно, в плане вплотную вставших перед советской общественностью задач усвоения литературного наследия прошлого издание фольклорной серии как дополнение к «Библиотеке поэта» является совершенно необходимым[36].

Далее М. К. намечает основные «жанровые группы», по которым, с его точки зрения, должна строиться «Библиотека фольклора» (былины, песня, причитания, частушка и т. д.), подчеркивает первостепенное значение песенного фольклора, намечает возможное его распределение по томам («Бунтарские песни», «Любовная лирика», «Свадебная лирика» и т. д.) и рекомендует возможных авторов-составителей будущих томов: Ю. М. Соколова, В. М. Жирмунского, Е. В. Гиппиуса, З. В. Эвальд, А. М. Астахову, А. Н. Лозанову (четверо последних – сотрудники фольклорной секции Института антропологии и этнографии), Г. С. Виноградова и др.[37]

Об этом письме Саянов доложил М. Горькому, и тот откликнулся подробным письмом от 13 сентября 1933 г., полностью посвященным будущей серии. «Весьма обрадован – писал, в частности, Горький, – согласием Марка (?) Азадовского организовать работу по изданию материалов нашего фольклора»[38]. Другими словами, Горький видел в М. К. не только участника, но и руководителя будущей серии. Не случайно упомянут в этом письме и В. Арефьев, о котором Горький, по просьбе М. К., написал в 1928 г. заметку для «Сибирской живой старины».

Ясно сознавая научное значение фольклорной серии, М. К. стал обдумывать ее структуру и программу. Осенью 1933 г., после того как вопрос был согласован в московских инстанциях, он составил для «Издательства писателей в Ленинграде» список первых томов. О содержании этого списка (а также о том, сколь близко к сердцу принимал ученый судьбу будущей серии) можно судить по его письму к Ю. М. Соколову от 18 ноября 1933 г.:

Дорогой Юрий Матвеевич,

очередное мое письмо носит, увы, не такой бодрый характер. Как это у Безыменского в «Комсомолии»: «Цека играет человеком»[39]. На завтра или послезавтра после моего последнего письма к тебе отправился я к Сорокину[40] с планом работы по Фольклорной Серии. Накануне я внимательно проработал весь план: порядок заключения договоров, очередность и т. д. Первыми договорами должны быть <договора> по детскому фольклору[41], затем шли гиляцкая поэзия[42], песни крепостной России, частушка со Смирновым-Кутачевским[43], которому я даже начал было писать письмо. <…>

Но в тот самый день, когда я пришел к Сорокину, за несколько часов до моего прихода, получилась телеграмма из Культурпропа ЦК: «„Библиотека поэта“ передается в „Academi’ю“. Платежи прекратить, никаких новых договоров не заключать».

Остальное тебе ясно. Фактически это означает смерть «Библиотеки» и вместе с тем нашей серии. Кое-что Л. Б. Каменев берет в свой план, – из фольклорной серии он обещал взять готовую уже «Крестьянскую балладу»[44]. Конечно, на дублирование былин он не пойдет[45], ты и сам это понимаешь.

Почему так случилось? Почему вдруг было изменено состоявшееся соглашение, какие подводные камни внезапно обнаружились и о которые разбилась и наша утлая ладья, – не ведаю <…>.

Вот тебе мой печальный рассказ! Что скажешь? Теперь ты хозяин Фольклорной серии: сумеешь сколотить из нее что-либо путное, действуй. Кстати, на своей книжке «Причитания» я сейчас не настаиваю – и если она будет снята с плана, не возражаю, это мне даже выгоднее[46]. Важнее, чтоб ты устроил книжку Г. С. Виноградова о детском фольклоре[47].

Вопрос о многотомной фольклорной серии обсуждался в течение года. В связи с тем, что издание «Библиотеки поэта» перешло в 1934 г. в ведение московского издательства «Советский писатель», созданного вскоре после писательского съезда, осенью 1934 г. М. К. пришлось продолжать переговоры с Ф. М. Левиным, первым его директором. Однако окончательной ясности не наступило вплоть до конца 1934 г. – на серию претендовали и другие издательства. Так, Ю. М. Соколов пытался «пристроить» ее в ГИХЛ, что вызвало раздражение и решительный протест со стороны М. К. (см. его письмо к Ю. М. Соколову от 1 октября 1934 г.[48]). Юрий Матвеевич ответил подробным письмом от 18 октября 1934 г.:

Не далее как вчера третьего дня <так!> состоялось заседание редакционного совета «Academia». Были тут и Каменев, и Луппол[49], и Волгин[50]. Мне влетело за задержку «Былин» и «Афанасьева»[51] (поделом, конечно). Но тут же Каменев сказал, что нельзя при том огромном сейчас общественном внимании к фольклору, которое подогревается – и правильно – фольклористами, рассчитывать, чтобы одна «Academia» справилась с многочисленными предложениями, идущими со всех нац<иональных> республик. Нужно, чтобы и ГИХЛ, и др<угие> издательства об этом позаботились. Необходимо только сговориться о том, чтобы не было параллелизма. Луппол подтвердил, что на <19>35 г. по фольклору намечено издать 4 книжки, а в следующем году, м<ожет> б<ыть>, больше. Когда Эльсберг[52] там что-то говорил о том, что теперь Академия Наук тоже будет много издавать, я разъяснил (и Волгин это чмоканьем и кивком головы подтвердил), что характер изданий Ак<адемии> Н<аук> иной – там издаются тексты в подлинниках и в точных прозаических переводах. Что касается Ленинградской Серии б<ывшего> Л<енинградского> Т<оварищест>ва Писателей, то я сослался на твое письмо о серии, что ее намечено сохранить[53]. Присутствовавший Десницкий[54] сказал, что это верно. Но ни с Лупполом, ни с Каменевым никто от «Советск<ого> Писателя» (так называется теперь издательство?), никто не говорил и, во всяком случае, против этой серии никто возражать не будет, наоборот, очень поддержат. Из всего заседания я вынес впечатление, что все признают законность и желательность изданий по фольклору по нескольким руслам. Спроси Оксмана, он был на заседании. Мне очень досадно на то <так!>, что по причинам, от меня не зависящим, я так затянул свои работы. И меня вежливо, но больно ругали. Но за рост внимания к фольклору я радуюсь и горжусь, что и моя «популяризаторская» деятельность не прошла даром. М<ожет> б<ыть>, благодаря этой «популяризации» (в какой-то степени) и многовековые чопорные старушки стали более охотно включать в свои планы книжки по фольклору и так издавать, что иные академики разволновались, не затмит ли устная поэзия первопечатные книги.

А ты все ворчишь! (70–47; 6 об. – 7)

Издание «Библиотеки фольклора» в том виде, как это замышлялось Горьким и виделось поначалу М. К., не состоялось. «Библиотека поэта» была закреплена за «Советским писателем», и дальнейшая работа по отдельным томам фольклорной серии успешно продолжалась в ее рамках. «„Серия“ спасена! – восклицал М. К. в письме к Юрию Матвеевичу 12 декабря 1934 г. – Завтра иду в Издательство договариваться о дальнейшем заключении договоров и о выполнении обязательств по законченным – в частности, и о твоих „Былинах“»[55].

Речь шла о томиках «Эпическая поэзия» и «Крестьянская лирика», подготовленных в последующие месяцы под редакцией М. К. Рукописи обеих книг были сданы в сентябре следующего года и вышли в свет почти одновременно в начале 1936 г. в разделе «Русский фольклор». На первом значилось: «Библиотека поэта. Малая серия № 1»; на втором – «Библиотека поэта. Малая серия № 2»[56]. На их примере можно видеть, как складывался тип изданий «Библиотеки поэта», отличавшихся – даже в «Малой серии» – добротной научной оснащенностью: примечания, библиография по теме (главнейшие публикации былин, исторических песен, крестьянской лирики и причетей), а также – краткие словники («Словарь старинных и областных слов», «Словарь местных и малопонятных слов»).

Первый сборник, подготовленный А. М. Астаховой и Н. П. Андреевым (под редакцией М. К.), открывался предуведомлением «От издательства», содержавшим дальнейший план «Малой серии» (всего 66 выпусков). Фольклор ограничивался в этом списке двумя первыми выпусками, а все дальнейшие сборники «Малой серии» призваны были показать «последовательное развитие русской поэзии от силлабических виршей петровской эпохи до литературы предоктябрьской поры»[57].

Отклики на первые фольклорные выпуски «Библиотеки поэта» оказались разноречивыми. Сочувственно отозвался, например, фольклорист Ю. А. Самарин (ученик Ю. М. Соколова)[58]. Одобрение было высказано и в эмигрантской печати[59]. Менее доброжелательной была рецензия фольклориста И. П. Дмитракова[60]. С гневным, чуть ли не обличительным, протестом выступил (в центральной «Правде»!) Корней Чуковский, усмотревший в русских колыбельных песнях и статье Е. В. Гиппиуса… клевету на русскую женщину и выразивший сожаление, что к этому «нехорошему делу» приложил свою руку «такой авторитетный фольклорист, как М. Азадовский»[61].

Так начиналась фольклорная серия «Библиотеки поэта». Следующие ее тома выходят (ежегодно) уже в не в «Малой», а в «Большой серии»: «Русская баллада» (изд. подгот. В. И. Чернышевым, вступ. ст. Н. П. Андреева) – в 1936 г.; «Русские плачи» (вступ. ст. Н. П. Андреева и Г. С. Виноградова) – в 1937 г.; «Былины» (изд. подгот. Н. П. Андреев) – в 1938 г. Имя М. К. как редактора отсутствует на титуле этих томов, однако его участие в их подготовке не подлежит сомнению.

Каждый фольклорный том «Библиотеки поэта» представлял собой своего рода антологию – собрание профессионально отобранных и научно обработанных текстов. Наряду с этими томами М. К. видел свою задачу в том, чтобы готовить к изданию научные фольклористические сборники, отражающие уровень и направления современной фольклористики. Первый такой сборник, подготовленный к лету 1933 г., получил название «Советский фольклор». Изданный в 1934 г., он был посвящен исключительно проблемам современного (нового) фольклора.

Идеология «обновления» определяла в СССР уклад жизни почти во всех областях. Строилось новое государство, формировалась новая общность («советский народ»), возникало новое искусство. Старые научные подходы уступали место новой методологии (особенно в области гуманитарных наук).

Появление «нового народа» предполагало и «новый фольклор», что обозначилось уже в 1920‑е гг. Темы и жанры, рожденные в годы революции и Гражданской войны, сказы, притчи и песни, бытующие в современной рабоче-крестьянской среде, – все это никак не напоминало те архаические былины, сказки и плачи, что записывали русские фольклористы накануне 1917 г. Рождался и множился «новый фольклор», призванный отразить «героику» советской эпохи.

Используя это понятие и даже приветствуя появление новых фольклорных форм еще в иркутский период, М. К. в то же время тяготел к традиционному восприятию фольклора и противился, как мы видели, политике его вытеснения из научного обихода. Но уже в начале 1930‑х гг., все более пропитываясь «новой идеологией», он стремится переосмыслить свой «старый» подход, поощряет и стимулирует обращение к новым темам, что определяло, конечно, и работу Фольклорной секции.

Это различие между «старым», «архаическим» фольклором (поэзия деревни) и «новым», возникшим под влиянием революционных процессов (фольклор Гражданской войны, рабочий фольклор, песни о Ленине и т. д.), определенно подчеркивался в «Предисловии» к первому выпуску «Советского фольклора», написанному М. К. Соответственно были обозначены и новые для фольклористики направления работы: изучение фабрично-заводской среды, фольклора «окраин» и таких «современных» жанров, как, например, частушка. Стремясь «актуализировать» фольклористику, М. К. трактует ее в духе времени – как одну из общественных дисциплин, имеющую прямое отношение к «социалистическому строительству». В том же ключе формулирует он и теоретические задачи, стоящие перед фольклористами, «в первую очередь: установление отражения социальной дифференциации в фольклоре и установление – в какой мере он отражает классовую борьбу»[62].

Изучение «старого» и «нового» фольклора расширяется в эти годы за счет обращения фольклористов к фольклору «национальных окраин», то есть других народов и национальностей на территории Советского Союза. В конце 1935 г., рассказывая в одном из интервью о работе Фольклорной секции Института антропологии и этнографии, ученый сосредоточил основное внимание именно на этом аспекте:

В ближайшее время выпускается и ряд сборников по национальному фольклору: «Шорский фольклор» (Н. П. Ефремова); «Песни белорусского Полесья» (З. В. Эвальд), «Эскимосский фольклор» (В. Г. Тан-Богораз); «Еврейский фольклор» (С. Д. Магид)[63]; образцы таджикского, курдского, гурийского, мингрельского фольклора и др. Вся эта огромная работа проводится нами совместно с Институтом народов Севера, Казахстанским, Чувашским, Азербайджанским и другими краевыми институтами[64].

Статьи, посвященные революционному (а также национальному: бурят-монгольскому, туркменскому, грузинскому) фольклору, всецело определяют характер первого выпуска «Советского фольклора», тогда как исследования, посвященные фольклору «архаическому», вообще отсутствуют. Этим и отличался образ «новой» советской фольклористики.

18 октября 1934 г. Соколов писал М. К.:

Поздравляю тебя с несомненным успехом. «Советский Фольклор» очень удачная книга. Я под свежим же впечатлением написал рецензию и отвез ее в «Известия». К сожалению, не смог быть у Бухарина и отдал ее в Лит<ературно>-Библиогр<афический> Отдел. <…> Не знаю, напечатают ли. Думаю, что да. Было бы глупо не отметить этой книги (70–47; 5)[65].

То же отметил и П. С. Богословский, рецензируя № 1–2 «Советской этнографии» за 1934 г. и первый выпуск «Советского фольклора»:

К чести руководителя академической фольклористической работы проф<ессора> М. К. Азадовского надо сказать, подбор предлагаемых в первую очередь материалов в указанных изданиях сделан с полным знанием дела и с четким представлением стоящих перед советской фольклористикой задач[66].

Отвечая на письмо Соколова от 18 октября, М. К. сообщает о своих дальнейших планах. Первоначально он, по-видимому, надеялся осуществить два параллельных издания: тематический «Советский фольклор» и сборники широкого охвата, посвященные фольклору в целом (не только «советскому»). «Как будто мне удалось наши фольклорные сборники превратить в постоянное издание, – пишет он 30 октября 1934 г. – В конце декабря хочу сдать в печать первый выпуск, где будут не только статьи, но и материалы, хроника, библиография, обзоры. Не мыслю № 1 без твоего участия… <…> Напиши, что в ближайшее время можешь предложить для сборников. Рассчитываю на твою статью об исторических песнях»[67]. «Поздравляю с новыми успехами, – откликается Соколов 11 ноября 1934 г. – с превращением „Сов<етского> фольклора“ в журнал, как об этом было сказано в „Известиях“. Что В. М. Жирмунского привлекли, это очень хорошо. Укрепляет академическую солидность» (70–47; 8).

Дело продвигалось. «№ 1–2 „Фольклора“ уже в производстве, в мае сдаю № 3», – радостно информировал М. К. 15 апреля 1935 г. Юрия Матвеевича[68]. Однако в этот момент появляются новые издательские возможности, побудившие М. К. изменить характер издания. Готовые к публикации «материалы, хроника, библиография, обзоры» объединяются в том под «апробированным» названием «Советский фольклор», и в нем соединяются, по всей видимости, № 1–2 и № 3 несостоявшегося «Фольклора». На их основе возникает выпуск 2–3 «Советского фольклора». Этот сдвоенный выпуск, согласно выходным данным, был отправлен в набор 3 июля, а подписан к печати 26 декабря 1935 г. Дата «1935» на титульном листе расходится с указанной ниже датой выхода (1936). М. К. обозначен на обороте титула как «ответственный редактор» и один из членов редколлегии, в которую кроме него вошли В. Г. Богораз-Тан, А. А. Бусыгин[69], Е. В. Гиппиус, В. М. Жирмунский, Н. Н. Поппе, А. Н. Самойлович.

Сдвоенный выпуск увидит свет в середине 1936 г. В отличие от первого, его содержание далеко выходит за рамки Октябрьской революции и Гражданской войны. Актуальная тема «Фольклор народов СССР» представлена в этом томе лишь одним – из восьми! – разделов. Зато появляются отделы: «Фольклор как исторический источник», «Материалы по истории фольклористики», «Фольклор и литература» и, что важно, «Фольклористика за рубежом». Сохраняя советскую тематику и расставляя «правильные» акценты, М. К. пытается сохранить фольклористику как историческую и международную науку.

Основной корпус работ, опубликованных в этом выпуске, был осуществлен членами Фольклорной секции Института антропологии и этнографии (Астахова, Лозанова, Магид, Ширяева) и самим М. К., поместившим в сборник четыре своих статьи и рецензии. Участвовали и другие ученые (Г. С. Виноградов, Е. Г. Кагаров, А. И. Никифоров, В. Я. Пропп, В. И. Чернышев). Немаловажная роль отводилась восьмому разделу («Хроника советской фольклористики»), в котором сообщалось о положении дел «на местах» – в Саратове и Петрозаводске, в Грузии, Мари, Бурят-Монголии, Туркмении и Узбекистане. Выходец «из провинции», М. К. придавал огромное значение связям с фольклористами, находящимися вне Москвы и Ленинграда. Так, с принципиально важной теоретической статьей («Буржуазная фольклористика и проблема стадиальности») в этом томе выступил киевский исследователь В. П. Петров[70].

М. К. поместил в этом выпуске четыре свои работы. Первая из них посвящена памяти Н. Я. Марра, ушедшего из жизни в последние дни 1934 г.[71]

Издание «Советского фольклора» продолжалось вплоть до 1941 г.; вышло семь сборников.

Другим крупнейшим начинанием середины и второй половины 1930‑х гг. станет трехтомник «Народные русские сказки» А. Н. Афанасьева в издательстве «Academia».

Переговоры по поводу нового (шестого) издания афанасьевских сказок начались, по всей видимости, еще в 1932 г. Внешним импульсом мог послужить тот факт, что в первой половине 1932 г. в издательство обратилась родственница А. Н. Афанасьева, предложившая приобрести у нее рукопись «Заветных сказок» (обычное название: «Народные русские сказки не для печати»). Рукопись была отдана для изучения и оценки Н. С. Ашукину[72] и М. А. Цявловскому, удостоверившим ее аутентичность. Тогда же, по инициативе Цявловского, с рукописи были сделаны три копии, одна из которых сохранилась в архиве М. К. (33–2; объем рукописи – 452 страницы); другой экземпляр поступил в 1939 г. в Рукописный отдел Института русской литературы[73].

26 октября 1932 г. редакционный отдел издательства направляет Н. П. Андрееву копию договора на подготовку к печати «Собрания сказок» Афанасьева[74]. Такой же договор был отправлен, вероятно, и М. К. (не обнаружен). Издание в трех томах было поручено М. К., Н. П. Андрееву и Ю. М. Соколову. «…Нужно нам всем троим редакторам поговорить о сборнике Афанасьева», – предлагает Юрий Матвеевич 3 января 1933 г. в письме к М. К. (70–46; 32 об.). Однако к лету 1933 г. ситуация все еще оставалась неопределенной: не были подписаны договоры.

Главным «двигателем» издания был Ю. М. Соколов, курировавший в «Academia» фольклорные проекты. Летом 1933 г. М. К. писал ему:

За Афанасьева – ты молодец! Мою точку зрения ты знаешь на сей предмет: ее должен был изложить тебе Н. П. Андреев, от которого я впервые и узнал об Афанасьевском предприятии. Но о выпуске 2‑х томов зимой нечего, конечно, и думать. Ведь уже август, а договор еще не подписан. Затем отпуска и отдыха́: по крайней мере я до конца сентября не работоспособен. Первые же два тома очень трудные. Нужно, значит, заготовить все вступ<ительные> статьи, а на это, само собой, уйдет большая часть времени. К тому же эти тома мифологические, и здесь пересмотр особенно потребует много времени. Если б можно было выпускать тома не в порядке, – было бы легче, но по многим причинам неудобно. Полагаю, что нужно начать работу сразу же по всем томам, – а затем уже, закончив всю черновую работу, подготавливать один за одним. Может быть, разбить вступительные статьи по томам. В первый том – общая статья Марра или Маторина и твоя: биография Афанасьева. Во второй том – о мифологической сказке. Но куда еще деть о принципах издания. Вообще, совершенно необходимо общее совещание. <…>

Да, возвращаюсь к Аф<анасьев>у. Если будешь подписывать договор, учти все мои замечания и не иди на легкомысленные требования редакции о сногсшибательных сроках. Это – невозможно![75]

Работа распределилась следующим образом: М. К. и Андрееву поручалось подготовить тексты и написать комментарий, Соколову – вступительную статью. Весь первый том в готовом виде предполагалось завершить и представить (по первоначальному плану) к 1 декабря 1934 г.; второй и третий – соответственно в 1935 и 1936 гг.

Работа М. К. и Андреева была выполнена в срок[76] и в начале 1934 г. отправлена в «Academia», откуда поступила к Ю. М. Соколову. «С вниманием и с большой почтительностью читал первый том Афанасьева, – пишет он М. К. 17 февраля 1934 г., – и Н<иколай> П<етрович>, и ты вышли победителями из трудностей. Рукопись уже сдана в „вычитку“. Но у Я. Е. Эльсберга, а за ним и у Л. Б. Каменева возникли некоторые вопросы. Чтобы много не писать, посылаю листок этих „вопросов“. <…> Напишите мне срочно свои соображения» (70–47; 11 об.).

В том же письме Соколов затрагивает тему художественного оформления:

Насчет иллюстрирования, по-моему, прекрасно все выходит: взялась группа близких друг другу по манере художников: В. И. Соколов, М. В. Маторин, Н. П. Дмитревский и Староносов[77]. В томе будет 10 больших гравюр, из них 3 цветных. Портрет Афанасьева будет тоже гравирован. Каждая сказка будет начинаться с инициала, с вплетенными в орнамент сказочными сюжетами. Часть инициалов будет цветная. Тематические разделы сказок будут отмечаться заставками. Суперобложка будет для всех томов общая в основе, но с вариациями в соответствии с содержанием каждого тома. Первые наброски и план работы художников будут обсуждены с нами, когда ты приедешь в Москву (70–47; 11 об.).

Как видно, «Academia» и Ю. М. Соколов привлекли к оформлению книги ряд художников-иллюстраторов, сотрудничавших тогда с этим издательством. Их работу курировал Юрий Матвеевич. «Сегодня художник Дмитревский приносил показывать свои гравюры к Сказкам Афанасьева, – информирует он М. К. 28 сентября 1934 г. – Мне понравились. Соколов свою работу кончил. Остановка, гл<авным> обр<азом>, за художником Маториным, который позадержал портрет Афанасьева» (70–47; 4–4 об.).

В результате работы Н. П. Дмитревского (как и П. Н. Староносова) были отвергнуты. И первый, и два последующих тома украшают черно-белые и цветные ксилографии В. И. Соколова (заставки, инициалы, концовки и переплет) и М. В. Маторина (фронтиспис, титульный лист и суперобложка).

«Я сейчас из сил лезу, чтобы скорее написать статью об Афанасьеве», – сообщал Соколов в Ленинград 11 февраля 1934 г. Однако дело затянулось, и даже в ноябре статья не была завершена. «Как приеду в Москву[78], закончу статью об Афанасьеве, – обещает Соколов в письме к М. К. 11 ноября 1934 г. – Его призрак душит меня ночью. Снится он мне всегда в сопровождении тебя и Николая Петровича» (70–47; 9 об. – 10).

Статья была завершена в начале 1935 г., однако подверглась жестокой критике со стороны М. К. и Н. П. Андреева, признавших работу Ю. М. Соколова «недоделанной» и упрекавших его в излишней «нарративности». Письмо М. К. к Юрию Матвеевичу от 10 марта 1935 г. содержало развернутую и аргументированную критику. «…Мы просим тебя еще поработать над статьей, – подытоживает М. К. – Без ущерба, нам кажется, можно было бы сократить длинные выписки, относящиеся к первой части: к эпохе детства, женитьбы и т. д. <…> Наконец, есть у тебя и прямые ошибки»[79].

Ю. М. Соколов принял замечания коллег, и статья была доработана. Правда, к тому времени первый том уже находился в типографии и был, видимо, набран (дата сдачи в набор – 2 октября 1934 г.). Однако пройдет еще более года, прежде чем том будет подписан в печать, издание же состоится лишь в 1936 г. (Неудивительно, если вспомнить о событиях, сотрясавших издательство «Academia» начиная с декабря 1934 г.!)

Два последующих тома «Сказок» появились уже в Гослитиздате. Редакторам удалось сохранить внешний облик издания и даже тираж (10 тысяч экземпляров); неизменным оставался и коллектив редакторов (М. К., Андреев и Соколов). Однако состав участников менялся от тома к тому. Наличие в афанасьевском сборнике украинских и белорусских сказок побудило редакторов привлечь к работе других славистов. Для подготовки украинских текстов был приглашен литературовед, критик и переводчик И. Я. Айзеншток, а в качестве редактора белорусских сказок – славист К. А. Пушкаревич, знакомый М. К. еще по Томскому университету[80].

Последний том «Сказок» был сдан в набор в апреле 1938 г., а подписан к печати лишь два года спустя; он вышел осенью 1940 г. и примечателен своими приложениями, в особенности третьим: тридцать три текста из «Русских заветных сказок» – первая (хотя и неполная) публикация этого памятника в ХХ в., выполненная не по предыдущим изданиям, а по рукописи, обнаруженной в 1930‑е гг. При этом, не имея возможности публиковать «непристойные» тексты, редакторы отобрали лишь несколько сказок, содержащих едкую сатиру на попов («наиболее удобных для воспроизведения в печати»[81]).

В подготовке третьего тома «Сказок» Афанасьева принял также участие – разумеется, по инициативе М. К., – Г. С. Виноградов, выполнивший часть работ по редактированию и комментированию текстов и составивший, кроме того, оба указателя (именной и предметный). Ранее уже говорилось о товарищеском, заботливом отношении М. К. к своему иркутскому другу, которого в 1930‑е гг. он старался приобщить не только к изданию «Русских народных сказок», но и к ряду других проектов. Список опубликованных работ Виноградова между 1930 и 1940 гг. свидетельствует, что М. К. привлекал его также к сотрудничеству с издательством «Academia» – в результате появилась вступительная статья Г. С. Виноградова к двухтомнику П. И. Мельникова (Андрея Печерского) «В лесах» (1936–1937)[82].

Так завершилось шестое издание русского сказочного эпоса, растянувшееся на восемь лет, – одно из немногих крупных начинаний М. К., которое удалось осуществить полностью. Седьмое издание, выполненное В. Я. Проппом, последует в 1958 г., восьмое, которое подготовили Л. Г. Бараг и Н. В. Новиков (ученик М. К.), – в 1985–1986 гг.

Нереализованным между тем остался другой замысел М. К. – издание дневника А. Н. Афанасьева за 1852–1855 гг., рукопись которого (объемом в 130 листов) находилась в личном собрании М. К. Когда и при каких обстоятельствах она оказалась в его руках, неизвестно. В поле зрения исследователей этот дневник до настоящего времени не попал, однако не вызывает сомнений, что он представляет собой неизвестную часть дневника Афанасьева, предшествующую той, что хранится ныне в ГАРФе (архив Е. И. Якушкина). Современная исследовательница, изучавшая дневники Афанасьева, сообщает, что в архиве имеется писарская копия афанасьевского дневника с июня 1846 по ноябрь 1852 г. и дневниковая рукопись с осени 1855 г.[83] Именно этот трехлетний промежуток – с конца 1852 до осени 1855 г. – и охватывает рукопись в архиве М. К. (85–6), который явно собирался ее публиковать и даже перевел рукописный текст на машинку (85–7).

В письме к С. И. Минц[84] от 6 февраля 1946 г., обсуждая возможность своего участия в очередном томе «Звеньев», М. К. сообщал: «Кстати, у меня имеются отрывки из дневников Афанасьева (около 5 печ<атных> л<истов>) – правда, там фольклорного очень мало, но Афанасьев!»[85]

В 1950 г. М. К. пытался заинтересовать дневником Афанасьева редколлегию «Литературного наследства». В письме к И. С. Зильберштейну (февраль-март 1950 г.) он дал подробную характеристику той части афанасьевского дневника, что оказалась в его собрании:

Располагаю дневником А. Н. Афанасьева, относящимся к 1853–<18>55 гг. (Москва). К сожалению, рукопись, обладателем которой являюсь я, досталась мне в растерзанном виде: она начинается c 56 стр<аницы> и, видимо, утрачен конец. Не пугайтесь имени: там нет ни одного слова о мифологической теории и даже о сказках мало говорится <Излагаются лишь инт<ересные> цензурн<ые> перипетии. – Примеч. М. К.>. Это его еще в основном дофольклорный период. Дневник заполнен чисто литературными (и только ими) материалами. Анекдоты, статьи, эпиграммы, сплетни, наблюдения, оценки и т. п. и т. п. Упоминаются имена Некрасова, Щепкина, <пропуск>, Аполлона Григорьева, всех почти профессоров Московского университета, Щербины (в частности, неизвестная – я, по крайней мере, никогда ее не встречал – сатира последнего: «Перед бюстом автора гостинодворской комедии»:

Трибун невежества и пьянства адвокат

Самодовольствием черты твои сияют…[86]

Есть и другие неизвестные эпиграммы и т. д. Щербины. Затем встречаются имена Погодина, Мих<аила> Дмитриева (его эпиграммы), С. А. Соболевского, И. Панаева, Грановского, Кетчера, Надеждина, Авдотьи Панаевой, Ф. Глинки, Давыдова[87], приводит один свой разговор с Тургеневым и пр. и пр. и пр. Выводит часто сведения о рукописях Гоголя, Лермонтова, Грибоедова, рассказывает о цензурных деяниях и сделанных им вылазках в <пропуск> произведениях и пр. Среди различных приводимых им текстов <пропуск> «Царя Никиты»[88] и много всякого другого добра.

Вообще, по-моему, очень интересно и читабельно.

Размер примерно листов 7–8. Полагаю, что при печатании можно будет кое-что выпустить как уже не представляющее интереса. Например, на нескольких страницах он подробно перечисляет псевдонимы и криптонимы «Современника»[89], раскрывая стоящие за ними имена. Два года тому назад это был бы первоклассный материал – теперь же, после работы Масанова и Некр<асовского> Лит<ературного> Насл<едства>[90], это уже ни к чему – разве лишнее дополнение и дополнительная документация. Можно эти страницы не перепечатывать, а только упомянуть о них в примечании; но там же есть раскрытие псевдонимов «Москвитянина»[91].

Еще ряд выписок из «Пол<ярной> Звезды» Герцена. Конечно, нет надобности это публиковать целиком[92].

Остается надеяться, что рано или поздно историки литературы или фольклористы обратят внимание на «интересный» и «читабельный» дневник и завершат начатую М. К. работу.

Работая над «Сказками» Афанасьева, М. К. внимательно изучил рецензию Н. А. Добролюбова на первое их издание (1857), анонимно напечатанную в «Современнике» (1858), и признал ее особенное значение. «Эта замечательная рецензия должна быть включена в число важнейших памятников в истории русской фольклористики», – сказано в статье М. К., посвященной С. Ф. Ольденбургу[93]. Ученый последовательно старался привлечь внимание к этой рецензии Добролюбова и гордился тем, что ему удалось это сделать. Так, в письме к Ю. М. Соколову от 10 марта 1935 г., напоминая о своей статье, «где отмечена ее <рецензии> роль и значение в истории русской фольклористики», М. К. с удовлетворением добавляет, что его мнение по этому поводу «уже вошло в Dobrolubovian’у»[94].

В то время готовилось к печати Полное собрание сочинений Добролюбова в шести томах, задуманное как юбилейное (в 1936 г. исполнялось сто лет со дня рождения критика). И хотя критико-публицистические статьи Добролюбова неоднократно издавались и переиздавались еще в дореволюционное время, однако полноценное, научно выверенное издание его произведений отсутствовало. Предстояло наново просмотреть все прижизненные публикации Добролюбова, выявить и изучить тексты, появившиеся анонимно или оставшиеся в рукописи, установить случаи цензурного вмешательства и, наконец, подготовить к печати его стихотворения, а также ранние, оставшиеся неизвестными наброски, заметки и рецензии.

Редактором советского собрания сочинений Добролюбова стал П. И. Лебедев-Полянский[95], в то время главный редактор «Литературной энциклопедии», возглавлявший также Отдел русской литературы в ГИХЛе (где и началась подготовка шеститомника). Всей конкретной архивной, текстологической и комментаторской работой занимались пушкинодомцы: Ю. Г. Оксман, чья фамилия как редактора стоит на титульном листе первых трех томов (1934–1936), Б. П. Козьмин и И. И. Векслер (именно в такой последовательности их фамилии названы в редакционном предисловии к первому тому). К составлению примечаний привлечены были также ленинградцы С. А. Рейсер, И. Г. Ямпольский, М. М. Калаушин, Н. И. Мордовченко, Н. Л. Степанов и др.[96]

Тесно связанный с Оксманом, М. К. был, разумеется, в курсе начавшейся работы. Нетрудно предположить, что все находки, новые прочтения, спорные места добролюбовских текстов живо обсуждались в дружеском кругу. Том вышел в 1934 г.[97] Изучив новые, ранее неизвестные ему статьи и рецензии Добролюбова, обнародованные в этом томе, М. К. пришел к выводу, что они представляют собой «большой интерес и для русской фольклористики, и для истории советского краеведения», и счел нужным отметить это в специальной рецензии[98]. Повторив свою оценку «замечательной» рецензии на «Сказки» Афанасьева, М. К. сосредоточил свое внимание на ранней статье Добролюбова «Заметки и дополнения к сборнику русских пословиц г. Буслаева», впервые опубликованной полностью в первом томе. В качестве приложения к своей рецензии М. К. привел две записанные Добролюбовым народные песни («Они представляют помимо специфически „добролюбоведческого“ интереса и чисто фольклористический интерес как любопытные варианты к имеющимся записям»[99]). Эта «мини-публикация» свидетельствует, что М. К. обращался к рукописям Добролюбова.

Появление первого тома стимулировало интерес М. К. к Добролюбову и послужило для него толчком к созданию очерка «Добролюбов и русская фольклористика». Написанная в 1935 г., эта работа занимает среди прочих историографических работ М. К. особое место: с нее начинается исследование «совершенно утраченной в нашей науке линии»[100] – той самой, что получит со временем (и прежде всего благодаря М. К.) конкретное определение: «Фольклористика русской революционной демократии».

Этот раздел был особенно важен для М. К. в контексте его общей, формирующейся в те годы концепции развития русской фольклористики. Понимание народной поэзии было неотделимо в восприятии М. К. от общественной идеологии того или другого периода русской истории. Взгляды демократической, революционно настроенной интеллигенции 1860‑х гг., желавшей – в отличие от славянофилов – видеть в русском народе активное, протестное, творческое начало, были созвучны М. К. – «социалисту-революционеру» 1910‑х и советскому ученому 1930‑х гг. Некоторые высказывания Добролюбова позволяли ему видеть в них близость к «современной» методологии. «Добролюбов, – заключает М. К., – <…> дифференцирует народную поэзию и ищет в ней отражения различных социальных групп и классов. Конечно, он не сумел еще сказать этого на языке нашего времени, но он, как никто из его современников и многих поздних исследователей, сумел приблизиться к классовой точке зрения»[101].

Излагая добролюбовскую интерпретацию фольклора, М. К. соотносит ее с деятельностью отдельных этнографов и собирателей 1860‑х гг., отвергавших «официально-патриотическую» доктрину славянофилов и воплотивших в своей конкретной работе теоретические воззрения Добролюбова. В этом ряду «последователей и единомышленников» на первом месте оказываются И. А. Худяков (1842–1886) и И. Г. Прыжов (1827–1885). Такую же идейную связь с Добролюбовым М. К. усматривает и в трудах П. Н. Рыбникова, чьи фольклористические интересы формировались в кругах демократической интеллигенции. «Как собиратель-фольклорист он принадлежит, несомненно, к той же генерации фольклористов, что и Худяков и Прыжов, идейным вождем которой был Добролюбов»[102].

Не случайно и оброненное М. К. как бы вскользь замечание о том, что в своих суждениях о народной поэзии Добролюбов, противопоставляя свою точку зрения славянофильской, решал политическую задачу: борьба за фольклор была для него «одним из моментов его общей борьбы за народность в литературе»[103]. С этой фразой перекликаются заключительные слова статьи, призванные подчеркнуть ее актуальность в середине 1930‑х гг.: «…а то, что правильно политически, должно быть правильно и методологически»[104]. Тем самым М. К. обозначил безусловный приоритет революционных демократов, якобы более «прогрессивных», чем все предыдущие (впрочем, и последующие – домарксистские) течения фольклористической мысли в России.

Статья «Добролюбов и русская фольклористика» известна в двух редакциях. Вторая (1937), опубликованная в сборнике «Литература и фольклор», во многом повторяет первую (та же трехчленная композиция, то же расположение материала, те же общие выводы и т. д.). Тем не менее видно, что статья редактировалась автором, использовавшим, в частности, тексты и примечания к ним в следующих двух томах Полного собрания сочинений Добролюбова. В целом же новая редакция была направлена на усиление позиции, изложенной в статье 1935 г. Обсуждая суждения и взгляды Добролюбова, М. К. стремится представить их как самоценный этап русской фольклористики, основанный на новой интерпретации народа и народности.

Статьи М. К. о Добролюбове 1935–1936 гг. были его первой попыткой осмыслить роль и значение «шестидесятников» в истории русской фольклористики и обосновать ее связь с «передовыми» тенденциями эпохи. Эта линия будет продолжена в работах конца 1930‑х гг., посвященных фольклористическим взглядам А. Н. Веселовского и Н. Г. Чернышевского. В последней, опубликованной спустя несколько лет, содержится и самокритичное признание: статья о Добролюбове (в обеих редакциях) представляется М. К. «односторонней» – «вследствие отсутствия в ней упоминания о значении Чернышевского»[105].

Так постепенно, исподволь вызревала глава будущей историографической монографии, посвященная фольклористам-шестидесятникам.

Внимание к новым формам фольклора, возникшим в России после 1917 г., естественно соотносилось с ленинской темой. Рассказы и даже песни о вожде стали распространяться еще при жизни Ленина. М. К., например, слышал их еще летом 1918 г. на пароходе «между Барнаулом и Бийском». А смерть Ленина в январе 1924 г. дала импульс к появлению текстов в жанре «причитания».

Мы не беремся судить об истинном отношении М. К. к Ленину как к политическому деятелю (со временем оно, возможно, менялось). Очевиден, однако, его научный интерес к личности, литературному стилю, ораторской манере Ленина (то же можно сказать о многих советских писателях, художниках и ученых, пытавшихся, особенно в 1920‑е гг., запечатлеть и отобразить фигуру «вождя», осмыслить его наследие и т. д.).

12 декабря 1928 г. М. К. спрашивал М. П. Алексеева (из Ялты):

Не считаете ли нужным устроить заседание О<бщест>ва ист<ории>, лит<ературы> и яз<ыка> по случаю пятилетия со дня смерти Ленина? Темы есть, и они уже разработаны: «Стиль Ленина», «Грамматика» и пр<очее>. Помните специальный выпуск ЛЕФа[106], – и есть еще; эту литературу, конечно, хорошо знает Севочка[107]. Если не будет времени подготовить спецдоклад, можно сделать компилятивный: «Литература о стиле Л<енина>»*. <*Еще темы: «Ленин и художественная классическая литература». «Ленин и искусство». – Примеч. М. К.>. Все это более ли менее обработано и разработано. Только сначала обсудите этот вопрос в тесном кругу – и устраивайте только в том случае, если найдутся докладчики достаточно авторитетные и грамотные. Не давайте только докладов А<лександру> С<еменовичу>[108] или уж только в придачу к кому-нибудь. А вот хорошая тема – ей по-настоящему стоит заняться: «Ленин как револ<юционный> оратор». Будь я там, пожалуй бы, соблазнился такой темой. Разве только загрузка и перегрузка Ваша всеобщая помешает этому.

Ленинская тема воспринималась и воплощалась в различных формах; М. К. она интересовала прежде всего в фольклорном плане. Задержимся на истории с публикацией «„Покойнишный вой“ по Ленине», впервые появившейся в «Сибирской живой старине»[109] и спустя десятилетие оказавшейся фактом биографии самого М. К.

Это причитание, выдержанное в традиции народного плача по усопшему, было записано Н. М. Хандзинским в Иркутске в конце ноября 1924 г. от Кати Перетолчиной, девушки из села Кимельтей Иркутской губернии, и свидетельствовало, казалось, об истинном чувстве «народа», скорбящего по ушедшему вождю. М. К. (и впоследствии другие фольклористы) считали это произведение органичным и высоко оценивали его художественное значение. Однако в тексте плача содержалось упоминание о Л. Д. Троцком («Ой што адин будит да испалнять у нас, / Ой што адин толька да Леф Давыдавич»), и, упоминая в разные годы о «Покойнишном вое», М. К. приводил обычно эти строки. Дорабатывая первое издание «Бесед собирателя», он даже расширил его фрагментом из «Покойнишного воя», подкрепив ссылкой на публикацию Родиона Акульшина «Заклятие Лениным и Троцким. История появления одного заговора»[110].«Выдающийся памятник», открытый Н. М. Хадзинским, М. К. отметил также в появившейся через несколько лет работе, посвященной Иркутскому университету[111]. В проекте фольклорной серии «Библиотеки поэта», изложенном в письме к В. М. Саянову от 22 июля 1933 г., М. К. описывал том «Причитания» следующим образом: «…От плачей Ирины Федосовой до современных плачей – по Ленину…»[112]. Нет сомнений: если бы этот том состоялся, М. К. включил бы в него «Покойнишный вой».

Фрагмент этого плача вошел также в хрестоматию «Русский фольклор», составленную Н. П. Андреевым[113]; из дарственной надписи составителя (см. илл. 60) явствует, что М. К. принимал в этом издании непосредственное участие.

О научном значении «Покойнишного воя» идет речь и в статье М. К. «Ленин в фольклоре» (1934), где приведен фрагмент этого причитания (правда, без упоминания о Троцком). Эта статья М. К. известна в трех редакциях: краткой и развернутой. Первая появилась в ежемесячном журнале «Резец», печатном органе Ленинградского отделения Союза советских писателей[114]; вторая – в московском ежемесячном литературно-художественном, общественно-политическом и научно-популярном журнале «Молодая гвардия», печатном органе ЦК ВКП(б) и ЦК ВЛКСМ[115]; третья, наиболее подробная, – в сборнике «Памяти Ленина», подготовленном Академией наук (во главе редколлегии стоял Н. И. Бухарин).

Каждая из этих статей воспринимается, на первый взгляд, – благодаря терминологии и формулировкам 1930‑х гг. – как вполне «советская». Так, народные повествования о конце мира, пришествии Антихриста и т. п., распространившиеся в первые послереволюционные годы, М. К. характеризует как «эсхатологический фольклор», выражающий «в основном антиреволюционные настроения кулацких и близких к ним слоев крестьянства, еще не осознавшего своей социальной позиции и шедшего идеологически еще на поводу у контрреволюционных элементов старой деревни»[116].

«Ленинские» статьи М. К. полемичны. Автор подвергает анализу и критике ряд советских сборников, в которых собраны легенды, песни и сказания, спекулирующие на имени Ленина, в первую очередь – сборник А. В. Пясковского «Ленин в русской народной сказке и восточной легенде» ([М.], 1930). Этот сборник не мог не привлечь внимания М. К., поскольку завершался отрывком из «Покойнишного воя», причисленного составителем к распространенным «сибирским причитаниям», и невнятным упоминанием о Пушкинском Доме, куда неведомо каким образом попал якобы этот текст. Убедительно, на основании конкретных примеров, М. К. демонстрирует, в какой степени тексты, опубликованные Пясковским, чужды фольклорной традиции. Критически отзывается он и по поводу «подфольклоренного стиля» у таких писателей, как Л. Сейфуллина и Р. Акульшин. Зато крайне удачным представляется ему фольклоризация образа Ленина в четвертой книге «Тихого Дона». «Трудно сказать, – замечает М. К., – передает ли здесь Шолохов какой-нибудь подслушанный и точно им воспроизведенный разговор или эта сцена является всецело его творческой композицией…»[117]

В качестве подлинных образцов ленинского фольклора названы «Покойнишный вой по Ленине» («Образ Ленина вошел в старую причеть и заставил ее загореться новым светом»[118]), сказка о золотой утке, записанная в 1926 г. в Саратовской губернии А. Н. Лозановой, и, наконец, сказания и песни, бытующие на Северном Кавказе и в среднеазиатских республиках (Киргизия, Узбекистан). Особое внимание уделено песенным импровизациям частушечного типа (бурятским, марийским, алтайским, киргизским и др.). Ссылаясь на книгу Л. Соловьева «Ленин в творчестве народов Востока» (Л., 1930), М. К. приводит несколько песен, сложенных якобы народными певцами (нельзя не отметить, что некоторые из них производят на современного читателя прямо-таки комическое впечатление):

Когда плавающая по воде лодка

Уносится течением – жалко;

Когда объединивший народ Ленин

Уносится смертью – жалко

(бурятская песня)[119];

Не ищите Ленина в Австралии,

Не ищите Ленина в Германии,

Не ищите Ленина в Америке,

Нигде нет подобного Ленина

(киргизская песня)[120].

Вероятно, желая видеть в фольклоре живое творчество, опирающееся на архаические образцы, но не равнозначное им, М. К. пытался даже в этих безыскусных и малограмотных строчках уловить некую «подлинность» и «первичность», рожденную воображением народного рапсода, а не усилиями литераторов или фольклористов.

Свою статью М. К. завершает такими словами:

Фольклор не создал образа реального Ленина, как вообще фольклор не создает исторических портретов. Фольклор творит легендарные, символические образы. В образах фольклора конкретизируются народные мечты и надежды. Каждая социальная группа имеет свой любимый образ, в котором сконцентрировано ее мировоззрение и ее идеалы. Таковы образы Зигфрида, Роланда, Ильи Муромца в старом эпосе. Центральным образом нового эпоса является образ великого борца революции, золотую легенду о котором беспрестанно ткут многочисленные народные певцы и сказители[121].

Апологетический пафос этих строк соответствует общему настроению того времени, когда писалась статья М. К. (1934 г.). Тем более что главным героем народного творчества, как и некоторых фольклористических штудий, становится уже не Ленин, а его «продолжатель». Так, в хрестоматии «Русский фольклор» (1936) Н. П. Андрееву пришлось заключить издание разделами: «Ленин в фольклоре» и «Сталин в фольклоре»; впрочем, уже год спустя первая тема все более оттесняется в работах советских фольклористов на задний план, тогда как вторая становится ведущей.

Хочется отметить, что ни в 1930‑е гг., ни позднее сам М. К. не касался или, вернее, старался избегать темы «Сталин в фольклоре» (сознавая, возможно, ее искусственность), хотя неизбежные для того времени ссылки на «великого и мудрого» постоянно встречаются в его работах и публичных выступлениях (не говоря уже о работах его учеников).

Отдельная и немаловажная глава биографии М. К. – его преподавательская и организационная работа в Ленинградском университете и создание при его непосредственном участии университетской кафедры фольклора.

Открытый в 1918–1919 гг. факультет общественных наук (ФОН), объединивший историко-филологический, восточный и юридический факультеты, а также несколько других структур, существовал в течение первой половины 1920‑х гг.; затем началось дробление. Филологическая его часть образовала в 1925 г. факультет языкознания и истории материальной культуры с несколькими отделениями (западноевропейское, восточноевропейское, историческое, восточное и истории материальной культуры). В 1929 г. этот факультет получил название историко-лингвистического (с тремя отделениями), а в 1930 г., в период очередной реорганизации, превратился в самостоятельный Ленинградский историко-лингвистический институт, а позднее, в 1933 г., – в Ленинградский институт истории, философии и лингвистики (ЛИФЛИ), состоящий из четырех факультетов – литературного, лингвистического, исторического и философского. В таком виде он существовал до 1935 г. В 1936/37 учебном году от него отделился исторический факультет, затем – философский. Два оставшихся факультета – литературный и лингвистический – также вошли в 1937 г. в состав университета, образовав существующий до настоящего времени филологический факультет; его первым деканом стал академик И. И. Мещанинов.

Таким образом, в 1934 г. – после почти пятилетнего перерыва – М. К., приглашенный в ЛИФЛИ для чтения фольклорного курса, возвращается к преподавательской работе. Этому способствовало его прочное положение в системе Академии наук, включая докторскую степень: после декрета Совнаркома, восстановившего в СССР ученые степени и звания, он получает диплом о присуждении ему ученой степени доктора филологических наук (без защиты диссертации)[122].

На литфаке института (впоследствии Ленинградского университета) сложился в середине 1930‑х гг. блестящий профессорско-преподавательский коллектив: П. Н. Берков, В. В. Гиппиус, Г. А. Гуковский, И. П. Еремин, В. М. Жирмунский, С. С. Мокульский, А. С. Орлов, Л. В. Пумпянский, А. П. Рифтин, И. И. Толстой, О. В. Цехновицер, Б. М. Эйхенбаум, И. Г. Ямпольский… Гуковский возглавлял кафедру русской литературы, Жирмунский – кафедру западноевропейских литератур, О. М. Фрейденберг – кафедру классической филологии. Позднее образовалась кафедра этнографии под руководством профессора И. Н. Винникова. Фольклорная группа была представлена М. К. и В. Я. Проппом, читавшими лекции и приучавшими студентов и аспирантов к серьезной научной работе[123]. Следуя методике, выработанной за годы преподавания в Петрограде, Чите и Иркутске, М. К. уже осенью 1934 г. организует фольклорный кружок для студентов-первокурсников – с тем, чтобы приобщить их к основам библиографии, экспедиционной деятельности, научной работы и т. д.

Лидия Лотман[124], поступившая в Институт истории, философии и лингвистики в 1934 г., вспоминает:

Два профессора, преподававших фольклор, придерживались разных точек зрения на анализ фольклорного текста и фольклора как явления культуры. <…> Пропп, который через несколько десятилетий получил мировое признание как основатель структурального подхода к фольклору, изучал модели, стоящие за сюжетом волшебной сказки, и ее происхождение. Азадовский изучал сами тексты, их источники и бытование. Пропп вел у нас два спецкурса: о морфологии и исторических корнях волшебной сказки и о немецкой фольклористике. Оба были очень интересны, но мне казалось, что теория происхождения сказки из ритуала инициации, на которой настаивал Пропп, имеет и свои слабые стороны, свою ограниченность. На первом курсе я активно участвовала в научном фольклорном кружке, организованном Марком Константиновичем Азадовским. Этот кружок был своего рода семинаром, основанном на демократическом принципе: студенты в нем не только выступали, но и участвовали в управлении кружком[125].

В созданный М. К. фольклорный кружок, объединивший около 20 студентов, входили, помимо Лидии Лотман, В. Чистов[126], А. Кукулевич[127], И. Колесницкая[128], М. Михайлов[129], А. Соймонов[130], И. Этина[131] и др. – лифлийцы «первого призыва». М. К. предлагал им темы для научной работы (как правило, на стыке фольклора и литературы); студенты готовили доклады, обсуждали их, критиковали друг друга… Летом будущие фольклористы выезжали в экспедиции (на Север и в другие области). О деятельности кружка в 1934–1937 гг. можно судить по нескольким публикациям в институтской газете[132], а также по стеклографическому изданию, выпущенному филфаком Ленинградского университета «на правах рукописи». М. К. значится «ответственным редактором» этого выпуска, членами редакции указаны И. Колесницкая и В. Чистов.

Издание открывается предисловием М. К., подчеркнувшего роль сборника и значение научных работ, выполненных его питомцами:

Настоящим сборником мы открываем серию публикаций работ студентов – участников фольклорного кружка. Вместе с тем этот сборник является как бы первым публичным отчетом нашего кружка и первым опытом его трехлетней работы по подготовке молодых кадров – фольклористов. Публикуемые здесь фольклорные материалы являются в основе работами студенческих экспедиций и представляют собою первичные публикации, за которыми, мы надеемся, последуют другие, уже более полные и исчерпывающие; статьи же, по большей части, выросли на основе докладов в семинариях по фольклору, ведшихся за последние два года.

Однако не следует думать, что все эти публикации имеют значение только как показатель студенческих интересов в области фольклора и как свидетельство роста молодых кадров собирателей и исследователей. Отнюдь нет – их значение гораздо шире…[133]

Приведем перечень мероприятий, осуществленных фольклорным кружком в течение 1934–1937 гг.:

– вечер сказителя-былинщика П. И. Рябинина-Андреева (со вступительным словом М. К.);

– беседы по методике и технике собирания фольклора (их проводила А. М. Астахова);

– выступления аспирантов-фольклористов (Ю. Авалиани, Чужимова, Е. Б. Вирсаладзе);

– Сормовская экспедиция 1935 г.: поездка студенческой группы (Л. Лотман, А. Соймонов, В. Чистов) на завод «Красное Сормово» (Нижний Новгород, с 1932 г. – Горький));

– доклад А. Л. Дымшица «Маяковский и фольклор»;

– участие «кружковцев» в сборнике «Песни и сказки на Онежском заводе» (Петрозаводск, 1937; вступительная статья к сборнику написана А. Соймоновым);

– выступление сказочника М. М. Коргуева (зима 1936/37 г.); заседание открыл М. К., рассказавший о Коргуеве и его сказках.

Последнее заседание кружка в 1937 г. было посвящено вопросу об издании журнала «Студент-фольклорист» (не состоялось)[134].

Фольклорный кружок продолжал свою деятельность вплоть до самой войны. Кирилл Чистов, младший брат В. В. Чистова, впервые посетивший кружок студентом первого курса (1937/38 учебный год), вспоминает:

В конце сентября в первый раз при мне собрался фольклорный кружок – на нем слушались предварительные доклады об экспедициях прошедшего лета. <…> Занятия проходили весьма непринужденно. Доклады начальников отрядов переходили в общую беседу, расспросы. М. К. Азадовский – известный собиратель с большим экспедиционным опытом – в эти годы «в поле» уже не ездил, но надо было видеть, с каким интересом он расспрашивал вернувшихся из экспедиций. Его радовала увлеченность молодежи, и глаза его светились лаской и открытым удовольствием, когда он видел, что записано что-то особенно интересное и записавший смог это оценить[135].

Деятельность кружка продолжалась и после образования филологического факультета (1937). Ситуация второй половины 1930‑х гг. благоприятствовала воспитанию молодых фольклористов. Изучение фольклора пользовалось государственной поддержкой, и в этих условиях фольклорная «ячейка», руководимая М. К. и Проппом, естественно превратилась в 1939 г. в кафедру фольклора. Назначенный заведующим, М. К. привлек к работе кафедры своих аспирантов – И. И. Кравченко и А. М. Кукулевича[136].

«Кафедра работает в тесном контакте с родственными кафедрами и учреждениями», – говорилось в отчете предвоенного времени (автором был, видимо, сам М. К.). Далее перечислялись различные мероприятия и формы работы: заседания кафедры совместно с другими университетскими кафедрами, приглашение к ее работе других авторитетных фольклористов (Н. П. Андреева, В. П. Петрова, Ю. М. Соколова). Упоминается в отчете и такая характерная для советской эпохи форма работы, как «соцсоревнование с кафедрой фольклора Института философии, литературы и истории в Москве (МИФЛИ)»[137].

Тесная и постоянная связь возникла у кафедры фольклора с Карельским научно-исследовательским институтом культуры (КНИИК). Утвердившийся в 1930‑е гг. как самостоятельный центр по сбору и изучению фольклора, он нуждался в фольклористах-профессионалах, и М. К., хорошо понимавший, что значит работа «на месте», охотно поддерживал начинания института и рекомендовал его дирекции своих питомцев. Между 1936 и 1941 гг. в Петрозаводске работали М. М. Михайлов, Н. В. Новиков, А. Соймонов, В. В. Чистов и другие студенты М. К., участники его фольклорного семинара. «„Команда М. К. Азадовского“ стала для Карелии поставщиком фольклористических кадров», – резюмирует Т. Г. Иванова[138].

В фольклорном кружке Ленинградского университета начинали свой путь многие ученые, обогатившие своими трудами отечественную фольклористику. Один из них – Николай Новиков[139]. Поступив в 1936 г. в университет, он принял участие в работе фольклорного кружка. Его первая, совместно с А. Соймоновым, В. Чистовым и др., самостоятельная работа – записи фольклора на петрозаводском Онежском заводе, включенные в специальный выпуск фольклорного кружка[140], а затем – полностью – в коллективный сборник Карельского научно-исследовательского института культуры[141].

В процессе работы на Онежском заводе Н. Новикову удалось познакомиться с местным сказителем Филиппом Павловичем Господаревым (1864 или 1865 – 1938), от которого он записал более 100 сказок. Весной 1938 г. Господарев побывал в Ленинграде, где знакомился – в сопровождении Новикова – с городскими достопримечательностями. Тогда же он посетил и филфак университета, где выступил со своими сказками перед студентами-фольклористами. Поддержанный М. К. и руководством Карельского института, Новиков приступил к обработке собранного материала и подготовил издание сказок Господарева, состоявшееся накануне войны[142]. В экземпляре этой книги, сохранившемся в семейном собрании Азадовских, обнаружен листок с надписью:

Дорогому учителю Марку Константиновичу в знак искренней признательности и глубочайшей благодарности за неоцененную помощь в составлении настоящего сборника. На память о сказочно-далеких университетских 1937–1941 годах.

Как многообещающий фольклорист успел проявить себя до войны и В. В. Чистов. Летом 1936 г. он (вместе с А. Соймоновым) принял участие в студенческой экспедиции в Олонецкий район Карелии, осуществленной в основном силами Карельского научно-исследовательского института (руководитель – П. Г. Ширяева). Сохранилась фотография участников этой экспедиции; среди них (в центре) – М. К., в Олонецкий район, судя по всему, не ездивший, но проводивший в Петрозаводске «методическое совещание»[143] (см. илл. 58[144]).

Позднее, в 1940 г., В. В. Чистов опубликовал свои записи 1937–1938 гг., сделанные им в Карелии[145].

Доверяя своим ученикам ответственную работу по составлению и комментированию, М. К. охотно привлекал их к сотрудничеству и даже соавторству в изданиях, которые готовил сам. Об этом свидетельствуют, например, сборники «Русские плачи Карелии» (совместная работа с М. Михайловым) или сборник «Сказки Магая» (с участием И. Колесницкой).

Упомянем в этой связи и несостоявшийся сборник «Поморские сказки» (записи, статьи и комментарии И. Колесницкой, М. Шнеерсон, Л. Хайкиной, Е. Ленсу и Н. Алексеева). Эта работа, выполненная учениками М. К. под его непосредственным руководством, была завершена к концу 1930‑х гг. и также предназначалась к изданию в Петрозаводске[146].

Не состоялось и намеченное в Карельском научно-исследовательском институте культуры издание «Известий КНИИК». Весной 1941 г. А. Д. Соймонов, с 1938 г. – заведующий Фольклорной секции института, писал М. К. (письмо не датировано; почтовый штемпель: «29. 3. 1941»):

У нас подготовлена (а к концу апреля должна пойти в печать) первая книга «Известий» Института, которые будут выходит периодически. В книге три отдела: история, фольклор, лингвистика. <…> В отделе фольклора будут участвовать все, кто работал в Карелии, и Ваша опытная, хозяйская рука очень помогла бы поставить в рамки наших молодых ребят; ведь Вы знаете всех нас очень хорошо. Статьи по карело-финскому фольклору (их пока 1–2) мы можем отдать на специальную редакцию, чтобы разгрузить Вас, если это будет необходимо. Одним словом, Ваше участие в этом издании в качестве постоянного редактора было бы так хорошо. Я очень прошу Вас дать согласие, я убедился, что нас еще рано оставлять без учителя, а ведь почти все здешние фольклористы – Ваши студенты. Я как старший среди Ваших учеников чувствую, что за всеми нами нужен присмотр.

Если Вы будете редактировать фольклор в периодическом издании института, то осуществится постоянный контроль над работами Новикова, Михайлова, моими и др<угих> товарищей. Вы лучше, чем кто-либо другой, знаете нас, и такой контроль совершенно необходим. Ведь мы, по существу, еще учимся, хотя и закончили университет (70–41; 14 об. – 15).

Подведем итог.

В нелегких условиях 1930‑х гг. М. К. поднял изучение и преподавание фольклора в Ленинградском университете на новый, небывало высокий уровень – в послевоенное время он начнет снижаться. Под его началом формируется поколение фольклористов, сумевших утвердить себя и успешно работавших в русской науке на протяжении последующих десятилетий.

Глава XXVIII. 1937

Большой террор начался в 1936 г. Первый московский процесс, вошедший в историю как процесс «Троцкистко-зиновьевского центра», состоялся в августе. А в январе 1937 г. в Москве разворачивается Второй московский процесс – суд над участниками «Параллельного антисоветского троцкистского центра» (Г. Л. Пятаков, К. Б. Радек, Г. Я. Сокольников и др.). Газеты пестрели заголовками: «Никакой пощады врагам народа!»; «Отщепенцы»; «Проклятие троцкистской банде!» и т. п. Аресты приобретали массовый характер. Запущенный Сталиным маховик Большого террора стремительно раскручивался, захватывая все новые жертвы. Повсеместно проводились митинги; ораторы клеймили «вредителей» и «шпионов», требовали для них смертной казни.

Второй московский процесс продлится неделю – с 23 по 30 января. Советские газеты заполняются материалами, обличающими Пятакова, Радека и других недавних руководителей. На страницах «Литературной газеты» рядом с фамилиями руководителей Союза писателей (А. Н. Толстой, Н. С. Тихонов, Вс. В. Вишневский) можно видеть имена таких писателей, как И. Бабель, А. Платонов, Д. Мирский[1], С. Маршак, В. Шкловский… Аналогично выглядели и провинциальные газеты. В «Восточно-Сибирской правде» появилась заметка, подписанная Исааком Гольдбергом[2]. Граждане советской страны, в том числе ученые и писатели, «единодушно» обличали «агентов иностранных разведок» и требовали для них «высшей меры»; уклониться от участия в политической кампании, направляемой сверху, было невозможно.

Все это происходило в преддверии всесоюзного пушкинского юбилея. В январе – феврале советские газеты и журналы стали наполняться многообразными пушкинскими материалами. Посильную дань юбилейному жанру пришлось отдать и М. К.: 7–9 февраля он участвует в Пушкинской конференции Института русской литературы в Ленинграде, выступая с докладом «Пушкин и фольклор»[3], в то время как в центральной печати появляются одновременно три его заметки о пушкинском фольклоризме[4]. В каждой из них подчеркивается влияние на Пушкина западноевропейских источников и говорится о пушкинском понимании народности как особой историко-культурной категории, не ограниченной национальными рамками.

Однако настоящий 1937‑й начался для М. К. раньше календарного года. В июне 1936 г. был арестован Исаак Троцкий; он будет осужден в 1937 г. на 10 лет (с поражением в правах на 5 лет). В октябре 1936 г. была арестована Н. И. Гаген-Торн (1900–1986), этнограф, ученица Л. Штернберга, В. Богораза, Д. Зеленина, окончившая в 1930 г. аспирантуру в Научно-исследовательском институте сравнительной истории литературы и языков Запада и Востока (ИЛЯЗВ). В письме к М. К. от 2 января 1947 г. она называет себя его «всегда почтительной и рабски преданной» ученицей по институту (60–3; 23). В первой половине 1930‑х гг. Н. И. Гаген-Торн была научным сотрудником Музея антропологии и этнографии и сотрудничала с М. К. в журнале «Советская этнография», исполняя одно время обязанности секретаря редакции. Следствие пыталось связать ее с делом Н. М. Маторина (к тому времени уже расстрелянного). По приговору 1937 г. Гаген-Торн была осуждена на пять лет исправительно-трудовых лагерей[5].

Тяжелейшим потрясением для М. К., как и для всей московско-ленинградской литературной интеллигенции, был арест Юлиана Оксмана в ночь с 5 на 6 ноября 1936 г. Это было – даже для той эпохи – заметное событие. Оксман был заместителем директора Пушкинского Дома, центральной фигурой нескольких крупных проектов; он вел и координировал огромную работу по подготовке академического издания сочинений Пушкина.

Для М. К. это было страшным ударом, и он имел все основания полагать, что арест Юлиана Григорьевича коснется и его самого, и Л. В. Точно такие же опасения испытывали тогда и другие люди – все, кто был дружен с Оксманом или связан с ним общим делом.

В конце января 1937 г. – накануне пушкинских торжеств – в Ленинграде погибает Сергей Гессен, попавший под колеса автобуса. И хотя Гессен не был арестован, но его преждевременная смерть воспринималась в атмосфере тех дней как некий знак, соответствующий духу времени. Л. П. Миклашевская[6] вспоминает:

За гробом <Гессена> я шла с его товарищем. Подходя к кладбищу, он шепнул мне: «Может быть, так и лучше? Верьте мне, его бы все равно забрали, вот дали бы закончить <Пушкинскую> выставку и посадили бы… Все мы в списках». Я сжалась от этих слов – откуда он узнал про списки? Его действительно вскоре забрали[7].

Эскалация террора достигла и берегов Ангары. В марте 1937 г. начались аресты среди редколлегии «Будущей Сибири», переименованной в 1935 г. в «Новую Сибирь» (М. М. Басов, П. П. Петров и др.). Под огнем критики оказались почти все руководители иркутской писательской организации. 15 апреля 1937 г. был арестован Исаак Гольдберг, еще в марте представлявший Иркутск на московском Совещании сибирских писателей. Нетрудно представить себе, как воспринял М. К. известие об аресте друга своей юности. А в августе 1937 г. был арестован Н. Н. Козьмин, обвиненный в сотрудничестве с японской разведкой. В первой половине 1930‑х гг. Козьмин возглавлял всю краеведческую работу в Восточно-Сибирском крае; кроме того, он входил в редколлегию «Будущей Сибири».

Большой террор свирепствовал в Сибири столь же беспощадно, как и в европейской России, захватывая все новых коллег и соратников М. К. Так, в течение 1937–1939 гг. из авторов «Сибирской живой старины» были арестованы, расстреляны или умерли во время следствия: А. П. Бажин, Р. С. Бурштейн, Я. Г. Грошков, В. Ч. Дорогостайский, П. К. Казаринов, Н. Н. Козьмин, Г. Ю. Маннс, М. П. Мельников, И. Ф. Молодых, Б. Э. Петри, А. М. Скородумов, В. И. Сосновский, Е. И. Титов, Я. Н. Ходукин, А. Н. Черкунов. (О судьбе В. Д. Вегмана и Н. М. Хадзинского говорилось выше.) В целом – 17 человек[8]. Погибли поэт А. Балин и Л. Михалкович, коллега М. К. Тяжело пострадал и Музей. Современный иркутский исследователь сообщает, что «в 1937 году в Иркутском краеведческом музее были арестованы и расстреляны все сотрудники»[9].

Не менее, чем Восточная, пострадала Западная Сибирь. Так, редакция «Сибирских огней» потеряла в репрессиях 1937–1938 гг. двух членов своей редколлегии (А. А. Ансона и В. А. Итина). А в Москве был арестован и вскоре расстрелян В. Я. Зазубрин, секретарь «Сибирских огней» в 1923–1928 гг.

В декабре 1937 г. был арестован Георгий Вяткин, один из членов Потанинского кружка в Томске, в прошлом эсер и участник колчаковского движения. Осужденный в 1920 г. Омским ревтрибуналом, Вяткин сумел, однако, вернуться к литературной работе и занять видное место в сибирской культурной жизни 1920–1930‑х гг. После разгрома первой редакции «Сибирской советской энциклопедии» он продолжал работу в качестве ее секретаря, готовил материалы для четвертого и пятого томов. М. К. был знаком с ним еще по Петербургу – Петрограду, пересекался в годы своего пребывания в Томске, встречался в 1920-гг. в Новосибирске, сотрудничал в период работы для «Сибирской советской энциклопедии».

Весной 1937 г. Вяткин откликнулся в «Сибирских огнях» содержательной (хотя и не без критических замечаний) рецензией на два издания, осуществленные М. К. в 1936 г.: «Стихотворения» Ершова и «Стихотворения» Омулевского (И. В. Федорова)[10].

Тяжко пострадал и Минусинский музей, которым с 1929 г. заведовал А. В. Харчевников. Его вдова (К. Харчевникова) рассказывала Л. В. в письме от 8 ноября 1960 г.:

В 1937 г. в августе месяце из Минусинского музея взято 8 чел<овек>, из них никто не вернулся, а с четырьмя разделались быстро.

Репрессивная машина работала на всю мощность и в Карельской автономии. Принимавший в 1934–1936 гг. непосредственное участие в делах и проектах Карельского научно-исследовательского института М. К. оказался свидетелем полного разгрома этого учреждения в 1937 г. – под предлогом борьбы с «финским национализмом» и «финнизацией» края.

Рассмотрим в этом контексте один документ. Осенью 1936 г. М. К. получил от дирекции Карельского института официальное письмо, подписанное директором В. Я. Никандровым и его заместителем В. И. Машезерским, – о том, что институт, «по решению областного комитета ВКП(б)», приступает к многотомному, рассчитанному на три года (1937–1939) изданию «Сказки Карельского Беломорья», причем первый том предполагалось осуществить к 20-летию Октября. Подготовка издания была поручена А. Н. Нечаеву, открывателю беломорского сказочника М. М. Коргуева. В состав общей редакционной комиссии, сообщалось далее, включены заведующий Отделом школы и политпросветработы П. А. Хюппенен, «народный поэт Карелии» Я. З. Виртанен, академик И. И. Мещанинов, М. К., а также писатели А. П. Чапыгин и А. А. Прокофьев (62–16; 4).

Однако уже в январе 1937 г. происходит реорганизация: Карельский научно-исследовательский институт получает новое название – Карельский научно-исследовательский институт культуры. Активизируется наступление на «финских буржуазных националистов». В июле 1937 г. был арестован Эдвард Гюллинг (1881–1938), руководивший в течение 15 лет Карельской автономией, первый (почетный) директор института; тогда же был арестован (повторно) и вскоре расстрелян историк и этнограф-краевед С. А. Макарьев (1895–1937), его заместитель по институту[11]. Им обоим вменялось в вину участие в «националистической» организации, ориентированной на культурное сближение с «буржуазной» Финляндией. Процесс «дефиннизации» набирал силу; большинство финнов, занимавших в крае руководящие должности, были сняты с работы, арестованы и затем расстреляны[12]. Так, в июле 1937 г. был репрессирован упомянутый в письме к М. К. заведующий отделом пропаганды Карельского обкома ВКП(б) (ранее – главный редактор газеты «Красная Карелия») П. А. Хюппенен (1906–1938; расстрелян). Репрессии коснулись многих краеведов, в особенности сотрудников Карельского института. Не избежал этой участи, по-видимому, и директор института В. Я. Никандров. А «народный поэт» Ялмари Виртанен (1889–1939), чье творчество отметил М. Горький, будет арестован в 1938 г. (и погибнет в лагере).

Кого из репрессированных карельских руководителей М. К. знал лично и в какой степени, сказать затруднительно. Налаживая в те годы деловые и творческие связи с Карельским научно-исследовательским институтом культуры, рекомендуя на работу в Петрозаводск своих университетских учеников, М. К., естественно, не мог избежать контактов (в Ленинграде или во время своих приездов в Петрозаводск) с дирекцией и сотрудниками этнографо-лингвистического отдела института. Так, еще в 1934 г. он входил (вместе с Макарьевым и Нечаевым) в редколлегию «большого фольклорного сборника», подготовленного к печати сотрудниками Карельского научно-исследовательского института[13]. В конце февраля – начале марта 1935 г. М. К. провел в столице Карелии несколько дней как участник юбилейных торжеств по случаю 100-летия первого издания «Калевалы»[14]. Гостей принимали и приветствовали заведующий отделом пропаганды Карельского обкома ВКП(б) П. А. Хюппенен, нарком просвещения Карельской АССР И. Вихко и др. Вечером 28 февраля на торжественном заседании в Доме национальной культуры М. К. был избран в президиум, где рядом с ним и другими ленинградцами (Е. Г. Кагаров, В. М. Саянов) сидели Э. Гюллинг, П. А. Хюппенен и другие местные руководители[15].

М. К. приезжал в Карелию и в 1936 г., и позднее. Предполагаем, что он был привлечен также к важнейшему начинанию Института культуры, инициатором которого был этнограф-краевед и библиограф Н. Н. Виноградов (1876–1938; расстрелян)[16], – созданию «Карельской советской энциклопедии». Опыт М. К. как одного из членов редколлегии и авторов «Сибирской советской энциклопедии» мог бы, конечно, весьма пригодиться в этом проекте. К сожалению, редколлегия «Карельской энциклопедии» разделила в 1937 г. судьбу редколлегии «Сибирской советской энциклопедии»[17].

Разгромлено было и финноязычное издательство «Кирья», с которым М. К. подписал 27 марта 1935 г. договор на редактирование книги А. Н. Нечаева «Сборник избранных былин» (55–7; 66). В ноябре 1937 г. оно было преобразовано в Карельское государственное издательство, тогда как использование финского языка фактически запрещалось.

Таким образом, план издания, изложенный в письме Карельского института культуры к М. К. от 29 ноября 1936 г., был остановлен, едва начавшись. Удалось, впрочем, спасти «Сказки Карельского Беломорья». А. Н. Нечаев, коего, насколько известно, репрессии 1937 г. задели лишь незначительно[18], сумел издать в 1939 г. – при поддержке М. К. – свою работу, сохранив при этом гриф Карельского научно-исследовательского института культуры[19].

Как видно, дело Карельского института обошло М. К. стороной; его участие в работе института не вызвало у следователей НКВД особого интереса. Впрочем, дело вполне могло обернуться иначе, ведь научные связи молодых фольклористов Ленинградского университета и Фольклорной комиссии Института этнографии с петрозаводскими краеведами в середине 1930‑х гг. были – благодаря М. К.! – надежно и прочно налажены. К тому же М. К. был ранее связан с Каарле Кроном, переписывался с ним, выпустил при его поддержке в Хельсинки свою книгу…

Описывая разгром Карельского института в 1937 г., современный историк сообщает:

В вину краеведам вменялись «вредительские связи» с финскими «фашистскими» историками и лингвистами <…>. Свою роль сыграло и обнаружение в фольклорном архиве КНИИК «контрреволюционных материалов» – антисоветских частушек, анекдотов, песен, собранных карельскими исследователями совместно с фольклорной группой Ленинградского института антропологии и этнографии Академии наук СССР под руководством профессора М. К. Азадовского. О подлинном характере «контрреволюционных материалов» судить сложно, так как данные улики из материалов уголовных дел исчезли еще в советское время[20].

Известно, что во времена кровавых катаклизмов и жестоких исторических потрясений проявляется нравственная суть человека: его жизнестойкость, сопротивляемость, интеллигентность. Людей эпохи 1937‑го следует оценивать не столько по степени их запуганности, осторожности и подавленности, сколько по способности внутренне противостоять террору.

Что сказать о М. К.? Боялся ли он, ожидал ли репрессий? Странно было бы утверждать, что не боялся. Страхом и ужасом были охвачены тогда все поголовно, и вряд ли М. К. представлял собой героическое исключение. Вспоминая о тех годах, Л. В. рассказывала, как они с М. К. в ужасе просыпались ночью, когда к дому подъезжала машина.

«Сказать, что 1937 год был ужасен, – мало, – вспоминает Людмила Миклашевская, – ужасен был каждый день и каждый час этого года»[21]. Чтобы не поддаться страху и не впасть в отчаяние, нужно было обладать волевыми качествами – стойкостью, способностью к сопротивлению, умением сосредоточиться на своем деле.

У М. К. были, конечно, основания для тревоги. Он знал, что́ могут ему «припомнить» органы НКВД: эсеровское прошлое, антибольшевистские выступления 1917 г., пребывание в Томске в период Директории Колчака… И, конечно же, близость к людям, уже попавшим в жернова карательной машины, – их число стремительно возрастало. Чувствуя себя уязвимым, он, безусловно, опасался, что его тоже «возьмут». И, ожидая этого, пытался себя обезопасить. Всякий раз, узнав об аресте человека, с которым он дружил или был связан общей работой, М. К. просматривал свой архив и уничтожал письма, рукописи, книги с дарственными надписями и другие «улики». Это был страх не только за самого себя, но и за Л. В., родных в Иркутске, судьбу своих работ…

Бумаги сжигались в печке на улице Герцена. Хорошо знавший цену историко-литературного материала, М. К. страдал, предавая сожжению тот или иной документ. Необходимость уничтожать письма, рукописи и даже книги была для него нравственной пыткой. Об этом рассказывала Л. В. «Я совершаю преступление, – говорил, по ее словам, М. К., отправляя в огонь письма Исаака Гольдберга, – сжигаю историю сибирской литературы последних двадцати лет».

И наконец, вопрос, которого нельзя не коснуться: как он воспринимал то, что происходило в стране? Сознавал ли всю глубину постигшей ее катастрофы? Был ли (и в какой степени) ослеплен потоком пропагандистской лжи? Понимал ли цинизм и фальшь московских процессов? Л. В. утверждала, что М. К., как и большинство советских людей в 1930‑е гг., не представлял себе подлинного масштаба репрессий. «Мы догадывались, но не знали», – говорила Л. В. Могло ли быть иначе? Кто мог тогда знать доподлинно, что творится в застенках НКВД! Думается, что сама структура советской государственно-карательной пирамиды представлялась М. К., как и большинству его современников, в упрощенном виде. «Он вообще идеализировал Сталина», – обмолвилась однажды Л. В.

Анализируя природу страха, Даниил Гранин писал, что 1937 год породил в стране массовый ужас, исказивший сознание народа. Люди пассивно подчинялись судьбе: робко, не решаясь настаивать, «просили за своих <…> избегали встречаться в компаниях»[22]; всеобщая подозрительность приобрела маниакальный характер. Что оставалось делать в таких условиях филологу-гуманитарию, воспитанному в традициях «старой русской интеллигенции» и бесконечно преданному науке?

Известные нам свидетельства говорят о том, что М. К. – внутренне – не стал «жертвой Системы». Не подчинился ей полностью, не был раздавлен и сломлен. Он умел находить в себе душевные силы для самосохранения, черпая их в непрерывной работе, поддержке со стороны Л. В. и близких друзей. И еще, возможно, – в свойственном ему идеализме, не допускающем мысли о полном торжестве зла.

В разгар Большого террора он продолжал делать то единственное, что ему оставалось: руководил ленинградскими фольклористами, читал лекции в университете, занимался наукой. Убежденный в том, что это следует делать при любых обстоятельствах, он ходил на заседания в Институт антропологии и этнографии, в архив и библиотеку, спешил выполнять свои договорные обязательства. Принимал посильное участие в пушкинском юбилее.

Он не очерствел, не стал равнодушным к судьбе своих знакомых и близких, оказавшихся в отчаянном положении. Не отказывался протянуть им руку помощи. Пытался, например, сказать свое слово в защиту Оксмана. Сохранилась написанная им «характеристика», отправленная в Москву (неясно, по какому адресу). Приводим часть этого документа (дата: 15 декабря 1939 г.):

Я знаю ОКСМАНА с 1915 года. Мы познакомились в университете, когда он был еще студентом, а я – оставленным при университете для подготовки к профессорскому званию.

С тех пор, в течение двадцати пяти лет, его деятельность, за вычетом немногих лет, когда мы оба отсутствовали из Ленинграда, прошла на моих глазах. Я был свидетелем его научного роста, который можно назвать изумительным, – и очень скоро не только многие из его сверстников, но и из нас, его старших товарищей, почувствовали себя отставшими рядом с ним.

Я считаю Ю. Г. ОКСМАНА одним из крупнейших историков литературы. Современные литературоведы, по большей части, являются отдельными специалистами (по тому или иному писателю, по той или иной эпохе, по какому-либо направлению в литературе) – Ю. Г. ОКСМАН владеет в совершенстве всем материалом истории русской литературы. Он – общепризнанный, выдающийся пушкинист – но в равной мере он может быть назван тургеневистом, выдающимся знатоком Добролюбова, а также декабристов, литературы 60‑х годов, эпохи 40‑х годов, особенно Герцена и Белинского, истории революционного движения. Трудно перечислить хотя бы главнейшие факты, которые он впервые открыл и ввел в науку. Его издание стихотворений Рылеева составило эпоху в изучении декабристской поэзии. Вместе с тем, это издание является одним из лучших образцов (лично я думаю даже: непревзойденным образцом) советской текстологии, по тщательности, по тонкому анализу, направленному на удаление всех элементов, вызванных цензурным вмешательством, по умелым реконструкциям. Примечания же в своей совокупности составляют единое и цельное исследование. Такого же типа и такого же значения его комментарий к сочинениям Тургенева и др. Таким же образцовым изданием, занимающим первое место среди всех декабристоведческих публикаций последнего времени, – его публикация следственного дела о восстании Черниговского полка с замечательным историографическим предисловием. <…>

Я знаю Ю. Г. ОКСМАНА и как общественного деятеля, как педагога, как учителя ряда талантливых современных литературоведов, как исключительного организатора. В моих глазах он всегда был одним из ярких представителей советской науки, человеком, прекрасно понимавшим, что только Советская Власть дала ему возможность так рано и так полно раскрыться во всей широте и силе его таланта.

Я не могу допустить мысли, чтобы он в какой-либо степени мог быть замешан в каком-нибудь контрреволюционном деянии. Весь склад его натуры, вся его деятельность, весь строй его убеждений глубоко противоречат такому предположению. <…>

Он был враг всякой халтуры, всякой небрежности и безответственности к работе. Все это в соединении с некоторой резкостью его характера, с абсолютным неумением сглаживать острые углы в общении с людьми, – все это часто создавало ему многочисленных врагов, из которых некоторые, как это известно очень многим, не стеснялись никакими средствами в борьбе с ним[23].

Среди тех, кто хлопотал в те годы за Оксмана, были также В. Шкловский, В. Каверин, Д. Якубович, О. Цехновицер, Б. Эйхенбаум, В. Гиппиус, Е. Тарле, В. Жирмунский, И. Зильберштейн – ученые и писатели, не до конца ослепленные страхом. Другое дело, что их заявления, направленные руководству НКВД и Генпрокуратуры, как и в различные правительственные и общественные организации, никак не могли облегчить, тем более изменить положение осужденного. Но сегодня, много десятилетий спустя, они дают нам право судить об их позиции – гражданской и человеческой.

Энергичное выступление М. К. в защиту Оксмана не единичный случай. Точно так же он вел себя в отношении других коллег, насильственно изъятых из жизни; стремился поддержать освободившихся, помочь им вернуться к нормальной жизни. Летом 1942 г. он встречается с Н. И. Гаген-Торн, оказавшейся в Иркутске на пути из колымского лагеря в европейскую Россию. Нина Ивановна рассказывала М. К. о своих планах, читала стихи последних лет (поэму «Город»)[24]. Позднее, в письме от 2 мая 1947 г., она благодарила М. К. за то, что он помог ей при защите кандидатской диссертации: «Я всегда знала, какой Вы верный друг и какой чудесный человек…» (60–3; 6).

Во второй половине 1930‑х гг. М. К. поддерживал поэта и переводчика А. В. Туфанова, впервые обратившегося к нему как руководителю Фольклорной секции Института этнографии осенью 1937 г. (отбыв в 1933–1936 гг. административную ссылку в Орле, Туфанов устроился на службу в Новгородском учительском институте). М. К. способствовал его зачислению в качестве заочного аспиранта на кафедру истории русской литературы Ленинградского университета и взял на себя руководство его диссертационной работой (метрика и ритмика частушек)[25].

В 1948 г., получив сообщение о том, что его кузина Мария Стрижевская, осужденная в 1937 г., освободилась и отправлена на поселение, М. К. немедленно написал ей, предложил свою помощь, – это явствует из ответного письма Марии Ринальдовны (71–19). Но помочь ей было не в силах М. К.

Перечень такого рода «историй 1937 года» можно продолжить.

В это время сгущаются тучи и над самим М. К.: он становится мишенью для недвусмысленных (политических) обвинений. Одним из поводов послужила его статья, опубликованная в сборнике «Ленин в фольклоре» (1934), а также «Покойнишный вой по Ленине», где упоминался «Лев Давыдович».

Строки о Троцком, вполне естественные в 1924–1925 гг., сыграли в судьбе публикации (и прежде всего исследователя, их записавшего) роковую роль: «Покойнишный вой» был причислен к разряду «контрреволюционных» произведений. Цитата с именем Троцкого и упоминание о публикации Родиона Акульшина послужат причиной того, что и второе издание «Бесед собирателя» окажется, наряду с третьим выпуском «Сибирской живой старины», в списке книг, запрещенных в Советском Союзе[26].

Все связанное с фамилией Троцкий становится в то время настолько угрожающим и одиозным, что Иосиф Моисеевич и его жена, друзья М. К., вынуждены были поменять свою фамилию (Троцкие стали Тронскими).

Атаку на М. К. открыл в 1936 г. этнограф Николай Николаевич Волков (1904–1953; погиб в лагере), в прошлом – аспирант Ленинградского университета (научный руководитель – Н. М. Маторин), а 1931–1935 гг. – сотрудник НКВД[27]. Расставшись с органами, он поступает на службу в Институт антропологии и этнографии.

В начале 1936 г. Волков пишет одна за другой две погромных рецензии – на статьи М. К. «Ленин в фольклоре» и «Об одном сюжетном совпадении», предъявляя автору как профессиональные, так и политические обвинения. Приведем выдержки из первой рецензии:

…по своему содержанию работа Азадовского не может быть отнесена к разряду работ, которые по линии научной достойны памяти Ильича. Несмотря на подчеркнутую ученость сноски и строгие суждения о работах не-специалистов по фольклору – исследование носит весьма поверхностный характер, а некоторые положения автора просто политически неверны. <…> Комментируя плач о Ленине («Покойничный <так!> вой»), сложенный в Восточной Сибири, как настоящий фольклор, автор и здесь смазывает вопрос об активном участии крестьян в всеобщей революции и всеобщей любви трудящихся к Ленину. <…> В работе немало и других противоречий. М. К. Азадовский всюду проводит мысль, что имя Ленина персонифицируется в образе легендарных сказочных героев, Ленин наделяется их качествами и т. д. Ленин заполняет собою старые фольклорные формы и заставляет их «гореть новым светом». Но при этом нигде не говорится о новых формах фольклорного творчества народов Союза, культурный уровень которых за годы революции неизмеримо вырос. <…>

Последний тезис М. К. Азадовского гласит: «Фольклор не создал образа реального Ленина, как вообще фольклор не создает исторических портретов. Фольклор творит легендарные, символические образы» (стр. 897).

Таким образом, исследование свелось к утверждению того положения, что «фольклор не создал образа реального Ленина». <…>

Азадовский механистически отождествил общественно экономические условия, в которых создавались легенды о Зигфриде, о Роланде, Илье Муромце, Кухулине и др. с условиями периода социалистической революции. Он не понял, что в абстрактных легендарных образах массы персонифицируют свои идеалы лишь до тех пор, пока отчетливо не осознают своих общественно-классовых интересов. Пролетарская революция в России – есть результат этого осознания, и в этом ключ к пониманию вопроса, почему трудящиеся массы пошли за Лениным, Сталиным и почему имена этих людей окружены любовью со стороны угнетенных всего мира[28].

Словесная шелуха такого рода, совершенно в стиле 1930‑х гг., была далеко не безопасной и могла даже сыграть роковую роль, если бы дошла до печати. По счастью, этого не случилось. Немаловажным было и то обстоятельство, что авторитетного, хотя и беспартийного, профессора громил именно молодой «марксист», «пролетарий», человек «новой формации».

М. К. был ознакомлен с обеими рецензиями и подробно ответил (вынужден был отвечать!) на аргументы своего оппонента. Этот «обмен мнениями» любопытен опять-таки как примета эпохи, а потому, опуская конкретную аргументацию, приведем лишь общую, «идейную» часть возражений М. К.:

Обе рецензии Н. Волкова считаю основанными на недоразумениях, вызванных тем, что автор их 1) не понял цели и направленности моих статей и 2) тем, что он недостаточно знаком с материалом. В сущности, можно даже говорить только об одной последней причине, т<ак> к<ак> именно она обусловила в полной мере и первую. <…>

Я оставляю в стороне уже совершенно безответственное заявление о том, что я подменяю Маркса Марром, не считаю нужным указывать на связь Тэна с позднейшими фашистами и т. п., и остановлюсь только на той концепции, которую противопоставляет рецензент моей. <…>

Вывод Волкова смыкается с высказываниями реакционнейших литературоведов, не желающих искать строгой закономерности в литературных явлениях и стремящихся свести все историко-литературные процессы к игре случая, к случайным зависимостям и проч.

Может быть, мне не следовало бы так подробно останавливаться на всех этих замечаниях Волкова, но они составляют единое целое со второй рецензией и подчинены некоему единому замыслу, смысл которого вполне очевиден: задача первой рецензии вскрыть мою легковесность как ученого (Волков так и пишет: «Работа не представляет никакой научной ценности»), не марксистски мыслящего, аполитичного и т. д. и т. д.; – вторая работа намекает уже на прямую контрреволюционность, причем для доказательства последнего рецензент прибегает к прямым искажениям моих слов или приписыванию мне чужих мыслей. Вот примеры <…>.

Но самое главное, на что я хотел обратить внимание, – на совершенно недопустимый тон по отношению ко мне как к ученому. Волков позволяет себе третировать меня точно какого-то начинающего аспиранта и заполняет рецензию оскорбительными выражениями по моему адресу и безответственными суждениями и оценками, цитировать которые нет надобности, но которые свидетельствуют о полном отсутствии уважения к работе беспартийного ученого специалиста.

Я не считаю, что мои этюды свободны от ошибок; они, несомненно, имеются, и за указание их я мог бы быть только признателен. Более того, моя работа о Ленине появилась в свет только после того, как я проконсультировал ее <так!> с рядом партийцев нашего Института, и появление ее в свет вызвано в значительной мере настоянием последних. Видимо, для всех этих товарищей были совершенно ясны основные цели, которые я поставил себе при работе над данным очерком и которые так недопустимо интерпретирует Волков.

Очевидно, целый ряд товарищей сумел оценить эти задачи и то, что я подошел к теме, от которой боязливо сторонятся почти все исследователи, ограничиваясь только информационными публикациями. Плохо или хорошо – об этом судить не мне, но мой очерк является единственным опытом исследовательского подхода к этой теме (Волков позволяет себе издеваться над научностью статьи, над ссылками, примечаниями и т. п.; едва ли это делает ему честь как научному работнику), и данная статья как единственный опыт такого рода привлекла к себе внимание и революционных деятелей Западной Европы, и <представителей?> буржуазной науки. <…>

Мне думается, что подобного рода факты имеют и некоторого рода объективное значение и, во всяком случае, должны быть как-то учтены при оценке моих работ и моей деятельности. В рецензиях же Волкова, подошедшего к вопросу в полном смысле слова с кондачка, не потрудившегося, хотя бы бегло, предварительно ознакомиться с самим материалом и литературой вопроса, я усматриваю только желание во что бы то ни стало, не считаясь ни с чем, дискредитировать и опорочить меня в научном и политическом плане, а самый же тон его, с которым он, не владея материалом, все же позволяет себе поучать и третировать меня, мне представляется не чем иным, как ярчайшим выражением типичного комчванства, столь сурово осужденного партией и советской общественностью.

Я полагаю, что мой научный стаж и моя репутация как ученого и общественника дают мне право требовать более внимательного и корректного отношения со стороны молодого партийца, даже и тогда, когда в моих работах встречаются те или иные ошибки.

Следует добавить, что Волков в своей рецензии почти не упоминает о «Льве Давыдовиче», создавая иллюзию чисто научного спора. Его задача заключалась, видимо, в том, чтобы привлечь внимание к профессору, пытающемуся отделить подлинный фольклор о Ленине от искусственного. (Напомним, что «подлинным» М. К. считал именно «Покойнишный вой».)

Ленинская тема (т. е. «Ленин в фольклоре») оставалась в поле внимания М. К. Тексты о Ленине появляются в выпусках 4–5 (1936) и 6 (1939) «Советского фольклора» (но отсутствуют в 7‑м). Изучая сохранившийся отзыв Н. Н. Волкова на рукопись шестого выпуска «Советского фольклора» (один из вариантов будущего сборника), можно видеть, что доступный ему экземпляр содержал материалы («Ленин в армянском фольклоре», «Украинские сказки о Ленине» и др.), не включенные позднее ни в один из сборников[29].

Со временем к народной лениниане присоединяется и становится неотъемлемой частью всех фольклористических изучений тема «Сталин в фольклоре». Сотрудники Фольклорной комиссии Института этнографии регистрируют печатные выступления, посвященные Ленину и Сталину, создают картотеки, готовят публикации и статьи. Это иллюстрирует переписка М. К. с издательством «Academia», завязавшаяся в начале 1937 г. Задумав выпустить к 20-летней годовщине Октября ленинско-сталинский сборник, издательство обратилось к М. К. Редактор отдела русской литературы И. Рубановский[30] писал ему 20 февраля 1937 г.:

Согласно наших переговоров <так!> прошу Вас срочно выслать издательству библиографию «Ленин и Сталин в фольклоре народов СССР» по материалам Фольклорной секции Академии наук ССССР.

Не откажите также в любезности выслать оттиск Вашей статьи «Ленин в фольклоре» и изданный Вами сборник «Ленин в русской сказке»[31].

Привет![32]

Откликаясь на эту просьбу издательства, М. К. отправляет Рубановскому рукопись «Указателя литературы о Ленине» и добавляет в сопроводительном письме (без даты):

Имейте в виду, что этот указатель имеет чисто справочное значение, а отнюдь не рекомендательное: тут есть и фальсификации, и идеологически непригодные вещи, и т. п., – почему в таком виде он и не предназначен нами к печати, а используется только для внутренней работы и выдается Вам исключительно для информации. Прошу по использовании данную копию вернуть. Материалы после 1935 г. сюда не вошли[33].

Дело с изданием сборника подвигалось, однако, неспешно, так что 8 мая 1937 г. Рубановский повторяет свою просьбу:

Уважаемый Марк Константинович!

Мне стало известно, что Вы располагаете фольклорным материалом о Ленине и Сталине, который мне хотелось бы получить для нашего юбилейного сборника. В частности, очень хотелось бы иметь былину Конашкова (?) о Сталине[34] и «Плач о Ленине»[35], [36].

Сборник был выпущен спустя два года[37]. К тому времени «Academia» окончательно прекратила свое существование, что было, безусловно, ударом для М. К., связанного на протяжении семи лет с этим лучшим советским издательством 1920–1930‑х гг. (и продолжавшего с ним сотрудничать вплоть до начала 1937 г.[38]).

Тем временем ситуация вокруг «Покойнишного воя» становилась все более угрожающей – настолько, что М. К. вынужден был выступить публично с покаянным заявлением:

В 1924 г. я не сумел распознать ни скрытого контрреволюционного смысла этого плача, ни того, что он являлся, в сущности, мнимо-народным. Я не понял этого и позже и неоднократно ссылался на него в своих работах как на пример подлинно народного памятника. <…> Тем самым я объективно способствовал распространению текста, имеющего по своему существу, как я уже сказал, контрреволюционную направленность[39].

Публичное покаяние стало к 1937 г. привычным явлением. Каждому, кто «оступился», надлежало выступить публично и во всеуслышание отмежеваться от своих «ошибок». Отказ от саморазоблачения мог обернуться печальными последствиями. Хорошо понимая необходимость такого шага и его ритуальный характер, М. К. вынужден был отречься от фольклорного произведения, которое всегда считал «подлинным», и от одного из своих любимых учеников, уже поглощенного сталинской репрессивной машиной.

Эхо «Покойнишного воя» сопровождает М. К. в течение нескольких последующих лет. Среди «обличителей» М. К. мы находим и А. В. Гуревича (бывшего ученика), возглавлявшего в 1930‑е гг. секцию фольклора при музее в Иркутске и явно претендовавшего на титул ведущего фольклориста Восточной Сибири. В предисловии к составленному им сборнику можно прочесть следующее:

На протяжении целого десятилетия в области русского фольклора о Ленине в Сибири теоретики фольклора пропагандировали со страниц этнографического журнала «Сибирская живая старина», в различных литературных журналах, в учебных пособиях фальсификацию народного творчества «Покойнишный вой о Ленине» <так!>.

Первая Восточно-Сибирская краевая конференция по фольклору (январь 1937 г.)[40] вскрыла классово-враждебное содержание Покойнишного воя, с возмущением указала на грубую политическую ошибку проф<ессора> М. К. Азадовского, который десять лет пропагандировал фальсифицированное произведение. Конференция указала также на недопустимое замалчивание троцкистской сущности «покойнишного воя» и другими теоретиками фольклористики[41].

Этот выпад, болезненный для М. К., был ему хорошо известен. Но мог ли он выступить с опровержением!

Впоследствии М. К. еще не раз придется столкнуться с Гуревичем и его «методами».

Что же касается «Покойнишного воя», то это произведение продолжает пользоваться вниманием фольклористов, неизменно подчеркивающих его «аутентичность», то есть внутреннее и формальное соответствие народной обрядовой культуре[42]. Интерес к этому «плачу» и попытки его осмысления можно наблюдать и в наши дни[43].

В контексте 1937 г. следует упомянуть также о другом эпизоде, стоившем М. К. немало душевных волнений.

В книге «Русская сказка», сообщая биографические сведения о Н. О. Винокуровой, М. К. указал, что Наталья Осиповна скончалась в 1930 г. в возрасте около 70 лет[44]. Он узнал об этом в Иркутске незадолго до своего отъезда в Ленинград и с горечью воспринял это известие. «Знаете, какое у меня горе, – писал он 31 июля 1930 г. А. А. Богдановой, – умерла моя бабушка Винокурова, к которой я собирался еще раз съездить на Лену»[45].

Сообщение оказалось ошибкой. Верхнеленская сказочница еще здравствовала, о чем М. К. стало известно через семь лет благодаря разразившемуся скандалу.

Летом 1937 г. в главной иркутской газете появилась заметка:

СКАЗОЧНИЦА ВИНОКУРОВА ЖИВА

Винокурова Наталья Осиповна – сибирская сказочница. Ее сказки не раз издавались в разных сборниках, хрестоматиях и в изданиях библиотеки «Сокровища мировой литературы»[46]. Жила Наталья Осиповна сначала в селе Челпаново бывшего Верхоленского округа, а в последние годы переехала в деревню Ор на реке Куленге Качугского района Восточно-Сибирской области.

Живет она в этой деревне и по сей день. Несколько дней тому назад ее посетил научный сотрудник Общества изучения Восточной Сибири фольклорист Шубин.

Сказочница Винокурова находится в полном здоровьи. И неизвестно почему некоему М. К. Азадовскому нужно было хоронить прекрасную сказочницу Восточной Сибири Наталью Осиповну Винокурову. В издании «Академия» <так!>, том 1, «Русская сказка», том 1, им написано, что «Н. О. Винокурова скончалась только в текущем году (1930 год) на седьмом десятке лет жизни».

Заверяем издательство «Академия», что сказочница Винокурова жива. Обществом изучения Восточной Сибири ей выдано 500 руб. Заботятся о ней и качугские организации.

Общество изучения Восточно-Сибирской области

Шевцов, Иванов[47].

Через месяц эту заметку пересказала – правда, в иной тональности – иркутская молодежная газета, сообщив новые подробности о Винокуровой и навестившем ее «фольклористе Шубине»:

…Наталья Осиповна Винокурова жива и здорова. Живет она в деревне Ор Качугского района, в колхозе. Ее сыновья – также состоят в колхозе, а во время навигации работают в Ленском пароходстве.

Наталью Осиповну Винокурову отыскал Шубин, студент фининститута, член фольклорной секции Общества по изучению Восточной Сибири. Будучи в командировке по сбору фольклора, он встретился с учителями, ехавшими из Качуга, которые и рассказали ему о Винокуровой. Шубин поехал в деревню Ор и там встретился с ней.

Семидесятилетней старушке, знатоку множества сказок и преданий, Наталье Осиповне Винокуровой Обществом по изучению Восточной Сибири выдано единовременное пособие в сумме 500 рублей[48].

А через несколько дней на страницах «Восточно-Сибирской правды» появилась еще одна заметка, в которой сообщалось, что Н. О. Винокурова, член колхоза «Октябрьская революция», отметила свой 70-летний юбилей и что «колхозники, комсомольцы, коллектив Усть-Тельминской неполной средней школы», собравшись по этому поводу, попросили Наталью Осиповну рассказать сказку. «Целый час аудитория с напряженным вниманием слушала интересную и увлекательную сказку „Портупей-прапорщик“»[49].

Об Азадовском в этой заметке не упоминалось.

Скандал вокруг Винокуровой, пусть даже регионального масштаба, мог в 1937 г. иметь серьезные для М. К. последствия, тем более что Общество изучения Восточной Сибири, спутав по безграмотности издательство «Academia» с Академией наук СССР, направило в Отделение общественных наук гневное письмо. Изложив историю поездки в Качуг студента фининститута Шубина, записавшего «ряд новых текстов» Винокуровой, Шевцов, чья подпись указана под письмом, вопрошал:

Мы спрашиваем редакцию «Академии», почему в нашу эпоху, когда так дорожат людьми, тем более выдающимися в той или иной области, и когда особенно принимаются меры к выявлению талантов, в частности, к выявлению носителей фольклора, редакция и М. Азадовский хоронят заживо одну из лучших не только в Сибири, но и СССР сказительницу.

И, как того требует жанр клеветнического доноса, Шевцов (от имени Общества изучения Восточно-Сибирской области) просил «Академию» «срочно расследовать поведение М. Азадовского и сообщить о результатах Об<щест>ву для того, чтобы можно было информировать общественность» (57–32; 3).

Приводим (в сокращении) ответ М. К., адресованный академику-секретарю отделения А. М. Деборину:

Я получил Ваше отношение от 26 сентября и копию письма Общества изучения Сибири[50]; с поставленным в ней вопросом я ознакомился уже несколько ранее по заметке в газете «Восточно-Сибирская Правда», копию с которой прилагаю.

Прежде всего я должен констатировать, что и заметка в газете, и пересланное мне Вами письмо составлены так, что определенно вводят в заблуждение читателя. По прямому смыслу этих документов выходит, что в Сибири уже давно была известна знаменитая сказительница Винокурова, что ее сказки неоднократно печатались, что о ней писались исследования; среди этих собирателей и исследователей был и я, записавший от нее несколько десятков сказок и позже давший ложную информацию о ее смерти.

Однако, в действительности, дело обстоит совсем иначе. Сибирскую сказительницу Винокурову открыл впервые я, и я же своим исследованием определил ее значение и место в общем ряду русских сказителей. Я записал ее сказки в 1915 году <…>. Категорически утверждаю, что до моей встречи с Винокуровой, вернее, до появления моей работы о ней, Н. О. Винокурова была никому не известна и о ней ни разу не было никаких упоминаний ни в научной, ни в краеведческой, ни в общей печати. Широкая известность Винокуровой начинается только после выхода в свет моего сборника, который имел большой успех и вызвал целый ряд лестных откликов как советских исследователей и краеведов, так и западноевропейских ученых. <…>

Совершенно справедливо, что имя Винокуровой часто встречается как в русской, так и в западноевропейской сказковедческой литературе, но это произошло только после появления моих работ и всегда со ссылками на них. Таким образом, противопоставление моих работ каким-то другим работам и исследованиям, отнесшимся якобы с большим пиететом и вниманием к Н. О. Винокуровой, явно несостоятельно и, можно даже сказать, совершенно вымышлено, ибо никаких других работ о Винокуровой, кроме моих, не существует и не существовало.

Но действительно, в названной выше антологии «Русская сказка» я допустил, как это сейчас выясняется, крупную ошибку, сообщив в краткой биографической заметке о Винокуровой (стр. 376) о смерти сказительницы. Происхождение этой ошибки следующее.

В 1930 году я предполагал повторно посетить Ленский район, главным образом, Наталью Осиповну Винокурову, чтобы выяснить эволюцию ее творчества за 15 лет. Эта поездка вошла в план работ Вост<очно>-Сиб<ирского> Отдела и была утверждена Правлением Общества изучения Сибири, которым и было отпущено специальное ассигнование для этой цели (полагаю, что все это легко может быть подтверждено протоколами или бумагами Вост<очно>-Сиб<ирского> Отд<ела> и Общества изучения Сибири за 1930 год). О своем проекте посетить Н. О. Винокурову я написал ей, запрашивая, где она будет летом, а вскоре, находясь уже в Ленинграде, я получил уведомление от местных людей об ее смерти (от моей родственницы Новоселовой), чему, конечно, у меня не было никаких оснований не доверять. В результате я отказался от предложенного мне ассигнования, отменил свою поездку и включил это сообщение о смерти Н. О. Винокуровой в антологию, над которой как раз в то время я работал (сдана в издательство 1 октября 1930 г.).

Я вижу теперь отчетливо, что поступил очень неосторожно, не предприняв тщательной проверки сообщенного мне известия; я причинил этим большую неприятность сказочнице, а во-вторых, очень пострадал и сам, ибо отказался от очень важного для меня дальнейшего исследования ее творчества. Но думаю, что из всего сказанного совершенно ясно, что мысль о каком-то сознательном извращении истины с моей стороны абсолютно нелепа и абсурдна. Во всяком действии должен быть какой-то смысл. Какой же смыл был мне, после опубликования ряда работ о Винокуровой, в преддверии дальнейших исследований объявлять сказочницу, при публикации нескольких ее текстов в антологии, умершей. Ясно, что никакого удовлетворительного ответа дать на этот вопрос невозможно. Думаю, что это сознают и сами авторы письма, иначе им незачем было бы так тщательно затушевывать подлинное значение моих работ о Винокуровой и делать мнимые противопоставления.

Конечно, я заслуживаю большого и серьезного упрека за допущенную мной неосторожность, и следует быть чрезвычайно благодарным Обществу изучения Восточной Сибири, сумевшему эту мою невольную ошибку устранить и исправить, – но методы и приемы, допущенные при этом гр. гр. Шевцовым и Ивановым, вызывают с моей стороны глубокий протест и негодование.

Я усматриваю в их письмах сознательное извращение истины, ибо авторы не могут не знать, кто в действительности является автором статей и книг о Винокуровой, не могут не знать моей роли, которую я сыграл в деле популяризации имени сибирской сказочницы, как и вообще в деле изучения восточносибирских сказителей и сибирской сказки. Они не могут не знать и той работы о Винокуровой, где впервые названо имя последней, ибо она, как уже сказано, появилась в издании Восточно-Сибирского отдела Географического Общества.

С чувством глубокого удовлетворения я должен противопоставить письму гр. гр. Шевцова и Иванова аналогичную тему в иркутской же газете «Комсомолец», опубликованную уже после упомянутого письма. Редакция газеты (статья не подписана) также констатирует мою ошибку, однако это не дает ей повода ни на одну минуту забыть, что она имеет дело с советским ученым и потому позволять себе какие бы то ни было инсинуации по его адресу. Копию этой заметки я также прилагаю при настоящем письме.

М. Азадовский.

На одной из страниц машинописи М. К. сделал подстрочное примечание: «У меня до сих пор хранится трогательное письмо Н. О. Винокуровой, продиктованное ею кому-то из своих близких, в котором она благодарит меня за то, что я ее „деревенскую старушку удостоил даже показать в печати“ (писано в 1925 году)»[51].

Ответ М. К. был, по всей вероятности, перенаправлен в Общество изучения Восточной Сибири, откуда поступило вскоре извинительно-оправдательное письмо авторов заметки в «Восточно-Сибирской правде» – его и следует рассматривать как финал этой, казалось бы, малозначительной истории, драматизм которой можно полностью осознать лишь в контексте 1937 г.:

В Академию Наук СССР

(Отделение Общественных Наук)

Общество изучения Иркутской области просит Вас передать профессору Марку Константиновичу Азадовскому наши сожаления по поводу инцидента с сказительницей Винокуровой.

Общество изучения области, конечно, никогда не покушалось оспаривать моральное и формальное право М. К. Азадовского на «открытие» Винокуровой и популяризацию ее имени и сказаний. Единственно, что общество могло и хотело поставить в вину т. Азадовскому – это недостаточную осторожность, которая была проявлена в опубликовании сообщения о смерти сказительницы и тех последствий, которые повлекло это сообщение.

Содержание глупой, безграмотной и оскорбительной заметки, помещенной в № 190 «Восточно-Сибирской Правды», ни в коем случае не должно приписываться Обществу, так как является результатом редакционного творчества и одинаково оскорбительно и для нас. Тем не менее мы приносим т<оварищу> Азадовскому наши глубокие извинения.

Председатель Об<щест>ва изучения

Иркутской области (Шевцов)

Ученый секретарь (Иванов).

(57–32; 4)

Осенью 1937 г., в то время как разворачивалась история с Винокуровой, М. К. завершал работу над сборником своих избранных статей, в который была включена – в уточненной редакции – статья «Русские сказочники». Пользуясь случаем, ученый успел исправить свою оплошность в отношении Винокуровой и тем самым «закрыл тему»[52].

Большой террор 1937 г. продолжался и в 1938‑м. На скамье подсудимых оказались на этот раз Н. И. Бухарин, А. И. Рыков и ряд других государственных и партийных руководителей (участники «Антисоветского право-троцкистского блока»), а также трое врачей, якобы отравивших М. Горького и его сына Максима. Этот Третий московский процесс (2–13 марта) сопровождался, как и предыдущие, мощной пропагандистской кампанией.

От имени ленинградских писателей, требующих «беспощадного уничтожения банды Бухарина и Рыкова <…> гнусного и зловонного клубка», в «Ленинградской правде» выступили Михаил Зощенко, Юрий Тынянов, Михаил Слонимский, Евгений Шварц[53]. На другой день свой голос к «народному возмущению» присоединил Вячеслав Шишков[54], а по завершении процесса – Алексей Толстой[55]. «Стереть с лица земли гнусную шайку бандитов и шпионов» требовали композиторы, ученые, артисты и прочие представители «творческой интеллигенции» (некоторых из них М. К. знал лично). Разумеется, большинство из тех, кто ставил свою подпись под такого рода призывами, делали это вынужденно, подчиняясь давлению и охватившей страну истерии.

В те мрачные месяцы конца 1937 – начала 1938 г. М. К. был всецело занят сборником своих избранных статей. Озаглавленный «Литература и фольклор», сборник был отправлен в набор 10 сентября 1937 г. и вышел из печати в феврале 1938 г.

Глава XXIX. Sibirica

Обосновавшись в Ленинграде, М. К. продолжал жить Сибирью. Влечение к сибирской тематике сохраняется в его начинаниях и трудах – в них, как и прежде, соседствуют сибирский фольклор и сибирская литература.

Не вполне проясненной до настоящего времени остается история с одной из работ М. К. под названием «Сибиряк и Гёте. Неизвестная поэма сибирского писателя». Именно так озаглавил ее сам М. К. в одном из примечаний к своей статье «Рукописные журналы в Восточной Сибири в первой половине XIX века», указав при этом, что его заметка печатается в пятом томе альманаха «Звенья»[1]. Однако ни в пятом, ни в других томах «Звеньев» заметка не появилась. «…Несмотря на предпринятые нами усилия, отыскать ее не удалось, и о содержании ее нам ничего неизвестно», – резюмировала Л. В. в своей статье «Из научного наследия М. К. Азадовского»[2].

Новейшие архивные разыскания помогают прояснить этот вопрос, хотя и не окончательно.

В письме к И. С. Зильберштейну от 20 июня 1932 г. М. К. предложил для ближайшего тома «Литературного наследства» довольно экзотический материал:

Уважаемый Илья Самойлович,

В. Н. Орлов[3] сказал мне, что я успею еще послать Вам для Гётевского номера[4] эту заметку. Это стихотворение только что обнаружено мною в присланном мне для работы архивном материале из Якутска[5]. Если у Вас в этом номере вообще имеется рубрика «материалов», то я думаю, будет не лишним <так!> и эта пьеска старинного сибирского поэта 20<-х> – 30‑х годов. Может быть, пояснение мое несколько длинновато, но оно необходимо в виду полнейшей неизвестности этого имени. Да и к тому же этот поэт с его загадочной биографией вполне заслуживает этого.

Очень прошу известить меня как можно скорее, будет ли этот материал напечатан, т<ак> к<ак> я не хочу потерять времени в смысле использования его в другом издании. На использование этого материала каким-нибудь другим автором я, конечно, пока разрешения дать не смогу[6].

В постскриптуме М. К. добавляет:

Может быть, иначе смонтировать статью? Придать характер не «материала» с комментарием, а нечто вроде статьи с особым названием, напр<имер>:

М. Азадовский. «Старинный сибирский поэт и Гёте»

вар<иант> «Сибирский поэт и Гёте»

вар<иант> «Фауст» в Якутске

подзаголовок: (неизвестная поэма старинного сибирского поэта)

Выбирайте любой вариант. Тогда комментарий может идти вступительным очерком. Соответственно этому придется изменить первые две-три строки моей статьи, начав ее так: «Печатающаяся ниже маленькая поэма является» и т. д. (по тексту)[7].

Однако присланная в конце июня публикация так и не попала в гётевский том: то ли она показалась редакторам (Зильберштейну, Макашину, Сергиевскому) недостаточно убедительной, то ли это произошло по технической причине: 1 августа 1932 г. том был отправлен в набор. В дальнейшей переписке М. К. с редакцией «Литературного наследства» об этой заметке не упоминается. Работа же была передана В. Д. Бонч-Бруевичу, выразившему готовность опубликовать ее в «Звеньях». «Ваша заметка о поэме „Сибиряк и Гёте“ идет в № 5 „Звеньев“, который я сейчас кончаю редактированием», – информировал Бонч-Бруевич Азадовского 17 февраля 1933 г. Однако и в «Звеньях» публикация не состоялась (5‑й том вышел в 1935 г. в издательстве «Academia»).

Кто был автором этой поэмы?

Сибирский поэт «с загадочной биографией» – это Матвей Алексеевич Александров (1798 – ок. 1860). В 1929 г. М. К. поместил заметку о нем в «Сибирской советской энциклопедии», а впоследствии посвятил ему отдельную статью[8]. Авторство М. Александрова он раскрыл в упомянутом выше примечании к своей статье «Рукописные журналы в Восточной Сибири в первой половине XIX века»: «Об Александрове см. также нашу заметку „Сибиряк и Гёте“. Неизвестная поэма сибирского писателя. Сб. „Звенья“, т. V, изд. „Academia“ (печатается)»[9]. Фамилию Александров уверенно называет и Л. В.[10]

Возникает вопрос, на который до сих пор нет ответа. Ни в одной из редакций своей статьи об Александрове М. К. не упоминает о найденной им «пьеске», хотя обращение сибирского писателя к Гёте – факт, казалось бы, достойный внимания с историко-литературной точки зрения. Здесь возможны два толкования: либо М. К. усомнился в принадлежности этой вещи Александрову, либо рукопись затерялась в архиве «Звеньев», тогда как сам М. К. (что неоднократно случалось) не оставил себе копии своей работы и впоследствии не смог восстановить в памяти всех обстоятельств, связанных с обнаружением и местонахождением оригинального текста.

Позднее, во второй половине 1930‑х гг., готовя к печати антологию сибирской поэзии, М. К. предполагал включить в нее это произведение Александрова. Среди материалов его архива нам удалось обнаружить фрагмент, представляющий собой, предположительно, часть большего текста (М. К. называл его «поэмой»):

РАЗГОВОР ЗА МОГИЛОЙ

(Сибиряк и Гёте)

Сибиряк Скажите мне, мейн-гер, что значит «Фауст» ваш?

Гёте (шутливо) Фантазия, воображенье, блажь!

Сибиряк Вы шутите, мейн-гер; в нем много размышлений.

Уж решено, что Вы универсальный гений;

Философ и поэт; министр и дипломат. —

Ну, чудеса об Вас все книги говорят.

Гёте Не верьте им: ведь книги люди пишут;

А люди, как грибы, питаются и движут

По мере теплоты… Но что Вам нужно знать

О «Фаусте»?

Сибиряк Мне нравятся стихи

И мысли… Ваш чудесный Мефистофель

Гёте (шутливо) В аду посаженный и вызревший картофель —

Бес, разрумяненный как женские грехи…

Сибиряк Опять ирония; прошу Вас, ради Бога

Внемлите мне; и не судите строго

Сибирского раздумья моего.

За Вашим «Фаустом» сидел я три недели…

Гёте И прочитал, и выучил всего;

Но не достиг своей желанной цели.

Другой Германии и Гретхен не нашел,

На Мефистофеля случайно не набрел

И все твои мечты в Камчатку улетели… (25–3; 80)

Итак, текст «замогильного разговора» обнаружен. Но остается без ответа главный вопрос: где находится (если вообще сохранилась) эта заметка М. К.?

Тогда же, в 1932 г., тесно сотрудничая с издательством «Academia», М. К. предложил к публикации два памятника декабристской литературы, каждый из которых был, по своему содержанию и характеру, всецело «сибирским». Заявка была подана через историка В. И. Невского[11], директора Государственной библиотеки СССР им. Ленина (ныне Российской государственной библиотеки) и одного из наиболее авторитетных в то время авторов и участников «Academia», вошедшего в 1932 г. в состав нового редакционного совета при издательстве и возглавлявшего серию «Русские материалы, дневники, письма и материалы»[12]. «Как мы с Вами договорились, посылаю заявку на издание Дм. Завалишина и переиздание Колесникова, – пишет ему М. К. 7 октября 1932 г. (из Кисловодска). – Не откажите в любезности уведомить меня о результатах. <…> Если бы какое-либо издание было принято, я бы хотел заключить договор пораньше, чтобы избежать потом торопливости и гонки»[13].

Приводим тест заявки:

В Правление издательства «Academia»

проф<ессора> М. К. Азадовского

Ленинград. ул. Герцена 14, кв. 19

Предлагаю для включения в план издательства в серии мемуаров два значительных памятника декабристской литературы:

1) «Записки несчастного» В. Колесникова[14] – воспоминания об аресте, процессе и путешествии в Сибирь «по канату». Эти «Воспоминания» были переизданы в 1914 г. П. Е. Щеголевым в серии «Огней»[15], но, несомненно, заслуживают переиздания в наст<оящее> время, тем более что Щеголев издавал их по печатному тексту, нами же обнаружена рукопись их – в архиве Бестужевых. К тексту «Воспоминаний» Колесникова можно присоединить неизвестные и полуизвестные рассказы Ипп<олита> Завалишина[16] – соучастника в процессе и предателя – и его же заметки о декабристах. Раскрытие авторства Ипп<олита> Завалишина произведено только недавно мной и одной из моих учениц[17]. Как эти рассказы, так и его заметки имеют большой психологический и исторический интерес.

Общий размер: текст, вступ<ительная> статья и комментарий не превысит 12–14 листов.

2) Другое издание – неопубликованные заметки и варианты «Воспоминаний» Дмитрия Завалишина. Мемуары последнего имеют огромный интерес как единственный декабристский памятник, идущий не только вне общей иконописной традиции, но, наоборот, определенно деканонизаторский. В архиве М. И. Семевского и переданных в мое распоряжение бумагах семьи Завалишина[18] имеется большое количество различных дополнений, вариантов, мелких заметок на разные темы (декабристские), издание которых представит большой интерес для декабристской историографии, не говоря уже о чисто читательском интересе. Особенно ценны главы второй редакции мемуаров, впоследствии значительно смягченных.

Общий размер книги – приблизительно листов 18–20.

Редактирование и подготовку к печати обоих памятников я бы хотел принять на себя. Первое («Записки несчастного») могло бы быть выполнено в течение 1933 г., второе – в <19>34 г. На первое издание понадобился бы пятимесячный срок, для работы над вторым – месяцев 8–9[19].

На этом текст заявки обрывается. Получил ли М. К. ответ от В. И. Невского или кого-нибудь из редакторов издательства «Academia», неизвестно. Во всяком случае, ясно, что заявка не получила издательской поддержки и, судя по архиву М. К., он так и не приступил к работе над обоими памятниками.

Вероятно, именно судьбу этой заявки имел в виду М. К., когда жаловался в письме к Ю. М. Соколову 8 августа 1933 г.: «У меня же были неоднократно такие случаи: разговариваешь с Ежовым[20], или Тихоновым[21], или Невским – встречаешь полное сочувствие, а затем, после подачи заявления, как закон, молчание, равносильное отказу»[22].

Переиздание «Воспоминаний» Д. И. Завалишина, которое М. К. предлагал издательству «Academia» осенью 1932 г.[23], не состоялось до настоящего времени.

В те годы М. К. обдумывал и другие декабристские темы, связанные с Сибирью. В недатированном письме к Бонч-Бруевичу, пригласившему М. К. письмом от 25 января 1933 г. к сотрудничеству в «Звеньях» и «Летописи», ученый предлагал:

Для ближайших №№ я мог бы сделать письма декабриста Семенова[24] из Сибири (Семеновских писем до сих пор не попадалось в печати); ряд писем к Бестужевым: напр<имер>, большое письмо Фалленберга <так!>[25], в котором он подробно рассказывает о своей сибирской жизни; – письмо это, в сущности, целый мемуар; письма, вскрывающие краеведческие интересы декабристов; ряд неизданных рисунков Знаменского[26], иллюстрирующих быт декабристов в Сибири, и ряд др<угих>…[27]

На это Бонч-Бруевич отвечал 1 февраля 1933 г.:

Мне особенно хотелось бы, чтобы Вы приложили Ваши силы на продолжение так хорошо начатого Вами дела исследования декабристов и прислали бы мне для «Звеньев» Ваши исследования. Все, что Вы упоминаете в Вашем письме, вполне для нас подходяще, нужно и важно. Письмо Фалленберга <так!> присылайте как можно скорей (59–13).

Однако выполнить свои предложения и принять участие в изданиях «Литературного музея» М. К. не успел. Ни одна из декабристских публикаций, намеченных им в начале 1930‑х гг., так и не увидела свет[28].

В 1933 г., подготовив небольшой «этюд», посвященный сибирским рукописным журналам XIX в., М. К. публикует его в юбилейном сборнике в честь А. С. Орлова[29]. На оттиске этой работы, подаренном А. Н. Турунову, М. К. сделал следующую шутливую надпись:

Отставив Пушкина и сказки,

Опять я взялся за Сибирь, —

И жду теперь твоей указки,

Лихой СЭС’эский командир![30]

20 – IV – 1934.

Работа о рукописных журналах в Восточной Сибири в первой половине XIX в. и библиография Восточно-Сибирского края (совместно с Л. В.) – вот, собственно, основные «сибирские экскурсы» М. К. первой половины 1930‑х гг.[31]

Перелом наступает в середине 1935 г. Во время своей летней поездки (вместе с Л. В.) в родные края М. К., остановившись на несколько дней в Иркутске[32], встречается с А. Н. Губановым, обсуждает с ним программу Восточно-Сибирского издательства. Первое же его предложение – переиздать прозу и стихи Омулевского – встречает в издательстве понимание и поддержку.

Творчеством Омулевского М. К. интересовался давно – вероятно, с юности. Об Омулевском, хотя и вскользь, упоминается в его рецензии на книгу Н. Чужака (1923). Позднее в своей обзорной статье в «Сибирской советской энциклопедии» М. К. уделил внимание роману Омулевского «Шаг за шагом»[33], подчеркнув, что это произведение занимает «исключительное место» в истории сибирской литературы как «первая попытка отображения революционного брожения на сибирской почве»[34]. О «просветителе-шестидесятнике» Омулевском он писал и в «Литературной энциклопедии»[35]. Кроме того, М. К. принадлежит неподписанная заметка об Омулевском в четвертом томе «Сибирской советской энциклопедии»[36]. (Ни одна из этих статей не повторяет другую – каждая написана «наново».)

О результатах своих переговоров и договоренностей М. К. информировал 1 августа 1935 г. И. Я. Айзенштока, с которым у него к тому времени сложились дружеские отношения:

В Иркутске меня, оказывается, поджидали в Вост<очно>-Сиб<ирском> Издат<ельств>е для выработки плана специальной ист<орико>-лит<ературно>й серии, связанной с Вост<очно>-Сиб<ирским> краем. Я набросал небольшой список примерно книг в 10, наметив для ближайшего года два томика Омулевского «Избранные стихи и проза» и томик сиб<ирско>й лирики. Издательство обратилось ко мне же с просьбой и о редактировании этих томиков. Я, признаться, без большого энтузиазма согласился – затем уже буквально перед самым отъездом получилось письмо от Вас. Понятно, я рекомендовал Вас с самой выгодной стороны и очень советовал поручить всецело Вам редактуру Омулевского. Однако Изд<ательст>во настаивает, чтобы я обязательно в качестве спецсиблит’щика – разрешите такое чудовищное именование – принял также участие в этом издании. <…>

Конечно, все эти предварительные разговоры еще не решают проблемы, так как требуется утверждение плана в целом и каждой книги по отдельности Москвой – и я сомневаюсь, что окончательная реализация в форме договора последует достаточно быстро. Сие сомнительно![37]

Предложенное М. К. собрание сочинений Омулевского было задумано как юбилейное (к 100-летию со дня рождения)[38] и мыслилось в двух томах. Первый предназначался для прозаических произведений, в первую очередь, – романа «Шаг за шагом» (с включением глав, ранее изъятых цензурой), второй – для стихотворений.

Окончательная договоренность в отношении Омулевского была достигнута осенью 1935 г. Отдыхавший в санатории «Узкое» под Москвой М. К. сообщал Айзенштоку 26 ноября:

А. Н. Губанов был у меня, и мы договорились об Омулевском. Два тома в том объеме, как мы с Вами говорили. Первый том он умоляет дать в марте. Я согласился, но просил в договоре пометить более поздний срок для сдачи первого тома в марте. Второй том (стихи и мелкая проза) – в сентябре. Что Вы думаете об этих сроках?[39]

Работа (подготовка текстов, статьи, примечания) была выполнена в конце 1935 – первой половине 1936 г. Айзеншток взял на себя архивные разыскания и восстановил – по материалам ленинградского отделения Центрархива – цензурную историю романа «Шаг за шагом», не раз подвергавшегося запрету.

К осени 1936 г. оба тома уже находились в Иркутске, прошли редакционную подготовку, были затем отправлены в набор и появились, по-видимому, одновременно в декабре 1936 г. Однако произошло неожиданное. По причинам, которые сейчас уже невозможно выяснить, весь первый том (роман «Шаг за шагом») изобиловал опечатками – настолько, что его пришлось отправить «под нож». Реально изданным и поступившим в продажу оказался лишь второй том, содержащий стихи и переводы Омулевского. На его титульном листе значится: редакция, статьи, примечания М. К. Азадовского и И. Я. Айзенштока. Так же выглядел, очевидно, и титульный лист первого тома[40].

Наиболее полное представление о составе и характере иркутского двухтомника дает очерк И. Я. Айзенштока, напечатанный им к столетию Омулевского в московском информационно-библиографическом журнале «Книжные новости».

В настоящее время Восточносибирское краевое издательство выпускает под редакцией И. Я. Айзенштока и М. К. Азадовского новое научное двухтомное издание произведений Омулевского. В том I входит «Шаг за шагом» и другие прозаические произведения Омулевского (в том числе и отрывки второго его романа «Попытка – не шутка», запрещенного цензурой, и фельетоны, перепечатываемые впервые). Том II занят стихотворениями Омулевского, из которых некоторые до сих пор были неизвестны, затерянные на страницах старых журналов, либо запрещенные в свое время цензурой. Имея в виду, что произведения Омулевского и, в частности, «Шаг за шагом» в настоящее время являются ценными документами эпохи демократической литературы, редакторы большое внимание уделили комментированию и документированию издаваемых текстов, стараясь в то же время не перегружать издание комментаторскими материалами. Издание сопровождается двумя статьями И. Я. Айзенштока: в первой дается общая характеристика творчества Омулевского и его биография, во второй излагается во всех подробностях любопытная цензурная история романа…[41]

Таким образом, участие М. К. в этом издании ограничилось комментированием и редактурой.

В декабре 1949 г. иркутский писатель Г. Ф. Кунгуров, взявшийся за переиздание романа «Шаг за шагом» и написавший к нему вступительную статью[42], обратился к М. К. с рядом вопросов. Из ответного письма М. К. можно понять, что судьба первого тома (сохранился ли, например, экземпляр с правкой обоих редакторов, и т. д.) ему была неизвестна. При этом – на случай, если экземпляр сохранился, – он предостерегал Кунгурова от использования наборного текста 1936 г. в качестве источника[43].

Одновременно с работой над собранием сочинений Омулевского М. К. приступает – при активном содействии Л. В. – к составлению «томика сибирской лирики», упомянутого в письме к Айзенштоку. Антология сибирской поэзии получает название «Сибирь в дореволюционной лирике» (позднее – «Сибирь в русской лирике»).

Об издательских планах М. К., и прежде всего о будущей антологии, дает представление информация, помещенная в «Книжных новостях» (раздел «Хроника»):

В большом плане проектируется издание «Сибирских сказок» (2 тома) в обработке проф<ессора> Азадовского.

Под его же редакцией должен выйти сборник «Сибирь в дореволюционной лирике». В сборник намечается включить стихи следующих поэтов: тобольские поэты первой половины XIX века (Ершов, Милькеев, Нагибин), восточносибирские поэты (Петров, Степанов, И. Козлов, Ф. Бальдауф, А. Таскин, Давыдов, М. Александров), поэты-декабристы (Рылеев, Одоевский, Кюхельбекер, В. Раевский), поэты-шестидесятники и народники (Омулевский, Ф. Покровский, Филимонов, поэты «Сибирской газеты»), поэты-областники, символисты и их эпигоны (Чулков, Вяткин, Сорокин, Пруссак и др.)[44].

Таким образом, задуманный сборник призван был включать в себя как произведения поэтов-сибиряков, так и стихи тех русских поэтов XIX–XX вв., которые, не будучи сибиряками по рождению, познакомились с Сибирью в ссылке (декабристы, Г. Чулков, В. Пруссак и др.). Присутствовали в списке и «не-сибиряки», то есть поэты, никогда не бывавшие в Сибири, но отдавшие в своем творчестве дань сибирской теме (например, К. Рылеев, автор «Ермака»). Некоторые из авторов еще были живы; одни принадлежали к числу знакомых М. К. (Г. Вяткин, П. Драверт), другие находились в эмиграции (Г. Адамович, К. Бальмонт, Д. Бурлюк).

С вопросами относительно будущей антологии М. К. обращался к Георгию Вяткину, который оставался секретарем редакции «Сибирской советской энциклопедии» вплоть до ее окончательного разгрома в 1937 г. «Несколько затрудняюсь ответить, т<ак> к<ак> не знаю установок антологии», – отвечал Вяткин и просил уточнить: «Включаются ли вещи несибирского характера или идет только sibirica? Иначе говоря: даете Вы в образцах характеристики поэта в целом или ограничиваетесь сибирскими мотивами того или иного автора? А сколько строк можно дать?»[45]

Сохранились материалы, отражающие проделанную М. К. работу: картотека, библиография, проспект издания, предварительные наброски, краткие характеристики отдельных авторов. Судя по этим заготовкам, М. К. собирался представить под одним переплетом более 50 поэтов и, соблюдая одновременно хронологический, исторический и историко-литературный подходы, сгруппировать их по следующим разделам: «1. Сибирь у классиков; 2. Сибирь в лирике декабристов; 3. Романтики и их эпигоны; 4. Ершов; 5. Сибирь в лирике политических ссыльных <18>60—<18>80‑х гг.; 6. Омулевский и поэзия областничества; 7. Н. Ядринцев, Ф. Филимонов, М. Цейнер; 8. Поэты „Сибирской газеты“; 9. Поэты „Сибири“ и „Восточного обозрения“; 10. Символисты и акмеисты; 11. Неообластническая поэзия: Г. Вяткин, П. Драверт; 12. Футуристы: Д. Бурлюк». Предполагалось и такое название (для поэтов начала XIX в.): «Сибирь в лирике Пушкина и поэтов пушкинской плеяды (Пушкин, Языков, Дельвиг, А. Шишков, А. Муравьев, П. Ободовский)» (25–3; 114–115).

Все отобранные произведения объединялись сибирской темой.

Договоренность об издании антологии была достигнута во время переговоров М. К. с А. Н. Губановым осенью 1935 г. в «Узком». Условия издательского договора, не раз уточнявшиеся, выясняются из письма Губанова от 11 января 1936 г.:

…объем антологии Вами лично определялся первоначально 8–10 листов, а в «Узком» мы его установили в 12 листов, из которых 2–2,5 листа комментарии и другой текст. Если же дело требует некоторого расширения, то я не возражаю довести ее до 14 листов, но не более, причем 10 листов текст и 4 листа комментарии (61–59; 1).

О причинах неудачи, постигшей антологию, М. К. сообщил С. Е. Кожевникову в письме от 6 апреля 1939 г.:

Еще в 1936 году я заключил с Иркутском договор на издание антологии «Сибирь в русской лирике». Подобрал очень много материала, в том числе и неопубликованного, и вообще антология обещает быть чрезвычайно интересной. Но… я основательно просрочил, и издательство договор со мной расторгло, обещав возобновить его вновь[46].

«Возобновить» договор не удалось, среди прочих, по той причине, что весной 1938 г. Губанов был арестован и приговорен к десяти годам заключения.

В конце 1952 г., комментируя высказанную в одной из рецензий идею о сборнике «Поэты Сибири», М. К. писал Г. Ф. Кунгурову:

Такой сборник – только под иным заглавием – я предложил в свое время Иркутскому издательству – тогда еще был Губанов. Книга была принята, и договор был подписан, но я запоздал. А потом наступили всякие события – и так и не пришлось реализовать этот замысел. А около сотни листов, т. е. страниц, на машинке переписанных, кажется, и сейчас где-то полеживает[47].

Заметим, что антологии, подобной той, что готовил М. К. в середине 1930‑х гг., не существует и по сей день. Правда, время от времени появляются сборники под аналогичным или близким названием; однако их содержание и научный уровень не может идти в сравнение с масштабным проектом М. К.

Таким образом, из трех крупных начинаний, которые М. К. замыслил и пытался осуществить в 1930‑е гг. в Восточно-Сибирском издательстве, успешным оказалось только одно (да и то наполовину): том сочинений Омулевского.

Известие об аресте А. Н. Губанова (май 1938 г.) явилось, по-видимому, последней точкой в отношениях М. К. с иркутским издательством; далее все его замыслы и проекты переносятся в Новосибирск. Он стремится к сотрудничеству с Новосибирским областным издательством, которое возглавлял Савва Кожевников. Талантливый литературовед и критик, Кожевников становится во второй половине 1930‑х гг. едва ли не центральной фигурой в писательской жизни Западной Сибири, организатором и руководителем литературно-издательского процесса в этом регионе. Будучи патриотом своего края, Кожевников уделял особое внимание сохранению и популяризации литературного наследия Сибири. Вполне естественно, что, планируя рабочую программу новосибирского издательства, он должен был – рано или поздно – обратиться к Азадовскому. Понимая научное и общественное значение работ М. К., Кожевников старается начиная с 1937 г. привлечь его к деловому сотрудничеству.

Договорившись с Кожевниковым, хотя и предварительно, об издании Полного собрания сочинений Ершова, М. К. откликается весной 1938 г. на новое предложение издательства: составить и подготовить к печати том под названием «Сибирские былины». В ответ на письмо Кожевникова, проявившего заинтересованность в таком издании и даже приславшего договор, М. К. выдвигает контрпредложение:

Я думаю, надо давать что-то цельное, законченное. Поэтому я предлагаю следующее: в свое время (в 40‑х – 60‑х годах) на Алтае жил замечательный краевед, имя которого Вам, конечно, хорошо известно, – Степан Иванович Гуляев. Главное его внимание было обращено на производительные силы края, но вместе с тем он занимался и собиранием фольклора. В 1848 г. он опубликовал ряд песен в «Библиотеке для чтения», и затем ряд записанных им былин и исторических песен был опубликован в изданиях Академии наук и оттуда перепечатан в сборнике Киреевского[48]. Затем в <18>50‑х годах он составил сборник былин и исторических песен, главным содержанием которого явились былины, записанные от замечательного алтайского сказителя Леонтия Тупицына. <…>

Таким образом, хотя записи Гуляева и не погибли фактически для науки, но целостный сборник его, который к тому же был бы единственным сибирским специальным сборником, фактически не существует. Воссоздать его я Вам и предлагаю[49].

Предложение было принято, и за несколько месяцев 1938 г. М. К. подготовил сборник, включив в него также былины, записанные Г. Н. Потаниным в Бухтарме, станице на Иртыше (первая публикация – 1864 г.). Название книги удалось согласовать не сразу. В цитированном письме от 24 марта 1938 г. М. К. называет возможные заглавия: «Алтайские былины, записанные в 50–60‑х годах С. И. Гуляевым»; «Алтайские былины. Сборник С. И. Гуляева», добавляя: «…или что-нибудь иное без указания на Алтай в титуле, хотя лучше бы это указание сохранить»[50]. Однако в окончательном варианте «Алтай» отсутствует, что вызвано было, возможно, желанием М. К. подчеркнуть принадлежность алтайских былин к общерусской культурной традиции.

Сообщая в подробной вступительной статье о судьбе гуляевского архива, М. К. подчеркнул, что его задачей является «подобрать эти разбросанные куски некогда единого целого и соединить их вместе»[51]. Книга открывалась фрагментом из письма С. И. Гуляева к Л. Н. Майкову (о Л. Г. Тупицыне).

Издание было выдержано в характерной для М. К. научной стилистике: варианты, примечания, два указателя (собственных имен и географических названий). А кроме того, удачно проиллюстрировано (художник В. А. Прожогин): заставки, концовки, оформление титульного листа вполне соответствовали духу старинных былевых песен. Об этом позаботилось издательство, высоко оценившее работу М. К. «Постараемся издать книгу хорошо, – обещал Кожевников в письме к М. К. от 1 июля 1938 г. – Она этого вполне заслуживает, ценная интересная книга. Вступительная статья – отличная» (62–60; 4).

В конце своей вступительной заметки М. К. выражал благодарность за «большую дружескую помощь» А. М. Астаховой[52] и благодарил также Л. В. Брун, составившую оба указателя.

Новосибирское издание не осталось незамеченным. Наиболее подробный отзыв, хотя и не лишенный полемических замечаний (впрочем, аргументированных), принадлежал перу литературоведа-слависта и этнографа Константина Александровича Копержинского (1894–1953), преподававшего с 1937 г. в Иркутском университете историю русской литературы (с 1940 г. – профессор)[53]. Рецензент определил работу М. К. как «интересную, прекрасно комментированную книгу»[54].

Одобрительно отозвались также омский литературовед В. Утков[55] (будущий исследователь Ершова) и московский фольклорист В. И. Чичеров[56], один из учеников Юрия Соколова, отметивший в своей рецензии, что М. К. «прекрасно раскрыл большие достоинства» гуляевского сборника[57].

«Былины и исторические песни из южной Сибири» положили начало дальнейшему изучению записей С. И. Гуляева, продолженному вскоре после войны И. Г. Париловым (1899–1951), учеником М. К. по Иркутскому университету. 5 апреля 1948 г. Парилов консультировался со «старым учителем»:

Главное мое занятие теперь – копание в архивной пыли: взялся за архив С. И. Гуляева. Я постарался, хотя бы бегло, просмотреть весь архив, довольно обширный, чтобы представить себе «всего» Гуляева. И не раскаиваюсь в этом: интересная личность, краевед-энциклопедист, своеобразный деятель, видимо, «Сибирского возрождения». Думаю, что даже общий очерк о нем необходим. К этнографическим тетрадям только приступаю, ознакомился пока бегло. Думаю, что большой помехой в работе над ними будет отсутствие в здешних библиотеках всех этнографич. и фольклорных работ и публикаций Гуляева, без чего нельзя сравнить, сделать выводы, определить новые материалы. Вероятно, это можно будет сделать лишь по отношению к былинам и историческим песням, благодаря Вашей книге «Былины и исторические песни из южной Сибири». Мне хотелось бы знать, все ли публикации Гуляева Вы в ней собрали?[58]

Освоение богатейшего наследия С. И. Гуляева продолжается до настоящего времени[59].

В 1940 г. С. Е. Кожевников был назначен главным редактором «Сибирских огней» (до этого он входил в редколлегию). Усиленно приглашая М. К. к сотрудничеству в ведущем сибирском журнале, он пытается создать для него привлекательные условия публикации.

На страницах этого безусловно близкого ему журнала М. К. появится в 1939–1940 гг. дважды: в качестве рецензента и в качестве автора.

Первая работа (рецензия) была посвящена тому декабристских материалов[60], многие из которых содержали новые сведения о декабристах в Сибири. М. К., безусловно, воспользовался возможностью высказаться на знакомую ему тему. «Для Sibirik’i, – обобщает он в этой рецензии, – особый интерес представляют письма и записки Аполлона Веденяпина и Мих. Кюхельбекера об условиях сельского хозяйства в Сибири, письма Батенькова, Пущина, Муравьева-Апостола, Штейнгеля и др., рисующие взаимоотношения декабристов с различными представителями сибирского общества, а также вскрывающие порой и их отношение к ставшей им родной и близкой „стране изгнания“»[61]. Декабристика сочетается в рецензии М. К. с историей литературы. Так, опираясь на письмо Якушкина из Иркутска, впервые опубликованное в рецензируемом томе, ученый устанавливает прообраз одного из центральных героев в романе Омулевского «Шаг за шагом».

О второй статье следует сказать особо.

Тесно сотрудничая с Саввой Кожевниковым во второй половине 1930‑х гг., М. К. постоянно возвращается к своему давнему и масштабному замыслу, связанному с историей сибирской литературы. Осуществление этого замысла видится ему то в форме книги уже опубликованных очерков, то в виде монографии. В письме к Кожевникову от 21 декабря 1938 г. М. К. сообщает, что намерен приняться за книгу по истории сибирской литературы, как только закончит «Историю русской фольклористики». «…И, может быть, в самом деле, – пишет М. К., – Вы сможете на будущий год планировать „Очерки сибирской литературы“, а может быть, и не „Очерки“, а „Историю“».

К этому вопросу оба корреспондента не раз возвращаются в 1939–1940 гг. «Я чувствую, что на мне лежит долг дать книгу по истории сибирской литературы, но времени, времени никак не хватает», – сетует М. К. 5 декабря 1939 г.[62] Одновременно обсуждается и другой замысел: сборник статей (уже опубликованных) о сибирской литературе. Кожевников готов был принять (и со временем осуществить) и тот, и другой проект. «Приветствую Ваше намерение предложить для нашего издательства книгу о сибирской литературе, – пишет он М. К. 8 марта 1940 г. – Если бы только ограничиться сбором воедино всех Ваших статей, то и в этом случае книга бы получилась очень интересная и очень нужная. Но я хочу просить Вас о большем – написать историю сибирской литературы. Если к <19>41 году не успеете, можно ориентироваться и на <19>42 год» (62–60; 21).

Это предложение М. К. воспринимал очень серьезно и, так сказать, «лично»; ему казалось, что именно он, отдавший немало сил изучению сибирской литературы, должен доработать свою статью в «Сибирской советской энциклопедии», расширить ее и превратить в монографию. Но это были скорее мечты, не имевшие – при непомерной занятости М. К. – реальных шансов на осуществление. Из письма, отправленного Кожевникову в июле 1940 г., видно, что он не оставлял надежды «засесть» за «Историю сибирской литературы»[63]. Однако к концу 1940 г. ему пришлось отказаться от этого замысла. 6 октября 1940 г. он сообщает Кожевникову:

Вчера писал Издательству[64]. Я вновь поставил вопрос, который мы обсуждали с Вами и в котором немало Вашей инициативы и дружеского участия. Вопрос о сборнике моих статей по истории литературы и культуры в Сибири. «Истории сибирской литературы» мне, видимо, теперь скоро не написать[65].

В результате этой многомесячной переписки возникает статья М. К. «Раннее культурное и литературное движение в Сибири», задуманная, очевидно, как глава будущей книги[66] и первоначально состоявшая из двух частей. Однако вторая часть, «подстроенная» под Ершова, не удовлетворила главного редактора – он потребовал изменений и дополнений. Но обремененный в то время иными делами и заботами (прежде всего – завершением «Истории русской фольклористики»), М. К. отказался переделывать эту часть:

…Ваша просьба о дополнении очень смущает меня: мне это очень трудно сделать. Такие вещи пишутся единым порывом – и снова сейчас возвращаться к этим материалам, рыться в тех же источниках трудно, а главное – невозможно. <…> Поэтому очень прошу – печатайте так, как есть. Право, и так не плохо. А чтобы оправдать превалирование Ершова во второй части (она ведь писалась-то специально для Ершова), упомяните имя Ершова или в заглавии (как было у меня), или в подзаголовке, – и все будет в порядке. Очень прошу Вас, не заставляйте меня еще работать над этой статьей – больше не могу: еже писах – писах[67].

Но Кожевников настаивал на своем и пытался переубедить автора:

Первая часть статьи хороша, даже блестяща. Хотелось бы, чтобы вторая часть была написана в этом же плане.

Марк Константинович, заставьте себя, «не пропадет Ваш скорбный труд». Это будет вкладом в науку. Ведь надо же, наконец, написать обстоятельно о раннем литературном движении в Сибири. Ну кто это сделает, кроме Вас?[68]

Спустя два с половиной месяца, 2 декабря 1940 г., Кожевников вновь касается этого вопроса. «Итак, о продолжении статьи. Первая Ваша статья (если исключить страницы о Ершове, которые мы пока не напечатали) разрабатывает только один вопрос – раннее культурное движение в Сибири. И вот мы просим написать для „С<ибирских> О<гней>“ вторую, в которой было бы освещено раннее литературное движение в Сибири (Тобольск, Иркутск, Красноярск)» (62–60; 34).

В итоге вторая часть статьи так и осталась в рукописи, монография «История сибирской литературы» – в проекте, а к вопросу о сборнике своих сибирских очерков М. К. вернется через несколько лет в Иркутске.

Помимо работ, которые М. К. успел выполнить для новосибирского издательства, его переписка с Кожевниковым обнаруживает целый ряд замыслов, которые – по разным причинам – так и не удалось осуществить.

Весной 1939 г. М. К. договорился с Кожевниковым о подготовке сборника сибирского фольклора. 21 декабря 1938 г. ученый писал:

«Сибирь в народном творчестве», конечно, охотно сделаю. Вы как будто изменили, судя по заглавию, первоначальный план. В предыдущих письмах Вы говорили об антологии по фольклору, записанному в Сибири. Но новый вариант, конечно, более четок, хотя и гораздо труднее по выполнению и скуднее материалом. Но тем интереснее работать… Едва ли удастся книгу сдать раньше августа[69].

Несмотря на подписанный договор[70], книгу не удалось закончить ни в августе 1939 г., ни позже. «Учитывая, что обстоятельства помешали Вам сборник сделать своевременно, – писал С. Кожевников 8 марта 1940 г., – мы согласны дать Вам отсрочку, но снимать эту книгу с плана не будем. Когда Вы сможете ее представить нам? Первое августа, например, устроит Вас?» (62–60; 21)

Но М. К. и на этот раз не выдержал срока:

Я очень виноват. Я над ней (книга «Сибирь в народном творчестве». – К. А.) несколько раз принимался работать, очень много думал, сделал немало выписок, но сначала меня сорвали холода, из‑за которых не было возможности работать в библиотеках, а затем я с головой ушел в свою книгу. Привлечение Виноградова[71] не дало никаких результатов: он только дезориентировал меня… <…> Правда, я решил ее делать несколько в ином плане, чем это намечалось в наших предварительных беседах. Я решил сделать такую книгу, которая давала бы и полный очерк сибирского фольклора, и его свод, и явилась бы полным отображением Сибири в русском народном творчестве. Словом, это должно сделаться настольной книгой для писателя, и учебным пособием, и краеведчески-литературным изданием.

Но… но… но… это может быть сделано только в будущем году[72].

Однако приняться за сборник не получилось и в первой половине 1941 г. М. К. успел лишь продумать структуру и характер будущего издания, но к работе так и не приступил.

О других «сибирских» замыслах М. К. дает представление его обмен письмами с Кожевниковым в октябре – декабре 1940 г.

Так, из письма от 6 октября 1940 г. явствует, что ученый собирался написать в начале 1941 г. «сводный обзор историко-литературной продукции краевых издательств» и дать критическую заметку в газету «Советская Сибирь» или журнал «Сибирские огни» относительно «ершовской» статьи в «Омском альманахе»[73]. В том же письме он предлагает Кожевникову для публикации в «Сибирских огнях» рукопись Д. И. Завалишина о сатирической литературе в Сибири[74] («Я давно собираюсь ее опубликовать, да все руки как-то не доходят. Хотите ее в журнал с небольшим моим введением и комментарием? Всего листа на два»[75]). В ответном письме от 2 декабря 1940 г. Кожевников комментирует оба предложения М. К.:

Какому журналу Вы намерены предложить свой обзор историко-литературной продукции краевых издательств? Если еще никому не обещали, то давайте договоримся об опубликовании обзора в «Сиб<ирских> Огнях».

Рукопись Завалишина о сатирической литературе в Сибири меня заинтересовала. Если она действительно представляет общественный интерес в наши дни, мы напечатаем ее во второй половине 1941 года. <…>

Заметку об «Абалаке» присылайте. Обязательно напечатаем (62–60; 34).

Ни одна из намеченных публикаций не состоялась!

Повествование о «сибирских» работах М. К. 1930‑х гг. будет неполным, если обойти вниманием его научные и творческие связи с историком сибирской литературы Б. И. Жеребцовым.

Б. И. Жеребцов был, пожалуй, единственным из иркутских учеников М. К., кто стал углубляться в темы, намеченные в его обзорной статье в «Сибирской советской энциклопедии»: термин «сибирская литература», ее краеведческий аспект, зависимость сибирской литературы от «общерусской», «сибирский элемент» в творчестве русских писателей XIX в. и т. п. Именно этим вопросам была посвящена статья Жеребцова («О сибирской литературной традиции»), включенная М. К. в «Сибирский литературно-краеведческий сборник» и впоследствии расширенная автором до краткого очерка[76].

Перебравшись в 1930‑е гг. в Москву, Жеребцов продолжает занятия сибирской литературой. Из-под его пера выходит в 1930‑е гг. несколько работ, в том числе книга «Сибирская тема в русской литературе XIX века» (объемом в 15,5 листа). Осенью 1936 г., вступив в переговоры с издательством «Советский писатель», Жеребцов посылает М. К. «копию предисловия» с просьбой: просмотреть и вернуть «с замечаниями»[77]. Издание не состоялось[78]. Однако во второй половине 1930‑х гг. Жеребцову удается опубликовать в Сибири несколько книг[79], среди них – «Старая Сибирь в воспоминаниях современников» (Иркутск, 1939). Получив эту книгу (не от автора!) и ознакомившись с ней, М. К. пишет рецензию, которую – по охвату материала и содержательности суждений – опять-таки правильней называть «статьей».

Начиная рецензию, М. К. вновь упоминает, что собирается в скором времени «дать подробный отчет историко-литературных работ, выпущенных краевыми издательствами»[80]; вероятно, имелись в виду издания, тут же им названные: сборник, посвященный А. С. Гацискому[81] (Горький, 1939 ), сборник «Пушкин и Сибирь» (Иркутск, 1937), книжка А. В. Гуревича «Восточная Сибирь в ранней художественной литературе» (Иркутск, 1938) и др. (Однако ни одну из названных книг М. К. не отрецензировал.)

Критическая в целом рецензия М. К. содержит серьезные упреки, адресованные автору «Старой Сибири»: неудовлетворительное владение материалом, грубые ошибки и главное – «невероятная односторонность». Старая Сибирь, пишет он, предстает в сборнике Жеребцова как отсталая, отдаленная от культурных центров провинция, как царство невежества и мрака. И М. К., естественно, пытается оспорить эту написанную черной краской картину:

…почему та часть России, которая, по мнению автора, превосходила своим бескультурьем и невежеством остальные провинции страны, опередила последние на самых разнообразных участках культуры. В Сибири были и самые ранние журналы, в ней были и альманахи, в ней очень рано завелись публичные библиотеки, в ней раньше, чем в других провинциях, появились неофициальные органы печати, как, например, в Иркутске, Кяхте[82].

Ученый приводит факты, свидетельствующие о том, что Сибирь уже в конце XVIII – начале XIX в. выдвинула «довольно большое количество деятелей на разных поприщах культуры[83]» и что в Сибири сложилась своя культурная традиция. Его критическая рецензия на «недостаточно продуманную и, видимо, поспешно сделанную» книжку Жеребцова[84] написана жестко, темпераментно и даже страстно; это не столько рецензия, сколько публицистический очерк сибирского патриота, желающего воссоздать подлинный и привлекательный образ родного края. «Хорошо Вы деретесь, воинственно, последовательно», – восхищался Кожевников, прочитав рецензию М. К. на «Старую Сибирь»[85]

Пытаясь возражать (по сути и в частности), Жеребцов, охотно вступавший в спор со своим учителем, подчеркивал, что его книга всего лишь «популяризация», рассчитанная на широкий круг читателей, что ее смысл – в «материалах», а не «комментариях»[86]. М. К. вряд ли мог с этим согласиться: от любой работы, независимо от ее жанра, он требовал фактической достоверности и глубокого осмысления.

Накануне войны М. К. обдумывал возможность другой рецензии на работу своего ученика, составившего и выпустившего «Сибирский литературный календарь»[87]. Ознакомившись с этой книгой, М. К. писал Кожевникову 28 февраля 1941 г.:

…сколько там небрежностей, халтурки, неуменья или нежеланья исследовать, углубиться в предмет, поискать, заглянуть в старые журналы или в архивы, – не говоря уже о том, что он все время скользит на поверхности и берет то, что лежит вот так, очень легко. Так вот, хотя бы я и похвалил для начала, но затем столько бы набралось этих «но», что рецензия получилась бы убийственной. А печатать две подряд, одну за другой, рецензии кислого тона на Жеребцова – мне не хочется. Получится, будто я занимаюсь какими-то личными счетами или предпринимаю травлю. Поэтому от печатания рецензии отказался, но послал ему огромное письмо с перечнем его больших и малых грехов. <…>

В общем, держал я эту книжку в руках и одолела меня великая грусть: надо, надо писать мне историю сибирской литературы, пока я еще не все забыл. Да ведь где время возьмешь на целую книгу? Да еще и станут ли печатать? Вот ведь моих «Очерков по истории сибирской литературы» не берут же пока, хотя и сулились[88].

В архиве М. К. сохранились также первые страницы статьи Жеребцова «Сибирь как „литературная колония“» с подзаголовком «Литературно-критический очерк» (77–20; машинопись)[89]. О судьбе этого очерка сведений не имеется.

Эпизоды, связанные с работами Жеребцова, представляются вехой в биографии Азадовского-сибиреведа. Знакомство со «Старой Сибирью» и «Сибирским литературным календарем», как, впрочем, и с другими краеведческими трудами 1930‑х гг., их явная неполнота и односторонность усилили желание М. К. самому высказаться на те же темы, написать о поэтах, художниках и ученых старой Сибири, о ранней сибирской интеллигенции, о своеобразии сибирского культурного развития.

Осуществить это желание в 1930‑е гг. у М. К. не было ни сил, ни возможности. Впрочем, через несколько лет ученый вернется к сибирской теме.

Глава XXX. Советский фольклор 1936–1941

В середине 1930‑х гг. советская идеологическая доктрина трансформируется. «Интернационалистский» пафос официальной риторики ослабевает; лозунг «мировой революции» – один из наиболее популярных в 1920‑е гг. – тускнеет и отступает в прошлое. Все чаще употребляются забытые, казалось, понятия «народное» и «национальное». Исподволь восстанавливается «русскость» (в ее различных проявлениях). Начинается (с января 1936 г.) наступление на «школу» М. Н. Покровского, ведущего советского историка, отрицавшего, как известно, значение царской России. В газетный лексикон возвращаются такие забытые (и антимарксистские по своей сути) знаковые слова, как «народ», «родина», «патриотизм». «Вещь неслыханная, невозможная вчера, – напишет в 1935 г. культуролог Георгий Федотов в статье „Новый идол“. – В СССР „родина“ объявлена священным словом»[1]. Преследование людей по социальному признаку расширяется до массового террора, направленного против отдельных этнических групп. И хотя «марксистская» терминология («пролетариат», «буржуазия», «классовая борьба» и т. д.), укоренившаяся в 1920‑е гг., полностью сохраняется в советском словаре, она обрастает разного рода коннотациями.

Все явственней обозначается в 1930‑е гг. и заметно выдвигается на первый план новая мифологема – НАРОД, которая на долгие годы (вплоть до распада СССР) станет определяющей для советской идеологии. Это традиционное и сакральное для России понятие наполняется новым содержанием: речь идет, с одной стороны, о некоем «изначальном» народе как основе нации, с другой – о «трудовом», или «рабочем», народе, «народе-труженике», противостоящем «эксплуататорам», – это толкование вполне соответствовало классовой, марксистской теории. Однако наряду с привычным противопоставлением «буржуазии» и «пролетариата» (он же – «трудовой народ») исподволь формируется представление о «новом», «особом» народе, возникшем в отдельно взятой стране в результате революционных преобразований.

Эти «новые веяния» не могли не коснуться фольклористов и этнографов, чья работа напрямую зависела от официальной трактовки «народа» и «народного творчества». И хотя сложившееся в 1920‑е гг. предпочтение «нового» (пролетарского) фольклора в противовес «архаическому» полностью сохраняет свою силу, но одновременно происходит смещение акцента: классовый подход все более оттесняется «национальным», а «мировой пролетариат» подменяется советским народом.

Во второй половине 1933 г. М. К., недавно приступивший к работе в Институте антропологии и этнографии, и Ю. М. Соколов поднимают вопрос о Всесоюзной конференции по фольклору. Оба сходились в том, что настало время согласовать позиции и направить фольклористику в русло «требований эпохи». Создается представительный оргкомитет во главе с И. И. Мещаниновым (помимо М. К. в него вошли также Н. С. Державин, Н. П. Андреев, В. М. Жирмунский, Н. М. Маторин, Ю. М. Соколов и др.). М. К. предстояло выступить на будущей конференции с докладом «Организационные задачи советской фольклористики». Предполагалась и предварительная (за два месяца) публикация тезисов[2]. Поначалу конференция планировалась на конец 1933 г., однако вместо нее состоялось совещание по фольклору (15 декабря 1933 г.). А затем началась подготовка к Первому съезду советских писателей.

Сроки планируемой конференции постоянно сдвигались. Одно время считалось, что она откроется 15 декабря 1934 г., однако 1 октября М. К. сообщает Соколову, что денег на конференцию «еще всё не дают», и предлагает перенести ее на 15 марта 1935 г., а в ноябре собрать по этому вопросу оргкомитет[3]. Однако работе препятствовали не столько «деньги», сколько события конца 1934-го – начала 1935 г. (убийство Кирова, арест Маторина, Каменева и др.).

Всесоюзная конференция (сессия), приуроченная к пятилетию ленинградской Фольклорной секции, состоялась 24–26 апреля 1936 г. Отражая общую ситуацию середины 1930‑х гг., она свелась главным образом к обличению современной западноевропейской науки – немецкой (Ганс Науман), «финской школы» и др. В Ленинград съехались фольклористы из разных городов страны. Тон выступлений отличался резкостью и даже воинственностью в отношении «буржуазной науки». «В фашистских странах фольклористика превращена в одно из орудий пропаганды человеконенавистничества, шовинизма и подготовки войны», – говорилось, например, в обращении участников конференции к М. Горькому[4].

Судя по печатному отчету, М. К. принимал участие в этой конференции главным образом как организатор. Он произнес вступительную речь, выступал в прениях, информировал аудиторию о фольклорной работе в Ленинграде. Однако никакого доклада, разоблачающего современную западную фольклористику, он не делал[5].

Конечно, в апреле 1936 г. никто из фольклористов не мог и предположить, какие перемены их ждут уже через несколько месяцев. Переломным и воистину судьбоносным оказалось постановление Комитета по делам искусств, обнародованное 14 ноября 1936 г. в центральных газетах, – по поводу оперы-фарса Демьяна Бедного «Богатыри», поставленного в московском театре А. Я. Таирова (с использованием музыки А. П. Бородина). В постановлении утверждалось, что «возвеличивание разбойников Киевской Руси» антиисторично и «насквозь фальшиво по своей политической тенденции» и что таировская постановка «огульно чернит богатырей русского былинного эпоса, в то время как главнейшие из богатырей являются в народном представлении носителями героических черт русского народа»[6]. В результате пьеса Демьяна Бедного была изъята из репертуара как «чуждая советскому искусству»[7].

Однако постановление от 14 ноября 1936 г. затрагивало не только спектакль в Камерном театре. Смысл этого документа не сводился к вопросу о «богатырях», генезисе русских былин или «исторической школе» Всеволода Миллера, утверждавшей «феодальное» происхождение русского былевого эпоса и тем самым якобы отрицавшей «народность» фольклора. Опера «Богатыри» была использована скорее как прецедент, на основе которого удобно было строить новую доктрину, используя при этом и углубляя привычный тезис о «классовом антагонизме»: с одной стороны, «пролетариат», «народные массы», с другой – «антидемократические силы» (аристократия, буржуазия, интеллигенция).

За постановлением последовал ряд критических статей в «Правде» и «Известиях» (одна из них называлась «Исказители былин»[8]). Особенно резким нападкам был подвергнут Ю. М. Соколов. Ученики и последователи Всеволода Миллера, братья Соколовы считали, что героический эпос возник в «аристократической» («царско-боярской», «княжеско-дружинной») среде. Это формулировалось Борисом Соколовым в его программной статье «Былины»[9], а Юрий Соколов повторял ту же точку зрения в своих статьях и публичных лекциях. Основные упреки в его адрес были высказаны в те дни на страницах центральной «Правды» (в постановлении Комитета по делам искусств об «аристократической теории» не упоминалось). Профессора-фольклориста обвиняли в том, что он «обесценивает золото нашего народного творчества» и пытается «хотя бы только в теории лишить народ высших человеческих качеств – доблести, чести, геройства и одарить этими качествами господствующие классы»[10]. В этом вопросе, утверждала «Правда», Ю. М. Соколов, как и некоторые другие советские ученые, «плетутся на поводу» у фольклористов фашистской Германии, и в первую очередь – у Ганса Наумана, провозгласившего, что «народ не создает, а только воспроизводит»[11].

Ю. М. Соколов не мог не понять скрытый политический смысл таких обвинений. Он был явно напуган. Тяжело переживший «дело славистов», затронувшее несколько его близких знакомых, и сам побывавший недолгое время под арестом (видимо, в 1934 г.)[12], он имел все основания опасаться, что ситуация может обернуться для него куда худшими последствиями, нежели упоминание его фамилии в центральной печати. Спасти себя можно было лишь одним способом – прилюдным покаянием. Этот жанр уже прочно вошел к тому времени в обиход советской общественной жизни и успешно использовался в разного рода процедурах (вплоть до показательных московских процессов). Юрий Матвеевич хорошо усвоил эти «правила игры». Уже через несколько дней после правительственного постановления, выступая перед московскими студентами, он заявил, что с этого «знаменательного во многих отношениях» документа (то есть постановления от 14 ноября 1936 г.) начинается «новый и славный период» советской фольклористики[13].

М. К., чья фамилия не упоминалась ни в «Правде», ни в «Известиях», также понимал, что речь идет не только о спектакле «Богатыри» или Ю. М. Соколове, но о всей советской фольклористике, переживающей критический момент. Необходимо было «реагировать», тем более что героический эпос значился в рабочем плане некоторых сотрудников Фольклорной секции (русские былины в течение многих лет изучала, например, А. М. Астахова). В свете постановления фольклористам предстояло в корне пересмотреть ряд ключевых вопросов, связанных с генезисом, бытованием и «сказыванием» эпических песен.

Понятие «новый народ» предполагало «новый фольклор». Этот термин получает в середине 1930‑х гг. дополнительные оттенки: речь идет уже не о новых фольклорных жанрах, как это было в 1920‑е и начале 1930‑х гг. (рабочий фольклор, мещанский фольклор, частушки, песни Гражданской войны и т. д.), но об их «творце» – советском народе, слагающем новые песни о своей великой эпохе. Для героического времени требовался героический эпос.

Обсуждению этой ситуации, застигшей врасплох всех советских фольклористов, было посвящено научное заседание 2 и 3 декабря 1936 г., спешно организованное дирекцией Института антропологии, археологии и этнографии и прежде всего М. К. как руководителем Фольклорной секции. К совещанию были привлечены, наряду с сотрудниками института (А. М. Астахова, Н. Н. Волков, Е. В. Гиппиус), видные историки, филологи, востоковеды, сотрудники других секций института и других академических учреждений: В. Ф. Греков, А. Л. Дымшиц, В. М. Жирмунский, А. С. Орлов, Н. Н. Поппе, И. И. Толстой, Ю. П. Францев и даже студенты Ленинградского института истории, философии и лингвистики, ученики М. К. (А. М. Кукулевич, В. В. Чистов). Из москвичей присутствовал Л. Н. Лебединский[14].

Совещание открылось выступлением М. К. Объяснив, по какой причине Фольклорная секция пригласила Ю. М. Соколова в качестве основного докладчика, М. К. добавил, что «дело не в его <Соколова> работах, а дело во всей проблеме изучения русского эпоса, и не только русского героического эпоса, а дело, вообще, в задачах советской фольклористики». Далее он упомянул об отрыве теории от практики, о той разновидности «академизма», с которой следует вести борьбу, и заключил словами о том, что «наука должна дышать тем же воздухом, которым сейчас дышит вся страна <…>. Мы должны поставить вопрос о перестройке нашей науки именно в свете задач и того понимания, которое переживает наш народ…»

Упоминался во вступительном слове М. К. и «творец Конституции», который в своем докладе[15] охарактеризовал «с исчерпывающей полнотой и красочной яркостью» тот «новый социальный период», в который вступает страна (л. 4).

Доклад Ю. М. Соколова, озаглавленный «Задачи изучения русского героического эпоса (в связи с постановлением Комитета по делам искусств и статьями в „Правде“ и „Известиях“)», был, как и следовало ожидать, покаянным. Впрочем, докладчик не только каялся, но и оправдывался.

Сославшись на свой разговор в редакции «Правды», где ему было сказано, что все фольклористы «одним миром мазаны», Соколов – как бы в подтверждение этих слов – заявил, что все советские фольклористы так или иначе разделяли концепции, которых придерживался и он, и его покойный брат:

Я не вижу расхождения в данном вопросе о происхождении эпоса, который становится сейчас предметом особенного внимания, между мной, скажем, и Андреевым, написавшим хрестоматию о фольклоре[16] и где русский эпос сравнивается с феодальной аристократической средой. Затем я не вижу разницы между моими взглядами и взглядами моего покойного брата со взглядами А. М. Астаховой, написавшей предисловие к «Эпической поэзии». Правда, в несколько <более> счастливом положении оказался т<оварищ> Азадовский, который счастлив только тем, что он по эпосу много статей не писал. Но поскольку он редактировал сборник, он, значит, разделял эти взгляды (л. 8).

В большей же части своего выступления докладчик энергично отмежевывался от Наумана, чьим трудам он уделял ранее немало внимания.

Дискуссия выплеснулась за рамки научной (точнее, наукообразной) полемики, когда слово взял Н. Н. Волков; его замечания в адрес Ю. М. Соколова и особенно М. К. не лишены были политической подоплеки:

…Юрий Матвеевич как бы предупреждает, что ученого не нужно торопить откликаться на события сегодняшнего дня. Я думаю, что если этот ученый идет по правильному пути, если для него собственный путь ясен, то для него не страшно откликнуться на звонок из «Правды» и сейчас же высказаться по тому или иному принципиальному вопросу (л. 20).

Далее оратор перешел к «разоблачениям»:

Азадовский в своем вступительном слове доложил, что наука не подчиняется политической конъюнктуре сегодняшнего дня. <…> Что значит: политическая конъюнктура сегодняшнего дня в условиях сегодняшней действительности? Это значит каждодневная реализация той социалистической и коммунистической программы, которую осуществляет наша коммунистическая партия. Стало быть, эти оговорки, по меньшей мере, кажутся странными (л. 20).

Волков не преминул задержаться на знакомой ему работе «Ленин и фольклор», в которой, по его словам, «отразился вульгарный социологизм достаточно ярко». Повторяя и перефразируя свою рецензию, он приписывал М. К. совершенно чуждые ему утверждения («фольклор первых лет революции носит враждебный партии и советской власти характер» и т. п.). Возмущение у него вызвал и тезис М. К. о том, что фольклор не создал образа реального Ленина. «А что такое образ реального Ленина? – вопрошал Волков. – Нам кажется, что любой самый свежий, самый мощный фольклор навряд ли сможет отразить всю многогранную революционную героическую деятельность наших великих вождей – Ленина и Сталина» (л. 20, 21).

И – заключительный аккорд:

Должен сказать, что здесь, в нашем институте, сидела целая контрреволюционная банда, которая не только звонками по телефону оказывала воздействие на науку, на гуманитарную науку и, в частности, на фольклористику, но и иными путями (л. 22).

Обличительное выступление Волкова, направленное в основном против М. К., разительно отличалось от содержания и тональности других речей, произнесенных в ходе прений. Так, В. М. Жирмунский, И. И. Мещанинов, А. С. Орлов, Н. Н. Поппе, говорившие о тех или иных «ошибках» современной науки, в том числе – своих собственных, не опускались, разумеется, до политических намеков и тем более обвинений.

В своем заключительном слове Соколов сказал:

Я считаю, и Марк Константинович признал, что наши ошибки фольклористов очень велики и мы повинны очень сильно. Когда были опубликованы тезисы Сталина по вопросам истории, мы не сделали эти тезисы предметом глубокого внимательного изучения, обсуждения, мы, фольклористы, которые составляем ведь часть исторического фронта. И вот за это опоздание мы и расплачиваемся (л. 80).

Разбирая выступления других ученых и полемизируя с некоторыми из них, Соколов снова затронул М. К.:

Несколько слов о высказываниях моего друга Марка Константиновича Азадовского. Нам надо выйти из трудного положения, когда мы оказались на недостаточной высоте при разрешении очень больших трудных вопросов, нам надо строго пересмотреть всю нашу линию, а Азадовский, которого очень люблю, уважаю, с которым много работал, виляет вокруг да около, а по существу целого ряда поставленных вопросов он ничего не сказал. Он говорил, нужно писать о Горьком. Никто не отрицает, что у Добролюбова были полезные высказывания. Это верно, но не в этом все дело. Дело в том, правильно ли мы работаем и какими путями мы должны идти. И тут определенного ответа, дорогой Марк Константинович, мы не слышали (л. 84).

Кто именно из двух ведущих советских фольклористов оказался в той дискуссии 1936 г. «на недостаточной высоте», – обсуждать этот вопрос можно лишь в исторической перспективе. Отметим, что в последующие годы М. К. не раз говорил о том, что постановление 1936 г. оказалось для него как ученого переломным событием. Точно так же, добавим, как и для всей советской фольклористики. Наступает «черный период» ее истории – период «сталинского фольклора»: сказы и былины, воспевающие «новых богатырей»: героев-челюскинцев, Красную армию, «стройки социализма», героев Гражданской войны (Чапаева, Буденного, Ворошилова), убитого «врагами» Кирова и, разумеется, Ленина и Сталина. Их слагают принятые в Союз писателей «певцы»-орденоносцы: Федор Конашков, Марфа Крюкова, Петр Рябинин-Андреев и др., на окраинах же – ашуги, акыны и гафизы (наибольшую среди них известность получат Джамбул и Сулейман Стальский). «Новый фольклор» оборачивается пресловутыми «новинами» (в противовес традиционным былинам-«старинам»), «сказами», «плачами» и мучительными попытками создать советский «героический эпос»[17]. На ведущих советских фольклористов, в первую очередь М. К. и Ю. М. Соколова, ложится обязанность поддерживать и оправдывать «псевдофольклор», и обоим приходится выполнять эту нелегкую задачу, хотя и с разной степенью «ангажированности»[18]. Тем не менее каждый из них несет, безусловно, ответственность и за теоретическое обоснование «советского фольклора»[19], и за тот поток безудержных восхвалений и славословий советского государства и его вождей, что захлестывает печать, живопись, кинематограф. Причастными к этой «фабрике новин» оказались силою обстоятельств и другие советские фольклористы, в том числе и сотрудники Фольклорной секции Института антропологии и этнографии (с 1937 г. – Фольклорной комиссии).

Что касается М. К., то он, как и Ю. М. Соколов в те годы, охотно общается с народными сказителями и организует встречи с теми из них, кого он считал истинными носителями фольклора (Ф. Конашков, М. Коргуев и др.). К иным же «самородкам», вполне отличая подлинный фольклор от псевдофольклора, М. К. относился настороженно. Во всяком случае, его нельзя упрекнуть в том, что он самолично «работал» с творцами «новин» и «сказов» и занимался «сотворчеством» (в том духе, как, например, В. А. Попов[20] или некоторые другие собиратели и журналисты). Другое дело, что, будучи руководителем Фольклорной секции, он вынужден был считаться с реальной ситуацией и действовать в соответствии с общим идейно-политическим «курсом».

Оценивая сегодня процессы в советской фольклористике второй половины 1930‑х гг., надлежит иметь в виду и другую сторону дела: принимая навязанную свыше идеологическую доктрину и совершая вынужденные уступки, Ю. М. Соколов, и М. К. думали не только о себе, но и о судьбах отечественной науки. Что случилось бы с советской фольклористикой, если бы эти ученые не встали на путь компромиссов? Оказавшись в руках функционеров типа Волкова, она бы окончательно деградировала. Спустя много лет один из фольклористов напишет, что Соколов и М. К., пользуясь своим научным авторитетом, стремились «спасти фольклористику от ГПУ»[21]. Воистину так. Именно благодаря Азадовскому и Соколову изучение фольклора продолжало держаться в СССР на достойном научном уровне (во всяком случае, до войны и в первые послевоенные годы).

Особое место в творческой биографии Азадовского занимает итоговый сборник «Литература и фольклор». В него вошли наиболее важные для М. К. работы предыдущих лет; самая ранняя из них – заново просмотренная и существенно дополненная статья о русских сказочниках (вступление к двухтомнику 1932 г.). Сборник открывался статьей «Пушкин и фольклор», расширенной по сравнению с публикацией 1937 г.; за ней следовали статьи о Ершове и Языкове, ключевая для М. К. статья о добролюбовском понимании фольклора и, наконец, новая статья под названием «Сказки Арины Родионовны», как бы замыкающая «пушкинский цикл».

Первые отзывы (устные) не заставили себя ждать – они были высказаны коллегами М. К. вскоре после выхода книги на расширенном заседании Отделения общественных наук АН СССР в феврале 1938 г., где М. К. делал доклад о Веселовском. Некоторые из участников и гостей сессии успели к тому времени ознакомиться с книгой, появившейся в конце января. В письме к жене, написанном 26 февраля 1938 г., М. К. рассказывал:

…меня на этот раз очень часто хвалили. Подошел Берковский[22] и начал усиленно расхваливать мой сборник («Лит<ерату>ра и фольклор»), а Мокульский[23] добавил, что «все западники восхищены моей книгой» и что их всех поразило мое знание западноевропейской литературы, – а потом, вечером, вернее, ночью, когда мы большой компанией ужинали в Новомоскосковской[24], Гр<игорий> Гуковский также вдруг неожиданно заговорил о ней. Он только не согласен с последней статьей (об Арине Родионовне), а всю книгу в целом назвал «превосходной», «замечательной» и «талантливой».

Вот, чувствуете![25] Жалею, что никто из них не напишет рецензию – а писать будет какой-нибудь мальчик, к<ото>рый сочтет долгом выругать.

Гуковский, между прочим, превосходно понял сущность книги – он так и сказал, что это отнюдь не сборник статей, а в полном смысле – книга[26] (88–1; 8–8 об.).

Сборнику было посвящено несколько мелких заметок в ленинградской и московской печати, а в Сибири на него откликнулся Леонид Мартынов в обзоре публикаций М. К. о Ершове за 1936–1938 гг.[27] Появилась, однако, и подробная рецензия, притом написал ее не «какой-нибудь-мальчик», а фольклорист, литературовед и критик Павел Исаакович Калецкий (1906–1942), принимавший в те годы участие в работе Фольклорной комиссии.

Упомянув о том, что М. К. «принадлежит к тому типу советских фольклористов, в научной деятельности которых сочетаются интересы фольклориста и литературоведа», рецензент подчеркнул принципиальную новизну его статей о Пушкине и Добролюбове, перекликающихся между собой внутренне. Пушкин, по наблюдению Калецкого, выступает в книге М. К. как «предшественник революционной демократической фольклористики»[28]. И Пушкин, и Добролюбов боролись за демократическое понимание народности, и благодаря этой выявленной М. К. тенденции возникает «четкая линия», характерная для разных литературных поколений и школ: стремление овладеть народным мировоззрением.

Рецензия Калецкого содержала и несколько упреков. Один из них касался Белинского, взгляды которого на фольклор М. К. якобы не осветил с должной полнотой, пропустив тем самым «существенное звено» в намеченной им линии развития русской фольклористики. Упрек этот вряд ли справедлив: о Белинском и поисках им «народности» в книге говорилось весьма подробно в связи с его (Белинского) отрицательной рецензией на «Конька-Горбунка»[29].

Другой упрек рецензента касался аргументации М. К. в отношении гриммовского источника пушкинской «Сказки о рыбаке и рыбке». М. К. утверждал, что постепенное изменение морского пейзажа (нарастание бури) у Пушкина соответствует описанию в аналогичной сказке Гриммов. Рецензент возражает, полагая, что «в ряде вариантов былин о Садко встречается как раз такая же пейзажная картина», и приводит соответственные примеры. Не беремся судить, насколько справедлив этот довод, тем более что он, по словам Калецкого, «отнюдь не опровергает несомненной связи пушкинской сказки со сказкой Гриммов, доказанной Азадовским целым рядом убедительных сопоставлений»[30]

В том же году, что и «Литература и фольклор», появился составленный М. К. сборник «Верхнеленские сказки» (Иркутск, 1938), задуманный как продолжение двух предыдущих публикаций: иркутской («Сказки Верхнеленского края») и пражской. К 22 сказкам Н. О. Винокуровой, составившим издание 1925 г., и 9 сказкам Ф. И. Аксаментова из «Národopisný vĕstník» М. К. присоединил две сказки, записанные им от Пелагеи Большедворской. Эти сказки, общим числом 31, и составили новое издание, в котором были представлены три открытых М. К. сказителя и которому именно по этой причине он дал свое имя: «Сборник М. К. Азадовского».

Вступительная статья в «Верхнеленских сказках» отсутствовала. В кратком вступлении, озаглавленном «От собирателя», М. К. объяснил:

Поскольку основной целью настоящего издания является публикация сказочных текстов, я не счел удобным и нужным вновь перепечатывать также и свою вступительную статью, приложенную к первому изданию, тем более что она в значительной части вошла в мою статью о русских сказочниках («Русская сказка – избранные мастера», изд. «Academia» 1932), – я только позволил себе частично использовать ее в некоторых примечаниях к отдельным сказкам[31].

Действительно, раздел «Примечания» содержит сведения, более подходящие для статьи: об истории заселения Верхнеленского края, о его жителях, о Н. О. Винокуровой и особенностях ее сказительской манеры, о характерном сибирском колорите, ярко выраженном в ее творчестве. Примечателен и вводный комментарий к сказкам Ф. И. Аксаментова: М. К. подробно рассказывает о своей первой встрече с Федором Ивановичем, который поначалу разыграл приезжего собирателя сказок, продекламировав ему патриотическое стихотворение на коронацию Александра III. В отличие от Винокуровой и Аксаментова, обрисованных весьма подробно, М. К. лишь несколькими штрихами очертил «старушку» П. Н. Большедворскую, жительницу одной из деревень по р. Куленга. Две ее сказки, приведенные М. К. (из пяти записанных), и его краткая справка о ней – единственное, что доныне известно об этой сказительнице.

Книгу заключает раздел «Диалектологические образцы». Как и в предыдущих своих изданиях, ученый воспроизводит местное произношение, выделяет ударные слоги, разъясняет диалектизмы и лексемы, принадлежащие сказителю.

Среди нескольких отзывов на это издание выделяется рецензия, написанная Э. В. Гофман, особо отметившей комментарий М. К.:

Достоинством комментария является то, что он написан очень живо и увлекательно: при сохранении всей научной ценности комментария преодолена обычная сухая «академичность» этого раздела фольклорных изданий[32].

С одобрением упоминается и о том, что М. К. привел ряд фактов из собственной собирательской практики, «очень интересных и поучительных для собирателей»[33].

К «Верхнеленским сказкам» примыкает другая крупная работа М. К. предвоенного периода – книга «Сказки Магая», то есть издание сказок Е. И. Сороковикова – часть некогда задуманного, но так и не осуществленного академического издания под названием «Сказки Тункинской долины».

К концу 1930‑х гг. Сороковиков уже не был тем безвестным сказочником, жителем глухой бурятской деревни, каким его впервые увидел М. К. летом 1924 г. Волна «нового фольклора», достигнув Восточной Сибири, вынесла его на поверхность. Сороковикова принимают в Союз писателей, приглашают в Иркутск и Улан-Удэ, где он встречается со школьниками, студентами, писателями. Появляется и профессиональный фольклорист, в течение нескольких лет «опекающий» тункинского сказочника и записывающий его сказки, – все тот же А. В. Гуревич, иркутский ученик М. К. Посещал ли Гуревич Тункинскую долину, где жил Сороковиков, или же записывал его сказки в городских условиях? Автор книги о Е. И. Сороковикове сообщает, что «в <19>30‑е гг. в Тункинском районе работала группа фольклористов из Иркутска, руководимая А. В. Гуревичем, после этого А. В. Гуревич побывал здесь еще несколько раз. В 1936–1937 и 1938–1939 гг. он стенографировал сказки Магая в Иркутске <…>. Многие произведения записывались Гуревичем несколько раз»[34].

Эта информация требует уточнений. Напомним, что М. К. встречался с Сороковиковым в третий раз летом 1935 г. Письмо Сороковикова к М. К., написанное в мае 1936 г., не содержит упоминаний ни о «группе фольклористов», ни о самом Гуревиче. Ситуация меняется в ноябре 1936 г. Приехав в Иркутск на Краевую художественную олимпиаду, Сороковиков читает со сцены свои сказки и привлекает к себе внимание журналистов и фольклористов. «Назавтра же была газета моих рассказов, потом специально был приставлен человек, записывал мои рассказы и сказки…» – рассказывает Сороковиков 8 января 1937 г. в письме к М. К.[35]

Кто именно был этот «приставленный человек», неизвестно. Скорее всего, не Гуревич, поскольку о нем сообщается в том же письме отдельно – в связи с выступлением в Обществе изучения края, где Гуревич, возглавлявший Фольклорную секцию, отнесся к сказителю «с большою благодарностию»[36].

Сороковиков оказался для А. В. Гуревича ценной находкой. В 1936–1938 гг. он неоднократно и помногу записывает его сказы и, не слишком утруждая себя их обработкой и осмыслением, спешит опубликовать свои записи[37]. Сороковиков же, со своей стороны, проникся к Гуревичу доверием, ценил его «опеку» и даже называл своим «другом»[38].

Именно с ноября 1936 г. и начинается – с легкой руки Гуревича – путь Сороковикова к всесоюзной известности. Весной 1937 г. он приезжает в Москву – по приглашению редакции сборника «Творчество народов СССР», который спешно готовился к 20-летию Революции[39]. Специально для этого издания Сороковиков слагает новую сказку («Как охотник Федор японцев прогнал»), опубликованную в центральной «Правде»[40], а затем на страницах юбилейного сборника. Таким образом бурятский житель Егор Сороковиков превращается в Сороковикова-Магая или просто Магая[41], а тункинский сказочник – в сочинителя советских «сказов».

В Москве Сороковиков встречается с М. К. Подтверждением состоявшейся встречи служит письмо, полученное М. К. в июне 1937 г. из Тунки от Г. Г. Нефедьева, родственника Сороковикова. Приводим фрагмент, сохраняя особенности оригинала:

…как приехал Он <Е. И. Сороковиков> домой то сразу рассказал нам что видел в Столичном Городе Москве и как имел счастье видеца лично с вами поговорит о всем хорошем Он рассказывает всем и каждому все что видел с великим восторгом и все люди приходят нарочито послушат и я с своей стороны благодарю вас Марк Константинович за ваше внимание о нас ничтожных (67–28; 1 об.).

Во время этой московской встречи М. К., по-видимому, ничего не записывал, но попросил Сороковикова прислать в Ленинград его новейшие сказки. Егор Иванович выполнил эту просьбу. «Осенью 1937 г., – сообщает М. К. в статье, посвященной Е. И. Сороковикову, – он прислал мне около 40 плотно исписанных им листков с собственноручными записями новых текстов, которые он озаглавил „Сказки о революции“»[42].

Наряду с А. В. Гуревичем интерес к Сороковикову проявлял в те годы и другой местный (из Бурятии) фольклорист Л. Е. Элиасов (1914–1976), начинавший в ту пору свой путь в науке. Не совсем ясно, где и когда он впервые столкнулся с Сороковиковым. Во всяком случае, в письмах Сороковикова к М. К. имя Элиасова не упоминается. Согласно Р. П. Матвеевой, Элиасов интересовался творчеством Сороковикова еще до того, как им занялся Гуревич. «В 1934–1938 гг. он <Элиасов> неоднократно встречался с Магаем, – сказано в ее книге, – в эти годы и был записан основной репертуар сказителя»[43].

В действительности «основной репертуар» был записан Элиасовым в конце 1938 – начале 1939 г. в Иркутске и Улан-Удэ. В письме к М. К. от 26 октября 1939 г. Сороковиков рассказывает, что с 15 октября 1938 г., прибыв в Иркутск «по плану фольклорной работы Иркутского Государственного научного музея», он выступал на вечерах и утренниках, в пединституте и педучилище, у рабочих типографии ОГИЗа, у иркутских поэтов и писателей и даже на совещании районных учителей Иркутской области. А с 20 января по 20 марта находился в Улан-Удэ по вызову Бурят-Монгольского института языка, литературы и истории. «От меня записано 70 сказок и 1001 пословиц и 40 старинных текстов, – пишет Сороковиков М. К. 26 октября 1939 г., – за что Институт благодарил меня и дал характеристику, и в этом же году <я> был вызван в город Улан-Удэ над сочинением сказки о товарище Сталине» (71–10; 36).

Сотрудником института, работавшим в начале 1939 г. с Сороковиковым, и был, по всей видимости, Л. Е. Элиасов, знакомый и соавтор Гуревича[44]. Тогда же, в 1939 г., дирекция института принимает решение об издании «Сказок Магая» и обращается к М. К. с просьбой взять на себя подготовку текстов, комментирование и вступительную статью. М. К. ответил согласием. Издание планировалось осуществить в Ленинграде, куда и были отправлены записи, сделанные в Улан-Удэ. Что касается Элиасова, то он, видимо, выступил в этой ситуации как научный сотрудник института, производивший записи.

М. К. принимается за работу, часть которой он передоверил И. М. Колесницкой, своей аспирантке. Из письма М. К., отправленного на имя Г. Ц. Бельгаева в конце января или первые дни февраля 1940 г., можно понять, что тексты сказок и примечания были им к этому времени подготовлены. Позже, получив корректурные листы, М. К. завершает и вступительную статью.

Любопытно, что, изучив в 1938–1939 гг. новейшие записи сказок Сороковикова, М. К. отдал предпочтение тем, что были сделаны в Улан-Удэ, то есть в Институте литературы, языка и истории, тогда как к записям Гуревича он отнесся, видимо, с недоверием: их поспешная публикация и ее научный уровень вызывали у него раздражение. Ознакомившись с книгой «Русские сказки Восточной Сибири», он писал Г. Ц. Бельгаеву:

Очень был удивлен, увидев в ней (книге Гуревича. – К. А.) чуть ли не все основные сказки Сороковикова. Это произвело очень отрицательное впечатление и на представителей местного Госиздата; по моим сведениям, сказки эти частично напечатаны и у вас[45].

Мне думается, такое дублирование, даже двойное дублирование, крайне нежелательно и вредно[46].

Работа над «Сказками Магая» пришлась на весну и лето 1940 г. Судя по всему, М. К. придавал ей особое значение. Ученого привлекала возможность объединить под одним переплетом сказки разного времени и выяснить, как и насколько менялся с годами один и тот же текст. Об этом он писал 1 июля украинскому фольклористу и музыковеду Филарету Колессе (1871–1947)[47]:

В этом сборнике я применил новый метод публикации – повторные записи. Несколько сюжетов записано дважды и даже трижды на протяжении ряда лет – и некоторые из них так и будут опубликованы: в записи 1938 и в записи 1925–1927 годов[48].

Действительно, отдельные сказки в записи 1938 г. соседствуют с записями 1925, 1927 и 1935 гг. С этой точки зрения издание 1940 г. оказалось новаторским, что и будет впоследствии отмечено рецензентами. «…Публикация повторных записей, сделанных от одного и того же сказочника, – пишет, например, Э. В. Гофман, – имеет огромное значение, поскольку дает возможность судить об эволюции творчества сказочника»[49].

Согласно выходным данным, «Сказки Магая» отправились в набор 29 апреля 1940 г. и осенью того же года книга, изящно и красочно оформленная И. Я. Билибиным, выходит из печати. Она открывается предуведомлением «От редактора», автором коего был, безусловно, М. К. (факт его редакторства не оговаривается), и его же обстоятельной статьей «Сказочник Тункинской долины»[50]. Далее следовали тексты (41 сказка). Из этого числа к новым, «советским» сказкам относились лишь четыре последние (среди них – «Как охотник Федор японцев прогнал»); все остальные тексты принадлежали старому репертуару Сороковикова, включая три сказки, напечатанные М. К. в двухтомнике 1932 г.

Первой на титульном листе указана фамилия Элиасова («Записи Л. Элиасова и М. Азадовского») – очевидно, потому, что в основу сборника были положены сказки, записанные в 1938 г. в стенах Института языка, литературы и истории; их количество преобладало над записями М. К. Возможно, этого потребовала и дирекция института, название которого значится в качестве грифа на обратной стороне титула.

Следует подчеркнуть: участие Элиасова ограничилось исключительно текстами; вся научная работа была проделана М. К. Собственно, Элиасов не мог, даже если бы и желал, принять участие в совместной работе: с осени 1938 г. он находился в рядах Красной армии, о чем свидетельствует его сохранившееся письмо к М. К. от 7 февраля 1940 г.: «Шлю Вам свой красноармейский привет с рубежей дальневосточных границ» и т. д. (73–34; 2)[51].

В послевоенные годы Элиасов защитил кандидатскую диссертацию, позднее – докторскую, руководил научными экспедициями и опубликовал ряд крупных работ по фольклору и литературе Восточной Сибири; был депутатом Верховного совета Бурятской АССР.

В начале 1938 г. исполнилось сто лет со дня рождения академика Александра Н. Веселовского, выдающегося филолога и теоретика литературы, – это событие широко отмечалось в гуманитарной среде. Ведущую роль в подготовке и проведении юбилея взял на себя коллектив профессоров Ленинградского университета: М. К., М. П. Алексеев, В. М. Жирмунский, В. Ф. Шишмарев. Привлечены были и другие ленинградские ученые, среди них – Г. С. Виноградов. Занявшись изучением научного наследия Веселовского, Виноградов систематизировал и описал фольклорные материалы в пушкинодомском архиве ученого. Несколько подготовленных им публикаций появилось на юбилейной волне (1939, 1941), тогда как обзор архива Веселовского увидел свет лишь посмертно[52].

Подготовка к чествованию Веселовского началась за год до юбилейных торжеств. В самом начале 1937 г. Фольклорная комиссия Института этнографии стала готовить очередной том собрания сочинений, начатого Отделением русского языка и словесности Академии наук еще до революции и оборвавшегося на восьмом томе (вып. 1 – 1921, вып. 2 – 1930). Теперь, в преддверии юбилея, решено было создать новую (пятую) серию[53], объединив в ней исследования Веселовского по фольклору и мифологии. Первый том охватывал статьи Веселовского 1868–1890 гг., посвященные изучению сказки, – его редактировали М. К. и В. Ф. Шишмарев, в качестве ответственного редактора значился В. М. Жирмунский, а в подготовке текста и комментировании приняли участие М. П. Алексеев, Н. П. Андреев, Г. С. Виноградов, П. И. Калецкий, А. И. Никифоров, В. Я. Пропп и другие ученые. Все тексты были просмотрены наново: исправлены опечатки, произведены дополнения библиографического порядка; статьи на иностранных языках сопровождены переводом на русский. Кроме того, М. К. подготовил для этого тома одну из статей Веселовского, которой придавал особое значение: «Сказки об Иване Грозном» (1876).

Работа над томом была завершена к весне 1937 г. (сдан в набор 3 марта), однако выпустить его удалось лишь в дни юбилея.

Торжества, приуроченные к 100-летию Веселовского, открылись конференцией; ее проводил Институт литературы 21–22 февраля 1938 г. совместно с Ленинградским отделением Союза писателей. А 27–28 февраля 1938 г. в Москве состоялось юбилейное заседание Отделения общественных наук, собравшее немало участников. М. К. прочитал доклад «Веселовский как исследователь фольклора», опубликованный (вместе с докладами М. П. Алексеева, В. А. Десницкого, В. М. Жирмунского и В. Ф. Шишмарева) в «Известиях Академии наук»[54]. Юбилейный цикл завершился заседанием, посвященным вопросам этнографии и фольклора народов СССР; оно проходило с 7 по 11 июня 1938 г. в Институте этнографии, где М. К. выступил с докладом «Вопросы происхождения былевого эпоса в концепции А. Н. Веселовского»[55].

Эти работы М. К. легли в основание его более подробного и углубленного исследования под названием «Литературное наследие Веселовского и советская фольклористика»[56]. Оно открывается ссылкой на доклад, прочитанный на юбилейной сессии 1938 г., и его «сжатое изложение» в «Известиях Академии наук» (Отделение общественных наук), однако в действительности это была новая и не зависимая от первой статья. М. К. пытается выяснить общественную позицию Веселовского в 1860‑е гг., рассказать о его взаимоотношениях с современниками (Грановским, Добролюбовым, Пыпиным, Тихонравовым), выявить его идейные истоки, очертить историю его формирования как ученого и определить его место в русской науке.

Любопытно, что о советской фольклористике в этой статье, вопреки ее заголовку, не сказано ни слова. Правда, в конце указано: «Окончание следует». Видимо, М. К. намеревался рассмотреть эту тему во второй части. Однако окончания не появилось.

Во всех названных статьях М. К. виден его основной замысел: предложить новое понимание Веселовского, противоположное тому, что сложилось за предшествующие десятилетия, «пересмотреть» Веселовского, «реформировать» его образ. Эта мысль акцентируется в каждой статье: «Старое литературоведение не сумело осмыслить и внутреннего единства всех работ Веселовского»[57]; «Ученики Веселовского не смогли принять его наследства; они не смогли его принять и осилить, как не справилась с ним и вся буржуазная наука в целом»[58].

Что привлекало М. К. в Веселовском? Безусловно, то, что ученый рассматривал литературу и искусство в неразрывной связи с общественной и народной жизнью. Именно это было главным для М. К., сближавшего Веселовского с «революционными демократами» и тем направлением русской фольклористики, которое он пытался определить и обосновать в своих статьях о Добролюбове. В этом он видел значение Веселовского как русского ученого. «…Ибо лежащая в основе всех построений Веселовского мысль о народных корнях искусства теснейшим образом связана с основными тенденциями русской науки…»[59]

Признание народного начала как основной творческой силы исторического процесса определяло взгляды Веселовского и, анализируя его труды, М. К. постоянно напоминает об этом и требует пересмотра оценки Веселовского как последователя Теодора Бенфея, создателя «теории заимствования», потому что, в отличие от немецкого ученого, Веселовский неизменно выдвигал «примат народной идеи»[60]. Говоря о вступительной речи Веселовского в Петербургском университете (5 октября 1870 г.), М. К. отмечает: «Критерием всех его суждений и оценок в этой работе является принцип народности, во главу угла ставится проблема народного самосознания»[61]. Подробно останавливаясь в обеих своих публикациях (1938 и 1941) на первой книге Веселовского «Вилла Альберти» (1870), М. К. раскрывает ее сокровенный смысл: «Апология народного начала в истории»[62]. Пафос этой книги, по словам М. К., «в установлении народных начал основой литературного развития»[63].

Другая отличительная черта Веселовского как ученого – строгая историчность (как известно, его научный метод получил в истории науки название сравнительно-исторического). Этот подход был созвучен М. К., и потому он оценивал «Историческую поэтику» Веселовского как «самое грандиозное явление старой филологической науки»[64].

Итоговая статья М. К. о Веселовском, опубликованная в седьмом выпуске «Советского фольклора», нашла внимательного и осведомленного читателя в лице А. М. Евлахова (1880–1960), историка литературы, критика и литератора, ученика А. Н. Веселовского, близкого к его семье. Ознакомившись со статьей М. К., Евлахов написал ему 15 июня 1941 г.:

Вы совершенно правы в том, что Веселовский в русский науке «одинок» и что причины этого «одиночества» в необъятной глубине и широте его научных замыслов[65]. Я всегда думал, что для изучения и понимания всего того, что им написано, потребуется работа целых поколений. Можно не преувеличивая сказать, что в русской науке о литературе он занимает то же место, что Пушкин в самой литературе.

Вы правы и в том, что все работы Веселовского, по существу, представляют одно органическое целое.

Наконец, Вы глубоко правы и в вопросе об общественных установках в миросозерцании Веселовского, определивших и содержание, и направление его работ (60–60: 1–1 об.)[66].

Шестнадцатый том завершил пятую серию «Собрания сочинений» Веселовского, посвященную трудам по мифологии и фольклору. Далее, по замыслу инициаторов издания, намечалась серия, посвященная русскому былевому эпосу. Первый том шестой серии должно было занять обширное исследование «Южно-русские былины», состоящее из двух частей и впервые напечатанное в 1881 и 1884 гг. Этот (17‑й по общему счету) том «Собрания сочинений» готовил к печати М. К.; в работе участвовали также М. П. Алексеев и Г. С. Виноградов.

В редакционной преамбуле отмечалось, что публикуемый том не является перепечаткой первого издания. Текст «Южно-русских былин» был выверен по авторскому экземпляру с учетом дополнений, а также карандашных и чернильных поправок, которые в течение многих лет вносил в него автор. Заново были проверены ссылки, русские и иноязычные цитаты, исправлены опечатки[67].

М. К. написал к этому тому предисловие, заключительные слова которого отражают общее восприятие Веселовского, характерное для конца 1930‑х гг.; в них подчеркнута связь национального и международного, «особенного» и «общего», «своего» и «чужого»:

Назначение книги – не в отдельных конкретных анализах и выводах; ее значение – в основной тенденции исследования. Веселовский умел отчетливо вскрыть интернациональные связи русского героического и былевого эпоса и его интернациональное значение. Вместе с тем, в отличие от многих компаративистов, Веселовский за международными связями и отношениями не забывает национального характера и национального единства наших былин. Во вскрытии и установлении этого единства и международных элементов глубокий внутренний смысл «Южно-русских былин»[68].

Семнадцатый том был полностью подготовлен и сдан в производство, однако война помешала ему выйти в свет. В 1944 г., редактируя список своих опубликованных работ, М. К. указал этот том Веселовского в рубрике «Сдано в печать»[69]. Однако в первый послевоенный период издание не состоялось, а после 1947 г., когда имя Веселовского стало одиозным, вопрос о появлении этого тома и вовсе снимается с повестки.

Юбилей Веселовского в начале 1938 г. сменяется вскоре другим юбилейным торжеством, в котором довелось участвовать М. К. В Москве, Ленинграде и других городах готовится ряд мероприятий, посвященных 750-летию «Слова о полку Игореве». Этот праздник – один из заметных советских юбилеев 1930‑х гг. – проводился с размахом: издавались стихотворные и прозаические переложения «Слова», публиковались исторические и филологические исследования; журналы и газеты заполнялись статьями и заметками, акцентирующими актуальность «национального памятника» в современных условиях.

21 мая в Ленинграде в конференц-зале Академии наук открылась объединенная научная сессия, организованная Институтом литературы совместно с Ленинградским университетом и Союзом писателей СССР. В первый день сессии с докладами выступали академики А. С. Орлов, Б. Д. Греков и профессора Ю. М. Соколов и И. П. Еремин. Второе заседание состоялось 22 мая (выступали А. С. Орлов и профессора М. Д. Приселков, П. Н. Берков и др.). Третье и последнее заседание проводилось вечером 23 мая в Доме писателя имени Маяковского. Вступительную речь произнес Ю. Н. Тынянов[70]; за ним читал свой доклад М. К. «После вступительного слова Ю. Н. Тынянова и проф<ессора> М. К. Азадовского, – сообщала в тот день одна из ленинградских газет, – состоится художественная часть. Будут исполнены отрывки из „Слова о полку Игореве“ и сцены из оперы „Князь Игорь“»[71].

Наряду с Ю. Н. Тыняновым и М. К. на вечере выступили ленинградские поэты – переводчики «Слова» (А. А. Прокофьев, В. М. Саянов). Прозвучали переводы И. А. Новикова (начало поэмы) и Г. Д. Владимирского, читавшего свой перевод третьей части (бегство Игоря из плена и возвращение на родину). С художественным чтением отрывков из «Слова» (на белорусском, украинском и русском языках) выступил также известный в то время декламатор, педагог и автор работ по авторскому мастерству Г. В. Артоболевский. «Большой зал не мог вместить всех желающих», – резюмировала через день «Красная газета» (№ 118. С. 4).

Доклад М. К. был сугубо научным. Он говорил об авторе «Слова» и проблеме авторства, о связи древнерусского памятника с народной поэзией, его образности и символике. Не обошлось и без пафосности, приличествующей всесоюзному юбилею. Так, рассуждая о многовековом пути «Слова» к «широким народным массам», М. К. говорил:

Это стало возможным только теперь – в стране новых форм народной жизни, в эпоху, когда все объединены горячим порывом любви к родине и спаяны чувством восхищения перед героическим прошлым своего народа[72].

И наконец, патетический финальный аккорд, вполне отвечавший, как представляется, чувствам и настроениям М. К. того времени:

…мы видим разгул темных сил в Европе и во всем мире, мы видим, как заливается кровью мировая демократия, мы отчетливо видим те страшные полчища, которые хотели бы смять нашу культуру, и не случайно именно сейчас ученые фашистских стран хотят объявить фальсификатом один из величайших патриотических памятников русского народа.

И, повторяя, быть может, в тысячный раз эти с детства памятные строки:

О Русская земле! Уже за шеломянемъ еси! —

мы вкладываем в них новый смысл, и мысль невольно обращается к нашим холмам, где чутко и напряженно стерегут наши границы их зоркие часовые. И с глубоким волнением мы вновь внимаем «Золотому слову»[73], по-новому воспринимая старый лозунг и старый призыв:

Заградите полю ворота своими острыми стрелами за землю Русскую![74]

Среди трудов М. К. предвоенного времени особое место занимает его работа по подготовке к изданию «Свода русского фольклора».

Замысел многотомного «Свода» и первые шаги к его осуществлению относятся к 1938 г. и связаны в первую очередь с именем Алексея Толстого. Известный писатель (с декабря 1937 г. – депутат Верховного Совета СССР, с января 1939 г. – академик), увлекшись художественной обработкой русских народных сказок, пытался приспособить их для детей. Его консультантом в области фольклора становится А. Н. Нечаев (в то время сотрудник Института этнографии), открыватель и издатель М. М. Коргуева[75]. В беседах писателя с ленинградскими филологами и фольклористами вызревает и обретает очертания идея издания «Свода русских сказок» (речь поначалу идет только о сказках). Одним из первых документов, послуживших толчком к дальнейшей работе, было письмо А. Н. Нечаева и Г. А. Гуковского от 6 февраля 1938 г. к А. Н. Толстому. Авторы письма ставили вопрос «о создании единого монументального свода русской народной сказки»[76]. Вдохновленный «беломорскими сказами» Коргуева, писатель-депутат направляет в мае 1938 г. письмо в правительство, заявляя о необходимости создания «канонического свода», причем не только русских сказок, но и всего русского фольклора:

Наш фольклор лежит под спудом и недоступен нашему народу, недоступны ему сокровища языка, запечатленные в рукописях и антикварных изданиях.

Пора, наконец, изданием полного свода фольклора увековечить гений русского народа[77].

Заявление Алексея Толстого получает поддержку «сверху». Создается инициативная группа (редакционный комитет) во главе с А. Толстым; в нее входят ленинградские и московские филологи (М. К., Н. П. Андреев, Г. А. Гуковский, В. А. Десницкий, А. Н. Нечаев, Ю. М. Соколов и др.), а также писатели (А. А. Прокофьев, М. М. Пришвин, А. А. Фадеев, В. Я. Шишков)[78].

А. Н. Толстой сообщал в «Правде»:

Идея издания фольклора возникла в Ленинграде в беседе с местными фольклористами <…>. Летом этого года мною была подана правительству записка о необходимости издания свода фольклора, встретившая положительное отношение руководящих товарищей. В конце декабря будет созвана фольклорная конференция при участии ученых-фольклористов, писателей, поэтов и музыковедов. Задача конференции – выявить запасы рукописей, находящихся в центральных архивах и на периферии, договориться об установлении общего типа издания, о вариантах и пр.[79]

Таковы были первые шаги в направлении будущего «Свода». А. М. Астахова резюмировала:

В конце 1938 г. инициативная группа под председательством депутата Верховного Совета писателя А. Н. Толстого, – в составе руководящих работников Фольклорной комиссии Института этнографии (М. К. Азадовский, Н. П. Андреев, Е. В. Гиппиус), члена Ленинградского отделения Союза советских писателей А. Н. Нечаева, московских фольклористов Ю. М. Соколова, Э. В. Гофман, С. И. Минц, М. А. Рыбниковой и В. И. Чичерова, члена Московского отделения Союза писателей К. И. Чуковского, – выдвинула проект издания тридцатитомного корпуса русского фольклора и проект организации летом 1939 г. Всесоюзной Фольклорной выставки. По этому вопросу в первых числах декабря 1938 г. в Москве состоялось специальное совещание, выработавшее установки и планы издания и выставки[80].

Попутно возник вопрос о фольклорном наследии других народов страны, и в итоге – после всех обсуждений – проект получает название «Свод фольклора народов СССР». «…Первоначальный план расширяется за счет фольклора народов СССР, произведения которого будут даны в русских художественных переводах», – уточнял Ю. М. Соколов в середине 1939 г.[81] Создание национальных сводов было доверено союзным республикам или областям, тогда как в Москве и Ленинграде начинается интенсивная работа над «Сводом русского фольклора». И хотя намеченная на декабрь фольклорная конференция не смогла состояться, тем не менее «инициативная группа» приступает к работе и намечает план будущего издания. Дело продвигалось медленно; к весне 1940 г. план «Свода» еще не был утвержден, что явствует из письма М. К. к А. Н. Толстому от 6 апреля 1940 г.:

…мы договорились с Лебедевым-Полянским так: во время апрельской сессии я, Андреев и Гиппиус приедем в Москву для совещания с Вами и Соколовым, обсудим план, принципы «Свода», сроки и прочие вопросы – потом все это будет утверждено Бюро Отделения[82].

Цитируемое письмо позволяет судить о тесных рабочих отношениях, что сложились между писателем и ученым. В начале марта 1938 г. М. К. посылает Толстому свой иркутский сборник 1938 г. «Дорогой Марк Константинович, благодарю Вас за присланные Верхнеленские Сказки и шлю Вам горячий привет», – откликается Алексей Толстой 13 марта 1940 г. (71–30). А из письма от 17 марта 1940 г. видно, что М. К. консультировал своего корреспондента по части сказочных сюжетов, писатель же, со своей стороны, охотно пользовался сведениями и рекомендациями профессионального фольклориста[83].

20 мая 1940 г. проект «Свода» обсуждался в Москве на собрании ленинградских и московских фольклористов в Отделении литературы и языка. Информация об этом появилась через несколько дней в «Литературной газете»:

Проф<ессор> М. Азадовский сообщил план издания русского свода, разработанный отделом фольклора ленинградского Института литературы с участием ряда видных фольклористов.

Все издание займет 38 томов. Крупнейшие разделы свода: шесть томов былин и исторических песен, 10 томов сказок, 4 тома советского фольклора и т. д.

В фольклорном отделе ленинградского Института литературы накоплен большой материал, облегчающий подготовку свода русского фольклора. По былинам, например, уже выявлен весь существующий печатный фонд, по лирике и другим разделам понадобится еще дополнительная библиографическая работа.

В обсуждении <…> приняли участие А. Н. Толстой[84], академик Ю. М. Соколов, П. Лебедев-Полянский, Е. Гиппиус, Н. Андреев, А. Дымшиц.

Обсуждению подверглись, главным образом, принципы отбора и классификации произведений фольклора. Е. Гиппиус внес предложение, чтобы материал свода группировался не только по сюжетам и темам, но и по историческим стилям.

Высказано было также пожелание отдельный том посвятить теме «Народная поэзия в произведениях русских писателей».

Собрание решило внести в президиум Академии наук СССР проект издания свода русского фольклора и созвать по этому вопросу в ближайшие месяцы совещание фольклористов[85].

Доклад, произнесенный М. К., назывался «О принципах построения фольклорного свода», и на основании этих «принципов» совещание, согласно протоколу, постановило «приступить к изданию свода русского фольклора» (56–1; 56). Кроме того, докладчик сообщил план издания «Малого свода» (т. е. научно-популярного, в отличие от «Большого» – академического).

Речь шла также о том, что, опираясь на опыт создания «Свода русского фольклора», со временем будет создан «общий свод фольклора всех братских народов СССР»[86].

В архиве М. К. сохранился ряд материалов, позволяющих оценить объем работы, проделанной им в 1938–1941 гг. На листах, исписанных его рукой, изложены основные вопросы, которые ему пришлось обдумывать и решать: задачи «Свода», принципы его построения, состав отдельных томов, организация работы (29–2).

В декабре 1940 г. была утверждена, наконец, Главная редакционная коллегия во главе с А. Н. Толстым. Пушкинский Дом представляли П. И. Лебедев-Полянский, М. К. и А. Л. Дымшиц. Первое заседание состоялось 24 марта 1941 г. Обсудив план будущего «Свода», редакция постановила утвердить его в объеме 40 томов, распределяя материал «по жанровым циклам» и создавая внутри каждого цикла «более узкие тематические разделы».

Утверждены были пять комиссий: по сказкам, былинам, песням, по советскому фольклору и текстологическая. Первую из них возглавил А. Н. Толстой, вторую – Н. П. Андреев, третью – А. Л. Дымшиц, четвертую – П. И. Лебедев-Полянский, пятую – М. К., вошедший, кроме того, в сказочную и былинную комиссии и комиссию по советскому фольклору. Нетрудно видеть, что М. К. становится в этом коллективе центральной и как бы соединительной (между комиссиями) фигурой.

На заседании 24 марта 1941 г. был утвержден также список фольклористов, которых предполагалось привлечь к дальнейшей работе. Среди них – ленинградцы (В. П. Адрианова-Перетц, Г. С. Виноградов, Д. К. Зеленин, А. Н. Нечаев, М. И. Шахнович и др.), москвичи (П. Г. Богатырев, Э. В. Гофман, В. Ю. Крупянская, И. Н. Розанов, В. И. Чичеров и др.), петрозаводчане В. Г. Базанов и М. М. Михайлов (ученик М. К.), иркутяне А. В. Гуревич и К. А. Копержинский, киевлянин В. П. Петров и др. Не забыты были и писатели: Н. Асеев, М. Пришвин, Н. Тихонов, К. Чуковский… Этот довольно обширный круг специалистов, сформированный, очевидно, при живейшем участии М. К., должен был готовить к печати первые тома «Свода».

В итоге мартовского обсуждения был согласован окончательный план: 40 томов печатного и архивного материала по 40 листов каждый. При этом 40 листов распределялись следующим образом: 35 листов текста и 5 авторских (комментарий, библиография и т. п.). При этом М. К. выделил «тома первой очереди»: былины героического цикла, исторические песни, новеллистические сказки. Один том отводился под пословицы и поговорки (проспект был составлен М. И. Шахновичем). Обсуждался также вопрос относительно раздела «фольклор рабочего и революционного движения» (М. К. сомневался в его необходимости). Первые два тома предполагалось – по плану Института русской литературы – подготовить в течение 1941 г., и уже составлялись издательские договоры.

Отчет о масштабном проекте, содержавший характеристику будущего издания в целом и «Малого свода» в частности (характер и количество томов, подача материала, вопрос языка и диалекта, связь текстовой и музыкальной сторон и т. д.), был помещен в «Известиях Академии наук» (доклад М. К.). В сообщении отмечалось:

Поскольку в основу Свода будет положено жанровое деление, осуществить показ индивидуальных стилей отдельных мастеров возможно в дополнительных томах, где материал будет распределен по отдельным сказителям и певцам. Вместе с тем, группировка сказителей по географическому принципу (например, сказители Сибири, Урала и т. д.) сможет дать представление об областных стилях[87].

В этом внимании к «отдельным мастерам» и «областным стилям» чувствуется, конечно, влияние М. К.

Желая обсудить первые результаты работы, Главная редакционная коллегия наметила созвать в июне 1941 г. «совещание с представителями мест» (56–1; 70).

Война перечеркнула все эти планы[88].

Тем не менее работу над «Сводом», проделанную Фольклорной комиссией (и в особенности ее руководителем) в 1938–1941 гг., нельзя считать безрезультатной – она послужит стимулом и основой для возобновления работы спустя полтора десятилетия. В отчете Сектора народнопоэтического творчества Института русской литературы за 1954–1955 гг. можно найти сообщение о том, что «Свод русского фольклора» – «стержневая тема Сектора по крайней мере на две ближайшие пятилетки (1956–1965 годы). <…> Разработан проект шести серий сборников…»[89] Действительно, в то время сектором был составлен новый план подготовки и выпуска «Свода»[90]. Однако дело и на этот раз продвигалось с трудом. «Подготовка проспекта Свода русского фольклора обошлась государству в 150 000 рублей», – укорял фольклористов директор института А. С. Бушмин, выступая на Ученом совете 29 декабря 1955 г.[91] Спустя более чем полтора десятилетия, повествуя о работе довоенного поколения ученых, А. А. Горелов (1931–2016), заведующий Сектором народнопоэтического творчества, с горечью отмечал, что проект «Свода» «попал в категорию памятников научной утопической мысли и затерялся где-то в канцеляриях филологических департаментов»[92]. Через несколько лет тот же автор напомнил, что подготовка и издание «Свода русского фольклора» – «на очереди»[93]. Деятельное участие в обсуждении будущего «Свода» принял Д. С. Лихачев[94]. Однако полноценная работа началась лишь в 1990‑е гг., а первые тома стали появляться лишь в новом столетии (к настоящему времени выпущено 16 томов «былинной» серии).

В конце 1930‑х гг. М. К. создает главный труд своей жизни – «Историю русской фольклористики».

Когда именно он задумал «Историю» и когда приступил к осуществлению своего замысла, с точностью определить трудно. Однако путь его к этой работе представляется вполне органичным. «Мне кажется, что создавал он этот труд всю свою творческую жизнь по мере того, как рос и развивался его талант», – писала Л. В.[95] Т. Г. Иванова считает, что «первым кирпичиком» будущей книги М. К. можно считать статью «Ник. Бестужев – этнограф» в «Сибирской живой старине» (1925)[96]. Думается, что решающим этапом на пути к будущей монографии была работа М. К. о фольклоризме Пушкина (первая половина 1930‑х гг.). Соединив творческие искания Пушкина с проблемой «народности» и национального самосознания, столь актуальной для России первой трети XIX в., М. К. создал концептуальную основу для дальнейшего изучения отечественной фольклористики – и в допушкинскую эпоху, и во второй половине XIX в.

Освоению этой темы способствовали и другие работы М. К. 1930‑х гг. – в частности, подготовка писем П. В. Киреевского к Н. М. Языкову. Надписывая книгу для И. М. и М. Л. Троцких (в новогоднюю ночь с 1935 на 1936 г.), М. К. указал: «первая глава будущей книги», а его вступительная статья носила заглавие: «Письма Киреевского к Языкову как памятник истории русской фольклористики». Но особенно важным этапом на пути М. К. к «будущей книге» справедливо считать его работы, посвященные Добролюбову и Веселовскому.

Стремление М. К. представить историю фольклористических изучений от истоков до современности отчетливо прослеживается в его научном творчестве 1930‑х гг. Фольклорист-библиограф, М. К. тяготел к историографии, к новой «истории предмета». Существенными этапами на этом пути станут его обзорные очерки, освещающие историю советской фольклористики. Первый из таких очерков, посвященный изучению фольклора в СССР в 1918–1932 гг., появился на немецком, французском и английском языках (в изданиях Всесоюзного общества культурных связей с заграницей)[97]; второй («Советская фольклористика за 20 лет») – в 1939 г.[98]

К созданию капитального обобщающего труда по истории русской фольклористики М. К. подталкивала также смена идеологических «вех». «Новый фольклор» требовал переосмысления фольклористики как науки за весь предыдущий, особенно дореволюционный, период. Фундаментальное исследование А. Н. Пыпина, посвященное истории изучения народной культуры в России[99], явно не соответствовало новому уровню знаний и тем более «марксистской методологии», которой М. К. сочувствовал еще в 1920‑е гг.

Первые наброски «Истории русской фольклористики» восходят, очевидно, к первой половине 1930‑х гг. Такой вывод можно сделать по объявлению, помещенному на внутренней стороне обложки журнала «Советская этнография» (1933. № 5–6). Перечень статей, которые «предполагаются к печати» в 1934 г., открывается работой М. К. «Очерки по истории фольклористики» (ни тогда, ни позднее публикации под таким названием не появилось).

В течение 1930‑х гг. М. К. все более вживается в задуманную им работу. Создание книги, освещающей двухвековую историю изучения фольклора в России, все отчетливей воспринимается им как жизненная задача – как возможность предложить новое видение национальной культуры, литературного развития и общественной мысли. Ключевую для России проблему «народа» и «народности» ученый собирался осмыслить через призму того напряженного интереса к фольклору, что отличал русское общество и в XVIII, и в XIX столетии. Вдохновленный этой задачей он изучает первоисточники, делает многочисленные выписки, обдумывает и уточняет общую концепцию и начинает читать университетский курс по истории фольклористики.

«…Продолжаю давнюю работу по истории русской фольклористики», – сообщал М. К. в марте 1937 г. в Союз писателей, отвечая на вопрос о своей текущей деятельности[100].

Однако целенаправленная реализация этого долго вызревавшего замысла началась, по существу, лишь в 1938 г.

Упоминая в письме к Ю. М. Соколову (январь 1938 г.) о необходимости подготовить – в рамках программы, предложенной Президиумом Академии наук, – вузовский учебник «Русский фольклор», М. К. сообщал, что взял на себя один из разделов будущего издания приблизительно в 5–6 печатных листов под предварительным названием «Историография»[101]. Этот план, однако, не осуществился. Из «общего курса» вырастает проект трехтомного коллективного труда под названием «Русский фольклор».

Называя в своей обзорной заметке работу над этим изданием «основным предприятием Фольклорной комиссии в 1938 г.», А. М. Астахова поясняла:

Труд этот должен подвести итог тому, что сделано дореволюционной фольклористикой и дать научное изложение и обобщение результатов, достигнутых советской фольклористикой. К работе привлечен широкий коллектив авторов[102].

Первый том предполагалось, по первоначальному плану, открыть статьей Н. П. Андреева «Проблема фольклора»; основную же его часть должна была занимать работа М. К. под общим названием «История изучения русского фольклора» объемом в 30 листов[103].

Рассматривая работу М. К. над «Историей русской фольклористики» по периодам, мы должны оценить 1937–1938 гг. как начальный этап: уточняется общий план, возникают варианты отдельных глав и т. д. В течение этого периода М. К. дважды выступает на заседании Фольклорной комиссии с докладами по теме: «Фольклоризм XVIII в.» (первая глава будущей книги) и «Принципы и схема построения истории русской фольклористики»[104].

Важнейшим этапом создания «Истории…» следует считать ее коллективное обсуждение на заседании Фольклорной комиссии, проходившем 12, 13 и 15 декабря 1938 г. В этом заседании принимали участие, помимо членов комиссии, московские гости (Ю. М. Соколов, Э. В. Гофман), аспиранты (И. И. Кравченко) и другие приглашенные.

Доклад М. К. (видимо, второй из двух вышеназванных) и его обсуждение заняли весь день 12 декабря. Пытаясь познакомить присутствующих со своей будущей книгой, М. К. предложил слушателям «проспект» работы: изложил в сжатой форме ее общий замысел, структуру и основное содержание. Видно было, что к концу 1938 г. ученый не только продумал общий характер, хронологию, композицию и концепцию своего исследования, но и завершил ряд глав (в частности, главу о Веселовском). Сохранившаяся стенограмма заседания позволяет определить и объем работы, проделанной М. К. к концу 1938 г, и степень ее готовности. Если в начале 1938 г. М. К. планировал для первого тома «Русского фольклора» статью размером не более пяти-шести листов, то теперь, к концу года, предполагаемый листаж будущей книги существенно увеличился. Ссылаясь на только что вышедший учебник Ю. М. Соколова[105], в котором историографический обзор занял шесть листов, М. К., начиная свое выступление, объявил, что его работа выльется приблизительно в 10–12 листов[106].

Работа отличалась новизной подхода. «История фольклористики, – подчеркнул М. К., – должна быть перестроена на новых началах. Она должна войти органически в историю русской общественной мысли и быть одним из этапов русской общественной мысли» (л. 96). Полностью отказавшись от принятого в фольклористической науке принципа «смены школ» (мифологическая, школа заимствования, историческая, антропологическая и т. д.), ученый изложил собственный взгляд. Он критически отозвался о периоде «вульгарного, социологического толкования», когда «на каждую школу наклеивался определенный ярлык» (л. 95). Основной недостаток всех предыдущих изучений заключался, по его мнению, в том, что в них игнорировались общественные течения и история общественной мысли. Кроме того, подчеркнул М. К., все общепринятые научные школы зарождались и расцветали на Западе, тогда как русская наука о фольклоре развивалась особыми путями и отражает процессы, происходившие в русской жизни.

В то же время наша наука уделяла, по мнению М. К., недостаточное внимание фольклоризму русских писателей, то есть связи литературы с народной культурой («история фольклористики очень отдалилась и от истории литературы»), тогда как общий историко-литературный процесс, согласно М. К., невозможно отделить от истории фольклорных изучений, и как раз последние работы, «посвященные Пушкину, Некрасову и Горькому», показали, «как органически сплетены эти моменты» (л. 96).

Этот вопрос – о родстве и различии фольклористики и литературоведения – М. К. окончательно прояснил в конце доклада, отвечая на вопрос председательствующего (Ю. М. Соколова) «насколько сам фольклор связан с литературоведением?»:

…я начал писать вообще историю науки о фольклоре, и это моя прямая задача. В процессе работы я выяснил, что нет науки о фольклоре, которая была бы изолирована от науки о литературе и истории общественной мысли. Эту историю науки о фольклоре я хочу изложить так, чтобы эта прямая линия имела точки соприкосновения с ними, что является необходимым и даст возможность отчетливо проследить биение фольклорного пульса (л. 139).

В ходе дальнейшей дискуссии, отвечая А. И. Никифорову, М. К. уточнил, что не готов писать историю фольклора в разрезе истории литературы (хотя такая задача видится ему «заманчивой»).

Обосновывая свой общий подход, М. К. подчеркивал, что опирается на «марксистско-ленинскую» теорию, ссылался, в частности, на «учение» о трех этапах освободительного движения в России и другие обязательные для того времени схемы. А перейдя к основополагающему для него тезису – о «народности», М. К., как и подобает ученому-марксисту, связал его с «классовой борьбой» (движущей силой исторического процесса), противостоянием антагонистических социальных сил, столкновением отжившего («реакционного») с новым («прогрессивным»). «Одной из форм проявления этой борьбы в литературном и научном плане, – говорил М. К., – и была борьба за народность. С точки зрения проявления форм последней, раскрытия ее, мне думается, и нужно построить историю изучения фольклора» (л. 97).

Судя по вопросам и репликам, отразившимся в стенограмме, слушатели были смущены и даже поражены как богатством материала, так и широтой авторской мысли. «М. К. строит такое гигантское здание, – сказал, выступая в прениях П. И. Калецкий, – что можно только поражаться объему охваченного им материала» (л. 149). Э. В. Гофман призналась, что количество фактов, приведенных М. К., «подавляет» (л. 156). Бросалась в глаза и новизна концепции. Ю. М. Соколов начал свое выступление со слов о том, что доклад М. К. произвел на него «освежающее действие», потому что «в привычную схему истории фольклористики он вносит новое движение, схема раздвигается, и от нее почти ничего не остается. <…> М. К. рассказал нам о большом количестве фактов, которые раньше существовали, но на которые взор исследователя до сих пор не падал. Целый ряд фактов устанавливает новые точки зрения» (л. 141). Юрий Матвеевич особо отметил изложенную М. К. интерпретацию русской фольклористической мысли XVIII в. «Фольклор XVIII в. под пером Марка Конст<антиновича> зажил новой жизнью» (л. 142). Назвав работу, проделанную М. К., «чрезвычайно ценной» и заявив о своем согласии с «основной тенденцией», Соколов тем не менее подчеркнул, что «еще много принципиальных теоретических вопросов филологического порядка не утрясено» (л. 148).

Весьма крамольное замечание позволил себе в прениях А. И. Никифоров, заявивший, что «Горький фольклористом не является» (М. К. в своем выступлении назвал Горького «центральным стержнем» для «нового понимания фольклора наших дней» (л. 133)). «Видеть в Горьком главу советской фольклористики, может быть, и очень современно, но вряд ли правильно», – иронизировал Никифоров (л. 155).

Выступая 12–13 декабря перед коллегами, М. К. говорил в основном «от себя», пользуясь отдельными набросками. Ему, вероятно, было важно проверить, как будет воспринят его общий и столь масштабный замысел. «Многое еще не утрясено в собственном сознании», – признался он в заключительном слове (л. 170).

Действительно, до конца 1938 г. итоговое произведение М. К. существовало скорее в черновом, неоформленном виде. «Писать же его на бумаге, – вспоминала Л. В., – он стал в 1939–1940 годах. За эти два года он написал 80 печатных листов, т. е. два тома»[107]. Отдельные главы будущей книги М. К. продолжал использовать для докладов и, соответственно, публичного обсуждения. Так, 26 марта 1940 г. на сессии Отделения литературы и языка АН СССР, посвященной проблемам фольклора народов СССР, он произнес доклад «Основные задачи историографии русского фольклора»[108].

В письме к С. Е. Кожевникову от 9 ноября 1939 г. М. К. сообщает, что предполагал (но не успел) завершить к 1 декабря 1940 г. свою «Историю русской фольклористики» («работа около 15–20 печатных листов»)[109]. Но уже через несколько месяцев он извещает того же адресата: «…я вот сейчас написал книгу в 70 листов» (письмо от 28 февраля 1941 г.)[110]. Тогда же, в феврале 1941 г., М. К. представил рукопись для утверждения на ученый совет Института русской литературы – об этом сообщалось в «Литературной газете»:

…на последнем заседании Ученого совета Института литературы Академии наук СССР[111] обсуждалась «История русской фольклористики», написанная проф<ессором> М. К. Азадовским. Новая работа проф<ессора> Азадовского (около 60 печатных листов) посвящена анализу истории развития науки о фольклоре, фольклоризму русских писателей (Тредиаковский, Ломоносов, Пушкин и др.), связям русской фольклористики с зарубежной.

В обсуждении «Истории русской фольклористики» приняли участие Н. П. Андреев, Н. К. Пиксанов, В. С. <так!> Жирмунский, А. Л. Дымшиц. Выступившие ученые подчеркнули, что работа проф<ессора> Азадовского представляет большую научную ценность и поднимает ряд серьезных проблем. Недостатком «Истории русской фольклористики», по мнению выступавших, является конспективный характер заключительных глав, посвященных очерку советской фольклористики.

Ученый согласился с критикой его работы и заявил, что заключительная часть рукописи будет им доработана.

Ученый совет, одобрив труд проф<ессора> Азадовского, вынес решение об издании в ближайшее время «Истории русской фольклористики»[112].

Итак, «История русской фольклористики» (в основной своей части) была создана за три года: 1938–1940. Название книги неоднократно менялось. Например, 1 января 1941 г. в письме к Ф. М. Колессе, сообщая о скором появлении статьи «Чернышевский в истории русской фольклористики», М. К. поясняет, что эта работа – глава из книги «История изучения русского фольклора», которую он надеется «в ближайшие дни совершенно закончить»[113].

Одним из первых рецензентов «Истории» был Н. П. Андреев, оценивший работу М. К. как «большое достижение советской науки». Его краткий отзыв, подготовленный, видимо, к заседанию ученого совета Института литературы, характеризовал «Историю русской фольклористики» следующим образом:

Содержание книги не покрывается ее заглавием, так как М. К. Азадовский рассматривает не только историю фольклористики в собственном смысле этого слова, но и историю фольклоризма, т. е., в сущности, развитие идеи народности в русской общественной мысли, критике, литературе и науке. М. К. Азадовский показывает, как изменялось отношение к народному творчеству, как изменялось самое понимание народности и народного творчества в связи с развитием русского общества (75–8; 1; дата отзыва: 12 марта 1941 г.).

Известен также отзыв В. М. Жирмунского на оба тома «Истории» с датой 15 марта 1941 г. (автограф и авторизованная машинопись)[114]. В то время М. К. уже вполне сознавал, что созданный им труд не уместится в один том. За месяц до начала войны, 21 мая 1941 г., он заключает договор с ленинградским отделением Издательства Академии наук на издание первого тома «Истории русской фольклористики»; рукопись объемом до 40 листов надлежало представить «в готовом для набора виде» не позже 15 июня 1941 г. Ответственным редактором книги значился, по согласованию с издательством, Н. П. Андреев (55–7; 77 и 56–7; 9–10).

В дальнейшем (в течение блокадной зимы, а также в середине 1940‑х гг.) М. К. неоднократно возвращался к своей «главной книге», дополнял ее, дописывал и переписывал. Работа, растянувшаяся на годы, окончательно прервется в 1947–1948 гг. Завершать ее придется Л. В. и друзьям.

Одновременно с «Историей русской фольклористики» М. К., как явствует, например, из его письма к С. Е. Кожевникову от 21 декабря 1938 г., готовил «параллельное» издание – антологию по истории фольклористики[115]. «История» оказалась настолько объемной, что М. К. принял решение вынести основные памятники фольклористики (как русской, так и западноевропейской) за пределы повествования. В антологию должны были войти наиболее значительные образцы русской фольклористической мысли XVIII–XX столетий, начиная с А. Востокова и К. Калайдовича и завершая «марксистами» (Плеханов, В. Д. Бонч-Бруевич, Ленин, М. Горький и, разумеется, Сталин), тогда как осмысление и интерпретация текстов предназначались для соответствующих разделов историографии. Судя по сохранившимся машинописям (27–1 и 27–2), антология была составлена в большей части, но не доведена до конца.

Поначалу издание мыслилось как антология русской фольклористики. Позднее план изменился. Для М. К. становилось все более очевидным, что историю русской науки необходимо рассматривать в контексте международной, прежде всего западноевропейской. Началось составление антологии по истории западноевропейской фольклористики; к этой работе М. К. привлек сотрудников кафедры западноевропейских литератур Ленинградского университета во главе с В. М. Жирмунским.

В конце концов обе работы соединились, и возникла единая антология, соединяющая в себе суждения о фольклоре европейских и русских ученых, писателей, мыслителей. В этой антологии, согласно официальному источнику, «впервые сделан опыт изложения истории науки о фольклоре как в Западной Европе, так и в России – от Гердера до наших дней. К антологии будет приложена синхронистическая таблица развития фольклористики в России (с параллельным указанием основных явлений научно-фольклористической мысли на Западе)»[116]. Предполагалась и вступительная статья М. К. под названием «Краткий очерк русской и европейской фольклористики» (26–2; 1).

Антология была в целом завершена к осени 1939 г. Об этом свидетельствует договор с ленинградским отделением Учпедгиза (от 7 сентября 1939 г.) на антологию «История фольклористики» (размером до 35 авторских листов), предназначенную «служить пособием по курсу фольклора в университетах и педвузах» (56–7; 7–8).

Вероятно, именно эта рукопись была направлена издательством на отзыв Ю. М. Соколову. П. С. Богословский писал М. К. 31 августа 1942 г. (из Караганды):

В 1940 г. в августе я провел вечер у покойного Юрия Матвеевича <…>. Между прочим, у него на столе лежала Ваша рукопись по истории нашей фольклористики. Скоро ли Ваш труд появится в печати? (59–7; 1)

В своем внутреннем отзыве на второй том «Истории…», подготовленный к печати после смерти М. К. (и при этом существенно сокращенный), В. М. Жирмунский подчеркивал:

Считаю нужным обратить внимание на то, что в более ранней редакции «Истории русской фольклористики» М. К. Азадовского (1940–1941) содержатся очень обширные характеристики важнейших явлений зарубежной фольклористки, которые в последней редакции во много раз сокращены и использованы только частично. Я бы рекомендовал в дальнейшем составить из них отдельную книгу «Этюды по зарубежной фольклористике», которые смогли бы явиться весьма полезным пособием для учащих и учащихся ввиду полного отсутствия на русском языке научной литературы по этому весьма важному вопросу (92–17; 13; дата отзыва: 19 июля 1959 г.).

Задуманная М. К. антология не состоялась. Позднее, готовя «Историю» к печати, Л. В. и редакторы книги перенесли в нее ряд фрагментов, явно восходящих к несостоявшейся «антологии» (о Гердере, Гриммах, Фориэле и др.)[117].

В течение всего 1938 г. в стенах Института этнографии продолжалась интенсивная работа. Шли заседания Фольклорной комиссии, обсуждались статьи, подготовленные для трехтомника «Русский фольклор». Последним было описанное выше заседание 12–15 декабря, на котором, помимо М. К., с докладами выступали также Н. П. Андреев и А. М. Астахова.

Рубеж 1938–1939 гг. отмечен в биографии М. К. «знаковыми» событиями. Первое из них – переход Фольклорной комиссии (преобразованной, по решению Президиума АН СССР, в Отдел фольклора народов СССР) из Института этнографии в Институт литературы. Начавшись в декабре 1938 г., переезд продолжался в январе–феврале 1939 г. В Пушкинский Дом переместились все рабочие материалы Фольклорной комиссии – книги, альбомы, картотеки, фотографии и два собрания – рукописное и фонограммархив[118].

Тогда же, в декабре 1938 г., М. К. был выдвинут группой видных ленинградских ученых (В. М. Жирмунский, И. Ю. Крачковский, Н. К. Пиксанов, Н. Н. Поппе, В. В. Струве и др.) в члены-корреспонденты Академии наук. Кандидатуру М. К. поддержали А. М. Астахова и Е. В. Гиппиус, а также секция критиков Ленинградского отделения Союза писателей и фольклорная секция Тбилисского университета (М. Я. Чиковани)[119]. Однако на заседании Отделения языка и литературы АН СССР 20 января 1939 г. он не был избран. Правда, членом-корреспондентом становится в эту сессию В. М. Жирмунский, чему М. К. не мог, конечно же, не порадоваться.

7 февраля 1939 г. Юрий Соколов писал М. К.:

Поздравляю тебя с Новым Годом, с новым семестром, с награждениями орденами народных сказителей[120], с выборами нашего с тобой друга Виктора Максимовича в члены-корреспонденты, с переходом твоей Фольклорной секции в Институт литературы, с успешным окончанием тобою историографического труда. Еще хотел бы тебя и себя поздравить с некоторыми другими успехами (например, с выборами в члены-корреспонденты), но не все сразу. Подождем, и на нашей улице будет праздник[121] (70–47; 25).

Перемена адреса не повлекла за собой особых перемен в положении ленинградских фольклористов, однако М. К. испытывал определенные сомнения: ему казалось, что фольклористика как одно из направлений работы Пушкинского Дома не получает того размаха и общественного звучания, какого заслуживает. Он обдумывал возможность присоединения отдела к Институту мировой литературы (т. е. перевода его в Москву) и создания на этой основе отдельной и самостоятельной структуры – Всесоюзного института фольклора. В этом его всецело поддерживал Ю. М. Соколов (М. К., Соколов и А. Н. Толстой даже обращались по этому поводу в «Правду»). 23 марта 1939 г. Юрий Матвеевич писал М. К.:

Твоим планам переехать в Москву со всей Комиссией сочувствую. Работа будет разнообразнее, живее, интереснее. <…> Но поживем, увидим. А так хотелось бы, чтобы наконец сорганизовался Центральный Институт Фольклора! (70–47; 28 об.).

С 25 по 30 мая 1939 г. в Петрозаводске проводилось Всекарельское совещание народных сказителей – встреча местных сказителей (среди них – орденоносцы Ф. А. Конашков, М. М. Коргуев, П. И. Рябинин-Андреев) с ведущими советскими фольклористами (Н. П. Андреев, А. М. Астахова, Ю. М. Соколов и другие, включая сотрудников Карельского научно-исследовательского института культуры). Предполагалось[122] (но, очевидно, не состоялось) и участие М. К. Тон задавал Ю. М. Соколов, недавно избранный академиком; он произнес вступительную речь, он же и подвел итоги. Совещание завершилось коллективным письмом участников Сталину – его сложили сами сказители.

Мы сказители-былинники карельские

Собралися думу пораздумати <…>

Как расскажем мы товарищу да Сталину

Про свою ли жизнь про старую, —

Пусть читают наши внуки и правнуки и т. д.[123]

«Надо полагать, что в тексте „Письма карельских сказителей товарищу Сталину“ немало строк, принадлежавших непосредственно А. М. Астаховой, А. Н. Лозановой или их младшим коллегам», – замечает по этому поводу Т. Г. Иванова[124].

А буквально на другой день в Пушкинском Доме открылась конференция, продолжавшаяся по 4 июня и посвященная обсуждению работ для трехтомника «Русский фольклор». Наряду с М. К., В. П. Адриановой-Перетц, Н. П. Андреевым, А. М. Астаховой, А. И. Никифоровым и др., в конференции приняли участие москвичи (Ю. М. Соколов, Б. А. Бялик, Э. В. Гофман, С. И. Минц, И. А. Оссовецкий) и приехавший из Киева В. П. Петров. Авторы статей представляли свои работы в виде докладов, вызвавших оживленные прения[125].

Другое «знаковое» событие 1939 г. – открытие на филфаке Ленинградского университета кафедры фольклора, созданной, как указывал М. К. в своей автобиографии (1952), по его «докладной записке»[126]. Кафедра открылась осенью – через год после того, как в московском Институте истории, философии и лингвистики им. Н. Г. Чернышевского начала работать аналогичная кафедра, возглавляемая Ю. М. Соколовым.

В конце 1939 г. М. К. был приглашен А. М. Еголиным[127] в московский институт для чтения курса по историографии фольклора для студентов и аспирантов. Предполагалось, что он будет приезжать в Москву на три последних дня каждого месяца; курс был объявлен с конца февраля 1940 г. Однако лекции даже не начались. Одним из препятствий были трудности военного времени. Шла Зимняя война, что сказывалось на повседневной жизни. Город был затемнен (светомаскировка), помещения почти не отапливались (не хватало дров и угля). Кроме того, с осени 1939 г. М. К. вновь почувствовал недомогание. «Врачи нашли у меня острое нервное истощение на почве сильнейшего переутомления, – писал он Кожевникову 9 ноября 1939 г., – в настоящее время это осложнилось у меня еще сильным гриппом, причем есть опасение, как бы последний снова не обратился в воспаление легких…»[128]

Оправившись от тяжелой зимы, М. К. планирует свое участие в фольклористических мероприятиях в Москве и Киеве. Связи ленинградцев с украинскими коллегами в то время оживляются – прежде всего благодаря Ю. М. Соколову, возглавившему (после получения академического титула) Институт фольклора АН УССР. Визиты в Киев становятся для московских и ленинградских фольклористов обычным делом. 1 мая 1940 г. Н. П. Андреев пишет М. К. (из Киева):

С 15‑го по 17-ое состоится всеукраинская конференция по обсуждению конспекта учебника по украинскому фольклору, на которую усиленно приглашают Вас (Вы получите официальное приглашение), а также просят остаться и меня. Есть такой проект: мы здесь втроем[129] обсудим вопрос о Своде и затем все трое поедем в Москву, где проведем один день для беседы с А. Н. Толстым. <…> Вас в Киеве очень ждут (57–47; 2).

Охотно согласившись, М. К. приезжает в Киев[130], а 20 мая едет в Москву для участия в обсуждении «Свода русского фольклора».

Спустя два с половиной месяца, 5 августа 1940 г., получив путевку в Трускавец, М. К. и Л. В. уезжают на Западную Украину, недавно присоединенную к СССР. М. К. испытывал острую необходимость в отдыхе. Утомленный напряженной работой в течение учебного года, он обычно старался хотя бы месяц проводить «на природе», и это, как правило, удавалось. Особенно удачным было лето 1938 г. Весь июль М. К. и Л. В. провели в Теберде[131], а в августе совершили поездку по Волге на пароходе «Одесса». В июне 1939 г. М. К. отдыхал в Кисловодске. Теперь же, все более погружаясь в украинский фольклор, он надеялся познакомиться с Западной Украиной.

16 августа М. К. пишет Ф. М. Колессе, возглавлявшему Львовский отдел Института украинского фольклора[132], и сообщает о своем намерении заехать на обратном пути во Львов – познакомиться с работой отдела и прочитать доклад «Фольклористическая работа в СССР»[133]. Колесса откликается и высылает М. К. официальное приглашение. Доклад состоялся (видимо, 5 сентября)[134], а кроме того, как явствует из сохранившихся писем, М. К. встретился с украинским коллегой в домашней обстановке.

Около 10 сентября М. К. и Л. В. возвращаются в Ленинград.

«У меня сохранились самые чудные воспоминания о поездке во Львов, – писал М. К. 1 января 1941 г. Ф. М. Колессе, – и особенно от встречи с Вами и Вашей семьей. Надеюсь, что эта встреча – не последняя»[135].

Надежда не оправдалась: встреча во Львове оказалась последней.

Говоря о новых знакомствах той поры, следует в первую очередь упомянуть об этнографе и фольклористке Вере Юрьевне Крупянской, саратовской ученице Б. М. Соколова, работавшей тогда в Фольклорном отделе Государственного литературного музея под руководством Ю. М. Соколова. М. К. был знаком с ее работами второй половины 1930‑х гг.: «К вопросу о создании фольклорных архивов»[136], «Спутник фольклориста» (М., 1939; совместно с В. М. Сидельниковым), «Как записывать устное народное творчество» (М., 1940) и в особенности книгу «Певец Волги Д. Н. Садовников. Избранные произведения и записи» (Куйбышев, 1940)[137].

Знакомство состоялось предположительно в начале 1940 г. М. К. привлек Крупянскую к работе Отдела фольклора, одобрил ее статью для восьмого номера «Советского фольклора» («Народная драма „Лодка“»), и с этого начинается его тесное сотрудничество с Верой Юрьевной. Укрепившись в испытаниях военного времени, оно перерастет с годами в теснейшую дружбу. Сохранившаяся переписка Азадовских с В. Ю. Крупянской за 1940–1954 гг. свидетельствует, что в последние годы жизни М. К. именно Вера Юрьевна стала для него и Л. В. ближайшим и надежнейшим другом.

В конце октября 1940 г. М. К. вновь приезжает в Москву – видимо, для участия в совещании по вопросу собирания и издания фольклора Бурятии, созванного Г. Ц. Бельгаевым (в рамках проходящей в Москве декады бурятского искусства). Совещание проходило 24 октября в гостинице «Москва»; на нем присутствовали также Ю. М. Соколов и восточносибирские фольклористы (А. В. Гуревич и Л. Е. Элиасов). В своем выступлении М. К. наметил план издания «Гэсэра» (бурятский национальный эпос), а также бурятских народных сказок и песен. Перейдя далее к русскому фольклору Сибири, он коснулся вопроса об издании «Сказок Тункинской долины» (речь шла, видимо, о сказках Асламова). «Русские сказки, бытующие в Сибири, – говорил М. К., – своеобразны и колоритны. Это именно сибирские сказки, их не спутаешь ни с какими другими сказками»[138]. Ученый высказал также ряд других соображений: об издании серии русских сказок Сибири, о комплексном изучении сибирского фольклора, о проблеме взаимовлияния в фольклоре различных сибирских народов и т. д.[139]

Всем этим планам не суждено было сбыться.

В конце декабря 1940 г. М. К. снова отправляется в Петрозаводск, где с 22 по 25 декабря проходил Первый съезд писателей Карело-Финской ССР при участии ленинградских и московских фольклористов (вместе с М. К. приехали Н. П. Андреев и А. М. Астахова). Один из пленарных докладов («Устное народное творчество и работа с носителями фольклора») сделал В. Г. Базанов, возглавлявший тогда фольклорную секцию Карело-Финского отделения Союза писателей. Выступая в прениях по докладу Базанова, М. К. коснулся актуальной фольклорной проблемы: сотрудничество сказителей и собирателей. Он, в частности, подчеркнул:

Творческая помощь очень часто превращается в подсказку, иногда в очень явную диктовку своей воли, своего понимания того или иного текста или события и даже тех или иных художественных задач. Был такой период, когда это казалось нужным. Сейчас от этих кустарных методов первой поры работы со сказителями нужно уже перейти к более высоким, более совершенным, на которых отчетливо проявляются новые тенденции советского фольклора, который переходит в литературу и срастается с ней[140].

Как видно, подходы, утвердившиеся в середине 1930‑х гг. и позволявшие исследователю произвольно вторгаться в творческий процесс и заниматься «отсебятиной», стали подвергаться сомнению и даже осуждению («кустарщина»).

Наступил 1941 г. Поздравляя Ф. М. Колессу с новогодним праздником, М. К. подводил 1 января итог своей работе последнего времени:

…в ближайшие дни должен выйти еще ряд интересных книг по фольклору, в том числе «Советский фольклор», № VII, с интереснейшей статьей проф. Алексеева «Байрон и фольклор»; очень интересный сборник «Сказки Господарева» и сборник «Сказки марийские»[141] – надеюсь, что буду иметь возможность выслать Вам обе эти книги, так как во всех трех случаях я являюсь их редактором. Печатается еще сборник кафедры фольклора Ленинградского университета, где будет ряд работ моих учеников[142], а также и моя – «Чернышевский в истории русской фольклористики». Последняя – глава из моей книги «История изучения русского фольклора», которую надеюсь в ближайшие дни совершенно закончить[143].

Через две недели после этого письма произошло трагическое событие, резко изменившее положение дел в советской фольклористике: в Киеве скоропостижно скончался Ю. М. Соколов. «Он скончался под гром аплодисментов и оваций, – рассказывал М. К. в письме к Ф. М. Колессе 24 января 1941 г., – после произнесенной речи в честь акад<емика> Крымского[144]. Он окончил речь, пожал руку юбиляру, сошел с кафедры, сел на свое место в первом ряду и уже не поднялся…»[145]

Похороны состоялись в Москве, и М. К. поехал проститься с другом. «Я тяжело переживаю эту утрату, – признавался он Г. Ф. Кунгурову 24 января 1941 г., – и как научный деятель в определенной области, и просто в личном плане»[146]. Чувствуя себя осиротевшим, М. К. писал Ф. М. Колессе, что Ю. М. Соколов «был полон кипучей энергии, – полон планов, и был из всех нас самым энергичным и настойчивым. Да и молод он еще был: ведь ему еще не было полных 52 лет»[147]). Чувство долга по отношению к покойному побудило М. К. отложить другие дела и заняться организацией памятных мероприятий. На одном из заседаний Отдела фольклора он выступил с докладом о Ю. М. Соколове. Проектировался также сборник памяти Юрия Матвеевича[148]. Кроме того, М. К. предполагал устроить посвященное ему заседание в Пушкинском Доме в конце февраля или марте 1941 г. – об этом упоминается в его письмах Ф. М. Колессе и В. Ю. Крупянской. Однако даты постоянно сдвигались, и задуманный вечер не состоялся.

В начале 1941 г., полностью завершив работу над восьмым томом «Советского фольклора», М. К. задумывает девятый, посвященный фольклористике на Западной Украине и в «новых советских республиках» (т. е. Латвии, Литве и Эстонии). В связи с этим он просил Колессу «дать статью о состоянии изучения фольклора в Западной Украине и Буковине»[149]. Срок представления статьи, указывалось в этом официальном обращении, – 1 мая 1941 г. Украинский фольклорист с готовностью откликнулся, но просил отодвинуть срок до июля–августа.

В апреле 1941 г. М. К. совершил поездку в Киев на заседание памяти Ю. М. Соколова, состоявшееся в Отделе социальных наук АН УССР (выступали также Ф. И. Лавров и В. П. Петров). Сделанный М. К. доклад послужит основой статьи «Научный путь Ю. М. Соколова», которой предполагалось открыть восьмой выпуск «Советского фольклора»[150].

2 мая 1941 г. М. К. пригласил к себе домой Колесницкую, Кравченко, Кукулевича и других учеников. Присутствовала и приехавшая из Москвы Крупянская. Собравшиеся оживленно беседовали, шутили, обсуждали новости… Гости засиделись до позднего вечера. Задушевный разговор и теплый прием надолго запомнятся участникам этой встречи (трое не вернутся с войны)[151].

После смерти Ю. М. Соколова, возглавлявшего кафедру фольклора в Московском университете, возникает вопрос о преемнике. Претендовать на эту должность могли в то время – по своим научным заслугам, общественному весу и репутации в профессиональной среде – лишь трое москвичей: П. Г. Богатырев, Н. К. Гудзий и И. Н. Розанов. Однако «в кулуарах» обсуждалась и кандидатура М. К. 18 января 1942 г. он писал В. Ю. Крупянской (из блокадного Ленинграда):

…я уже не раз очень сетовал, что в свое время не принял решения о переезде в Москву – и не занял кафедры Юрия Матвеевича. Правда, едва ли бы удалось реализовать переезд до начала войны, так что сейчас, вероятно, все было бы по-прежнему. Но теперь все больше и чаще возвращаюсь к мысли о переезде в Москву[152].

Первая половина 1941 г. протекает под знаком предстоящего лермонтовского юбилея. Подобно тому как в 1937 г. отмечалось столетие со дня смерти Пушкина, «в верхах» решено было торжественно почтить – в связи с той же датой – другого русского поэта: создается Всесоюзный лермонтовский комитет, в газетах и журналах публикуются лермонтовские материалы, проводятся научные конференции и заседания. Готовятся юбилейная выставка, академическое Полное собрание сочинений и лермонтовский том «Литературного наследства» (в двух книгах). В Пушкинском Доме продолжает работу созданная еще в 1938 г. Лермонтовская комиссия, возглавляемая Б. М. Эйхенбаумом.

Ввиду предстоящего юбилея М. К. обратился к лермонтовскому фольклоризму – к вопросу о «народности» его творчества, отношении к народной поэзии и т. д. 12 февраля 1941 г. он выступил на заседании Лермонтовской комиссии с докладом «Лермонтов и фольклор»[153], представляя слушателям начальный вариант статьи, которая вскоре появится – под тем же названием – в лермонтовском томе «Литературного наследства» (том 43–44). Протокол заседания сообщает, что слушателей было 33 человека, среди них: Н. П. Андреев, А. М. Астахова, Л. Я. Гинзбург, В. А. Мануйлов, И. Н. Медведева, Л. Б. Модзалевский, Н. И. Мордовченко, Б. М. Эйхенбаум. Четверо из них – Л. Я. Гинзбург, В. А. Мануйлов, Н. И. Мордовченко, Б. М. Эйхенбаум – приняли участие в прениях. Л. Я. Гинзбург высказалась о докладе М. К.:

Особенно интересно и широко поставлена в докладе проблема народности. Некоторые возражения вызывает часть, посвященная славянофилам и западникам. Основной вывод, что Лермонтов, увлекаясь народностью, был ближе к Белинскому, не требует привлечения славянофильского материала. Совпадение же его взглядов со славянофилами ничего не значит. Для 1830 г. не нужны все эти подробности о славянофилах[154].

Не вдаваясь в тонкости, связанные с проблемой «Лермонтов и фольклор», подчеркнем основное: М. К. пытался рассмотреть ее на фоне идейной борьбы противоборствующих тенденций 1830‑х гг. и наметить магистральную линию развития Лермонтова-поэта: «от Жуковского к Пушкину», то есть от ранней балладной романтики к воплощению крупных «народно-исторических тем» в поэмах «Бородино» и «Песнь про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова».

В июне 1941 г. М. К. приезжает в Москву – на двухдневную Лермонтовскую сессию, которую проводил Институт мировой литературы в Клубе писателя; он предполагал вторично выступить с темой «Фольклоризм Лермонтова». В письме к Гудзию от 22 мая он просит «обеспечить присутствие» на своем докладе некоторых особо важных для него лиц: Н. Л. Бродского, И. Л. Андроникова и А. Н. Турунова (88–9; 9 об.).

Доклад не состоялся. «Спасибо за ласковое слово о моем докладе, – благодарил М. К. 15 июня Н. К. Гудзия, добавляя: – Не все, впрочем, расценивают его так высоко: он стоял в повестке Сессии, но Лебедев-Полянский и Энгель[155] сняли его» (88–9; 15–15 об.). Ясно, что отправленный в Москву для предварительного ознакомления текст доклада был отклонен, и М. К. пришлось ограничиться общением с московскими фольклористами. «Как хорошо, что Вы вытащили меня на Сессию в июне, – теперь уж когда ведь придется повидаться», – напишет он Гудзию 25 августа 1941 г. из Ленинграда, вокруг которого в эти дни все теснее сжималось кольцо блокады (88–9; 17).

Глава XXXI. Блокада[1]

Война застала М. К. врасплох. Ранним утром 22 июня он отправился к машинистке с новой главой своей книги и на улице услышал выступление Молотова…

Подходил к концу учебный и академический год. 23–26 июня 1941 г. Научно-исследовательский институт культуры и Союз писателей Карело-Финской ССР предполагали созвать совещание, посвященное «Калевале», с участием О. В. Куусинена (председателя президиума Верховного Совета Карело-Финской ССР); М. К. был приглашен в качестве участника. Собирался ли он снова ехать в Петрозаводск, где был в декабре 1940 г., или нет, – неважно: война полностью нарушила привычный ход жизни. Сотрудничество М. К. с Институтом культуры прерывается на пять лет[2].

Несмотря на объявление войны и мобилизацию, научная жизнь в городе продолжалась. 26 июня 1941 г. аспирант И. И. Кравченко защитил в Ленинградском университете свою кандидатскую диссертацию («Развитие эстетических представлений народных певцов»), выполненную под руководством М. К.

Стремительное продвижение немецких войск вызвало в Ленинграде панические настроения. Готовилась массовая эвакуация; в семьях и учреждениях обсуждалась необходимость отъезда. М. К. получил приглашение на работу от ректора Иркутского университета. Но он не спешил, предпочитая отправить в Иркутск жену с будущим ребенком. «Он требовал и умолял, чтобы я уезжала одна в Сибирь, – вспоминала Л. В., – у нас были жаркие схватки и горячие споры. На счастье, я вспомнила старую, как мир, формулу: „Где ты, Кай, там и я, Кайя“[3]. После этого он замолчал»[4].

Сотрудники ленинградских учреждений, возвращенные из отпусков и не подлежащие мобилизации, направлялись на оборонительные работы. В Институте литературы и университете проводились учения для гражданских лиц. Так, согласно распоряжению дирекции Пушкинского Дома № 23 от 15 июля 1941 г., М. К. назначался ответственным дежурным по институту на 16 июля; а согласно постановлению № 30 от 31 июля 1941 г., ряд сотрудников (среди них М. К., М. П. Алексеев, Н. П. Андреев, В. М. Жирмунский, Б. В. Томашевский, Б. М. Эйхенбаум) должны были явиться 1 августа «для прохождения занятий по тушению зажигательных бомб»[5].

Весь август М. К. провел в городе. В конце месяца его навестил А. А. Макаренко, передавший ему в дар коробочку, в которой находились старинные дорожные шахматы, вырезанные из кости (как полагал М. К., из слоновой). Половина фигурок была белого цвета, другая половина – красного (а не черного, как обычно). В коробочке лежала бумажка с надписью: «Шахматы Д. А. Клеменца, подаренные А. А. Макаренко 1909 г., подарены проф<ессору> М. К. Азадовскому 24 – VIII – 1941 г. Макаренко На добрую память о Клеменце и М<акарен>ко». Вручая М. К. эти шахматы, Макаренко завещал передать их в будущем другому выдающемуся (по усмотрению владельца) этнографу, фольклористу, исследователю родного края[6].

Начинался новый учебный год, и М. К. должен был приступать к чтению лекций. 30 августа он отвез Л. В. в родильный дом К. Г. Видемана, хорошо известный всем ленинградцам (на углу Большого проспекта и 14‑й линии Васильевского острова); здесь она проведет три недели. М. К. ежедневно приезжал к жене, но, лишенный возможности ее видеть (родные и близкие к роженицам не допускались), мог передать ей только продукты, сопровождая их короткой запиской. Эти сохранившиеся листочки – своего рода хроника ленинградской жизни первой половины сентября 1941 г. В них отражаются присущие М. К. душевность, мягкий юмор, умение достойно держать себя в трудные минуты; но прежде всего – трогательно нежное отношение к жене и ребенку, появившемуся на свет к вечеру 14 сентября.

Приведем выдержки из этих записок:

31 августа:

Как себя чувствуешь, маленькая? У нас все в порядке.

Вчера я здорово набегался: утром был в Литфонде, потом бегал по магазинам в поисках зубного порошка, потом поехал к тебе, потом мы с тобой направились к Видеману. <…>

Дома писем никаких нет. Второго числа начинаю в Университете курс – а в среду созывается Ученый Совет в Институте литературы.

3 сентября:

Деточка моя любимая, ненаглядная, можешь себе представить, как меня расстроила вчера потеря твоего письма. Очевидно, кто-то из этого ящичка брал письма и неосторожно выронил одно на пол, а там его затоптали ногами или замяли. Только этим я объясняю его утерю.

Но это было очень чревато событиями. Я стал ожидать твоей записочки, – а тут началась тревога, – а если к этому прибавить еще, что перед этим в Доме Ученых я ждал чуть ли не полтора часа, когда принесут пирожки, – то получится уйма времени. Но, в сущности, все равно. Время все равно уходит бесплодно; тем более что лекция у меня вчера не состоялась, будет только завтра, и мне не нужно уже к ней готовиться.

Студенты собираются, слушают, записывают, – но нельзя сказать, чтоб профессора с увлечением читали. Марья Лазаревна[7] прямо с истерическим смехом говорит о том, как она должна была читать о Шатобриане и Бенжамен Констане!

У меня нет этого ощущения абсолютной ненужности: и я даже с удовольствием начну курс, хотя, б<ыть> м<ожет>, мне это только сейчас кажется. <…>

Писем за последние дни ни от кого нет, – я что-то не могу вспомнить, при тебе еще или нет получилась телеграмма от ректора Ирк<утского> Ун<иверситета>, в которой он извещает о согласии на отсрочку моего приезда.

4 сентября:

Я сегодня читал в первый раз. Знаешь, если бы не аккомпанемент в виде пушечных выстрелов, сопровождавший первый час лекции, можно было бы и забыть об обстановке. Аудитория человек в 50; слушают, видимо, с интересом и увлечением. И сам я увлекся. Только вот еще несколько дней – и этот курс отправят на работы.

Писем за последние дни нет никаких – общее положение как будто все то же – ну, а разные аккомпанементы ты и сама, конечно, слышишь. <…>

Посылаю тебе конверты и бумагу. Только, пожалуйста, не раздавай конверты направо и налево – они у меня на исходе, а достать их не так легко.

5 сентября:

Новостей у нас сколько-нибудь существенных нет. Разве только что эвакуация Ак<адемии> Наук окончательно «лопнила». Вчера получилась ответственная телеграмма из Москвы, где предписано сидеть на месте. Поедет только Пулковская обсерватория и связанный с ней Астрономический институт; уедет и часть БАНа[8] с наиболее ценными материалами. <…>

Как сама можешь догадаться, у многих очень испортилось настроение. Но многие довольны, так как это решение, по их мнению, свидетельствует о значительном улучшении внешней обстановки. Впрочем, о последнем свидетельствуют и другие источники. ОЖГ[9] работает вовсю – и просто голова лопается от противоречивых слухов и известий.

Но как хорошо, что таракашка[10] устранил нас из этих эвакуационных треволнений последних двух недель. Я, правда, понервничал, – два первых дня, – а потом утихомирился и всё. А ведь тут люди второй раз по две недели на сундуках сидели. На Виктора Максимовича[11] смотреть больно. Да не он один.

6 сентября:

Безумие эвакуационное тоже еще продолжается в стенах Академии. Выяснилось, что, кроме Пулковской обсерватории и ценностей БАН едут еще (вернее, могут ехать) академики и чл<ены>-корреспонденты. Поэтому Викт<ор> Макс<имович>, видимо, скоро уедет. Уезжает также Влад<имир> Фед<орович>[12].

7 сентября:

Отвечаю прямо и честно на твой вопрос, работаю ли я дома? Увы! Хотя я сейчас имею возможность проводить дома и утро, и вечер, я никак не могу заставить себя работать. Не могу, маленькая. Вот, когда Вы вернетесь, будет совсем другое дело. Ничего как-то у меня не выходит: злюсь я на себя, а толку мало. <…>

Сегодня принесу тебе еще две книжки – это из библиотеки Фед<ора> Федоровича[13]. Я сначала стеснялся просить у него для передачи тебе в больницу, но сегодня он сам предложил выбирать, что хочу.

Маленькая, что тебе принести? Не хочешь ли раннего Андреева Леонида, Бунина, может быть, классиков современности? Не хочешь ли раннего А. Н. Толстого?

8 сентября:

На нашем фронте никаких новостей и перемен. Студенты первого курса на эту неделю уходят на труд<овые> работы, так что я буду свободен от лекций, – не знаю, осуществятся ли только занятия на IV-м курсе. У меня там курс факультативный – и может не оказаться желающих, так как курс очень мал – и большинство старается держать экзамен досрочно. <…>

В. М. Жирмунской опять в транспортной лихорадке; на этот раз к нему присоединяется и В. Ф. Шишмарев. Они собираются избрать в качестве начального pied-à-terre’a[14]… Козьмодемьянск. Sic!

Ну вот тебе все новости за сутки.

9 сентября:

Послушайте, madame! Чего же Вы ждете: и Седан был, и Бородино было, – а сегодня ночью и Ленинград получил первое настоящее боевое крещение[15]. Ух, и жуткая же ночь была, детка моя! Я только о тебе и думал. Что там у тебя, в твоем районе, что у тебя, как ты и все прочие, – вот только и мысли все мои были. Наши близкие, друзья и знакомые как будто все в порядке. <…>

10 сентября:

Вчера я так и не попал к тебе. В 2 часа я был на Разъезжей, 21. Я отправился туда в переплетную Литфонда, чтоб отдать в переплет одну сибирскую брошюрку, в которую я решил вклеить белые листы, чтобы можно было легко вносить всякие исправления и дополнения.

Только я попрощался – тревога! Я вернулся и просидел минут 40 в конторе переплетной. Потом отправился: только успел подойти к концу (вернее, к началу Разъезжей) – меня захватила новая тревога, – и в каком-то дворе я проторчал более часу. <…>

Кончилась тревога, и тут я сделал большую ошибку. Надо было сразу же сесть на № 22 и мчаться в Дом Ученых, а я встретил Берковского[16], – и мы с ним вместе пешком пошли на трамвай № 3. Короче: не успев дойти несколько домов до Д<ома> У<ченых>, я опять застрял, – и только в 6 час<ов> или немного позже попал в столовую. Во время обеда новая тревога, – обед был прерван.

В 7½ я все-таки кончил обед и помчался к тебе – авось, думаю, хоть с опозданием пустят. Было, собственно, уже 7½, когда я вышел. Но, к счастью, новая тревога застала меня еще на Невском, и я смог бегом добраться до дома, а то бы и к тебе не попал и где-нибудь торчал между Островом и домом… <…>

Ох, попаду ли я к тебе сегодня? Ведь вот всего только 10 часов, а уже вторая тревога. Вероятно, опять целый день будут беспрестанные налеты. Попроси Евг<ению> Ал<ександров>ну[17] хотя бы после больших налетов позванивать на ул. Герцена.

Все-таки спокойнее будет!

Наши ближайшие друзья как будто все в порядке, но около многих были крупные события. Ан<на> Мих<айловна>[18] видела из своего окна, как на соседний дом (напротив) падали зажигательные бомбы? – но пожара не было – успели затушить. М. К. Клеман[19] сам со своей крыши сбросил 10 бомб. Пожар предотвратили. Фугасная бомба попала на Набер<ежную> 9 января[20] – и теперь там один дом (№ 14) зияет как вырванный зуб. Это был такой трехэтажный особнячок, – а та часть двора, которая выходит на Миллионную (№ 15) – осталась цела, – и даже окна не потрескались. В Доме Ученых все окна целы! <…>

О налете было сообщение по радио (через ТАСС), – стало быть, об этом будет и в газетах, – воображаешь, что будет с мамой[21], когда она прочитает: «Есть убитые и раненые».

Наверное, будет телеграмма. Попробую сам послать ей простую телеграмму, авось дойдет.

Ну, еще раз целую.

Сегодня прекратили выдачу белого хлеба: только по детским карточкам. Общая норма на хлеб: 400 гр<амм> черного хлеба – и всё.

11 сентября:

А тут произошли разного рода крупные события, о которых Вам, вероятно, интересно знать.

1) Погиб во время налета в ночь на 9‑е – знаете кто? Не волнуйтесь только особенно – погиб в зоосаду большой слон[22]. Так что Вы понимаете теперь Вашу ответственность[23].

2) Вторая крупная новость: пострадал Ваш институт[24]. Немцы, видимо, решили, что от него будут большие неприятности немецкому языку и немецкой культуре. Бомба упала между № 106 и 108. Часть вашего здания пострадала; та, где находится библиотека. Но книги уцелели, только все попадали с полок. Гловацкий[25] ищет сейчас новое помещение. Лекции прекращены.

3) В общем, конечно, не до шуток, деточка, бомбежки захватывают все бо́льшие и бо́льшие районы. Вылетели окна во втором этаже нашего Института, зажигательные бомбы упали в целый ряд соседних зданий (Биржа, Институт Крупской[26] и др.). Выбиты окна у А<лександ>ра Исааковича Никифорова; одно окно вылетело у Ник<олая> Петровича[27].

4) Мне вчера казалось, что беспокойно в Вашей стороне – и я в 12.30 позвонил Шуре[28]. Но выяснил, что все благополучно. У них я вчера пересидел тревогу, которая началась, как только я вышел из больницы. <…>

5) Ночью же позвонил на Казачий[29]. <…> У них все благополучно, и стекла все целы. Только Райке[30] давали капли.

6) Число желающих уехать за последние дни значительно увеличилось, – но возможностей по-прежнему мало. Наши академики и чл<ены>-корр<еспонденты> направляются, видимо, в Ташкент. Викт<ор> Макс<имович> – побледнел, исхудал. <…>

Вчера (нет, третьего дня) я шел в столовую Дома Ученых ровно 4 часа, а вчера тоже около 2½. Как-то попаду сегодня. Зато вчера оба раза удачно попал к тебе.

12 сентября:

Ну что, моя девочка родная? Как дела – опять волновалась? Я уж постараюсь пораньше принести тебе сегодня это письмишко. Тем более что нет уверенности в том, что попаду вечером.

Вчера опять, как только ушел от тебя, попал в две тревоги. В результате всех этих различных высиживаний в разных дворах (я стараюсь не спускаться в бомбоубежища) у меня образовался отчаянный насморк. Сегодня буду лечиться горчишниками.

Что произошло после вчерашней ночи, еще не знаю. Знаю только, что на Казачьем все благополучно, хотя там было все чересчур слышно и громко. <…>

Маме я телеграммы не послал, так как пока еще в центральных газетах о Ленинграде ничего не упоминали, – очевидно, и в провинции не знают – ну и хорошо! Когда увижу сообщения в центральных газетах (т. е. по линии ТАСС), тогда телеграфирую. Писем новых нет никаких и новостей тоже.

13 сентября:

Ну, малюточка, сегодня у меня действительно филиал бомбоубежища. Правда, и ночь была спокойная сравнительно – даже, пожалуй, и не сравнительно, – но все же тревога была не часто. <…>

15 сентября:

Вчера никого из твоих у меня не было – и я был очень рад этому – мне так хотелось быть одному, остаться в тишине наших комнат, где мы были так счастливы с тобой и в которую скоро ворвется звонкий голос нашего малыша.

Я все эти дни был в неизменной тревоге – поводов для этого, ты знаешь, много. Но вчера вечером меня охватила какая-то светлая уверенность, какое-то спокойствие – я поверил и верю в счастье нашего мальчика. Он был зачат в один из светлых и радостных наших с тобой дней – в день, когда уже был прожит год из второго пятидесятилетия, – и вот он, наш мальчик, стал как бы символом новой жизни, нас с тобой, – я верю, она будет такой же светлой и чудной, как была раньше. Ведь недаром же мы нашли друг друга. <…>

Ты знаешь, мы во время той тревоги, когда появился таракашка, были все вместе (Тронские, Моня Р<ейсер>, Алексеевы) в Доме Ученых: кто в убежище, кто в вестибюле только что кончили обедать (а я сидел и беспрерывно смотрел на часы: успею ли добраться до тебя…)

17 сентября:

Сейчас (12 ч<асов>) поеду к тебе – б<ыть> м<ожет>, удастся заехать еще раз вечерком. Если письма от тебя сейчас не будет, то вечером постараюсь приехать обязательно, если не задержат тревоги. Вчера я чудно проскочил – без единой тревоги: дождик выручил.

18 сентября:

Не верь, пожалуйста, никаким ОЖГ, – никаких немцев у Кировского завода нет еще. Надеюсь, что мы еще успеем с тобой вполне благополучно перебраться домой. Правда, из этих районов, так же как и из соседних, переселяют в другие, но это только профилактика. Еще и с Лиговым, и со Стрельной[31] связь нормальная. <…>

P. S. 5 час<ов> веч<ера>, приписываю в справочной комнате. Не волнуйся. Наш район, вернее, наш дом и наша квартира вышли благополучно и из этого испытания.

19 сентября:

Только что отправился в Университет читать лекцию – как тревога! Пришлось вернуться домой; пользуюсь вынужденным перерывом, чтоб черкнуть тебе несколько строчек.

Да, собственно, уж и писать-то ничего не хочется – завтра, б<ыть> м<ожет>, увидимся и тогда наговоримся всласть. <…> Как буду устраиваться с перевозкой, еще не знаю. Завтра постараюсь на месте ориентироваться. Придумаю что-нибудь – только не тревожься, родная моя.

Трудно, конечно, и тяжело будет в эти дни, но я твердо верю и в свою судьбу, и в счастье нашего мальчика. <…>

Ну вот, – надеюсь, что это уже мое последнее письмо, – и завтра ты будешь со мной, моя дорогая, ненаглядная радость!

Л. В. выписали из роддома 20 сентября. Трамваи еще ходили, тем не менее, чтобы доставить домой ослабевшую жену с новорожденным, М. К. пришлось искать машину. «…Ему удалось просто чудом достать машину в Академии наук, и он привез меня с Котиком домой, – вспоминала Л. В. – Когда мы ехали мимо Сената и я увидела его обгоревшие и почерневшие стены (пожар только что закончился), я заплакала, а он стал читать ахматовские строки: „Мимо белых зданий Сената, где когда-то мы танцевали и пили вино…“»[32]

Воссоединившись в своем обиталище на улице Герцена, М. К. и Л. В. принялись осваивать блокадный быт.

Необходимость кормить и выхаживать младенца отнимала время и силы, в то время как общее положение ото дня ко дню ухудшалось: ленинградские пригороды (Красное Село, Пушкин и др.) были оккупированы, немцы наступали с севера, суточная хлебная норма сократилась до 200 граммов. Борьба за выживание, которую вынуждены были вести, хотя и в разной степени, все ленинградцы, усугублялась для М. К. постоянным страхом за жизнь и здоровье ребенка. Об этом он рассказывал в письмах к В. Ю. Крупянской. Например, 4 октября:

…в сентябре я отправил Вам не то три, не то четыре открытки, – в одной из них сообщал, что у меня имеется теперь сын, которому завтра исполнится ровно три недели. Зовут его – Константин, Котик. Вошла в жизнь большая радость, но эта радость омрачена огромной тревогой. Столько забот, столько трудностей: трудности бытовые; трудности, связанные с современным положением Ленинграда и т. д. Вы ведь в Москве с трудом, вероятно, представляете, как мы здесь живем, – когда каждую ночь встает грозный вопрос: как быть? Опасно оставаться на нашем последнем этаже, опасно нести малютку в душное и грязное убежище, да и Лидия Владимировна еще невероятно слаба и с трудом ходит.

У нас дивное лето – чудесная золотая осень, которая редко бывает в Ленинграде, которую мы так любили прежде. А теперь каждое утро, отворяя окно, мы с ужасом и досадой смотрим на заливающее комнату солнце. А уж о луне и ясном ночном небе и говорить не приходится.

Нечего и думать о какой-либо работе, о какой-нибудь будущей книге или даже хотя бы о материалах для нее. На шкафу лежит огромная папка – не увидевшее света когда-то любимое детище, – как-то не верю, что оно и увидит свет-то этот[33]. Об отъезде следовало бы подумать, – да едва ли это реализуемо сейчас.

Самое тяжелое – это необходимость иногда спускаться с малышом в газоубежище. Оно ужасно действует на него – ребенок худеет от духоты (у нас в доме очень плохо организовано это дело), – и потому мы часто уже просто бываем не в силах спускаться из нашего последнего этажа. А ведь порой в тревогах проходит вся ночь: часто перерывы между ними бывают самыми короткими, так что одна за другой ночи проходят без сна. К этому еще нужно прибавить заботы о питании, не столько своем, сколько Лидии Владимировны. В общем, нагрузка на нервы такова, что порой кажется, что не выдержу, хотя внешне я очень бодр и спокоен. И действительно, ни я, ни Л<идия> В<ладимировна>, мы ни разу еще не были во власти панических настроений, к<ото>рым очень часто подвержены многие наши знакомые. Пока Л<идия> В<ладимировна> была в больнице (а она провела там 20 дней), я ни разу даже не спускался ни в какие убежища – а Л<идия> В<ладимировна> даже во время своей беременности была примером и образцом для всех по своему спокойству и мужеству. И все же иногда становится невыносимо. Ну, надо кончать. Обнимаю Вас, – верю в скорое наше свиданье.

Весь ноябрь прошел в сомнениях: уезжать или оставаться? Ситуация осложнялась тем, что Л. В., согласно документам, носила немецкую фамилию Брун; осенью 1941 г. это могло привлечь внимание, а в худшем случае – обернуться бедой. 21 августа появился приказ командующего Северным фронтом и начальника УНКВД № 0055/20262 «О выселении из Ленинграда и области социально опасных лиц». К числу «социально опасных» были отнесены, среди прочих, немцы и финны[34]. Началась (как и в других областях страны) массовая высылка немцев – «на спецпоселение». К 1 октября 1942 г. из Ленинграда и прилегающих к нему районов было депортировано около 60 тысяч немцев и финнов[35]; многие были репрессированы. Сохранять немецкую фамилию означало подвергать себя немалому риску. Поэтому в продовольственных карточках на жену и сына, как и в других случаях, М. К. указывал собственную фамилию. Сохранился один такой документ – пропуск Л. В. Азадовской «на право входа в убежище дома № 14 по улице Герцена», подписанный начальником Службы жилищ и убежищ Куйбышевского района Лозовской (55–100).

К тревогам и тяготам блокадной осени вскоре присоединилась еще одна: арест ближайших друзей и коллег. В первой половине октября – на волне нараставшей шпиономании – был неожиданно арестован В. М. Жирмунский, вслед за ним – Г. А. Гуковский. Оба провели в следственном изоляторе НКВД около месяца. Вскоре был арестован – также ненадолго – А. И. Никифоров. Случались, однако, и более драматические истории. В тюрьме погиб, например, историк русской литературы и поэт Б. И. Коплан (1898–1941), зять А. А. Шахматова.

Эта ситуация «на выживание», голод и холод, единоборство с бытом и боязнь за ребенка, смешиваясь с привычным для советского человека ужасом перед репрессивной машиной, подталкивали М. К. к скорейшему отъезду. Но эвакуироваться в ноябре–декабре оказалось уже не так просто, как в августе или сентябре: число желающих покинуть город возрастало, в учреждениях составлялись списки, которые вновь и вновь уточнялись; многим приходилось отстаивать свое право на эвакуацию. Возможность отъезда М. К. поначалу связывал с университетом; отдельные ученые, преподаватели филфака, покинули город еще летом или в сентябре–октябре, но основная их часть оставалась на месте вплоть до февраля 1942 г. 5 ноября 1941 г. М. К. писал матери в Иркутск:

Ты напрасно упрекаешь нас, что мы не предприняли в свое время никаких мер для отъезда. Не забудь, что Лидуська была на восьмом месяце беременности, – и рисковать в таком положении было очень опасно. Можно было бы ехать лишь в том случае, если б был прямой и надежный эшелон. Кроме того, я сравнительно поздно получил телеграмму от Иркутского университета. Начальство же нашего Института[36] чинило мне (как и всем другим в таком же положении) всяческие препятствия и возражало против индивидуального отъезда.

В конце августа уже разрешили всем ехать, куда кто хочет (так уехал С. Я. Лурье[37]), но тогда было для нас поздно, а еще позже стало поздно уже для всех.

Сейчас многие улетают путем вылета на самолете до определенной станции, а дальше поездом. По всей вероятности, в самые ближайшие дни меня вызовут в Президиум Академии наук и предложат этот способ отъезда[38].

Это, конечно, хорошо, – но тут начинается эпопея с нашим малюткой.

Нужно сознаться, мы оказались неопытными и глупыми родителями и чуть было не запустили нашего мальчика. Выяснилось, что молока у Лидуськи недостаточно, она давала ему только половину того, что ему полагалось по всяким законам питания. Мальчик страшно исхудал. <…> Сейчас он у нас на прикорме. <…>

Короче говоря, пуститься сейчас в путь – с малышом в таком состоянии, при неизвестном количестве пересадок, при неизвестном количестве дней, которые понадобятся на дорогу, при невозможности запастись на дорогу нужным количеством продуктов и почти без вещей, ибо на самолет нельзя взять более 15 кило на человека (Котька не в счет) – страшно рискованно. Самое же важное, что пришлось бы прервать Котькино лечение в самый серьезный момент и везти его в такую дорогу совершенно неокрепшим. <…>

Короче, я думаю, сейчас никак нельзя соглашаться на выезд, как бы ни хотелось мне очутиться сейчас в таких условиях, где нет ежедневных тревог, где не приходится с тревогой смотреть на солнечное или светлое лунное небо, не радоваться каждому ненастью и туману, где не нужно было бы жить с наполовину заколоченными окнами, где я мог бы нормально работать и нормально питать Лидуську. Вот если бы был прямой самолет до Иркутска или хотя бы до Новосибирска, мы ни одной минуты не задумались бы. Но, видимо, Иркутский университет бессилен сделать то, что некоторые другие родственные ему организации в других городах сумели.

Наше материальное положение сейчас несколько улучшилось: я стал получать карточку первой категории[39], так что вместе с Котькиной карточкой мы имеем на день 800 граммов хлеба. На двоих этого вполне достаточно. Жаль, что прекратилась выдача по Котькиной карточке белого хлеба, зато мы имеем сравнительно в большом количестве масло – по моей рабочей и Котиковой карточке получаем кило сливочного масла на месяц. Единственно, чего нам остро не хватает, это молока для Лидуськи и для нее же овощей. Но мясной стол для нее пока что обеспечен ежедневный. Я обедаю в Доме Ученых, и временно разрешили мне брать еще один обед на дом для Лидуськи (вообще же, как правило, теперь иждивенцев в столовой Дома ученых не кормят).

Так что, как видишь, мы живем вовсе не так плохо. Есть пока у нас в достаточном количестве и дрова.

Действительно, положение семьи в начале ноября можно было назвать терпимым (если сравнивать с другими блокадными семьями). Профессорский статус М. К. позволял ему обеспечивать питанием, хотя и недостаточно, жену и ребенка («второй обед» в Доме ученых и проч.). Однако в течение ноября положение семьи резко ухудшается. 25 ноября 1941 г. М. К. сообщает в Иркутск Вере Николаевне:

Последнее мое письмо было от 5 ноября, должен сказать, что за это время много воды утекло. И все то, о чем я тебе писал, уже безнадежно устарело и изменилось. Каждый день приносит новое, – и все это, конечно, пока еще не к лучшему. Изменились и наши планы относительно отъезда. Как ни рискованно и ни страшно предпринимать такой путь с Котиком, видимо, все же надо решаться. Сердце замирает при мысли о такой поездке с ним, но ничего не поделаешь.

Словом, будем ждать, когда придет наша очередь, – если, конечно, Университет не опротестует мой отъезд, как это было уже с некоторыми профессорами.

Часто бывает, конечно, очень жутко. Постоянные воздушные тревоги, зрелища разрушенных домов от бомб сверху или снарядов после обстрела снизу, – все это заставляет думать о скорейшей возможности увезти Котика в более спокойное место. А главное, вопрос в его питании. Надо Лидуську питать вдвое больше того, что она имела обычно, а сейчас…

В своих письмах конца 1941 г. (к матери, В. Ю. Крупянской и другим) М. К. подробно рассказывает о жене и ребенке и, перечисляя потери научного мира, скупо упоминает о самом себе и собственных «буднях», разве что жалуется подчас на невозможность работать за письменным столом. Ни слова о занятиях со студентами, продолжавшихся до поздней зимы, ни слова о ночных дежурствах в Пушкинском Доме, тушении зажигательных бомб на крышах ленинградских домов, ни слова о ежедневных походах в столовую Дома ученых, неизбежном стоянии в очередях и т. п. Об этом спустя много лет расскажет Л. В.:

Как тысячи других ленинградцев, он стоял на крыше, нес ночные дежурства, видел фашистские самолеты, летающие над нашим городом и сбрасывающие бомбы. Особенно мучила его во время ночных дежурств в Пушкинском Доме невозможность позвонить после отбоя и узнать, цел ли дом, в котором я с Котиком. Он ходил разбирать рухнувшие от обстрела дома и выкапывать находящихся там людей (дом на углу Кирпичного переулка и улицы Гоголя). И всегда он оставался сам собой, не меняясь от всех этих обстоятельств ни на йоту. <…>

Как тысячи других ленинградцев, он голодал, холодал, худел и таял буквально на глазах. Не обращая внимания на обстрелы, под пулями (в буквальном смысле этого слова), он ходил ежедневно в Дом Ученых с бидоном и баночками, чтобы принести мне водянистого супу с хряпом и ложечку каши или вермишели.

Своими неумелыми руками он пытался колоть полено на щепочки для буржуйки, а затем разжечь ее. Руки у него пухли от холода, чернели от грязи, от золы, от дров, трескались, покрывались какими-то нарывами…

Студенты приходили к нему экзаменоваться на дом. Помню, он экзаменовал их в полной темноте. Я зажгла елочную свечечку на один только момент, когда он вписывал им отметки в матрикул[40].

К этим воспоминаниям Л. В. следует добавить, что в течение всей блокадной зимы 1941/42 г. М. К. не прекращал работу над «Историей русской фольклористики»: дописывал, редактировал, правил.

В конце 1941 г. ученый совет Ленинградского университета выдвигает рукопись его книги на Сталинскую премию. Сохранился подробный отзыв лингвиста-востоковеда А. П. Рифтина, исполнявшего в 1939–1945 гг. обязанности декана филфака[41]. Инициатива ученых университета нашла поддержку и в Пушкинском Доме. Приведем выдержки из сохранившегося отзыва Н. К. Пиксанова, аттестовавшего работу М. К. как «монументальный труд» и «крупное событие в советском литературоведении»:

М. К. Азадовский излагает историю русской фольклористики в тесной связи с развитием западноевропейской литературной науки. Поэтому его труд важен и для литературоведов-западников.

На Ученом совете Института литературы Академии наук СССР при обсуждении труда проф<ессора> Азадовского ряд высококвалифицированных специалистов единодушно высказался о нем как о крупном достижении. Пришлось высказаться подробно и мне[42]. Не пересказывая здесь всей приведенной там аргументации, отмечу только, что все рецензенты единогласно считали необходимым в интересах науки и высшей школы в ближайшее время начать печатать труд М. К. Азадовского – и притом в его полном виде, без сокращений.

Мы высказались за то, что чтобы признать этот труд достойным выдвижения на Сталинскую премию в 1941 году (80–16).

О проведенных над этой книгой бессонных ночах М. К. вспомнит 21 сентября 1943 г. в одном из своих писем к Гудзию:

Скажу искренне и честно: я думаю, что моя работа заслуживает премии. Она, само собой, не абсолютна, я вижу в ней немало страниц, которые я хотел бы уже переделать; я знаю ее недостатки, недоделки и пр. Не всегда я доволен своим стилем, особенно мне в этом отношении не нравится вступительная глава и многое другое. Но на ней лежит отблеск некоторого героического элемента. Она ведь заканчивалась в Ленинграде и писалась в таких условиях, о которых, быть может, никогда не сумеют догадаться наши западноевропейские коллеги. Первый том был завершен полностью еще до войны. Объявление войны (сообщение радио) застало меня по дороге к машинистке, которой я относил последние страницы для перепечатки.

Но целый ряд глав второго тома, а также общее предисловие и пр. писались и завершались в дни и вечера бомбежек, в ночные часы дежурств в Институте, писались холодеющими пальцами, писались на краешке стола, заваленного всем, что попало, в единственной оставшейся жилой (полужилой) комнатке, при свете коптилки или елочных восковых свечек.

И в этих же условиях их перепечатывала на машинке Лидия Владимировна. Последние странички она допечатала 5–6 февраля, а 10‑го свалилась от той тяжелой болезни, которая чуть было не унесла ее совсем. В этом была своя поэзия. Страшная и жуткая, но поэзия. Ночь. В углу в ватном мешке спит наш малютка; под грудой одеял тяжело дремлет Лидия Владимировна. А я в это время то развожу буржуйку, на которой сам готовлю всем ужин, и в промежутках дописываю какие-нибудь лакуны. Но вот буржуйка разгорелась, в комнате поднимается температура, я поднимаю измученную и усталую Лидуську, мы раскрываем наконец нашего мальчика, чтобы его переложить, протереть, покормить, – доедаем свои 200 граммов (т. е. их осталось на вечер уже не более 50 на каждого), пьем горячий обжигающий кофе с остатками былых сахарных запасов. Говорим о своих друзьях (не раз вспоминали мы в эти ночные беседы и Вас, и Ваш последний к нам визит – помните), строим планы, мечтаем о времени, когда можно будет сегодняшнее уже только вспоминать, – а затем: уложен сын, уложена и снова закутана Лидуська, а я один, среди ночи, опять со своей книгой, пока холод и усталость не загонят меня на тот же широкий диван, чтоб в шесть утра вскочить и жадно прильнуть к радио…

И, право, в эти минуты, в эти часы, в эти ночи написаны некоторые страницы, которые я считаю лучшими в книге. И так, конечно, не я один работал. Так писал свою замечательную книгу о Гоголе покойный Вас<илий> Вас<ильевич> Гиппиус[43], так читал свои корректуры Грубер[44] и, конечно, еще другие. C той разве только разницей, что у них не было такой дополнительной «нагрузки», как маленький, беспомощный Котик. Но в этом для меня был вместе с тем и источник новой силы. Кто знает, хватило бы меня на все это, если б я не черпал каждый день и час новую энергию в голубых, ясных, полных тогда уже светлого ума глазках моего мальчика!

Простите, дорогой друг, что я вдруг обрушил на Вашу голову такое море лирики. Хватит[45].

Наступил 1942 г. О том, с каким чувством встречали его жители осажденного города, говорится в книге современного историка: «Для многих Новый год – это пересчет вех, потерь, это сравнение прошлого с настоящим. Именно здесь чувствовали „размораживание“ человека, ушедшего на краткий миг в прошлое из воронки блокадного ада»[46].

Такое «размораживание» испытали, видимо, М. К. и Л. В. в ночь с 31 декабря на 1 января – об этом рассказывается в его письме к В. Ю. Крупянской, написанном почти три недели спустя:

18 января 1942

Несколько дней тому назад, дорогой друг, получили Вашу новогоднюю телеграмму, – надеюсь, что и моя пришла если и не совсем к сроку, то все же с не очень большим запозданием, – а двумя-тремя днями раньше пришли Ваши ноябрьские письма (конца месяца). Полагаю, что сейчас Вы располагаете рядом моих писем, отправленных в декабре.

Недавно прибыл сюда на самолете из Москвы какой-то видный деятель Союза художников, – привез кой-кому письма от московских художников. Из них видно, как много по-разному и весьма-весьма несхожему протекает жизнь у нас и у вас. Вы в письме пишете о тяжелых наших испытаниях, которые угадываете издалека, – но не в них дело. То, о чем Вы говорите: о трудностях жизни на 4‑м этаже, о волнениях при налетах и т. п., ах, это все пустяки, – и не в них дело.

В письме, которое я видел, сообщалось, м<ежду> пр<очим>, о встрече в одной из московских гостиниц Нового года!

Впрочем, мы с Л<идией> В<ладимировной> также очень приятно и отрадно провели вечер 31 декабря. К сожалению, никто даже из самых близких не мог прийти – мы же вдвоем (не считая Котика, к<ото>рый уже мирно спал к 12 часам) попировали: на этот раз у нас был свет, было тепло (последний раз в этот день истопили кабинет), мы сварили кофе, выпили по рюмочке вина, а на ужин у нас были такие деликатесы, как по большой, крупной картошке на брата. Забыл прибавить, что кофе мы пили на этот раз не только с сахаром, но даже с белыми сухариками. А после читали стихи любимых поэтов. <…>

Котик наш растет. Ах, только в каких условиях! Лежит, бедняжка, целыми днями в абсолютно темной комнате, температура которой в среднем колеблется от 12 до 8°. (А по ночам скатывалась и до 7 – все это, конечно, по Ц°); уже около месяца мы ни разу не смогли искупать его, – не видит он и воздуха, – увы, его родители уже с трудом могут носить его по лестнице и гулять с ним по улицам, – и, конечно, не потому, что мальчик очень прибавил сам в весе. Вес его все еще внушает нам тревогу. Но сам он – чудный, ясный ребенок с лучезарными глазами и радостной умной улыбкой.

Нервы у нас обоих развинтились – и часто мы не можем без слез смотреть на него.

Январь–февраль 1942 г. остался в истории как самый трудный период первой блокадной зимы. Смерть косила людей; начались потери и в кругу фольклористов. В середине января умер Н. П. Андреев, близкий соратник и друг М. К. на протяжении 1930‑х гг. В тяжелейшем положении находилась З. В. Эвальд, оставшаяся в Ленинграде (вместе с Е. В. Гиппиусом). М. К. был одним из последних, кто видел ее в январе 1942 г. Об этом он рассказал Вере Юрьевне 10 февраля:

…скорбный лист советской фольклористики растет. Вы уже, конечно, получили мое письмо, где я писал подробно о Ник<олае> Петровиче. Тогда же я писал Вам, что чета Гиппиус – Эвальд внушает мне тревогу. Мои опасения оправдались. 30 января, т. е. ровно через две недели после Н<иколая> П<етровича>, скончалась и Зинаида Викторовна[47].

Последний месяц она жила в ужасных условиях. Она, вообще, чуть ли не с начала всяческих недостатков обделяла себя во всем ради Евг<ения> Влад<имирови>ча[48]. Первое время у нас процент смертности среди мужчин был неизмеримо выше, чем среди женщин. Это объясняется, конечно, определенными физиологическими явлениями, связанными с законами питания и обмена веществ. Тем не менее среди ленинградцев возникла и получила большое распространение теория о бо́льшей выносливости женщин, о меньшей опасности для них недоедания и т. п. Зина особенно ухватилась за эту теорию и всем весело заявляла, что она-то «сдюжит», – лишь бы ей Женю спасти. А Женя весьма благосклонно всю эту теорию и практику принимал, не замечая, как таяла Зина у всех на глазах. Впрочем, к ее постоянному самопожертвованию ради него (в личном плане, бытовом, женском, научном) он уже совершенно привык.

В довершение всех бед, в середине января она потеряла все продовольственные карточки, – и оба они не имели ни хлеба, ни талончиков для столовой (в наших столовых при получении обедов вырезают талоны на крупу, мясо и частично на масло, а иногда и сахар). 16‑го числа, т. е. в день, когда стала известна смерть Н<иколая> П<етровича>, – оба они пришли ко мне: я сам был тогда нездоров и лежал в постели. Пришла Лидия Влад<имировна> и сказала: «Пришел Е<вгений> В<ладимирович> с какой-то старухой». Она не узнала З<инаиды> В<икторовн>ы – и действительно, передо мной сидела черная, страшная, грязная, давно не мывшаяся старая женщина с растрепанными седыми волосами и дикими глазами.

В pendant ей был и Евг<ений> Влад<имирович>. Я думал, она пришла поделиться со мной переживаниями по поводу смерти Н<иколая> П<етровича>, – оказывается, она пришла попросить взаймы талонов для столовой, пока не получит новых карточек. Причем оба они говорили со мной не товарищеским тоном, не тоном равных, а так, как будто они пришли просить милостыню. Это было жутко – мне казалось, что оба они – особенно Зина – соскочили со страниц рисунков Гойя.

У Зины уже явно обнаружилось то, что характерно для многих сейчас в Ленинграде – распад личности. Я долго не мог прийти в себя от их визита. А 30 января уже наступила развязка, – Евгений же сейчас находится в больнице и, надеюсь, будет спасен, – хотя без Зины он уже все равно погиб для нас как научный работник, – конечно, не всецело, – но в основном – да! Крупных работ от него мы не получим. Поэтому-то я считаю гибель Зины особенно ощутимой для нашей науки. Вам покажется странным, но я (и так же думает Анна Михайловна[49]) полагаю, что для сов<етско>й фольклористики смерть Зины – больший даже урон, чем смерть Ник<олая> Петр<овича>. Как-нибудь потом я разовью Вам подробнее свою мысль. Конечно, Н<иколай> П<етрович> еще очень много бы написал: дал бы ряд «указателей», – вероятно, написал бы обобщающую, сводную большую работу (м<ожет> б<ыть>, даже книгу) о русской сказке; дал бы действительно хороший учебник по фольклору, над к<ото>рым уже и начал по заданию Учпедгиза работать, но творческого обогащения сов<етска>я наука о фольклоре от него бы не получила. Все бы осталось по-прежнему стоять на своих местах, – тогда как Зина в своей работе о лирике совершенно по-новому, на огромном материале, сочетая огромную эрудицию музыковеда и прекрасное знание лит<ературно>го материала, шла новыми путями, толкнула на него <так!> Е<вгения> В<ладимировича> – и оба они вместе (гл<авным> образом, она) создавали превосходную, теперь без конца, работу.

В эти первые недели 1942 г. М. К. и Л. В. принимают, наконец, решение эвакуироваться. В феврале должен был уезжать ленинградский филфак, и М. К. с семьей числился в списке эвакуируемых. Но произошло непредвиденное: тяжело заболела Л. В. 25 февраля М. К. рассказывал Вере Юрьевне:

За январь–февраль это, кажется, четвертое письмо. Возможно, что Вы получите их в разном порядке, не соответствующем хронологии.

За это время у меня многое изменилось. Тяжело заболела Лидия Владимировна. 15‑го числа, как раз в день ее рождения, смерть уже стояла над ее изголовьем. Я никогда не забуду этого дня и последующих. Ее болезнь – острое желудочное заболевание (не то гемоколит, не то дизентерия) – сопровождалась сильнейшим инфекционным психозом, я же, не понимая еще причины его, думал уже, что она навсегда лишилась рассудка, что ее светлый ум потускнел навеки.

Неделя ее болезни – теперь она понемногу выздоравливает и находится в больнице в условиях не очень благоприятных (хотя и лучших по сравнению с другими аналогичными учреждениями: по кр<айней> мере, там, где она находится, круглый день – свет, действует водопровод и тепло), – меня совершенно выбила из сил. Сердце плохо работает, ноги отказываются служить, – сегодня меня из Ак<адемии> Наук привели под руку. Боюсь, что однажды упаду на улице – и повторится история Ник<олая> Петровича[50].

В ближайшие два-три дня уезжает Университет. Сравнительно в хороших условиях. Via – Saratow![51] Мы должны были уезжать вместе. Сейчас, конечно, и речи не может быть о поездке. Вообще, будущее начинает меня страшить. Если б Вы сейчас встретили меня на улице, едва ли бы узнали в старике, с трудом передвигающем ноги, вашего майского собеседника.

Да и встретимся ли мы еще? <…>

P. S. Писал ли я Вам, что Университет выдвинул мою книгу на Сталинскую премию?

P. S. У нас опять тяжелые утраты: скончались Вас<илий> Вас<ильевич> Гиппиус и В. Л. Комарович. Это значит, что мы не увидим замечательной книги о Гоголе, к<ото>рая более чем на половину была уже готова, и интереснейшего исследования о летописях (Комарович).

К марту 1942 г. силы были полностью исчерпаны. Спокойствие и бодрость духа, не покидавшие М. К. в течение зимних месяцев, сменяются усталостью и апатией. В письме к В. М. и Т. Н. Жирмунским от 1 марта 1942 г. он признавался:

Сейчас мне особенно грустно и тяжело. Мы очень тяжело переживали свою невозможность отъезда. <…> Пока оставался на месте весь коллектив Университета, было легче. Уезжают все в Саратов (все наши ориентируются на Унив<ерсите>т, проявивший максимум внимания и заботы о людях, а не на Академию, отношение к<ото>рой к сотрудникам стало еще более циничным). <…>

Хотел ехать и я, но за несколько дней до отъезда тяжело заболела Лид<ия> Влад<имировна>; несколько дней над ней веяла смерть, – спасти ее удалось, но отъезд стал невозможен, – и главное, мы остались в полном одиночестве, без друзей, без перспектив. Остались и Мар<ия> Лаз<аревна> с Иос<ифом> Моис<еевичем>[52], т<ак> к<ак> они не могут тронуться из‑за состояния здоровья Розы Нох<имовны>[53]. Иос<иф> Моис<еевич> очень плох; на Марию Лазаревну страшно смотреть. Впрочем, и меня вы не узнаете, если б случилось так, что где-либо когда-либо мы встретились бы неожиданно на улице. <…>

До сих пор я все время был очень бодр, – и как ни тяжелы и суровы наши ленинградские условия, старался урвать время от хозяйств<енных> забот для работы – дорабатывал свою книгу (Унив<ерситет> выдвинул ее, вместе с книгой Мих<аила> Павл<овича>[54], на Сталинскую премию – тебе, конечно, как одному из первых авторов этой идеи особенно приятно это слышать. Но, само собой, книга попадет в руки Павлу Ивановичу[55], и он примет все меры, чтоб ее загубить: мы же здесь даже и знать ничего не будем о судьбах наших работ – впрочем, М<ихаил> Пав<лович> уже уезжает[56]). <…>

То, что мы сейчас пережили (а это еще далеко не конец), бесследно не проходит, и самое страшное, что приходится наблюдать сейчас, – это распад психики у людей, – этого как будто я избежал, – но просто тают физические силы, тает здоровье (ведь мне как-никак 54 года), и долго державшаяся моя бодрость, уверенность начинают мне изменять. Как хорошо, мои дорогие любимые друзья, что вы успели уехать…

Это письмо было написано, видимо, еще на улице Герцена. Через несколько дней, отдав ребенка на попечение родителям Л. В., оба переезжают в стационар для больных и гибнущих от голода работников науки и культуры. Таких стационеров открылось в то время несколько. Об одном из них (при ленинградском Доме ученых) вспоминал Д. С. Лихачев:

В марте стал действовать стационар для дистрофиков в Доме ученых. Преимущество этого стационара было то, что туда брали без продуктовых карточек. Карточки оставались для семьи. <…> Зина[57] провожала меня с санками. На санках была постель: подушки, одеяло. Уходить было страшно: начались обстрелы, бомбежки, очень усилились пожары, не было еще телефонов. Хотя уйти надо было только на две недели, но что могло случиться? Вдруг эта разлука навсегда? В Доме ученых комнаты для дистрофиков немного отапливались, но все равно холодно было очень. Комнаты помещались наверху, а ходить есть надо было вниз в столовую, и это движение вверх и вниз по темной лестнице очень утомляло. Ели в темной столовой при коптилках. Что было налито в тарелках, – мы не видели. Смутно видели только тарелки и что-то в них налитое или положенное. Еда была питательная. Только в Доме ученых я понял, что значит, когда хочется есть[58].

Такой же стационар был открыт и на улице Воинова (ныне Шпалерная) – он находился в ведении правления Ленинградского отделения Союза писателей; здесь распоряжалась писательница Вера Кетлинская, в те годы – ответственный секретарь правления. В этом стационаре М. К. и Л. В. провели две недели в марте 1942 г. Силы у обоих были на исходе, да и психическое их состояние нельзя было назвать удовлетворительным. Примкнуть к университету, эвакуированному в Саратов, не удалось из‑за болезни Л. В. И настоящее, и будущее виделось в самом мрачном свете. Именно в эти дни у М. К. вырвалось в одном из писем сравнение Ленинграда с городом мертвых[59].

Тем не менее пребывание в писательском стационаре пошло обоим на пользу – укрепило их и физически, и нравственно. Литературный критик Е. Р. Малкина (1899–1945), находившаяся там же в марте 1942 г., вспоминала позднее в письме к Л. В.:

Стационар мне тоже очень памятен: холодный, длинный, неустроенный, полуголодный для нас – тогда еще ненасытных – он остался для меня все же светлым воспоминанием. Это была первая ступенька к жизни, какое-то первое отдохновение от того нечеловеческого, что было в той страшной зиме 1942 года. Что-то было очень хорошее, дружеское, человеческое, теплое в этой комнате с тесно поставленными койками, где совершался медленный возврат к жизни уже почти обреченных людей. Всех, кто был в этой комнате, помню навсегда. Очень помню Вас, такую слабую, всегда сдержанную и милую к людям (94–14; 1 об. – 2; письмо от 2 июня 1944 г.).

О том, каким образом М. К. и Л. В. удалось вырваться из блокадного города, рассказывает письмо М. К. к И. Я. Айзенштоку от 2 августа 1943 г.:

Если бы я был связан только с Академией Наук я, конечно, по милости негодяев типа Федосеева[60] и многих других того же калибра, погиб бы. А вместе со мной и вся моя семья. Но, к счастью, я был связан и с Университетом, и с Союзом Писателей. Сначала меня спас Университет, включив в крайне ограниченное количество лиц, получавших индивидуальный паек (в январе!), а потом, когда весь Ун<иверсите>т уже эвакуировался, – Союз: с одной стороны, Вера Кетлинская[61], проявившая исключительную заботу о нас, с другой – московские фольклористы, поставившие вопрос о моей спешной эвакуации перед Президиумом С<оюза> С<оветских> П<исателей> и ЦК. В результате Вера К<етлинская> очень легко и быстро добилась разрешения на наш отъезд из Ленинграда самолетом и на Москву. Мы улетели (вместе с Томашевскими) 20 марта, – и это был уже последний срок для нас, ибо у нас не оставалось уже ни капли дров, ибо у Лидии Владимировны начали уже опухать ноги, а у меня уже не было сил, чтобы нести собственного мальчика. В дороге нашего Котика все время носила и переносила Зоя Томашевская[62].

Этот исход из блокадного Ленинграда, состоявшийся в марте 1942 г., красочно изложен в письме М. К. к Т. Э. Степановой от 29 января 1943 г. (из Иркутска):

Уехали мы из Ленинграда 20/III. До середины февраля мы жили сносно, хотя в абсолютной тьме и при температуре 8–5° Ц. Говорю, сносно, ибо нас очень поддерживала столовая Дома Ученых, где мне предоставлено было право второго обеда (для Лид<ии> Влад<имиров>ны), а главное то, что я с 15 января получал индивидуальный паек. В конце февраля – начале марта намечалась эвакуация университета, и мы решили к ней присоединиться, тем более что мне была обещана машина непосредственно от университета до другого берега Ладожского озера, т. е. минуя ужасный этап посадки на Фин<ляндском> вокзале. Но прежде чем <мы> еще серьезно начали думать об эвакуации, над нами стряслась беда. 15 февраля, в день своего рождения, Лидуська была буквально в секундах от смерти – так говорил мне позже врач – мой приятель проф<ессор> Озерецкий[63], который единственный посетил меня. У ней была острая дизентерия, сопровождавшаяся резким психическим расстройством (t 41° и выше). Неделю я провел в ужасном состоянии. До тех пор я очень берег себя: мало ходил, старался не часто спускаться и подниматься, – а тут беспрестанно бегал вверх и вниз, в разные концы города и т. д. Малютку мы отправили к бабушке, он лишился сразу молока матери; Лидуська была в больнице (на ул. Пестеля[64]); мальчик около Витебского вокзала; мне еще приходилось бегать за молоком в детскую консультацию на ул. Глинки. В результате я также свалился, и меня однажды привели под руки из Академии наук.

Я пролежал несколько дней; если бы это продолжилось дольше, то окончательно нарушилась бы связь между мной, женой и ребенком. Моя гибель знаменовала бы, конечно, и гибель всей семьи, тем более что мать и отец Лидии Владимировны также уже очень были плохи – они и погибли вскоре после нашего отъезда.

В это время уехал Ленинградский университет, и мы остались совсем одиноки. Но в то же время начались и решительные шаги к нашему спасению. Слухи о моем состоянии дошли до Москвы. Там еще раньше были встревожены моей судьбой в связи с гибелью Н. П. Андреева и других фольклористов. Московские фольклористы поставили вопрос перед Президиумом Союза Писателей и перед ЦК о скорейшей моей эвакуации, о том же хлопотал и в Ленинграде местный Союз Писателей. В результате, особым постановлением Смольного я (и вместе со мной Томашевский) были эвакуированы с семьями самолетом в Москву[65]. Перед этим я и Лидия Владимировна две недели провели в стационаре, что дало возможность хоть несколько окрепнуть. Собираться же пришлось буквально в два дня. Вы же знаете, как все ограничено в самолете. Захватил с собой экземпляр своей книги, но забыл к ней библиографию; захватил конспект лекций, но оставил ряд важнейших глав и т. д. О вещах не приходится уже и говорить.

Самое жуткое было – двухсуточное ожидание самолета на посадочной площадке: ночевали в землянке, спали на нарах, варили кашку сыну на каких-то угольях с золой и пр. Самый же перелет прошел великолепно: мальчонка ни разу даже не шелохнулся у матери на руках. Улетели мы, можно сказать, уже в самый последний момент; если б еще пришлось прожить сутки, нечего было бы уже есть – тем более что нам пришлось поделиться своими продуктами и с Томашевскими. Всего нас было две семьи: трое нас (вернее 2½) и четверо (все взрослые) Томашевских[66]. Томашевский Б. В. – пушкинист.

<…> …Но возвращаюсь к рассказу. Уехали мы вовремя. Лидию Владимировну, с трудом оправившуюся после болезни, я кое-как довез. Ах, Тэзик! Если бы Вы видели наше шествие, наш последний исход из дома. Мы с Томашевскими наняли машину, которая должна была (ох, какой ценой!) увезти нас 18 марта на аэродром (за 20–25 верст от города)[67]. Уезжали мы из помещения Союза Писателей на Шпалерной. Вышли мы из дома часов в 9 вечера – впереди дворник вез на саночках наши вещи, за ним жена его в коляске катила нашего Котика, а позади мы с Л<идией> В<ладимировной>, поддерживая друг друга, спотыкаясь, падая и снова спотыкаясь. Не раз сваливались санки с вещами, один раз чуть не перевернулась колясочка с Котиком… Темно, холодно, сугробы снега, оборванные провода, стекло под ногами…

А утром в 6 ч<асов> утра <мы> покинули город – и последним нашим ленинградским впечатлением был чудесный, изумительный Смольный, который вдруг открылся на каком-то повороте и казался в розовом утреннем тумане прозрачным и кружевным. Он точно реял в воздухе и был символом вечной красоты любимого города и символом надежды на возвращение и новую радость (88–29; 31–32)[68].

Об этом спасительном перелете из Ленинграда в Москву, состоявшемся в тот самый момент, когда жизненные силы были почти исчерпаны, Л. В. вспоминала много лет спустя в своем мемуарном очерке:

Не буду говорить обо всем том, что было пережито в эти последние дни нашей блокадной жизни. Особенно три последних дня на посадочной площадке на Ржевке. Мы жили в какой-то заснеженной землянке, спали на нарах; стоя на коленях перед каким-то фантастическим очагом, я варила Котику манную кашку, и он ел ее прямо с золой и пеплом. Затем перелет через линию фронта, самолет наш шел под охраной звена истребителей, и вот мы уже на Центральном аэродроме в Москве. Мы с Ириной Томашевской стоим перед умывальником и не знаем, что делать, – плакать или смеяться от восторга. Из крана течет настоящая вода и можно вымыть руки[69].

На аэродроме их никто не встретил. Зоя Томашевская вспоминала:

…у нас не было денег даже на автобус. С нами ехал Марк Константинович Азадовский c женой и с крошечным Костей, который был в одеяле: он родился в сентябре сорок первого года. Азадовские были в таком же положении. Мы позвонили Фадееву в Союз Писателей, и Союз Писателей не нашел ничего лучше сделать, как прислать за нами «скорую помощь». Там не поняли, что у нас просто нет денег на проезд. Они решили, что мы физически не в силах добраться. В результате на «скорой помощи» нас привезли в Союз Писателей, потому что в больницу никто не хотел. Было необыкновенное зрелище, когда нас там кормили, а вокруг стояли толпы людей. <…>

Александр Александрович Фадеев повел себя замечательно. Во-первых, увидев нас всех – эту груду тряпья, из которой мы выглядывали, он, подобно мистеру Дику из «Давида Копперфильда» Диккенса, сказал: «Накормить и привести в мой кабинет».

Можете не верить, но мы все шестеро (седьмым был маленький Костя Азадовский в одеяле) прожили в этом кабинете три дня. Три дня нас бесплатно кормили. А потом три месяца бесплатно содержали в гостинице «Москва». Там уже была целая колония ленинградцев: Шишковы[70], Инбер[71], Тихонов[72] и другие. За три месяца все ожили[73].

Тот первый послеблокадный день в Москве запечатлен и в очерке Л. В.:

Сразу же с аэродрома мы все проехали на улицу Воровского[74], в Союз писателей. Вид у нас у всех был как у папанинцев, снятых прямо со льдины. Первый же человек, на которого мы там наткнулись, была Эрна Васильевна Померанцева. Оба они мне так рассказывали об этом первом разговоре.

Марк Константинович: «Гляжу, Эрна стоит и смотрит на меня в полном ужасе. Глаза у нее совершенно округлились от страха и прямо на лоб лезут. А сама говорит: „Марк Константинович, ну как Вы чудесно выглядите. Да Вы совсем не изменились и не похудели“».

А Померанцева[75] рассказывает так: «Марк Константинович потряс меня своим страшным видом голодного и немытого человека. Но самое замечательное было, что первый же вопрос, который он мне задал, причем самым обычным своим тоном, с легким нетерпением в голосе: „Ну, какие у вас фольклорные новости? Вы собираетесь вместе? Встречаетесь? Какие были интересные доклады на эту тему?“ Можно было подумать, что он приехал, как обычно, в Москву „Стрелой“ в спальном вагоне и проч.»[76].

Литературный критик В. Я. Кирпотин (1898–1997), встретивший в те дни М. К. (вероятно, в Союзе писателей), записал 23 марта в своем дневнике: «Прилетели из Ленинграда Томашевский и Азадовский (литературоведы). Так плохо выглядят, что я их едва узнал. Подвижники и герои»[77].

В последующие недели, медленно восстанавливаясь после блокадной зимы, М. К. и Л. В. пытаются решить для себя болезненный вопрос: что дальше? М. К. посещает публичные заседания[78], встречается с московскими фольклористами. Ему предлагают занять пустующую после смерти Ю. М. Соколова кафедру фольклора в Московском университете; эта идея встречает поддержку и в партийных сферах. 2 августа 1942 г. М. К. рассказывал И. А. Айзенштоку:

В Москве нас чудно и необычайно тепло встретили; вызывали меня в ЦК, где А<лександ>р Мих<айлович> Еголин предложил остаться в Москве и даже более: меня избрали в МГУ (на вновь открытый филфак), но интересы ребенка заставили избрать старую родину.

О том же М. К. сообщал и Гудзию 18 октября 1942 г.:

Знаете ли Вы, что я уже был приглашен в МГУ во время моего кратковременного там (т. е. в Москве) пребывания? Было очень заманчиво остаться, – и будь мы с Лидией Владимировной только двое, вероятно, не стали бы колебаться. Но интересы Котика требовали выбрать Иркутск, что мы и сделали.

В последующие годы М. К. не раз одолевали сомнения: правильно ли он поступил, отказавшись от кафедры в Московском университете. 5–12 июля 1944 г. он писал В. Ю. Крупянской:

Останься я тогда в Москве, ведь все было бы иначе не только со мной лично, но и фольклорным фронтом в Москве, б<ыть> может. Но и посейчас думаю, что Котика было бы трудно сохранить в Москве в то время, да и Лидию Владимировну. Ведь она, в сущности, только сейчас вернулась к какому-то нормальному состоянию.

Отъезд состоялся 8 мая; Азадовских провожали московские фольклористы. Оформление документов и приобретение билетов оказалось непростым делом, но и здесь на выручку пришел Союз писателей, в первую очередь – С. В. Михалков. 11 января 1952 г. М. К. писал в Иркутск сестре:

Я не знаю, рассказывали ли мы тебе когда-либо об огромной услуге, которую нам оказал при выезде из Москвы (в 1942 г.) Михалков. Только с его помощью мы ведь и смогли уехать, получив возможность комфортабельных, по тогдашнему времени, условий.

А накануне отъезда сосед Азадовских по гостинице «Москва» В. Я. Шишков[79], давний знакомый М. К., подарил ему свою книгу[80] с дарственной надписью:

Дорогому Марку Константиновичу Азадовскому

Посошок на дорожку с горячим пожеланием благополучно доехать, встретиться нам вновь, а также с просьбой передать поклон моей великой и любимой мною Сибирской земле.

Вяч. Шишков 7/V <19>42 (82–13).

Путешествие «в комфортабельных условиях» продолжалось десять суток. По меркам военного времени, его можно было считать недолгим.

Глава XXXII. Иркутск 1942–1943

На вокзале прибывших блокадников радостно встретили Вера Николаевна и Магдалина; в их доме (Красный пер., 7) Азадовские и проведут первые полтора года. 23 июня М. К. рассказывал Ф. Ф. Нотгафту:

В Иркутске мы живем уже месяц: приехали сюда 18 мая. В Москве очень неплохо отдохнули: жили в гостинице «Москва», где было светло, тепло, просторно, сытно. Было невероятное блаженство очутиться в светлой и теплой комнате после нашей пещеры, иметь возможность умываться не только утром и вечером, но столько раз, сколько захочешь! В номере была постоянная горячая и холодная вода – и можно было в любое время принять душ. В «Москве» мы и питались, кроме того, я имел обед в Доме Ученых.

Здесь мы поселились в нашей семье, в старом моем кабинете; домик – особнячок, при нем – садик, где целыми днями качается в гамаке Котик. <…>

Жизнь в Иркутске, конечно, также сложна. Я в качестве эвакуированного из Ленинграда получаю 800 гр<аммов> хлеба, а Лидия Владимировна и Котик – по 400; этого нам, конечно, достаточно вполне, и мы имеем возможность менять иногда излишки на молоко. Но чаще всего приходится хлеб тратить на разных поденщиц, прачек и пр. Вообще, в Иркутске можно жить, пользуясь рынком (молоко – 25 р<ублей>, яйца – 70 р<ублей> десяток и т. д.), – но нужно иметь очень много денег, а этого у нас уже нет.

Работаю я опять в Университете, где мне предоставили кафедру[1]. Но одной университетской ставки, конечно, очень мало. В сущности, никаких занятий еще нет – они для меня начнутся только с осени, – сейчас же приготавливаюсь к курсу, ибо здесь придется читать новые для меня курсы по истории литературы: последние годы я, кроме фольклора, ничего ведь не читал (88–26; 1–2)[2].

К работе на возрожденном в 1940 г. после долгого перерыва историко-филологическом факультете Иркутского университета (носившего в то время имя А. А. Жданова) М. К. приступает немедленно[3]. Уже в июне (еще до конца учебного года) он читает вступительную лекцию – о концепции фольклора у Маркса и Энгельса. «Было довольно много народу, кроме студенчества, – рассказывал М. К. 2 июля 1942 г. В. Ю. Крупянской. – Старшим лекция очень понравилась, что же касается студентов, то у меня есть подозрение, что для некоторой части слушателей она была трудновата»[4].

1 июля М. К. оппонирует на защите первой филологической работы в Иркутском университете: ленинградец Л. С. Шептаев (из Герценовского пединститута) защищал кандидатскую диссертацию на тему «Русская песня в XVII веке», а М. К. и К. А. Копержинский выступали в качестве официальных оппонентов.

Так, едва приехав, М. К. сразу же и с головой погрузился в университетскую жизнь. В письме к В. Ю. Крупянской от 2 июля 1942 г. он подводит первые итоги:

С моим приездом здесь как будто начинает оживляться и местная научная жизнь. Уже целый ряд моих прежних учеников, закисших тут было и совсем отставших от научной работы, заявили мне о возвращении к науке; некоторые из прежних учеников, все время работавшие преподавателями в Вузах, но не оформившие научной степени, уже приходили советоваться о теме диссертации. Сам же я подал докладную записку об организации в Иркутске научного общества…[5]

Речь идет о созданном по инициативе М. К. Обществе истории, литературы, языка и этнографии при историко-филологическом факультете. Через месяц М. К. сообщает (ей же): «Общество обещает быть как будто довольно интересным в будущем: многие здесь истосковались по научной работе; имеется уже около 50 заявок, особенно много по истории литературы и истории»[6].

Инициатива М. К. была поддержана иркутским партийным руководством[7]. В оргбюро Общества вошли Н. С. Шевцов (ректор), С. Я. Лурье, М. К., Г. Ф. Кунгуров и М. А. Гудошников. Первое (организационное) собрание состоялось 30 июля; после ректора, открывшего заседание Общества докладом «Задачи общественных наук в дни Отечественной войны», выступал М. К. Через неделю, 7 августа 1942 г., он сообщал Н. К. Гудзию:

В Иркутске организовалось «Общество истории, литературы, языка и этнографии при историко-филологическом факультете». Недавно состоялось первое собрание, на к<ото>ром Ваш покорный слуга выступал с докладом о задачах гуманитарных изучений. Было очень много народа, было оживленно и вообще приятно[8].

Одновременно М. К. договорился о чтении лекций на факультете Иркутского педагогического института – необходим был дополнительный заработок. Через несколько месяцев, сопоставляя университетских и педфаковских студентов, он напишет Н. К. Гудзию (письмо от 18 октября 1942 г.):

Начал уже здесь вплотную работать в Унив<ерситет>е. Должен сказать, что подобралась очень хорошая молодежь. Работать очень приятно, хотя подготовка к никогда не читанному курсу по ист<ории> р<усской> лит<ерату>ры отнимает очень много времени и сил. Силы-то еще слабые! Одновременно читаю и в Педвузе; к сожалению, там работа пока не доставляет никакого удовольствия: очень слабый курс попался: малоразвиты, без достаточного интереса, вялы.

Иркутск начала 1940‑х гг. мало походил на Иркутск 1920‑х. Тем не менее М. К. встретил своих прежних сослуживцев, например К. Н. Миротворцева, вернувшегося в Иркутск в 1941 г. и возглавившего кафедру физической географии, а также историков Ф. А. Кудрявцева и С. В. Шостаковича (с последним М. К. был знаком, но не близок). Из старых иркутян он застал врача-офтальмолога З. Г. Франк-Каменецкого, библиографа Н. С. Бер и сотрудницу Музея ВСОРГО Н. И. Удимову (обе публиковались в «Сибирской живой старине»); из «прямых учеников» – А. В. Гуревича. Правда, последняя встреча не доставила радости ни одному из них. «Само собой, что мой приезд ему не очень по нутру, – писал М. К. 2 июля В. Ю. Крупянской. – Как-никак, был он здесь королем на фольклорном фронте, читал курс по фольклору в Университете и все прочее, – мой приезд, естественно, меняет ситуацию»[9].

С осени 1941 г. в Иркутском университете преподавал, исполняя при этом обязанности декана, Соломон Яковлевич Лурье, выпускник Петербургского университета, знакомый М. К. по Петербургу – Ленинграду. Среди новых лиц следует назвать К. А. Копержинского и москвичку Ольгу Игоревну Ильинскую (1911–1986), прибывшую в Иркутск летом 1941 г.; ей как выпускнице Ленинградского университета и аспирантке Московского областного пединститута был доверен курс всеобщей литературы. М. К. принимал участие в научных делах Ильинской, обсуждал с ней темы ее работы (будущей диссертации)[10].

Тогда же, по-видимому, состоялось очное знакомство М. К. с историком М. А. Гудошниковым (1894–1956), руководившим кафедрой истории в Иркутском университете (их переписка в 1940–1941 гг. касается кандидатской диссертации Гудошникова о Н. М. Ядринцеве[11]), и литературоведом Сергеем Федоровичем Барановым (1895–1971), преподавателем русской литературы в Иркутском пединституте.

Кроме того, в 1942–1943 гг. с Азадовскими общались и часто их навещали профессор Рафаил Семенович Альтман (врач-гигиенист) и его жена Ксения Самойловна (урожд. Левенсон). А в 1944 г. в Иркутск, освободившись из мест заключения, приедет и начнет преподавать в Иркутском университете его брат, филолог М. С. Альтман[12].

К числу иркутских знакомств, которые обернутся позднее (по возвращении М. К. из эвакуации) дружескими отношениями, следует отнести также С. В. Обручева, который жил в то время в Иркутске и, несмотря на частые экспедиции, преподавал в университете.

Осмотревшись и оценив обстановку, М. К. начинает – конечно, по согласованию с ректоратом – хлопотать о приглашении в Иркутский университет ученых-филологов; ему хотелось (как некогда в Чите) создать в Иркутске сильный профессорско-преподавательский коллектив. Одним из первых, к кому он обратился (при посредничестве С. Я. Лурье), был Борис Исаакович Ярхо (1889–1942), выдающийся филолог-медиевист, фольклорист, историк литературы, стиховед и переводчик, находившийся в то время в Сарапуле (Удмуртия)[13]. 7 августа 1942 г. М. К. рассказывал Н. К. Гудзию:

Я сейчас же предложил ему <Ярхо> телеграфом профессуру у нас. Виктор Максимович[14], к<ото>рому я написал об этом, очень приветствовал мой план и прибавил, что, по его сведениям, Б<орис> И<саакович> в очень тяжелом состоянии. Я не вполне понял смысл его слов, но вскоре получил ответ на свою телеграмму от неизвестного мне лица, без подписи, и в которой было всего два слова: «Ярхо умер». <…> Так один за другим уходят лучшие представители филологической науки.

В начале июня 1942 г. М. К. вступил в переписку с А. И. Белецким, эвакуированным их Харькова в Томск. В письме от 21 июня 1942 г. читаем:

Как хотелось бы мне Вас видеть, дорогой Александр Иванович! Вы мне так и не ответили на вопрос о возможности Вашего приезда на какой-нибудь срок в случае специального приглашения со стороны Унив<ерситет>а. Подумайте. Это было бы так приятно. Встретили бы и устроили Вас здесь, конечно, со всяким, подобающим Вашему чину и званию, уважением и почетом, – а мы с Л<идией> Влад<имировной> – с любовью и лаской[15].

«Еще раз жалею, что Вы не в Иркутске, – пишет он 12 мая 1943 г. ему же, – здесь Вас и употребили бы, конечно, много лучше, и погода у нас несравненно лучше»[16].

С аналогичным предложением М. К. обращался летом 1942 г. и к И. Г. Ямпольскому[17], оказавшемуся в Уфе, и тот, судя по его ответным письмам к М. К., всерьез обдумывал такую возможность (74–7).

Наконец, М. К. имел основания надеяться, что его приглашение примет Борис Яковлевич Бухштаб, давний знакомый и сослуживец Л. В., эвакуированный в Западную Сибирь. Однако Бухштаб предпочел остаться в Омске, где получил кафедру русской литературы. «Б. Я. Бухштаб, к сожалению, в Иркутск не поехал, чем поставил меня в исключительно трудное положение», – сетовал М. К. 20 сентября 1942 г. в письме к П. Л. Драверту[18].

Другое начинание М. К. в первом семестре 1942/43 учебного года – создание студенческих кружков: научного и литературного. «Я председатель литературного кружка, организованного М. К. Азадовским», – не без гордости отметил в своем дневнике студент Василий Трушкин (запись от 5 декабря 1942 г.)[19]. Вскоре заработает и фольклорный кружок.

Лекции в университете и пединституте, семинарские занятия, руководство Обществом истории литературы, языка и этнографии, студенческие кружки, необходимость отвлекаться на общественные мероприятия – справиться с такой нагрузкой было бы нелегко любому преподавателю. Тем более трудно приходилось М. К., ослабленному семью месяцами ленинградской блокады. В своих иркутских письмах 1942–1945 гг. ученый постоянно жалуется на перегрузку и вызванные ею усталость и недомогание, а главное – на невозможность заниматься своим делом.

«В Иркутске я встретил сердечный прием, – сообщает он П. Л. Драверту свои впечатления от первых шести месяцев, проведенных в Иркутске, – очень хорошо работается в Университете, но обилие педагогической работы не дает возможности заняться собственной научной работой»[20].

О непомерной занятости М. К. не без тревоги упоминала Л. В. в письме к В. Ю. Крупянской 22–28 января 1943 г.:

Надо сказать, что отношение здесь к М. К. просто исключительное. Так его ценят, так с ним считаются, столько все время внимания и забот, что всего не передашь. Работает он страшно много, как правило, все вечера у него заняты. К сожалению, страшно мало остается времени для научной работы, для себя. Никогда в жизни не приходилось ему столько выступать, читать столько лекций, делать столько докладов.

Темы докладов, которые пришлось читать М. К., были ему хорошо знакомы, и можно предположить, что на подготовку к ним он не тратил много времени. Но это было все же ощутимое дополнение к преподавательской нагрузке. В письме М. К. к Гудзию от 12 декабря 1942 г. читаем:

Ноябрь у меня прошел весь под знаком докладов. Читал об итогах советской фольклористики, – этот же доклад читался и на сессии нашего института совместно с унив<ерситето>м в Казани[21]. Читал об итогах изучений классиков рус<ской> лит<ерату>ры в советскую эпоху – и не раз при сем случае упоминал Ваше имя.

Все это в совокупности обременяло М. К., сказывалось на его физическом и психологическом состоянии, а главное – отрывало от письменного стола, о чем он горестно сетовал в письме к И. Н. Розанову 5 февраля 1943 г.:

Самое скверное – мало удается работать для себя. В Университете приходится читать курсы, до сих пор нечитанные, и подготовка к ним отнимает все время. Правда, все это очень полезно и самообразовательно, да хотелось бы вплотную засесть за какую-нибудь большую работу. Тем много, а реализовать ничего не удается. И мучительно, мучительно тянет к своему, настоящему письменному столу[22].

Исследовательская работа М. К. тормозилась не только чрезмерной занятостью М. К., но и отсутствием нужной литературы. Научная библиотека Иркутского университета и библиотека бывшего ВСОРГО совершенно не удовлетворяли М. К., и в сентябре 1942 г. он откровенно делился с В. Ю. Крупянской своими переживаниями по этому поводу:

Собираюсь засесть за большой обзор фольклористической литературы в связи с двадцатипятилетием[23], да все еще никак не могу наладить работы: мешает подготовка к курсам, мешают бытовые условия, да и с библиотеками неблагополучно. Целый ряд замыслов отпал вынужденно. И все более и более ощущаю плоды поспешного и недостаточно продуманного отъезда. Я ведь, кажется, уже писал Вам, что забыл библиографию к второму тому; не взял своих многочисленных выписок из различных западноевропейских изданий и книг, главным образом, по вопросу о сущности фольклора, а без них отпадает план одной теоретической работы; <…> Необходимо было взять ряд сделанных переводов для проектируемой антологии фольклористики – там был переведен ряд очень принципиальных статей… Работать без всего этого немыслимо, особенно учитывая полное отсутствие западноевропейской литературы в иркутских библиотеках, да и в томских немногим больше… Так вот и не знаю, за какую работу приняться, а заниматься мелочами как-то не хочется. Мне хотелось написать «Введение в фольклористику», где был бы поставлен ряд теоретических вопросов; хотелось бы, наконец, заставить себя продумать вопрос о сущности и определении фольклора, найдя место в едином понятии разнообразным его формам от первобытного заговора до современного боевого текста; более внимательно осветить, наконец, и проблему связи фольклора с литературой. Ведь в сущности обе статьи на эту тему – и Юрия Матвеевича[24], и Николая Петровича[25] – очень упрощенно решают вопрос (особенно вторая) и дают его, скорее, в формальном плане (порой во фразеологическом), вне какой бы то ни было попытки поставить вопрос исторически[26]. Для этой цели я давно подбирал материал: частично он (по моим выпискам и моей библиотеке) использован Николаем Петровичем в его статье, которая написана для тома первого нашего коллективного издания[27]. Да, – вот давно подбирал материал, а в нужную минуту остался без него и боюсь, что навсегда. Все это ведь у меня на квартире, а вестей оттуда уж очень давно нет никаких. <…>

Ах, на один бы денек очутиться в своей комнате в Ленинграде![28]

Едва ли не единственный результат научной деятельности М. К. во второй половине 1942 г. – вступление к книге импровизаций якутского поэта М. Н. Тимофеева-Терешкина (1883–1957) под заглавием «Якуты на войне»[29]. Эта статья примечательна. Ее бо́льшая часть представляет собой обстоятельную – с опорой на труды этнографов, изучавших якутский язык и фольклор (В. Серошевский, С. Ястремский, А. Попов), – характеристику народной якутской поэзии, ее художественных особенностей и приемов. Современный якутский поэт, воспевающий в стиле советского фольклора 1930‑х гг. «свободу народов Севера» («Мудрость, данную Лениным, / Правду, данную Сталиным»[30]) и своих земляков – солдат Отечественной войны, предстает в изображении М. К. как народный сказитель, певец-олонхосут, продолжатель вековой традиции. Новые советские герои «заменили старых героев-богатырей, но сохранили их боевой дух, их доблесть, их бесстрашие»[31]. Традиционный образ наполняется новым содержанием в духе советской риторики военной эпохи.

Книга вышла в начале ноября 1942 г. в Иркутском областном издательстве[32]. Ответственным ее редактором был прозаик и публицист С. Д. Мстиславский (наст. фамилия Масловский; 1876–1943), в прошлом активный революционер (принадлежал одно время к левым эсерам). Эвакуированный в Иркутск, Мстиславский возглавил местное отделение Союза писателей. Переводчиком же «импровизаций» Тимофеева-Терешкина был иркутский поэт Анатолий Ольхон (наст. фамилия Пестюхин; 1903–1950). С юных лет очарованный Сибирью, Ольхон поселился в 1930 г. в Иркутске и стал певцом сибирского края; интересовался фольклором малых народов, переводил произведения якутских, бурят-монгольских, эвенкийских авторов. При подготовке сборника «Якуты на войне» и произошло, по-видимому, знакомство М. К. с Ольхоном, обернувшееся затем дружбой и перепиской. М. К. был созвучен Ольхон-лирик, «романтик гиблых мест»[33], влюбленный в сибирскую природу, «умеющий чутко находить нужные слова и образы для воплощения ее своеобразного облика». Он был убежден, что Ольхон «войдет не только в историю местной литературы, но имеет право войти в историю русской поэзии как один из певцов Сибири»[34].

М. К. быстро сблизился и с другими иркутскими писателями. Некоторых он знал еще по 1920‑м гг. – например, поэтессу Елену Жилкину или прозаика и литературоведа Гавриила Филипповича Кунгурова, приступившего в конце 1930‑х гг. к работе над кандидатской диссертацией по истории сибирской литературы и вступившего в начале 1940 г. в переписку с М. К. Общался он и с писателями, составлявшими в те годы костяк иркутского отделения: Константином Седых, только что завершившим роман-эпопею «Даурия» (Сталинская премия 1950 г.)[35], детской писательницей Агнией Кузнецовой, ответственным секретарем иркутской писательской организации в 1943–1946 гг., и др. К. Седых, Г. Кунгуров и А. Ольхон входили также в редколлегию иркутского альманаха «Новая Сибирь»; к ним примкнул и М. К., чья фамилия (как члена редколлегии) значится в альманахе начиная с 1942 г.

В таком напряженном рабочем ритме прошли первые полгода эвакуации.

В начале 1943 г. М. К. начинает готовить совещание фольклористов и сказителей Сибири. Его инициатива встретила поддержку в обкоме ВКП(б), постановившего «созвать 20–25 марта 1943 года в городе Иркутске областное совещание сказителей и фольклористов с участием представителей научно-исследовательских учреждений, работающих в области народного творчества» (67–38)[36]. Постановлением от 14 февраля 1943 г., которое подписал К. И. Качалин, секретарь Иркутского обкома ВКП(б), было создано оргбюро во главе с М. К.; секретарем был назначен А. В. Гуревич; членами – Г. Ф. Кунгуров и А. А. Шмаков (в то время заведующий сектором культуры обкома) – с последним у М. К. завязались прочные отношения, которые продолжатся в последующие годы[37]. М. К. откликается на исходящие «сверху» предложения выступить с тем или иным докладом. По сути, он становится в этот период «внештатным лектором» Иркутского обкома. «…Недавно в семинаре пропагандистов при Обком’е читал лекцию и доклад „Классики рус<ской> литературы на службе агитации и пропаганды“», – сообщается в его письме к И. Н. Розанову от 5 февраля 1943 г.

Заручившись поддержкой обкома, М. К. пригласил к участию в совещании знакомых фольклористов (В. Ю. Крупянскую – из Москвы, С. П. Балдаева – из Улан-Удэ, Л. С. Шептаева – из Абакана; предполагалось также участие А. М. Астаховой и Р. С. Липец[38]) и местных писателей (С. Д. Мстиславского, А. С. Ольхона, Ин. Луговского[39]). М. К. надеялся также на участие крупных ученых (Н. К. Гудзия, В. М. Жирмунского) – каждому из них он послал приглашение, но никто из них приехать не смог. Приглашены были также сибирские сказители (Екатерина Чичаева, Егор Сороковиков, Александра Рогожникова и др.). Совещание продолжалось с 21 по 25 марта. Огласив приветствие от Н. К. Гудзия, М. К. прочитал доклад, посвященный советской фольклористике за 25 лет. В. Ю. Крупянская[40] поделилась опытом записи и сбора фольклора. О сказителях Сибири рассказал А. В. Гуревич. Доклад К. А. Копержинского был посвящен новым сказам Сороковикова. Писатели говорили о проблемах, возникающих при переводе на русский бурят-монгольского или якутского фольклора. Что касается сказителей, то они выступили «со своими произведениями, сложенными в дни Отечественной войны». Одного из них, Аполлона Тороева, М. К. пригласил в университет на свою лекцию, и тот исполнил перед студентами бурятские песни и сказания (улигеры)[41].

Организованное М. К. фольклорное совещание оказалось заметным для Иркутска событием. На другой день после его закрытия всех участников принял К. И. Качалин. «Во время беседы, – читаем в иркутской газете, – проф<ессор> Азадовский подвел некоторые итоги прошедшего совещания и кратко охарактеризовал творчество отдельных сказителей Сибири»[42].

О том же сообщил и сам М. К. в газетной заметке[43] и – более подробно – в журнальной статье[44]. Несмотря на необходимую (особенно в условиях военного времени) вступительную часть со ссылками на «основоположников марксистской мысли и руководителей Партии и Правительства» (включая «указания т. Сталина», имеющие «огромный принципиальный смысл»), статья представляет собой обстоятельный отчет о работе совещания. Иллюстрациями к статье М. К. служили отредактированные им тексты Е. Чичаевой «Мы построим танки крепкие (Отрывки из сказа)» и А. Рогожниковой «Крепки дубы да не согнутся…» и «Просьба от престарелых». Конечно, эти записанные А. Гуревичем произведения могут вызвать, с нынешней точки зрения, только улыбку («Наша Родина да любимая <…> Красна Армия да могучая <…> Наша молодежь да счастливая, / Крепки дубы наши правители, / Во главе товарищ Сталин сам, / Стена чугунная – пушки меткие» и т. д.), и, конечно, художественная их ценность была видна и М. К., но… что делать! Других «народных сказителей» в Сибири в то время не находилось. А кроме того, М. К. искренне считал творчество Чичаевой заслуживающим внимания. Уроженка Ачинского района Красноярского края, открытая в 1927 г. М. В. Красноженовой, Чичаева хранила в своей памяти множество народных сказок и песен и охотно их исполняла. Еще до войны ее записывали, помимо Красноженовой, С. Ф. Савинич и А. В. Гуревич[45]. Правда, к концу 1930‑х гг. сказы Чичаевой все более походили на «новины» Марфы Крюковой.

Конференция завершилась, ее участники разъехались, а М. К. продолжал нести свою преподавательскую нагрузку в университете и пединституте. Своей ученице Ирине Лупановой[46] он рассказывал 6 апреля 1943 г.:

В этом году у меня работает два семинара – один факультативный (на втором курсе) по фольклору и один по литературе – на 3‑м курсе. Семинарами своими я очень доволен, некоторые доклады доставили мне большое удовольствие. Есть, наконец, два кружка: фольклорный и литературный[47] – последним фактически руководит преподавательница зап<адно>евр<опейской> лит<ерату>ры О. И. Ильинская – прекрасный руководитель и прекрасная преподавательница.

Словом, объективно расценивая иркутскую атмосферу, я мог бы смело рекомендовать Вам приехать. К этому следует прибавить наличие в Иркутске научного Об<щест>ва, где часто бывают доклады, – а вот несколько дней тому назад мы закончили большую и довольно интересную конференцию по фольклору (м<ожет> б<ыть>, слышали о ней по радио или читали в «Известиях»?). Работает в Иркутске и несколько театров (опера, драма, оперетта, тюз)[48].

В январе 1943 г. Комитет по Сталинским премиям в области науки, военных знаний и изобретательства обнародовал список произведений, выдвинутых в начале войны на премию 1943 г.; среди них было несколько историко-филологических работ, в том числе «История русской фольклористики», еще не опубликованная, но уже одобренная и принятая к печати. В. Ю. Крупянская забрала в Учпедгизе экземпляр первого тома и передала (вместе со вторым, находившимся у нее дома) в Комитет по премиям, который, в свою очередь, направил рукопись на отзыв рецензентам. Один из них, И. Н. Розанов, сообщил М. К. о своем впечатлении (письмо от 4–6 марта 1943 г.):

Отзыв писал целый день не отрываясь. Не нашел никаких недостатков. Говорю, что этот труд – гордость советской науки, что сопоставлять можно только с «Историей русской этнографии» Пыпина и т. д.

И действительно, молодец Вы, трижды молодец!

Очень хотелось бы, чтобы Вы прочли мой отзыв, а главное, чтобы Вы получили Сталинскую премию. И пусть Вы будете первым литературоведом, получившим ее (69–28; 18–18 об.).

Иркутские коллеги и студенты заранее готовили чествование лауреата. М. К. и Л. В. также надеялись на успех: получение Сталинской премии могло бы существенно улучшить их положение в Иркутске. Тот же И. Н. Розанов, обнадеживая М. К., писал ему 22 марта 1943 г.:

Писать я Вам хотел на другой день после заседания ВПШ[49], где рассматривался вопрос о продвижении Вас, М. К., на Сталинскую премию. Я лично присутствовать не мог, послал только письмо, где поддерживал Вашу кандидатуру. Конечно, Богатырев[50] Вам об этом писал. Так как после Богатырева выступали Еголин и сам Потемкин[51] и высказывались за, дело Ваше, я считаю, на 90% обеспечено (69–28; 30).

Однако, несмотря на одобрительные отзывы, работа М. К. не удостоилась премии (в списке лауреатов не оказалось вообще ни одного филолога).

12 апреля 1943 г. М. К. рассказывал Н. К. Гудзию:

Говорят, что я был очень близок к желанной цели. Об этом говорил сам Еголин, назвавший (в беседе с Гуковским) меня самым вероятным кандидатом по ист<орико>-фил<ологическ>ой линии. Увы! Где же мне соперничать с Тарле?![52] Что ж делать, обидно, конечно. Во второй раз мне другой такой работы не написать. Между прочим, не одни Вы заранее поздравляли меня: слухи о возможном мне присуждении шли, можно сказать, по всей России: дружеские письма по этому поводу получал я и из Москвы, и из Саратова.

А через месяц М. К. узнает, что объявлены очередные выборы в Академию наук и что он, как и в 1938 г., вторично выдвинут Ленинградским университетом в члены-корреспонденты[53]. Официальный отзыв был написан И. М. Тронским, отправившим копию в Иркутск. Прочитав отзыв, М. К. назвал его «чудесным». «Если бы это зависело от меня, я бы обязательно выбрал этого субъекта», – отвечает он И. М. Тронскому 25 июня 1943 г. (88–30). Кандидатуру М. К. поддержал также Пушкинский Дом, о чем его официально известил Лебедев-Полянский. Отзыв о научной деятельности М. К. был подготовлен А. М. Астаховой и утвержден Л. А. Плоткиным, заместителем Лебедева-Полянского. Третий отзыв представил Иркутский университет. «Иркутский отзыв, конечно, малоинтересен, – комментирует М. К. в том же письме к Тронскому. – Занятно, что о сибирских работах (т. е. о работах по сиб<ирской> литературе) гораздо более сказано в твоем отзыве, а не в здешнем. Говорят, еще имеются отзывы из Ташкента и Пржевальска»[54] (88–30).

В «малоинтересном» отзыве (за подписью ректора Н. С. Шевцова), в частности, отмечалось:

Профессор М. К. Азадовский оказывает огромную помощь партийным и советским организациям Иркутской области и соседних республик (Бурятии и Якутии). Он является лектором семинара агитаторов при Иркутском Обкоме ВКП(б), членом редколлегии областного литературно-публицистического органа «Новая Сибирь». Профессор М. К. Азадовский оказывает систематическую помощь писательской организации и учительству области; принимает активное участие в составлении плана научно-исследовательской работы для Государственного института языка, истории и литературы в Улан-Удэ и Якутске.

В течение короткого времени профессор М. К. Азадовский прочитал ряд содержательных докладов на заседаниях Ученого Совета и Ученой конференции Университета, на заседаниях Историко-филологического общества и на Совещании сказителей и фольклористов Сибири. Из числа этих докладов необходимо отметить такие, как: «Задачи историко-филологических исследований в дни Отечественной войны»; «Итоги советской фольклористики за 25 лет»; «Изучение классиков русской литературы за 25 лет»; «Фольклор в деле патриотического воспитания учащихся»[55].

Кто еще был номинирован в Академию наук весной 1943 г.? А. М. Астахова сообщала 21 мая:

Очень радуюсь, что и ЛГУ Вас выдвинул. Как была выдвинута ваша кандидатура здесь, к<а>к-ниб<удь> расскажу потом. Важно одно, что Вы выдвинуты, и как было бы чудно, если бы Вы прошли. Очень об этом мечтаю. Об остальных наших кандидатах знаете? В академики – Щерба и Лебед<ев>-Полянск<ий>. В чл<ены>-кор<респонденты>, кроме Вас, Адрианова-Перетц[56] и Балухатый[57], [58].

М. К. был далеко не безразличен к той ситуации, что постепенно складывалась в Отделении литературы и языка. Желавший видеть в Академии подлинных ученых, он и раньше внимательно наблюдал за ходом очередных выборов, проявляя озабоченность предстоящими результатами. Тем более он волновался весной 1943 г., когда сам оказался в списке претендентов. 12 апреля 1943 г. он писал Н. К. Гудзию:

Академические дела меня, вообще, весьма огорчают. Из опубликованного расписания вижу, что наше Отделение имеет только две кандидатуры на академическое кресло. А ведь мы потеряли 4 места (Щербатской[59], Ляпунов[60], М. М. Покровский[61] и Коковцев[62]), – значит, два места опять отняли для каких-нибудь техников. К тому же в перечне дисциплин не названа зап<адно>европ<ейская> лит<ератур>а. Неужели опять не удастся провести в академики Виктора Максимовича?[63] Что Вы думаете по этому поводу? Что Вы знаете о всех сих делах? Что можно сделать? Вам, впрочем, теперь не с кем и поговорить в Свердловске – президиум, видимо, уж весь перебрался в Москву. <…> Я бы хотел видеть академиками Викт<ора> Мак<симови>ча и Вас.

Так же оценивали тогда положение дел в Академии наук и другие ученые:

Недавно получил письмо от В<иктора> М<аксимови>ча с очень грустным прогнозом судеб историко-литературной науки в Академии – о том же писал мне и Борис Викторович Томашевский. Я эти настроения разделяю всецело. Была у меня кратковременная пора «академических мечтаний»[64], но очень скоро кончилась[65].

Не верил в успех М. К. и будущий академик Д. С. Лихачев, эвакуированный в Казань (вместе с Пушкинским Домом). «Марк Конс<тантинович> процветает, – сообщал он 1 июня 1943 г. Г. С. Виноградову (в Алма-Ату), – три учреждения[66] выдвинули его в члены-корр<еспонденты> А<кадемии> Н<аук>. Но избран он, по-видимому, не будет»[67].

Выборы состоялись в начале сентября 1943 г. Все претенденты, выдвинутые в членкоры, прошли… кроме М. К. С горечью и не без раздражения комментирует он этот факт в письме к В. Ю. Крупянской 8 сентября 1943 г.:

Ну вот, милый друг, и результаты выборов. Они превзошли все ожидания. Теперь уже стали совершенно очевидными те пружины, которые руководят всей деятельностью Академии. Капризы, личные симпатии и антипатии – вот что определяет всё. Маленькой группе из 8–10 человек, которая составляет Отделение языка и лит<ерату>ры, нет дела до прямых потребностей науки, до ее живых задач и т. д. И потому-то вдруг неожиданно оказывается в числе чл<енов>-кор<еспондент>ов… Истрина[68]. Истрину проводит Обнорский[69], – и за ее поддержку другими академиками он обещает поддержку, скажем, Адриановой-Перетц и т. д. В свою очередь Мещанинов[70] проводит т<аким> о<бразом> Юшманова[71] и т. д. <…> Обидно, что не прошел Н. К. Гудзий. Он мог бы быть в составе Отделения полезным, мог бы сыграть определенную организационную роль – а ведь Балухатому такая задача не под силу, не по плечу, да и желания у него нет заниматься этим. Все талантливое, яркое из состава нашей науки отбрасывается, отметается. Не пускают в академики В. М. Жирмунского, не пускают в чл<ены>-кор<респонденты> Гуковского, Эйхенбаума, Томашевского.

Ну, хватит об этом! Вы помните, я давно предсказывал подобный результат, – только я не думал, чтоб он был уж настолько циничным.

Свое мнение о состоявшихся выборах М. К. сообщил также И. Я. Айзенштоку 25 октября 1943 г.:

Личные симпатии, приятельские отношения, абсолютное пренебрежение к голосу и мнению филологической общественности, пренебрежение к задачам науки, особенно советской, и пр. и пр. – дошли здесь до апогея. Избрание старухи Истриной в этом отношении поистине символично[72].

В начале июля 1943 г. М. К. совершил поездку в Улан-Удэ – на конференцию в связи с 20-летием образования Бурят-Монгольской АССР, проходившую в Улан-Удэ с 3 по 7 июля 1943 г. А вторую половину лета он провел «на природе». «Живем втроем на даче близ Иркутска (всего 5–6 километров), – рассказывал он В. Ю. Крупянской (письмо от 27 июля). – Чудный сосновый бор, хорошая столовая, где получаем завтраки и обеды на всех троих <…> прикупаем еще молоко и ягоды».

О том же он писал М. П. Алексееву в Саратов 10 октября 1943 г.:

Около полутора месяцев провели в сосновом бору, на слиянии Каи и Иркута. <…> Там расположены облисполкомовские и обкомовские дачи, – и на них-то мне была предоставлена небольшая комнатка. Было тесно, но очень хорошо и приятно[73].

Однако, вернувшись к началу учебного года в город, семья опять столкнулась с бытовыми трудностями (М. К. переживал их болезненней, чем провал на выборах в Академию). Продолжая свое письмо от 8 сентября, он пишет В. Ю. Крупянской:

После кратковременного прекрасного отдыха летом для нас наступили весьма трудные дни. Мы буквально голодаем. Новый порядок для нас оказался, не в пример прочим, очень тяжелым. Торготдел здесь питает отвращение к ученым. Карточки нам отоваривают с большим опозданием; все время заменяют: сахар – скверными пряниками, мясо – соленой рыбой, сливочное масло – как<им>-н<и>б<удь> сомнительным жиром и проч. От столовой, где я обедал до сих пор, меня открепили; столовая научных работников из рук вон плоха. Обеда для домашних нет! С наших четырех соток[74] мы собрали всего-навсего около двух мешков картофеля и т. д. Короче, мы буквально голодаем. Лид<ия> Вл<адимировна> опять начала худеть, – обо мне нечего и говорить. А т<ак> к<ак> вдобавок ко всему мы сидим без денег, то скоро станет тревожным и вопрос о питании Котика. Боюсь, что и его мы не сможем кормить так, как требует его возраст ,– как должно кормить этого растущего чудесного нашего мальчика. <…>

Очень, словом, стало тягостно и тревожно. Как бы это третья зима не стала для нас роковой! Силы падают, настроение скверное, и, видимо, еще нескоро-нескоро будет конец «сибирскому сидению»[75].

Но даже эти жизненные проблемы воспринимались как второстепенные на фоне общей ситуации. М. К. напряженно следил за устными и печатными сообщениями о ситуации на фронте; отчаивался, радовался, переживал. Война, как уже говорилось, обострила его гражданские чувства. Особенно близко к сердцу принимал он любые новости из осажденного Ленинграда. Рассказывая И. Я. Айзенштоку о том, что происходит в научном мире, о судьбе общих знакомых, состоянии своей ленинградской квартиры и прочем, М. К. восклицает:

Но что значат все эти мелочи в сравнении перед теми событиями, к<ото>рые развертываются: сейчас думаешь только о сводках, только и ждешь завтрашней радиопередачи. Вы этого там у себя[76] не испытываете в такой форме – у Вас это как-то, несомненно, включается в текущую работу и неразрывно с ней связано. Для нас это – сверху, это входит особо в жизнь и придает ей новые тоны, новое звучание. Мы не могли с Лид<ией> Влад<имировной> удержаться от слез, слушая передачу о прорыве ленинградской блокады[77] (88–5; 15–15 об.; письмо без даты).

В послевоенные годы Л. В. не раз говорила, что надежда на окончание блокады и окончательную победу служила для М. К. неиссякаемым источником бодрости, придавая ему в те годы сил и поддерживая его нравственно.

В осеннем семестре 1943 г. М. К. объявил Тургеневский семинар[78]. И тогда же – в преддверии юбилея (125 лет со дня рождения) – стал готовить посвященное писателю заседание. В середине ноября он публикует в «Восточно-Сибирской правде» статью о Тургеневе[79], а в конце месяца организует силами кафедры (в рамках Общества истории, литературы, языка и этнографии) тургеневскую «сессию». «В условиях военного времени, – вспоминал В. П. Трушкин, свидетель и участник этого события, – чествование памяти великих русских писателей приобретало особое звучание»[80].

Из короткой газетной заметки, написанной М. К., явствует, что он был не только инициатором, но и главным действующим лицом этого мероприятия: сделал вступительный доклад об итогах и задачах изучения творчества Тургенева, а затем другой доклад – о философских и эстетических взглядах писателя[81]. С докладами выступали также О. И. Ильинская и С. Ф. Баранов; готовилось выступление К. А. Копержинского.

«Доклады привлекли внимание многочисленных слушателей, научных работников, студентов, педагогов, политработников», – отмечалось в написанной М. К. заметке[82].

А вскоре после тургеневского юбилея М. К. уезжает в Москву для участия в фольклорной конференции. «В ближайшие дни, – сообщает он А. Д. Соймонову 3 декабря, – собираюсь недельки на три в Москву – увижу Васю[83], вот-то всласть наговоримся. В Москве будет в это время и Анна Михайловна[84]. Будем мы там по фольклорным делам: Дом Народного Творчества[85] собирает совещание по фольклору Отечественной войны»[86].

Конечно, М. К. отправился в Москву не только ради совещания или возможности повидаться с друзьями. Ему хотелось узнать новости, оценить ситуацию в академической среде – он все еще, видимо, не оставил мысль о переезде. Тем более что Г. А. Гуковский, побывавший в Москве в начале 1943 г., уверял его в одном из писем, что в столице «живут хорошо, настроение бодрое, работа кипит» и что поездка в Москву его «очень порадовала и освежила» (60–27, 5; письмо от 19 марта 1943 г.).

Свой 55‑й день рождения М. К. провел в «душном и жарком, насквозь прокуренном» вагоне. В открытке, отправленной в Иркутск, он признавался Л. В., что еще никогда не проводил этот день «так отвратно» (88–1; 40). На другой день он прибыл в Москву.

О своем пребывании в столице, впечатлениях, новостях и встречах М. К. регулярно сообщал жене.

22 декабря:

Вот в Москве уже четвертый день, а от вас ни слуху, ни духу. Начинаю тревожиться. Приехали мы с опозданием на сутки. Дом Нар<одного> Творчества так все безобразно организовал, что дальше некуда. Ни помещения, ни обеда для меня, ничего нет. Живу пока у Веры[87]. Дня через три перейду в Общежитие Ак<адемии> наук (у Крымского моста)[88].

У Веры Юр<ьевны> и Веры Юл<ьевны>[89] очень тепло (физически и морально), но невероятно утомительно с переездами. Пути сообщения к ним отвратны. Первые два дня из‑за своего прострела я никуда не выходил, так что видел только бывших у меня Женю Федорова[90] и Анну Михайловну[91].

Вчера вечером читал первый доклад свой на конференции[92]. В субботу читаю второй[93]. Если будет какая-нибудь оказия, напишу подробное письмо. Скучаю по дому ужасно.

24 декабря:

У меня конференция идет полным ходом, – к сожалению, все очень малоинтересно. Но занят утром и вечером, а потому почти никого не видал и ни у кого не был. Гудзий не бывает на конференции, Розанов болеет. Томашевских видал только вчера на гражданской панихиде по Тынянову, смерть которого поразила меня как громом. Стоял в почетном карауле вместе с Тат<ьяной> Гр<игорьевной> Цявловской и Вс<еволодом> Ивановым. В Союзе[94] видел Абр<ама> Эфроса[95]: С. А. Макашин вполне благополучен и призван в Армию[96]. <…>

В воскресенье намечается большой выход в свет. В субботу собираюсь, вероятно с ночевкой, к Фоле[97]; утром – завтрак у Розановых[98], днем – обед у Томашевских.

Свои личные дела начну, видимо, только с 28‑го числа.

28 декабря:

Третьего дня побывал у Розановых[99], Томашевских, сегодня вечером пойду к Гудзию. Конференция кончилась, оставив у меня самый скверный осадок. Моя поездка – большая ошибка, м<ожет> б<ыть>, даже больше, чем это кажется с первого раза (88–1; 41).

4 января 1944 г.:

…видимо, ранее одиннадцатого никак не выехать. Дело в том, что в Госиздате затеряли рукопись первого тома моей книги, – и пока ее не разыщут, не смогу выехать. А потом надо будет еще несколько страниц перепечатать и т. д. А надоело мне здесь до чёрта. Ой, Мусинька, какой страшный город! Жить в нем ужасно, – здесь нужно иметь воловьи нервы, а главное – широкие и здоровые легкие. Физически и морально. Ты всё представляешь себе ту идиллическую, тихую и спокойную Москву, в которой мы жили с тобой сто лет тому назад и где провели около двух месяцев[100]. Той Москвы давно уже нет.

Сейчас в Москве столько народу, сколько никогда еще не бывало, – в ней, вероятно, уже полуторное население по сравнению с довоенной. Средств же передвижения сократилось чуть ли не в 10 раз. Поэтому в трамваях, троллейбусах (автобусов нет), метро – давка, – да какая там давка – это не <то> слово – какое-то чудовищное скопление: люди в диком озлоблении бросаются друг на друга, врываются в вагон, сбрасывают и выталкивают других. Вагоны метро не узнаваемы, – каждая поездка изматывает нервы и утомляет до бесконечности. Я стараюсь ходить, елико можно и елико хватает сил, пешком. Или уж пользуюсь только метро – это хоть и страшно, но все же доступно. Нет, жить в этом городе нельзя. И не только из‑за транспорта – из‑за всего его быта, уклада жизни, людских взаимоотношений. Война тут совершенно не чувствуется, – т. е. она чувствуется, когда люди приходят домой и садятся за скудную трапезу, но для многих она незаметна и дома. Есть целые категории людей, живущих так, как будто в стране нет никаких трудностей снабжения, как будто для многих нет никаких «проблем питания», проблемы картофеля, масла, сахара…

Ну об этом расскажу при встрече. <…>

Трудно в Москве с жильем: невероятно трудно. Где тут думать о квартире; идеал – вообще, приличная комната – с голыми стенами. Ряд людей, обосновавшихся было в Москве, вынуждены будут возвращаться в Ленинград, – исключительно из‑за квартиры. А затем – комнаты пустые, – достать же что-либо совершенно нельзя. Даже Державин[101], к<отор>ому обещана квартира, – вернее, две комнаты в чужой квартире, с ужасом говорил о невозможности обеспечить их мебелью, утварью и пр. Томашевские собираются вернуться. У многих (хотя не у всех) холодно; у Розановых, у Гудзия, у его жены, у Богатырева[102], у Дынник В. А. – ужасно холодно; но, напр<имер>, у Томашевских, у Насти[103], у Лебедева-Полянского, у Маргариты[104] очень тепло. Но всего страшнее в Москве духовный быт. Науки нет никакой, никто (за малым исключением) ничем не интересуется, никто друг друга не уважает, все против всех интригуют etc. И я уже попал в эту орбиту, ибо некоторые с тревогой следят, не собираюсь ли я оставаться в Москве. <…>

Недели две тому назад здесь был Б. М. Эйхенбаум. Он приехал с твердым желанием перебраться в Москву, – или хотя бы временно до Ленинграда[105]. Он уехал в ужасе, категорически отказавшись от этой мысли. Даже некоторые москвичи думают о Ленинграде. <…>

Видел я кучу людей. – Обедал у Томашевских, завтракал у Розановых, у Васи Чистова, у Ани Соколовой (моя ученица, Нинкина приятельница)[106], – приглашает еще обедать Шишков[107], – едва ли попаду. Вечер провел у Гудзия, у Богатырева, у Лебедева-Полянского, был у Насти, у Маргариты, у Попова[108], у Фоли и др. Еще обязательно нужно побывать – если сумею – у Белецкого[109], Булаховского[110]. Адольф Павловича[111] едва ли сумею повидать – разве если задержусь до вторника. <…>

Новый год встречали вместе с Верой и Анной Михайловной[112]. Чуть ли не до четырех часов предавались воспоминаниям – гл<авным> образом. Я рассказывал им о университетской своей жизни, рисовал им образы своих учителей и т. д. Вообще, было очень приятно, – хотя этому сопутствовали разные непредвиденные моменты. Мы сначала были с Верой в театре. Пошли смотреть в Камерном театре «Дуэнью» Шеридана[113] – и сбежали с второго акта. Затем на несколько минут (примерно на 10–15) прозевали, т. е. опоздали с самой встречей <Нового года>, – не знаю, какова по этому поводу была бы примета у Нинки[114]. Представление в театре началось ровно в 7 час<ов>, т. е. в час, когда в Иркутске бывает ровно 12 ночи, – и я поздравил мысленно моих любимых, – всю мою «любимую семеюшку», как поется в фольклорных песнях. <…>

Видел я Лурье[115], который рассказал очень много интересных вещей про саратовцев. Между прочим, Мих<аил> Павлович упал с третьего этажа в пролет лестницы и очень разбил себе лицо. Лежал долго в постели. Но самое потрясающее и страшное слышал я от Мих<аила> Дм<итриевича> Беляева[116]: это подробности смерти А. С. Нотгафт[117]. Оказывается, в тот час, вернее, в ту минуту, когда в соседней комнате умирал Федор Федорович, она покончила самоубийством, – причем двойным способом: вскрыла предварительно жилу на руке, а потом повесилась. … Страшно!

Из москвичей, которых я должен бы обязательно увидеть, но не сумею повидать, – это Н. Ф. Бельчиков. Он в больнице и очень тяжело болен. <…> Вот тебе и богатырь-здоровяк!

Очень много интересного рассказали мне украинцы[118], в частности, П. Н. Попов. Раскрылись и некоторые, бывшие до сих пор загадочными, явления[119]. Обо всем этом уже при встрече. Раскрытия эти, во всяком случае, довольно грустные.

Разочарование М. К. от встречи с Москвой имело, думается, и другие причины, о которых, не желая расстраивать Л. В., он не стал распространяться в своем письме. На конференции в Доме народного творчества, как и в приватных беседах, наметилось его принципиальное расхождение с позицией нескольких московских фольклористов, в частности В. М. Сидельникова. Об этом свидетельствует дневник И. Н. Розанова (запись от 28 декабря 1943 г.):

Сидельников рассказал про последнее заседание конференции по фольклору в «Доме народного творчества» (в понедельник 27<-го>).

После доклада Азадовского «Итоги и перспективы советской фольклористики»[120] начались прения. Первым выступил Сидельников, к<отор>ый упрекал Азадовского в выпячивании заслуг близких к нему фольклористов, как и в замалчивании заслуг некоторых ленинградцев (Андреева, Никифорова, Лозановой), в недостаточном внимании к заслугам Юр<ия> Матв<еевича> Соколова и т. д. Он говорил без ограничения времени. Потом выступила с возражениями Рождественская[121]. Крупянская очень вяло и Позднеев[122] очень несуразно заговорили о желательности объединяющего «центра». Гофман[123] и Минц[124] отсутствовали. Чичеров[125] не выступал. Азадовский очень волновался, частью стал оправдываться, частью нападать: «Моск<овские> организации фольклористов мешают друг другу работать. Я не библиограф» (намек на Сидельникова) и т. д.

Сидельников доволен, что Азадовский получил отпор[126].

Примечательно также признание А. Н. Нечаева, сообщившего Розанову 29 декабря, что он «против Азадовского», хотя и не следовало, по его мнению, «вводить полемику, перемывать грязное белье»[127].

Отзыв Нечаева, а тем более сбивчивый рассказ Сидельникова, чьи абсурдные обвинения в адрес М. К. (особенно упреки в недостатке внимания к Н. П. Андрееву, А. И. Никифорову и тем более Ю. М. Соколову) вряд ли требуют опровержения, однако любопытны как отголоски полемики, развернувшейся на конференции. Должно быть, М. К. в своем выступлении затронул вопрос о недостатках фольклорной работы в московских организациях, о распылении сил и необходимости создания «объединяющего центра» (т. е. Фольклорного института). Однако эта, казалось бы, «рабочая тема» имела свои оттенки. За дискуссией о будущем «центре» неизбежно вставал вопрос о руководителе, способном его возглавить. У большинства в то время не вызывало сомнений, что после смерти Ю. М. Соколова на это мог претендовать один лишь М. К.; но такая перспектива вряд ли радовала Сидельникова и некоторых других москвичей.

Нападая на М. К., Сидельников и его сторонники апеллировали, как видно, к имени Ю. М. Соколова. Это особенно возмущало М. К. 15 января (накануне отъезда из Москвы) он писал Гудзию:

Надеюсь, никому не удастся вбить кол между мной и близкими Ю<рию> М<атвееви>чу людьми. Все, кто стремится протащить какую-то свою линию, часто идущую в разрез с основными тенденциями подлинной науки, начинает вопить о «заветах» Юр<ия> Матвеевича. Неужели Юр<ий> М<атвеевич> покрывал когда-либо или приветствовал авантюрные методы Гуревича[128] или борьбу против академической науки.

«Духовный быт» московской гуманитарной среды, каким его успел ощутить М. К. за три недели своего пребывания в столице, весьма отличался от атмосферы, обрисованной Г. А. Гуковским в марте 1943 г. Во всяком случае, реакция М. К. на Москву была, как видно, совершенно другой. А саму конференцию он характеризует в письме к А. Д. Соймонову 4 апреля 1944 г. как «бесполезную затею, на которой пыжились разные Сидельниковы, Базановы и проч.». «Вообще московская научная жизнь, – добавляет М. К., – произвела на меня жуткое впечатление. Достаточно сказать, что Нечаев – докторант Акад<емии> наук. Дальше уж некуда идти!»[129]

Итог своего московского пребывания М. К. подвел после возвращения в Иркутск в письме к И. Я. Айзенштоку 31 марта 1944 г.:

В Москве я провел около трех недель и тем не менее не видел многих из тех, кого должен был бы обязательно видеть и кого хотел бы видеть. Причина была главным образом внешнего характера, но так или иначе – она многому помешала: я не видал, например, Бродского[130], Бельчикова[131] (последний лежал в это время в клинике); Гроссмана[132] видел только мельком и т. д.

Москва на редкость неуютна; народу в ней раза в полтора больше, чем было до войны, а средства передвижения сократились чуть ли на десять раз <так!>. Отсюда все качества. Если еще прибавить к этому темноту, невозможность пойти куда-нибудь вечером, если Вы предварительно днем не изучили топографии подъезда и лестницу, то станет понятно, как трудно было организовать встречи, визиты и пр.

Мне пришлось быть на гражданской панихиде в Союзе писателей по Тынянову и на вечере его памяти. Осталось самое тяжелое впечатление. Я удивился, не встретив никого почти из крупных московских литературоведов на панихиде. Оказывается, в этот час было заседание Отдела новой литературы в Институте им. Горького[133]. Они, видите ли, не могли прервать заседания ради этой цели, хотя находились не так уж далеко от места панихиды. Прекрасную речь сказал К. Федин, очень выпукло обрисовавший и облик, и место в литературе Юр<ия> Ник<олаеви>ча. На вечере очень интересно (хотя неровно) говорил В. Шкловский; кстати, последний стал внешне очень похож на Вас (или Вы на него); после мы с ним именно о Вас и беседовали, восхищаясь Вашими военными подвигами. <…> Говорили мы о Вас и с А<лександром> Ив<ановичем> Белецким. Его я видел раза три: раза два в Союзе[134], один раз в какой-то редакции, раз был у него. Он выглядит не так, как изображал сам себя в письмах. Довольно бодр и энергичен, читает лекции в МГУ, задумал какую-то биографическую серию для «Молодой Гвардии» и с большой неохотой думает о возвращении в Киев или Харьков. Впрочем, так настроены и другие украинцы, которых я видел. Всех пугает бескнижность этих городов.

Видел также Булаховского[135] и Попова[136]. А то, что я слышал о некоторых, которых мы с Вами знали, кому пожимали руки, было порой страшно.

Трудно сказать, что именно (или кого конкретно) имел в виду М. К., когда писал последнюю фразу. В строках его письма к Айзенштоку, как и в других его письмах того времени, сказываются раздражение, беспокойство и усталость, вызванные поездкой в Москву и усугубленные неопределенностью собственного положения.

Глава XXXIII. Иркутск 1944–1945

Год 1943‑й оказался для М. К. юбилейным. 55-летие, которое он встретил в холодном вагоне поезда Иркутск – Москва, совпало с 30-летием его научно-литературной деятельности, начавшейся, как он сам указывал, со статьи «Амурская частушка» в газете «Приамурье». На фоне этих двух дат в кругу иркутских друзей и бывших учеников М. К. возникла мысль издать библиографию его работ. В качестве составителя выступила Н. С. Бер, сотрудница Научной библиотеки Иркутского университета, а общую редактуру взял на себя В. Д. Кудрявцев, бывший ученик М. К., возглавлявший с 1943 г. кафедру русского языка и языкознания в Иркутском университете. Библиография появилась летом 1944 г. под грифом Общества по истории литературы, языка и этнографии[1]. Нет сомнений, что М. К. принимал в ее составлении прямое участие. Сохранилась машинопись с его правкой (54–2), да и сам характер издания выдает «почерк» М. К.: расположение материала, общая структура (пять разделов), богатый научный аппарат (систематический указатель, указатель имен, список сокращений и др.).

«Библиография М. К. Азадовского», изданная в 1944 г., неполна, что оговорено и во вступительном пояснении: «Из газетных статей в Указатель включены наиболее значительные». Отсутствуют, однако, не только газетные статьи, в особенности 1917–1918 гг., но и отдельные издания (например, книга Исаака Гольдберга «Бабья печаль» с предисловием М. К.), а также некоторые рецензии на его работы[2] – имена репрессированных или эмигрантов не «прошли» бы даже в малотиражном библиографическом указателе. Привлекают внимание и другие библиографические странности. Так, хотя работа М. К. «Задачи сибирской библиографии» (1919) и указана, название журнала «Сибирские записки», в котором она опубликована, зашифровано литерами «С. З.», что не удивляет, если вспомнить о судьбе Вл. М. Крутовского, погибшего в 1938 г. в красноярской тюрьме.

Любопытен второй раздел основной части («Сдано в печать»); в нем четырнадцать позиций (№ 256–269), из которых двенадцать окажутся нереализованными при жизни М. К. Среди этих двенадцати – такие капитальные труды, как двухтомная «История русской фольклористики», антология «История фольклористики», «Песни и баллады» Лермонтова для ГИХЛа, 17‑й том «Сочинений» А. Н. Веселовского, том «Избранных сочинений» Ершова для Новосибирского областного издательства, первый том «Онежских былин» Гильфердинга, не говоря уже о нескольких менее крупных работах (например, статья, посвященная Ю. М. Соколову, или комментарий к лермонтовской сказке «Ашик-Кериб»[3]). К этой группе следует добавить и написанный М. К. некролог Н. П. Андреева, предназначавшийся для первого тома «Трудов Института литературы АН СССР» (издание не состоялось).

Не указаны в «Библиографии» и несколько крупных работ, которые М. К. выполнил (полностью или частично) в Иркутске, например обзорная статья о бурят-монгольской фольклористике за 1923–1943 гг. Увлекшись задачей «сделать обзор одной страны в составе СССР целиком»[4], М. К. завершил эту статью в мае 1943 г., однако к этому времени стало известно, что крупнейший советский монголовед и тюрколог Н. Н. Поппе (1897–1991), автор книг и статей о монгольском героическом эпосе, которого М. К. знал лично и не раз привлекал к участию в различных научных изданиях или заседаниях, перешел к немцам. Работу пришлось переделывать; но и в таком виде она легла под сукно[5].

За пределами «Библиографии» осталась также статья «Ленин в фольклоре» в сборнике «Памяти В. И. Ленина» (1934), который составлял и редактировал Бухарин. Упоминание об этом сборнике, тем более в условиях военного времени, было небезопасным еще и потому, что одним из авторов мемориального тома был Н. Н. Поппе.

По той же причине не было упомянуто и о сборнике «Пушкин», изданном Всесоюзным обществом культурных связей с заграницей в 1939 г. на трех языках (английском, немецком, французском). В этом сборнике была помещена статья М. К. «Пушкин и фольклор» – сводный вариант статей «Пушкин и народность» (Большевистская печать. 1937. № 2–3) и «Пушкин и фольклор» (Правда. 1937. № 35, 5 февраля. С. 2). Упоминать об этом издании было невозможно: оно открывалось статьей И. К. Луппола, репрессированного в 1940 г.

Странным образом оказалась пропущенной публикация «О построении истории русской фольклористики» (сдана в печать в 1943 г.)[6]. Что касается газетной статьи «Суворовские солдаты в Иркутской области»[7], то она, очевидно, была выполнена (или завершена) в тот момент, когда готовая рукопись уже находилась в производстве.

Не упоминается также заказанная Н. К. Гудзием статья, над которой М. К. усиленно работал в течение 1944 г. Переговоры начались еще осенью 1943 г. В своем письме от 2 ноября Гудзий информировал М. К.:

У нас в МГУ затевается большое издание в 14 томах по истории русской науки. Один или два из этих томов посвящен будет русской филологии, ее успехам и ее значению, и удельному весу в перспективе мировой науки.

Настоятельно прошу Вас написать статью в 2–3 печатных листа о достижениях русской фольклористической науки в XIX и ХХ столетии, по возможности указав на то, как она влияла на науку западн<ых> и славянских стран (60–25; 27).

М. К. откликнулся на просьбу Гудзия и, вернувшись из Москвы, за февраль – март 1944 г. написал свыше четырех листов и начал было сокращать[8], но в конце марта почувствовал себя плохо и не успел закончить работу. А московский проект 14-томного издания тем временем захлебнулся и в результате не состоялся.

В целом же «Библиография» фиксировала почти 300 работ М. К., опубликованных в 1913–1943 гг., и это был итог, хотя и неполный, его научной деятельности за тридцать лет.

Одна из работ, помещенных в «Библиографии» в разделе «Сдано в печать» (№ 269), носила заглавие «Письма молодых фольклористов». Подготовленная еще в 1943 г., она появится в альманахе «Новая Сибирь» в начале 1945 г.

Эта публикация заслуживает особого внимания.

М. К. всегда была свойственна острая, болезненная реакция на уход из жизни его друзей, коллег, сверстников. В свое время в читинском сборнике «Камены» (1922) он посвятил целый раздел своим современникам, погибшим в годы Гражданской войны. Точно так же переживал он человеческие потери с самого начала войны, особенно из близкого ему круга. Почти в каждом из своих писем блокадного времени он сокрушается об утратах, которые понесла филологическая наука, отзываясь с особой болью на гибель фольклористов, своих недавних коллег и учеников.

2 августа 1942 г. М. К. писал Н. К. Гудзию:

О Михаиле Карловиче Клемане я уже знал из письма Ямпольского. Вот не стало и лучшего знатока Тургенева. Что-то сталось с его замечательнейшей картотекой? Ведь он единственный располагал исчерпывающими сведениями по б<иблиогра>фии писем Тургенева. Я даже не представляю себе, как можно будет организовать теперь без него академическое издание Т<ургене>ва. Ведь как больно: с каждым уходит и единственный неповторимый деятель. Разве кто-либо заменит Вас<илия> Васильевича[9]? Разве можно скоро воспитать такого специалиста, каким был Борис Исаакович[10]? Разве скоро появятся эрудиты типа Кагарова и Никифорова? Тревожит меня судьба и лучшего знатока Достоевского – Арк<адия> Семеновича Долинина[11], о к<ото>ром давно не имею никаких сведений.

О нашей несчастной фольклористике нечего и говорить: там нет не только лучших деятелей старого поколения, но погиб и ряд лучших представителей молодежи: вот только что получил известие о Кукулевиче, к<ото>рый пал на фронте. Ведь Вы знаете его статьи о Гнедиче?[12] Это был один из моих лучших учеников. Как тяжело!

М. К. считал своим долгом поддерживать связь со своими учениками – как оказавшимися на фронте, так и оставшимися в тылу или эвакуированными. Его переписка военных лет огромна. Он как будто чувствовал, что молодые фольклористы нуждаются в его письмах. Бывшие студенты или аспиранты сообщали профессору о своих находках и наблюдениях, присылали записи, сделанные ими на войне. Читая и перечитывая в Иркутске эти письма, М. К. укреплялся в мысли о необходимости сделать их общественным достоянием и, в конце концов, составил подборку наиболее ярких фрагментов, объединенных, с одной стороны, фольклорной тематикой, с другой, – патриотическим пафосом. 18 августа 1943 г. он писал Крупянской, что эти письма «замечательны». «Когда я снова перечитал их все подряд, то захотелось сказать словами Тургенева о Некрасове: „жжется“»[13].

В течение летних месяцев 1943 г. М. К. с воодушевлением работал с письмами фольклористов. 24 августа он сообщал И. Я. Айзенштоку:

…я сейчас готовлю к печати любопытную вещь. У меня здесь огромная переписка – в том числе чуть ли не со всеми фольклористами, главным образом моими учениками, младшими товарищами, друзьями и пр. Особенно замечательны (как исторический документ) письма молодежи. Они не только вскрывают и четко характеризуют лицо современной фольклористической (могу с гордостью сказать, воспитанной мной) молодежи, но и вообще лицо нашей молодежи, нашего научного молодняка. Эти письма характеризуются глубоким патриотизмом, энтузиастическим отношением к науке, новым, характерно-советским пониманием науки, ее задач и обязанностей ученого; очень много дают они и в специфическом плане, как материал для истории и теории фольклора: его новые формы, его значение и роль в жизни и, в частности, в современной войне[14].

Столь же восторженно писал М. К. об этих письмах и Гудзию 30 августа 1943 г.:

Получается совершенно изумительная вещь. Изумительный памятник нашей эпохи. Как живая встает наша советская чудная молодежь. Любовь к родине и своей науке так органически сплетены, что часто, перечитывая эти письма, с трудом удерживал я слезы – умиления, радости, гордости. Ведь это все воспитанная мною молодежь. <…> М<ожет> б<ыть>, стоит частично кое-что перевести для западноевропейского читателя (88–9, 33).

Публикации «Писем молодых фольклористов» принадлежит заметное место как в биографии М. К., так и в истории советской фольклористики. В самом замысле этой работы проявляется свойственное М. К. желание видеть в своих учениках и коллегах некий идеальный тип российского гуманитария, преданного своей профессии и любящего родную страну. Его эмоционально насыщенное и свободно (разумеется, в рамках и стилистике военного времени) написанное вступление к «Письмам» насквозь проникнуто этим пафосом:

Эти письма необычайно типичны, они поразительны в своем ярко выраженном духовном единстве. Их сила и прелесть в том, что в них раскрывается чарующий образ советского молодого человека, молодого филолога-гуманиста, страстно преданного своему делу, влюбленного в свою науку, до самозабвения увлеченного литературой и поэзией и превыше всего ставящего интересы своей родины, готового каждую минуту явиться по ее зову, на любой пост, который будет ему предназначен, каждую минуту готового отдать жизнь для ее защиты; раскрывается образ советского гуманиста, умеющего горячо любить и страстно ненавидеть, непримиримого врага тех темных отвратительных сил, которые нашли свое воплощение в фашизме и которые несут гибель всей мировой культуре[15].

Подборка состоит из 60 разных по размеру отрывков. При этом М. К. не раскрывает имена тех, чьи письма он использовал в своей публикации, однако в сохранившейся машинописи им указаны – видимо, для памяти и личного пользования – инициалы всех корреспондентов (в некоторых случаях – только первый инициал). Приведем полностью этот восстановленный нами список, подчеркнув, что окончательная идентификация возможна лишь после обнаружения – в каждом отдельном случае – соответственного архивного источника:

1. А<нна> М<ихайловна> А<стахова>

2. А<лексей> Д<митриевич> С<оймонов>

3. И<ван> И<ванович> К<равченко>

4. Б<орис> И<ванович> Богомолов

5. Д<митрий> М<иронович> Молдавский

6. И<рина> Л<упанова>

7. В<асилий> В<асильевич> Ч<истов>

8. П<елагея> Г<ригорьевна> Ш<иряева>

9. В<ера> А<лександровна> К<равчинская>

10. И<ван> Г<аврилович> Парилов

11. Ф<едор> И<ванович> Л<авров>

12. В<ера> Ю<рьевна> К<рупянская>

13. В<иктор> М<ихайлович> С<идельников>

14. Л<еонид> Д<омановский>

15. А<нна> А<лександровна> Б<огданова>

16. А<настасия> Е<вгеньева>

17. Г<алина> Г<ригорьевна> Ш<аповалова>

18. К<сенофонт> Ч<еткарев>

19. А<лександр> Л<ьвович> Д<ымшиц>

20. К<сения> А<лексеевна> С<ихуралидзе>

21. И<еремия> Я<ковлевич> А<йзеншток>

22. О<льга> Г<речина>

23. Т<еодор> А<брамович> Ш<уб>

24. И<рина> М<ихайловна> К<олесницкая>

Список включает в себя, как видно, не только «молодых фольклористов», к коим трудно причислить, скажем, А. М. Астахову, почти ровесницу М. К., или В. Ю. Крупянскую (моложе его всего на 9 лет) и даже украинского фольклориста Ф. И. Лаврова (1903–1980). Кроме того, не всех корреспондентов можно причислить к «фольклористам», например И. Я. Айзенштока. Как бы оправдываясь, М. К. писал ему 24 августа 1943 г.:

В число этих молодежных писем я позволил включить одну прекрасную выдержку и из одного Вашего письма. Не думаю, что это будет натяжкой; во-первых, Вы «молодой фольклорист», а во-вторых, Вы действительно очень молоды и во всяком случае целиком выросли в атмосфере советской. Поэтому, надеюсь, Вы простите мне сию вольность, ежели это, действительно, вольность… (88–5; 12 об.)

Наконец, далеко не все «молодые фольклористы» были учениками М. К. – например, Т. А. Шуб (из Якутска) или эвакуированная в Яранск ленинградка А. П. Евгеньева, присылавшая М. К. свои фольклорные записи. Не принадлежал к ним и В. М. Сидельников, ученик Ю. М. Соколова[16]. Тем не менее в списке из 24 фамилий преобладают прямые или косвенные ученики М. К. 1930‑х гг.: либо сотрудники Фольклорной секции Пушкинского Дома, либо вчерашние участники фольклорного семинара в Ленинградском университете, аспиранты и соискатели.

Придавая изданию «Писем» огромное значение, М. К. поначалу надеялся напечатать их в Москве – отдельным изданием или, по крайней мере, на видном месте – и отправил рукопись А. М. Еголину. Из Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) рукопись была перенаправлена в издательство «Молодая гвардия»; на том дело и кончилось.

Летом 1944 г., когда «Письма молодых фольклористов» уже были приняты к печати в иркутском альманахе, М. К. стал обдумывать план нового издания: сборник статей молодых ученых, студентов, аспирантов и преподавателей Ленинградского университета, погибших во время войны. 26 июля он писал Ирине Лупановой:

Одной из самых моих первейших задач по возвращении в ЛГУ будет организация сборника памяти погибших за эти годы молодых фольклористов. Там будут – так мыслю я – их работы (в целом виде или в отрывках) – и статьи мои и других их учителей о них. Издание такого сборника будет моим прямым долгом!

С таким предложением М. К. обратился осенью 1944 г. к С. Д. Балухатому, декану филологического факультета Ленинградского университета. В ответном письме от 12 декабря 1944 г. говорилось:

Ваше письмо от 5-XI с предложением издать сборник статей погибших молодых работников получил. Хочу сообщить Вам, что подобные сборники задуманы по всем кафедрам, а также по всему университету. Но решено это сделать по окончании войны (58–5, 13).

Сборники «по всем кафедрам» не состоялись ни по одной из них[17].

Начало второго семестра в 1943/44 учебном году оказалось не менее напряженным. К университетской нагрузке (чтение лекций, руководство семинарами, общение со студентами и аспирантами) постоянно добавлялась необходимость участвовать в разного рода литературно-общественных мероприятиях. Так, в середине марта 1944 г. М. К. принимает участие в заседании очередной «Литературной среды», на котором обсуждалась повесть Б. Костюковского[18] «Совесть»[19]. А через несколько дней он выступает на открывшейся 18 марта в Доме Красной армии конференции писателей Иркутской области и красноармейских авторов Забайкальского военного округа. «Профессор М. К. Азадовский, – сказано в газетном отчете, – напомнил о большой моральной ответственности писателей перед читательскими массами, перед критикой, перед историей за каждую строчку, выходящую из-под пера. Не должно быть скидок на „малые жанры“, на „оперативность“ и т. д.»[20].

Одновременно с этим М. К. приступает к работе над книгой о сибирской культуре, о чем сообщается в его письме к В. Ю. Крупянской от 8 марта 1944 г.:

Помните, когда-то я писал Вам, что хочу написать книгу о областной литературе. Я задумывал ее тогда как теоретическую и историческую работу. Я хотел поставить во всю ширь вопрос о областной литературе, о ее сущности, форме и проч.; эту теоретическую часть я предполагал связать с историческим очерком сибирской областной литературы. Сейчас я уже не думаю о теории. Не думаю и о книге по истории сиб<ирско>й литературы. Но местное издательство, с благословения московского ОГИЗ’а, включило в план книгу моих очерков по истории сиб<ирско>й литературы и культуры. Это будет книга типа «Литература и фольклор», – т. е. составленная из прежних моих статей по этим вопросам. Но перепечатывать их так, как они были ранее, я не хочу и не могу. Каждый очерк приходится перерабатывать, – да так основательно, что он превращается порою в новую статью. Так, например, статейка о рукописных журналах в Восточной Сибири, занимавшая (в сборнике в честь А. С. Орлова) примерно ¾ листа[21], а то и меньше, разрослась до двух, – а статья о раннем культурном и лит<ературно>м движении в Сибири (в Сиб<ирских> Огнях, 1940, 3)[22], занимавшая листа 1½, превращается в статью размером листа в 4 и т. д. Вот только статью о Короленко («Поэтика гиблого места») буду печатать без изменений. Я ее перечел – и не знаю, что в ней менять. Разве совсем заново писать[23].

Таким образом я после долгого перерыва опять пропадаю дни и ночи за письменным столом, как в былые дни. Но работаю плохо, с трудом подыскиваю слова, обороты, формулировки. Словом, тот же мучительный процесс, что и при писании предисловия к Вашему сборнику[24].

Книга была в основном завершена весной, однако М. К. не спешил представить ее в издательство: занимался доработкой[25]. В конце концов он обессилел настолько, что вынужден был лечь в клинику. Сказалось перенапряжение первых месяцев 1944 г. Л. В. рассказывала в письме к А. Д. Соймонову от 1 мая:

После поездки в Москву он работал совершено бешено. Помимо большой лекционной нагрузки (22 часа), он сидел за письменным столом до часу, до двух ночи. Написал за это время более 10 печ<атных> листов. Кроме того, много было у него выступлений и по общественной линии. Все это дало свои результаты. Уже в конце марта он оказался на бюллетене. <…> Несмотря на бюллетень, он продолжал работать, и вот 4–IV во время лекции ему стало худо. Студенты подхватили его под руки и вывели из аудитории, поймали на улице какую-то проходящую машину и доставили домой. Две недели он пролежал дома страшно вялый, слабый, какой-то весь размякший. Спал все время как новорожденный младенец. Врачи у него ничего органического не находят, говорят, нужен покой, отдых, режим и усиленное питание. Он совершенно не мог ни читать, ни писать. <…> Как-то раз он продиктовал мне, лежа в постели, и ему тоже стало нехорошо. <…> И вот с 18 апреля он в клинике. Там на третий же день его простудили, и несколько дней ушло на излечение простуды. Затем принялись его лечить. Сейчас ему, конечно, лучше[26].

Сообщая о выступлениях М. К. «по общественной линии», Л. В. имела в виду писательские и студенческие собрания, творческие конференции, литературные вечера – весной 1944 г. их оказалось особенно много. М. К. с готовностью откликался на каждое приглашение и, если находил силы и время, приходил на очередное заседание, выступал, участвовал в дискуссии…

В июле – августе 1944 г. семья отдыхала на курорте. «Это Аршан, тот самый Аршан у подножия Тункинских Альпов, где почти двадцать лет тому назад встретил я впервые Егора Ивановича Сороковикова», – вспоминает М. К. 8 июля 1944 г. в письме к В. Ю. Крупянской. С любовью описывает он это «очаровательное место», «один из лучших уголков Восточной Сибири», и в письме к Ирине Лупановой от 26 июля:

Это небольшое селение, в котором находится ставший довольно большим курорт, прилепившееся к подножию Тункинских Альпов или, как говорят здесь, «гольцов». Из нашей комнаты, расположенной на юго-западной стороне, открывается вид на ряд других хребтов, а с другой – на очаровательную Тункинскую долину, также вдали замыкающуюся горами. Здесь упоительный воздух, который сам по себе уже имеет чудесную, целительную силу. Это одно из моих любимых местечек, – и я здесь уже четвертый раз[27]. Только я на этот раз уже другой, – и, видимо, не смогу сделать ни одной хорошей прогулки. А здесь есть где побродить! На протяжении каких-нибудь пяти-шести километров здесь 12 водопадов! Приходил, узнав о моем приезде, и мой старый приятель, сказитель Егор Иванович[28], но я даже и не мечтаю о новых записях.

Среди летних радостей 1944 г. заслуживает упоминания стихотворное послание Анатолия Ольхона «Байкальское сердце», посвященное Марку Азадовскому:

Говорят: Байкал – седой!

Ты не верь.

Он такой же молодой

И теперь.

Это ты, мой милый друг,

Стал седеть.

И тебе уж недосуг

Песни петь.

Острова лазурной мглы

Далеки.

Стали вёсла тяжелы

Для руки.

В бурю парус озорной

Не поднять.

Серых чаек над волной

Не догнать.

Постарели мы с тобой

Навсегда.

Но шумит, поет прибой.

Бьет вода.

Молодой трепещет вал

В устьях рек,

Дышит вечностью Байкал

Сотый век.

Погляди же на него.

Будь таким,

Волей сердца своего

Молодым.

Чтобы с песнею волна

В вечность шла.

Чтобы в душу седина

Не прошла.

Посылая М. К. машинопись этого стихотворения (в первой редакции), Ольхон сделал приписку: «Если стихи покажутся Вам, дорогой Марк Константинович, не совсем плохими, то разрешите публиковать их как посвящение Вам. Всегда уважающий Вас сибирский бродяга Анат<олий> Ольхон».

Стихотворение «показалось» М. К. и было вскоре опубликовано[29]. Однако в печатной версии Ольхон слегка изменил заглавие, убрав, в частности, слово «послание». Получив книгу, М. К. выразил по этому поводу сожаление:

Мне очень жаль, что в лестном для меня «Байкальском сердце» Вы сняли первоначальный заголовок. Раньше оно ведь было не просто посвящено мне, а имело характер послания, возрождая тем самым прекрасный старый жанр, столь любимый нашими классиками: жанр, к сожалению, вышедший из употребления в наше время[30].

Впоследствии М. К. переписывался с Ольхоном. Узнав о его смерти, он написал В. А. Ковалеву 19 ноября 1950 г.: «…хороший он был и, безусловно, талантливый человек» (88–11; 12).

Непомерная преподавательская нагрузка и множество других дел, которыми ему пришлось заниматься в Иркутске, крайне тяготили М. К., и, судя по сохранившимся письмам, он подумывал об отъезде уже в середине 1943 г. «Кажется, Азадовский собирается уезжать, – сообщала Ильинская 25 мая 1943 г. Г. М. Фридлендеру[31].

Стремление вернуться в Ленинград еще более усилилось после прорыва ленинградской блокады, тем более что уже весной 1944 г. началась (и продолжилась в последующее месяцы) частичная реэвакуация. Однако процедура возвращения была непростой: требовался официальный вызов учреждения с указанием маршрута. С. Д. Балухатый сообщал 21 мая:

Филфак возвращается не раньше конца июня (не исключается и август). Все саратовцы либо будут вызваны из Л<енинграда> после нашего возвращения туда; либо будет составлен особый список, по которому будут организованы вызовы тотчас же по приезде в Л<енинград> ректора в начале июня. Одним словом, Вам должно быть ясно, что филфак Вас крепко помнит, ценит и стремится как можно скорее увидеть Вас в своей семье, и еще летом этого года Вы будете в Л<енинграде>. В вызове укажем маршрут через Москву (58–5; 7).

Отдыхая в Аршане, М. К. и Л. В. не теряют надежды на скорое возвращение в Ленинград; известия о том, что близкие друзья и знакомые уже вернулись и собираются приступить к работе, подпитывают их «предотъездные» настроения. «…Марк Констант<инович>, надо Вам выбираться из Иркутска, не дожидаясь реэвакуации И<нститу>та, – писала А. М. Астахова, покинувшая Казань в середине мая 1944 г. – М<ожет> б<ыть>, Вам всего бы лучше действовать через Союз Писателей <…> или через ЛГУ, если он едет в ближайшее время»[32].

М. К. решил действовать через университет. Продолжая переписку с Балухатым, он просит прислать ему форму вызова и письмо в ректорат (М. К. не без оснований предполагал, что его попытаются задержать еще на семестр). «По возвращении будем сразу же собираться в Ленинград, если соответственные документы будут уже получены, – сообщает он Балухатому 12 июля (накануне отъезда в Тункинскую долину)[33]. В надежде, что ему удастся принять участие в юбилейной научной сессии, посвященной 125-летию университета[34], М. К. формулирует тему своего доклада («Изучение фольклора в Санкт-Петербургском – Ленинградском университете»), однако, не получив ответа, меняет ее на более общую: «Основные тенденции русской фольклористики»[35].

Ситуация с возвращением в Ленинград усложнилась к осени 1944 г. Согласно постановлению от 20 августа 1944 г., каждое разрешение на въезд в Ленинград должен был санкционировать Смольный. «С вызовом ничего не вышло, – информировал Азадовского Балухатый, – после 20/VIII он потерял силу, а новых разрешений на въезд в Л<енинград> не дают. Кто-то приезжает в командировку и кое-как получает право прописки. Я не вправе толкать Вас на этот путь, т<ак> к<ак> можно и ошибиться. Словом, надо ждать изменения общего положения» (58–5; 9; письмо не датировано, судя по содержанию – сентябрь 1944 г.).

Тем не менее, сообщалось в том же письме, в программу работы юбилейной сессии был включен доклад М. К. об изучении фольклора в Петербургском университете. Возможность его участия не исключалась, таким образом, еще осенью 1944 г. «Если приедете на сессию, пришлем вызов», – уточняет Балухатый (58–5; 9 об.).

Однако уехать осенью 1944 г. не удалось; «сибирское сидение» продолжалось.

3 октября 1944 г. М. К. сообщал В. Ю. Соколовой (вдове Б. М. Соколова):

Наш отъезд и вообще дальнейшие судьбы наши – весьма неясны. Ленинградский Университет хлопочет в Москве о разрешении выезда для нескольких десятков профессоров и доцентов и нескольких сот студентов, не успевших приехать, – но результаты неясны. <…> В Иркутске же этот год живем очень плохо и трудно. Сидим без денег, трудно с питанием, поэтому и проч.

О том же – в письме Л. В. к Вере Крупянской (от 27 октября 1944 г.):

Мы по-прежнему сидим в благословенном Иркутске, и когда двинемся отсюда, одному Богу известно. История вопроса такова: Университет подал списки на вызовы в Смольный, и как раз в самый момент их оформления пришло новое распоряжение – прекратить выдачу вызовов, ибо въезд в Л<енингра>д воспрещается. Говорят, что это только до 1/ I 1945 г., но толком-то никто ничего не знает. После этого запрещения ректор очень энергично хлопотал об индивидуальных вызовах для профессоров, были очень большие надежды, почти уверенность и, наконец, в последний момент все лопнуло. Теперь надо сидеть и ждать изменения в общей ситуации.

Ждать пришлось еще несколько месяцев. «Как будто в недалеком будущем Университет сможет вновь выслать вызовы ряду профессоров, – обнадеживал М. К. декан Балухатый. – Пошлем вызов и Вам, поскольку есть сведения, что Вы соглашаетесь приехать и зимой» (58–5; 13; письмо от 12 декабря 1944 г.).

Разрешение было получено в конце января 1945 г.

В течение почти трех лет, проведенных в Иркутске, М. К. не переставал беспокоиться о судьбе ленинградской квартиры и оставленного в ней имущества, в первую очередь – книг. По этому поводу он регулярно переписывался в 1942–1943 гг. с дворником Никитиным, на чье попечение передал свое жилье, и управдомом И. П. Гребневым, а также – с Виктором Андрониковичем Мануйловым (1903–1987), историком русской литературы, который, оставаясь в блокадном Ленинграде, был в те годы уполномоченным Президиума Академии наук по Институту литературы, то есть ведал и научными, и хозяйственно-бытовыми делами, в том числе делами эвакуированных сотрудников. Первое письмо М. К. отправил ему еще из Москвы – через неделю после прибытия. Интенсивная переписка продолжалась вплоть до возвращения Азадовских в Ленинград.

Сохранившиеся документы свидетельствуют, что еще осенью 1942 г. квартиру, где жили Азадовские и Нотгафты, неоднократно навещали – после смерти Федора Федоровича и его семьи – сотрудники Института литературы и Государственного Эрмитажа. Среди них был и Владислав Михайлович Глинка (1903–1983), историк и писатель, в то время главный хранитель собрания Литературного музея Пушкинского Дома (позднее – многолетний сотрудник Эрмитажа). Естественно, что именно он был командирован на ул. Герцена, тем более что квартира, в которой жили Азадовские, была ему знакома: осенью 1941 г. он посещал Ф. Ф. Нотгафта и знакомился с его коллекцией. О том, что произошло спустя год, он рассказал в своих написанных позднее воспоминаниях:

…осенью 1942 года, когда я уже работал в Институте русской литературы, Виктор Андроникович Мануйлов получил письмо от находившегося в эвакуации известного литературоведа М. К. Азадовского. Азадовский просил Мануйлова побывать в его квартире и, буде шкаф с книгами, оставленный в коридоре, уцелел, как и вся квартира, задвинуть его в комнаты и там запереть[36]. И вот втроем – Мануйлов, Михаил Иванович Стеблин-Каменский[37] и я – пришли в ту самую квартиру на Кирпичном[38], где я провел последнее воскресенье сентября около года назад. Оказалось, что Нотгафты с Азадовским делили квартиру пополам, по двум стенам коридора.

Я заглянул в комнаты Нотгафтов. Там было пусто, мебель уже всю куда-то вывезли, на паркете мелкий мусор и пыль. Но на стенах, с бронзовых штанг, укрепленных над карнизами, свисали крученые бечевки. У Федора Федоровича картины висели не по-дилетантски на гвоздиках, а подвешивались. И тут сказывался вкус и достаток коллекционера. В эти комнаты солнце не заглядывало. Может быть, «уплотняя» свою квартиру семьей Азадовских, Федор Федорович обдуманно уступил им комнаты по другую сторону коридора, куда солнце светило по утрам.

Одна из двух комнат Азадовского была изнутри закрыта на крючок, но по указанию Марка Константиновича мы ее высадили, т. е. попросту вырвали скопом задвижку и задвинули туда три шкафа из коридора. Да ведь не просто задвинуть! Надо было выгрузить все книги на пол, передвинуть шкафы и снова поставить в них книги. Потом мы ввинтили в дверь кольца, повесили замок – взяли его из музея института – и, наконец, наложили на все двери печати института. Уже перед уходом я заглянул в кухню, мимо двери которой мы проходили. Здесь у плиты я увидел наволочку от подушки, наполненную какими-то бумагами. Заглянув в одну из них, я прочел начало протокола одного из заседаний «Мира искусства» о приеме в члены общества Нарбута[39]. Очевидно, что это была часть архива «Мира искусства», и, вероятно, как не очень важная часть его, эти бумаги предназначались на растопку. Но я все-таки захватил их с собой и в 1950‑х годах передал их В. Н. Петрову[40], от которого они впоследствии перешли в архив Русского музея[41].

Разумеется, все эти подробности отсутствовали в письмах Мануйлова к М. К. Не желая его волновать, Виктор Адроникович сообщал в Иркутск лишь самое существенное. Например, в открытке от 6 января 1943 г.:

Дорогой Марк Константинович! не знаю, получили ли Вы мое большое письмо, посланное Вам в ответ на Ваше от 3 октября[42]. На днях я еще раз был на Вашей квартире, а до этого два раза там был как зав<едующий> музеем В. М. Глинка. Не тревожьтесь. Хотя Никитин в больнице, но там живет и за квартирой смотрит его жена Евдокия Федоровна. Все в порядке. Книги на местах. За квартиру платить не надо, т<ак> к<ак> она заселена работником домохозяйства (66–32; 1).

В ответном письме от 2 февраля 1943 г., выражая благодарность Мануйлову и В. М. Глинке «за посещение квартиры», М. К., между прочим, касается вопроса о судьбе наследия Ф. Ф. Нотгафта (о том, что коллекция вывезена в Эрмитаж, ему не было известно):

…очень прошу Вас о следующем: не упускать из надзора квартиры; Никитины безусловно честные и порядочные люди, но ведь и с ними что-нибудь может случиться, и тогда может наступить момент анархии. Когда мы уезжали, в квартире оставались Нотгафты, – и мы считали, что ежели что случится с Никитиными, то всегда будут приняты соответственные меры. Но катастрофа произошла невероятно быстро, и уже в июле из всей нотгафтовской семьи никого не осталось. Кстати, не слыхали ли Вы, какова судьба его замечательного собрания картин и гравюр? Надеюсь, что были приняты соответственные меры.

По-видимому, в скором времени В. М. Глинке пришлось еще раз посетить квартиру Азадовских–Нотгафтов, о чем говорит фраза из письма Мануйлова от 29 сентября 1943 г.:

Книги, о которых Вы беспокоитесь, которые стояли на полке в коридоре, перенесены несколько месяцев тому назад В. М. Глинкой и Б. Г. Ефремовым[43], нашими сотрудниками, в Вашу комнату, где находятся книги, и таким образом теперь все в зоне запломбированной и запечатанной. Писал Вам недавно, что и пломбы целы. На днях опять проверим и дополнительно Вам сообщу (66–32; 7).

В результате усилий коллег-пушкинодомцев явился на свет нужный документ – расписка из жилконторы от 13 апреля 1943 г.: «Получена броня на жилплощадь доктора <так!> Азадовского М. К., прожив<ающего> в доме № 14 по ул. Герцена кв. 19, выданная 5 апреля 1943 г. через профессора Глинка В. М.»[44].

В течение всего 1943 г. Мануйлов регулярно информировал М. К. о состоянии его комнат. «У Вас дома все в порядке, за квартирой мы следим, регулярно справляемся» (66–32; 5; письмо от 24 августа 1943 г.). Новости, впрочем, не всегда успокаивали. «В квартире Вашей все в сохранности, но дворничиха Никитина очень слаба, сам Никитин пятый месяц в больнице, и было бы целесообразно, чтобы Вы распорядились передать ключи Ивану Порфирьевичу Гребневу или нам в Институт. В квартиру вселены жильцы Харченко. Муж военный, она уехала к мужу, повесила замок, и сейчас в квартиру проникнуть трудно» (66–32; 6; письмо от 4 сентября 1943 г.).

Благодаря общим усилиям квартира была сохранена и в значительной степени спасена. Полученная «броня» и опека со стороны Пушкинского Дома, казалось, гарантировали ее неприкосновенность. И все же тревога за оставшиеся в Ленинграде библиотеку, архив, картины и семейные ценности не покидала М. К. вплоть до его возвращения из эвакуации.

С осени 1944 г. М. К. вновь погружается в иркутскую жизнь – университетскую и общественную. 4 октября он выступает в редакции газеты «Восточно-Сибирская правда» на очередной «Литературной среде», участвуя в обсуждении перевода поэмы якутского поэта А. Е. Кулаковского «Сновидения шамана» (перевод был выполнен А. Ольхоном)[45]. А через три недели, 25 октября, на очередной «Литературной среде» М. К. знакомит собравшихся со своей новой книгой – «Очерками литературы и культуры Сибири»)[46].

Здоровье, однако, не улучшается. Он быстро устает, постоянно чувствует слабость; все труднее дается работа. Болезненно ощущается возраст, угнетает мысль о будущем жены и сына. Бодрость и сила духа, не покидавшие его во время блокады и первые месяцы эвакуации, иссякают; нарастают уныние, беспокойство, тоска… Все это усугубляется вынужденной задержкой в Иркутске. Поддавшись своему мрачному настроению, М. К. пишет в конце ноября 1944 г. отчаянное письмо Иосифу и Марии Тронским:

Дорогие мои, любимые друзья!

Кое-как, буквально через силу, пишу Вам. Писать мне очень трудно: болит голова, не могу одеть пенснэ, потому пишу стоя, держа как можно дальше от себя бумагу. Писать буду, вероятно, долго, принимаясь за письмо несколько раз. Но пишу сам, а не диктую, п<отому> что хочу отправить это письмо тайком от Лидуськи.

Друзья мои родные, я чувствую себя очень плохо. Меня одолевают мрачные предчувствия. С таким сердцем, какое теперь у меня, с такими головными болями, с таким тяжким нервным расстройством я долго не протяну. Или я, как-нибудь заснув, не проснусь утром, или однажды у меня случится кровоизлияние в мозгу. Это неизбежно, и я к этому иду. Это не паника, не дурное настроение, это – суровая истина, которой нечего бояться, бояться сказать вслух. Мне ведь скоро пойдет 57‑й год. Это уже около 60.

Вас как ближайших друзей прошу и умоляю об одном. Если я умру до возвращения в Ленинград, примите все меры, чтоб как можно скорее вызвать Лидуську с Котиком в Ленинград. Устройте ее снова в ГПБ, в б<иблиотеку> Ак<адемии> Наук, в б<иблиоте>ку Унив<ерситет>а – куда-нибудь, – только бы иметь вызов. Здесь они погибнут: здесь им грозит нищета и полное одиночество. Первое время мои здешние друзья будут еще как-то думать о ней, но скоро и перестанут, ибо здесь у нас нет настоящих, полноценных друзей. С моими родными у ней не сложилось отношений единой семьи, – о сестре ее нечего и думать. Это – холодная эгоистка, с черствым сердцем и без каких бы то ни было моральных устоев. Да и нельзя долго оставаться здесь: ведь Котика нужно скоро учить, обеспечить ему хорошую группу, начать учить языкам, – здесь же он будет вращаться в мещанской среде, усваивая ее низменные интересы.

Нужно, наконец, помочь Лидуське сохранить и остатки нашего имущества. Книги, видимо, целы, если их не съели мыши. Классиков нужно сохранить для Котика, а остальное (фольклористика и библиография) даст возможность Лидуське перенести тяжелые первые годы. <…>

Знайте, что я верю только в Вас и только от Вас могу ждать этой последней дружеской услуги. М<ожет> б<ыть>, Вы же не забудете и о другом моем любимом детище: моей книге. Ее придется кое в чем пересмотреть. Я верю, что Юзик[47] об этом подумает и будет ее шефом, редактором, пестуном.

Поездка в Иркутск оказалась ошибкой. Пребывание здесь слишком затянулось – и нельзя так надолго отрываться от близкого круга. Не говорю уже о том, что я здесь слишком переутомился и перетрудился. Но именно здесь я получил то нервное расстройство, к<ото>рым страдаю и теперь и благодар<ной> почвой для которого явилась ленинградская зима 1941 года.

Поздравляю Юзика с наградой – медаль за оборону Ленинграда[48]. Это единственное, чему я завидую, что я хотел бы иметь и на что все мы, читавшие лекции в аудиториях без окон, под обстрелами, – дежурившие ночами на вышках Унив<ерсите>та и Академии и т. д. и т. д., – имеем право. Надеюсь, что и Академический коллектив будет отмечен.

Не нужно мне ответа по существу этого письма – я хотел бы только знать, что оно дошло и получено. Об этом известите письмом или телеграммой (как хотите) по адресу: Красный переулок 7. Магдалине Конст<антиновне> Крельштейн для меня. Письмо с такой оговоркой (или телеграмма) попадет только в мои руки – об этом я предупрежу сестру[49].

«Нервное расстройство» подтверждается и другими письмами того времени: в них вновь и вновь прорываются не свойственные М. К. пессимистические нотки, отражаются грустные размышления не только о собственной судьбе, но и о поколении, к которому он принадлежал, перспективах гуманитарной науки и т. п. «Наше поколение стало уже в шеренгу, – пишет он Гудзию 10 февраля 1945 г., получив известие о смерти в Москве С. А. Бугославского (историка литературы и музыковеда).

Невидимая рука уже расставила нас в очередь – и вот мы с закрытыми глазами идем к своей мете. И также, видимо, не суждено будет свершить всего, что задумано, о чем мечталось, что долго вынашивалось…

Пытаясь преодолеть эти мрачные настроения, М. К. продолжает преподавать: читает лекции, ведет семинары. По-прежнему участвует в «Литературных средах» в редакции газеты «Восточно-Сибирская правда». Так, в январе 1945 г. он рассказывает собравшимся о завершенной им новой книге («Очерки литературы и культуры Сибири»). «Одна из самых интересных сред последнего времени», – отозвался об этом вечере один из слушателей[50].

Отъезд, однако, затягивался. И хотя разрешение Смольного на въезд в Ленинград было получено, возникают, одно за другим, новые препятствия. Семья оказалась «на чемоданах». «…Недели три тому назад, – сообщает М. К. 21 января 1945 г. Вере Юрьевне, здесь получено распоряжение Г<лавного> К<омитета> О<бороны>, запрещающее до 1 апреля отъезд на запад реэвакуированного населения». В связи с этим М. К. просил Крупянскую организовать – через П. Г. Богатырева – официальный вызов Академии наук: «…для совещания о совместной работе по фольклору, для доклада – мало ли для чего». (Но москвичам, по-видимому, не удалось выполнить эту просьбу.)

Своими переживаниями М. К. делится с Верой Юрьевной 5 февраля:

Если б только Вы знали, родная, как стало здесь тягостно. Вы представляете, вообще, психологическое наше состояние. Но это еще не все, – как назло начались всякие мелкие бытовые неприятности: со снабжением, с водой, с топливом, еще кое-что в личных отношениях и т. п. Словом, нужно необходимо уехать, а вот… Да и никакой работой нельзя заняться всерьез, – я даже свои книжные абонементы в библиотеках ликвидировал и не хочется забирать новые.

Далее, как бы в опровержение собственных слов, М. К. продолжает:

Единственное, что я сделал за эти два последние месяца, это семинар для аспирантов-литературоведов и некоторых студентов старших курсов «по технике научной работы». По существу, это был не семинар, а курс лекций, оставшийся, правда, не до конца выполненный. Получилось неожиданно довольно интересно, хотя это был ряд в буквальном смысле импровизаций. Я постарался рассказать об основных приемах литературоведческого исследования, но не в форме каких-либо отвлеченных требований и рецептов, а в форме живого рассказа – с большим количеством примеров из собственной практики и практики других исследователей. Приводил в большом количестве типичные ошибки исследователей и старался каждый раз уяснить причину допущенной крупным ученым ошибки. Анализировал свои собственные ошибки и старался извлечь из всего методические указания. Основными темами были: проблема интерпретации источника; филологическая работа над текстом; вопросы хронологизации; проблема автора (т. е., вернее: проблема атрибуции); источники литературного произведения; автобиографические элементы; значение и роль биографических материалов и метод реконструкции биографии писателя; прототипы; вопрос о влияниях и заимствованиях; об изучении литературного и исторического фона; о библиографии и т. п.

Неожиданно для меня лекции имели огромный успех: их слушал ряд молодых научных работников (напр<имер>, Кунгуров и другие), а затем стали слушать маститые: Гудошников[51], Копержинский[52]. Все уговаривают издать их отдельной книжкой, – и мне самому улыбается эта мысль, – но для этого их надо где-то повторить и пригласить стенографистку, потому что написать я этого не силах. Это можно только говорить, чувствуя при этом «взаимодействие» с аудиторией. Но одновременно у меня зашевелилось другое желание: написать в таком же плане книжечку «Методика фольклористического исследования»…[53]

С докладом на эту тему М. К. выступал также на одной из «Литературных сред»[54]. Однако работа над «книжечкой» не была начата; никаких ее следов в архиве М. К. не обнаружено.

Итог пребывания М. К. в Иркутске сформулирован в отзыве, составленном бюро Иркутского отделения Союза советских писателей (в связи с предстоящим отъездом) и подписанном А. А. Кузнецовой и Г. Ф. Кунгуровым. Приводим этот документ полностью:

Профессор М. К. Азадовский за период эвакуации в г. Иркутск принимал активное участие в работе Иркутского отделения Союза Сов<етских> писателей: редактировал альманах «Новая Сибирь», работал в качестве рецензента, принимал горячее участие в «литературных средах» и в работе двух конференций писателей Иркутской области и писателей Забайкальского фронта, выступая на этих конференциях с докладами.

Под руководством тов. Азадовского проходила организованная им конференция фольклористов и сказителей Сибири, явившаяся первой в Союзе конференцией по фольклору Отечественной войны.

На протяжении всего времени пребывания в Иркутске М. К. Азадовский вел большую консультационную работу с писателями и фольклористами Иркутска, Бурято-Монголии, Хакасии и Якутии.

Тов. Азадовский неоднократно выступал с докладами в семинарах и на курсах, организуемых Обкомом ВКП(б), и читал лекции в Доме Красной Армии.

Большой заслугой М. К. Азадовского является создание им Общества истории, литературы и языка при Иркутском университете им. Жданова, председателем которого М. К. Азадовский был в течение всего своего пребывания в г. Иркутске.

За этот же период времени М. К. Азадовский подготовил и сдал в печать книгу по истории литературы и культуры в Сибири (12 печ<атных> л<истов>)[55].

Содержание этого официального отзыва, как и прочих иркутских «характеристик», можно пополнить упоминанием о двух «почетных грамотах», полученных М. К. за время работы в Иркутском университете в 1942–1945 гг. – в связи с 25-летием Октябрьской революции и 25-летием Рабоче-крестьянской Красной армии (со стандартной формулировкой: «за отличную работу») (55–3).

Незадолго до отъезда М. К. узнает, что ученый совет пединститута выдвинул его на Сталинскую премию за 1944 г. – по совокупности работ (представлять рукописи более не разрешалось). «У самого у меня какое-то смутное чувство по поводу этого решения Ученого совета», – писал он 10 февраля Гудзию[56].

«Смутное чувство» не подвело М. К.[57].

Последнее его публичное выступление в Иркутске состоялось 13 февраля 1945 г. – на объединенном заседании кафедр языкознания и славяноведения Иркутского университета и пединститута в Научной библиотеке университета, посвященном памяти академика Л. В. Щербы (1880–1944).

А 20 февраля 1945 г. Азадовские покинули Иркутск. Перед отъездом писатели устроили ему и Л. В. «отвальную» – она проходила в квартире А. А. Кузнецовой, жены Г. М. Маркова[58], выступившей инициатором этого прощального мероприятия.

Побывать в родном городе М. К. больше не довелось.

Вернувшись в Ленинград и оглядываясь на свое трехлетнее пребывание в эвакуации, М. К. окончательно утвердится в мысли, что весной 1942 г. ему не следовало покидать Москву. 20 мая 1945 г. в письме к В. Ю. Крупянской он повторяет то, о чем писал ранее И. М. Тронскому: «…итог иркутский – оказался печальным во всех отношениях. Поездка туда оказалась крупнейшей ошибкой». И ей же – 29 мая:

Вообще, иркутские мои итоги оказались неблагоприятными. Можно сказать, что итогом четырех лет военного времени, бывшего для большинства моих сверстников эпохой роста и каких-то свершений и достижений, для меня прошел <так!> под знаком минуса. Следовало Вам с Эрной Васильевной[59] покрепче в нас вцепиться (весной 1942) и не выпускать из Москвы. Это было бы самое правильное решение. Хотя, кто знает…

Эти слова («под знаком минуса» и т. д.) не следует воспринимать буквально. Человек эмоциональный и склонный поддаваться настроению, М. К. порой сгущал краски. В действительности же три года, проведенные в Иркутске, – важнейший период его биографии, не столько, правда, в плане научном, сколько в педагогическом и гражданско-общественном.

Глава XXXIV. Возвращение

Приехав в Москву, Азадовские остановились у В. Ю. Крупянской на Большой Калужской и провели у нее около десяти дней. «…В Москве видели почти всех, – напишет М. К. сестре через несколько недель из Ленинграда (письмо не датировано). – К нам на Калужскую было прямо паломничество. Каждый вечер – гости. Так что в Москве не мы ходили по гостям[1], а каждый вечер принимали у себя».

Впрочем, супругам удалось побывать и в театре: «…смотрели „Соломенную шляпку“ у Вахтангова»[2]. Видимо, М. К. посетил также издательство «Советский писатель», куда ранее отправил письмо-заявку. «Во время моего пребывания в Москве, – сообщал он В. Ю. Крупянской в июне 1945 г., – у меня было завязался роман с „Сов<етским> Писателем“ на предмет издания второй серии очерков „Литература и фольклор“. Но, кажется, чувство уже блекнет, не успев достаточно прочно расцвесть».

Издание не состоялось[3].

К 10 марта семья добралась до Ленинграда. «Встреча на вокзале была на редкость теплой, – рассказывает М. К. в том же недатированном письме Магдалине Константиновне. – Она очень напоминала иркутские проводы, но была в полной мере неожиданной. Мы думали увидеть трех-четырех человек, – а нас встречали ближайшие друзья, товарищи по работе, ученики. Очень хорошо было». Об этой встрече М. К. напишет и Вере Юрьевне (письмо от 31 марта):

Очень приятна и трогательна была встреча на Московском вокзале. Она была для нас полной неожиданностью, а потому вдвойне приятна и волнительна. Были фольклористы из Секции[4], ученики, товарищи по факультету, друзья, некоторые знакомые, которых никак не ожидал увидеть на вокзале.

С Московского вокзала Азадовские поехали к Тронским; в их квартире на Невском проспекте они проведут два с лишним месяца, пытаясь наладить свою ленинградскую жизнь. Сюда же потоком устремляются многочисленные гости, желающие поздравить М. К. и Л. В. с возвращением. В письме к Крупянской М. К. продолжает:

…началось «паломничество» на квартиру, подобно тому, как это было в Москве, – только еще в бо́льших размерах. За короткий срок у нас перебывали: Жирмунский, Алексеев, Берков, Дымшицы[5], Орловы[6], Астахова, Колесницкая, Ольга Форш[7], старший Гуковский с женой[8], приехал с фронта Соймонов, студенты и т. д. и т. д. Были случаи, когда за день перебывало около 15 человек.

Конечно, М. К. и Л. В. сразу же отправились в соседний дом на ул. Герцена, 14, желая взглянуть – три года спустя – на свои комнаты. В их письмах в Иркутск подробно описывается, что они увидели и чего не досчитались. В цитированном выше письме к сестре М. К. пишет:

Были мы, конечно, на своей квартире. Окна, оказалось, были выбиты в самый последний день – накануне снятия блокады. Грязна она невероятно. Работы предстоит уйма. Стулья вовсе не все пропали, но столов, действительно, нет. <…>

Начисто пропали все скатерти, почти все Лидуськины вещи, отрезы и проч. Самовар Никитина[9] обещала вернуть. Сохранилось кое-что и из моих игрушек: два фотоаппарата, бинокли и проч. Но бо́льшая часть, конечно, погибла. Все семейные фотографии забрали вместе с вещами Нотгафтов.

Впечатлениями от посещения своей квартиры М. К. поделился 31 марта с Верой Крупянской:

Квартира наша представляет страшное логово. Одна мечта – найти что-либо другое. Удастся ли? Вид квартиры – более страшный, чем мы думали; но с вещами дело обстоит несколько лучше. Оказывается, очень много вещей уцелело, – неожиданно уцелели некоторые остатки белья, обуви; сохранилась картина, висевшая в столовой, и многое другое.

И в том же письме:

О ленинградских впечатлениях напишу позже. Они разнообразны, несколько смутны, противоречивы. Порой бывает невыносимо тягостно ходить по городу, порой идешь с прежним чувством неизменного любования и некоторой влюбленности. Очень хотелось бы побродить по городу вместе с Ник<олаем> Павловичем[10]. Скажите ему при случае, что о нем мы оба часто вспоминаем, что его вообще вспоминают часто в Л<енингра>де, а недавно я рассказывал о нем Ольге Форш, которая пишет роман о Петербурге–Ленинграде: о России, о Пушкине, о блокаде[11].

Радостно и взволнованно воспринял М. К. известие об окончании войны. «Поздравляем Вас, дорогая, с долгожданным праздником. Наконец-то! – восклицал он 9 мая в открытке к В. Ю. Крупянской. – <…> К великой радости присоединяется только невольно мысль о тех, кто уже не может присоединиться к нашей радости».

Мысль о погибших терзала М. К. с самого начала войны, и он, как уже говорилось, глубоко скорбел об утратах – человеческих и научных. Эта скорбь прозвучала и в его выступлении 4 мая на митинге в актовом зале Ленинградского университета (в связи с падением Берлина). Не лишенное пафоса, оно тем не менее отличалось от казенных победных речей того времени – М. К. говорил о жертвах блокадного Ленинграда, о невосполнимых потерях культуры и науки:

Перевернулась новая страница в великой книге истории.

Это начало новых, еще более великих и грандиозных событий; это – начало счета, который мы предъявляем фашистской Германии, счет за миллион загубленных жизней, за слезы уведенных в рабство людей, за вырубленные рощи Пушкинских мест[12], за дворцы Петергофа, за блокаду Ленинграда, за наших молодых товарищей – друзей и учеников, – взращенных нашим университетом, от которых мы с полным правом ждали блестящих научных трудов. Они остались недописанными, а их авторы пали смертью героев в боях за Родину[13].

До конца мая 1945 г. Азадовские жили у Тронских, приводя в порядок комнаты в своей квартире. Пришлось нанять женщину, помогавшую убирать грязь, починить свет, наладить водопровод, вызывать мастеров, чтобы поставить дверной замок, и т. д. Ежедневно посещая свою квартиру на улице Герцена, М. К. и Л. В. трудились не покладая рук; часами разбирали вещи, книги, бумаги; горевали об утрате вещей, дорогих для сердца и памяти, искренне радовались случайным находкам. 27 мая М. К. сообщает матери:

Продолжаются и кое-какие находки.

Лидуська нашла одну из своих сумочек, которые я в свое время дарил ей, но зато все мои бумажники: и тот, что мне подарила Надюша[14], и папин, который ты прислала мне (с серебряной пластинкой), – украдены. Не хватает кое-каких книг. Украдена картина Левитана, ряд гравюр и пр. Но, в общем, библиотека цела. <…> Кровати сохранились все. Кресла – исчезли. Стулья – целы. Письменный прибор, который мне в 1915 г. подарил дядя Додя[15], тоже исчез; уцелели от него только два предмета (пресс-папье и хранилка ручек и карандашей).

Окончательно наладить жилье удалось лишь к концу мая.

Измученный утомительным переездом и бездомным существованием в марте–мае 1945 г., М. К., тем не менее, приступает к работе. «В Университете начал курс по истории рус<ской> фольклористики, – сообщает он Крупянской 10 апреля, – завтра начинаем цикл <нрзб> в Секции. Открывает Виктор Максимович докладом о узбекских народных певцах-сказителях».

Спустя месяц с лишним (20 мая) – более подробный отчет:

Здесь работаем понемножку. Каждые две недели наш Отдел заседает. Собирается довольно много народа. Читал Жирмунский два раза. Раз о узбекском эпосе, другой – о нагайском; Берков – о киргизском («Манас»); Базанов – о плачах по уведенным в неволю[16]; у него есть прямо жемчужины. На днях А. М. Астахова читает главу из своей диссертации.

Продолжалась работа и над восьмым томом «Советского фольклора», собранным и завершенным еще в 1941 г.[17] Состав и содержание его пришлось пересматривать с учетом послевоенных реалий.

20 мая, продолжая свое письмо к В. Ю. Крупянской, М. К. писал:

Готовлю усиленно «Сов<етск>ий фольклор», – основными разделами будут:

a) статьи по героическому эпосу: Жирмунский, Берков, Козин[18] и приглашаю Чичерова[19].

b) статьи по ф<олькло>ру Отеч<ественной> войны. Этот раздел еще никак не утрамбовывается. Ждем, что скажут москвичи. Я хочу вступить на путь авторефератов (более ли менее обширных), если нельзя будет получить целостных статей. Особенно хотелось бы получить таковые от Гуторова[20], Косарика[21], Барака <так!>[22]

В этом томе М. К. надеялся, как видно из его следующего письма к Крупянской от 29 мая 1945 г., поместить свою статью о бурят-монгольской фольклористике[23]. Поначалу ему казалось, что восьмой том удастся отправить в производство уже летом 1945 г[24]. Однако издание затянулось – так же, как и возобновленная после войны работа над тремя томами «Русского фольклора». «Я на днях заканчиваю возню с первым томом „Р<усского> Ф<ольклора>“, – приступаю вплотную к „Сов<етскому> Ф<олькло>ру“ и вплотную же берусь за свою книгу»[25], – сообщает М. К. 24 февраля 1946 г. Вере Юрьевне. Работа над вторым и третьим томами «Русского фольклора» и двумя томами «Советского фольклора» (восьмым и девятым) станет в 1946–1948 гг. основной для Сектора народнопоэтического творчества (так назывался Отдел фольклора Института русской литературы после войны), однако, доведенная почти до конца, окажется в конце концов невостребованной.

Одновременно М. К. ищет новые возможности опубликовать «Историю русской фольклористики». Не видя возможности издать книгу целиком, он готовит к печати отдельные «сюжеты». Так, в 1945 г. он публикует тезисы своего выступления, посвященного фольклористике русских западников[26]. Через несколько лет появятся статья о влиянии идей Радищева на развитие русской фольклористики[27] и весомый раздел «Истории», посвященной фольклорным интересам декабристов[28]. Изымая из готовой книги фрагменты отдельных глав и вынужденный при этом их «ужимать» и «редактировать», М. К. испытывал сердечную боль. Посылая Ю. Г. Оксману статью «Фольклорная тема в „Путешествии…“ Радищева», он сопроводил ее словами: «Дорогому Юлиану Григорьевичу Кусок израненной работы»[29]. А на статье «Декабристская фольклористика» написал: «Дорогому Юлиану Григорьевичу кусочек, по которому, б<ыть> может, сумеете Вы оценить большой замысел, которому едва ли суждено осуществиться»[30].

В те первые послевоенные месяцы М. К. работает с особым подъемом, как бы стараясь наверстать упущенное за четыре года. Продолжая работу в Пушкинском Доме и Ленинградском университете и пытаясь завершить начатое еще до войны, он берет на себя и новые обязательства. Так, осенью 1945 г. он живо откликается на полученное от Государственного литературного музея предложение принять участие в серии «Собиратели и сказители» (предполагалось издать ряд брошюр, объемом в три листа каждая). В письме к С. И. Минц, сообщившей ему об этом начинании, М. К. приветствует саму идею, ему, безусловно, близкую, и соглашается подготовить работу о П. В. Киреевском («Киреевского охотно сделаю»[31]). А в конце того же письма добавляет: «Само собой разумеется, что я охотно помогу Вам, чем смогу и как сумею, по части музейной экспозиции»[32].

Однако жесткие сроки, предложенные музеем для написания брошюры о Киреевском (до 1 января 1946 г.), оказались нереальными, и, возможно, по этой причине М. К. так и не приступил к работе. А вскоре был похоронен и сам проект (не вышло ни одной «брошюры»).

В июне 1945 г. М. К. был награжден орденом Трудового Красного Знамени – в связи с 220-летием Академии наук СССР[33]. В письме к В. Ю. Крупянской от 19 июня он откликается на это событие:

Награждение явилось для меня совершенно неожиданным, – и в полной мере абсолютным сюрпризом. У нас многие мечтали и гадали по поводу юбилея, но я совершенно искренне считал, что меня этот юбилей никак не коснется. Оснований для этого было очень много… <…> Поэтому то, что случилось, для меня было вдвойне приятно. Приятен был и тот ворох телеграмм, который лежит у меня сейчас на столе и продолжает еще увеличиваться. Особенно были, конечно, приятны поздравления от организаций. Я даже и не думал, что это так действительно взбадривает и придает уверенности в работе.

За орденом последуют другие правительственные награды: медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» (М. К. получит ее в феврале 1946 г.) и медаль «За оборону Ленинграда» (вручена в мае 1946 г.)[34]. В графе «Краткая наградная характеристика» указывалось: «С июля 1941 г. по март 1942 г. нес круглосуточные дежурства в качестве ответственного дежурного по Ин<ститу>ту литературы АН СССР»[35].

Еще недавно, в октябре 1943 г., поздравляя И. Я. Айзенштока с получением медали «За оборону Ленинграда», М. К. писал:

Вот где я Вам завидую! Право! Вот награда, которую я хотел бы иметь, – право на которую я уже потерял[36], но которую, по существу, я вполне заслужил за время моего домартовского пребывания в городе. <…> Могу с гордостью сказать, что в эти дни и месяцы даже паники, развала, распада личности (можно было бы назвать много имен общих знакомых) наш дом, моя семья были для многих источником бодрости. К нам приходили, чтоб почерпнуть силы, чтоб напиться из бодрящих источников. У меня было и достаточно сил, чтоб работать. С наслаждением вспоминаю ночные часы дежурств в Институте, бессонные напролет ночи, во время которых я передумывал и отчеканивал страницы своей книги.

Она писалась и дописывалась не только в тревогах, но и в «тревоги». Да! Медаль за Ленинград я заслужил – и мне жаль, что я никогда не смогу ее получить. Это первый раз (и, вероятно, последний) в моей жизни, когда я вздыхаю об ордене или медали[37].

О том же М. К. писал И. М. Тронскому из Иркутска в конце ноября 1944 г. Тем не менее он оказался в числе награжденных.

Летом 1945 г. семья сняла дачу в Териоки (с 1948 г. – Зеленогорск). М. К. был жизненно необходим отдых. Начиная с весны он чувствовал острое недомогание. Электрокардиограмма показала недавний (перенесенный в Москве) инфаркт. «…У меня последствия инфаркта миокарда, – сообщал он 20 мая 1945 г. В. Ю. Крупянской. – <…> Основное лечение: длительный отдых и покой. Легко сказать!» Действительно, обязательства не отпускали М. К., и в июне ему постоянно приходилось ездить в город. А в июле, получив путевку в санаторий Академии наук «Узкое», он уехал в Москву, где, опять-таки пренебрегая отдыхом, встречался с коллегами-фольклористами и вел переговоры в издательствах.

В «Узком» М. К. провел более месяца (до конца августа). Там же он узнал о смерти Виноградова. Георгий Семенович вернулся в Ленинград из эвакуации в июне 1945 г., и друзья успели повидаться лишь мельком[38]. На похоронах присутствовала Л. В., которая в тот же день (20 июля) сообщила мужу:

Сегодня в 10.30 утра ко мне зашла Нина Вл<адимировна>[39], и мы отправились. На лестнице совсем неожиданно встретили Лозан<ову>, которая тоже шла за мной. Поехали на трамвае прямо в Шувалово[40]. Народу было очень немного, человек 20, но была какая-то удивительно мягкая и приятная атмосфера. Все это совсем неподходящие эпитеты, но я просто не запомню таких приятных похорон. Была М. Е. Сергеенко[41] и еще какие-то неизвестные мне сотрудники ИЯМ[42]. Прямо к панихиде подъехали Анна Мих<айловна>[43], Ира[44] и Поля[45]. У могилы говорили трое – Чернышев[46], Астах<ова> и еще одна дама, назвавшая себя его ученицей по Иркутску. Говорили все очень просто, мягко, тепло, задушевно. Не было ни одного штампа, никакого сусала. Потом Танечка[47] пригласила всех к себе на поминки Георг<ия> Сем<еновича>…

Наступил новый учебный год, и следовало приступать к университетским занятиям. В Ленинград вернулись все фольклористы Пушкинского Дома: Астахова, Кравчинская, Лозанова… Жизнь входила в прежнее русло.

8 сентября 1945 г. М. К. сообщал Крупянской:

В ближайшие дни начнем работу над очередным томом «Сов<етского> фо<льклор>а». Когда окончательно можно ждать от Вас статью?[48] <…> На какое время следует назначать совещание, если оно, конечно, вообще окажется возможным. Желательно не позднее 10 октября <…> Рассказывала ли Вам Эрна Вас<ильевна>[49] о моей попытке внести кой-какие фольклорные коррективы в планы Гослитиздата? Не знаю только, каковы результаты. Как это ни странно, но в Ленинграде сейчас такая оторванность от Москвы, какой никогда раньше не бывало. И не только в личном плане, но так чувствуется и в организациях, напр<имер>, в том же Гослитиздате, в Сов<етском> Писателе и т. д.»

Если бы мой проект был принят, хотя бы частично, нашлась бы интересная работа для многих фольклористов. Я поставил вопрос о переиздании Афанасьева, Киреевского, Барсова, Сахарова, Кирши Данилова, Худякова и др<угие> издания. «Садовникова» не включил, имея в виду Куйбышевское издание[50].

Из этого длинного перечня изданий, предложенного Гослитиздату летом 1945 г., не состоялось ни одного.

В декабре 1945 г. М. К. отдыхал в Келломяки (с 1948 г. Комарово). 18 декабря, желая отпраздновать свой день рождения, он отправился в город; приглашены были Тронские и С. А. Рейсер (кузен Марии Лазаревны). Описывая позднее этот день в письме к Магдалине Крельштейн, Л. В. вспомнила другой день – 18 декабря 1941 г., «когда каждый из нас принес по кусочку черного хлеба». И хотя теперь, четыре года спустя, ужин был далеко не скудный, «но Мар<ия> Лаз<аревна> все равно сказала, что все напрасно, ибо ничто не может сравниться с той единственной плиткой шоколада, которую я разделила на всех тогда в 41‑м году» (письмо от 30 марта 1946 г.).

Подводя в этом письме итоге последних месяцев, Л. В. подробно описала многообразные тяготы их ленинградской жизни за последний год: два с половиной месяца, проведенные у Тронских; мучительные попытки привести в порядок комнаты на улице Герцена; перебои с дровами, водой, электричеством; отношения с новыми соседями по коммунальной квартире; и т. д. Не умолчала и о главной проблеме – здоровье М. К.:

Был он в январе у профессора-невропатолога, затем у одного известного кардиолога и у своего постоянного врача-терапевта. Делали ему всяческие исследования, анализы, просвечивания, рентгены. Снимки показывают в третий раз, что инфаркт сердца все-таки был 3 марта пр<ошлого> г<ода> в Москве. Кроме того, они считают, что сердечная болезнь началась у него еще в Иркутске в апреле <19>44 года. Так вот, если б иркутские врачи не ошиблись тогда, лучше б разобрались в его заболевании и тогда же (т. е. 2 года тому назад) начали его лечить не от нервов, а от сердца, то тогда бы и до инфаркта дело не дошло. А сейчас, поскольку инфаркт уже имел место, что же можно сделать?

Ситуация осложнялась тем, что квартира на Герцена, 14 находилась на высоком четвертом этаже; каждый подъем по лестнице давался М. К. тяжело и даже мучительно. Утомительны становились для него и любые передвижения по городу – Л. В., стараясь по возможности помогать М. К., брала на себя все житейские заботы. Необходимость обменять жилье, причем как можно скорее, становилась первоочередной и насущной проблемой. И уже в конце 1945 г. Л. В. начинает усиленно искать подходящий вариант – квартиру не выше второго этажа, желательно отдельную.

Врачи наложили на М. К. и другие жесткие ограничения. В том же письме к М. К. Крельштейн от 30 марта 1946 г. Л. В. рассказывала:

Категорически ему запретили большие публичные выступления. В связи с этим запрещением он отказался от поездки в Москву, где он должен был прочесть лекцию в ЦК Комсомола. Лекция уже была анонсирована на 17 марта 1946 г., и он очень хотел поехать, т<ак> к<ак> ему было очень интересно там выступать, да и материальные условия все были блестящие (отдельный номер в гостинице, машина, очень высокая оплата лекции и проч.), и все же по размышлении зрелом он отказался от этого выступления, чему я была крайне рада. <…> …Ему надо всячески экономить силы.

Однако М. К. не умел беречь себя. Ему было необходимо действие: встречи с людьми, заседания, дискуссии… И, конечно, работа за письменным столом. Продолжая жить, как и всегда, «на износ», он пытался до отказа заполнить свои рабочие часы и даже досуги.

7 января 1946 г. в квартире на улице Герцена был устроен прием: М. К. и Л. В. пригласили к себе сотрудников Сектора фольклора. «Так как это был сочельник, – рассказывает Л. В. в том же письме Магдалине Константиновне, – то фольклористки смастерили большую звезду, одна из них надела платочек на голову и принялась по-настоящему петь и колядовать».

А через месяц приехала Вера Юрьевна, выступившая с докладом в секторе. Как и ранее, М. К. придавал большое значение общению фольклористов Москвы и Ленинграда. Кроме того, в январе 1946 г. возобновляются отношения ленинградских фольклористов с Петрозаводском. Бывший Карельский научно-исследовательский институт культуры (с 1940 г. Карело-Финский научно-исследовательский институт культуры) реорганизуется в рамках новой структуры (Карельский филиал научно-исследовательской базы АН СССР) и получает название: Институт истории, языка и литературы (ныне – Институт языка и литературы Карельского научного центра РАН). 25 января 1946 г. состоялось юбилейное – в связи с 15-летием института – заседание ученого совета, на которое был приглашен и М. К. (73–16; 1; телеграмма Н. Ф. Шитова, директора института). Но М. К., по-видимому, воздержался от поездки.

Фольклорной секцией петрозаводского института руководил тогда В. Г. Базанов, успешно проявивший себя в годы войны как собиратель, исследователь и популяризатор северного фольклора. По его инициативе и при ближайшем участии А. М. Астаховой разрабатывается план новой научно-популярной серии «Библиотека русского фольклора». 25 июля 1946 г. М. К. рассказывал Крупянской:

В Карело-Финском издательстве скопилась куча книг по фольклору – не знаю, как-то всю эту уйму выпустят в свет: диссертация Ан<ны> Мих<айловны>[51]; диссертация Володи Ч<ичерова>[52]; книга о причитаниях Базанова[53]; Шахматовский сборник[54], тексты Ивана Герасимовича Рябинина[55], очерк карело-финского фольклора, составленный Базановым[56], серия «Избранных сборников»: причитания, песни, былины, ист<орические> песни, сказки и т. д. Словом, целая Академия Наук!

Этот список неполон. Отсутствует, например, издание «Русские сказки Карелии» (1947), выполненное самим М. К. (подготовка текста, вступительная статья и комментарии)[57]. Тем не менее это был масштабный проект, и бо́льшая его часть успешно реализуется в 1946–1948 гг. в рамках серии «Библиотека русского фольклора Карелии».

М. К. имел прямое отношение к двум книгам, выполненным А. М. Астаховой: «Фольклорные записи А. А. Шахматова в Прионежье» и «Русский былинный эпос на Севере». Для первой из них, которую он, очевидно, и предложил к изданию, М. К. написал предисловие, а в другой (книга представляет собой кандидатскую диссертацию Астаховой) выступил как редактор. Кроме того, им была написана (видимо, в конце 1946 г.) внутренняя рецензия на книгу «Сказитель Ф. А. Конашков», подготовленную к изданию А. М. Линевским (Петрозаводск, 1948)[58].

27 мая 1946 г. в московском Доме народного творчества им. Н. К. Крупской открылась конференция по украинскому и белорусскому фольклору. Посетивший ее в тот день И. Н. Розанов отметил в своем дневнике: «Неожиданная встреча: Азадовский из Ленинграда. Много народу»[59].

А в июне М. К. оказался (уже в третий раз!) в числе кандидатов в члены-корреспонденты – его выдвинул Ученый совет Ленинградского университета. Одновременно с ним в этом списке значились М. П. Алексеев, В. А. Десницкий, Б. В. Томашевский, Б. М. Эйхенбаум и лингвист В. В. Виноградов[60], а в списке предложенных в академики – Н. К. Пиксанов, И. И. Толстой и В. Ф. Шишмарев.

В те дни, когда было объявлено о выдвижении в членкоры, ленинградские филологи чествовали М. П. Алексеева – в связи с 50-летием со дня рождения и 30-летием научной деятельности. Торжественное заседание на филфаке открыл ректор А. А. Вознесенский, затем представитель Василеостровского райсовета вручил юбиляру медаль «За оборону Ленинграда»; выступали также академики И. Ю. Крачковский и В. М. Алексеев. Оглашено было несколько сотен телеграмм. А вечером в Доме ученых на набережной состоялся торжественный банкет, «прошедший в исключительно дружественной обстановке»[61].

Результаты выборов станут известны глубокой осенью. Избранными (в академики) оказались И. И. Толстой, В. Ф. Шишмарев и В. В. Виноградов (минуя ступень члена-корреспондента); в члены-корреспонденты прошел – из ленинградцев – один М. П. Алексеев[62]. Что касается М. К., то обстоятельства его неудачи (как и вся «кухня» выборов) подробно освещены в письме Л. В. к М. К. Крельштейн от 21 декабря 1946 г.:

По Уставу А<кадемии> Н<аук> при голосовании каждый академик должен голосовать обязательно сам. Если же он почему-либо отсутствует, то его голос считается не как отсутствующий, а как отрицательный. Может быть, это дико, но это, тем не менее, так. А на Отделении языка и литературы три академика – писатели Шолохов, Сергеев-Ценский и Корнейчук, которые вообще никогда не бывают в А<кадемии> Н<аук>. Так случилось и на сей раз – Шолохов, который был в этот день в Москве, не удосужился доехать до А<кадемии> Н<аук>. Сергеев-Ценский вообще отдыхает в Крыму на собственной даче, вот уже налицо 2 отрицательных голоса. Словом, решили устроить вторую перебаллотировку. Надо сказать, что были еще кандидаты, которых надо было провести и у которых было мало голосов. Но и второй баллотировки оказалось мало. Голосовали в третий раз. После третьей баллотировки у Марка было семь голосов. Тогда как для того, чтобы быть избранным, надо иметь не семь, а восемь голосов. Это все происходило уже 3 декабря. 4 декабря решения всех отделений были вынесены на общее собрание Президиума А<кадемии> Н<аук>, которое (такой уж порядок) только санкционирует эти выборы, и затем все идет уже в печать, на радио и т. д. И вот 4/XII был совершенно необычный в истории Академии Наук случай – вице-президент Волгин[63] яростно защищал Ма́рину кандидатуру, требовал его избрания общим собранием А<кадемии> Н<аук> и т. д. Словом, была грандиозная история, и теперь фамилию Марка знают и все химики, и физики, и техники. Если бы дебаты приняли другой характер, то, возможно, что 4/XII он бы и прошел утвержденный общим собранием всей А<кадемии> Н<аук>. Но решили встать на формальные позиции и считать избранными только с восемью голосами. <…> Можешь себе представить, какие только были здесь и разговоры, и переживания. Ведь его уже начали поздравлять, настолько считалось бесспорным, что он уже прошел… Вообще, напряжение этих дней и все связанные с ними волнения совершенно неописуемы[64].

Лето 1946 г. семья вновь проводит в Териоки, сперва в университетском Доме отдыха, затем в гостинице «Ривьера» и, наконец, на даче, которую удалось снять на два месяца, рядом с «Золотым пляжем». М. К. присоединился к семье лишь в середине июля, поскольку с 29 июня по 4 июля 1946 г. в Ленинградском университете по инициативе ректора А. А. Вознесенского проходила научная сессия по вопросам славяноведения – международное совещание славистов. В Ленинград прибыла группа ученых и дипломатов из славянских стран, среди них – Иржи Горак, в то время посол Чехословакии в Москве. Всегда уделявший особое внимание славянской фольклористике, М. К. активно участвовал в заседаниях, встречах и беседах с гостями. В письме от 9 июля 1946 г. он сообщает Г. Ф. Кунгурову, что «познакомился, наконец, с Гораком <…> милейший и очаровательный человек!»[65] Вероятно, беседуя с Гораком, М. К. вспоминал о своем знакомстве с И. Поливкой и публикации верхнеленских сказок в пражском славистическом журнале.

Остаток отпуска М. К. проводит в Териоки, где продолжает трудиться над томом «Истории русской фольклористики». Первоначальный срок сдачи (1 января 1946 г.) пришлось продлить до июня. «Меня торопят с книгой, – писал М. К. 6 апреля 1946 г. В. Ю. Крупянской, – угрожают не принять, ежели запоздаю, а у меня работа идет медленно и плохо»[66]. Он перерабатывает ее весьма основательно, использует свежие данные, меняет формулировки с учетом новых тенденций. Работа шла действительно тяжело (особенно если вспомнить, с какой быстротой и легкостью М. К. набрасывал отдельные части «Истории» в предвоенные годы). 25 июля 1946 г. он пишет Крупянской:

Меня очень – и, собственно, без нужды – утомила Сессия[67]. Она оторвала меня от работы над книгой. Я до пятнадцатого числа (до 15–VII) пробыл в городе, все пытаясь как-нибудь справиться с книгой и все не в силах ее одолеть. И теперь еще она не сдана – и теперь еще я полуотдыхаю, ибо каждый день посвящаю ей хоть какое-то количество времени.

В тот же день Л. В. жаловалась в письме к Магдалине:

Рукописи он до сих пор не сдал и возится с ней каждый день, все время что-то поправляет, переделывает, доделывает, вставляет и т. д. Время от времени дает мне что-то переписывать, диктует, затем режем, клеим и вставляем в рукопись. Когда этому будет конец, одному Богу известно. Я думаю, что никогда. <…> Словом, одно расстройство с этой книгой!

17 августа 1946 г. в письме к А. А. Шмакову М. К. признавался, что до сих пор не сдал книгу в производство «по разным причинам, главным образом из‑за многочисленных переработок и доработок».

Именно в это время, в августе, в стране происходят события, изменившие ее общественный климат. Усиливается, с одной стороны, наступление на «западническую» («космополитическую») интеллигенцию, с другой – возвеличивание «русского народа» и всего русского[68]. Тенденции, наметившиеся еще во второй половине 1930‑х гг., выступают на первый план и становятся определяющими.

Первым в ряду «кампаний» 1940‑х гг. было печально памятное постановление ЦК ВКП(б) от 14 августа о журналах «Звезда» и «Ленинград», бесчестившее Ахматову и Зощенко, и состоявшееся 16 августа выступление А. А. Жданова перед собранием ленинградских писателей. «Полились ведра помоев на того и на другого, – писала на другой день в своем дневнике художница и переводчица Л. В. Шапорина, – писатели выступали один другого подлее, каялись, били себя в грудь»[69].

М. К. находился в эти дни в Териоки, однако отголоски ленинградских событий сразу же дошли до него. «Вы, вероятно, уже слышали о закрытии „Ленинграда“ и „Звезды“?[70] – спрашивает он 17 августа А. А. Шмакова. – Как будет дальше с писательскими делами в Ленинграде, неясно. Но пока у нас что-то неблагополучно, – и это уже вызывает реакцию в определенных ответственных инстанциях».

19 августа, продолжая предыдущее письмо Шмакову, М. К. делится с ним новостями:

Я писал Вам, что закрыли «Звезду» и «Ленинград», – но это не так. Закрыт только «Ленинград», а в «Звезде» сменена радикально редколлегия.

Третьего дня было объявлено большое общегородское собрание писателей, на котором весьма авторитетный докладчик от имени ЦК раскрыл бесприглядную картину состояния ленинградских журналов и их низкий идейно-политический уровень – в частности, вновь поставлен вопрос, к<ото>рый уже был поднят три года тому назад, о морально низком уровне произведений Зощенки, – вернее, всей его идеологии[71]. <…>

Но обо всем этом знаю пока только вскользь – на днях поеду специально в город, чтобы досконально узнать о докладе и дальнейших мероприятиях в жизни нашего Союза и его лит<ературны>х изданий.

Думаю, что все это будет иметь не только местный (ленинградский) резонанс, а, безусловно, станет материалом и поводом для широкого пересмотра качества и идейного уровня нашей лит<ерату>ры.

Из этого же письма можно узнать, что незадолго до августовских событий М. К. собирался отправить в «Литературную газету» критическую статью, посвященную повести А. Минчковского[72] «Мы еще встретимся». Эта повесть появилась в № 5–6 «Звезды» за 1946 г. – том же, где и рассказ Зощенко «Приключения обезьяны». Однако, узнав о докладе Жданова, М. К. воздержался. («Теперь, когда „Звезда“ подвергнута резкой критике в целом, не стоит писать особо об одной напечатанной в ней вещи, – но если роман выйдет отдельным изданием, обязательно выступлю в печати»[73]).

Литературовед Георгий Пантелеймонович Макогоненко (1912–1986) вспоминал о событиях того времени:

В Доме писателей шли собрания. Постоянно упоминались и другие фамилии: Саянов и Лихарев – редакторы журналов «Звезда» и «Ленинград», а также писатель Юрий Герман (выступивший на страницах «Ленинградской правды» со статьей о творчестве Зощенко) и Ольга Берггольц (писавшая об Ахматовой). К концу октября бурные собрания в Доме писателей несколько поутихли[74].

Как известно, Ахматова и Зощенко были исключены из Союза писателей и лишены даже продуктовых карточек.

В письме к А. А. Шмакову М. К. высказывается сдержанно, ни словом не упоминая об Ахматовой. Да и что можно было позволить себе в частном письме! Связанный с Ахматовой отдаленной родственной связью, с юности любивший ее стихи и помнивший их наизусть, М. К., по воспоминаниям Л. В., глубоко переживал истерию, поднявшуюся вокруг ее имени, и постоянно расспрашивал общих знакомых (Жирмунского, Томашевских) о физическом и душевном состоянии Анны Андреевны.

Вскоре появились – в продолжение той же партийной линии – два новых постановления ЦК ВКП(б): «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению» (26 августа) и «О кинофильме „Большая жизнь“» (4 сентября). Серия этих постановлений произвела в среде интеллигенции ошеломляющий эффект. Становилось ясно, что надежды на послевоенное «обновление» необратимо рухнули и возвращается репрессивная эра.

Постановления получили широчайший резонанс; в сентябре и октябре 1946 г. они обсуждаются в печати и творческих коллективах. Был затронут, конечно, и филфак Ленинградского университета. 31 октября М. К. писал В. Ю. Крупянской:

Весь этот месяц наш факультет был «на линии огня»… Статьи в местной унив<ерситетской> газете, в «Лен<инградской> правде», «Правде», в «Культуре и жизнь»…Заседания Уч<еного> Совета Унив<ерситет>а, Уч<еного> Совета ИЛИ… и т. д. и т. д. Нужно к чему-то быть готовым и по линии Института. Все это нервирует и не содействует рабочему и светлому настроению.

Не остался в стороне и Иркутск, где под огонь партийной критики попала поэтесса Елена Жилкина, ученица М. К. «У нас идет усиленная проработка местных „Ахматовых“ (Леля Жилкина!!!)», – сообщала в Ленинград Л. А. Лебедева 3 ноября 1946 г. (65–26, 67)[75].

Вернувшись из эвакуации в Ленинград, М. К. сохраняет тесную связь с Сибирью. В начале 1946 г. налаживается его переписка с Саввой Кожевниковым. Получив от него известие, что журнал «Сибирские огни», прекративший свою работу в годы войны, возобновляется с января 1946 г. (62–60; 38), М. К. немедленно откликается и пишет:

По-прежнему рад буду сотрудничать в журнале. Едва ли сумею дать что-либо солидное для ближайших номеров, но как только возникнет вновь какая-нибудь сибирская тема – конечно, она будет предназначена для «Огней»[76].

И действительно: уже в марте 1947 г. в «Сибирских огнях» появятся «Заметки фольклориста» – небольшая публикация, посвященная двум сибирским песням («Славное море, священный Байкал…»[77] и старинная ямщицкая песня). С. Е. Кожевников, главный редактор «Сибирских огней», явно рассчитывал, что М. К. станет постоянным автором журнала, по крайней мере постоянным рецензентом. 26 февраля 1946 г. он пишет М. К.:

Разумеется, мы будем, как и прежде, печатать рецензии на все и всякие книги о Сибири, независимо от того, где они вышли. И если Вам попадет в руки такая книжка и у Вас появится желание прорецензировать ее – пишите, не запрашивая предварительно согласия. Для нас ценна каждая строчка Азадовского[78].

В том же письме Кожевников затрагивает вопрос об «Очерках литературы и культуры Сибири», ожидающих своего часа в иркутском издательстве:

С интересом узнал, что в Иркутске выходит (с завистью, что не в Новосибирске) Ваша книга о литературе и культуре в Сибири. Как это хорошо! Много замечательного Вы сделали и сделаете для Сибири, наш уважаемый Марк Константинович! Дай бог Вам хорошего здоровья. Обязательно пришлите мне эту книгу[79].

Этим вопросом Кожевников, сам того не подозревая, затронул болезненную для М. К. тему, поскольку работа над книгой, завершенной в 1944 г., подвигалась в Иркутском областном издательстве крайне медленно. М. К. нервничал, тяжело переживая каждую задержку, и неоднократно запрашивал Кунгурова о судьбе издания. Так, 5 сентября 1945 г. он писал ему, что «с нетерпением» ждет корректур, в связи с чем собирается подготовить поправки и некоторые вставки («Ведь ряд вещей я не мог разыскать в Иркутске»). Та же нервозность ощущается и в других письмах: «История с моей книгой начинает прямо бесить меня» (6 февраля 1946 г.); «…Что с моей книгой? Может быть, мне пора ее отобрать, востребовав остальные 40%?» (8 июля 1946 г.); «Гранки жду с нетерпением…» (3 октября 1946 г.)[80].

Волнение М. К. объяснимо. Он воспринимал «Очерки», посвященные истории сибирской культуры, как важнейшее дело, осуществить которое он был призван. Работая в Иркутске над книгой, он пытался вложить в нее свое сокровенное чувство к Сибири. Неслучайно в авторском предисловии он характеризует свой труд как «слабую попытку уплаты долга воспитавшему его родному краю»[81].

Однако вести, приходившие из Иркутска, не радовали – это касалось не только «Очерков». Из писем он с грустью узнавал, как решительно изменилась, и далеко не в лучшую сторону, обстановка на историко-филологическом факультете Иркутского университета. Друзья и коллеги (С. Ф. Баранов, Г. Ф. Кунгуров, В. Д. Кудрявцев, Л. А. Лебедева и др.) постоянно информировали его о текущих событиях. «С Вашим отъездом Общество изучения этнографии, лит<ературы> и языка что-то не собирается», – сообщал, например, С. Ф. Баранов в новогоднем письме (58–8; 5). Кафедра русской литературы перешла в другие руки; начались интриги, направленные против друзей и учеников М. К. «Вы, вероятно, из писем других аспирантов составили некоторое представление об обстановке, сложившейся после Вашего отъезда, – сообщала Л. А. Лебедева 10 сентября 1945 г. – Это были черные дни: все старались подчеркнуть, насколько мы плохие, испорченные… <…> Но мы постоянно вспоминали Ваши семинары» (65–26; 72).

Недоброжелатели во главе с А. Ф. Абрамовичем, новым заведующим кафедры русской литературы[82], пытались вытравить на факультете «дух Азадовского»; другие же (студенты, аспиранты, преподаватели) помнили о его лекциях и «уроках». Лидия Лебедева писала 21 января 1946 г.:

И во всем, и всегда мысль о том, как оценили бы это Вы; что бы сказали по тому или иному поводу. Вы являетесь мерилом, и поэтому мнение «наших авторитетов», хотя бы и благоприятное, совершенно не удовлетворяет. А как мертво здесь без Вас! Если и затевается что-нибудь, то все это так казенно и бездушно, и неинтересно. <…> Для души деться некуда. Наш факультетский Олимп пошел вразброд (65–26; 70 об.).

Авторская корректура «Очерков литературы и культуры Сибири» поступила лишь в октябре 1946 г., и М. К. сызнова принялся ее править и дополнять. О его работе на этом заключительном этапе повествует письмо к Кунгурову (редактору книги) от 17 октября:

Ряд исправлений сделан мной с учетом всех дискуссий, старых и новых, – в частности, я изменил кое-что в предисловии, изменил заглавие первой статьи[83], придав ему тем самым бесспорный характер и вообще устранил или свел к минимуму некоторые термины[84].

Желая обезопасить себя в идейном плане, М. К. познакомил с корректурой двух ленинградских критиков – Л. А. Плоткина, директора Пушкинского Дома[85], и Б. С. Мейлаха, возглавлявшего секцию критики в Ленинградском отделении Союза писателей[86]. 28 февраля 1947 г. М. К. сообщал Г. Ф. Кунгурову:

Они указали мне ряд вещей согласно теперешнему usus’у[87] и который, признаться, ни мне, ни, видимо, Вам в голову не приходил. В общем, пришлось снять (или сократить) некоторые цитаты, даже из Чернышевского[88].

Корректурная правка оказалась значительной.

«Очерки литературы и культуры Сибири» вышли летом 1947 г. (на авантитуле экземпляра рукой М. К. проставлена дата получения книги: «12/VIII – 1947»). «Книга выходила с большими трудностями, – признавался позднее Г. Ф. Кунгуров (письмо к Л. В. от 19 июля 1947 г.) – Последнее препятствие – отсутствие приличной бумаги. Пришлось согласиться на то, что есть. <…> Все остальное, что тормозило, касалось, Вы сами понимаете, других вопросов – более существенных, связанных с текстом» (65–17; 29).

Бо́льшую часть книги занимает самостоятельное исследование «Сибирская беллетристика тридцатых годов», посвященное А. Н. Турунову, – обзор культурной жизни Сибири конца XVIII – первой половины XIX в. Впечатляет обилие имен, фактов и разного рода сведений, рассыпанных по страницам этого «очерка»: видны многолетние целенаправленные изыскания. Затронуты важнейшие проблемы, доныне привлекающие внимание исследователей: экономическое и культурное своеобразие сибирских городов – Нерчинска, Тобольска, Кяхты и, конечно, Иркутска; духовные запросы сибирского общества в разные периоды; традиции и особенности сибирской беллетристики; изображение сибирской природы в описаниях разных авторов; «сибирефильство» и др.

В коротком авторском предисловии М. К. сформулировал основную задачу книги: осветить некоторые аспекты литературного движения в старой Сибири и одновременно – «показать, что старая Сибирь отнюдь не являлась самой отсталой и невежественной частью России, как часто ее изображали, а иногда изображают и теперь»[89]. Одновременно М. К. подчеркнул, что собранные в «Очерках» статьи – это «первый выпуск книги»; те же слова («Выпуск первый») стоят и на титульном листе. Видно, что автор планировал подготовить к печати и выпустить вторую часть. «Меня очень интересует, – спрашивала его Вера Николаевна, – будешь ли ты печатать второй выпуск очерков? И где? У себя в Ленинграде или здесь?» (89–2; 53 об.) Однако последующие события не дали М. К. возможности осуществить этот замысел; он даже не приступил к работе.

Через месяц после смерти М. К., опираясь на его прямые и косвенные высказывания в «Очерках», Е. Д. Петряев попытался уточнить состав и содержание второго выпуска. 22 декабря 1954 г. он писал Л. В.:

Меня не оставляет мысль об издании сибирских работ М. К., либо специальным сборником, либо вторым выпуском «Очерков…». Вчера, десятый раз перечитывая с огромным удовольствием «Очерки», я заметил, что М. К. предполагал во 2‑м выпуске дать очерки:

1. Сибирская лирика декабристов;

2. Культурная роль декабристов в Сибири;

3. Лирика Омулевского;

4. Художественное творчество Ядринцева[90].

Надо полагать, что хотя бы вчерне эти очерки были уже написаны. Так ли это? (94–50; 2)

К сожалению, ни одного текста, соответствующего какой-либо из упомянутых тем, в архиве М. К. не обнаружено. Продолжение или второй выпуск «Очерков» следует внести в длинный список его нереализованных замыслов.

Рецензий на эту книгу в печати не появилось. Готовилась, правда, тщательная и подробная рецензия В. А. Ковалева (в то время аспиранта Института мировой литературы), инспирированная Н. К. Гудзием, его научным руководителем. Делясь с М. К. своими впечатлениями от прочитанных «Очерков», В. А. Ковалев подтвердил (1 ноября 1947 г.): «…Гудзий хочет поместить рецензию на Вашу книгу в „Сов<етской> книге“[91]» (62–55; 55 об.). Получив известие о готовящейся рецензии, М. К. писал Гудзию: «Радуюсь предстоящим хорошим отзывам, за что сердечно благодарю и Вас. Достаточно ли только веско будет звучать рецензия В. А. Ковалева?» (письмо от 27 октября 1947 г.).

Однако намерение Гудзия не осуществилось, и рецензия Ковалева осталась в рукописи, сохранившейся в архиве М. К. (78–1).

Завершая раздел, посвященный «Очеркам литературы и культуры Сибири», уместно спросить: какова, собственно, заслуга М. К. как исследователя Сибири? Что нового внес он в изучение ее истории, литературы и культуры? Ответить на этот вопрос пытался в свое время Н. Н. Яновский:

Прежде всего, он <М. К.> первый создал цельный очерк этой истории. Естественно, что он первый сформулировал само понятие «литература сибирская». <…> Он же дал четкое и верное определение самого предмета исследования «как истории сибирской темы в русской литературе и как истории местного литературного движения»[92]. Сколько бы мы ни дискутировали по затронутым вопросам, эти положения М. К. Азадовского и поныне остаются основополагающими[93].

И тем не менее: при всей значительности печатных трудов М. К. по сибирской культуре, созданных в разные годы и на разные темы, они представляют собой лишь малую часть того, что было им задумано и намечалось к изданию.

В январе 1947 г. М. К. вновь отдыхал в писательском Доме творчества в Келломяки. «…Уехал, чтобы немножко отдохнуть, – сообщал он 20 января Ф. М. Колессе, – а главным образом, чтоб готовиться к предстоящему докладу на юбилейном съезде географов (по случаю 100-летия Географического общества), где будут представлены также и этнография, и фольклор. Читаю доклад на тему „Значение Географического общества в истории русской фольклористики“»[94].

Второй Географический съезд состоялся 25–31 января 1947. К его открытию появились краткие тезисы, а доклад М. К. полностью будет опубликован – вследствие событий 1948–1949 гг. – спустя 18 лет[95].

Неясным оставался по-прежнему вопрос об издании «Истории русской фольклористики». Ситуация с «главной книгой» затягивалась. Несмотря на все свои усилия летом 1946 г. М. К. так и не успел представить ее в издательство. «Мою „Историю“ переносят в план будущего года, – сообщал он В. Ю. Крупянской осенью 1946 г., – но никак не могу закончить. Надо бы, оторвавшись от всех работ, посвятить ей всецело месяц-полтора, чтоб заново все продумать, – а где их взять, эти месяцы?»[96]

«Все работает над своей „Историей фольклористики“, – писала Л. В. 13 августа 1947 г. Магдалине Крельштейн. – За эти 5 лет он по существу ее переделал заново и сейчас все заканчивает, чтобы с сентября отдать в переписку машинистке. А что и как будет с изданием ее, один Бог знает. Очень все это сейчас сложно и трудно».

В 1947 г. книга была включена в план изданий Института русской литературы.

Однако М. К. понимал, что растущее в стране «антизападничество» лишает его возможности издать «Историю» целиком – слишком много страниц в этой книге было посвящено Гердеру, Гриммам, Фориэлю и другим западноевропейским ученым, слишком отчетливо обозначена роль западных течений в отечественной фольклористике (притом что М. К. неизменно подчеркивал значение «русской школы»: Афанасьева, Буслаева, Веселовского…). Книгу приходилось вновь и вновь переделывать – работа продолжалась и осенью 1947 г., и в начале 1948 г. В письме к Гудзию от 27 октября 1947 г. М. К. сетовал:

Сейчас я занят переработкой (и в значительной части «порчей») своей книги, которая снова включена в план Института. На этот раз во что бы то ни стало должен сдать в производство, – только возьмут ли ее в таком виде? Мне же трудно изобразить русских ученых фольклористов как невежественных, ничего не читавших людей, совершенно оторванных от мирового развития науки. Пафос моей книги в другом, как Вы знаете. К сожалению, текущие дела (в частности, подготовка доклада для Сессии[97]) оторвали опять от работы над книгой.

Дальнейшее развитие событий – борьба с «веселовщиной» (см. главу XXXV), отчетливый уклон в сторону русского национализма и нараставшая враждебность по отношению к «западным влияниям» – в конце концов, привело М. К. к убеждению, что его книга не имеет шансов. И, уже утратив, очевидно, последнюю надежду, он напишет В. Ю. Крупянской 19 июня 1948 г.:

Видимо, погибла и вся моя книга. Я еще иногда по инерции (да, собственно, не иногда, а беспрерывно) делаю разные выписки, пишу и классифицирую карточки, радостно коллекционирую какие-то новые факты или записываю «интересные» мысли, ежели они забредут в голову, – а потом вдруг охватит сомнение – собственно, даже не сомнение, а законный вопрос…

Этот «законный вопрос» М. К. формулирует немецким словом «Wozu?» («Зачем?», «Чего ради?»)[98].

Последняя попытка М. К. издать «Историю русской фольклористики» относится к началу 1949 г. С кем вел он тогда переговоры и зачем ему понадобился отзыв на его книгу, неясно. Во всяком случае, отзыв был написан, и притом весьма благожелательный. Автором его был В. Г. Базанов. Ознакомившись с рукописью первого тома, он признал безусловную научную ценность представленной работы, хотя и предлагал сократить ее объем и свести «Историю» к «Очеркам по истории»:

Явившись результатом многолетнего труда над огромным фактическим материалом, оно (исследование М. К. – К. А.) в своей лучшей части <…> может стать настольной книгой советских фольклористов. Считаю, что книгу М. К. следует издать и издать как можно скорее. Положение в советской фольклористике в настоящее время таково, что потребность иметь «Очерки по истории русской фольклористики» становится потребностью массового читателя: научных работников, преподавателей, студентов. Отвергнутой космополитической теории Веселовского следует противопоставлять наследие лучших русских писателей и критиков, высказывавшихся по вопросам фольклора. Работу М. К. Азадовского следует рассматривать в плане борьбы за приоритет отечественной фольклористики» (99, 8; 3 об.).

Отзыв Базанова датирован февралем 1949 г. Но уже через несколько недель рецензент вряд ли согласился бы повторить свою мысль относительно «настольной книги»…

Аналогичной, хотя и менее драматической на фоне «Истории русской фольклористики», окажется судьба других работ М. К. послевоенного времени (о некоторых из них говорилось выше). Самая масштабная из них – трехтомная антология «Русские народные сказки». М. К. предполагал осуществить ее в ленинградском отделении издательства «Художественная литература», куда и обратился с заявкой летом 1947 г. 22 сентября между ним и директором Ленгослитиздата было подписано соглашение. М. К. брал на себя обязательство представить к 15 февраля первый том (до 40 авторских листов), а позднее – вступительную статью объемом до 3 авторских листов и комментарий. Помогать ему в этой работе была приглашена И. М. Колесницкая, чья фамилия также внесена в соглашение.

Сохранившиеся в архиве М. К. материалы позволяют восстановить содержание и смысл этого (опять-таки несостоявшегося) проекта. В написанной М. К. аннотации говорилось:

Антология русских сказок имеет целью дать собрание русских сказок в наиболее лучших <так!> образцах, отражающих их художественное и идейное своеобразие. Она должна представить возможно полнее основные типы и формы русской сказки, включив в свой состав все (за небольшим исключением) распространенные в русском сказочном репертуаре сюжеты и их наиболее любопытные и интересные разновидности, а также дать представление о творчестве лучших сказителей, сказки которых были записаны собирателями (29–7; 195).

Первый том антологии должен был, по замыслу М. К., включать в себя волшебные сказки, второй – сказки новеллистические и о животных, третий – репертуар сказочников советского времени. Основой для первых двух томов служили, естественно, сказки Афанасьева (предполагалось даже использовать тексты из сборника «Русские заветные сказки»[99]). Что касается особенностей народной речи, то М. К. предложил следующий подход:

Специфика местных говоров, тщательно сохраняемая в сборниках позднейшего времени, значительно упрощается; фонетические особенности сводятся к минимуму; морфологические же и синтаксические особенности сохраняются во избежание нарушения целостности стиля и повествования (29–7; 197).

Сохранились две рецензии на первый том антологии. Одна из них принадлежала И. Я. Айзенштоку (дата рецензии: 17 августа 1948 г.). Подчеркнув «пионерский характер» издания, его «монументальность» и «беспрецедентность», рецензент особо отметил комментарий к первому тому (к тому времени в основном выполненный), назвав его «интересным» и «свежим», позволяющим «читателю-неспециалисту» увидеть в сказке и «художественное произведение», и «наследие прошлого (то более, то менее далекого)». Далее отмечалось:

Составитель выдвигает на первый план именно объяснение сказки как художественного произведения, объяснение ее в определенной исторической, классовой и бытовой обстановке. <…> C особой тщательностью отмечаются в комментарии случаи использования сказочных сюжетов и мотивов в художественной литературе, а также использование самими сказочниками литературных мотивов и сюжетов (29–7; 192).

Автором второй рецензии был В. Г. Базанов (дата рецензии: 7 октября 1948 г.), предложивший изъять из антологии ряд сказок («слабых в художественном отношении») и сделавший ряд частных замечаний по комментарию (29–7; 202).

Занимаясь подготовкой первого тома, М. К. опирался, в первую очередь, на свою работу для трехтомного издания сказок Афанасьева в 1936–1940 гг. Однако им были использованы и другие источники – вплоть до сборников А. А. Эрленвейна[100] и журнальных публикаций (например, М. И. Семевского в «Отечественных записках»). Перечень источников первого тома содержит 21 название (29–7; 199).

Научный аппарат первого тома отличался, как и в предыдущих изданиях под редакцией М. К., достаточной полнотой. Помимо алфавитного указателя (название каждой сказки дополнялось номером по «Указателю сказочных сюжетов» Н. П. Андреева), он включал в себя «Словарь областных и старинных слов» и «Указатель соответствий разных изданий сборника Афанасьева».

Это начинание, которое могло бы стать вехой в отечественном сказковедении, захлебнулось на рубеже 1948 и 1949 гг. К моменту поступления в Ленгослитиздат обеих рецензий М. К. еще не успел представить свою вступительную статью. Очевидно, она и не была написана. Личные обстоятельства того времени (болезнь, загруженность, неудача с «Историей русской фольклористики») препятствовали нормальной работе. Возможно, что и само издательство, наблюдая за развитием общей ситуации, не торопилось публиковать работу ученого, чье имя все чаще подвергалось нападкам в советской печати.

С осени 1947 г. М. К. прекращает, по договоренности с деканатом, чтение общего курса в университете, оставив за собой лишь заведование кафедрой, руководство аспирантами и семинарские занятия. «Я очень рада, что он не будет в этом году читать общего курса, – писала Л. В. 13 августа М. К. Крельштейн, – он всегда после лекций приходил совершенно измочаленный».

А в октябре 1947 г. Л. В. и М. К. удалось наконец совершить обмен: семья переехала из коммунальной квартиры в отдельную на улице Плеханова (ранее и в настоящее время – Казанскую). Этот район был знаком и дорог М. К. – здесь, по соседству с Географическим обществом, он жил в годы своей юности (1914–1918). Другим – и, конечно, главным – преимуществом новой квартиры был невысокий второй этаж.

Однако, несмотря на все эти перемены, облегчавшие, казалось бы, повседневную жизнь, М. К. по-прежнему не щадил себя.

В письме к М. К. Крельштейн от 3–14 января 1948 г. Л. В. жаловалась золовке на мужа:

Очень меня огорчает его отношение к себе. Он точно ничего не понял после того, что было, и ничего не хочет делать из того, что полагается. А ведь требуется с него не Бог весть что, только подчиняться известному порядку в жизни, только соблюдать режим и все будет в порядке. А он желает жить по-своему – и все. Он сейчас страшно торопится закончить свою «Историю фольклористики», чтобы первый том пошел в производство еще в этом году. Во-вторых, публичные выступления. Ему все труднее и труднее делается выступать, и нужно, конечно, категорически от этого отказаться. 19 декабря он выступал в Университете на литературной дискуссии (умоляли его не выступать и я, и Тронские, и Жирмунские), и кончилось это тем, что его привезли домой на машине, стало худо, стал задыхаться. А на другой день, как ни в чем не бывало, отправился в Институт.

Вскользь упомянутая Л. В. «литературная дискуссия» называлась «Задачи современного литературоведения» и продолжалась три дня – с 17 по 19 декабря. Об этом будет сказано в следующей главе.

Глава XXXV. «Поздний сталинизм»[1]

На волне постановлений 1946 г. набирает силу – под флагом борьбы за «русскую национальную культуру» – идейный поход против «иноземщины»; наступление на интеллигенцию продолжается. В июне 1947 г. начинается новая громкая кампания, получившая название «дискуссия о Веселовском».

Сигнал был подан А. А. Фадеевым, генеральным секретарем и председателем правления Союза советских писателей. Выступая в июне 1947 г. на XI пленуме правления с докладом «Советская литература после постановления ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 г. о журналах „Звезда“ и „Ленинград“», Фадеев поставил вопрос о «школе Веселовского», «главной прародительнице низкопоклонства перед Западом в известной части русского литературоведения», якобы противостоящей русской революционной традиции Белинского, Чернышевского, Добролюбова[2].

Обратившись к трудам современных ученых, Фадеев особо обрушился на книгу И. М. Нусинова «Пушкин и мировая литература» (М., 1941)[3] и популярную брошюру академика В. Ф. Шишмарева «Александр Веселовский и русская литература» (Л., 1946). В заключение Фадеев призвал Академию наук и Министерство высшего образования СССР «поинтересоваться тем, что у нас в Институте мировой литературы им. Горького в Москве и в московском и ленинградском университетах возглавляют все дела литературного образования молодежи попугаи Веселовского, его слепые апологеты»[4].

О единодушном возмущении, которое вызвала эта статья Фадеева в среде гуманитарной интеллигенции, М. К. рассказывал Г. Ф. Кунгурову 25 августа 1947 г.:

Кстати, о пресловутой речи А. А. Фадеева – т. е. не о самой речи – она-то не вызывает сомнений и споров, – а о том образе, который посвящен Веселовскому и который поразил всех своей необоснованной категоричностью. Этот образ вызвал волну протестов[5]. По этому поводу ректор нашего Унив<ерситета>[6] говорил с т. Александровым[7], указав ему м<ежду> п<рочим> и на ту реакцию, какую, возможно, вызовет это заявление в кругах дружественных нам славянских ученых; на эту тему говорил с А. А. Ж<дановым> президент Академии наук С. И. Вавилов, и, наконец, было послано тому же лицу большое мотивированное письмо, подписанное ак<адемиком> И. И. Мещаниновым, ак<адемиком> И. Ю. Крачковским и ак<адемиком> И. И. Толстым[8], – составлялось же это письмо двумя-тремя учеными, среди которых есть и не безызвестные Вам имена. На днях должна появится в «Лит<ературной> газ<ете>» статья А. И. Белецкого о Веселовском[9], и, кроме того, аналогичная статья заказана «Звездой» В. М. Жирмунскому[10], т. е. тому самому В. М. Ж<ирмунско>му, к<ото>рый, по Фадееву, является одним из «университетских попугаев Веселовского»[11].

Доклад Фадеева особенно потряс В. Ф. Шишмарева, академика, профессора Ленинградского университета, ближайшего ученика и душеприказчика Александра Веселовского, – настолько, что он решился на отчаянный шаг: написал письмо Сталину. Защищая Веселовского, Шишмарев открыто обвинил Фадеева в невежестве, самонадеянности, безответственности и т. д. («Он <Фадеев> проявил недостаточное уважение к одной из светлых страниц истории русской культуры» и т. д.). Попытку превратить Веселовского в «низкопоклонника» Шишмарев называл «научным заблуждением» и «политической ошибкой». Однако отправить это письмо «по высочайшему адресу» Шишмарев все-таки не решился[12].

Фамилия М. К. в докладе Фадеева не упоминалась. Однако в том же номере «Литературной газеты», где был напечатан резонансный доклад, появилась статья «Против извращения и низкопоклонства в советской фольклористике»; ее автором был уже знакомый нам фольклорист В. М. Сидельников[13]. В 1932 г. М. К. поддержал его при поступлении в аспирантуру Института речевой культуры[14], и в сохранившихся письмах Сидельников неизменно демонстрирует уважительность и даже, особенно в первые годы войны, заботливое внимание. «Какова судьба „Истории фольклористики“? – спрашивает он в письме к М. К. от 7 октября 1942 г. – Как Ваша семья? Хочется очень знать о Вас – единственном руководителе фольклорной работы и старшем нашем товарище» (70–18; 7 об.). Но уже к 1944 г. в отношении Сидельникова к М. К. намечается перелом, что явственно проявилось во время московской конференции в декабре 1943 г.

Неудивительно, что в июне 1947 г., на волне «установочного» доклада Фадеева, именно Сидельников публично выступил против «единственного руководителя», а заодно – против Анны Ахматовой, которая, по его словам, возводя пушкинскую «Сказку о золотом петушке» к западноевропейскому источнику, «обвинила» великого русского писателя в том, что он «простонародностью» снизил лексику и принизил «всех персонажей» западноевропейского источника. «Может ли быть более яркий пример низкопоклонства перед иностранщиной!» – гневно восклицал автор[15]. И далее:

Лженаучную в корне порочную «теорию» Ахматовой повторял на все лады ленинградский фольклорист М. Азадовский. Он возвел и другие сказки Пушкина к иностранным источникам, в частности, немецким. <…> Возведение сказок Пушкина к иностранным источникам – вредная теория, требующая всяческого порицания и осуждения. Однако подобное преклонение перед западноевропейской культурой имеет место и в других работах проф<ессора> Азадовского…[16]

М. К., чье здоровье летом 1947 г. опять ухудшилось, узнал о статье Сидельникова с опозданием. В его цитированном выше письме к Г. Ф. Кунгурову (25 августа 1947 г.) говорится:

Я ознакомился с ней всего лишь несколько дней тому назад, когда, наконец, Лидия Влад<имировна> нашла возможность сообщить мне этот замечательный документ <…> В то время, действительно, она подействовала бы на меня удручающе, а теперь… можно уже вполне отнестись спокойно и философски. Да и Вы сами понимаете, я не мог быть не затронут – все крупные и ведущие специалисты охамлены (Шишмарев, Эйхенбаум, Алексеев, Булаховский[17], Жирмунский, Гуковский и т. д.)[18].

В том же письме М. К. дает оценку статье Сидельникова, состоящей «из сплошных передержек, искажений, а порой прямо и выдумок»:

В ней нет ни одного слова правды; даже более того, обращено против меня все, что введено в науку мной и стало ее прочным достоянием после моих работ: место в фольклористике Добролюбова и Чернышевского, новое понимание фольклоризма Белинского, мысль о связи истории науки о фольклоре с историей общественного движения, – все это впервые установлено мной. Статья имеет настолько клеветнический и лживый характер, что вызвала общественный протест. Московские фольклористы написали коллективное письмо по этому поводу в редакцию «Лит<ературной> газ<еты>», сообщив копию в ответственные и авторитетные организации. Я еще не знаю текста этого письма[19].

Такое коллективное письмо, обращенное к Г. Ф. Александрову, главному редактору газеты «Культура и жизнь», было действительно подготовлено; под ним стоят подписи восьми московских фольклористов: Н. К. Гудзия, П. Г. Богатырева, В. И. Чичерова, Э. В. Померанцевой, В. Ю. Крупянской, В. К. Соколовой, С. И. Минц, А. В. Позднеева[20]. В первой части письма речь идет об ошибочности «основных методологических и теоретических предпосылок» Сидельникова, который, выпячивая «новый фольклор», сводил, по мнению авторов, традиционный фольклор к творчеству «наиболее отсталых и реакционных слоев населения»; во второй части – о несостоятельности его нападок на Азадовского:

Научная недобросовестность В. Сидельникова проявляется и в критике научных работ проф<ессора> М. К. Азадовского, посвященных фольклоризму Пушкина. Не говоря о том, что В. Сидельников ссылается только на популярные статьи М. К. Азадовского (опубл<икованные> в 1934 г. в «Литературном Ленинграде» и в «Резце»), обходя молчанием книгу последнего «Литература и фольклор» (М. – Л., 1938), где те же вопросы даны в развернутом и углубленном плане, В. Сидельников считает возможным совершенно искажать основную идейную направленность высказываний проф<ессора> М. К. Азадовского о Пушкине.

Для М. К. Азадовского прежде всего характерно понимание пушкинского фольклоризма как выражения прогрессивных тенденций русского общества. М. К. Азадовский первый указал на связь взглядов Пушкина на фольклор и понимание им народности с прогрессивными взглядами декабристов и декабристских кругов. Отсюда не случаен интерес Пушкина к революционному и бунтарскому фольклору, который не покидает поэта, как это утверждает М. К. Азадовский, до конца его жизни. <…>

Перу М. К. Азадовского принадлежит, как известно, самая обстоятельная работа об Арине Родионовне. Используя рукописный материал, М. К. Азадовский дает портрет няни Пушкина как мастера слова и определяет ее значение в творческой биографии Пушкина. «Она была среди тех художников-мастеров слова, – пишет он, – у которых учился Пушкин. В сказках Арины Родионовны перед ним раскрывалось подлинное и великое мастерство народных поэтов-сказочников» («Литература и фольклор», стр. 292).

Совершенно непонятно, как с этим можно сочетать суждение В. Сидельникова, утверждающего: «Любовь Пушкина к русской народной сказке проф<ессор> Азадовский всецело приписывает влиянию сборников братьев Гримм и произведений американского писателя Вашингтона Ирвинга».

В статье Сидельникова путем выдернутых из контекста цитат концепция проф<ессора> М. К. Азадовского предстает перед читателем как в кривом зеркале. Однако несмотря на то, что работа М. К. Азадовского о пушкинских «Сказках» квалифицируется автором как «вредная теория», требующая всяческого порицания и осуждения, В. Сидельников не считает себя обязанным опровергнуть эту «вредную теорию» сколько-нибудь основательной аргументацией.

Вредность статьи В. Сидельникова усугубляется неряшливым цитированием. Искаженно использовано общеизвестное положение А. М. Горького о роли трудового народа как создателя общемировых ценностей. Произвольно сужая мысль Горького, В. Сидельников пишет: «Горький говорил, что русский народ – „первый по времени, красоте и гениальности творчества философ и поэт“»[21]. Но В. Сидельников идет и дальше. Статья М. К. Азадовского «Арина Родионовна и братья Гримм» (опубл<икованная> в «Литературном Ленинграде» 26 XI 1934) превращена в статью «Арина Родионовна или братья Гримм?», причем автор, не ограничиваясь переделкой и на или, еще добавляет от себя знак вопроса.

Приходится сожалеть, что редакция «Литературной газеты» была введена в заблуждение и опубликовала статью В. Сидельникова, изобилующую принципиальными и фактическими ошибками»[22].

Разумеется, это коллективное письмо не появилось ни в газете «Культура и жизнь», ни в «Литературной газете», ни в каком-либо другом печатном органе; к тому же неясно, было ли оно вообще отправлено.

В качестве постскриптума к этой истории, которую П. А. Дружинин характеризует как «начало травли» Азадовского[23], можно привести выдержку из письма литературоведа А. В. Храбровицкого к Л. В. (1979):

Спустя много лет я спросил Сидельникова, как у него поднялась рука на пакостную статью об Азадовском. Вот что он ответил: «Меня вызвали в партийный комитет Союза писателей и предложили выступить против Азадовского в печати, я не мог отказаться…» Черта эпохи, но и человека тоже, конечно (97–19; 3).

Поданный Фадеевым сигнал был услышан: повсеместно началась борьба с «веселовщиной». Яростней других обрушился на покойного академика и его «слепых апологетов» В. Я. Кирпотин. В сентябрьском номере московского журнала «Октябрь» появилась его статья под названием «Об отношении русской литературы и русской критики к капиталистическому Западу». Защищая русский реализм XIX в. («самый смелый, самый последовательный, самым идейный»), автор с гневом ополчился на тех, которые «камень по камню норовили растащить все здание русской литературы <…> отдавали наше наследие, необыкновенно оригинальное по своим задачам и формам, иностранцам»[24]. Что касается самого Веселовского, то основным его грехом Кирпотин объявил «безудержный компаративизм» в сочетании с «дурным историзмом»[25].

Слово «компаративизм» становится в тот период ругательным. К «буржуазным компаративистам» причисляют тех, кто позволял себе сравнивать в своих работах русских ученых, писателей или художников с деятелями западной культуры и выявлять какие-либо «влияния», «заимствования» и т. д. Неудивительно, что основной мишенью этой антизападнической кампании стал именно А. Н. Веселовский, изучавший вопросы культурного взаимодействия и признанный родоначальником сравнительно-исторической школы в русском литературоведении.

Одна за другой появляются в центральной печати статьи, нагнетающие антизападническую истерию. Круг имен расширяется. Так, анонимные авторы статьи «Нетерпимость к критике», продолжая кампанию против книги академика В. В. Виноградова «Русский язык» (М., 1947), упрекали автора за бесконечное количество иностранных слов и «заумных ученых терминов»[26].

О советских журналах, «раболепствующих перед заграницей», об ученых, оказавшихся «в плену буржуазной науки», говорилось настойчиво и во всеуслышанье. Л. А. Плоткин со страниц той же «Литературной газеты» громил труды И. М. Нусинова, Л. П. Гроссмана, Б. М. Эйхенбаума[27]. А в первом номере журнала «Октябрь» за 1948 г. вновь выступил В. Я. Кирпотин, чья передовая статья, носившая несколько вычурное название «О низкопоклонстве перед капиталистическим Западом, об Александре Веселовском, о его последователях и о самом главном», оказалась, пожалуй, наиболее весомым вкладом в «дискуссию». Издевательски, с разоблачительным пафосом автор цитировал высказывания Азадовского, Жирмунского, Шишмарева о близости Веселовского к русской революционно-демократической критике и влиянии на него передовых идей 1860‑х гг.[28]

С гневной статьей «Космополиты от литературоведения» выступил и московский критик А. К. Тарасенков (создатель уникальной коллекции русской поэзии ХХ в.), обличивший, среди других, Т. И. Сильман[29], в работе которой об Эдгаре По он увидел ни больше ни меньше как «апологию упадничества, тоски, той самой мировой скорби, о которой так резко говорит товарищ Сталин»[30].

Звучали, впрочем, и другие голоса. Подлинная словесная баталия развернулась на страницах 12‑го номера журнал «Октябрь», где, наряду с обличителями Веселовского, слово было предоставлено его защитникам. Так, В. Б. Шкловский нашел в себе смелость утверждать, что упреки, которые были сделаны Александру Веселовскому со стороны Фадеева, «явно основаны на недоразумении <…>. Многое в работе Веселовского можно отрицать, но от нее не надо отрекаться: она входит в наше наследство»[31].

Впрочем, и Шкловский был вынужден прибегать к оговоркам. Веселовский был «великим ученым и патриотом», но не обладал «методом», – написал он об авторе «Исторической поэтики». «Это слепой Самсон»[32].

Защитники Веселовского обнаружились и на ленинградском филфаке, где 17–19 декабря 1947 г. – вскоре после появления декабрьского номера «Октября» – состоялась масштабная дискуссия («Задачи советского литературоведения»), в ходе которой ученые еще имели возможность высказаться более или менее открыто. В. М. Жирмунский, например, говорил о демократических тенденциях в работах Веселовского, о том, что ученый вовлек в орбиту своих изучений богатейшую культуру Востока. М. К. посвятил свое выступление защите Веселовского как крупнейшего представителя русской филологической школы 1860‑х гг. «Речь идет, – говорил М. К., – о защите чести и достоинства русской науки»[33]. «Странное впечатление», сообщается в той же газетной статье, произвело выступление Б. М. Эйхенбаума. Оказалось, что этот ученый, уже не раз битый и за формализм, и за компаративизм[34], пытался «совсем отмахнуться от критики и самокритики» и даже заявил, что «коллектив филологического факультета редкий <…> заслуживает поддержки и ободрения, а не обвинения»[35]. Выступал и В. Я. Пропп, чья книга «Исторические корни волшебной сказки» (1946) также попала тогда под жесткий обстрел. Заявляя, что нам с Веселовским «не по пути», Пропп, как сказано в университетской газете, все же «не был удовлетворен» критикой, звучавшей по поводу его работы[36].

Именно во время этой «дискуссии» М. К. разволновался настолько, что ему стало плохо и для него пришлось вызывать машину, о чем и упомянула Л. В. в своем письме к М. К. Крельштейн (3–14 января 1948 г.).

Дискуссия на филфаке проходила на фоне только что появившейся погромной статьи В. Бутусова в «Литературной газете», направленной в первую очередь против М. К. и В. Я. Проппа; затронуты были и московские фольклористы: П. Г. Богатырев, В. Ю. Крупянская, С. И. Минц, И. Н. Розанов, В. И. Чичеров. Говоря о М. К., автор с возмущением привел (без кавычек!) якобы принадлежащее ученому утверждение о том, что интерес Пушкина к русскому народному творчеству был вызван «влиянием идей, проникающих в Россию с Запада»[37]. Пропп обвинялся в том, что отгородил «непреодолимой стеной» изучение фольклора от изучения литературы. Упоминались и московские фольклористы (В. И. Чичеров и С. И. Минц), чьи работы, утверждал Бутусов, отмечены «худшими недостатками сравнительно-исторического метода»[38]. И т. д. и т. п.

О Веселовском в статье Бутусова не упоминалось.

Итог многомесячной «дискуссии» подвела анонимная статья «Против буржуазного либерализма в литературоведении», опубликованная 11 марта 1948 г. в газете «Культура и жизнь», издававшейся Управлением пропаганды и агитации ЦК ВКП(б). О Веселовском на этот раз говорилось гораздо определенней: типичный представитель либерально-позитивистской науки, отрицавший самобытность русской культуры и проповедовавший ее зависимость от культуры Запада. Оставшийся неизвестным автор утверждал:

«Деятельность» школы Веселовского является проявлением того низкопоклонства перед иностранщиной, которое ныне представляет собой один из самых отвратительных пережитков капитализма в сознании некоторых отсталых кругов нашей интеллигенции[39].

К «отсталым» были причислены академики А. И. Белецкий, А. С. Орлов, В. Ф. Шишмарев, член-корреспондент В. М. Жирмунский, профессор И. М. Нусинов и др. В остальном же пафос этой статьи был направлен против неоправданного «либерализма», коим якобы грешила в предыдущие месяцы «дискуссия о Веселовском» – «ненужная», «беспринципная», «от начала и до конца ошибочная». И далее – вывод: «Нужно было не дискутировать о Веселовском, а разоблачать буржуазно-либеральное существо его концепций и идеологический вред литературных выступлений с апологетикой реакционных взглядов Веселовского»[40].

Не дискутировать, а разоблачать – этот лозунг обозначал решительный перелом в многомесячном споре о Веселовском.

Воспринятая как своего рода манифест, отражающий «линию партии», статья в газете «Культура и жизнь» была рекомендована для «обсуждения» в университетских и академических коллективах. И «обсуждения» не заставили себя ждать. Статье в газете «Литература и жизнь» были посвящены закрытое партсобрание и открытое заседание ученого совета Института литературы 24 марта и 31 марта 1948 г.

Выступления участников партсобрания приведены в исследовании П. А. Дружинина. Для нас же представляет интерес выступление П. Г. Ширяевой, сотрудницы Сектора фольклора Пушкинского Дома, почти целиком посвященное М. К.:

Обидно, что работа в Секторе фольклора дана «на откуп» проф<ессору> Азадовскому. Нам надо изучать источники, которыми пользуется Азадовский, чтобы вести с ним борьбу как с апологетом Веселовского. Заслуга Азадовского – в разработке проблем фольклоризма <18>60‑х гг. в трудах революционных демократов. Азадовский в своих работах к наследию Веселовского относится очень некритически. Мейлах хорошо здесь сказал о типе ученого. Вот ученый Азадовский так «тонко» и ловко обращается с источниками – точно в карты играет, что и уличить его нелегко в фактах, хотя работа в целом не пронизана марксистским методом, нет чувства и нового[41].

Пройдет год – и «уличить» М. К. не составит для Пелагеи Ширяевой особого труда.

Открытое заседание ученого совета открыл Л. А. Плоткин, выступивший с программным докладом. За ним выступали М. П. Алексеев, В. А. Десницкий, В. М. Жирмунский, Б. М. Эйхенбаум и другие ученые, в том числе и М. К. Ясно сознавая, что время осторожной и уклончивой самокритики миновало и разговор переходит в иную тональность, ученые дружно каялись и признавали свои научные и гражданские прегрешения. Тексты их «саморазоблачений» опубликованы (по протоколам заседания)[42], а потому задержимся лишь на выступлении самого М. К., сказавшего, в частности, следующее:

…я отчетливо понимаю свою ошибку. Я слишком связал себя старыми традициями. Связать современную науку со старыми научными традициями, это значит забыть, что между ними и нами лежит Октябрь. <…> Это – крупная ошибка целого ряда ученых, это – крупная ошибка, может быть, целого поколения ученых. Это нужно отчетливо сказать[43].

Тем не менее М. К. сделал рискованную попытку взять под защиту дореволюционную русскую науку:

Как-никак, а силами старого поколения ученых создано мощное течение в советской науке, создан отряд, довольно успешно противопоставляющий себя науке западноевропейской, как отряд советской фольклористики как совершенно особого течения в мировой науке о фольклоре. И, может быть, если присмотреться к тому, что пишут о нашей работе в западноевропейской печати, в западноевропейской науке, то можно найти весьма интересные факты и важные факты, свидетельствующие о росте нашего влияния[44].

Эта неосторожная ссылка на «западноевропейскую печать» не прошла незамеченной. Подводя итоги заседания и оценивая выступления каждого из ораторов, Л. А. Плоткин коснулся выступления М. К. и между прочим возразил:

То, что пишут о нас зап<адно>европейские ученые и в зап<адно>европейской литературе, это должно нас меньше интересовать, чем то, что пишут о нас внутри страны, а внутри страны пишут плохо. <…> Надо понять, что мы сталкиваемся и боремся с буржуазным миром буквально на всех участках. Если они нас и хвалят, то это иногда может быть подозрительно[45].

Той же насущной теме (т. е. борьбе с «буржуазными влияниями») было посвящено и первоапрельское заседание ученого совета филологического факультета, научное лицо которого определяли как раз те самые «апологеты» и «попугаи».

С докладом, озаглавленным «За большевистскую партийность в литературоведении», выступил доцент А. Г. Дементьев[46]. Отметив, что статья в «Культуре и жизни» положила конец «половинчатому, двусмысленному» отношению к Веселовскому, докладчик осудил руководство филфака за проведенное в январе обсуждение, в ходе которого «была предоставлена трибуна и защитникам Веселовского». А между тем, уточнил Дементьев, «взгляды Веселовского враждебны марксизму, как в свое время были враждебны революционной демократии. <…> Об учении Веселовского не нужно спорить, его нужно разоблачать»[47].

Далее А. Г. Дементьев строго указал ведущим ученым филфака на «пережитки низкопоклонства перед Западом и компаративистской методологии» в их работах. «Чего стоит только название одной из статей Б. М. Эйхенбаума „Лев Толстой и Поль де Кок“ или его стремление превратить Лермонтова в шеллингианца», – негодовал докладчик[48]. Об Азадовском же в докладе говорилось, что «именно ему принадлежит сомнительное „открытие“ немецких источников сказок Пушкина, по поводу которых не надо быть ученым, чтобы сказать, что здесь „русский дух, здесь Русью пахнет“»[49].

В заключение Дементьев призвал «покончить с вредными традициями школы Веселовского, пережитками космополитизма и низкопоклонства перед заграницей <…> вести активную наступательную борьбу со всеми проявлениями чуждой советскому народу идеологии, пропагандируемой идейными оруженосцами американского империализма»[50].

После доклада Дементьева стали выступать профессора филфака (М. П. Алексеев, Г. А. Гуковский, А. С. Долинин, И. М. Тронский, Б. М. Эйхенбаум и др.). Все они единодушно признавали свои «ошибки». Что им оставалось? Истерия вокруг имени Веселовского, «дискуссия», перехлестнувшая за академические рамки, до предела накаленная обстановка на факультете – все это вынуждало крупнейших ученых прилюдно и унизительно каяться[51].

На заседании 1 апреля отсутствовали по болезни В. А. Десницкий и М. К. (видимо, результат перенесенного накануне потрясения). Однако им не удалось уклониться от публичных заявлений и самобичевания – на заседании были оглашены их письма. Цитируем фрагменты из письма М. К., в целом повторившего то, что он говорил накануне в Институте литературы:

В результате своих работ я пришел к выводу, что русская буржуазная домарксистская наука о фольклоре неизмеримо выше по своему идейному уровню науки западноевропейской. <…> Однако, утверждая такой тезис, я упускал из виду другое и тем самым уводил науку на неправильный путь. Я не заметил, вернее, – не сумел понять той борьбы, которая существовала и не могла не существовать в науке о фольклоре: борьбы буржуазной методологии с миросозерцанием революционной демократии. <…>

Я отчетливо вижу теперь свою основную ошибку: я слишком связал себя старыми традициями… Связать современную советскую науку со старыми научными традициями значило забыть их качественное отличие, значило забыть, что между ними и нами стоит Великий Октябрь. Не понять этого, не понять самого главного – это значит объективно скатываться на рельсы буржуазного космополитизма, это значит не выполнять основной задачи, стоящей перед нами, – наша наука не стала органической частью Октябрьской революции. Методология марксизма-ленинизма оказывалась сплошь и рядом подмененной методологией буржуазной дореволюционной науки…

Мы должны всегда отчетливо сознавать, что развитие фольклористики, как и всякой другой гуманитарной дисциплины, неизбежно отражает борьбу классов в развитии общества, и поскольку мы выходим в своей деятельности за пределы национального материала и за пределы национального научного развития, мы тем более, с наибольшей остротой и с максимальной отчетливостью должны осознать и учесть свое место в той борьбе, которая расколола сейчас весь мир на два лагеря. Теоретические вопросы нельзя отрывать от повседневной борьбы – это требование должно лечь в основу всей нашей дальнейшей деятельности[52].

В защиту Веселовского не прозвучало на этот раз ни одного голоса. Да и не могло прозвучать. Унизительная процедура публичного самобичевания к тому времени глубоко вошла в обычай, и можно предположить, что некоторые из выступавших воспринимали свое покаяние с известной долей цинизма – как необходимый ритуальный жест, отказ от которого грозил серьезными последствиями.

Нетрудно представить себе внутреннее состояние М. К. и других профессоров, вынужденных выслушивать нелепые обвинения, а затем признавать их справедливость и расписываться в собственных «грехах». Что должны были они испытывать, пожилые интеллигентные люди, сохранившие представление о таких понятиях, как честь и достоинство, и вынужденные прилюдно произносить покаянные слова и заниматься самообличением!

Об этом собрании упоминает в своих «Записках» О. М. Фрейденберг:

…было назначено заседание, посвященное «обсуждению» травли, на нашем филологическом факультете. Накануне прошло такое же «заседание» в Академии, в Институте литературы. Позорили всех профессоров литературы. Их вынуждали, под давлением политической кары, отрекаться от собственных взглядов и поносить самих себя. Одни, как Жирмунский, делали это «изящно» и лихо. Другие, как Эйхенбаум, старались уберечь себя от моральной наготы и мужественно прикрывали стыд. Впрочем, он был в одиночестве. <…> Прочие делали, что от них требовалось.

Профессоров пытали самым страшным инструментом пытки – научной честью.

После окончания церемонии произошло два события, которые не вызвали, впрочем, никакого вниманья. Известный пушкинист профессор Томашевский, человек холодный, не старый еще, я бы сказала – еще и не пожилой, очень спокойный, колкого ума и без сантиментов, после моральной экзекуции вышел в коридор Академии и там упал в обморок. Фольклорист Азадовский, расслабленный и очень больной сердцем, потерял сознание на самом «заседании» и был вынесен[53].

Текст выступления М. К., помещенный в университетской газете, – лишь часть его большого письма. Окончательный текст этого документа неизвестен; сохранился лишь черновой вариант (машинопись с авторской правкой), озаглавленный в архивной описи как «Выступление, сделанное на Секторе фольклора ИЛИ о достижениях и задачах советской фольклористики» (87–21). Действительно ли говорил М. К. нечто подобное на секторе, неизвестно, однако нельзя не видеть, что отдельные фрагменты почти дословно совпадают с отрывками, приведенными П. А. Дружининым. По этой причине мы считаем нужным – для объективной оценки позиции М. К. в 1948 г. (его внутренней готовности к компромиссу) – привести ряд пассажей, не попавших в печать:

Нужно сознаться, мы были слишком академичны – это было наследие той школы, из которой мы вышли. И потому-то указания Партии и Правительства сыграли такую роль в нашем научном росте, научив в ином свете оценивать привычные явления.

Глубочайшее плодотворное значение для развития науки имели и последующие исторические документы – и особенно постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград», выступление тов<арища> Жданова на философской дискуссии[54], постановления о репертуаре театров и о положении на музыкальном фронте, – и в этой связи должен быть понят и тот документ, которому посвящено настоящее обсуждение. <…>

Неправильно было видеть путь развития науки в каком-то мирном сожительстве враждебных миросозерцаний, – и тем самым невольно окрашивать буржуазный либерализм в революционные цвета.

Нужно было задуматься над тем, что же представляют собой, по идейной сущности, основные тенденции буржуазной науки, вскрыть политическую функцию тех методов, которые были ею выработаны, и проследить, куда, в конце концов, они неизбежно ведут. <…>

Дискуссия <19>36 г. и дискуссия о Вес<еловском>. Тогда мы сумели понять полит<ическую> сущность концепции о <пропуск>. Сейчас – мы не сумели понять, что мы смыкаемся с идеологией бурж<уазно>го космополитизма и это ведет в лагерь соврем<енной> англо-америк<анской> враждебной СССР идеологич<еской> борьбы… (87–21; 2, 3, 6 об., 7)

Хочется верить, что слова о «политической сущности» и «враждебной СССР» идеологии остались на бумаге и не были произнесены вслух.

В 1948 г. М. К. пришлось пережить еще несколько историй, связанных с упоминанием его имени в провинциальной и московской печати.

Одна из разгромных статей появилась летом 1948 г. и касалась сборника «Марийские сказки», изданного марийским собирателем К. А. Четкаревым[55], аспирантом М. К., подготовившим под его руководством еще во второй половине 1930‑х гг. солидное (двухтомное) издание марийских сказок. В своей обзорной статье «Советская фольклористика за 20 лет» М. К., говоря об изучении в СССР национального фольклора и освоении его русской наукой, отметил работу своего аспиранта:

…для современного этапа характерно сознание связи и братства народов нашей страны. Как пример можно назвать сборник марийских сказок, подготовленный к печати молодым марийским исследователем К. Четкаревым, и его исследование о них, недавно защищенное в качестве диссертации при одном из институтов Академии наук[56].

Первый том марийских сказок на русском языке (в переводе К. Четкарева) вышел в июне 1941 г.[57] Издание прервалось, но Четкарев пытался его завершить после 1945 г. Предполагалось, что второй том («Сказки Моркинского и Сернурского районов») увидит свет в 1948 г. – с обстоятельной статьей и подробным комментарием к каждой сказке. Однако Четкарев решил предварить его популярным изданием, в которое включил 33 марийских сказки, записанные им летом 1935–1936 гг. в разных районах Марийской АССР. Именно этот небольшой сборник, с кратким предисловием и минимальным научным аппаратом, выпущенный местным издательством поздней весной 1948 г. (с именем М. К. на титульном листе)[58], и послужил поводом для разгромной статьи в главном печатном органе республики.

Статья содержала ряд серьезных упреков, адресованных как составителю и переводчику, так и сборнику в целом («не имеет воспитательного значения»; «неприкрытый натурализм»; «не выдержан в идейном отношении»; «отсутствуют национальные особенности марийского быта, марийского языка» и т. д.)[59]. Фамилия М. К. была упомянута лишь однажды и вскользь, однако в потоке других обличительных статей 1947–1948 гг. даже беглое упоминание его имени приобретало обвинительный оттенок и затрагивало профессиональную репутацию.

М. К. немедленно реагировал на эту статью. Он обратился, однако, не в газету, а в издательство, перечислил свои претензии (непредоставление корректуры, задержка с выплатой гонорара и т. д.) и назвал статью в «Марийской правде» «безответственной». Директор М. Столяров согласился с этой оценкой и в своем письме к М. К. от 20 июля 1948 г. объяснил:

Она <рецензия> написана людьми совершенно некомпетентными в науке о фольклоре и рассчитана лишь на очернение не только данного «Сборника»… но и вообще марийских сказок. Взгляд этих «рецензентов» дилетантский, школярский и грубо-социологический» (61–56; 4).

Далее директор писал:

Прошу Вас как советского ученого-фольклориста дать анализ хотя бы на несколько сказок, которые, по мнению «рецензентов», являются порочными, антинародными и вредными. Прошу Вас, забудьте хотя бы на некоторое время те обиды, которые нанесены Вам издательством и мною как руководителем этого издательства. Вы как лучший знаток фольклора вообще и марийского в частности раскройте перед нами истину, содержащуюся в тех марийских сказках, которые помещены в сборнике т. Четкарева, помогите разъяснить этим горе-рецензентам их псевдонаучность в разбираемых сказках и, наконец, дайте правильную трактовку в понимании сказок нашим читателям, которых ввели в заблуждение эти «рецензенты» (61–56; 5).

Мы не знаем, удалось ли М. К. «раскрыть истину» и «дать правильную трактовку», но из письма главного редактора Орешкина от 13 августа 1948 г. (61–56; 1) явствует, что ученый готовил для марийского издательства статью о сказках – возможно, для издания второго тома, выполненного Четкаревым еще до войны[60], либо для другого издания, появившегося в 1956 г.[61]

Каковы истинные причины скандала, разыгравшегося тогда вокруг «Марийских сказок»? Можно предположить, что рецензия в местной газете была инспирирована сверху и получила официальную (партийную) поддержку. Во всяком случае, К. А. Четкареву пришлось на четыре года расстаться с директорским креслом Марийского научно-исследовательского института (оставаясь при этом старшим научным сотрудником).

Осенью 1948 г. М. К. был нанесен еще один, и более ощутимый, удар. В журнале «Новый мир» появилась статья Н. М. Леонтьева под звучным названием «Затылком к будущему», направленная против нескольких ленинградских фольклористов. О ее появлении В. Ю. Крупянская, не желая огорчать М. К., сообщила 17 сентября 1948 г. в письме к Л. В.:

…в последнем № «Нового мира» появилась статья «Затылком к фольклору» <так!> некоего Ник<олая> Леонтьева, автора М. Голубковой (знаете, такая книга «Два века в полвека»[62]). Это полубеллетрист, полуфольклорист, одним словом ярый сторонник активного вмешательства в фольклор. Статья разгромного характера, направленная против Марка Константиновича, Базанова и Астаховой.

Написана она легковесно, это то, что называется трепля, и как-то невероятно враждебно, особенно к М. К. Написана в абсолютно хамских тонах с явным желанием дискредитировать, а не в поисках истины, хотя бы самой относительной.

Если М. К. ее не видел, Вы ее посмотрите. И сам автор, и его статья гроша медного не стоят, все написано легковесно, но все же эта трепля вокруг имени М. К. до того неприятна и тяжела, что у меня не хватило духу самому М. К. об этом написать (93–6; 1 – 1 об.).

Николай Павлович Леонтьев (1910–1984), поэт и переводчик (с ненецкого языка), начинал свой творческий путь как архангельский журналист, записавший во второй половине 1930‑х гг. местные песни, частушки, сказки, пословицы и т. д.[63] и опубликовавший их при содействии В. М. Сидельникова[64]. Среди открытых им печорских сказителей была Маремьяна Романовна Голубкова (1893–1959), «сказы» которой в обработке Леонтьева стали появляться в конце 1930‑х гг. на страницах центральной печати и обеспечили неграмотной доярке широкую известность. Роль Леонтьева в данном случае сопоставима с ролью В. А. Попова, «наставника» Марфы Крюковой, А. Н. Нечаева, издателя сказок Коргуева, или А. В. Гуревича, взявшего под свою опеку Егора Сороковикова.

Статья Леонтьева – продукт послевоенного времени. Сознавая, что советская идеология меняет ориентиры, и воздерживаясь от прямого осуждения лжефольклора 1930‑х гг., он предлагал переосмыслить устоявшееся понятие «советский фольклор» и обрушивался на ученых-фольклористов за противоречивость их высказываний о народном творчестве. «Спросите их: что такое советский фольклор? – и обнаружится самая пестрая чересполосица представлений и понятий»[65], – восклицал Леонтьев (с этим высказыванием, тем более изъятым из контекста, трудно не согласиться). Однако пафос Леонтьева заключался в другом. Основная беда современных фольклористов, утверждал он, – их приверженность к архаическим формам фольклора. Подвергнув уничтожающей критике книгу «Поэзия Печоры» (Сыктывкар, 1943), содержавшую записанные В. Г. Базановым северные плачи, он упрекает составителя за «пристрастие к тоскливой поэзии воплениц»[66] и, с другой стороны, – за попытку представить эти произведения, не созвучные «жизнеутверждающему голосу народа»[67], как подлинный современный фольклор. «…Бессмысленно тащить все это утратившее смысл безазбучное хозяйство к нам, в современность, когда наша страна находится на подступах к коммунизму…» – вещал Леонтьев[68]. Еще большее «прегрешение» Базанова, как и других советских фольклористов, – опора на труды А. Н. Веселовского, «всенепременного спутника схоластических мудрствований»[69].

Несмотря на сбивчивость изложения, Леонтьев последовательно проводил мысль об оторванности советской фольклористики от современности, с одной стороны, и ее зависимости от «старой науки», – с другой. Говоря о «широком круге критиков-фольклористов, воспитанных на преклонении перед авторитетами буржуазного фольклороведения»[70], он акцентировал внимание на работе Азадовского «Советская фольклористика за 20 лет» и вышедших под его редакцией сборниках «Советский фольклор». Упрекая М. К. в «ошибках» и приписывая ему слова и мысли, коих он никогда не высказывал, Леонтьев затронул и актуальную тему «низкопоклонства» – упомянул о том, что М. К. цитировал в своих работах Клода Фориэля, «французского буржуазного ученого и писателя», и даже называл его «блестящим умом». При этом, добавляет Леонтьев, «при столкновении с жизнью» М. К. якобы пренебрег его, Фориэля, «призывом» не увлекаться архаикой, и это, в свою очередь, привело ученого «к утверждению старых фольклорных форм как единственного мерила творческой деятельности советского народа в области художественного слова»[71]. В обвинениях такого рода был явственно ощутим политический привкус.

Получившая немалый резонанс статья Леонтьева воспринималась в контексте 1947–1949 гг. как «продолжение уже начавшейся травли М. К. Азадовского и других лидеров тогдашней советской фольклористики»[72]. Во всяком случае, самому М. К. она виделась именно в таком ракурсе, и он реагировал на нее отнюдь не равнодушно. «Читали ли критику на нашего общего друга Маркушу в „Новом Мире“ в статье Н. Леонтьева „Затылком к будущему“ (№ 9), – спрашивал Оксмана 20 октября 1948 г. Н. Ф. Бельчиков. – Как-то он со своей болезненной обидчивостью перенес это? <…> Прочитайте статью и скажите о впечатлении»[73].

Действительно, статья «Затылком к будущему» задела М. К. весьма болезненно; имя Леонтьева, как и Сидельникова, становится для него на долгое время «раздражителем». Даже спустя четыре года, с огорчением прочитав одобрительную рецензию Э. В. Померанцевой на книгу «Мать-Печора», изданную М. Р. Голубковой и Н. П. Леонтьевым (М., 1952)[74], он напишет В. Ю. Крупянской (14–16 февраля 1953 г.):

…считаю глубоко неправильным, что Вы до сих пор не выразили дружеского осуждения Эрне за ее печатное выступление с похвалой Леонтьеву[75] – человеку, еще недавно буквально испражнявшемуся на могиле ее любимого учителя[76].

Чем бы ни была вызвана реакция М. К. – обидчивостью, тревогой или негодованием, она беспокоила Л. В. и близких друзей. «Бога ради только не вздумайте отвечать, волноваться, объясняться. Все пройдет как с белых яблок <так!> дым», – убеждал его Оксман, ознакомившись со статьей Леонтьева[77]. Однако М. К. не мог не «волноваться»: он обсуждал «новомирскую» статью с учениками и коллегами и обдумывал возможный ответ.

Не считая для себя возможным ввязываться в полемику с Леонтьевым, М. К. инициировал ее с помощью своих учеников довоенного призыва – Д. М. Молдавского и О. Н. Гречиной, выразивших готовность выступить с критической статьей. Согласившись с Леонтьевым в том, что новый фольклор требует новых форм, и сделав необходимую оговорку о «буржуазности» Веселовского и западных ученых, авторы решительно опровергли один из основных тезисов Леонтьева, утверждавшего, что советский фольклор – «литературная самодеятельность советского народа»[78]. Такое определение, по мнению Молдавского и Гречиной, лишь «открывает двери для низкопробной и безграмотной продукции, выдаваемой подчас за подлинное творчество советского народа»[79]. Называя имена создателей такой продукции (в частности, Викторина Попова и Александра Гуревича), авторы подразумевали, конечно, и деятельность самого Леонтьева, соавтора Маремьяны Голубковой, и шире – всю практику псевдофольклора 1930‑х гг. И хотя о «героическом эпосе» в их статье напрямую не говорилось, но приведенные ими примеры «новин» («претенциозных» и «пошлых»[80]) свидетельствовали: время сочинительства песен и плачей от лица «народных сказителей» миновало.

Требование отделять художественно полноценные произведения от псевдофольклора, призыв собирать и изучать старый фольклор, реабилитация тех самых фольклористов, против которых была направлена статья Леонтьева («Делать книги по фольклору должны любящие руки специалистов-литераторов»[81]), – все это придавало выступлению Молдавского и Гречиной определенную остроту. С другой стороны, их статья типична для своего времени; она завершается, например, цитацией из «Краткого курса», а ее критический тон в адрес «интересной полемической статьи» Леонтьева представляется все же весьма умеренным.

Участие М. К. в этой статье было, разумеется, косвенным. В своих воспоминаниях Молдавский утверждает, что М. К. впервые прочитал их работу лишь после того, как она появилась в печати[82]. Правда, там же Молдавский сообщает, что в связи с этой статьей, направленной против так называемого «советского фольклора»[83], М. К. им «кое-что <…> подсказал»[84]. Думается, что М. К. «подсказал» своим ученикам не «кое-что», а довольно много. На такую мысль наводят прежде всего конкретные материалы, использованные в статье Молдавского и Гречиной: ссылка на французских ученых (П. Себийо, Г. Парис, А. Ван Геннеп), чьи работы не были переведены в то время на русский, зато находились в личной библиотеке М. К.[85]; указание на публикацию в журнале «Степные огни» (Чкаловск), списанную целиком и полностью с раешника Сороковикова-Магая; критический разбор статьи А. В. Гуревича «Как записывать и обрабатывать устные рассказы», опубликованной в малотиражном сибирском издании[86]; ссылка на книгу С. П. Толстова «Древний Хорезм» (1948), с которой как раз в то время знакомился М. К.; и т. д.

Участившиеся выпады против него в печати тяготили М. К.; он чувствовал, что тучи сгущаются. Это сказывалось на его душевном состоянии и взаимоотношениях с коллегами-фольклористами. Еще в середине 1948 г., рассказывая В. Ю. Крупянской об атмосфере, сложившейся в Пушкинском Доме, М. К. жаловался:

Все это безрадостно и безрассветно, и беспросветно. Томительной и нудной предстает и вся работа в нашем Отделе. Прежнего единства и дружбы прежней нет и <в> помине, – или, если и есть, то только помин. Все время напряжение, все время нужно быть начеку, а я не умею этого – и то и дело срываюсь (письмо от 19 июня 1948 г.).

Работа не доставляла радости и удовлетворения. Бесконечно тянулось, например, дело с изданием восьмого тома «Советского фольклора» и первого тома «Русского фольклора». Готовые сборники, подготовленные еще в 1946–1947 гг., лежали без движения. Неопределенность с этими изданиями продлится до 1949 г. «…Мы понемногу подвигаем к печати и том восьмой „Советского фольклора“, и том первый „Русского фольклора“, – сообщал М. К. 17 февраля 1949 г. Вере Юрьевне, – и вот сейчас вплотную ставится вопрос о томе втором»[87]. Очевидно, в то время он еще надеялся, что эти коллективные тома, выполненные под его руководством, все-таки дойдут до печати.

В октябре 1948 г. произошло событие, заслуживающее упоминания в контексте послевоенной биографии М. К.: в Пушкинском Доме успешно прошла защита молодого фольклориста Б. Н. Путилова, работавшего тогда в Грозненском педагогическом институте. Его диссертационное исследование называлось «Исторические песни XVI–XIX вв. на Тереке», оппонентами выступали М. К. и А. Н. Лозанова.

В своих воспоминаниях, написанных в 1990‑е гг., Борис Николаевич рассказал о том, как он, выпускник Ленинградского пединститута, впервые обратился к М. К. в 1946 г. и получил от него ответ – «слова поддержки, одобрения и готовности помочь в моих делах»[88]. Обмен письмами повлек за собой личное знакомство и тесное общение. Приехав в Ленинград, Путилов побывал на семинарских занятиях М. К. в университете и получил возможность обсудить в Секторе народнопоэтического творчества свою первую книгу, только что изданную в Грозном («Песни гребенских казаков»). Безошибочно угадав в Путилове будущего крупного ученого, М. К. сделал все возможное, чтобы ввести его в «большую науку»: принимал у него (вместе с В. Я. Проппом) кандидатский экзамен, помогал при защите диссертации[89] и надеялся со временем видеть Путилова среди сотрудников Пушкинского Дома (это осуществится позднее – в год смерти М. К. и уже без его участия).

Во время защиты М. К. стало плохо. Путилов вспоминает:

…Марк Константинович потянулся налить себе воды, и вдруг я увидел, как тело его стало клониться в мою сторону, стакан выпал из руки, и голова странно склонилась. Я успел подхватить его. Заседание прервалось. Марка Константиновича унесли в другую комнату, затем заседание возобновилось… Когда все кончилось, я поспешил в кабинет, где на диване лежал Марк Константинович. Первое, что он сказал слабым голосом: «Я боялся, что испорчу Вам защиту. Слава Богу, все обошлось»[90].

Защита Б. Н. Путилова была последним «нормальным» научным событием в тогдашней жизни Пушкинского Дома. А затем, вспоминает Борис Николаевич, «наступила долгая черная полоса»[91].

Конец октября – начало ноября 1948 г. М. К. провел в Келломяки в писательском Доме творчества[92]. В отправленном оттуда письме к А. А. Шмакову звучат грустные нотки:

Приходится сокращаться, от многого отказываться, выполняя тот завет Гёте, который Тургенев поставил эпиграфом к своему «Фаусту»[93]. Ведь как-никак, а в этом году мне стукнет 60 лет! Это – цифра! Это надо понимать!

Свой юбилей – 60-летие и 35-летие научно-литературной и научно-педагогической деятельности – М. К. праздновал у себя дома. Официального чествования не было, однако «дирекция и общественность» Пушкинского Дома изготовили по этому поводу художественно выполненный «адрес», торжественно поднесенный юбиляру 18 декабря. В тексте подчеркивались научные заслуги М. К. (прежде всего в области фольклора) и его преподавательская деятельность:

В Вашем лице мы ценим выдающегося ученого, который всю свою жизнь посвятил изучению народного творчества. Вы первый поставили проблему истории науки о фольклоре в связи с развитием понимания народности. Одним из первых Вы обосновали также на строго-научной почве собирание и анализ произведений народного творчества и изучение творческой личности сказителя.

Во многих областях фольклористики и литературоведения Вам принадлежит новое слово, послужившее отправной точкой для работ других исследователей. <…>

Научную работу Вы плодотворно сочетаете с широкой педагогической деятельностью в Ленинградском Университете им. А. А. Жданова.

Нет сомнения, что воспитанные Вами молодые фольклористы с честью понесут вперед знамя советской фольклористики, самой передовой в мире науки о народном творчестве.

Кто именно составлял этот текст, неизвестно; скорее всего, это было коллективное творчество. Под текстом стояли подписи научных сотрудников и аспирантов Пушкинского Дома, в том числе В. Адриановой-Перец, А. Астаховой, Б. Бухштаба, Г. Бялого, Л. Гинзбург, Г. Гуковского, В. Жирмунского, И. Зильберштейна[94], Н. Пиксанова, С. Рейсера, И. Толстого, Б. Томашевского, Б. Эйхенбаума, всех пушкинодомских фольклористов и других сотрудников (всего 78 подписей)[95].

В более официозной тональности был выдержан второй адрес – от сотрудников Ленинградского университета:

Все Ваши работы – начиная с мелкой рецензии и кончая многотомной <так!> «Историей русской фольклористики» – проникнуты духом советской науки, для которой идеи советского патриотизма и народности являются определяющими. Вы никогда не признавали «чистой науки» и всегда боролись против вредного буржуазного лозунга «наука ради науки». Во имя советской, партийной науки, во имя изучения фольклора Великой Октябрьской социалистической революции предпринята была Вами большая педагогическая и редакторская работа. Вы воспитали сотни молодых советских фольклористов, с честью продолжающих заложенные Вами традиции. Вы являетесь организатором и редактором старейшего и лучшего фольклористического издания в нашей стране «Советский фольклор».

Вы являетесь одним из выдающихся советских литературоведов. Ваши прекрасные работы по изучению декабристов, Тургенева, Пушкина, Лермонтова, Языкова, Ершова, сибирской литературы и др. прочно вошли в научный оборот.

Не можем мы не отметить в день Вашего юбилея и характерных черт Вашей личности – чувства товарищества, активного желания помогать молодежи, стремления довести до полноты совершенства не только собственный труд, но и труды Ваших младших товарищей и учеников (87–3).

Под текстом стояли подписи виднейших профессоров и преподавателей ленинградского филфака: И. Айзенштока, М. Алексеева, Р. Будагова, Г. Бялого, В. Десницкого, В. Евгеньева-Максимова, И. Еремина, Н. Мордовченко, В. Проппа, Б. Реизова, М. Тронской, И. Тронского, И. Ямпольского и др. (Некоторые подписи – Г. Гуковский, В. Жирмунский, Н. Пиксанов, Б. Эйхенбаум – присутствовали и в пушкинодомском адресе.) Хочется обратить внимание на некоторые фамилии – они встретятся нам в дальнейшем: Г. Бердников, декан филологического факультета (с сентября 1948 г.); Н. Лебедев, секретарь факультетского партбюро (с октября 1948 г.); Е. Наумов, преподаватель кафедры советской литературы.

Вечером 18 декабря в квартире Азадовских собрались друзья, коллеги и ученики М. К. Поступило в этот день и несколько поздравительных телеграмм. Одна из них – от кафедры русского фольклора Московского университета, подписанная П. Г. Богатыревым и Э. В. Померанцевой. Другая, инспирированная Ю. Г. Оксманом, – от кафедры русской литературы Саратовского университета.

Остроумный Б. М. Эйхенбаум прислал телеграмму: «Приветствую дорогого современника зрелым возрастом юность позади зато впереди народная мудрость» (73–32; 1).

Звучала, разумеется, и «сибирская тема», например, в поздравлении от М. А. Сергеева:

Значительная часть Ваших неустанных трудов посвящена Сибири. Думаю поэтому, что я верно выражу чувства Ваших многочисленных сибирских друзей, товарищей, учеников, приветствуя в Вашем лице непревзойденного знатока этой страны, замечательного исследователя ее культуры, с именем которого связана блестящая глава советского сибиреведения (70–14; 5).

О том же писал и старинный друг А. Н. Турунов:

Особенно приятно мне отметить, что все долгие годы жизни Вы не порывали связи с Сибирью и много сделали хорошего для ее культуры. Вот за это особенное Вам спасибо (71–47; 18).

Пришло также поздравление из Грозного – от Б. Н. Путилова:

Я знаю, что все, кому дороги интересы нашей науки, встретят тридцатипятилетие Вашей работы в фольклористике как свой праздник.

Можно ли представить теперь нашу науку без Ваших «Ленских причитаний» и «Верхнеленских сказок», без Ваших статей и предисловий, а главное – без Ваших идей, вошедших в нашу плоть и кровь? (69–15; 21 об.; письмо от 12 декабря 1948 г.)

За столом провозглашались тосты, читались поздравления, некоторые – в стихах. Рифмованное славословие огласил П. Н. Берков (приводится полностью):

ЗАСТОЛЬНАЯ

Когда-то жил да был Шевырка[96],

Профессор, критик и поэт.

Дерзаю я, питомец ИРК’а[97],

За ним пуститься ныне вслед.

Парнасского исполнясь жара,

Хочу воспеть я юбиляра.

Но в чашах пусто… Посему

Внемлите гласу моему:

Друзья! Наполним каждый чарку,

Чтоб пожелать здоровья Марку!

*

Желаю Вам, наш друг, здоровья

И много сил, и много лет.

Еще Вам пожелать готов я

Не ведать бед, ни Литгазет.

Трудом спокойным наслаждаться,

«Культурной жизни»[98] не бояться,

Не знать дискуссий[99]… Посему

Внемлите гласу моему:

Друзья! Поднимем каждый чарку,

Чтоб пожелать век мирный Марку.

*

Порыв мой бурен и неистов,

Но сердцем, как дитя, я чист:

Из всех живущих фольклористов

Вот величайший фольклорист,

Историограф, собиратель,

Интерпретатор и издатель,

Учитель добрый… Посему

Внемлите гласу моему:

Друзья! Еще поднимем чарку,

Чтоб пожелать успехов Марку.

*

Хоть в дом молитв, мечеть и церковь,

В кумирню и в буддийский храм

Давно уже не ходит Берков,

Богиням верный, не богам,

Он предлагает тост вам ныне

Во славу Марковой богини,

Чье имя Муська[100]… Посему

Внемлите гласу моему:

Друзья! Поднимем снова чарку,

Чтобы прославить юбилярку,

Подругу доблестную Марку.

*

Хоть выпито уже немало

И должен вывод быть наш прост,

Но мне, пииту, не пристало

Не предложить последний тост.

В очах друзей вопросы вижу,

Но возражений не предвижу

Ни на минуту… Посему

Внемлите гласу моему:

Друзья! Позвольте тост вприпрыжку

За Марка славного сынишку.

18. XII. <19>48. П<авел> Б<ерков> (99–9; 1–3).

Бывшая иркутянка Нина Удимова произнесла сложенный ею по этому случаю сонет. Приводим две первые строфы:

«Вам восемь лет, а мне семнадцать было»,

Писал когда-то Пушкин Дельвиг Маше…[101]

Вам шестьдесят, а мне уж сорок было,

И четверть века старой дружбе нашей.

Сегодня юбилей Ваш – день рожденья —

Позвольте Вашей старой ученице

Поздравить Вас сейчас без промедленья

И дружбой нашей продолжать гордиться…

(99–12)

Этим веселым и радостным торжеством завершился трудный и далеко не безоблачный 1948 г. Вряд ли, однако, кто-нибудь из присутствующих мог представить себе в тот праздничный зимний вечер, какие испытания ожидают М. К. (да и некоторых из его гостей) уже в ближайшие месяцы.

Глава XXXVI. Ученый. Учитель. Ученики

Наука – преемственность поколений и школ. Обмен знаниями, опытом и умением – необходимое условие ее развития. Глубоко преданный науке, М. К. считал своим долгом, с одной стороны, помнить и чтить учителей и старших наставников, с другой – воспитывать учеников. Преподавание, как и наука, были его жизненным призванием. Напомним, что еще в студенческие годы он сознательно выбрал для себя это поприще и, едва закончив университет, подал прошение на Преподавательские курсы.

Общение с молодежью (студентами, аспирантами, младшими коллегами) было для него необходимо как воздух. Начиная с 1915 г. М. К. был постоянно окружен учениками; со многими из них он выстраивал личные и даже дружеские отношения, на равных. Об этом свидетельствует, например, дневник Таисии Степановой, живо воссоздающий портрет Азадовского-педагога, старшего друга учеников Шестой гимназии и Коммерческого училища. Такие же отношения возникали между М. К. и его питомцами в Томске и Чите, Иркутске и Ленинграде.

Вынужденный в начале 1930‑х гг. прервать из‑за болезни горла преподавательскую работу, М. К. оказался на несколько лет вне университетской жизни. Это было для него психологически трудное время. 10 сентября 1942 г. в письме к Василию Чистову он рассказал о «тяжелом чувстве» и «сомнениях», не покидавших его в те годы:

…главное, что меня удручало, – отсутствие вокруг меня молодежи. В последнем я всецело обвинял себя и думал уже было, что я совершенно разучился ею руководить, что утратил дар привлекать к себе, что потерял общий язык с ней и уже не сумею найти его <…> Поэтому-то меня уже не тянуло и в Университет, и, во всяком случае, я шел туда без энтузиазма. И в этом отношении встреча с вами, первыми моими учениками, сыграла роль своеобразного целительного бальзама. Ведь не успели мы с вами даже поближе познакомиться, а уже возник фольклорный кружок, уже появилась первая группа энтузиастов-фольклористов, из которых ведь только одна Лида Лотман[1] несколько отошла, да и то непрестанно возвращается, разрабатывая в своей области близкие темы, а затем ваша экспедиция, бюллетень, поездка в Карелию… Для меня это было больше, чем организационный успех; это было полное излечение, это было полное возвращение веры в себя и в свои силы. Потому-то так бесконечно дороги и близки мне Вы, Алексей[2], Лида и следующее поколение – Ира[3], Коля Новиков[4]…[5]

Упомянутая в этой записи Лидия Лотман, чье отношение к М. К. не лишено было свойственного юности скептицизма, писала 2 июня 1946 г. на фронт брату Юрию:

Ты напрасно полез в бутылку за то, что я слишком «утилитарно» гляжу на Азадовского. Я его уважаю ровно настолько, насколько он этого заслуживает (уважаю в нем человека науки, все же ей преданного) и люблю его, быть может, больше, чем он того заслуживает, и, в общем, больше всего люблю и уважаю его за то, что он искренно любит молодежь…[6]

Ученый старой формации, М. К. c особым сочувствием относился к молодому поколению, пришедшему в университет в 1920–1930‑е гг.; это были в значительной части выходцы из рабоче-крестьянской среды. Антагонизм между дореволюционной интеллигенцией и «новым» студенчеством заметно окрашивал университетскую жизнь 1920–1930‑х гг., нередко принимая конфликтные формы. М. К. избегал участия в этом противостоянии. Его «старорежимный» демократизм не позволял ему делать различие между студентами с точки зрения их социального происхождения или профессиональной подготовки. Человек «из народа» пользовался его уважением в не меньшей степени, чем «образованный», – сказывалась народническая закваска.

Внимательно присматриваясь к поступившим в университет молодым людям, М. К. старался найти среди них наиболее одаренных, способных заниматься наукой. «Марк Константинович не только приглядывался к студентам, но и творил из них своих учеников», – пишет К. В. Чистов[7]. И действительно: М. К. удивительно точно угадывал будущих ученых не только среди «потомственных интеллигентов», но и среди тех, что приходили в вуз «от сохи» или «от станка». К. В. Чистов выделяет таких студентов в особую группу. Сознававшие, как правило, свою «недостаточность», они определенно знали, с какой целью поступили в университет, и потому учились «в охотку». Ими владела, по выражению К. В. Чистова, «плебейская ярость»[8].

Среди учеников М. К., принадлежащих к этой группе, следует вспомнить в первую очередь И. И. Кравченко[9], одного из тех, кому посвящена «История русской фольклористики».

Их знакомство состоялось в июне 1938 г. Молодой исследователь из Сталинграда, выпускник Саратовского университета, опубликовавший несколько работ по калмыцкому фольклору и фольклору донского казачества, был приглашен на организованное Институтом этнографии совещание[10]. Выслушав его доклад, посвященный фольклорной работе в Сталинградской области, М. К. безошибочно распознал в нем будущего ученого-фольклориста. Он помог Кравченко опубликовать его работы, а в августе 1938 г. отправил ему телеграмму с предложением приехать в Ленинград и сдать аспирантские экзамены. С осени 1938 г. Кравченко – аспирант Ленинградского университета (по кафедре русского фольклора). Он работает над диссертацией, летом выезжает в фольклорные экспедиции; занявшись темой «Литература и фольклор», пишет статью о Шолохове (при этом встречается и беседует с писателем).

Между профессором и аспирантом устанавливаются тесные, дружеские отношения, о чем ярко свидетельствуют сохранившиеся письма Кравченко к М. К. за 1938–1944 гг. (63–23). В 1939–1941 гг. Кравченко принимает ближайшее участие в научных делах М. К. и работе кафедры фольклора. В письме к министру высшего образования С. В. Кафтанову от 10 июня 1949 г. М. К. упоминает о том, что рассматривал И. И. Кравченко «как своего заместителя и преемника по заведованию кафедрой»[11].

Талантливый и целеустремленный, Кравченко оказался «самым ярким носителем „плебейской ярости“, невиданным даже для тогдашнего филологического факультета»[12]. Непрерывно занимаясь самообразованием, он сумел за годы пребывания в аспирантуре подготовить кандидатскую диссертацию («Эстетические представления народных певцов и сказителей») и успешно защитил ее в июне 1941 г. – через неделю после начала войны.

М. К. всячески покровительствовал Кравченко. Он напечатал одну из его работ в «Советском фольклоре» (1939. Вып. 6), способствовал публикациям его статей и рецензий в московских (позднее киевских) журналах, прибегал к его помощи в собственной работе[13], способствовал его публикациям в ленинградской и московской печати (см., например, рецензии Кравченко на сборник «Советский фольклор»[14] и книгу А. Л. Дымшица «Литература и фольклор»[15]).

Позднее, уже в Иркутске, М. К. всеми силами пытается устроить своего питомца в украинский Институт народного творчества (эвакуированный в то время в Уфу)[16]. Кравченко, со своей стороны, испытывал по отношению к М. К. искреннюю благодарность и воспринимал учителя как близкого человека. «Так хотелось бы помочь Вам в трудные минуты, вселить бодрость… – писал он 22 августа 1941 г. (из Краснодара). – Я так сроднился с Вами, Марк Константинович, так дороги мне Ваши радости и тревоги…» (63–23).

«По-сыновнему целую Вас, мой милый, родной, мой учитель», – такими словами завершает Кравченко свое письмо к М. К. от 24 февраля 1944 г.

Смерть Кравченко, погибшего 9 марта 1944 г. на фронте, была для М. К. тягчайшим ударом[17]. В письме к В. Ю. Крупянской от 2 июля 1944 г. читаем:

Я недавно сравнительно узнал о смерти моего бедного мальчика. Вы как-то писали о нем в одном из последних писем. Да, его старые работы могут вызвать немало упреков, – но уже в них было немало такого, что позволило мне угадать в нем (не зная его еще лично) подлинного ученого. Кравченко после аспирантуры и до нее – два разных человека. Еще в первый год он часто неприятно поражал многих (например, Проппа, Петрова[18] и др<угих>) своими реминисценциями прежних лет. Но он, как никто, работал. Он, вероятно, единственный из всех фольклористов-аспирантов упорно и вдумчиво изучал Гегеля. Он прочитал обилие книг по истории, по этнографии и внимательно штудировал Веселовского и Леви-Брюля, – и беспрерывно параллельно читал и перечитывал фольклорные и старо-эпические тексты всех народов. Он великолепно знал не только русские былины, но и Илиаду и Нибелунгов, и Роланда, и Джангара[19], и исландские саги и проч. Словом, все, чем только он мог воспользоваться, не зная иностранных языков. (Это было его слабое место, но в последнее время он и здесь выказал большие успехи.) Его диссертацию оценили такие требовательные и умеющие «чуять» дух подлинного научного исследования, как Гуковский и Жирмунский. И даже Пропп, вначале относившийся к нему недоброжелательно, признал высокое качество его работы, – хотя сам я еще во многом был ею недоволен. Но это был только первый эскиз. Из его писем мне ясно, что он и сам рассматривал свою диссертацию как пройденный этап и задумывал широкие, обобщающие работы. Он хотел писать о «стиле фольклора» и генезисе основных жанров, и т. д. Он и Кукулевич – единственные из всех моих учеников, кто действительно понял и подлинный смысл моей работы в целом, ведь, по существу, недостаточно зафиксированный в моих печатных работах. Кукулевич, б<ыть> м<ожет>, был острее, он был более филологичен, но Кравченко превосходил его в философской эрудиции. Недаром они оба очень подружились и полюбили друг друга: их дружба началась, собственно, за тем светлым завтраком, на котором и Вы были[20]. Сейчас из этой блестящей плеяды моих прямых учеников осталась только Ира Колесницкая. Этот удар мне нелегко перенести[21].

А 26 июля 1944 г., размышляя о возвращении из Иркутска в Ленинград, М. К. писал с курорта Аршан Ирине Лупановой:

Мечтаю о встречах со своими учениками, которые со всех сторон должны снова хлынуть в Университет. Из Алма-Аты, Сталинабада, Сибири, а самое главное – с фронта. С фронта… не все только оттуда вернутся. Знаете ли Вы о тяжелом горе, которое суждено было мне пережить этой весной – гибели на фронте лучшего моего ученика и большого моего друга – Ив<ана> Ив<ановича> Кравченко, бывшего нашего аспиранта, блестяще защитившего – в первые дни войны – диссертацию. Он, также покойный Кукулевич и Ира Колесницкая, составляли в полном смысле то, что можно было бы назвать моей школой. Какой ряд блестящих теоретических работ видел я впереди… И вот… Я знаю, что много еще хорошей и чудной молодежи будет собираться вокруг меня (вот и Вы в их числе), – знаю, что встречу еще много способных и талантливых учеников, но такие, как Кукулевич и Кравченко, появляются редко и, м<ожет> б<ыть>, один раз в какой-то длинный промежуток. Ведь вот я уже в ЛГУ читаю десять лет: воспиталось за это время под моим руководством целое поколение молодых фольклористов, но такая блестящая плеяда явилась лишь раз. Я расскажу Вам о них подробнее при встрече.

Эти письма М. К. нельзя читать без волнения: учитель оплакивает любимых учеников.

Точно так же скорбел М. К. о других своих питомцах, погибших на фронте, – об этом упоминается почти в каждом его письме военного времени. «Бо́льшая часть воспитанных мной молодых работников (по ЛГУ) – погибла, – писал он, например, 9 апреля 1943 г. своему бывшему аспиранту М. И. Шахновичу. – А. М. Кукулевич, М. Михайлов (вышла его книга „Плачи Карелии“[22]), две талантливые аспирантки: Володина[23] и Львова[24], студент Кирилл Чистов – брат известного Вам Василия, но – гораздо талантливее и усидчивее, начитаннее. Из него вырабатывался первоклассный специалист. На Кукулевича же я смотрел как на своего будущего заместителя на кафедре в Университете»[25].

В последующие годы М. К. пытался, насколько это было возможно, поддержать семьи своих погибших на фронте учеников. Он переписывался с Е. М. Кравченко, вдовой Ивана Ивановича, предлагал ей свою помощь. То же касается и семьи Кукулевичей. Приводим сохранившееся письмо Е. Г. Кукулевич (урожд. Андреева; 1888–1965) от 4 января 1949 г.:

Глубокоуважемый Марк Константинович!

Я – мать незабвенного Анатолия Михайловича Кукулевича, приношу Вам бесконечную, глубокую благодарность за память о нем и за внимание ко мне.

Я получила от Эткинд[26] Вашу дружескую поддержку в сумме 150 руб., за которую сердечно благодарю.

Поздравляю Вас с Новым годом – желаю здоровья и спокойной счастливой жизни.

Глубокоуважающая Вас

Ел. Кукулевич

(65–14).

Памяти своих учеников, павших на фронте, М. К. посвятил «Историю русской фольклористики» – единственный известный нам случай в отечественной науке.

Каким же запомнился Учитель своим ученикам?

Обладая особым лекторским талантом, М. К. прекрасно владел аудиторией, умел захватить слушателей, увлечь их ходом своей мысли. Это проявлялось почти всякий раз, когда он говорил о фольклоре и сказителях, литературе, театре… Он пробуждал в студентах желание заниматься краеведением или фольклором, заражал их азартом научного поиска.

О лекциях и семинарских занятиях М. К., его манере держаться в аудитории сохранилось немало красочных свидетельств. Приведем некоторые из них. Так, Дора Кацнельсон[27], посещавшая его лекции по фольклору еще в довоенные годы, вспоминает:

Незабвенный Марк Константинович с удивительной ясностью и полнотой рассказывал студентам о создателях и исполнителях устных произведений, блестяще раскрывал на живых примерах процесс синтезирования неповторимых индивидуальных дарований с общенародной традицией, с вековой мудростью целых поколений безымянных людей из народа. <…> Он учил нас, студентов, стремиться к воссозданию личности творцов фольклора, к собиранию по крупицам сведений о них. Мысли ученого о необходимости познания их жизни и духовного мира имели не только научный, но и нравственный аспект: учили бережному отношению к тем, кто кормит своим тяжелым трудом все общество, не получая благодарности, кто, страдая, умеет сочинять, петь, воплощать в неумирающем слове свои чувства и помыслы. Теперь, проработав более тридцати лет в провинциальных педагогических институтах, я до конца поняла важность этого морального аспекта…[28]

Юрий Лотман, младший брат Лидии, поступивший на филфак в 1939 г. (впоследствии культуролог с мировым именем), вспоминал незадолго до смерти:

На первом курсе я увлекся фольклором, ходил на дополнительные занятия Марка Константиновича Азадовского и сделал очень удачный доклад на семинаре Владимира Яковлевича Проппа. (Пропп вел только семинарские занятия, лекции читал Азадовский – и то, и другое было страшно интересно.)[29]

Ирина Лупанова сравнивает М. К. с Г. А. Гуковским, чьи университетские лекции нередко завершались овациями:

А вот Марку Константиновичу – человеку, на лице которого застыл какой-то вежливый испуг, – овацию мы устроили на последней его лекции, когда наконец-то поняли, что этот нервный человек, робко поглядывающий в зал, дал нам собственно основу всех знаний, постарался вложить в наши стриженые под полубокс головы и материал, и мысли[30].

Подробно и ярко изобразил Азадовского-лектора Василий Трушкин, студент Иркутского университета в 1942–1945 гг.:

Впервые на лекции я увидел его в строгом сером костюме, в маленькой, так называемой «докторской» шапочке на большой бритой голове. С этой шапочкой он почти никогда не расставался.

Читал Марк Константинович очень своеобразно. В его лекциях не было внешнего блеска, этакой эффективности в подаче материала, которая отличала, скажем, другого читавшего в то же время в университете лекции профессора М. С. Альтмана. М. К. Азадовский не был прирожденным оратором, не стремился поразить своих слушателей красотою отточенных приемов и мнимым глубокомыслием. Иногда он даже «спотыкался», с трудом подбирал нужное слово, и все-таки какое наслаждение было слушать его. Он жил своим предметом, который знал досконально, видел, почти реально ощущал людей и события, о которых шла речь в его лекции. Читал он нам историю русской фольклористики, декабристов и Пушкина, читал так, точно рассказывал умный и наблюдательный очевидец и соучастник событий давно отошедшей эпохи. Мы дышали воздухом этой отдаленной эпохи, слышали живые голоса ее современников, жили их страстями и треволнениями. Тот или иной сообщаемый им факт обрастал у него массой ассоциаций, воспоминаниями «попутно» о своих учителях – профессоре Шляпкине и академике Шахматове, ученых коллегах и проявивших себя в науке учениках. И так на каждой лекции. Живая, непринужденная беседа, задушевная и доверительная, увлеченный рассказ и ни тени докторальности, менторства, которым у нас подчас любят оглушать студентов, нисколько не заботясь о духовном, интеллектуальном и, если угодно, эмоциональном контакте с аудиторией[31].

Воспоминания Трушкина подтверждаются его дневниковыми записями той поры. Вот, например, запись от 29 декабря 1942 г.:

Восхищался Азадовским. Его лекции дали мне столько, сколько не могло бы дать длительное самостоятельное занятие. В его лекциях меня меньше всего привлекает фактический материал, а скорее метод работы, подход к этому материалу. Он вводит своих слушателей в лабораторию исследователя[32].

Сопоставим этот образ, воссозданный В. П. Трушкиным, с воспоминаниями Л. Черных, студентки Иркутского университета в те же годы:

Будучи студенткой, я слушала его лекции по русской литературе XIX века. Они были уникальны: лектор целеустремленно вел слушателей тернистым путем самостоятельного исследования, поисковой работы. Его лекции давали ясное представление о движении научной мысли, борьбе мнений. На конкретных примерах лектор как бы воскрешал былые споры, виртуозно демонстрируя дискуссионный материал, показывал и обнажал самый процесс рождения истины. При этом он рисовал выразительные портреты, индивидуальности ученых, среди которых были его коллеги (незабываемы его рассказы о братьях Б. М. и Ю. М. Соколовых и других), его учителя и ученики. О многих Марк Константинович не мог говорить без волнения. Без слез в глазах и в голосе он не мог произнести имен своих учеников, погибших на фронте[33].

Столь же необычны были и семинарские занятия М. К. Слушая студентов или беседуя с ними, профессор создавал уникальную творческую атмосферу – открытую, доверительную, временами даже торжественную, что также запечатлели некоторые мемуаристы. Л. Черных продолжает:

Семинары Азадовского были серьезной, суровой школой, формировавшей характер фольклориста, литературоведа, историка. В день семинара Марк Константинович преображался: перед началом подшучивал над докладчиком, как бы волнуясь вместе с ним; во время занятия слетала с его лица дымка задумчивости, сказывались темперамент, задор. Энергичным жестом он то снимал, то надевал пенсне, беспрерывно что-то записывая, внимательно слушая «именинника», поглядывая на него, как бы изучая. Это был настоящий праздник, «пиршество».

На семинарах Азадовского соблюдался обычный порядок: доклад студента или аспиранта (в ЛГУ объединялись они по изучаемым проблемам), вопросы, ответы, выступления оппонентов, заключения преподавателя. Руководитель не давал возможности «отсидеться», и возникавшие споры были сами по себе захватывающими. <…> Самое увлекательное и веское – заключительное слово руководителя: его обобщения были глубоко продуманы, композиционно оформлены, в них имелись завязка, кульминация, развязка почти драматические[34].

Естественно, что такой «руководитель» пользовался огромным авторитетом и молодые преподаватели пытались ему подражать. В одном из своих иркутских писем (22 марта 1951 г.) Л. А. Лебедева сообщала:

Стараюсь, сколько могу, подражать Марку Константиновичу. В том же признавался мне доцент – Васька Трушкин. А один раз я слышала в его Тургеневском семинаре (кстати, студенты не любят этого семинара), как он распекал студентов: «Вот у Марка Константиновича вы так бы не посмели», и в ответ – басом: «То у Марка Константиновича!» (65–26; 10)

Приведем напоследок слова В. С. Бахтина, участника семинарских занятий в Ленинградском университете, которые вел М. К. до 1949 г.:

Я не знаю, как мне донести до читателя ту удивительную атмосферу товарищества и подлинной любви к науке, которая царила на нашем послевоенном фольклорном семинаре в Ленинградском университете. Здесь были и зеленые первокурсники, и аспиранты, поседевшие в годы Финской и Отечественной войн. Но все были равны в этом маленьком и уютном кабинете на втором этаже. Профессор, входя сюда, не шел, как обычно бывает, к своему столу, а подходил к каждому из нас, здоровался за руку, кому-то задавал два-три вопроса, для кого-то доставал заранее приготовленные библиографические карточки, с кем-то шутил. Мы, студенты, если хотели, могли курить, могли затеять спор и вовлечь в него всех. Марк Константинович старался вести дело так, чтобы мы чувствовали себя не школярами, которым полагается что-то учить, сдавать какие-то экзамены, а работниками науки, призванными решить еще не решенные проблемы[35].

В этой свободной, непринужденной обстановке ученый воспитывал в своих учениках научное мышление и формировал свою школу – поколение будущих фольклористов. «Это был человек, – вспоминал В. П. Трушкин – который притягивал к себе, всегда жил новыми идеями, начинаниями. Его кипучая энергия восхищала нас. <…>. Он обладал редчайшим даром пробуждать в своих слушателях не просто интерес к литературе и фольклору, а пытливость, вкус к самостоятельной работе, исподволь помогал сформироваться у них таланту исследователя»[36].

С годами у М. К. выработался свой стиль общения с учениками: открытый, доброжелательный – и в то же время строгий, взыскательный. Ирина Лупанова вспоминает:

…при всей безусловной любви к нам, своим ученикам, он был очень требовательным руководителем, скупым на похвалы, не стеснявшимся резкого слова, если тому были основания. Не забыть, как он разнес одно из моих семинарских сообщений. Тему я тогда придумала сама: «Женские образы в народной сказке». Результатом своих научных изысканий, помнится, была вполне довольна. И вдруг – как ведро холодной воды: «Это не научная работа, а доклад к Восьмому марта». Обидно? В том-то и дело, что нет. Самая ядовитая ирония со стороны М. К. не вызывала самолюбивых эмоций. <…>

Порой казалось даже, что М. К. просто безжалостен в своих требованиях. Вспоминаю, что, когда пришлось трудиться над дипломной (речь о ней еще впереди), мне потребовались сборники народных анекдотов. Произведений этого жанра на русском материале зарегистрировано сравнительно немного, зато очень много в украинском. М. К. достал с полки шесть увесистых томов Гнатюка («Анекдоты»)[37] и сказал: «Прочесть от корки до корки. Срок – две недели». Естественно, я пришла в некоторое замешательство: «М. К., но ведь я не знаю украинского!» Не передать, какими глазами посмотрел на меня мой мэтр: «Что значит не знаете? Постараетесь – разберетесь». Делать нечего, постаралась – разобралась[38].

Приобщая своих учеников к научной работе, М. К. охотно сотрудничал с ними, поручал им ответственные задания при подготовке книг, что готовились под его редакцией. Случалось, что его ученики (аспиранты) становились соавторами. Он привлекал их к комментированию (например, И. М. Колесницкую в книге «Сказка Магая»), но был готов и к сотворчеству. Так, совместно с А. М. Кукулевичем, им была написана в 1940 г. статья, посвященная «Русским сказкам» А. Н. Толстого (3–20).

М. К. не принадлежал к числу преподавателей, чьи встречи со студентами ограничиваются университетскими стенами. Занятия нередко переносились «на дом», что отвечало давней петербургской традиции; такую форму общения с учениками практиковал, например, А. А. Шахматов. Подобно своим университетским учителям, М. К. охотно приглашал к себе студентов, аспирантов, коллег. «…Семинар после прогулки как бы переносился на дом», – вспоминает Л. Черных[39]. Квартира М. К. и в Чите, и в Иркутске, и в Ленинграде всегда была открыта для его подопечных, при этом общение профессора со студентами часто продолжалось за обеденным столом. О том, как это происходило, рассказывает И. П. Лупанова:

…в Ленинград наконец вернулся М. К. Азадовский. С первого же дня у нас установились очень дружеские, даже какие-то домашние отношения. Я бывала частым гостем в его доме, мы подолгу гуляли, даже вместе ходили в кино. Его милая жена – Лидия Владимировна – периодически устраивала застолья для его учеников. Тогда мне думалось, что единственная цель этих маленьких пиров – сплочение нашего «фольклорного» коллектива. Наш учитель ценил взаимоотношения, не терпел конфликтных ситуаций, которые хоть и нечасто, но иной раз возникали в нашей среде. В домашней обстановке за щедрым столом мы и в самом деле становились ближе и добрее друг к другу. Лишь позднее я уловила еще один «тайный смысл» застолий. Учителю хотелось, чтоб в нашей голодноватой и холодноватой общежитской жизни бывали праздники. А уж чего стоили эти «праздники» радушным хозяевам, особенно Лидии Владимировне, руками которой сооружался гостевой стол, – можно догадываться. Конечно, профессорские карточки отоваривались побогаче, нежели наши, студенческие, но не настолько же, чтоб кормить такую ораву[40].

Многие из учеников, приходя к М. К., удивлялись обилию книг, переполнявших жилье профессора, где бы он ни жил, – для многих это было непривычно. Так, А. И. Малютина[41], приехавшая летом 1943 г. в Иркутск, чтобы обсудить с М. К. программу кандидатских экзаменов и план своей будущей диссертации, была поражена, посетив домик Азадовских в Красном переулке:

Этот дом казался мне настоящим храмом, я заходила туда как в святилище. Уже передняя была от пола до потолка уставлена книгами. А сколько их было в кабинете! Там на столе всегда лежали новые книги, журналы, свежие газеты. <…> У меня просто глаза разбегались, глядя на эти книжные сокровища![42]

О богатейшей библиотеке М. К. (оставленной им на время эвакуации в Ленинграде) сообщают многие мемуаристы. Например, Д. М. Молдавский:

Он <М. К.> был сам страстным библиофилом и ценил эту страсть у своих учеников. Впрочем, в отличие от других библиофилов, он собирал книги направленно – по профессии – по фольклористике и этнографии. Но так как он занимался еще историей русской литературы XVIII и XIX веков, декабристами, был крупнейшим специалистом по «сибиристике», то библиотека у него была огромная. И я очень любил рыться в его книгах…[43]

М. К. позволял ученикам (и не только ученикам) пользоваться книгами своей личной библиотеки. В сохранившейся записной книжке («Календарь для учителей на 1917/18 г.») с перечнем его учеников по Шестой гимназии и Коммерческому училищу против многих фамилий рукой М. К. вписаны названия книг его библиотеки и фамилии тех, кому он давал их на время. Так было всегда и всюду. А. И. Малютина вспоминает, что она «высокими связками уносила их <книги> из гостеприимного дома, по прочтении меняя на новые»[44].

Ей вторит И. П. Лупанова:

…еще из своего сибирского далека Марк Константинович написал мне, что в Ленинграде в моем распоряжении будет его библиотека. По молодости лет я и тогда, и после нашей встречи в ЛГУ, когда обещание реализовалось, не могла полностью оценить необыкновенного доверия и щедрости моего учителя. Ведь книги, попадавшие в мои руки, часто были совершенно уникальны, им просто цены не было. А я уносила их в свою «общагу», где у нас на четырех человек было восемь квадратных метров, где один и тот же стол служил и письменным, и обеденным, где антикварную книгу могли запросто заляпать супом, откуда ее могли (без всякого злого умысла) прихватить случайно заскочившие соседи[45].

Красочный библиотечный эпизод, связанный с И. И. Кравченко, передает в своих воспоминаниях К. В. Чистов:

Кравченко, глубоко потрясенный количеством книг, обнаруженным им в ленинградских библиотеках, на первых порах стал очень разбрасываться. Список работ, который предлагался аспирантам, казался ему ничтожно кратким. Но вот он побывал дома у Марка Константиновича и с восторгом потоптался у стеллажей домашней библиотеки Азадовского – она была действительно обширной. Ему представилось, что он, наконец, обрел цель вполне достижимую: перечитать все книги в библиотеке Марка Константиновича. <…> Рассказывая о том, какие у Ивана установились отношения с его библиотекой, Азадовский говорил нам не без иронии: «Разве вы умеете читать? Возьмете две-три книжки и читаете неделю? А Кравченко приходит ко мне с веревкой и говорит: „Можно я возьму эту полку?“»[46]

Библиотека, которую ученый собирал всю жизнь, от студенческих лет до начала 1950‑х гг., к сожалению, не сохранилась. Рассказ о ее печальной судьбе читатель найдет в заключительной главе этой книги.

Современникам, как уже говорилось, запомнилась редкостная отзывчивость М. К., его готовность протянуть руку помощи каждому, кто в ней нуждался. «Приходится буквально поражаться тому, как мог ученый после первого же обращения к нему незнакомого человека так глубоко вникнуть в его нужды и тревоги, так обстоятельно разобраться в них…» – вспоминает А. И. Малютина[47]. М. К. интересовался жизнью своих учеников, причем не только университетской, готов был обсуждать с ними обстоятельства личной жизни, проявлял внимание к их быту, радовался их успехам и принимал близко к сердцу их неудачи. По словам Л. М. Лотман, «Азадовскому можно было откровенно рассказать о личных переживаниях»[48].

Д. Б. Кацнельсон называет его «чутким, доброжелательным и каким-то удивительно ласковым» педагогом: «Он обращался к студентам „голубчик“, к студенткам – „голубушка“, тепло поощрял даже самое малое удачное наблюдение, ободрял»[49]. Он помогал выбрать научную тему, правильно построить работу, довести ее до конца, а в случае успеха – отметить, выдвинуть на конкурс. «У меня на конкурс молодежи пошли две хорошие работы, – с удовлетворением сообщал М. К. 22 сентября 1937 г. Ю. М. Соколову. – Большой сборник беломорских сказок А. Нечаева (60–70 печ<атных> листов) и „Сказки Марийской области“ (ок<оло> 25 л<истов>) К. Четкарева. Обе работы будут печататься»[50].

Такое отношение вызывало ответные чувства. Ученики М. К. неустанно выражали ему свою благодарность – изустно и письменно. Их эмоции проявлялись по временам достаточно бурно, буквально перехлестывая через край. Его заваливали цветами, делали ему памятные подарки. Л. В., гордясь мужем, обрисовала одну из таких ситуаций в письме к В. Ю. Крупянской (1 июля 1943 г.):

А знаете, что больше всего переживают сейчас студенты? О чем идут бесконечные споры, дебаты и дискуссии? Уедет М. К. или останется на будущий год еще? Наконец одна компания не выдержала и, поймав его где-то, так и поставила перед ним вопрос: мол, да или нет, жить больше в такой неизвестности невозможно, а только Вы один способны разрешить наши сомнения. Герой всех этих переживаний ответил, что он очень хочет уехать и, если Москва обеспечит ему жилплощадь и обед для семьи, то он, конечно, уедет.

Представьте себе реакцию… Да, а «божества» уже больше нет, есть «примадонна». Так прозвали М. К. наши одни друзья. Суть заключается в том, что 9/VI, когда он читал заключительную лекцию на 1‑м курсе, то ему поднесли громадный букет сирени и еще более громадный разрезной нож из слоновой кости с серебряной оправой и с серебряной дощечкой, где были изображены весьма трогательно разные хорошие чувства[51]. Затем 17/VI состоялся в Ун<иверсите>те Пушкинский вечер (как видите, с некоторым запозданием), организованный и задуманный всецело М. К.[52] Выступали одни только студенты, но говорят (я не была по болезни), это был концерт, лучший за всю зиму. По окончании концерта участники его и просто студенты забросали М. К. цветами, так что он пришел домой, изнемогая под целым ворохом. <…> Затем кончилось чтение лекций на 3‑м курсе и, разумеется, опять роскошный букет и адрес. Ну, каково иметь такого мужа?

Подтверждением этих слов Л. В. может служить написанное по окончании учебного года, 22 июня 1943 г., наивное, но, безусловно, искреннее письмо иркутских студентов (третьекурсников), встревоженных слухами о возможном отъезде профессора:

С чувством горячей любви и глубокого уважения будем мы вспоминать Вас и Ваши лекции, глубокие по своим знаниям и одухотворенные любовью к деятелям нашего прошлого. Вы провели перед нами светлые образы великих русских людей: Пушкина, Гоголя, Герцена. В семинаре Вы привили в нас <так!> чувство ответственности за избранный нами путь, любовь к науке, уважение перед ее представителями <так!>.

Наше горячее желание – слышать Вас на будущий год, учиться у Вас.

Желаем Вам много сил и здоровья (72–5)[53].

А 8 марта 1944 г., когда замаячила надежда на скорое возвращение в Ленинград, М. К. рассказывал В. Ю. Крупянской: «Студенты уже льют слезы – мне и самому их очень жаль, да что ж поделать? Постараюсь отдать им как можно больше сил и времени сейчас – заниматься, вообще, с ними очень приятно».

Но и после отъезда М. К. иркутские студенты вновь и вновь выражали ему свою благодарность. «И если даже мне не придется больше учиться у Вас, – писала ему 25 апреля 1945 г. Ольга Сазонова, – то, что Вы сделали для нас и для меня, – не пропадет» (70–1; 1).

Внимательное, сердечное отношение М. К. к ученикам проявлялось постоянно. Далеко не безразличный к выбору, сделанному в жизни тем или другим студентом, М. К. старался, в меру своих возможностей, помочь с аспирантурой, защитой диссертации, трудоустройством и, если возникала необходимость, – взять под свою защиту. Он готов был хлопотать, писать отзывы и рекомендации, ходатайствовать… Примечательна в этом плане запись в дневнике Трушкина от 16 апреля 1943 г. (впечатляет не только озабоченность профессора судьбой своего ученика, но и откровенность разговора):

Как-то после лекций провожал Азадовского до его квартиры. Он меня ценит, считает, что я образованнее, стою на голову выше остального студенчества, и этим он (и, кажется, справедливо) объясняет мою неуживчивость, всевозможные эксцентрические выходки, которых не может простить посредственность. «Зачем вы этими мелочами загораживаете себе дорогу в широкую жизнь? Неужели вам будет охота заниматься после окончания университета проверкой ученических тетрадей? Вы имеете возможность поступить в аспирантуру, а из‑за мелочей, из‑за плохой комсомольской характеристики вас могут отклонить. Хорошо, если я еще здесь останусь и, пользуясь своим авторитетом, смогу Вас защитить. А мой преемник – узнает ли он ли вас так же хорошо, как я, да и будет ли он пользоваться сам таким же авторитетом? Вам осталось каких-то два года. Потерпите и будьте дисциплинированнее». Я ничего не отвечал, но с горячей признательностью пожал ему руку[54].

Переживая за будущее гуманитарной науки, М. К. с особым вниманием относился именно к аспирантуре как важнейшей академической институции. Ему было не безразлично, кто именно поступает в аспирантуру, чем интересуется претендент, как собирается строить свою работу. Привлекая вчерашних студентов в аспирантуру, он думал не только о своей кафедре. Д. Кацнельсон вспоминает, как М. К. посоветовал ей поступить в аспирантуру по новой (славистической) кафедре, открывшейся в Ленинградском университете с 1946 г., и заняться полонистикой. «Марк Константинович принял самое горячее участие в моей судьбе, написал мне для поступления в аспирантуру рекомендацию, которая мне очень помогла»[55]. Точно так же он содействовал иркутянкам О. Сазоновой и Л. Черных, поступившим в 1946 г. в Ленинградский университет по кафедре русской литературы. В своих письмах к М. К. обе искренне благодарят его за участие в их делах.

Стимулируя первые шаги своих питомцев на научной ниве, М. К. и в дальнейшем не оставлял их вниманием, сохранял с ними отношения на протяжении многих лет, делал все от него зависящее, чтобы их труды попали в печать и получили признание. Так, весной 1930 г., еще находясь в Иркутске, он пытался помочь с публикацией Н. М. Хандзинскому, одному из своих любимых учеников, и рекомендовал Ю. М. Соколову его статью о народной драме. Ю. М. Соколов сообщал 29 июня 1930 г. М. К. (в Ленинград):

Рукопись Хандзинского я получил и бегло ее просмотрел. Она настолько интересна по сделанным в ней сопоставлениям драмы с историческими документами, что вполне убеждает в правильности основной мысли. Постараюсь, потеснив некоторые другие материалы, втиснуть ее в ближайшую книжку, которая из‑за финансовых неурядиц в ГАХН так ужасно долго задержалась даже со сдачей в печать (70–46; 5)[56].

Летом 1940 г. М. К. обратился в Наркомпрос РСФСР по поводу абитуриентки Г. М. Львовой и просил оставить ее в Ленинграде (ответ был отрицательным)[57]. А в 1949–1950 гг., будучи уже не у дел, М. К. продолжал тревожиться о судьбе диссертаций, авторы которых (или их ближайшие родственники) имели «неблагозвучную» фамилию. «Как обстоит дело с одной моей ученицей Лебедевой Л. А.? – беспокоился М. К. в письме к Н. К. Гудзию (члену Высшей аттестационной комиссии) от 16 сентября 1950 г. – Не постигла ли ее судьба Шнеерсон[58] за то же самое?»[59]

Это был не праздный вопрос. Отмена научных степеней, ранее уже утвержденных, случалась в тот период довольно часто[60], и М. К. имел все основания беспокоиться за своих учениц. И хотя работа Л. А. Лебедевой (урожд. Гутерман) о Николае Бестужеве не привлекла к себе, по счастью, внимание членов аттестационной комиссии, однако кандидатская степень М. А. Шнеерсон была действительно аннулирована.

Почти все ученики М. К. – те, кому довелось обрести в его лице своего научного руководителя или старшего наставника, – писали ему в разные периоды жизни, желая выразить свои искренние чувства: уважение, признательность, восхищение. В архиве М. К. хранится немало таких писем; некоторые из них цитировались на страницах этой книги. Мы приведем дополнительно еще одно – красноречивое свидетельство той граничащей с обожанием увлеченности, которую испытывали подчас студенты и аспиранты М. К. по отношению к профессору.

Автор публикуемого ниже письма – Анна Петровна Селявская (1920–2002), историк литературы, многолетний преподаватель Иркутского университета. Окончив в 1944 г. Новосибирской педагогический институт, А. П. Селявская переехала в 1945 г. к мужу в Иркутск и стала готовиться к поступлению в аспирантуру. Пребывание М. К. в Иркутске к тому времени подходило к концу, и его общение с Аней Селявской могло быть лишь очень недолгим; вероятно, она успела прослушать несколько его лекций, посетить семинарские занятия и получить консультацию относительно диссертационной темы[61]. Но даже эти редкие встречи и беседы произвели на нее глубочайшее впечатление. Прошло всего несколько месяцев после отъезда М. К., и, узнав о том, что он награжден орденом Трудового Красного Знамени, Селявская отправила ему телеграмму: «Поздравляю наградой желаю новых побед над незнанием невеждами и самолюбивой посредственностью Иркутск Селявская».

А за телеграммой последовало взволнованное, откровенное, местами, конечно, наивное письмо (от 27 июня 1945 г.). Приводится в извлечениях:

Родной Марк Константинович! <…>

Вы все время здесь, я Ваше присутствие так часто ощущаю: Вы все еще наставляете меня; Ваш совет «работайте денно и нощно» вспоминаю я в конце каждого дня, то хваля себя, то обличая; Ваши глаза с теплом контроля и участия постоянно смотрят на меня; семинар, отдельные советы, даже реплики – все так памятно, так важно и значительно для меня, что я, наверное, никогда об этом не забуду; даже если жизнь не подарит мне возможность еще видеть Вас, работать с Вами.

Да это иначе и не может быть.

Я ведь жадная провинциалка, а Вы для меня – первый большой ученый. Вы – первый, кто меня познакомил с широтами библиографии (я помню выставку в читальном зале и реплику: «Аспирант все должен читать»), проблемами текстологии и изданиями (даже!). Как все встречи с большими людьми, моя встреча с Вами не прошла в ряду сереньких событий, жизней, достойных забвения. Она тем значительнее, что была первой (все первое значительно) и целевой.

Я все время хотела Вам писать, но откладывала до решительного какого-нибудь заметного события. <…>

Не скрою, что иногда мои порывы сдерживало то плохое впечатление, которое я произвела на Вас, как-то не умела я вместе с плохим показать и хорошее, чем я владею; душа почему-то съеживалась, и язык то примерзал к зубам, то примитивно и невразумительно работал. <…>

Когда Вас наградили, я была счастлива за Вас и первый раз порадовалась Вашему отъезду: только без Вас я по отдельным штрихам (картины от меня скрыты) поняла, как Вам было здесь трудно.

Я гордилась Вами, и это состояние выразила в телеграмме, которая, как мне кажется сейчас, несколько высокопарно звучит, но тогда я так думала, так чувствовала и так написала. <…>

Примите теплый привет из холодного Иркутска.

Анна Селявская (70–10; 3–4 об.).

Поддержкой и покровительством М. К. нередко пользовались молодые ученые, формально не принадлежавшие к его ученикам. Таков и герой, о котором мы считаем нужным напомнить, учитывая его роль и репутацию в советской литературно-общественной жизни 1960–1970‑х гг.

М. К. познакомился с А. Л. Дымшицем (1910–1975) в начале 1930‑х гг., когда недавний выпускник ленинградского Института истории искусств становится сотрудником Института русской литературы и готовит к печати ряд историко-литературных работ для издательства «Academia», «Библиотеки поэта» и др. Позднее, работая в Ленинградском государственном педагогическом институте им. А. И. Герцена, Дымшиц увлекается изучением фабрично-заводского фольклора и пролетарской поэзии, а летом 1935 г. руководит фольклорной экспедицией на завод «Красное Сормово» (ее участниками были также Л. М. Лотман, А. Д. Соймонов, В. В. Чистов)[62]. В 1936 г. Дымшиц защищает в Пушкинском Доме кандидатскую диссертацию («Очерки из истории ранней пролетарской поэзии и рабочего фольклора»); в 1936/37 учебном году выступает в фольклорном кружке университета с докладом «Маяковский и фольклор».

Дымшиц вступал в науку энергично и ярко, чем, видимо, и расположил к себе М. К., охотно публиковавшего его статьи и рецензии в «Советском фольклоре». Примечательно, что изданный в 1938 г. сборник статей Дымшица был озаглавлен так же, как и сборник М. К., выпущенный в том же году и в том же издательстве: «Литература и фольклор» (случайное совпадение или осознанное решение, неясно). Согласно воспоминаниям Д. М. Молдавского, М. К. критиковал эту книгу за публицистичность, «но некоторые ее разделы – в частности, о Маяковском и народном творчестве – включил в список обязательной литературы»[63].

М. К. всемерно поддерживал молодого коллегу. Летом 1937 г., после того как Дымшиц был обвинен в троцкизме[64], М. К. помог ему удержаться на плаву. «Ты, м<ежду> прочим, интересовался судьбой А. Л. Дымшица, – пишет он Ю. М. Соколову 22 сентября 1937 г., отвечая на его вопрос. – Он сохранил все свои посты – в том числе и в Бюро Секции Критиков, – и даже введен от ИРЛИ в состав нашей Секции. Сегодня, кстати, он читает доклад о героическом образе советского фольклора (в Союзе Писателей)»[65]. «Нашей Секции» означает: Фольклорной секции Института этнографии. Совершенно ясно, что никто, кроме М. К., возглавлявшего эту секцию, не мог «ввести» в нее фольклориста, объявленного в московском журнале «невскрытым авербаховцем». Другими словами, М. К. был среди тех, кто помог Дымшицу в критический момент сохранить посты (в частности, пост заведующего отделом критики в журнале «Звезда»).

С февраля 1940 г. А. Л. Дымшиц занимал должность заместителя директора по научной работе Института литературы и тесно сотрудничал с М. К. по различным вопросам, например при подготовке «Свода русского фольклора».

18 марта 1941 г. во время защиты в университете докторской диссертации Дымшица («Основные этапы идейно-творческой эволюции В. В. Маяковского») произошел казус, получивший резонанс в филологической среде и надолго запомнившийся всем участникам. К защите была рекомендована первая в СССР докторская диссертация, посвященная «лучшему и талантливейшему поэту советской эпохи». Оппонировали профессора В. В. Гиппиус, Г. А. Гуковский и Б. М. Эйхенбаум, чьи критические замечания вызвали агрессивную реакцию диссертанта и послужили причиной провала. Выслушав выступления оппонентов и «прения сторон», ученый совет филфака не поддержал диссертанта: ему не хватило нескольких голосов[66]. Учитывая уверенное в то время восхождение Дымшица, недавно вступившего в партию, по карьерной лестнице, можно понять, почему это событие было всеми воспринято как чрезвычайное.

В этой критической ситуации М. К. решительно выступил на стороне Дымшица (т. е. против Гуковского, Эйхенбаума и других членов ученого совета, проваливших защиту). «…Марк Константинович голосовал за диссертацию, – вспоминал Молдавский. – Мы знали это от него самого и от П. Н. Беркова. Оба они были огорчены, что „побочные отношения“ вдруг прорываются в науку»[67].

Война резко изменила биографию Дымшица, во всяком случае, отдалила его от занятий фольклором. Относившийся к своим коллегам-фронтовикам с особым уважением, М. К. в эти годы еще более укрепился в своем доброжелательном отношении к Александру Львовичу, о чем свидетельствует письмо Василия Чистова к Дымшицу от 27 августа 1942 г., где дословно приводится отзыв М. К.:

…А. Л. Дымшиц на фронте. Я всегда очень любил его, а теперь он еще более поднялся в мнении наших общих товарищей. Его поведение все время на редкость мужественное, благородное, без позы и крика, – чего увы, нельзя сказать о многих из его сверстников, находившихся в свое время в одинаковых с ним условиях.

Называя этот отзыв М. К. о Дымшице «проникновенным и теплым», Василий Чистов добавляет: «Я знаю, этот человек <М. К.> зря словами не бросается»[68].

Еще более определенно М. К. высказался в письме к И. Я. Айзенштоку, приятелю Александра Львовича, 20 августа 1942 г.:

…за время войны много старых дружеских связей распалось, а многие, наоборот, стали крепче и сильнее; к последним причисляю я и нашу, уже довольно давнюю – и особенно окрепшую за последние месяцы дружбу с Александром Львовичем. А<лександ>ра Львовича стали уважать даже и многие из тех, кто относился к нему с определенным предубеждением. И действительно, его поведение и образ действий – безупречны, а особенно рядом с Плоткиными, Мейлахами и пр. Я горжусь тем, что в нашей среде всегда защищал его от всевозможных нападок и колкостей, которым подвергался он и как ученый, и как общественный деятель. Сейчас ни у какого злопыхателя не поднимется голос против него.

В течение последующих лет М. К. продолжал переписываться с Дымшицем, находившимся в качестве политработника на Ленинградском фронте (а с июня 1945 г. на должности начальника отдела культуры в Управлении пропаганды Советской военной администрации в Берлине). Вернувшись в Ленинград, Дымшиц устраивается в июне 1950 г. в Пушкинский Дом. Его дружественные отношения с семьей Азадовских сохраняются вплоть до смерти М. К. (и продолжаются позднее)[69].

Как объяснить столь устойчивую симпатию к Дымшицу со стороны М. К., тем более что уже в 1930‑е гг. Александр Львович проявлял себя как воинствующий адепт официальной идеологии? Знакомясь с печатными выступлениями Дымшица той поры, его боевыми критическими статьями, мы убеждаемся, что дальнейший путь бывшего фольклориста к руководящим постам в газете «Литература и жизнь», журнале «Октябрь» (в период редакторства В. А. Кочетова) и Госкино СССР был вполне закономерен. Однако «партийность» и «боевитость» Дымшица не смущали М. К. (как и, кстати, В. М. Жирмунского и других профессоров Ленинградского университета, поддержавших диссертанта в момент его неудачной защиты). М. К. видел в нем серьезного ученого, многообещающего фольклориста, любителя и знатока русской поэзии (каковым Дымшиц, безусловно, являлся); а в годы войны искренне восхищался советским офицером, защитником родины.

Впрочем, Л. В. не раз говорила, что М. К. был склонен идеализировать людей.

Сколько учеников воспитал Азадовский за десятилетия своей университетской работы?

Установить точное число невозможно, да и само понятие «ученик» представляется неопределенным. Далеко не всем, кто слушал лекции М. К. в Томске и Чите, Иркутске и Ленинграде, удалось закончить курс. Далеко не все, с кем он «возился», пытаясь увлечь научной работой, вступили на академическую стезю. Далеко не все получили кандидатскую или докторскую степень, стали университетскими преподавателями, сотрудниками академических учреждений. Далеко не все, кто щедро пользовался его советами, покровительством и, наконец, домашней библиотекой, были прикреплены к нему, так сказать, де-юре.

Но было все же немало прямых и состоявшихся учеников. Составляя в 1945 г. список тех, кто успел зарекомендовать себя в науке, «остепениться» или занять официальное положение, М. К. называет 19 человек[70]. Сопоставляя этот список с двумя другими, более поздними, мы находим еще около 10 фамилий. Посылая в 1949 г. один такой список С. И. Вавилову, президенту Академии наук, М. К. писал:

Настоящий список включает лишь имена прямых моих учеников, в юридическом смысле этого слова, т. е. тех, кто проходил под моим руководством аспирантуру или занимался в руководимых мною семинарах. Но в него с полным правом может быть включен еще целый ряд имен лиц, которые работали под моим руководством в качестве прикомандированных ко мне для усовершенствования, кто по своей инициативе добровольно работал у меня для повышения квалификации, кто работал под моим руководством в экспедициях и кто, наконец, выполнял свои работы в русле своих исследований. Список таких лиц оказался бы достаточно значительным и включал бы в себя имена очень видных современных исследователей[71].

Другими словами, список М. К. содержал лишь фамилии тех ученых, что были его учениками официально – в основном аспирантами, писавшими под его руководством свои кандидатские или докторские сочинения (например, Астахова, которую М. К. также включил в перечень учеников – видимо, не без оснований). В список не попали те, кто был репрессирован (В. А. Силлов, Н. М. Хадзинский), погиб на фронте (четверо аспирантов, которым посвящена «История русской фольклористики»), ученики, покинувшие его по тем или иным причинам, например И. П. Лупанова, вынужденная в 1949 г. найти себе другого научного руководителя (Азадовского заменил Пропп).

К приведенному выше списку учеников М. К. необходимо прибавить фамилию К. В. Чистова. Младший брат Василия Чистова, известный в будущем ученый-этнограф и историк, с 1981 г. – член-корреспондент Академии наук, Кирилл Васильевич Чистов (1919–2007) ушел в 1941 г. в ополчение, попал в плен и долгое время считался пропавшим без вести. О том, что Кирилл Чистов жив, стало известно лишь в начале 1945 г. «…На днях получил письмо от Кирилла Чистова, брата Василия, – сообщал М. К. 5 февраля 1945 г. В. Ю. Крупянской. – Помните его историю? Очень интересное письмо. Я сохраню его, т. е. положу поближе, чтобы показать Вам при встрече. Если бы оно пришло месяцами двумя раньше, я включил <бы> его в последнюю корректуру „Писем фольклористов“[72] и оно бы явилось одним из самых ярких».

Учитывая это неосуществленное намерение М. К., публикуем фрагменты письма К. В. Чистова:

10 января 1945 г.

Дорогой Марк Константинович!

Больше 3½ лет тому назад простился я с Вами в вестибюле ИРЛИ в Ленинграде перед моим отъездом с партизанским отрядом в Глумицкие болота[73]. Эти 3½ года я мало имел времени думать о всем том, чем я занимался в Ленинграде, руководимый Вами, – филологией, стихами и т<ому> п<одобными> хорошими вещами «времен бывалых». Но через все невзгоды и трудности этих лет я пронес воспоминание о людях города Ленина, об учителях и товарищах, и прежде всего, конечно, о Вас, дорогой Марк Константинович, которого я считал и считаю моим первым учителем, примером ученого и человека.

И теперь – узнав от моего брата Ваш адрес, спешу написать Вам, послать мой привет, просить Вас написать мне писемышко <так!>, если есть у Вас на это время и желание. <…>

Помните: как-то в одну из наших бесед, в перерыве между лекциями – Вы рассказывали о Мицкевиче и между прочим —

Не по силам цели выбирай,

А по цели силы напрягай[74].

Эти две строки были моим девизом с 21 <так!> июня <19>41 г. (72–5; 1–1 об.).

Преподавательская деятельность М. К. оборвется в 1949 г. Однако и в последние годы жизни он будет постоянно окружен учениками, не предавшими его в пору несправедливых гонений.

Глава XXXVII. 1949

В конце 1948 г. начались аресты по делу Еврейского антифашистского комитета; они продолжились и в новом году. А в последние дни января 1949 г. в центральных советских газетах появляются, одна за другой, статьи, обличающие советских театральных критиков, «последышей буржуазного эстетства»: А. М. Борщаговского, А. С. Гурвича, И. И. Юзовского и др.[1] Угрожающий тон этих статей не оставлял сомнений в том, что не за горами репрессии.

Именно в этих статьях мелькает новое, поначалу непривычное для слуха словосочетание: «безродные космополиты» (ранее его использовал Жданов). Вскоре оно станет обыденным и будет применяться к людям с еврейскими фамилиями, «без роду и племени», «заискивающими» перед Западом, лишенными чувства «советского патриотизма» и т. п.

В первые недели 1949 г. ленинградские и московские фольклористы усердно готовились к очередному празднику «Калевалы». Совсем недавно, в 1935 г., в Карелии отмечалось столетие первой публикации. Поводом для новых торжеств стало столетие второго («полного») издания, осуществленного Э. Лённротом в 1849 г. В Петрозаводске был переиздан перевод Л. Бельского[2] (под редакцией и со статьей Е. Г. Кагарова). Празднество получило всесоюзный размах. Была создана, по решению ЦК Компартии Карело-Финской ССР, правительственная комиссия, и М. К. был утвержден ее членом[3]; торжественное заседание состоялось в Москве. Затем гости из Москвы, Ленинграда и союзных республик, в том числе известные писатели (В. М. Саянов, М. С. Шагинян и др.) прибыли в столицу Карелии. Праздник открылся 25 февраля докладом О. В. Куусинена. К этому же событию была приурочена научная сессия Карело-Финской базы АН СССР (с докладом «Калевала в России» выступил В. Г. Базанов).

«…На три последних дня февраля назначены юбилейные торжества по поводу „Калевалы“, на которые едут, конечно, Ан. Мих.[4], Базанов, В. М. Жирмунский, – сообщал М. К. 17 февраля В. Ю. Крупянской. – Я еще не решил: поеду или нет. Вероятнее всего, что нет, хотя Базанов очень настаивает на моей поездке»[5].

В конце концов М. К. все же принял участие в торжествах[6].

А в марте начинаются события, полностью изменившие судьбу М. К. и его ближайших коллег. На филологическом факультете ЛГУ приступают к «проверке» одновременно две комиссии: из Министерства высшего образования СССР и Василеостровского райкома ВКП(б). Готовится закрытое партсобрание, на котором предполагается предать публичной огласке имена профессоров, намеченных в качестве жертв новой, стремительно нарастающей «антикосмополитической» кампании: Азадовского, Гуковского, Жирмунского и Эйхенбаума.

Эти события разворачивались на глазах О. М. Фрейденберг и нашли отражение в ее автобиографических записях:

Деканат – дом сумасшедших. С утра до ночи заседают партийцы. <…> Нужно видеть, что у нас делается. Двери плотно забаррикадированы стульями: совещаются! Бегают, как угорелые, какие-то люди. Все секретно, все угрожательно. Нарочито создается нервозность и обостренье. Изредка появляются люди, против которых ведется столько приготовлений. Они бледны, напряжены до последнего предела, но не могут показывать, что у них в душе. Это профессора. В таком состоянии они читают лекции. Вчера, едва Гуковский появился на пороге аудитории, студенты устроили ему бурную овацию. Тем хуже для него: имеет влиянье на студентов! Интересно, что в этой стихийной форме студенты (комсомольцы и партийцы!) показывают ненависть к политической полиции, директивы которой они же, под давленьем террора, проводят в отношении профессоров[7].

Последняя фраза находит веское подтверждение в воспоминаниях Ирины Лупановой, аспирантки М. К., только что утвержденной тогда в статусе кандидата в члены ВКП(б):

Незадолго перед этой акцией я была вызвана в партбюро, где секретарь[8] убедительно предлагал мне выступить на предстоящем судилище с обвинениями в адрес М. К. Азадовского. Я, разумеется, отказалась, наивно попытавшись втолковать собеседнику всю нелепость обвинения моего учителя в «низкопоклонстве».

До сих пор не знаю, вызывали ли в партбюро других учеников Азадовского (думаю, да, во всяком случае, единственного в семинаре члена партии – Лешу Соймонова – уж точно, недаром он вскорости оказался в психбольнице!), во всяком случае, никто из нас на это грязное дело не пошел[9].

Действительно, среди прямых учеников и аспирантов М. К. не нашлось ни одного, кто выступил бы против него публично.

Закрытое партсобрание на филфаке Ленинградского университета 29 марта 1949 г. открылось докладом Н. С. Лебедева «Задачи партийной организации в борьбе против буржуазного космополитизма в литературоведении»[10]. М. К. упоминался в этом выступлении как «автор 269-ти псевдонаучных, формалистических работ»[11], как «ярый последователь Веселовского», «человек без национальной гордости», «истый двурушник»[12] и т. д. Не забыл докладчик и о статье М. К. «Пушкин и фольклор» («пытается представить Пушкина учеником западных писателей»[13] и т. п.).

После доклада начались прения; выступали преподаватели Ф. А. Абрамов, А. В. Западов, Е. И. Наумов, а также студенты и аспиранты. Завершил прения ассистент кафедры русской литературы И. П. Лапицкий[14], целиком посвятивший свое выступление кафедре фольклора Ленинградского университета и ее руководителю. Громоздя обвинения, Лапицкий истово бесчестил М. К., отрицая за ним любые заслуги перед отечественной наукой:

Если отвлечься от приятной округлости литературных периодов Марка Константиновича и коснуться содержания (в общем, небогатого), то мы здесь увидим всюду одно и то же: дешевый приторный психологизм, эстетический снобизм. Азадовский принял все меры к тому, чтобы всячески выхолостить оттуда политический смысл. Он оставил только легкое эстетство, дешевый наигранный психологизм[15].

Он развивал <развалил?> работу отдела фольклора в Академии наук. 12 человек в отделе фольклора трудились ровно 12 лет и ничего не сделали, потому что редактируемое Азадовским издание[16] было провалено. Оно было провалено ввиду порочности основных редакционных методологических установок[17].

…этот убежденный низкопоклонник, воинствующий космополит, растленный буржуазный эстет своей вредоносной деятельностью нанес большой ущерб и нашему факультету, и нашему университету в деле подготовки кадров советских фольклористов[18].

Поношение ученых на «закрытом партсобрании» продолжалось и на следующий день. Выступали Б. И. Бурсов. В. Е. Балахонов, А. С. Бушмин. Д. С. Бабкин… О М. К. вспоминали реже, обличительный пафос ораторов был направлен главным образом на Гуковского и Эйхенбаума; их громили столь же нещадно, как накануне М. К.

Партсобрание было, однако, лишь подготовкой к основному мероприятию – открытому заседанию ученого совета филологического факультета, также растянувшемуся на два дня: 4–5 апреля. «На факультете страшное напряженье, – записала О. М. Фрейденберг накануне заседания. – Через два дня – снова ордалии, но уже с „оргвыводами“. Ждут полного разгрома – особенно вчерашних „блатчиков“[19], Азадовского – Гуковского – Жирмунского. <…> У Азадовского сделался сердечный инфаркт»[20].

Действительно, еще в начале марта, предвидя приближение погромной кампании, М. К. почувствовал сердечное недомогание, оформил больничный лист и в течение всех последующих недель не появлялся в университете. По той же причине отсутствовал на «открытом заседании» Эйхенбаум. Весь удар приняли на себя Гуковский (4 апреля) и Жирмунский (присутствовал на обоих заседаниях).

Об «ошибках» М. К. доложил собравшимся декан Г. П. Бердников, открывший заседание докладом «Задачи факультета в борьбе против космополитизма в литературоведении». Он заклеймил М. К. как «апологета Веселовского и его метода», подверг уничтожающей критике статью «Пушкин и народность» («не только стремится представить Пушкина писателем-космополитом, но и развивает до конца порочную космополитическую теорию народности[21]») и задержался на работе «Ленин в фольклоре» («грязный пасквиль на советскую действительность, советский народ и партию»)[22].

Менее чем за год до описываемых событий Г. П. Бердников, уже в качества декана, подписал характеристику М. К., в которой высказал иную оценку его научной и общественной деятельности. Для какой цели и в какой связи появился этот документ, неясно. Приводим основной текст:

Самый крупный в настоящее время фольклорист в СССР, проф<ессор> М. К. Азадовский в течение многих лет является ведущим работником в области науки о фольклоре. <…> В последнее время на страницах нашей печати были отмечены серьезные методологические ошибки в ряде его работ. Проф<ессор> Азадовский в своих публичных выступлениях признал справедливость этой критики и высказал желание решительно перестроить свою научную работу.

Авторитет его как профессора, руководителя кафедры и аспирантов, как общественного деятеля общепризнан. <…>

30.VI. 1948

Г. Бердников[23].

Однако вряд ли кому-нибудь, включая самого М. К., пришло бы в голову напоминать в апреле 1949 г. об этой недавней «служебной характеристике» и своем «общепризнанном» авторитете.

Обвинения, высказанные Бердниковым, подхватил и продолжил доцент Е. И. Наумов:

Когда «Опояз» был разгромлен, прибавилось имя Азадовского, этого человека с абсолютным отсутствием советской чести, чувства советского человека, с абсолютным отсутствием чувств патриота.

Георгий Петрович[24] приводил факты. Можно было бы прибавить факт о том, в какой редакции помещал Азадовский здесь те статьи, которые писал за границей, как он угоднически перекраивал статью о Пушкине, чтобы не задеть англичан и т. д. Абсолютно раболепствующей фигурой был Азадовский, от которого мы не слышали ни одного вразумительного слова о том, что он действительно пересмотрел свои старые позиции[25].

Погром продолжался и на следующий день. С докладом, посвященным М. К., выступил И. П. Лапицкий. Доработав и развернув тезисы, изложенные на заседании партбюро 29 марта, он не пожалел ни слов, ни красок для разоблачения М. К. – его трудов, метода и, собственно, всей его научной деятельности.

Ныне известен полный текст выступления Лапицкого, поскольку Л. В. удалось спустя несколько недель получить и скопировать стенограмму «открытого заседания» ученого совета. Просмотрев ее, М. К. сделал на полях ряд помет. В 1965 г. Л. В. перевела этот текст на пишущую машинку и воспроизвела сделанные М. К. маргиналии.

Приведем несколько наиболее выразительных пассажей:

Лапицкий: «По мнению М. К. Азадовского, Пушкин стал записывать русские сказки только после того, как он, Пушкин, познакомился с книгами Фориэля».

Помета М. К: «Наглая ложь!»

Лапицкий: «…по воле Азадовского, русская наука о фольклоре приобрела второго духовного отца: кроме Гердера ее основоположником стал Фориэль».

Помета М. К.: «Вздор и ложь! Ничего похожего и подобного не писал!»

Лапицкий: «Великий революционный демократ <Н. А. Добролюбов> понадобился ему <Азадовскому> для того, чтобы оправдать буржуазного космополита Веселовского. Об этом проговорился сам Азадовский в 1941 г., когда он черным по белому написал, что ранние работы Веселовского написаны под прямым воздействием Чернышевского и Добролюбова».

Помета М. К.: «Клеветническая интерпретация!»

Лапицкий: «Французский, немецкий, английский тексты статьи „Пушкин и фольклор“ представляют собой переводы неоднократно упоминаемой нами статьи „Пушкин и народность“ в „Большевистской печати“. Этот перевод Азадовский сделал (обратите внимание на дату) в 1939 г., и почему-то Азадовский в своей юбилейной библиографии не указывает, что эти иностранные статьи переводились с русского языка».

Помета М. К.: «Ведь это же явная, сознательная клевета!»

Лапицкий: «…Вот эта книга[26] М. К. Азадовского „Ленин в фольклоре“. <…> Просмотрев первые страницы, мы убеждаемся, что имя Ленина впервые упоминается по крайней мере на 8 или 9<-й> странице. Зато на первой странице помещена откровенная антисоветская стряпня, направленная прямо против Коммунистической партии и ее вождя В. И. Ленина. Азадовский пересказывает здесь кулацкую легенду „Дьявол родился“…»

Помета М. К.: «Даже и здесь ложь! Имя Ленина упом<инается> уже на 1‑й стр<анице> и затем с 4‑й уже до конца».

Лапицкий: «Теперь уже нет никаких сомнений в том, что Азадовский сознательно и злонамеренно занимался клеветой на советское народное творчество, на великую русскую культуру, поднимая руку даже на величайшего вождя партии В. И. Ленина».

Помета М. К.: «Неслыханная клевета!»

Лапицкий: «Стоит ли удивляться, что Азадовский не мог любить и уважать русских сказочников…»

Помета М. К.: «Это я-то? Как не стыдно?! А чему же я отдал всю свою жизнь?!»

Лапицкий: «Редакция издательства „Советский писатель“ дала нам официальную справку. В протоколе редакции сказано, что издательство „Советский писатель“ считает политической ошибкой издание книги „Н. М. Языков“ под редакцией Азадовского».

Помета М. К.: «Такой справки и такого постановления не было. Это подтвердил мне пред<седатель> редкол<легии> И. А. Груздев и секретарь Островский, последний справлялся у директора и сообщил об этом мне».

Среди событий первого дня современникам особо запомнилось выступление члена-корреспондента Академии наук Н. К. Пиксанова, посвятившего свою недолгую речь разоблачению Г. А. Гуковского. Для большинства оно оказалось полной неожиданностью. Приводя текст этого выступления, П. А. Дружинин остроумно заметил, что оно было «одним из немногих добровольных, искренних»[27].

Второй день судилища завершился единодушно принятой резолюцией по докладу Бердникова. Фрагмент, относящийся к М. К., выглядел следующим образом (приводится по копии в семейном архиве):

…представителем космополитизма в литературоведении является и заведующий кафедрой фольклора проф<ессор> М. Азадовский.

Это типичный компаративист, выученик Веселовского, пытавшийся создать последнему славу великого наследника Чернышевского и Добролюбова. Он настойчиво пропагандировал космополитические идеи, выхолащивая национальное содержание русского фольклора, а иногда выдавая за народное творчество кулацкую стряпню.

Особенно любил проф<ессор> Азадовский свои писания адресовать иностранным читателям. Как показывают факты, не разоружился проф<ессор> Азадовский и в последнее время, не удивительно поэтому, что как заведующий кафедрой он с обязанностями своими не справился и фактически развалил работу кафедры.

Что должно было следовать за такой резолюцией? Конечно, «оргвыводы». И они последуют через несколько недель.

Аналогичное действо разворачивалось в те же дни и в Пушкинском Доме.

Здесь еще в начале марта произошли важные кадровые перемены. Директорское кресло занял (согласно распоряжению Президиума АН СССР от 2 марта) Н. Ф. Бельчиков, а Л. А. Плоткин, исполнявший в 1948–1949 гг. обязанности директора, был разжалован в рядовые сотрудники. 8 марта Бельчиков подписывает приказ № 1 – о собственном назначении; и именно в этот день М. К. оформляет бюллетень. С этого времени он фактически отстраняется от заведования сектором[28].

Тогда же, на рубеже февраля и марта, в ИРЛИ начинается подготовка к главным событиям. 26 февраля 1949 г. на заседании партбюро Пушкинского Дома обсуждается список ученых, подлежащих публичной экзекуции (Азадовский, Берков, Гуковский, Жирмунский, Томашевский, Эйхенбаум). Согласовываются имена будущих проработчиков. М. К. «закрепляется» за В. Г. Базановым, В. А. Кравчинской и П. Г. Ширяевой: им поручается изучить научные работы М. К. и через неделю представить в партбюро результаты[29]. Дальнейшее свидетельствует, что порученное задание было исполнено добросовестно. 3 марта на расширенном заседании партбюро (в нем приняли участие и университетские товарищи – Г. П. Бердников, И. П. Лапицкий, Н. С. Лебедев) Ширяева доложила о результатах:

Еще в 1919 году вся линия Азадовского ведет к нанесению большого вреда, он ничего не сделал по советскому фольклору и все опорочивал. Я выступала на партийном собрании о его статье о Белинском и Добролюбове в Лит<ературном> Нас<ледстве>[30]. Мы должны его работы и поведение от начала до конца проверить. Это не советский человек, и ему не только руководителем, но и вообще нельзя быть в секторе фольклора, кроме вреда, он ничего не сделал[31].

О выступлении Ширяевой стало известно М. К. и Л. В., которая – недооценив, по-видимому, масштаб начавшейся кампании и ее реальных последствий – писала 28 марта 1949 г. В. Ю. Крупянской:

…весь смысл выступлений Полины, из чего она и не делала тайны, сводился, в конце концов, к полному изгнанию М. К. из науки, а, стало быть, к лишению материальных источников. Ну, полагаю, до этого дело не дойдет, но тревожных сигналов немало: на днях с ним расторгли большой договор в Гослитиздате[32]; очевидно, приготовленный для «Библ<иотеки> Поэта» большой Ершов в производство не пойдет; подозрительно затягивают уплату денег за сданного Гильфердинга[33], хотя остальным по этому тому выплатили, и т. д. и т. д.

29–30 марта в Пушкинском Доме (одновременно с «закрытым партсобранием» на филфаке) проходит заседание, посвященное исключительно одному вопросу: разоблачению «космополитов». С погромными речами в первый день выступили: Б. И. Бурсов, К. Н. Григорьян, В. А. Ковалев, Б. В. Папковский и др. Об Азадовском первым заговорил В. Г. Базанов, обративший свой обличительный пафос против «компаративизма» М. К., его «веселовщины» и, наконец, его учеников. Впрочем, от политических обвинений в духе Лапицкого Базанов воздержался (притом что его упреки в адрес М. К. трудно назвать безобидными):

…когда мы говорим об Азадовском, то дело не только в том, что давно отмечено печатью, что сказки Пушкина он сближал с немецкими образцами и сделал доклад о Веселовском. Азадовский должен отвечать в первую очередь за состояние советской фольклористики, которая зашла, скажу прямо, в тупик по ряду вопросов. <…>

Ошибка Азадовского состоит в том, что он оторвал фольклористику как науку от народа. <…>

Насколько корни Азадовского пущены и как они привились, свидетельствуют многочисленные его ученики, которые рассыпались сейчас по многим городам. Вот только что вышедший сборник, о котором говорится в решениях бюро ЦК партии Карело-Финской республики: «т. Азадовский свил в Карелии гнездо, куда засылает своих не очень даровитых учеников… (читает)»[34].

А в конце первого дня выступила Ширяева, пытавшаяся придать своей обвинительной речи политический оттенок. «На кого ориентируется Азадовский?» – пафосно вопрошала Пелагея Григорьевна. И продолжала:

Он позволяет чудовищное утверждение, что в переработке Пушкиным международных сюжетов заключается зерно теории Веселовского.

Эта клевета усугубляется в работах, которые <он> писал для ВОКС, т. е. для западноевропейских читателей. В этих работах Пушкин, несомненно, предстал для западноевропейского читателя не как великий национальный поэт, гордость и слава русского народа, а как интерпретатор международных сюжетов, и в этой международности Азадовский видел все величие Пушкина. <…>

18 лет международными сюжетами питался Азадовский[35].

Желая продемонстрировать аудитории, «до чего доходит бесстыдство Азадовского», Ширяева вспомнила о работе М. К. «Этюды по фольклору в СССР за 1918–1932 г.», переведенной на три языка и опубликованной для читателей Западной Европы. В зарубежной печати, пояснила Ширяева, М. К. высказывался «более откровенно», чем в отечественной. На самом деле такой работы у М. К. нет – Ширяева использовала перевод с французского «Études du folklore en URSS (1918–1932)» («Изучение фольклора в СССР в 1918–1932 гг.»), но вряд ли кто-нибудь в той нервозной атмосфере стал бы придираться к такой мелочи. Именно в этом месте ее выступления появляется слово «контрреволюционный». Упомянув о работе М. К. «Ленин в фольклоре» (1934), в которой упоминалось о легенде «Дьявол родился», бытовавшей в период Гражданской войны, Ширяева привела (c соответствующим комментарием) несколько пассажей из статьи М. К.:

«Эта легенда известна в науке, потому что вскоре после русского издания она стала известной для западноевропейской науки».

Он <Азадовский> продолжает далее – «Целая серия аналогичных легенд была создана другими собирателями в разных районах страны Советов. Одно из первых мест принадлежит эсхатологическим мотивам». (Стыдно сказать – контрреволюционным.)

Значит, проф<ессор> Азадовский утверждает не только массовое существование этого контрреволюционного фольклора, антисоветского фольклора СССР, но провозглашает его громадное значение для науки[36].

Выдвигая обвинение в «контрреволюционности», разумеется, более тяжкое, нежели обвинение в компаративизме, Ширяева намеренно создавала образ политического врага. Она всячески варьировала эту тему и в других своих публичных речах или частных беседах. Этот факт подтверждается письмом М. К. к С. И. Вавилову, президенту Академии наук (июнь 1949 г.):

Ширяева обвиняла меня даже в идейных связях с колчаковщиной, чего никогда не было: во время своего пребывания в Сибири я всегда относился отрицательно к колчаковскому режиму, и только случайность спасла меня от репрессий. Та же Ширяева заявляла, что я мешал продвижению в аспирантуру коммунистов, «травил» их, сознательно давал им непосильные темы и проч. Все это трудно иначе квалифицировать, как вздорный и недостойны вымысел, что очевидно каждому, кто знаком с моей работой по подготовке кадров; общеизвестно, какое количество молодежи – беспартийной и партийной (в том числе и сама Ширяева) введено мной в советскую науку; большое количество печатных работ молодых фольклористов (и в том числе партийцев и комсомольцев) было подготовлено по моей инициативе и под моим руководством: многие из них вышли в свет под моей редакцией и с моими предисловиями[37].

Как и почему Ширяева взяла на себя столь незавидную роль? Что известно об этой многолетней сотруднице и ученице М. К.?

Вышедшая из рабоче-крестьянской среды, Пелагея Ширяева была связана с М. К. начиная с 1932 г.: он привлек ее к работе в Институте по изучению народов СССР, поддерживал ее первые шаги в области собирания и обработки рабочего фольклора, способствовал ее собирательской работе на предприятиях и заводах Ленинграда и Ленинградской области, редактировал ее тексты, публикуя их в «Советском фольклоре» и других изданиях[38]. В одном из сохранившихся отзывов он называет Ширяеву «выдающимся собирателем и организатором», подчеркивая, что ее фольклористические экспедиции проводились «с большим умением и знанием дела»[39].

Ширяева, со своей стороны, отвечала М. К. вниманием и признательностью, писала ему (в годы войны) благодарственные, порой даже «исповедальные» письма, признаваясь в своих «комплексах», например, чувстве робости и страха перед образованным, высококультурным руководителем. В одном из ее писем 1944 г. читаем:

А вдруг я опять буду бояться Вас. Вы будете давить на меня своим авторитетом, и я снова от этого стану грубой и дерзкой. А как мне хочется не бояться. Вы ведь, Марк Константинович, всего еще не знаете. Я Вам о себе и своем отношении к Вам ни разу не говорила[40].

При этом Ширяева вполне признавала авторитет М. К. как центральной фигуры советской фольклористики и подчеркивала это в письмах к нему:

Мне кажется, пора, и пора как раз сейчас, начать хлопотать об организации фольклорного Ин<ститу>та, который и можете возглавить только Вы. Объединить людей, заставить всех работать у нас немного, кто может[41].

В мае 1946 г. Ширяева – при активной поддержке М. К. – успешно защищает кандидатскую диссертацию («Рабочий фольклор Первой русской революции»). А в 1948 г., должно быть, чувствуя, что «время настало», она выступает на авансцену, исполняя в Пушкинском Доме ту же функцию, которая в университете была возложена на Лапицкого. Но осуществляет ее с особым рвением и, похоже, не без удовольствия. В ее обличительных речах прорывается подчас ее сложное, затаенное чувство к М. К., окрашенное мстительностью и злобой.

Как бы то ни было, Ширяева старательно выполнила поручение партии – сделала все, от нее зависящее, чтобы растоптать Азадовского, унизить его морально и превратить в изгоя.

Что касается Веры Александровны Кравчинской (1885–1960?), то ее участие в изничтожении М. К. вызывает, на первый взгляд, недоумение. Окончившая в юности женскую гимназию в Петербурге, Кравчинская была достаточно образованна, владела немецким и французским языками. С 1938 г. работала в Пушкинском Доме. Во время войны, оказавшись в эвакуации, вступила в ВКП(б). Из Ульяновской области, где она находилась в те годы, Кравчинская писала М. К. эмоциональные благодарственные письма. Так, 6 марта 1943 г. она посылает ему «слова горячего привета и благодарности за все, что Вы сделали для меня во время моей короткой, но полной глубокого содержания работы под Вашим руководством в Отделе фольклора» (63–24; 24). Восхваления граничат подчас с неприкрытой лестью. «Буря войны разметала нас, Ваших учеников, по всему белому свету, – восклицает Кравчинская в том же письме, – но в каждом из нас, я уверена, живет крепкая надежда на возвращение к любимому труду, возглавляемому Вами».

Зная, что М. К. мечтает о создании Института фольклора, Кравчинская писала ему в феврале 1944 г.:

…как замечательно было бы в этом году увидеть на доме № 2 по Тучковой набережной[42] вывеску «Институт фольклора народов СССР». Вы во главе этого Института, Ваши ученики вокруг Вас, кипучая захватывающая работа, новые открытия, новые печатные труды… (63–24; 13)

В послевоенные годы Кравчинская была секретарем Сектора фольклора. Мы не располагаем точным текстом ее публичных выступлений в марте–апреле 1949 г., однако 12 мая, делясь с В. Ю. Крупянской «последними новостями», М. К. сообщал:

За это время я узнал еще ряд новых занятных подробностей. Как жаль, что я Вам не сумел тогда показать текст французской моей статьи, о которой мы с Вами говорили. Я сейчас, наконец, удосужился разыскать ее. Более гнусной и отвратительной фальшивки, которую сделали из нее Ширяева и Кравчинская, трудно представить. Кравчинская вопияла: «Он пишет, что были распространены сказания с эсхатологическими мотивами, а какова сущность этих сказаний?!» и т. д. Стало быть, он пропагандирует и выдает под видом народного творчества то и то-то!! А у меня буквально сказано о них следующее: «Нетрудно определить социальную среду и социальные условия, вызвавшие к жизни фольклор такого рода. Этот эсхатологический фольклор, в действительности, не что иное, как отражение контрреволюционной стихии; он выражает контрреволюционные тенденции, свойственные кулацким слоям крестьянства». Кажется, ясно. Другими словами, в данном случае опять повторено то, что до них с успехом выполнял Сидельников: полуцитация. Сид<ельнико>в цитировал после двоеточия, Кравчинская отсекла вторую фразу – и вот получилось «вкусное печенье». Между прочим, это было самое опасное обвинение, выдвинутое против меня, произведшее сильное впечатление даже на лиц, ко мне расположенных, – и Вы видите, что оно состряпано по тому же методу, что и все остальное.

А ведь моя статья была написана 17 лет тому назад – и, стало быть, я не «пропагандировал», а уже тогда «разоблачал», тем более что этот пресловутый текст был широко известен в западной печати благодаря публикации Поливки[43].

Лапицкий, Ширяева, Кравчинская – эти трое и были главными обличителями М. К. в 1949 г., причем обе фольклористки, судя по документам, снабжали Лапицкого информацией, необходимой ему для публичного выступления. Все трое искажали факты и откровенно лгали; не гнушались и клеветой. Так, вспомнив инцидент 1937 г. с Винокуровой и ссылаясь на безымянных «свидетелей», Лапицкий говорил, что М. К. вместо публичного извинения перед престарелой сказочницей якобы сказал: «Зачем извиняться, старуха-то ветхая, все равно скоро умрет». И это заявляет ученый, патетически восклицал Лапицкий, который на своих лекциях утверждал, что он открыл для науки великую сибирскую поэтессу.

«Это настолько чудовищно по своей лживости, – написал М. К. на полях стенограммы, – что нет слов и сил для возражения. В П<ушкинском> Д<оме> Л<апиц>кий сослался на Ширяеву и Кравчинскую – стало быть, это они придумали».

Летом 1949 г. в письме к С. И. Вавилову М. К. упомянет в одном ряду Лапицкого, Кравчинскую и Ширяеву, создававших в отношении него «обвинения общественного порядка»[44].

Менее агрессивно держали себя другие сотрудницы сектора – А. М. Астахова и А. Н. Лозанова. Впрочем, и они внесли свою лепту. Так, 27 апреля, проводя очередное секторальное заседание, Астахова, многолетняя соратница М. К. по фольклорной работе, вынужденная сменить его в марте 1949 г. в должности заведующего сектором, говорила (цитируется по протоколу, содержащему пересказ ее слов):

…основным недостатком в работе нашего Отдела за последние годы, послевоенные годы, и в особенности за последние 2 года, было слабое руководство Отделом со стороны М. К. Азадовского. В эти годы он как-то отошел в сторону от интересов Отдела, был крайне, инертен, пассивен, не проявлял ни должной энергии в преодолении всех трудностей, ни должного внимания ко всем звеньям нашей работы.

Следствием этого и явился известный завал в работе. <…> Очень сильно понизилась и непосредственная научно-исследовательская работа самого М. К. Азадовского. А. М. Астахова видит две причины этой депрессии, находившиеся в известном взаимодействии: во-первых, очень тяжелое физическое состояние М. К., его болезни, которые вырывали его из работы на целые месяцы и оставляли тяжелый след на его дальнейшем состоянии; и, во-вторых, тот методологический кризис, который проявился в период критики школы Веселовского. Кризис, которого М. К. так и не удалось преодолеть. <…>

А. М. Астахова подчеркивает, что большой ошибкой со стороны всего коллектива Отдела и ее личной ошибкой было, что мы, давно и болезненно ощущая слабость руководства, не поддерживали Марка Константиновича в том решительном шаге, к которому он порой склонялся, – именно к отказу от заведования Отделом[45].

Анна Михайловна явно пыталась смягчить выражения и как бы «понизить градус», сдвигая акцент с «идеологических ошибок» на нездоровье М. К. и «методологический кризис». Однако М. К. и Л. В., узнав о выступлении Астаховой, сочли ее поведение предательством.

Социопсихологический портрет обличителей и погромщиков, таких как Лапицкий, Ширяева, Кравчинская, пыталась воссоздать в своих позднейших записях Л. Я. Гинзбург, свидетельница тех событий; ее интересовали «комплексы» этих людей, тайные импульсы и мотивы их действий, родовые и «классовые» отличия:

Людей 1949 года мы тоже знали молодыми. Гуманитарная интеллигенция, занятая собой, самонадеянная и безрассудная, думала смутно: так себе, неотесанные парни… А там шла между тем своя внутренняя жизнь – к ней никто не считал нужным присмотреться, – исполненная злобы и вожделений. Интеллигенты думали сквозь туман: ну, при всей неотесанности, они не могут не понимать, что науку делают образованные. Эту аксиому пришлось как-никак признать. <…>

Люди фланировали над бездной, кишевшей придавленными самолюбиями. Пробил час – они вышли из бездны. Проработчики жили рядом, но все их увидели впервые – осатаневших, обезумевших от комплекса неполноценности, от зависти к профессорским красным мебелям и машинам, от ненависти к интеллектуальному, от мстительного восторга… увидели вырвавшихся, дорвавшихся, растоптавших.

Сегодняшних мы узнаем в лицо. Это те самые, которые убивают и пляшут на трупе противника. Но они смущены. <…> Они косноязычны, над ними смеются, они не то говорят. Бьется истерзанное самолюбие.

То ли дело, когда их старшие братья рвали, топтали, хлестали в лицо на многолюдных собраниях, – а те униженно каялись или молчали, бледные, страшные, молчали, прислушиваясь к подступающему инфаркту. То ли дело, когда в переполненном университетском зале Бердников кричал Жирмунскому: «А вы говорите, что работали сорок лет. Назовите за сорок лет хоть одну вашу книгу, которую можно дать в руки студенту!» А в зале Пушкинского дома ученик Азадовского Лапицкий[46] рассказывал собравшимся о том, как он (с кем-то еще) заглянули в портфель Азадовского (владелец портфеля вышел из комнаты) и обнаружили там книгу с надписью сосланному Оксману[47]. Азадовский, уже в предынфарктном состоянии, сидел дома. После собрания Лапицкий позвонил ему, справляясь о здоровье. Молчание. «Да что вы, – сказал Лапицкий, – Марк Константинович! Да неужели вы на меня сердитесь? Я ведь только марионетка, которую дергают за веревочку. А режиссеры другие. Бердников, например…»[48]

Приказ об увольнении М. К. из университета (с 5 мая) был подписан 4 мая 1949 г., однако руководство не спешило объявить об этом публично. 20 мая М. К. сообщал С. И. Минц:

Мои дела Вам известны. Правда, в Университете приказ (вообще уже сформулированный и подписанный) до сих пор не распубликован, и официально я ничего не знаю. Но все это, видимо, дело двух-трех-четырех дней. Кафедрой, по всей вероятности, будет заведовать Базанов. Многие почему-то видят в замедленном обнародовании приказа (подписан 4/V) какой-то хороший симптом – я этого мнения не разделяю. Бюджет мой с нынешнего месяца – 160 р<ублей> в мес<яц>, т. е. пенсия, получаемая мной в качестве инвалида второй категории, кем я есмь. Эта инвалидность (без последующих переосвидетельств<ований> и, т<ак> ск<азать>, навечная) – конечно, результат последних двух месяцев, пережить которые стоило, наверное, пяти лет жизни, а м<ожет> б<ыть>, и больше. Все пережить пришлось в полной мере: злобу врагов, измену и равнодушие друзей, подлую трусость вчерашних «преданнейших» учеников и море, страшные потоки льющейся отовсюду и все захлестывающей лжи и клеветы. Ну, soit![49] Я еще буду бороться за свою честь и научное достоинство, за честь гражданина и ученого.

М. К., действительно, был далек от того, чтобы покорно принять все хлынувшие на него лживые и оскорбительные обвинения. Однако действовать – и он это прекрасно понимал – можно было только в рамках советской этики. Еще 1 апреля, узнав о том, что говорилось на партсобраниях в Ленинградском университете и Институте русской литературы, он написал свой первый протест с целью опровергнуть обвинение, казавшееся ему, видимо, наиболее опасным:

1. Декану филологического факультета

Г. П. Бердникову

2. Директору Института Литературы

Н. Ф. Бельчикову

Совершенно случайно, в беседе с проф<ессором> М. П. Алексеевым, который разрешил мне на него сослаться, я узнал, что моя статья «Пушкин и фольклор», опубликованная свыше 10 лет тому назад в сборнике ВОКСа («Пушкин» на английском языке), дала повод к обвинению меня чуть ли не в двурушничестве, выразившемся в том, что текст данной статьи значительно отличается от ее текста в советской печати и якобы приурочен ко вкусам и симпатиям западноевропейских читателей.

Категорически отвергаю подобное подозрение и считаю своим долгом сообщить следующее…

Далее М. К. рассказал, что текст его статьи в сборнике ВОКС (Всесоюзное общество культурных связей с заграницей) представляет собой точный перевод («лишь с незначительными редакционными сокращениями») его статьи в журнале «Большевистская печать» (1937. № 2–3), что никакого специального текста для ВОКСа он не писал, что в сокращенном виде его статья под тем же названием была напечатана в газете «Правда» в феврале 1937 г. и т. д.

Разумеется, это послание, если и попало к адресатам, уже ничего не могло изменить. Сценарий был составлен и утвержден, роли и тексты расписаны. Следуя этому сценарию, Е. И. Наумов и заявил 4 апреля на ученом совете, что М. К. «угоднически перекраивал» свою статью о Пушкине, «чтобы не задеть англичан».

В середине мая 1949 г., узнав о своем увольнении из Института русской литературы[50], М. К. обращается за помощью к Н. К. Гудзию. «Вы, конечно, знаете, – пишет он, – о той возмутительной истории, жертвой которой я стал. Вы, конечно, знаете, что я сейчас лишен всяких источников существования, опозорен и, по существу, – назовем вещи своими именами, – изгнан из науки»[51].

М. К. просит Гудзия связаться («переговорить по душам») с А. М. Еголиным (в то время директором Института мировой литературы) и узнать, что следует предпринять «ради реабилитации», и заодно узнать, «где истинные пружины»[52]. Вероятно, ему казалось важным заручиться именно поддержкой Еголина, еще недавно работавшего в аппарате ЦК.

Ответ был получен не сразу. И, решив, очевидно, действовать самостоятельно, М. К. составляет два подробных письма – С. И. Вавилову, президенту Академии наук, и С. В. Кафтанову, министру высшего образования. Первое было написано, скорее всего, в конце мая или первых числах июня (сразу после того, как он узнал о своем увольнении из Пушкинского Дома); второе имеет дату – 10 июня 1949 г. Выбор этих адресатов понятен: Вавилов стоял во главе Академии наук, одной из структур которого является Пушкинский Дом, тогда как университеты были подведомственны Министерству высшего образования.

Соответственно, каждое письмо имело свой уклон[53]. Подробно рассказывая С. И. Вавилову о выдвинутых против него обвинениях и частично их признавая, М. К. акцентировал внимание на фальсификациях, допущенных Лапицким и Ширяевой, просил «разобрать» его заявление и дезавуировать явную клевету[54]. А в письме к С. В. Кафтанову он сосредоточился на своей научно-педагогической работе в Ленинградском университете: пытался опровергнуть обвинения в том, что он якобы развалил работу кафедры, не подготовил ни одного специалиста, ухудшил качество фольклористической (собирательской) работы и т. д. В заключение М. К. просил министра пересмотреть принятые «решения и формулировки»[55].

Любопытно взглянуть на «покаянную» часть письма М. К. к Вавилову (в письме к Кафтанову она полностью отсутствует). Защищать себя в условиях того времени, не признавая при этом своих ошибок, было попросту невозможно. Тем более – после «спора о Веселовском». Но как нам представляется, М. К., занимаясь самобичеванием, пытался все-таки ограничиться общими фразами. При этом его письмо в отдельных местах дословно повторяет его покаянное выступление весной 1948 г. при обсуждении статьи в газете «Культура и жизнь»[56]:

Я отчетливо вижу теперь свою основную ошибку. Я слишком связал себя старыми традициями и, не разорвав до конца с ними, не преодолев наследия буржуазных ученых, пытался строить новую науку. Связать же современную советскую науку со старыми научными традициями значило забыть их качественное отличие, значило бы забыть, что между ними и нами стоит Великий Октябрь. В этом смысл ошибок моих статей о Веселовском, и в преодолении их должна лежать основная задача моей дальнейшей научной деятельности. <…> Теоретические вопросы нельзя отрывать повседневной борьбы. Это требование должно лечь в основу деятельности каждого исследователя. Я часто забывал об этом, и потому-то в моих работах оказалось столько ошибок, снижавших в конечном итоге их объективное значение. Против моей воли и желания в них еще зачастую силен академический объективизм, а в настоящих условиях это означает отход от партийной политической линии и свидетельствует о неправильном понимании марксистско-ленинского учения. <…>

Теоретически все это было давно мной осознано, но уберечься от грубых промахов я не смог. Все эти свои ошибки я признаю, но решительно отрицаю их якобы сознательную космополитическую, а стало быть, и антипатриотическую направленность…[57]

Читая сегодня эти документы, невольно задаешься вопросом: до какой степени М. К. действительно верил в свои «ошибки»? До конца ли понимал абсурдность предъявленных ему обвинений? Сознавал ли, что корни происходящего следует искать не в отдельных людях, но прежде всего в государственной системе? Понимал ли, что подлинная его вина не в тех или иных, пускай неудачных, оценках или формулировках, а совсем в другом: в принадлежности к «старой школе», интеллигентности «до мозга костей», приверженности другому нравственному кодексу. Непохожести на людей советского склада. И, разумеется, – еврейской крови.

Думаем, что понимал. Однако, чтобы отстоять свою гражданскую репутацию и тем самым сохранить свое место в науке, чтобы опровергнуть предъявленные ему обвинения, показать всю их вздорность и утвердить мнение о себе как советском ученом, он вынужден был в своих письмах «наверх» придерживаться определенной стилистики. Официальное обращение, в котором не содержалось бы фраз о признании собственных ошибок, не имело ни малейших шансов и скорее могло бы нанести вред. Таковы были правила игры, и М. К., к ним уже привыкший, обязан был их придерживаться. Лишь под этим «прикрытием» можно было говорить о несостоятельности и лживости того, что инкриминировалось ему на собраниях в ЛГУ и Пушкинском Доме.

Несмотря на то что М. К. готов был к «саморазоблачению», организаторы проработок инкриминировали ему как раз обратное: упорство в отстаивании своих «заблуждений». Сохранился примечательный документ («Отзыв о научной деятельности М. К. Азадовского»), изготовленный весной 1949 г. в недрах Пушкинского Дома. Утверждая, что в «Истории русской фольклористики» М. К. «полностью зачеркнул приоритет русской фольклористики», безымянные авторы утверждали, что «на этих позициях он остался до настоящего времени и ни разу не выступил с признанием ложности своих концепций ни в устном заявлении ни в печати…»[58] И даже опубликованная в 1944 г. в Иркутске статья («О построении истории русской фольклористики») свидетельствовала, по их мнению, о том, «насколько неколебим М. К. Азадовский в своих порочных воззрениях».

Не дождавшись ответа из министерства, М. К. – видимо, по совету друзей – самолично отправляется в конце июня в Москву, где встречается с М. В. Михайловым, начальником Управления кадров Министерства высшего образования, и вручает ему «на личном приеме» заявление с просьбой о пересмотре приказа об увольнении из Ленинградского университета.

А через день от И. И. Мещанинова, академика-секретаря Отделения литературы и языка АН СССР, он узнает, что Бюро отделения приняло решение о возможности использования его в качестве научного сотрудника Пушкинского Дома. Ободренный этим известием, М. К. вновь обращается к М. В. Михайлову:

Доводя об этом, т. е. о принятом постановлении, до Вашего сведения, я смею надеяться, что Министерство также найдет возможным, по рассмотрении моего заявления, пересмотреть решение о моей работе в ЛГУ и, в частности, снять ту характеристику моей деятельности, которая находится в приказе МВО от 26/V с<его> г<ода>[59].

Постановление Бюро отделения было воспринято им как проблеск надежды. В течение последующих месяцев, пытаясь реабилитироваться, М. К. постоянно ссылается на это решение. Однако текст постановления остается ему долгое время неизвестным: получить выписку из протокола заседания бюро оказывается непростым делом. Лишь через год М. К. сможет увидеть этот документ:

АКАДЕМИЯ НАУК СОЮЗА СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК

ОТДЕЛЕНИЕ ЛИТЕРАТУРЫ И ЯЗЫКА

ВЫПИСКА

из протокола № 18 заседания Бюро Отделения

от 29 июня 1949 г.

_______________________________

13 июня 1950 г.[60]

СЛУШАЛИ II:

Об освобождении доктора филологических наук М. К. Азадовского от должности заведующего сектором фольклора Института русской литературы.

ПОСТАНОВИЛИ:

Согласиться с решением дирекции Института русской литературы об освобождении доктора филол<огических> наук М. К. Азадовского от должности заведующего сектором фольклора, на основании ст. 47, п. «Ж» Код<екса>. Зак<онов> о труде.

Рекомендовать дирекции Института рассмотреть вопрос о возможности использования М. К. Азадовского в штате Института, в должности ст<аршего> научного сотрудника.

П<одпись> п<одлинна>. Академик-секретарь Отделения академик И. И. Мещанинов

И. о. Ученого секретаря Отделения И. В. Сергиевский.

Верно: референт Троянова

Постановление воспринимается, на первый взгляд, как перелом в деле и даже частичная реабилитация М. К. На деле же документ является двойственным и даже лукавым. Ученому разрешалось вернуться в Институт русской литературы лишь при условии, что дирекция найдет для него соответственную должность. Но дирекция не спешила с предложениями. Напротив (этого М. К. не мог знать), летом 1949 г. и, возможно, как раз в связи с постановлением Бюро Отделения литературы и языка, дирекция Пушкинского Дома предприняла ряд шагов, чтобы исключить возвращение М. К. к прежней работе. Так, 6 июля в Бюро отделения литературы и языка был направлен ряд документов (копия протокола заседания фольклорного сектора от 27 апреля, заверенный Д. С. Бабкиным отзыв о научной деятельности М. К. и др.) с просьбой утвердить решение дирекции об отчислении его из сотрудников[61]. А через несколько дней, 10 июля 1949 г., пушкинодомцы направляют те же бумаги прямо в ЦК КПСС[62].

Не следует упускать из виду и психологический аспект сложившейся ситуации. Постановление Бюро ставило М. К. в трудное, почти безвыходное положение. Мог ли он вернуться в Пушкинский Дом и возобновить как ни в чем не бывало общение с людьми, которые в течение нескольких месяцев обливали его грязью?!

29 октября 1949 г. М. К. писал Крупянской в связи с распространившимся слухом о возможности его возвращения в Институт русской литературы:

Стараюсь об этом пока не думать, но мысли невольно возвращаются к этому. Вы, конечно, понимаете, родная, что дело не в самом факте возможности новой «службы» в том же Ин<ститу>те – мысль о возвращении туда представляется порой чудовищной, – а в принципиальной стороне. Впрочем, еще неясно, в какой форме вынесено это постановление.

Борьбу-то нужно – и еще придется – вести за восстановление имени, за право печататься, за снятие с него одиозности, за возможность борьбы с произволом Чичеровых и Бельчиковых, цинически ставящих табу на моем имени.

Отдельная история – в череде драматических событий 1949 г. – связана с изданием «Онежских былин» Гильфердинга.

Это третье (и первое научное) издание[63] было начато в 1937 г.[64] В письме к В. Ю. Крупянской от 20 октября 1950 г. М. К. вспоминал:

Я разработал большой план переиздания классиков фольклора (Гильфердинг, Киреевский, Барсов, Афанасьев, Худяков и др.) в издании Академии Наук; подал докладную записку Мещанинову, – он доложил ее в РИСО[65], – записку утвердили и решили начать с Гильфердинга.

Тогда же была создана представительная редакционная коллегия в составе М. К., И. И. Мещанинова, А. С. Орлова и Ю. М. Соколова.

Издание было задумано в трех томах. В 1938 г. вышел второй том, подготовленный (тексты и комментарий) А. И. Никифоровым и изящно оформленный И. Я. Билибиным. Порядок выпуска томов (второй том появился ранее первого) сразу же привлек внимание рецензента:

Почему редакция решила лишить читателя возможности ознакомиться сперва с первым томом и выпустила второй том? В настоящее время в производстве находится третий том, а когда выйдет первый – неизвестно. Хотелось бы видеть прежде первый том. Нужна хорошая вводная статья к этому замечательному собранию былин…[66]

Третий том вышел спустя два года; текстологическую и комментаторскую работу выполнили А. И. Никифоров и Г. С. Виноградов, оформление – И. Я. Билибин.

Затруднительно сказать, по какой причине была столь явно нарушена последовательность томов. Предполагаем, что М. К., при своей огромной занятости тех лет, просто не успел написать в срок вступительную статью. Однако в первой половине 1941 г. она была все же завершена, после чего первый том отправился в типографию[67]. Это произошло еще до начала войны. «Как всегда бывает, многое движется по инерции, – сообщал М. К. из Ленинграда В. Ю. Крупянской, – и вчера мы с Анной Мих<айловной>[68] весело смеялись, когда вдруг совершенно неожиданно нам прислали корректуру первого тома Гильфердинга»[69]. Том был подписан к печати и возвращен в типографию. Однако изданию не суждено было состояться: корректурный экземпляр погиб в блокадном Ленинграде, и третье издание «Онежских былин» осталось, таким образом, незавершенным.

Сразу же после войны началась работа над четвертым изданием, в основу которого был положен сохранившийся рукописный экземпляр, подготовленный А. И. Никифоровым и Г. С. Виноградовым. Вступительная статья для первого тома была написана М. К. заново, и в конце 1948 г. рукопись поступила в ленинградское отделение издательства АН СССР. 7 января 1949 г. М. К. поставил свою подпись на титульном листе первого тома, на другой день книга пошла в набор. На титульном листе значилось: «А. Ф. Гильфердинг. Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом летом 1871 года. Том первый. Издание четвертое. Под общей редакцией М. К. Азадовского. Издательство Академии Наук СССР. Москва 1949 Ленинград»[70] (издательский договор на редактирование был составлен и подписан позднее – 5 февраля 1949 г.).

Однако в связи с описанными выше событиями публикация статьи М. К., к тому времени уже набранной, была остановлена и направлена на отзыв В. Г. Базанову. 30 мая 1949 г. на «рабочем заседании» Сектора фольклора состоялось обсуждение статьи. Присутствовали: А. М. Астахова, В. Г. Базанов, В. А. Кравчинская, С. Д. Магид[71], М. Я. Парижская[72], В. Я. Пропп, Г. Г. Шаповалова[73], П. Г. Ширяева. Приводим фрагменты сохранившегося протокола:

Открывая заседание, А. М. Астахова предлагает присутствующим высказываться, имея в виду, что все участники ознакомились со статьей.

В. Г. БАЗАНОВ высказывает сожаление в том, что автор статьи не присутствует на ее обсуждении, и зачитывает свое мнение о ней. В. Г. Базанов указывает ряд мест, которые считает дискуссионными. (Рецензия В. Г. Базанова прилагается к протоколу).

В. Я. ПРОПП подчеркивает, что даже при беглом ознакомлении со статьей у него сложилось совершенно определенное мнение об ее неудовлетворительности: у М. К. Азадовского существует давнишняя заветная мысль, что Гильфердинг – представитель <18>60‑х годов, который осуществляет заветы Добролюбова. Эта мысль по существу своему глубоко порочна. Соответственно всему стилю статей М. К. Азадовского, он старается революционизировать предмет своих занятий. Так, Веселовский был им подан через Чернышевского, здесь Гильфердинг подан на фоне Добролюбова. Эта мысль – основная концепция Марка Константиновича – и здесь она не пересмотрена. <18>60‑е годы поданы механически, и в одну линию «золотого века» вытянуты Барсов, Худяков, Рыбников, Майков (стр. 1–2), разделенные только запятыми, без всякого водораздела между ними. Сама концепция не созвучна тому, что мы сейчас имеем. М. К. Азадовский понимает, что это надо «уточнить», «оговорить», но самая концепция от этого не спасается. Такова, например, формулировка: «Идея свободы у Гильфердинга имеет несколько славянофильскую окраску». В дальнейшем В. Я. Пропп возражает против определения М. К. Азадовского «русской школы фольклористов» от Рыбникова до Ольденбурга. Но какая же это «русская школа»? Здесь все подчинено индивидуальному творчеству отдельных сказителей. Общее впечатление таково, что М. К. не пересмотрел своих взглядов на Гильфердинга. Возможно, что сейчас он написал бы эту статью иначе.

П. Г. ШИРЯЕВА. Формально статья М. К. Азадовского не вызвала у меня никаких острых обвинений в космополитизме. Написана она гладко. У меня есть ряд замечаний, которые я хотела бы вынести на обсуждение. Мне кажется бесстрастной ссылка Азадовского на Чернышевского, который отмечает положительное в исследованиях Гильфердинга и критикует за политическую слабость его в вопросе славянских исследований (стр. 10). Не раскрывает социальной направленности Гильфердинга простое отнесение его в один ряд с Киреевским, Аксаковым, Хомяковым (стр. 9). Недостаточно убедительно звучит опровержение Азадовским «легенды», будто основной целью поездки Гильфердинга в Олонецкий край было стремление лично убедиться в подлинности записей Рыбникова (стр. 13). <…>

В. А. КРАВЧИНСКАЯ. Приступая к чтению статьи М. К. Азадовского, мы, работники Отдела фольклора, условились не обмениваться впечатлениями до рабочего заседания, чтобы тем самым сохранить полную независимость суждений. Теперь выяснилось, что мнения высказывавшихся в значительной части совпадают.

Я нахожу, что политические воззрения Гильфердинга, характер его панславизма, раскрыты в статье недостаточно. Об его исследованиях в области славянского языка сказано в общих выражениях (стр. 14): «Оба эти исследования имели резко выраженный тенденциозный характер: многообразие явлений жизни языка излагались и объяснялись с позиций правоверного славянофильства при невероятном насилии над фактами».

Далее: очень важно было бы привести подлинную цитату Чернышевского о Гильфердинге, не заменяя ее изложением автора. Плохо связывается с позицией «правоверного славянофильства» влияние «Современника» на Гильфердинга (стр. 27). «Уже „Современник“ внушал Гильфердингу новую точку зрения на сделанные им наблюдения». Недостаточно сказано о Гильфердинге как собирателе. Я согласна с В. Я. Проппом в отношении оценки им стиля работ М. К. – обилия оговорок и уточнений, затемняющих общие суждения при всей внешней изящности изложения. Считаю, что статья может быть опубликована после внесения в нее всех указаний и исправлений. <…>

А. М. АСТАХОВА. Вводная статья должна дать оценку замечательного труда Гильфердинга «Онежские былины» как ценнейшей части классического наследия. Считаю правильным, что М. К., говоря о достоинствах текстового материала Гильфердинга, сопоставляет его с менее тщательными записями Рыбникова, который записывал не с голоса, а со слов, опрозаичивал стих. У Гильфердинга были свои недостатки, но по сравнению с прежними собирателями его записи для того времени были вершиной. Со стороны оценки Гильфердинга как собирателя статья М. К. меня удовлетворяет. Что касается статьи Гильфердинга «Олонецкая губерния и ее рапсоды», то в ней дан ряд наблюдений и истолкований их, и М. К. вполне правильно, критически отнесся к этой статье. Чтобы уяснить идеологическую направленность Гильфердинга, нужно было окружить эту статью рядом других работ его, и это было сделано М. К. Азадовским вполне правильно. <…>

С некоторыми замечаниями В. Г. Базанова А. М. Астахова соглашается, напр<имер> (1 стр.) о том, что все собиратели <18>60‑х гг. поставлены в один ряд, неправильно также утверждение, что советская фольклористика только развила метод Гильфердинга. Все остальные критические высказывания абсолютно неправильны. То, что говорил Вл<адимир> Як<овлевич> Пропп вызвано тем, что он не вчитался в статью. С рядом высказываний П. Г. Ширяевой не согласна, потому что они не подтверждаются самим текстом. Не согласна с замечанием, что Марк Константинович хотел «поднять» Гильфердинга. Как раз он его «опустил», но сделал это в меру. Правильно ли высказывание насчет панславизма – не знаю – как должно звучать. Может быть, здесь действительно надо внести некоторые уточнения. Концовка статьи дает обобщение. Считаю эту статью вполне правильной, доброкачественной, нуждающейся лишь в некоторой редакционной правке.

В. Г. БАЗАНОВ. Если согласиться с Владимиром Яковлевичем, то вообще нужно похоронить Гильфердинга и вовсе его не издавать. Ошибка М. К. в том, что он старался сделать Гильфердинга хуже, чем он есть (в связи с панславизмом) и мало уделил внимания Гильфердингу как собирателю. Почувствовав, что он слишком снизил Гильфердинга, М. К. пытается его реабилитировать, утверждать, что он шел в духе «Современника» и является чуть ли не духовным отцом Астаховой и Соколова. Нам не нужно ни улучшать, ни ухудшать Гильфердинга. Под влиянием освободительного движения эпохи Гильфердинг сумел подняться выше, чем он был в <18> 50‑е – <18> 60‑е годы. Тогда оправдано будет и издание Гильфердинга. Вопрос о панславизме надо пересмотреть.

А. М. АСТАХОВА, подводя итог высказываниям, говорит, что все сошлись на том, что статья после внесения в нее необходимых редакционных изменений может быть опубликована.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ А. Астахова

СЕКРЕТАРЬ В. Кравчинская[74].

Не стоит обманываться насчет «либеральной», казалось бы, резолюции коллег-фольклористов о статье М. К. («…может быть опубликована»). Все участники обсуждения прекрасно понимали, что последнее слово в данном случае не за ними, а за новой дирекцией. Понимали также, что обсуждение статьи М. К. носит ритуальный характер и даже, кажется, не слишком заботились об аргументации. И уж ни у кого, надо думать, не возникало сомнений в том, что М. К. – справедливы или не справедливы были частные (в целом весьма противоречивые) суждения по поводу его статьи – не станет ее переделывать по замечаниям Кравчинской и Ширяевой.

К середине лета дирекция Пушкинского Дома произнесла, наконец, последнее слово: статью снять и заменить новой; исчезла также фамилия Азадовского как ответственного редактора четвертого издания «Онежских былин».

В августе 1949 г. М. К., отдыхавший в то время с семьей в Доме творчества писателей в Дзинтари под Ригой, получил от Издательства Академии наук официальное письмо, датированное 10 августа:

Многоуважаемый Марк Константинович,

доводим до Вашего сведения, что на основании отношения Института русской литературы от 20 июля с<его> г<ода> ввиду Вашей болезни мы должны будем расторгнуть существующий с Вами договор за № 220 от 5 февраля с. г. с уплатой по нему Вам 60%, как обусловлено в договоре, а на остальную сумму заключить договор с вновь назначенным редактором А. Т. <так!> Астаховой.

И. о. директора Л<енинградского> О<тделения>

Изд-ва АН СССР Д. Рыжаков.

В тот же конверт было вложено и второе уведомление:

Многоуважаемый Марк Константинович,

на Вашу статью в сборнике «Онежские былины», т. 1, собранные А. Ф. Гильфердингом, договор нами не заключался. Решением Ученого Совета Ин<ститу>та Русской литературы статья снята и заменена новой, хотя она и была набрана. Возвращаем Вам рукопись статьи.

И. о. директора Л<енинградского> О<тделения>

Изд-ва АН СССР

Д. Рыжаков.

Редактором нового издания «Онежских былин», как видно из первого письма, была назначена А. М. Астахова; ее имя как ответственного редактора значится на титульном листе всех трех томов этого издания, выпущенного в 1949–1951 гг.

Первый том четвертого издания вышел в конце 1949 г. «Видели ли первый том „Онежских былин“ Гильфердинга, „под ред. А. М. Астаховой“? – спрашивал М. К. в письме к Оксману от 13 января 1950 г. – Вот у меня и еще прибавился псевдоним. Зато обратите внимание на вступительную статью»[75].

Автором вступительной статьи был, по согласованию с руководством Пушкинского Дома, В. Г. Базанов. О болезненной реакции М. К. на появление этой статьи можно судить по его письму к В. Крупянской (10 марта 1950 г.):

У нас был занятный разговор (дней 10 тому назад) по телефону[76] о его <Базанова> статье в книге «Онежские былины». Я ему сказал, что в статье о Гильфердинге было бы приличнее писать о Гильфердинге, чем о человеке, у которого рот зажат и он не может ответить.

В процессе нежной беседы он признался, что заимствовал из моей рукописной статьи ряд моих мыслей, но «не мог по вполне понятным причинам на меня сослаться».

«Зачем же было заимствовать?» – скажете Вы и каждый порядочный человек. Но это уже лежит за пределами нашего с Вами миропонимания.

Добавим, что первый том «Онежских былин» открывался информативной справкой, в которой излагалась история предыдущих изданий. Очевидно, что этот текст, озаглавленный «От редакции» и сохранившийся, видимо, в первоначальном виде, принадлежал перу редактора, то есть М. К. (о чем в новом издании, само собой, не упоминалось).

Возвращенная издательством рукопись статьи пролежала в письменном столе М. К. вплоть до его смерти; он ни разу к ней более не прикоснулся.

Та же судьба постигла и все коллективные проекты сектора. Восьмой том «Советского фольклора», составленный еще до войны и переработанный наново в 1946–1948 гг., по-прежнему значился в годовых рабочих планах сотрудников. Весной 1949 г. – после изгнания М. К. из Пушкинского Дома – этот том был «передоверен» В. Г. Базанову, назначенному ответственным редактором и написавшему к нему вступительную статью («Задачи советской фольклористики на современном этапе»). Вопрос об издании восьмого тома подробно обсуждался на заседании ученого совета 13 сентября 1949 г. – в связи с новой рецензией, написанной А. Д. Соймоновым[77]. Тем не менее сборник так и не увидел света. По той же причине прекратилась работа над томами «Русского фольклора» и девятым томом «Советского фольклора».

В августе 1949 г., находясь на отдыхе в Дзинтари, М. К. узнает об аресте Г. А. Гуковского. Одновременно по ленинградскому адресу поступило письмо из Москвы, в котором «…„учтиво, с ясностью холодной“, – иронизировал М. К. в письме к Гудзию, – сообщалось, что М<инистерст>во, ознакомившись с материалами, не считает возможным пересматривать свое решение, выраженное в приказе от 26 мая. Подписано: Михайлов»[78]. Таким был официальный ответ на «записку» М. К., поданную 29 июня «на личном приеме» в Министерстве высшего образования.

Комментируя в этом письме к Гудзию (14 августа) сложившуюся ситуацию, М. К. дает волю чувствам:

Конечно, я хорошо понимаю, что мое возвращение в ЛГУ означало бы пощечину деканату, – но мне-то какое дело до этого? Удастся ли, вообще, прорубить эту стену и что я должен для этого сделать и как, – не знаю точно. Пора уж бы за настоящую работу сесть – а не терять так понапрасну время на борьбу и писания разных опровержений против измышлений разных негодяев.

Неважно обстоит дело и с ИРЛИ. Вероятно, Вы кое-что знаете уже из разговоров с С. А. Рейссером и М. Л. Тронской. Из намеков А. И. Перепеч (парторг ИРЛИ), отдыхавшей одновременно с ними в санатории, они поняли, что Бельчиков будет противиться моему возвращению в Ин<ститу>т и, во всяком случае – это я уже от себя добавляю – создаст невыносимые условия для меня.

Когда пораздумаешь обо всем, поневоле приходишь в мрачное состояние духа. Меня буквально изгоняют из науки. Чичеров включает в план Отдела фольклора И<нститута> Э<тнографии> коллективную работу по истории фольклористики, а сам пишет «Фольклористика XVIII в.», зная хорошо, что все мной уже сделано и выполнено. Главу же о XVIII веке он хорошо знает в моей редакции, ибо слышал мои лекции. Теперь мне понятно, почему он всюду, где можно, старается «нейтрализовать» меня: он возражал против моего участия в готовящемся учебнике[79]; он снимает мое имя изо всех статей по фольклору, к<ото>рые присылаются в «Сов<етскую> Этнографию»; он же был сочувственным консультантом у Бельчикова «по моему делу», заняв позицию в этом вопросе, прямо противоположную той, к<ото>рую, например, занимал и занимает Богомолов[80]. Это уже можно сказать, «борьба за рынки» в прямом смысле этого слова. Однажды он зарезал мою статью для «Сов<етской> Этнографии», выставив совершенно нелепые причины. Полагаю, что и в casus’e со статьей Гильфердинга он сыграл некую роль, ибо Б<ельчиков> ссылался на мнение каких-то московских фольклористов. А помните, что он говорил Вам?

Да ну их к…! Только ведь тяжело, что на 7‑м десятке жизни, перед ее концом, очутился в таком положении. Как невольно об этом подумаешь, кипит негодование и навертываются слезы. <…>

Конечно, мне могут предложить место где-нибудь в библиотеке, но я не могу работать по восемь часов. Я могу работать только в тех условиях, к<ото>рые обычны для всех нас, для всех людей нашего типа и особенно возраста, и особенно при такой болезни. В своем кабинете и то я могу работать в день максимум четыре часа с перерывами, т. е. четыре часа писать. А сидеть в учреждении для меня немыслимо. Да и, наконец, хочется – да и должен я это сделать, – завершить свой жизненный путь, закончив свою работу.

Простите, дорогой Николай Калинникович[81], что я своими «ламентациями» навеваю на Вас тоску и порчу отдых. Невольно все это вырвалось[82].

Разоблачение «космополитов», точнее, травля профессоров ленинградского филфака, продолжались до осени 1949 г. Мощный удар по всей «четверке» (с добавлением Л. Гинзбург, Ц. Вольпе и др.) был нанесен в июле 1949 г. статьей Ф. Абрамова и Н. Лебедева «В борьбе за чистоту марксистско-ленинского литературоведения»[83]. Прочитав статью, В. Ю. Крупянская возмущалась (письмо к М. К. от 25 сентября 1949 г.):

Авторы или не потрудились, или (что вернее) сознательно не захотели посмотреть Ваши работы, а ограничились статьей Сидельникова[84], на уровне которой это и написано, даже с теми же фактическими ошибками (Ар<ина> Род<ионовна> или бр<атья> Гримм). Полное игнорирование всех работ о революционных демократах, хотя Вы впервые затронули эти вопросы в статье 1948 г.[85] Одним словом, совершенно отвратительно по своей беспардонности. Я уж не говорю о том, что все мысли искажены. Это просто невозможно терпеть (64–5; 25 об. – 26).

В августе и сентябре последовали статьи А. М. Докусова и Б. В. Папковского, «добивавшие» Б. М. Эйхенбаума[86].

Один из последних отголосков весенней кампании прозвучал в сентябре. Затронув в одной из своих «директивных» статей серию «Библиотека поэта», Фадеев посетовал, что в нее включены «реакционные поэты давнего и недавнего прошлого, даже Иннокентий Анненский, даже Андрей Белый»[87]. Вероятно, к «реакционным» он причислил также Лермонтова и Языкова, поскольку, развивая свой тезис, генеральный секретарь и председатель правления Союза писателей продолжал:

С реакционных позиций единого потока, с ветхих формалистических позиций рассматривают в «Библиотеке поэта» русскую поэзию Б. Эйхенбаум, М. Азадовский. Теми же реакционными чертами отличаются предисловия Ц. Вольпе к стихотворениям А. Белого[88], Н. Степанова – к стихотворениям В. Хлебникова[89] – поэтов, которых совсем не следовало включать в «Библиотеку»[90].

Эта же статья появилась одновременно и в «Литературной газете». При этом, как бы в дополнение к ней, на той же газетной странице была напечатана статья А. Г. Дементьева, который счел нужным проиллюстрировать выпады Фадеева конкретным примером:

В вышедшем не так давно сборнике стихотворений Языкова составитель М. Азадовский поместил истерически-реакционный пасквиль поэта «К ненашим», направленный, как известно, против Белинского, Герцена, Грановского, Чаадаева и представляющий, по справедливому мнению многих современников, стихотворный донос. Это ли не яркое свидетельство буржуазной беспартийности и академического вегетерианства![91]

Нападки на М. К. не обошли стороной и Сибирь; там особенно усердствовал А. В. Гуревич. Г. Ф. Кунгуров рассказывал 1 ноября 1949 г.:

На конференции в Новосибирске пасквилянт, фольклорист-фальсификатор Гуревич (к великому сожалению, Ваш ученик) выступил с глупейшей речью[92]. Совершенно не по теме, ни к месту, ни к делу ополчился на космополита в фольклоре М. К. А<задовского>. Жаль, что он выступил после меня. Но ничего, мы ему дали бой, – раздели донага в Иркутске[93]. На конференции ему слова вообще не дали (65–18; 16).

М. К. болезненно реагировал на упоминания своего имени в печати: нервничал, ждал «удара в спину», боялся, что его постигнет участь Гуковского (тем более что в городе продолжались аресты по «ленинградскому делу»[94]). Тревожила неопределенность: что дальше? Можно ли будет публиковаться? Как прокормить семью?

В июне проходили пушкинские торжества – страна праздновала 150-летие со дня рождения поэта. Представительная московская делегация писателей и ученых посетила Псков, затем приехала в Ленинград для участия в пушкинодомской конференции. М. К., естественно, уже не мог появиться публично даже в качестве слушателя. «Как странно, что юбилей Пушкина проходит без Вашего участия и поэтому без фольклорной изюминки», – с сожалением писала Э. В. Померанцева 29 мая 1949 г. (69–2; 35 об.).

Желая повидать старых друзей, М. К., отдыхавший тогда в Доме творчества в Комарово, отправился в город. В письме к Вере Юрьевне от 14 июня 1949 г. он делится свежими впечатлениями:

К сожалению, поймать Гудзия мне не удалось, хотя беседа с ним мне очень нужна была. Москвичи, вообще, проявили ко мне большое внимание, и в первый приезд, и в этот звонили по телефону, справлялись о моем здоровье; Н. Л. Бродский даже нашел время меня посетить, хотя одно время между нами пробежал маленький черный котенок (не по моей вине!), – и только Ив<ан> Никанорович[95] ничем не пожелал ознаменовать своего пребывания в одном городе со мной. А между тем он даже в Псков не ездил и несколько дней прожил в Европ<ейской> Гостинице. Ну что ж? Так и запишем[96]. Тем крепче и проникновеннее чувствуешь участие и дружбу тех, кто ни на минуту не поколебался в своем отношении и даже напротив.

События 1948–1949 гг. закономерно привели М. К. к разрыву со многими из его бывших коллег, прежде всего сотрудницами Сектора фольклора (Кравчинская, Лозанова, Ширяева). Полностью (и на этот раз окончательно) прекращаются отношения с Пиксановым. Давний знакомец Бельчиков, назначенный директором Пушкинского Дома, превращается в заклятого врага и, как виделось самому М. К., главного «гонителя». Не прерывается, впрочем, общение с В. Г. Базановым и А. М. Астаховой. Первый звонил по телефону и пытался засвидетельствовать свою «лояльность», тогда как Анна Михайловна наносила визиты, сообщала новости и жаловалась на руководство института (красочные описания ее визитов содержатся в письмах М. К. к В. Ю. Крупянской).

Полностью вычеркивает М. К. из списка своих «рукопожатных» знакомых и Проппа. «В плане „дружеских отношений“, – добавляет он в цитированном письме к Крупянской от 14 июня, – при встрече расскажу кое-что небезынтересное о В. Я. Проппе и некоторых других. Писать об этом – просто противно».

Оглядываясь назад и осмысляя свой жизненный путь, М. К. невольно пересматривал в 1949 г. свои отношения с людьми. Как и для каждого, кто волею обстоятельств оказался в положении жертвы, мир разделился для него на «своих» и «чужих». Страдая от предательства недавних друзей, он с благодарностью принимал знаки сочувствия и поддержки от тех, кто не отвернулся от него в трудную минуту.

В Москве таковыми были: П. Г. Богатырев, Н. К. Гудзий, В. Ю. Крупянская, С. И. Минц, Э. В. Померанцева.

«Невольно все эти дни думаю о Вас, думаю с любовью и болью», – писала ему Эрна Васильевна 13 апреля 1949 г. – в самый разгар событий. И через некоторое время в майской открытке: «…по-моему, не стоит Вам думать о всей этой мрази. Все это суета сует» (69–2; 28, 32).

О том, что значили для М. К. весной 1949 г. эти слова, можно видеть по его письму к С. И. Минц от 20 мая 1949 г.:

В каких-то мемуарах я читал скорбное признание пережившего тяжелую драму человека: «Я всегда думал, – писал он, – что бог не выдаст, свинья не съест. А свинья съела, значит, сам виноват; что-то сделал не так, как следовало, в какой-то мере заслужил…»

Я знаю, что́ я не так сделал и чем заслужил. На этом фоне чавкающих от радости свиней особенно памятны и на всю жизнь незабываемы будут для меня ласковые слова и подлинное дружеское чувство, к<ото>рое я пил с наслаждением, как живительное лекарство, в беседах с Верочкой[97] из ее писем, из писем Ваших и Эрны Васильевны[98].

В Ленинграде же ближайшими для Азадовских друзьями оставались И. М. и М. Л. Тронские. 20 ноября 1949 г. М. К. писал сестре:

Тронские – наши лучшие и, можно сказать, единственные настоящие друзья в Ленинграде, всегда готовые помочь в случае надобности, чем только могут. Очень дружны, и по-настоящему, также с Жирмунскими. И те, и другие очень часто у нас бывают. <…> Что же касается Алексеевых[99], то с ними нет близких отношений, как с Тр<онскими> и Жирм<унскими>. Мы редко бываем друг у друга, подолгу вообще не видимся. Но отношения, вообще, самые хорошие и дружеские. Мих<аил> Павл<ович> неоднократно за этот год доказал делом свое хорошее отношение ко мне.

18 декабря 1949 г. М. К. отмечал свой 61‑й день рождения. Сравнивая его с прошлогодним, он писал 21 декабря Вере Юрьевне:

Москвичи меня очень тронули своими телефонными поздравлениями. Было целых три разговора! Принимая во внимание сравнительно малое количество звонков ленинградских, это… Из моих многочисленных учеников в Ленинграде только трое вспомнили этот день.

Ну а вечером, как всегда, были все те же, – те же, что в прошлом году за вычетом Пиксановых, – да еще были Томашевские.

Спустя несколько месяцев, 14 марта 1950 г., узнав от Крупянской (видимо, по телефону) колоритные подробности о своих московских недоброжелателях, М. К. вновь возвращается к мучительной для него теме «Друзья и враги»:

Сегодняшние Ваши новости таковы, что я даже «закачался», как говорится в каком-то анекдоте. Золотко мое родное, что скажете по этому поводу? А? Нравы, методы!!!…

Вот уж, значит, в полной мере могу воскликнуть: «А судьи кто?!..» Но могу сказать и другое: могу возгордиться ненавистью подобных людей. Мне в самом деле «везло» на врагов. Я с гордостью могу сказать, что среди моих прямых и злобных недругов не было порядочных и чистых людей. Конечно, недоброжелатели бывали разных сортов, но прямые враги…

В Иркутске моими злейшими врагами в первый период были проф<ессор> Петри и его ассистент Ходукин, – оба давно разоблаченные со всех точек зрения: морально, уголовно, политически[100]. Затем: Гуревич и Абрамович. Этих Вы обоих четко представляете. Кстати, посмотрите последний номер альманаха «Новая Сибирь» (кажется, № 22), – там есть статья Ольхона о Гуревиче[101]. К сожалению, недостаточно четкая, но порой очень меткая.

Затем «враги новой формации»: Сидельников, Ширяева, Лапицкий, Леонтьев и «протчие». Эти еще только начали саморазоблачаться и разоблачать друг друга. <…>

И с другой стороны, могу гордиться своими друзьями. Среди моих друзей нет ни одного человека, чей моральный облик был бы тускл или нечист. Один только мой любимый и милый друг, кому пишется это письмо, чего сто́ит! <…>

Нет, правда! На друзей мне везло. Меня любили и ценили честнейшие и чистейшие люди, – многих из них нет уже, – и когда-нибудь я расскажу Вам о некоторых моих друзьях. Кое-кого из близких мне лиц Вы и сами знаете. А сейчас я особенно люблю москвичей, милых, дорогих моему сердцу москвичей.

О москвичах говорилось выше. Перечислим – для полноты – тех ленинградцев, чье участливое внимание помогло М. К. пережить катастрофу 1949 г.: С. М. и П. Н. Берковы, Б. Я. Бухштаб, Н. А. и В. М. Жирмунские, С. А. Рейсер, М. Л. и И. М. Тронские. И, разумеется, И. Я. Айзеншток и А. Л. Дымшиц.

Особо следует сказать о М. П. Алексееве. Занимавший после войны прочные позиции в ленинградском научном мире, дважды декан филфака (в 1945–1947 и 1950–1953 гг.), зам. директора Пушкинского Дома (1950–1963), Михаил Павлович не позволил себе в те годы ни одного упрека в отношении своего старинного друга. В 1949–1954 гг. они, как и прежде, встречаются, обсуждают насущные темы. Однако их некогда дружеские отношения постепенно утрачивают прежнюю теплоту. В письме к Ю. Г. Оксману от 27 марта 1954 г., рассказывая о М. П. Алексееве, М. К. упрекает его «в полном безразличии, в полном равнодушии»[102]. Справедлив ли этот отзыв или же в нем сказалась болезненная в те годы обида М. К. на поведение некоторых его друзей и знакомых, – не беремся судить.

Отдельная группа – ученики и питомцы М. К. (в Ленинграде и других городах), готовые в тот нелегкий период оказать своему учителю посильную поддержку: Е. В. Баранникова, В. С. Бахтин, Е. Б. Вирсаладзе, Л. А. Лебедева, Д. М. Молдавский, О. Т. Сазонова, Б. Н. Путилов, Л. В. Черных, К. В. Чистов…

Появляются в его жизни и новые лица. Среди них – известный этнограф, сибиревед, библиофил, общественный деятель М. А. Сергеев, одногодок М. К. Они познакомились еще в 1930‑е гг., но приятельские отношение между ними устанавливаются лишь в начале 1950‑х гг. Обоих сближала не только сибирская тема, но и свойственная обоим энциклопедическая широта знаний[103]. Михаил Алексеевич открыто сочувствовал М. К. и стремился поддержать его морально. В 1950–1954 гг. они интенсивно обмениваются письмами (М. А. Сергеев проводил значительную часть года в своем доме в деревне Бурга Новгородской области)[104].

Конечно, и за пределами этого московско-ленинградского круга было немало людей, искренне переживавших за М. К. и в 1949 г., и позднее. Так, постоянное дружеское внимание проявляют в 1950‑е гг. саратовцы во главе с Ю. Г. Оксманом. И, конечно, многочисленные ученики и коллеги в разных городах Сибири.

«…Его драму, – вспоминает Антонина Малютина, – я пережила как свою собственную, настолько близким сделался этот редкой душевной красоты человек. И до сих пор воспоминание о незаслуженных этим ученым-патриотом гонениях щемящей болью отзывается в сердце»[105].

Глава XXXVIII. На пенсии

Ситуация, сложившаяся к осени 1949 г., была воистину драматической. Изгнание из университета и Академии наук, диффамация в печати и, как следствие, невозможность публиковаться лишали М. К. источников существования. Что дальше?

В течение 1949 г. М. К. оформляет себе новый социальный статус – пенсионер. Хлопоты начались еще в начале 1949 г.; весной он прошел медицинскую комиссию, признавшую его инвалидом второй группы пожизненно (причина – «общее заболевание»). С 18 мая 1949 г. М. К. назначается пенсия по старости – 160 рублей ежемесячно (ранее, до увольнения, его средний месячный заработок составлял 6000 рублей).

Существовать на такую нищенскую пенсию семья, естественно, не могла.

Но произошло неожиданное. 28 сентября 1949 г. Совет министров СССР принимает постановление «О пенсионном обеспечении работников науки», согласно которому кандидаты и доктора наук (а также члены-корреспонденты и академики), достигшие 60-летнего возраста, получают право на повышенную пенсию (профессорам и докторам наук полагалось – при соответствующем трудовом стаже – 1600 рублей ежемесячно). Для семьи, вынужденной держать домработницу и нуждавшейся в ежегодном летнем отдыхе, эта сумма была явно недостаточной, тем более что М. К. в течение многих лет поддерживал иркутских родственников… И все же академическая пенсия покрывала – хотя и минимально – основные, жизненно необходимые траты и при этом гарантировала ежемесячный доход. Остальное М. К. рассчитывал компенсировать иными путями, в частности литературным заработком. А на ближайшее время – продажей книг из личной библиотеки.

Первое, с чем М. К. поспешил расстаться, был раздел по истории культуры Сибири. «Я недавно „загнал“ две трети своей Sibirik’и, – с грустью признавался он А. Н. Турунову 2 октября 1949 г. – Ни к чему мне она, хотя, признаться, многих книг было жалковато, особенно книг по истории Иркутска: у меня были и обе летописи[1], и книги Сукачева[2] и пр.»[3].

Об этой утрате М. К. сообщил и Г. Ф. Кунгурову (12 ноября 1949 г.):

…скажу Вам по правде и по секрету, Сибирью я занимаюсь все меньше и меньше – и даже всю свою Sibirik’у (ну, точней, почти всю) продал. <…> Продал и весь свой богатый подбор книг по истории Иркутска. Осталось у меня из «Сибирики» лишь несколько классических трудов (вроде Ядринцева[4]) да книги и статьи о сибирском фольклоре – ну и, конечно, книги моих друзей и учеников, имеющие посвятительный автограф. Так что уже не реализовать никогда второй выпуск «Очерков лит-ры и культуры…»[5]

Можно предположить, что позднее М. К. не раз пожалел о том, что поспешил расстаться со своей «Sibirik’ой». Уже через месяц, 14 декабря 1950 г., он предлагает Кунгурову, тесно сотрудничавшему с Иркутским областным издательством, составить – к 125-летию декабристского восстания – сборник «Сибирь в стихах и художественной прозе декабристов», а 27 декабря посылает ему краткий проспект будущей книги[6]. Идеи и предложения такого рода следуют и в дальнейшем. В начале 1950 г. М. К. поднимает вопрос об издании антологии «Сибирь в литературе шестидесятников и семидесятников». «Некоторые страницы явились бы прямо откровением, – пишет он Кунгурову 3 января. – Ну, кто знает, например, страницы, посвященные художественной характеристике сибирских рабочих, которые имеются у Берви-Флеровского; в книге, в свое время „сожженной рукой палача“ и которой увлекался К. Маркс[7]. М<ежду> прочим, в моей б<иблиоте>ке имеется экз<емпляр> Б<ерви>-Фл<еровско>го»[8].

За этим последуют книга об Арсеньеве (см. главу VI) и подробный проспект книги «Повести и рассказы о старой Сибири» (1952)[9], поначалу заинтересовавший иркутское издательство[10]. Но, как уже не раз случалось, ни одно из этих «сибирских» начинаний не осуществилось.

Освободившись от сибирской части своей библиотеки, М. К. стал подумывать о продаже собранных им в течение жизни автографов и рукописей других лиц. «М<арк> продал в сентябре партию книг, сейчас подготовляет для продажи вторую партию, – сообщала Л. В. 20 октября М. К. Крельштейн. – Вчера я снесла для продажи в одно учреждение целый портфель разных автографов, рукописей и прочих бумаг из его архива» (89–29; 10). Этим «учреждением» была Публичная библиотека. Сохранилась авторизованная машинописная копия заявления М. К. в Отдел рукописей Государственной публичной библиотеки с перечислением рукописей XVIII–ХХ вв. (всего 27 единиц), которые и были (за исключением одной[11]) приобретены библиотекой, образовав со временем фонд М. К. Азадовского (ф. 8).

«…Продал сейчас книг на 2000 <рублей>, – писал М. К. 2 февраля 1950 г. В. Ю. Крупянской, – ну а дальше… будем изобретать. <…> Все больше и больше сомневаюсь в том, что мне понадобятся когда-либо книги по фольклору. И твердо надеюсь, что мой сын не будет этим заниматься».

Предполагался к продаже и альбом П. Л. Яковлева. В своем письме к С. И. Минц (в то время сотруднице Литмузея) М. К. описывает 20 декабря 1949 г. содержание альбома и просит Софью Исааковну сообщить ему предварительную оценку. Но продажа не состоялась, и альбом остался в собственности М. К.[12]

Материальное положение семьи оставалось тревожным вплоть до весны 1950 г. «…Мы сидим без денег, т. е. приходится обращаться к „неприкосновенному“ запасу, к<ото>рый стал т<аким> о<бразом> прикасаемым», – грустно иронизировал М. К. в письме к В. Ю. Крупянской 27 января 1950 г. Однако постепенно ситуация выправляется. С 1 января 1950 г. М. К. начинает получать пенсию «работника науки», назначенную ему пожизненно[13]. «Кризис», таким образом, оказался непродолжительным. Финансовое положение семьи меняется к лучшему, хотя недостаток средств будет ощущаться вплоть до самой смерти М. К.

В июне 1950 г. происходит другое событие, важное для М. К. на фоне его неустойчивой позиции того времени: выходит из печати первый том «Большой советской энциклопедии» (2‑е изд.)[14], где ему была посвящена краткая заметка в 20 строк. Том был подписан к печати 15 декабря 1949 г., и нетрудно определить, что заметка готовилась и проходила редактуру как раз в разгар злополучной кампании.

Заметка об ученом в таком официальном издании, как «Большая советская энциклопедия» (БСЭ), могла бы, казалось, лишь упрочить его положение: она как бы легитимизировала его имя, свидетельствовала о его присутствии в советской науке. Однако в тексте заметки оказался нежелательный абзац:

В исследованиях А<задовского>, особенно таких, как статья «Источники сказок Пушкина» (в кн.: «Литература и фольклор», 1938) и «А. Н. Веселовский как исследователь фольклора» (1938), сказалось влияние порочного историко-сравнительного метода Веселовского с его идеализмом и реакционным космополитизмом[15].

Автором заметки, состоявшейся, вероятно, благодаря С. И. Вавилову (главному редактору энциклопедии), была В. Ю. Крупянская (при участии Э. В. Померанцевой), что явствует из ее писем к М. К. и Л. В. Ключевые слова насчет «реакционного космополитизма» принадлежали, конечно, редакции, однако все попытки Крупянской протестовать оказались безуспешными. 26 ноября 1949 г. она оправдывалась перед М. К.:

…они (т. е. редакция БСЭ. – К. А.) не соглашаются снять слово «космополитизм». Я по этому поводу говорила трижды, но согласия на это не получила. Они ведь в таких вопросах не считаются с авторами. Первый раз заметка была снята Отделением (они мне упомин<али> Серг<иевского>[16]), вставлена она, т<ак> к<ак> пришло указание от Вавилова (при просмотре им листов). Но испуг у них все же остался, и это сказалось на характере заметки. Меня мучает, что, может быть, кто-ниб<удь> другой на моем месте сумел бы больше отстоять, но что я могу сделать (64–5; 46 об. – 47).

М. К. хорошо понимал, что Вера Юрьевна была не силах переломить ситуацию, и никогда не винил ее за содержание заметки. 28 марта 1955 г. она писала Л. В.:

Марк Константинович меня никогда «ни в одной 100 000 доле» (как он мне об этом писал) не считал виновной за эту заметку. Ведь мы с Э<рной> В<асильевной>[17] взялись тогда за это дело, потому что думали, что сумеем не допустить какой-нибудь гадости в отношении него. Но разве легко было справиться с той стеной, которая вокруг него образовалась, с ненавистью одних, равнодушием (в лучшем случае) других. Нужно было умереть человеку, чтобы как-то переломилось это отношение к нему (93–6; 53 об., 55).

В течение десятилетий «Большая советская энциклопедия» оставалась отражением официальной точки зрения, своего рода «общественной характеристикой». Это играло порой немаловажную роль, особенно когда речь заходила о допустимости (или «уровне допустимости») того или иного имени в печати: решения в советских издательствах и редакциях принимались в те годы с неизменной оглядкой на энциклопедию, и упоминание о «реакционном космополитизме» могло иметь непредсказуемые последствия.

В целом же заметка в «Большой советской энциклопедии», как и постановление бюро Отделения литературы и языка, создали в отношении М. К. ситуацию неопределенности: с одной стороны, ему уже не предъявлялось серьезных обвинений; с другой – продолжались упоминания о его «ошибках». Все это заметно сказывалось на нравственном состоянии М. К. – порождало в нем неуверенность в своих действиях, усугубляло нервозность и мнительность.

Упрочив свой социальный статус, М. К. не оставляет усилий по реабилитации своего научного имени. Желая добиться отмены решений, принятых весной 1949 г., он пытается использовать связи и знакомства (те, что еще оставались), обдумывает новые шаги. В январе 1950 г. он встречается в Ленинграде с А. М. Еголиным.

«У меня был большой разговор с Еголиным, – сообщает он В. Ю. Крупянской 27 января 1950 г. – Разговор, по существу, хороший, но практически, полагаю, бесплодный».

Некогда благоволивший к М. К. Еголин предпочел, судя по этой записи, уклониться от участия в судьбе «космополита».

Определенные надежды М. К. возлагал на профессора Иркутского пединститута С. Ф. Баранова, избранного весной 1950 г. депутатом Верховного Совета от Иркутской области. М. К. общался с ним в Иркутске в 1942–1945 гг., а в 1946 г. способствовал успешной защите его докторской диссертации в Ленинградском университете («Сатира М. Е. Салтыкова-Щедрина 60–70‑х годов»). Баранов, со своей стороны, видел в М. К. крупного ученого и пытался поддержать его после событий 1949 г. «Я знаю Вас лично, – писал он М. К. 11 февраля 1950 г., – и потому Ваша грустная история для меня тягостна» (58–8; 31 об.). Зная о сочувственном отношении к нему Баранова, М. К. направляет ему в июне 1950 г. официальное письмо-заявление, весьма отличное от аналогичных писем, отправленных летом 1949 г. С. И. Вавилову и С. В. Кафтанову, – оно подробней, жестче и эмоциональней. С болью и даже отчаянием описывает М. К. свое положение:

…я фактически устранен от какого бы то ни было участия в научной жизни страны. Правда, имеется постановление Бюро Отделения Академии наук СССР (от 28 <так!> июня прошлого года), которым Институту литературы рекомендовалось привлечь меня к научной работе. Однако дирекция Института (в лице Н. Ф. Бельчикова) не только не привела в исполнение это решение, но поспешила вытравить все следы моего пребывания в Институте, вычеркнув из плана мои темы, изъяв из печатающихся работ мои статьи и вернув мне мои работы, принятые к печати. Как прямое следствие этого, прекращено печатание всех моих работ и в других издательствах.

В мое сознание не вмещается мысль, что в результате моей длительной научной деятельности я оказался вне рядов советской науки, оказался оторван от своего любимого дела, которому отдал свою жизнь и без которого не могу представить своего существования. В настоящее время имя мое называется в печати лишь как объект порицающей критики – во всех других случаях оно замалчивается или просто-напросто экспроприируется. Так, например, совершенно недавно вышла в свет без упоминания моего имени целая книга, подготовленная мною к печати («Онежские былины» Гильфердинга, т. 1). Редакторы различных изданий и некоторые отдельные авторы ведут себя по отношению ко мне так, как будто бы я объявлен вне закона: я нахожу в разных статьях свои мысли, свои формулировки, даже свои подлинные выражения и т. д. – но все это без соответственных упоминаний, без ссылок и без сносок и даже без кавычек (со стороны Главлита нет никаких указаний, оправдывающих такие методы). Авторы последней вузовской программы по фольклору (Василенок и Сидельников)[18] не указывают не только моих работ, но даже и изданных мною таких сборников текстов, которые давно уже причислены к важнейшим памятникам нашей науки. Некоторые же руководители вузовских семинаров рекомендуют обращаться к моим работать, но не цитировать и не упоминать их.

Последним актом окончательного изгнания меня из науки явилось включение в план Института этнографии создание труда по истории русской фольклористики[19]. Однако всем очень хорошо известно (см., например, обзор работ по советской фольклористике В. Чичерова и Е. Гиппиуса в «Сов<етской> этнографии», 1947, № 4)[20], что мною выполнен большой 2‑х томный труд (свыше 80 печ<атных> л<истов>), над которым я работал около 15 лет. Этот труд был представлен к Сталинской премии, получил высокую оценку в историко-филологической комиссии и был снят с обсуждения на Пленуме лишь вследствие разъяснения о выставлении на премию исключительно опубликованных работ, а не находящихся еще в рукописи. Конечно, сейчас этот труд, заканчивавшийся мной в дни ленинградской блокады, нуждается в значительной переработке. Первый том мною уже переработан, в начале прошлого (1949) года был сдан для направления в печать и получил высокую оценку рецензента[21]. Включение же этой темы и поручение работы над ней другим лицам означает фактическое уничтожение основного и итогового труда всей моей жизни. <…>

Вместе с покойным Ю. М. Соколовым я был зачинателем и организатором научного изучения вопросов советского фольклора, в печати же было заявлено (Леонтьевым и др.), что я всегда игнорировал изучение советского фольклора и препятствовал заниматься им[22]. Не приводя многочисленных фактов, опровергающих данное голословное обвинение, укажу только на созданный по моей инициативе сборник статей о советском фольклоре (изданный фольклорной секцией ленинградского отделения ССП) и организацию ряда таких изданий в Академии наук. Советскому фольклору посвящен и ряд моих собственных статей. <…>

Мне предъявлены обвинения в космополитизме, в антипатриотизме, в неуважении к русской науке, в пренебрежении к вопросам ее приоритета, в низкопоклонстве перед Западом, в формализме и пр. Ни одно из этих обвинений я не могу признать правильным и честным. Я категорически утверждаю, что ни в одной из моих работ по истории русской фольклористики нельзя найти ни одной строчки, которая могла бы позволить сделать такой вывод. Более того, именно я всегда подчеркивал оригинальность и самостоятельность русской науки о фольклоре. Эта мысль лежит и в основе моего рукописного двухтомного труда по истории русской фольклористики. <…>

В приказе министра высшего образования сказано, что я «ученик Веселовского», тогда как я поступил на историко-филологический факультет С<анкт-> П<етер>б<ургского> университета через два года после его смерти; что будто бы я писал, что из всех сказок Пушкина только сказка о Балде заимствована из русских народных сказок. Однако такого утверждения нет в моих статьях, и мои подлинные формулировки носят другой смысл и характер. Наконец – и это особенно важно – сказано, что по моей вине не было подготовлено ни одного специалиста. Я прилагаю копию своего письма к министру высшего образования, в котором дано подробнейшее фактическое опровержение этого утверждения. <…> Мои прямые ученики работают в Иркутске: и в педагогическом институте, и в других учебных учреждениях. Кроме того, ряд моих иркутских учеников военного времени работает сейчас и в других городах Союза (в том числе и в Москве). Вам все это хорошо известно, и Вы можете подтвердить справедливость моих слов. <…>

Тем не менее все эти обвинения продолжают тяготеть надо мной, и я не имею никакой возможности их снять и реабилитировать себя. Вокруг меня создалась какая-то стена, пробить которую я не имею сил и возможности. Добиться личного приема у министра высшего образования я не смог. Постановление Бюро Отделения языка и литературы фактически аннулировано директором Института литературы. Дискредитирование же меня как научного и общественного деятеля неизменно продолжается, и факты такого рода беспрерывно увеличиваются. <…>

Итак, предо мной встает вопрос: что же дальше? Неужели весь мой труд должен остаться втуне, неужели мои знания и мой опыт не нужны моей стране и моему народу, а сам я должен оставаться изгоем в науке, процветанию которой я отдавал все свои силы! Я не принадлежу к ученым, которые упорно стоят на одном месте, не желая и не умея расстаться с когда-то сложившимися суждениями и представлениями; я прекрасно знаю, что история обходится без тех, кто не умеет включиться в ее поступательный процесс. Я многое за это время пересмотрел и передумал, но в создавшемся положении я не могу реализовать своих мыслей и, таким образом, лишен возможности принять участие в дальнейшей творческой работе по созданию и укрепления нашей науки.

А между тем мне уже 62 года, и состояние моего здоровья таково, что мне совершенно ясно, как невелик оставшийся мне срок полноценной творческой жизни. Я смею думать, что факты, изложенные мною выше в данном письме, а также в раннем письме на имя Президента Академии наук, позволяют поставить вопрос о восстановлении моего права на участие в научной жизни страны[23].

Баранов не оставил это обращение М. К. без внимания и немедля инициировал отзывы о его научной работе от авторитетных ученых – академика В. В. Виноградова, профессора Ф. П. Филина (в те годы заместителя директора Института русского языка АН СССР[24]) и профессора П. Г. Богатырева. Отзывы были оформлены в виде писем на имя С. Ф. Баранова. Отдельный отзыв (о работах М. К. по сибиреведению) представил этнограф Л. П. Потапов, с 1948 г. – зам. директора Института этнографии и одновременно руководитель Музея антропологии и этнографии. Все они дали высочайшую оценку Азадовскому-ученому и поддержали его желание работать «на благо советской науки».

В своем (недатированном) отзыве В. В. Виноградов подчеркнул:

…мне кажется незаслуженно строгим лишение М. К. Азадовского всяких возможностей общественно обнаружить свою готовность и способность освободиться от прежних ошибок и содействовать развитию советского, марксистского литературоведения и советской науки о народном творчестве. У нас так мало серьезных, хорошо подготовленных и хорошо образованных специалистов по изучению русского народно-словесного творчества, что исключение проф<ессора> М. К. Азадовского из рядов исследователей, имеющих право работать в научных институтах литературы Академии наук СССР или в высших филологических учебных заведениях, признание его «в науке мертвым» (при предоставлении ему в то же время академической пенсии), по моему мнению, не может быть оправдано реальными интересами словесной науки.

А Ф. П. Филин позволил себе даже фразу о том, что «в критике работ проф<ессора> М. К. Азадовского, имевшей место на страницах печати и в устных выступлениях, было немало лишнего и несправедливого» (55–5; 24 об.)[25].

Опираясь на полученные отзывы, С. Ф. Баранов предпринял, по-видимому, ряд конкретных шагов в защиту М. К. «Мне недавно стало известно, – сообщал ему Баранов 26 ноября 1950 г., – что вопрос о восст<ановлении> Вас на работе будет разбираться Отд<елением> яз<ыка> и лит<ературы> АН СССР» (58–8; 34 об.). Это были не пустые слова. В конце 1950 г., вероятно, в связи с «конкретными шагами» С. Ф. Баранова, в Москве и Ленинграде вторично распространяется слух о том, что М. К. должен якобы вернуться в Пушкинский Дом. Об этом Вера Юрьевна спешила уведомить Л. В. письмом от 16 декабря (М. К. находился в это время в больнице):

Здесь недавно была Варв<ара> Павл<овна>[26]. Она по секрету сообщила Вере Дм<итриевне> Кузьминой[27], а та – Леве[28], что в Ин<ститу>т литерат<уры> пришло распоряжение из ЦК восстановить М. К. во всех его правах и обязанностях и что он может по желанию работать и в ИМЛИ. Это пришло в день операции. Они все в полной растерянности, ждут его выздоровления и тогда это все будет ему доложено. При этом роль Поли[29] вскрылась в самом обнаженном виде. Все это благодаря июньским хлопотам и высокого положения Баранова, который сумел довести дело до конца. Мы просто торжествуем. Вчера видела Милочку[30], глаза у ней горят. Говорит, Вы знаете, В<ера> Ю<рьевна>, я не спала всю ночь, так была взволнована этим сообщением» (93–6; 9 об. – 10).

На самом деле усилия С. Ф. Баранова не принесли ощутимого результата, скорее они помогли нейтрализовать ситуацию. В одном из писем 1951 г. М. К. благодарил его за оказанное содействие. «…Не знаю, за что Вы меня благодарите, – откликнулся Сергей Федорович. – Ваше дело правое, а правда всегда должна победить. Следовательно, я – надо думать – только чуть-чуть ускорил все это…» (58–8; 36).

Восстановиться на работе в Ленинградском университете и Пушкинском Доме М. К. так и не удалось. Да он, собственно, уже и не стремился к этому. Во второй половине 1950 г. его дела улучшаются. Если 1949 г. выделяется полным отсутствием публикаций[31], то уже в конце 1950 г. появляется «первая ласточка»: статья «Народная песня в концепциях русских революционных просветителей 40‑х годов»[32] (единственная публикация за 1950 г.!). Другим убедительным свидетельством возвращения М. К. в научную жизнь был договор на «Воспоминания Бестужевых».

Не до конца выясненным в этой связи остается вопрос, какую роль сыграл в судьбе гонимого ученого Б. И. Богомолов. В мае 1949 г., уже будучи инструктором Отдела пропаганды ЦК ВКП(б), он защищал в Москве кандидатскую диссертацию «Белинский и вопросы народного творчества» и в ходе защиты был публично обвинен в том, что в его работе говорилось о М. К. «в очень положительном и уважительном тоне», – об этом сообщила М. К. в недатированном письме Э. В. Померанцева. «В заключительном слове, – сообщалось в ее письме, – Б<орис> И<ванович> сказал, что пока он не видит основания ничего менять, т<ак> к<ак> никаких фактов, порочащих имя М. К. Аз<адовского>, он не знает, а до него доходят только слухи, которые требуют проверки» (69–2; 32–32 об.). Московские фольклористы не раз пытались в те месяцы обратить внимание Богомолова на положение М. К. «Видели ли Вы Бориса Ивановича и беседовали ли с ним?» – спрашивал М. К. 10 августа 1949 г. В. Ю. Крупянскую (88–21; 33 об.). Вероятно, Богомолов все же использовал, насколько это было возможно, свое положение, чтобы помочь М. К. Это подтверждается, в частности, следующим документом:

М. К. АЗАДОВСКОМУ.

Глубокоуважаемый Марк Константинович!

В связи с Вашим запросом сообщаю, что, по разъяснению, данному работником Отдела литературы и искусства ЦК ВКП(б) тов. Богомоловым, каких-либо препятствий к Вашей работе в системе Академии наук СССР не имеется.

Академик-секретарь

Отделения литературы и языка АН СССР

академик В. В. Виноградов[33].

В целом же общественная реабилитация М. К. состоялась. Будучи частичной, она все же коснулась той стороны его жизни, которая казалась ему тогда главной: возможности печататься и зарабатывать. Это произошло, как нам представляется, по совокупности обстоятельств. Обращения самого М. К. к руководителям Министерства высшего образования и Академии наук, двусмысленное решение Бюро Отделения литературы и языка в июне 1949 г., закулисное вмешательство Б. И. Богомолова и активные действия С. Ф. Баранова – все это, безусловно, сыграло свою роль. И наконец, главное, что помогло ученому сохраниться и остаться в науке, – смягчение борьбы с «космополитизмом», весьма ощутимое уже к концу 1949 г.

Весь последующий период жизни М. К. отмечен резким ухудшением здоровья: тяжелый сердечный недуг (стенокардия), другие заболевания, постоянные консультации с врачами, требующими соблюдать постельный режим… 1949 год не прошел бесследно.

Один из наиболее драматических моментов приходится на конец ноября 1950 г. Едва завершив работу над «Воспоминаниями Бестужевых», М. К. оказался в урологическом отделении Мечниковской больницы, где ему поначалу поставили неверный диагноз; состояние быстро ухудшалось и становилось угрожающим. Используя ленинградские связи, Л. В. предпринимает отчаянные усилия, чтобы спасти мужа. Ей удается договориться с И. Н. Шапиро[34], ведущим ленинградским урологом, и перевезти М. К., уже находившегося в бессознательном состоянии, в городскую больницу им. М. С. Урицкого. Здесь его срочно оперируют, а затем, спустя несколько месяцев, вторично.

Те две недели (конец ноября – начало декабря) были для Л. В. тягчайшим испытанием – битвой за спасение М. К. Опуская бытовые и медицинские подробности, можно сказать, что Л. В. удалось – по меркам того времени – добиться невозможного: перевезти мужа, оказавшегося на грани жизни и смерти, из одной ленинградской больницы в другую. Описывая М. К. Крельштейн обстоятельства той мучительной истории, она подытоживала 17 декабря:

…события были действительно таковы, что можно было потерять голову. Сейчас, когда я имею возможность окинуть все прошедшее ретроспективным взглядом, мне делается как-то жутко и просто невероятно, что в этой битве за жизнь Марка мне удалось одержать верх.

Хирурги сумели помочь М. К., поставили его на ноги. Сложнее пришлось кардиологам. После инфаркта, пережитого в Москве весной 1945 г., и сокрушительных событий 1949 г. он превратился в «тяжелого сердечника»: постоянно глотал таблетки, вынужден был ограничивать себя в повседневном быту, нуждался в длительном отдыхе. В течение долгого времени Л. В. пыталась найти врача, который мог бы курировать М. К. В конце концов для консультации был приглашен известный ленинградский кардиолог Моритц Эмильевич Мандельштам (1884–1957)[35], наложивший на М. К. целый ряд ограничений: меньше ходить пешком, не носить тяжелый портфель с книгами, не участвовать в публичных мероприятиях и т. д.

Однако М. К. не принадлежал к числу пациентов, неукоснительно соблюдающих врачебные предписания. Он тянулся к «общественности» и страдал от ее отсутствия. Правда, в 1951 г. после двух перенесенных операций участие в публичных мероприятиях становится для него затруднительным. Так, в январе 1951 г. он оставил без внимания такое, казалось бы, небезраличное для него событие, как вечер памяти Ю. М. Соколова в Москве (в Центральном доме литераторов)[36]. Впрочем, можно предположить, что, даже будучи в добром здравии, М. К. вряд ли отправился бы в Москву. Но уже в начале 1952 г., когда его приглашают выступить в качестве первого оппонента на защите кандидатской диссертации в Ленинградском библиотечном институте им. Н. К. Крупской (ныне – Санкт Петербургский государственный институт культуры), он охотно соглашается. Вероятно, ему казалось, что это первое (за три года) публичное выступление в крупном ленинградском вузе укрепит его позиции.

Защита состоялась 18 марта 1952 г. Диссертационное сочинение, представленное Н. Г. Чагиной[37], было озаглавлено «Журнал „Что делать?“ и его роль в развитии массовой рекомендательной библиографии» – тема, казалось бы, далекая от М. К.

6 апреля М. К. рассказывал об этом событии В. Ю. Крупянской:

Диссертация-то ведь уже прошла и, знаете, с большим блеском (не для диссертантки, а для одного из оппонентов <…>). Правда, очень хорошо все сошло. Во-первых, я говорил около часа – и ни разу не сдало сердце. Никаких спазмов, никаких задыханий и никаких нитроглицеринов! Во-вторых, я, кажется, говорил хорошо и весело. Все слушали очень внимательно, и потом я слышал довольно много восхищенных отзывов[38].

Посещал М. К. и писательские собрания, где его выступления не всегда проходили столь же благополучно, как на защите Чагиной. «На днях принимал участие в заседании одной из секций Союза писателей, – сообщал он 3 ноября 1952 г. историку А. И. Андрееву, – поговорил ровно 10 минут, и стало нехорошо. Пришлось принимать нитроглицерин»[39].

На волне событий 1949 г. М. К. особенно переживал крах своих многолетних усилий, связанных с «Историей русской фольклористики». Сознавая, что шансы на издание книги, во всяком случае ее важнейших глав, охватывающих XIX в., минимальны, М. К. пытается опубликовать разделы, посвященные XVIII в. Обратившись весной 1950 г. в Отдел языка и литературы Учпедгиза, он подает заявку на монографию под названием «Очерки русской фольклористики XVIII века» (предположительный объем – 12–15 листов). «Данная книга, – говорилось в заявке, – представляет собой опыт целостного охвата фольклористических интересов XVIII века, отраженных как в науке, так и в публицистике. <…> Основной тезис книги: русский фольклоризм XVIII века – явление вполне самобытное и оригинальное, сложившееся и развивавшееся в недрах собственного национально-литературного процесса. Характер и формы русского фольклоризма XVIII в. отражают те же формы классовой борьбы, которые определили собою весь характер развития литературы и общественной мысли этого столетия» (56–8). Изложение, указывалось в той же заявке, доведено автором до 1812 г., то есть рубежа в истории русского общественной мысли, ярко отразившейся в развитии фольклористических интересов и фольклористической мысли. Последние главы книги были посвящены первому десятилетию XIX в. («Дружеское литературное общество», «Вольное общество любителей российской словесности» и круг «радищевцев», деятельность профессора Харьковского университета Г. П. Успенского, преподавателя юридического факультета Московского университета профессора З. А. Горюшкина, школа А. С. Шишкова, воззрения на фольклор Н. М. Карамзина и пр.).

Книга была представлена в издательство, заявка рассмотрена, и осенью 1950 г. М. К. получил отказ. В официальном ответе, датированном 5 октября 1950 г., сообщалось, что издание книги было бы «очень полезно» для преподавателей вузов, аспирантов и т. д., однако в планах издательства значится учебник «Русский фольклор» под редакцией П. Г. Богатырева, а потому издание «Очерков русской фольклористики» не предусматривается.

Учебник, о котором идет речь, начал готовиться в 1948–1949 гг., а редактировать его взялся П. Г. Богатырев. Весь историографический отдел был закреплен за М. К. «Сейчас меня всего одолевает целиком Учебник, – писал М. К. в сентябре 1949 г. В. Ю. Крупянской (почт. штемпель: Ленинград 19.9.49). – Даже ничего не читаю – единственный отдых и развлечение – пасьянс, как и полагается старцу на седьмом десятке».

Прочитав разделы, предложенные М. К. в качестве отдельных глав будущего учебника, Богатырев сделал к ним ряд частных замечаний[40]. Учпедгиз же, изучив рукопись, выдвинул требование дополнить историографическую часть главой о революционных демократах. «…Я предложил Учпедгизу, – сообщает Петр Григорьевич 23 ноября 1949 г., – просить Вас написать его (раздел „Революционные демократы“. – К. А.). Не знаю, как этот вопрос решится» (58–37; 47). И хотя шельмование М. К. в печати еще продолжалось, издательство принимает предложение Богатырева. Соглашается, с учетом всех обстоятельств, и М. К. и уже в первые месяцы 1950 г. начинает готовить дополнительную главу. «Очень рад, что Вы принялись за написание раздела о революционных демократах», – пишет ему Богатырев 17 февраля 1950 г. (58–37; 52 об.). Работа подвигалась медленно, результаты не удовлетворяли М. К., при том что он старался не повторять своих прежних статей о Добролюбове и Чернышевском, добавил несколько страниц о взглядах на народное творчество Герцена и Огарева и т. д. Похоже, что его же собственная концепция о роли «революционных демократов» стала вызывать у него сомнения. Скептически воспринимал М. К. и судьбу учебника. Приведем выдержки из его писем к В. Ю. Крупянской:

Я никак не мог думать, что глава о рев<олюционных> дем<ократах> так затянется. Она меня прямо измучила и нарушила все мои планы. Из-за нее я оторвался от работы над Арсеньевым… (29 марта 1950 г.)

Я закончил свою главу о революционных демократах, превысив в полтора раза (если не больше) отведенные мне размеры[41], но все еще не отсылаю П<етру> Гр<игорьеви>чу, ибо читаю, перечитываю, снова читаю, опять перечитываю – и все мне не нравится и не нравится. А как сделать лучше – не знаю (14 апреля 1950 г.).

Вчера я отправил статьи для учебника Петру Гр<игорьевичу>. <…> В успех и завершение учебника плохо верю. Слишком уязвима его общая позиция. Да и одно из двух: либо отмена программы В<асиленка> и С<идельникова>, либо учебник Бог<атыре>ва. Сосуществование – немыслимо (21 апреля 1950 г.).

Осенью 1950 г. главы учебника были направлены в московский Институт этнографии и поступили на рецензию В. Ю. Крупянской. В письме к ней от 3 (?) сентября 1950 г. М. К. радовался такому совпадению («Но как это хорошо, что сия многострадальная рукопись попала именно к Вам…») и одновременно давал оценку написанному им разделу о революционных демократах:

Ведь, как-никак, это первый опыт сделать выводы из оценки Герцена Лениным на фольклорист<ическом> материале. Никто этого не касался, никто об этом не думал. <…> За последнее время близкую моей оценку – но также вскользь – делал Мордовченко[42] по отношению к Белинскому. Об Огареве же никто никогда и не думал. Впервые также дана в этой статье, в сжатой и довольно лапидарной форме, характеристика сущности славянофильского понимания фольклористики. Ведь о славянофильской фольклористике, по существу, ровно ничего нет, – а то, что есть, по б<ольшей> ч<асти> смесь вздорных вымыслов. Славянофилов смешивают с мифологами, которых они не выносили; с представителями офиц<иальной> народности и т. п. А цитаты из них, вообще, приводились в таком виде, что было непонятно, в чем же их реакционность.

С 1951 г. редактором учебника была назначена Н. И. Муравьева[43] (М. К. был знаком с ее сестрой Ириной[44] и братом Владимиром[45]). К рецензированию учебника были привлечены А. М. Астахова и И. Н. Розанов. К лету 1951 г. их отзывы поступили в издательство, причем в рецензии Розанова очерки М. К. признавались «наиболее удачной частью пособия»[46]. Называя его «единственным крупным» у нас в настоящее время (после смерти Ю. М. Соколова) фольклористом и «лучшим эрудитом» в вопросах историографии, Розанов упоминает о «большой работе» М. К., которую ученый закончил еще до окончания войны, но не успел издать. «Такой монографии по данному вопросу у нас еще никогда не было», – сказано в его рецензии; и хотя в учебнике представлена не вся работа М. К., а лишь ее часть, но она тем не менее «слишком важна для данного сборника» (81–5; 11).

Что касается второй рецензии, то в письме к Богатыреву, почти целиком посвященном учебнику, М. К. отозвался о ней следующим образом: «Замечания Астаховой о книге в целом очень, конечно, подробны и тщательны, но удивительно мелки и неглубоки» (письмо от 22 сентября 1951 г.).

Ознакомившись с обеими рецензиями, издательство сделало свои выводы. «К Вам просьба и от меня, и от редакции Учпедгиза, – просит П. Г. Богатырев 8 июня 1951 г., – дополнить Вашу историографию, а именно довести ее до советского периода, т. е. дать обзор собирательской деятельности Ончукова, Маркова, Григорьева, Зеленина и братьев Соколовых (Песни и сказки Белозерского края). Достижениям советской фольклористики будет отведено несколько страниц в моем вступлении» (58–37; 64).

Так в течение нескольких лет продолжалась работа над учебником. Наконец, в августе 1951 г. редакция Учпедиза предложила М. К. просмотреть готовый том целиком, что и было им выполнено. «Ваша работа по рецензированию учебного пособия будет оплачена Учпедгизом… – заверяла его 15 сентября Н. И. Муравьева. – <…> Работа по Вашим замечаниям уже началась…» (67–19; 18).

М. К. внимательно прочитал все статьи, составляющие учебник, и общая его оценка была в целом одобрительной. «Я имел возможность ознакомиться, помимо самого сборника, и с двумя рецензиями, составленными А. М. Астаховой и И. Н. Розановым, и должен сказать, что вполне разделяю ту положительную оценку, которую дают оба рецензента сборнику в целом» (6–2; 9). С этих слов начинается отзыв М. К., направленный в издательство (далее следовал ряд критических замечаний).

Впрочем, 23 сентября 1951 г. он писал Крупянской в ином тоне:

Учебник, скажу Вам по совести, производит на меня грустное и мрачное впечатление (эти строки только для Вас!). Редакторской руки не чувствуется! Полнейшая разномыслица: люди разных культур, разного отношения к науке, разной эрудиции, разных стилей.

Помимо «разномыслицы», вызывавшей у М. К. понятное раздражение, М. К. был не удовлетворен и собственным текстом. Ученый не мог не видеть, что отдельные главы его масштабного и новаторского исследования предстают в учебнике в обедненном, буквально выхолощенном виде. Желавший изложить историю русской науки о фольклоре не в отдельных «очерках», а на широком культурном фоне и в тесной связи с развитием общественной мысли, М. К. не мог удовлетвориться ограниченным пространством «учебного пособия», лишавшего его возможности представить свою концепцию в целостном виде.

Читая рукопись учебника, М. К. с особым вниманием изучил статью Крупянской о народном театре и ее же (совместно с С. И. Минц) статью о фольклоре советской эпохи. Его письма к Вере Юрьевне от 23 сентября и 1 октября 1951 г. содержат подробный разбор обеих статей, причем некоторые его возражения существенны. М. К. протестовал, в частности, против освещения фольклорной политики 1930‑х гг.:

…Вы избегаете критических замечаний – точнее: историко-критической оценки. Вы спокойно повествуете о совместной работе Попова с Марфой Крюковой, излагая этот вопрос так, как будто так оно и быть должно. И ни единым словом не касаетесь тех аномалий, которые с этим связаны, не говорите ни слова об отрицательных сторонах такого «содружества», а в другом месте учебника, – кажется, в главе о сказках[47], с упоением говорится о совместной работе Голубковой с Леонтьевым[48].

Свои общие суждения и ряд фактических поправок М. К. сообщил в издательство, но его замечания были учтены лишь частично[49].

В конце 1951 г. М. К. возвращается к учебнику, дорабатывая – в связи с новыми пожеланиями рецензентов и редактора – собственные разделы. 7 ноября 1951 г. он сообщает Крупянской:

…собираюсь вплотную приступить к переработкам, дополнениям, исправлениям. Боюсь, как бы не увлекся чересчур исправлениями. Нужно, конечно, как-то учесть и выступления «критиков», хотя согласиться ни с кем не могу. Но и Нат<алья> Игн<атьевна>[50], к<ото>рая тоже с ними не согласна, говорит, что надо «учесть». Удивительно мерзкая рецензия Астаховой в части, касающейся меня, несмотря на все ее реверансы попутные. Она, именно, бесстыдна – другого слова не подберешь. А чего стоят рассуждения Астаховой о слове «фольклор».

Тогда же М. К. был написан раздел «Фольклористические исследования в начале XX века» – видимо, на основании статьи «Фольклористика в годы реакции. 1905–1917 гг.» (М. К. упоминает о ней в письме к С. Ф. Баранову).

В конце 1951 г. учебник был, казалось, готов к печати, но его прохождение неожиданно осложнилось: начались гонения на П. Г. Богатырева[51] (в связи с арестом сына[52]). Н. И. Муравьева писала 6 декабря 1951 г.:

Вы, конечно, в курсе всех событий в его <Богатырева> жизни. Снятие его с заведования кафедрой тоже, по-видимому, поведет к некоторым осложнениям и задержкам в работе над учебником. Министерство теперь требует, чтобы весь материал мы направили на обсуждение на другую кафедру (Пединститута). Однако учебное пособие с планов мы не снимаем, возможно только, что выпуск его еще несколько затянется (67–19; 23).

11 декабря 1951 г. М. К. писал В. Ю. Крупянской:

…сегодня получил письмо от Н. И. Муравьевой. Вижу, что с учебником дело затягивается. Его собираются дать на новый разбор: кафедре в Пед<агогический> Ин<ститу>т, т. е. Водовозову!!!!![53] А за этим может воспоследовать и передача редактуры тому же лицу? Ну тогда…

В 1952 г. пособие направляется на отзыв к фольклористу А. В. Позднееву. «Что слышно об Учебнике? – спрашивает М. К. 3 сентября 1952 г. П. Г. Богатырева. <…> Ведь ровно три года скоро будет, как я отправил свое рукописание, и два года после дополнительного текста» (88–8; 25).

Убедившись, что учебник «буксует», М. К. предпринял попытку издать (хотя и не целиком) свою главную книгу, построив ее по-новому и дав ей другое название. В начале 1952 г. он подает заявку в ленинградское отделение Издательства художественной литературы (Гослитиздат), предлагая книгу под предварительным заголовком «Вопросы народного творчества в русской литературе и общественной мысли (XVIII и первая половина XIX века)». К заявке были приложены оттиски трех опубликованных статей: «Фольклорная тема в „Путешествии…“ Радищева» (1948), «Декабристская фольклористика» (1948) и «Народная песня в концепциях русских революционных просветителей 40‑х годов» (1950).

Сохранилась рецензия на эту заявку М. К., написанная А. Л. Дымшицем[54], который, в частности, подчеркнул:

Принципы, изложенные в заявке М. К. Азадовского, не вызывают возражений. В заявке выражено стремление показать национальную самостоятельность и демократический характер прогрессивной русской фольклористической мысли от Ломоносова до революционных демократов XIX столетия. Вопросы фольклора в русской литературе и общественной мысли профессор Азадовский намерен осветить в тесной связи с проблемой народности русской литературы (77–18; 1)[55].

Дымшиц, несомненно, хотел помочь М. К. Указав на отдельные «просчеты» («…не уделяет необходимого внимания изучению принципов использования фольклора в творчестве русских писателей XVIII и первой половины XIX века»), он в заключение предложил издательству «заинтересоваться темой» и «деловым образом» поддержать М. К. «в осуществлении задуманного им монографического исследования» (77–18; 1 об.).

Были, вероятно, и другие отзывы, но издание все равно не состоялось. «Ленгослитиздат провокационно не передал в Москву моей заявки с соответственными рецензиями, – жаловался М. К. 12 июня 1953 г. Ю. Г. Оксману, – хотя зав (Горский) клялся мне в „лучших и благожелательных чувствах“. Фэр-то кэ[56], дорогой Юлиан Григорьевич?»[57]

Эта заявка была последней попыткой М. К. реализовать, хотя бы отчасти, свой жизненный труд.

Учебник тем временем по-прежнему пылился в кабинетах Учпедгиза. Рецензия, полученная в начале 1952 г. от А. В. Позднеева, потребовала новой правки. «После переработки отправим пособие на утверждение в Министерство высшего образования, – успокаивала М. К. 23 февраля 1953 г. Н. И. Муравьева, – и, если получим утверждение, будем готовить к набору…» (67–19; 27). Наконец, 12 октября 1953 г. П. Г. Богатырев сообщил, что на заседании в Министерстве культуры «разбирался вопрос об учебниках» и что пособие включено в «государственный план» 1954 г.[58]

Несмотря на одолевающие его недуги, М. К. и после 1949 г. сохраняет ясность и остроту ума. Он не теряет интереса к событиям научной жизни (внимательно следит, например, за «лингвистической дискуссией» 1949–1950 гг.[59]), переживает, как и ранее, очередные академические выборы (1950), назначения и перестановки, радуется появлению книг, содержащих новые материалы и свежие мысли[60], приветствует лауреатов, получивших государственные награды[61], или, напротив, клеймит невежественные и случайные публикации. Оказавшись «на вольных хлебах» и не связанный служебной зависимостью, ученый позволяет себе высказываться «без оглядки», свободно.

Особенно волновало М. К. положение дел в советской фольклористике: он постоянно беседует на эту тему с друзьями и некоторыми из бывших учеников и сотрудников, обсуждает новости и делится своими переживаниями в частных письмах. Его не покидает горестное ощущение, что эта близкая ему область науки переживает полный упадок, а невозможность вмешаться и что-либо изменить лишь усугубляет резкость его суждений. Так, 3 октября 1950 г. он делится своими тревожными мыслями с Гудзием:

Горе и беда нашей науки в том, что за каким-н<и>б<удь> невеждой и мерзавцем типа Сид<ельнико>ва устремляются не только Ив<аны> Никаноровичи[62] (с него взятки гладки, он уже рамолизирован), но и такие, как Варвара[63], Скрипиль[64] и прочие. Ведь это сплошной ужас, что изобрела В<арвара> П<авловна> с изданием Рус<ского> Ф<олькло>ра![65] И вот там изо всех сил втягивают живое и трепещущее, полнокровное тело народной поэзии на прокрустово ложе механических периодов, изобретенных искусной ловкачихой, которой нет никакого дела до подлинной науки и совершенно забывшей о честном отношении к жизни, науке и людям. А какая-нибудь жалкая, лишенная своей воли и потерявшая чувство собственного достоинства Астахова покорно лепит статьи о былинах в каком-то веке и только сокрушается, что некуда приспособить былины об Илье Муромце[66]. Остальное-то, мол, можно приткнуть куда-нибудь. А что делает В. И. Чичеров?!

Не стало науки о фольклоре. Недаром же никто не хочет заниматься ею. <…> Все говорят: «Лишь бы не фольклор». Сбежал с фольклора и Базанов, которого еще недавно прочили в вожди фольклористики.

Пропп, в прошлом году еще возражавший против программы Сид<ельникова>-Вас<иленка>, в нынешнем году при обсуждении ее признал оную вполне удовлетворительной, поставив тем в тяжелое положение других своих коллег, не желавших подчиняться этой программе.

Одна из моих лучших учениц Колесницкая, хотя еще преподает фольклор, но как исследовательница давно ушла в <18>60‑е годы. А ведь у ней была совершенно закончена докторская диссертация[67], [68].

Следует сказать, что и Н. К. Гудзий, крупнейший в то время специалист по древнерусской словесности, вполне разделял пессимистический взгляд М. К. 6 мая 1950 г. Гудзий писал:

Не знаю, когда наступит просвет и оздоровление в фольклорной науке. Можно ли придумать большее надругательство над наукой, чем программа по фольклору, составленная Василенком и Сидельниковым, на которой красуется штамп филологич<еского> ф<акульте>та МГУ? А вот послушали бы Вы, как я слушал, обсуждение хрестоматии по фольклору, составленной теми же авторами. Ругали их почти все, в том числе и я… <…> Ваш Пушкинский Дом также безоглядно пытается историзировать фольклор во что бы то ни стало[69], и Варв<ара> Павл<овна> даже рассердилась на меня за то, что я рассуждаю консервативно. Посмотрим, что выйдет у них из этой затеи (60–25; 59 об.).

Нет, не обида и не раздражение владели М. К., когда он писал в те годы о катастрофическом состоянии советской фольклористики, и не чувство уязвленного самолюбия, естественное, казалось бы, для человека, несправедливо и грубо отстраненного от любимого дела, а лишь острое и болезненное переживание деградации в той науке, которой он посвятил бо́льшую часть своей жизни.

«С грустью думаю о совершенно изничтоженной науке, с которой я был связан и которой вот так и не удается подняться на ноги», – повторяет он в письме к Н. К. Гудзию 18 июня 1951 г. (88–9; 45). О том же говорится и в его письме к В. Ю. Крупянской от 7 ноября 1951 г.:

Более жалкого зрелища, чем то, в каком находится сейчас наша наука, трудно представить… Литературоведение в целом – и, в частности, история литературы – находится во многом в более благоприятных обстоятельствах. И в этой области появляются значительные труды: пусть иногда спорные, пусть иногда скучные, пусть порой не вполне честные, – но все же труды, книги, какие-то шаги вперед, вносящие что-то в развитие науки… А у нас: или топтанье на одном месте, или…

Горестно взирая на положение дел в советской фольклористике, М. К. вновь и вновь возвращается к этой больной теме: обсуждает – в своих беседах и письмах – новости с фольклорного фронта, интересуется трудами своих прежних сотрудников и с жадностью ловит доходящие до него слухи о том, что происходит в Московском университете, Институте этнографии и, конечно же, в Ленинградском университете и Пушкинском Доме.

Ситуация в этих двух учреждениях тем временем изменилась коренным образом: расформированная на филфаке кафедра фольклора влилась в кафедру русской литературы (курс фольклора был поручен Проппу), а Сектор фольклора в Пушкинском Доме обретает в мае 1950 г. нового руководителя – И. П. Дмитракова[70], получившего эту должность по рекомендации ЦК ВКП(б)[71].

Вспоминая о событиях того времени, И. П. Лупанова пишет, что «в фольклорном секторе Пушкинского Дома, где еще недавно правил М. К., появились какие-то никому неведомые молодые люди (разумеется, славянской внешности, но с совершенно загадочным образовательным цензом), быстренько прибравшие хозяйство к своим бойким рукам»[72].

Полностью разорвав отношения с Ширяевой, Кравчинской и Лозановой, М. К. тем не менее продолжает общение с Астаховой (лично) и Базановым (по телефону). Полностью вычеркивает из своей жизни Проппа. 2 февраля 1950 г. М. К. рассказывал В. Ю. Крупянской:

Вчера была у меня Анна Мих<айловна>. Второй раз с сентября месяца!! Просидела часа два-три. После ее ухода, под впечатлением ее рассказов, я долго не мог прийти в себя: повеяло такой мерзостью, таким затхлым воздухом душного погреба… <…> Рассказ А<нны> М<ихайловны> о том, как готовился известный Вам юбилейный сборник[73], следовало бы записать на пленку в назидание далеким потомкам, если только они будут интересоваться такими делами и событиями.

Такие же беспощадно резкие суждения в отношении недавних коллег, включая Проппа, встречаются и в других письмах. Так, в цитированном выше письме к В. Ю. Крупянской от 7 ноября 1951 г. читаем:

Ах, как хочется увидеть какую-нибудь большую, честную, хорошую книгу, так, чтоб можно было, читая ее, душой отдохнуть, чтоб она заставила над чем-нибудь задуматься. Вспомните, ведь за последнее 10-летие единственная большая работа – книга Проппа[74] (об Астаховской мазне я не говорю) – но ведь это, действительно, глубоко порочное, механистическое, лишенное творческой мысли произведение, невероятно обедняющее и само народное творчество и вообще искажающее процесс развития творческого человеческого духа. Вообще, какая безумная мысль – свести все богатейшее разнообразие сказочных вымыслов, причудливых образов, разнообразных идей и мыслей человечества к отражениям какого-то одного обряда, как бы важен они ни был[75]. И вот такой-то работе было суждено стать <нрзб.> последним крупным трудом, да еще под ореолом мученического венца[76].

Оставляя в стороне фундаментальную тему «Азадовский и Пропп», отметим, что М. К. и ранее скептически относился к «морфологическому» методу Проппа и, поддерживая Владимира Яковлевича как сотрудника кафедры фольклора университета, подвергал его критике за отсутствие исторического взгляда[77].

Приведем еще одно свидетельство – фрагмент из письма к В. Ю. Крупянской от 16 мая 1952 г.:

Ан<на> Мих<айловна>[78] просидела у меня несколько часов; рассказывала грустные институтские и фольклорные новости. <…> Жалуется и скорбит Ан<на> М<ихайловна>, что Пропп в лекциях студентам и в аспирантских занятиях совершенно вытравляет все элементы историзма, заменяя это болтовней на общие темы и отвлеченные понятия. На всех докладах Лихачева[79] об историч<еских> основах былин он неизменно упрекал его в неизжитом влиянии Вс<еволода> Миллера. Недавно одна его ученица защищала (и защитила!) диссертацию о царе-Ка́лине[80]. В ней (диссертации) было все, кроме… истории. А ведь это – наиболее конкретно-исторический материал.

Долго ли еще будут продолжаться издевательства над наукой.

Впрочем, мысли М. К. занимала не одна фольклористика, он тревожился о судьбе гуманитарной науки в целом. В его письмах, особенно после 1949 г., содержится немало безжалостно горьких слов относительно ее нынешнего состояния. Создается впечатление, что советский ученый, изгнанный из науки и наблюдающий за происходящим извне, острее других ощущал тот глубокий методологический кризис, который переживала после войны отечественная филология.

Знакомясь в 1950‑е гг. с тем или иным новым изданием, М. К. постоянно сетует на невозможность откликнуться на него рецензией. Страдая от невозможности пробиться к читателю, он обдумывает «обходные пути», например, публикацию под псевдонимом или возможность напечатать рецензию под фамилией одного из своих учеников или друзей-единомышленников: 10 марта 1950 г. он писал В. Ю. Крупянской:

Вспоминаю, как в старые-старые годы Драгоманову[81] нельзя было печататься под своей фамилией. Он стал печатать статьи и рецензии в «В<естнике> Евр<опы>», «Киев<ской> Старине» и др<угих> изданиях под псевдонимом «Т.», Кузминский, К–ий и др.[82] И все знали, кто это: и правительство, и редакция, и многие читатели догадывались.

А вот мне никто не запрещает печататься, – нет такого указания, а грязные и злобные добровольцы вроде Бельчикова и Чичерова положили на мое имя табу и ничего нельзя поделать. В руках Чичерова фолькл<орный> отдел «Сов<етской> Этнографии», – в руках Бельчикова буквально все ист<орико>-лит<ературн>ые издания – «Изв<естия> Ак<адемии наук>», «Лит<ературное> Насл<едство>», – да еще вдобавок «Советская Книга». А сколько у меня материалов скопилось!.. Так хочется порой выступить. Был бы у меня какой-либо близкий и нейтральный человек, можно было бы от его имени посылать статьи, чтобы эти «аспиды» не догадались – но таких нет – и не хочется доставлять неприятности близким ученикам, если б они и согласились на это.

Хотелось бы написать рецензию и на «Онежские былины» Гильфердинга (том 1). Да мало ли что мне хочется.

Этот пассаж относится к весне 1950 г. – через несколько месяцев ситуация М. К. сдвинется, как мы знаем, в лучшую сторону. Однако мысль о том, что он не может выступить публично в своем излюбленном жанре и высказаться в полный голос, продолжает угнетать его и в конце 1950 г., и в дальнейшем:

…сегодня у нас с Л. В. был «вечер смеха и юмора». Мы рассматривали одну книжечку и буквально помирали с хохоту. Книжечка это: «Библиографический указатель устного творчества казахов». Составитель – В. М. Сидельников[83].

Более безграмотной, невежественной халтуры я не видывал. Особенно замечательны все (почти без исключения) №№ с иностранными заглавиями. Это буквально нечто чудовищное. Видимо, доктор филологических наук не знает языков даже в пределах гимназического курса!

А кроме того, книжечка, как всегда у Сид<ельнико>ва, – саморекламна. В предисловии сообщается, что он просмотрел… книгохранилище Всесоюзной б<иблиоте>ки им. Ленина. Ни больше, ни меньше! И, кроме того, еще десяток других книгохранилищ.

Вот-то руки у меня чешутся на рецензию. Но… сами понимаете: мне нельзя. Я бы так написал, что его статья об одном известном Вам человеке[84] показалась бы детским лепетом* <*и, кроме того, в ней бы не было ни одного слова лжи и ни одной передержки! – Примеч. М. К.> Что делать: руки связаны и рот заткнут. Мне невозможно выступать его критиком. Советую книжку эту посмотреть, если не получили ее в подарок от автора с нежной надписью[85].

Эмоции вновь и вновь выплескиваются в письмах М. К. «Вообще, мне, по-видимому, приходится переходить на этот жанр: критические рецензии в письмах», – горестно иронизирует он в письме к В. Ю. Крупянской 10 марта 1950 г. Таких мини-рецензий, рассыпанных по его письмам, было немало и в предыдущие годы. Теперь он пишет их чаще, как будто торопится сделать что-то еще во имя науки.

Об одной из таких «коротких рецензий» сообщается в цитированном письме к Крупянской от 10 марта 1950 г.:

Недавно написал большой разбор статьи Лёвы П<ушкаре>ва[86] «О труде как основе сказки». Написал и потом пожалел, конечно: боюсь, не обиделся бы мальчик, – хотя я старался писать как можно мягче, но несколько суровых и резких фраз у меня сорвалось. Статья – не плохая, но методологически опасная; она слишком цитатна. Идя таким путем, можно доказать что угодно. Можно доказать, что основой сказочных образов является прославление лености, беспечности и проч. В статье нет подлинного исторического анализа, а без этого нет и не может быть исследования. Его статья носит, как я и написал ему, характер иллюстративно-исторического комментария к тезисам Горького, а не попытки обоснования их историческим путем. Но он – юноша талантливый, очень литературный, с хорошим пером. Очень тревожусь, не задел ли юношеского самолюбия?

«Мальчик» не обиделся, и самолюбие не было затронуто. В письме от 14 марта 1950 г. Пушкарев искренне благодарит М. К. («письмо Ваше с критикой моего беспутного опуса получил»), соглашается с ним («Вы правы, что моя статья – это иллюстрация к Горькому») и даже пытается защищаться: «Как мне показать историческое развитие темы труда в сказке, когда у нас нет работы, рассказывающей об историческом развитии сказки вообще и сказочных образов тоже? Ответьте, мудрый Эдип» (69–17; 17 об. – 18).

Лишь дважды удается М. К. в 1950‑е гг. выступить с рецензиями на фольклористические издания. Первая была скорее библиографической[87], зато вторая, посвященная сборнику «Славянский фольклор»[88], в полной мере затрагивала проблемы фольклора. Собираясь писать эту рецензию, М. К. вновь делился с В. Ю. Крупянской своими опасениями (16 ноября 1952 г.):

Рецензия на «Слав<янский> ф<олькло>р» сидит у меня «в печенках». Я, было, наметил себе определенный план, – однако, когда я попытался представить все это в более конкретных очертаниях, то получилось очень остро. И я невольно смутился: удастся ли мне выступить (после долгого молчания) с такой рецензией? Ведь начнутся же сразу дикие вопли. Прежде всего – с берегов Невы. «Вот, мол, он не перестроился, не заявлял публично о своих ошибках после той критики, которая…» и пр. Я говорю это не гипотетически, а потому что такого рода заявления – пока еще в смягченном виде – уже делались известной Вам особой[89].

Рецензия была написана и вскоре опубликована[90]. Не чувствуя себя вправе высказываться о болгарском фольклоре или сербском эпосе, М. К. ограничил себя лишь первым разделом сборника, посвященном русскому фольклору. Ситуации осложнялась тем обстоятельством, что среди авторов «Славянского сборника» была П. Г. Ширяева. Критиковать ее после 1949 г. было для М. К. непросто. Тем не менее ученому удалось выйти из положения. Рецензия строится по обычной схеме: отмечая достоинства той или другой работы (в лестных для каждого автора выражениях), М. К. переходит затем к части критической и подробно, невзирая на лица и личные отношения, излагает свои возражения. Его критика, подчас достаточно жесткая, затрагивает всех без исключения участников сборника – В. К. Соколову, А. Л. Дымшица, Э. С. Литвин[91], но в особенности Р. С. Липец[92] и П. Г. Ширяеву.

Ситуация, сложившаяся вокруг ученого в 1953 г., представляется парадоксальной. С одной стороны, серьезная рецензия в «Советской этнографии». С другой – невозможность появляться публично на официальных мероприятиях. В московском Институте этнографии, где фольклорными делами ведал В. И. Чичеров, и в Московском университете, где тон задавали С. И. Василенок и В. М. Сидельников, не говоря уже о Пушкинском Доме и Ленинградском университете, его продолжали «не замечать», как бы начисто вычеркнув из отечественной науки. Правда, в конце 1953 г. он получит приглашение принять участие в работе фольклористического совещания, организованного Институтом мировой литературы и Институтом русской литературы. Совещание, проходившее в Пушкинском Доме[93], открывалось вступительным словом Н. Ф. Бельчикова и докладами А. М. Астаховой и В. И. Чичерова. Излишне говорить, что, узнав об этом мероприятии, М. К. предпочел его игнорировать.

Вовлеченность М. К. в текущую фольклористическую жизнь не сводится в 1950‑е гг. к переписке и устным беседам. Не имея возможности выступать от собственного имени, он поддерживает, а подчас и стимулирует разного рода инициативы, продолжая тем самым участвовать в научном процессе и даже оказывая – исподволь – воздействие на советскую фольклористику.

Рассмотрим характерный случай, связанный с появлением в конце 1952 г. коллективного пушкинодомского сборника «Очерки русского народнопоэтического творчества советской эпохи», изданного под редакцией А. М. Астаховой, А. Н. Лозановой и И. П. Дмитракова (М.; Л., 1952); в сборнике принимали также участие А. Л. Дымшиц, С. И. Минц, М. Я. Парижская, А. Д. Соймонов, Г. Г. Шаповалова. Книга вызвала целый ряд откликов (в печати их появилось не менее десяти), причем в профессиональной среде она получила по преимуществу негативную оценку. Действительно, даже в те годы книга выделялась своей бессодержательностью, обилием газетных штампов, пустопорожних фраз и бесконечных ссылок на высказывания Сталина, М. Горького и др. Это был «один из самых одиозных памятников времени»[94], почти целиком выдержанный в стилистике «эпохи культа».

М. К. судя по письмам, живо интересовался этим изданием, подготовленным его бывшими сотрудниками[95], обсуждал его с другими фольклористами и ждал откликов в печати. 2 ноября 1952 г. он сообщает В. Ю. Крупянской, желавшей рецензировать сборник[96]:

Здесь (т. е. в Ленинграде. – К. А.), видимо, сурьезно <так!> пишут рецензии на сборник Ф<ольклорного> О<тдела>, и те, с кем я говорил о нем (я все еще не имею его) вовсе не в таком восторге от него, как те московские читатели, чьи мнения доводилось слышать – в первую очередь Эрны[97], конечно. Когда будете писать, серьезно проверьте материальную сторону. Говорят, там с текстами весьма неблагополучно.

Вероятно, М. К. обсуждал «Очерки русского народнопоэтического творчества» с О. Н. Гречиной и В. С. Бахтиным. Первая дважды рецензировала сборник[98], тогда как рецензия В. С. Бахтина[99] послужила толчком к дискуссии, разгоревшейся на страницах «Советской этнографии». Оба рецензента – и Гречина, и Бахтин – дали пушкинодомской продукции в целом негативную оценку.

Нам неизвестно, имел ли М. К. какое-либо отношение к этим рецензиям[100]. Зато он принял непосредственное участие в обсуждении рецензии В. Ю. Крупянской. Приводим фрагмент из его письма к Вере Юрьевне от 15 или 16 февраля 1953 г. – дополнительное свидетельство того, что все происходившее в советской фольклористике после 1949 г. М. К. по-прежнему принимал близко к сердцу:

Мне кажется, что Вы в своей рецензии пошли по линии наименьшего сопротивления. Вы поставили в центр самую глупую и бездарную статью. Вы сделали то, что, в сущности, очень придется по душе всему Фольклорному Отделу. Общая его точка зрения, т. е., вернее, официальная, такова: в сборнике есть неудачные статьи, в частности, статьи Ширяевой, Кравчинской, Шаповаловой, но зато в статьях Астаховой и Дмитракова вопрос поднят на большую принципиальную высоту и рассматривается с глубоких теоретических позиций. Для этой официальной точки зрения, которую особенно прокламирует и раздувает сама Астахова, Ваша рецензия для них будет поистине золотой клад. Конечно, многое будет им неприятно прочитать, но то, что им представляется основами, останется неколебимым.

Конечно, теперь трудно дело поправить, но я бы полагал, что следует включить еще страничку, две. Следует подчеркнуть, что Вы остановились на статье Ширяевой и Кравчинской[101] не потому, что она самая плохая, а потому что она самая типичная; что все ее порочные положения и ошибки проявляются, хотя не в столь обнаженном виде, в других статьях. В частности, в статье Астаховой. И, конечно, необходимо привести тот замечательный пример, который Вы показали мне.

Ну, семь бед – один ответ. Подставляю под удар еще один раз свою голову: бейте меня, казните меня, «обзывайте меня» (как говорит наш сын) всякими жалкими словами, но, дорогая моя, а где же в Вашей статье пафос негодования? Пафос человека, оскорбленного за свою науку? Где же скорбь и негодование человека, который не должен бы равнодушно смотреть, как опошляют то, над чем сам он с такой любовью так долго работает!

Читая опубликованный текст рецензии, в которой пушкинодомскому сборнику дана определенно негативная оценка, нетрудно убедиться в том, что высказанные М. К. соображения Вера Юрьевна прочитала внимательно и приняла к сведению[102].

История с рецензией Крупянской на «Очерки русского народного поэтического творчества советской эпохи» доказывает: изгнанный из науки М. К. продолжал незримо участвовать в советской фольклористике. Встречаясь или переписываясь с фольклористами и обсуждая с ними то или иное научное событие, он пытался высказать свое мнение (по-прежнему авторитетное для большинства из них), стимулировать рецензию или печатный отклик, направив их именно по тому руслу, какое ему казалось правильным.

Весна 1953 г. принесла с собой «новые веяния». Назревшие в стране изменения начались после смерти Сталина с громких политических решений. «Дивные апрельские события! – восклицал в те дни Корней Чуковский. – Указ об амнистии, пересмотр дела врачей-отравителей окрасили все мои дни радостью»[103]. Смягчение режима, поначалу едва заметное, стало ощущаться и в идеологической сфере (наука, литература, искусство).

Прилежный читатель «Правды» и «Литературной газеты», М. К. имел все основания ожидать, что наметившиеся в стране сдвиги затронут Ленинградский университет и Институт русской литературы. Он по-прежнему возлагал надежды на падение Бельчикова, которого считал главным виновником своих бед. Справедливо ли? Не слишком ли он демонизировал Николая Федоровича? Конечно, Бельчиков не благоволил к М. К. и наверняка препятствовал его возвращению в Пушкинский Дом, но, будучи (с 1948 г.!) членом ВКП(б) и «функционером», он, как нам кажется, лишь «плыл по течению», послушно исполняя волю высших инстанций. Никакой особой «ненависти» в отношении М. К. он, скорее всего, не питал. В этом нас убеждает тот факт, что в 1950–1954 гг. М. К. беспрепятственно печатался в «Известиях Академии наук (Отделение литературы и языка)» и «Литературном наследстве», где Бельчиков был членом редколлегии, а также в журнале «Советская книга», где тот исполнял обязанности заместителя главного редактора.

Тем не менее М. К. жадно ловил слухи, позволяющие надеяться на смещение Бельчикова. В переписке с Крупянской, Оксманом и другими он вновь и вновь возвращается к этой фигуре:

Очень тревожат академические перспективы (т. е. предстоящие выборы в Академию наук. – К. А.). Усиленно говорят, что наиболее вероятными кандидатами являются две «б» (чувствуете ли Вы фольклорный смысл этого алгебраического обозначения?): Благой и наш общий друг[104]. Филфак Лен<инградского> Университета выдвинул, правда, кандидатуры Б. В. Томашевского <далее зачеркнуто>, но едва ли эта кандидатура встретит одобрение в соответственных местах. Мне думается, если б в Москве выдвинули сейчас Гудзия, у него были бы шансы[105].

Слухи, достигшие М. К. летом 1953 г., не были домыслом: осенью в результате выборов Бельчиков становится членом-корреспондентом АН СССР по специальности «Русская литература». А в 1954 г. он получит орден Ленина «за выслугу лет и безупречную работу».

После избрания Бельчиков начинает готовиться к возвращению в Москву, ищет себе новую позицию. «…Слыхал краем уха, – писал М. К. 19 июля 1954 г. М. А. Сергееву, – что его <Бельчикова> хотят посадить деканом филфака в МГУ, – бедные профессора! Бедная наука!»[106]

С особым вниманием присматривается М. К. в первые месяцы 1953 г. к публикациям в центральной печати, позволяющим судить о новых «оттенках». В апреле он знакомится с редакционной статьей в «Литературной газете», подводившей итог многомесячной дискуссии в советской печати об издании произведений русских классиков, текстологических принципах и т. д.[107] В статье указывалось на ошибки и промахи при подготовке академических собраний сочинений и ставился вопрос о необходимости привлечения к редакционной работе высокопрофессиональных сотрудников. А в июне в «Правде» появляется статья с броским названием «Преодолеть отставание литературоведения»[108], которую М. К. в письме к В. Ю. Крупянской от 12 июня назовет «очень интересной и симптоматичной». И далее:

Не могу в ней разобраться до конца, ибо не знаю истории ее появления, т. е. всего, что ей предшествовало и что явилось непосредственным поводом. Беда лишь в том, что реализацией выводов займутся те же Бельчиковы и Онуфриевы[109]. Что же из этого получится? Но, конечно, не исключен и другой оргвывод: снятие того же Бельчикова как одного из прямых виновников того оскудения, в которое пришла наука о лит<ерату>ре. Но едва ли так будет? К тому же, это уже поздно. Наверное, и в Москве, и у нас скоро пройдут обсуждения этой статьи в секциях критики. Мне-то присутствовать, конечно, не придется, но услышу, конечно.

Во всяком случае, нанесен резкий удар по тем настроениям и идеям, к<ото>рые одно время проводил Фадеев. Помните его выступления? Они, по существу сводились к отрицанию историко-литературной науки, к заявлениям о ненужности исследований классиков и т. д. Ведь он даже от Гудзия требовал, чтоб тот, совершенно оставив др<евне>рус<скую> лит<ерату>ру, занялся бы исключительно советской лит<ерату>рой[110].

Развитие событий свидетельствует, что М. К. чутко уловил новые тенденции. Идейные устои «позднего сталинизма» начинали шататься. В конце мая Фадеев отстраняется от должности генерального секретаря Союза советских писателей.

Некоторые из писем М. К. начала 1950‑х гг. представляют собой, по сути, развернутые критические выступления, вызванные, должно быть, его желанием подтолкнуть своих коллег к решительным действиям, подсказать верные формулировки и т. д. Таково, например, одно из его писем к В. Ю. Крупянской, написанное 19 мая 1953 г. под свежим впечатлением от статьи московского фольклориста В. П. Аникина[111], начинавшего в то время свой карьерный рост:

Какая мерзкая, безграмотная и опасная статья в «Лит<ературной> Газете»[112]. Если б я имел возможность (и право при настоящих условиях) выступить, я бы это сделал обязательно. Это должны сделать или Вы, или Эрна Вас<ильевна>[113], или вместе. Мог бы Никанорыч[114], но чего требовать от этих рамолизированных мощей? Хуже Пиксанова!

Нужно категорически поправить:

1) Ни Ю. М. Соколов, ни кто другой из сов<етск>их фольклористов никогда не выступал с теорией индивид<уального> происхождения нар<одной> поэзии.

2) Цитата, привед<енная> в статье, о вариантах не имеет ничего общего с теорией индивид<уальност>и.

3) А. Толстой мыслил свою работу, гл<авным> обр<азом>, в плоскости чисто литературной, применительно к детской аудитории. Свод же фольклора, к<ото>рый намечался в Ак<адемии> наук, мыслился ему уже в ином плане, и он ни в коем случае не допускал мысли о повторении в этом издании тех же методов, что в детском издании. Об этом свидетельствуют сохранившиеся протоколы (частью опубликовано) последнего заседания по Своду.

4) По существу, Аникин требует, чтобы сборники Афанасьева, Рыбникова, Гильфердинга, Ончукова, Соколовых и пр., т. е. то, что составляет золотой фонд нашей фольклористики, были бы выкинуты и признаны негодными.

5) В конце концов, отрицается вчистую народная речь, что едва ли правильно,

6) И, вообще, довольно странно читать в наши дни призыв к возвращению методов Вильгельма Гримма и Киреевского.

7) К сожалению, вероятно, нельзя будет коснуться совершенно нелепых утверждений о ненародности тех былин, в которых Илья М<уромец> является борцом за веру христианскую. «Ни в одном подлинном нар<одно>м варианте, – нахально и безграмотно утверждает автор, – Илья не показан защитником религии» и т. д. Ведь стрельба по золотым маковкам – как раз очень редкая в былинах, хотя подлинность и народность этого сюжета также бесспорны. Но какое безапелляционное решение вопроса о народности тех или иных текстов! Все просто этим юношам! Но об этом в печати нельзя и заговорить сейчас.

Конечно, есть в статье немало верных замечаний, но в основном статья опасная, и не знаю даже, как бороться с такого рода явлениями. Заявление же, что А. Толстой снимал искусно ненародные черты, прямо курьезно. Пора бы поставить вопрос о методе А. Н. Толстого и вскрыть его достоинства, но и еще более крупные недостатки. И, конечно, никакого «снятия ненародных элементов» там и в помине нет – не об этом он и думал.

А, вообще, черт меня догадал, как говорил Пушкин[115], – в свое время посвятить основное содержание жизни фольклору!

Я чувствую, что зря пишу. Эрна выступать не будет. Никто не выступит. Не уверен, что Вам одной действительно следует выступить. Зло же от такого рода статей, в смысле совращения и развращения молодежи, неизмеримо.

М. К. оказался прав. Ни В. Ю. Крупянская, ни Э. В. Померанцева не выступили публично против Аникина, который будет назначен в 1979 г. заведующим кафедрой русского устного народного творчества Московского университета и останется на этой позиции до самой смерти (с перерывом в 1995–2003 гг.).

Несмотря на тяжкий недуг, М. К. вел в последние годы далеко не замкнутый образ жизни. Он охотно встречался с людьми, вел оживленную переписку с друзьями и коллегами в разных городах и живо реагировал на события общественной и литературной жизни. Несмотря на «человеческие утраты», вызванные событиями 1949 г., он был, как обычно, окружен друзьями, коллегами, учениками.

Освобожденный от университетской и академической нагрузок и по неделям прикованный к постели, М. К. в те годы много читает – не только специальную, но и художественную литературу, не говоря уже о газетах и журналах.

Чтение книг было, как мы знаем, любимым занятием М. К. и не ограничивалось его профессиональными интересами. Он всегда старался следить за современной литературой. Оказавшись на пенсии, он тем более не пропускает книжных новинок. Читает, например, роман П. Далецкого «На сопках Манчжурии» (Л., 1951) – имя знакомого ему автора и название романа не могли не заинтересовать сибиряка и отчасти «харбинца».

«Читали ли новую драму Панферова[116]? – спрашивает М. К. 8 июля 1952 г. М. А. Сергеева. – Н-да! Там, между прочим, есть любопытное наблюдение, интересное Вам как севернику: „Медведь сосет зимой бруснику“»[117].

«Советую Вам обязательно купить книгу Д. С. Лихачева о происхождении литературы»[118], – подсказывает он Крупянской 30 октября 1952 г.

Не угасает и его интерес к живописи. Правда, пополнять собственную коллекцию после 1949 г. у М. К. уже не было возможностей (последние приобретения послевоенной поры – работы А. Бенуа, А. Гауша и П. Чистякова). Однако, несмотря на свое болезненное состояние, он охотно посещает музеи и выставки (например, Русский музей в январе 1950 г. вместе с В. Ю. Крупянской)[119].

Он ходит в кино, с удовольствием смотрит новые фильмы. На советском экране появлялись в 1950‑е гг. шедевры послевоенного западного кино, и М. К. старался не пропускать их, чтобы затем обсудить с друзьями, женой и сыном. Так, 21 декабря 1951 г. он смотрел вместе с Л. В. французский фильм «Адрес неизвестен» (1951)[120].

«Я еще раз ходил, – сообщает он Крупянской 16 ноября 1952 г., – смотреть „Прелюдия славы“[121]. Может быть, выберу время посмотреть и третий раз. Л. В. тоже два раза смотрела».

«Видели ли Вы фильм „Дочь полка“?[122] – спрашивает он Крупянскую 14 июля 1953 г. – <…> Если еще будете смотреть, обратите особое внимание на сцену пребывания Марии (героини) в замке маркизы».

Признаваясь в письме к М. А. Сергееву, что «испорчен городскими привычками», М. К. поясняет: «…Играю в шахматы, смотрю кино, читаю какие-то романы» (1 октября 1952 г.)[123]. К этому следует добавить увлечение фотографией: при каждом удобном случае М. К. использует свою старенькую «Лейку» (в семейном архиве хранятся сотни фотографий, относящихся к 1950‑м гг.).

Как и в дни своей юности, он следит за событиями театральной жизни, отдавая явное предпочтение театру Н. П. Акимова (ныне Государственный академический театр комедии, носящий его имя), чьи спектакли М. К. посещал еще в 1930‑е гг.[124] Об этом вспоминает Д. М. Молдавский:

…как и все ленинградцы, он <М. К.> любил Театр Комедии, искрометные постановки Н. П. Акимова, блистательно ставившего и Шекспира, и Лопе де Вега, и Евгения Шварца… <…> Он, конечно, ценил Н. П. Акимова не только как режиссера, но и как художника – ведь он сам блестяще разбирался в живописи…[125]

М. К. проявляет интерес даже к такому, казалось бы, далекому от филологии виду искусства, как балет. 19 декабря 1951 г. М. К. и Л. В. отправились в Театр оперы и балета им. С. М. Кирова (Мариинский театр). Давали «Медный всадник»[126]. Своими впечатлениями М. К. поделился через несколько дней с В. Ю. Крупянской:

Третьего дня получили мы исключительное удовольствие. Смотрели «Медный Всадник»: Парашу танцевала Уланова. Надо прибавить, что в театре я не был более полутора лет: последний раз в Москве с Вами («Домби и сын»[127]); а в Мариинском театре еще более: последний раз также с Вами («Красный мак»[128]). Вот Вы не приехали – некому было сводить меня раньше. Шучу, конечно. Лидия Владимировна беспрерывно тянет меня куда-нибудь пойти, но, ей-богу, у нас нечего смотреть. <…>

Но возвращаюсь к спектаклю. Балет сам по себе – конечно, ерунда! Ни музыки, ни балета, просто-напросто пантомима и декорации. Ну а наводнение такое – к слову сказать – я видел примерно лет 45 тому назад в цирке Буша (Берлин)[129] – пожалуй, оно еще более грандиозно было.

Но Уланова, Уланова! Вот она где, подлинная, настоящая поэзия! Какой изумительно трогательный и изящный образ создает она! Никогда я не поверю Лёве[130], чтобы Лепешинская[131] или какая-то там знаменитость № 3 (забыл фамилию) исполняли Парашу лучше[132]. М<ожет> б<ыть>, они виртуознее проделывают всякие балетные штучки, но улановская прелесть, ее обаяние, ее тонкий лиризм – неповторимы. Это простота, доведенная до совершенства! Я как-то назвал Уланову Комиссаржевской балета – и теперь готов то же самое повторить. Она хватает за сердце созданным ею образом, в котором слились непосредственное, радостное восприятие молодой жизни с трагически-предчувствуемой обреченностью. В этой сказочной обреченности столько лирики… Это изумительное раскрытие намеков Пушкина.

И какой молодой и юной кажется она, несмотря на свои 45 лет (или сколько ей там?): она победила возраст и рядом со своим партнером (совсем мальчиком) кажется ему вполне вровень. Обязательно посмотрите Уланову[133].

А 15 февраля 1952 г. (в день рождения Л. В.) супруги пошли смотреть спектакль по пьесе Кальдерона «С любовью не шутят» – в Ленинграде гастролировал московский Драматический театр К. Станиславского (об этом вечере в театре Л. В. сообщила 19 февраля в своем письме в Иркутск).

В сентябре – октябре 1952 г. М. К. отдыхал в Малеевке (под Москвой) в Доме творчества писателей и оттуда постоянно информировал семью о своей «культурной программе». Так, 26 сентября он сообщает сыну (видимо, в воспитательных целях):

Недавно одна отдыхающая, старая большевичка Елена Дмитриевна Стасова, рассказывала нам о своих встречах с Владимиром Ильичем Лениным. Очень было интересно. Особенно было интересно слышать о его исключительной нежности, заботе и чуткости в отношениях с людьми и товарищами.

А 1 октября рассказывает жене (в свойственной ему ироничной манере):

Три раза в неделю показывают нам кино. Я, однако, бываю редко, т<ак> к<ак> моя эрудиция оказалась весьма внушительной, и многое я уже видел. То же, что приходится смотреть, – хлам. Смотрел «Белый клык», «Семеро смелых»[134] – все дрянь. Вот, правда, видел «Сельский врач»[135]. Советую Вам посмотреть – Вы к тому же любите лечиться.

Познакомившись в Малеевке с журналистом и литератором Василием Регининым[136], М. К. с удовольствием слушает его мемуарные истории. В письме к Л. В. от 1 октября читаем:

К сожалению, уезжает скоро Регинин, беседами с которым я, прямо, упивался. Как жаль, что я наполовину забуду их и не смогу тебе рассказать. На всякий случай, я назову тебе, пока помню, некоторые темы его рассказов. А ты мне потом напомнишь: «Женитьба Куприна», «Смерть Дорошевича», «Смерть Ясинского», «Юрий Беляев и Суворин»[137], «Смерть Юрия Беляева», «Русская бонапартистка – Шурка-Зверек»[138], «Дни нашей жизни»[139] Л. Андреева. Каждый его рассказ – новелла, которую, к сожалению, никак нельзя напечатать[140].

Желая развлечь Л. В., М. К. сообщает ей некоторые эпизоды своей санаторной жизни. Вот характерная зарисовка (9 октября 1952 г.):

Писал ли я тебе, что моим соседом по столу стал Фиш[141]. Фиш и евоная супруга[142]. С Фишем я в последний раз виделся в Петрозаводске в 1949 г.[143] Он уже тогда держался – не в пример прошлым встречам – довольно сдержанно. Сейчас он весьма удивился, увидев меня. Потом как-то с деланной небрежностью спрашивает: «А я что-то давно не видел Ваших новых книг?» А ему также спокойненько: «Плохо, значит, следите!..»

За этой новеллой следует другая (в том же письме):

Из великих знаменитостей приехала сюда еще мордовская сказительница Фекла Беззубова[144]. Хотя я был одним из первых, кто помещал ее тексты («Плач о Кирове»)[145] в больших научных изданиях, но сейчас я к ней не подходил и не знакомился. Я, ведь, как тебе известно, фольклором не занимаюсь. Так как ни к чему, как любила говорить одна моя хорошая знакомая. Про эту Беззубову забавно рассказывал мне Регинин: говорят, в ее анкете в Союзе Писателей, кем-то за нее заполненной, обозначено: в графе о знании языков – «неграмотная», а в графе об основной профессии – «писательница».

Несмотря на травму, пережитую в 1949 г., и унизительную двусмысленность своего положения в начале 1950‑х гг., М. К., как мы видим, не утратил вкус к жизни и живо реагировал на происходящее. В своей ленинградской квартире он охотно принимал посетителей. Многие, как и прежде, искали с ним встречи, просили совета или консультации, а то и попросту находили удовольствие в общении с чутким и остроумным собеседником (М. К. любил и умел острить, знал цену хорошей шутке и вовсе не утратил этого качества в последние годы). Любознательный и общительный, он радовался каждой встрече, хотя многочисленные гости становились для него порой (не говоря уже о Л. В.) серьезной обузой. О том, что происходило время от времени в квартире на улице Плеханова, рассказывает письмо М. К. к Вере Юрьевне от 23 мая 1952 г.:

За последние дни, – вернее, весь месяц, мы видимся с уймой народа, – по б<ольшей> ч<асти> приезжего. Я даже устал от этих калейдоскопических встреч. За это время у нас побывали люди – из Иркутска, Москвы, Тбилиси, Новосибирска, Канска, Львова (был такой день, что было – в разные часы – три человека из разных городов). На днях ожидаем гостя из Саратова (не Юл<иана> Григ<орьеви>ча[146]), – кроме того, были две пары молодоженов, демонстрирующие кто мужа, кто жену. В частности, была Галя Шаповалова с Б. Я. Бухштабом…[147]

Похоже, что жизнь отправленного на пенсию фольклориста была далеко не однообразной.

Глава XXXIX. «В мире честной мысли…»

Весной 1950 г. М. К. обращается в Издательство Академии наук с предложением подготовить для недавно возникшей серии «Литературные памятники» новое издание книги «Воспоминания Бестужевых». Такого рода заявка была вполне уместной в преддверии нового декабристского юбилея (125 лет со дня восстания).

Желание вернуться к работе над материалами Бестужевского архива не покидало М. К. в течение 1930–1940‑х гг.[1], однако занятость фольклорными и другими темами не позволяла ему отвлечься на декабристов. После 1949 г. ситуация изменилась: теперь он располагал временем и вынужден был искать литературный заработок.

Подавая заявку, М. К. хорошо представлял себе и характер, и состав будущего тома – основные источники, которые он предполагал использовать, заново просмотрев и расширив их для нового издания, восходили, как и прежде, к бестужевскому собранию в Пушкинском Доме. Но его смущала проблема морального свойства: ему предстояло доработать и выпустить в свет тот же памятник, что некогда был подготовлен им совместно с Исааком Троцким.

Не приходится сомневаться, что, обдумывая заявку, М. К. обсуждал этот деликатный вопрос с Иос. М. и М. Л. Тронскими. Ощущал ли он вину перед бывшим соавтором или воспринимал эту нравственную коллизию как неизбежную «дань времени»? Этого мы не знаем. Во всяком случае, в новой книге «Воспоминания Бестужевых» имя Исаака Моисеевича по понятной причине отсутствует. В преамбуле к «аппарату» нового издания М. К. упоминает об издании 1931 г. как бы вскользь (в скобках), не приводя полностью выходных данных и не называя фамилий. В то же время, обосновывая необходимость нового издания, он концентрирует внимание на недостатках предыдущего:

…издание 1931 г. не разрешило полностью многих вопросов, связанных с изданием этих замечательных памятников, повторив в этом отношении ошибки прежних изданий, в частности – осталась не решенной проблема композиции сложных по составу и происхождению «Записок» М. Бестужева. Наиболее крупной ошибкой издания 1931 г. явилось отсутствие учета хронологии ответов, вследствие чего образовалась своеобразия чресполосица <так!>, ведшая неизбежно к нарушению исторической перспективы и создававшая неправильные представления о характере повествования М. Бестужева. Оказывался затушеванным и нераскрытым и самый замысел М. Бестужева…[2]

27 июня 1950 г. М. К. подписывает с издательством АН СССР договор на книгу объемом до 45 авторских листов и сроком сдачи рукописи 1 ноября 1950 г. (56–7; 18–18 об.). И уже в июле, закончив статью «Народная песня в концепциях русских революционных просветителей 40‑х годов» для «Известий Академии наук (Отделение литературы и языка)», М. К. садится за работу. «Приступаю я к этому, – признается он Оксману, – без особого энтузиазма – ушел я уже от этих тем»[3]. Одновременно М. К. просит Оксмана «поделиться своей критикой и замечаниями» в отношении «Воспоминаний Бестужевых» 1931 г.[4]

«Ваши планы переиздания воспоминаний Бестужевых горячо приветствую, – откликнулся Оксман. – Книга очень нужная, никто ее не сделает сейчас лучше вас»[5].

Начало работы над этой книгой можно рассматривать как еще один переломный момент в научной биографии М. К.: возвращение к декабристской тематике. «…Первый месяц я был занят лишь перечитыванием читанных ранее и основательно забытых книг, – сообщает он 27 сентября 1951 г. Оксману – Мне пришлось ведь заново входить в историю декабризма, особенно в фактическую ее часть»[6].

Основная часть работы пришлась на летние и осенние месяцы 1950 г.

«…Я просто „зашиваюсь“ с Бестужевыми, – пишет М. К. 2 октября 1950 г. В. Ю. Крупянской, – хотя работаю с увлечением. Приятно погрузиться в мир честной мысли и высоко нравственных чувств».

Последние слова симптоматичны. Декабристы по-прежнему оставались для М. К. героями русской истории, образцом подлинной гражданственности. Он, как и ранее (вспомним его письмо к С. Я. Гессену от 1 июля 1931 г.), говорит о них взволнованно, с чувством личной причастности к их судьбам, и восхищаясь эпохой, которую иногда называют «декабристской».

20 октября 1951 г., отвечая на вопрос В. Ю. Крупянской по поводу романа писательницы М. Марич о декабристах[7], М. К. писал:

Роман Марич (это – она, а не он) я читал давным-давно: 25 лет тому назад; сейчас вышло, вероятно, второе издание. Насколько я помню, я в большом восторге не был. Несмотря на то изумительное богатство – психологическое и бытовое – материала, декабристская тема не нашла сколько-нибудь художественно-убедительного воплощения (за исключением, разве, романов Тынянова). Да и очень однообразно выбираются сюжеты. В свое время Мережковский создал из декабристов какой-то паноптикум, где в хаотическом виде были расставлены восковые фигуры[8]; недавно Ольга Форш пресно и бездарно пересказала мемуары Якушкина[9]. Я советую Вам почитать самые мемуары, письма – Вы лучше сумеете проникнуть в эпоху и почувствовать ее величие и высокое духовное благородство. Перечитайте или прочтите вновь: записки и воспоминания Волконской, Анненковой, Горбачевского, Якушкина (недавно вышло новое издание[10]); попросите достать Вам книжку Б. Л. Модзалевского «Роман декабриста Каховского» (1925)[11] – это доставит Вам большое удовольствие и скрасит скучные часы лежания.

Книга о Бестужевых была закончена в срок и 22 ноября отправлена в издательство. А на другой день М. К. попадает в больницу.

В январе 1951 г. почти одновременно уходят из жизни два академика – И. Ю. Крачковский и С. И. Вавилов. «Я совершенно подавлен последними смертями», – пишет М. К. 26 января В. Ю. Крупянской. И далее:

Сначала оглушила смерть Крачковского. Не успели опомниться от этого известия, как уже совершенно пришибла всех смерть Вавилова. От него была получена телеграмма с извещением, что он приедет на похороны Кр<ачковско>го, а вслед – новая телеграмма… уже о его смерти. Представляете ли всю неизмеримую силу этих двух ударов. С Крачковским ушел лучший представитель филологической науки, авторитетнейший представитель нашего Отделения – человек, олицетворявший в какой-то степени нравственное начало[12]. Ну, а что касается Вавилова <…>. Боюсь за судьбу многих прекрасных начинаний Академии, – в том числе и за дальнейшую деятельность научно-популярной серии[13]. Едва ли она будет продолжаться в том же духе и стиле, как вел ее Сергей Иванович. Это было очень индивидуально и опиралось на его личное понимание задач науки и академических изданий. Не вижу в составе нашей Академии лица с таким же широким кругозором, сочетающего глубокие специальные изучения с широкими гуманитарными интересами. <…>

В личном плане опасаюсь, как бы смерть С<ергея> Ив<анови>ча не отразилась на судьбах моих Бестужевых.

Последние слова позволяют предположить, что заявка М. К. на «Воспоминания Бестужевых» была утверждена не без поддержки С. И. Вавилова. Однако, вопреки опасениям М. К., смерть Вавилова не отразилась на судьбе книги. М. К. завершил ее в ноябре 1950 г. и отправил в издательство, продолжая тем не менее сомневаться в благополучном исходе дела. «Замучили меня мои Бестужевы, – писал он В. А. Ковалеву 19 ноября. – Кончил – не знаю, что скажут первые рецензенты (рукописные). Печатные будут стараться потом, – да и будут ли еще, т. е. будет ли у них внешний повод?» (88–11; 12)

Ознакомившись с рукописью, издательство направило ее на официальный отзыв – историку, архивисту и библиографу С. Н. Валку (1887–1975), профессору Ленинградского университета и коллекционеру (собиравшему, подобно М. К., живопись начала ХХ в.). Рецензия оказалась благоприятной. Позднее, когда книга уже была набрана, редакция, желая перестраховаться, отправляет ее на просмотр В. Г. Базанову, успешно выступавшему в те годы на новом для него поприще декабристоведения, – и тот написал, по выражению М. К., «суперлятивный отзыв» (письмо к В. Ю. Крупянской от 30 июля 1951 г.). Одновременно редакция отправляет корректуру третьему рецензенту, чей отзыв, несмотря на ряд частных замечаний, также оказался одобрительным[14].

В сентябре 1951 г., получив от издательства вторую корректуру рукописи, М. К. принимается за именной указатель; работает помногу, лихорадочно. «Он буквально переселился в Бестужевых, стал скверно и мало спать, – сетовала Л. В. – Даже во сне мозг у него не отдыхал, потому что он продолжал и во сне работать и составлять Указатель» (письмо Л. В. к В. Ю. Крупянской от 21 сентября 1951 г.).

В итоге указатель разросся: объем его превысил пять печатных листов.

Книга была подписана к печати 17 сентября 1951 г. и затем отправилась в типографию. Оглядываясь на осенние месяцы 1951 г., Л. В. писала Крупянской 25 ноября, что все это время М. К. работал «с увлечением и страстью»: «Все эти месяцы он ведь просто не жил, а горел…»

Как создавались «Воспоминания Бестужевых» и в чем заключалась их новизна? Подробный ответ на этот вопрос содержится в письме М. К. к В. Ю. Крупянской – она была первой, кому он отправил экземпляр вышедшей книги (письмо от 11 декабря 1951 г.):

Отвечаю на Ваши вопросы:

1) Почему мало опубликовано писем?

Дело в том, что переписка Бестужевых огромна; очень много напечатано, много в рукописном виде. Перегружать книгу не хотелось. Я решил ограничиться только такими письмами, к<ото>рые наиболее тесно связаны с мемуарами. Поэтому я взял одно письмо (раннее) Михаила, являющееся прямым дополнением к его рассказу, и затем два цикла: письмо к Семевскому целиком и основные письма к Баскакову[15]. Отрывок из письма Першину-Караксарскому[16], пожалуй, не следовало включать в основной текст: его нужно было просто ввести в примечание, но уж очень ярок этот кусок; жаль было его не подчеркнуть. А Вам этот кусочек понравился?

Брать же из других циклов отдельные, наиболее интересные, письма было бы пенкоснимательством, – и я на это не пошел.

Письма же Петра печатаются впервые и почти все. Получилось ценное дополнение к тому, что известно. Петр, по существу, впервые так выпукло предстает пред читателем.

2) Письмо Александра к Николаю I – выпало бы из плана книги, – тем более, что у меня в центре Николай и Михаил, а не Ал<ександ>р, которому нужно бы посвятить особую книгу.

3) Отрывки из показаний – было бы ни то, ни сё. А целиком перепечатывать допросные материалы – опять вело бы к перегрузке. Меня бы упрекали, что я известными, недавно напечатанными материалами загружаю книгу.

Ваши замечания о романтизме и реализме в Бестужевском творчестве очень интересны; о них поговорим при встрече. Но учтите пока одно: речь идет о революционном романтизме, а потому риторика вовсе не является ее обязательным атрибутом. А то, что при чтении Ник<олая> Бестужева Вы вспомнили Пушкина, – не удивительно. Пушкин вырос из той же почвы, развивался в той же атмосфере революционного романтизма. Но Ник<олай> Бестужев все же близок и к своему брату, т. е. Марлинскому, с методами к<ото>рого он, правда, боролся; против них он возражал; но родство между ними немалое (не в мемуарах, а других произведениях Н. Бестужева). Не забывайте, что я о многом не говорил и не мог этого делать. Я ограничил себя анализом мемуаров, – все остальное привлечено было исключительно как материал для раскрытия этой стороны. Поэтому я совсем оставил в стороне вопрос о прочих лит<ературны>х произведениях Николая. А о Марлинском и говорить нечего: такой темы нельзя касаться вскользь. А я и так вместо 3‑х листов по договору написал 6.

Написано было даже около 7, но последние дни я очень много выправил, сжал и, главное, снял несколько интересных страниц, о чем жалею.

Мне было очень приятно прочесть, что Вам понравилось место, где я расшифровываю формулу А<лександ>ра Бестужева о состоянии и задачах современной литературы. Мне и самому это место очень нравится. Нравится мне еще страничка, где я сопоставляю мемуары Б<естужевы>х с «Былым и Думами» и гетевским «Dichtung und Wahrheit».

Последняя глава очень скомкана. Я уже выбился из сил; уже срок статьи подошел, нужно было во что бы то ни стало кончать. И пришлось пойти на некий литературный эффект, – честно признаюсь. Но эффект этот не ради эффекта как такового. Сближение, к<ото>рым я закончил[17], для меня вполне органично. Так оценили эту часть и мои первые, мои личные рецензенты: Б. М. Эйхенбаум и А. Л. Дымшиц. Вы удивлены: какие разные читатели, вернее, критики. Но первому я дал на суд, т<ак> ск<азать>, литературный, а второму – на политический. Их суждениям, оценке и критическим замечаниям я очень много обязан[18].

К тому времени, как М. К. писал это длинное письмо, он получил уже несколько откликов на книгу. «Сердечно поздравляю Вас с выходом „Воспоминаний Бестужевых“, – писал ему И. С. Зильберштейн 3 ноября. – Том производит блестящее впечатление» (61–37; 24). Восторженный отзыв прислал Ю. Г. Оксман. «„Ученые мои друзья“, как Вы пишете, очень одобряют мою книгу, – радостно сообщал М. К. в приведенном выше письме к В. Ю. Крупянской. – Ю. Г. прислал такой отзыв, что ежели бы 1/100 оказалась в печати, я был бы счастлив[19]. <…> В общем же он считает, что книга написана на самом высоком уровне исторической и литературоведческой мысли. Снимаю дружеское пристрастие на 50% – и то остается много. Боюсь, что читать о своей книге я буду иное».

«Иное» не заставило себя ждать. В сентябрьской книжке «Нового мира» появился отзыв за подписью М. Д. Марич, упрекавшей М. К. в невнимании к патриотическим высказываниям Александра Бестужева и его братьев, недооценке их «непримиримости к рабскому низкопоклонству перед зарубежной „модой“» и т. п. Декабризм – это «наше русское явление», утверждалось в рецензии, тогда как «некоторые положения и формулировки, содержащиеся в научном аппарате сборника, невольно воскрешают преодоленные советской исторической наукой концепции так называемых „западных влияний“, якобы породивших собой декабристское движение»[20].

Тенденциозная «новомирская» рецензия вызвала соответственную реакцию. «Прочитал в 9<-м> номере „Нового мира“ рецензию на Ваше ценнейшее издание воспоминаний Бестужевых. Бездарная, пресная, дамская болтовня, а не рецензия», – так оценил ее в письме к М. К. 5 сентября 1952 г. И. С. Зильберштейн (61–37; 55). Откликнулся и саратовский историк И. В. Порох[21], вступивший в переписку с М. К. в середине 1952 г.:

Пусть Марич и подобные им пишут, что угодно, – писал он 26 сентября, – Вы внесли в декабристскую литературу такой вклад, который не померкнет от поклепов и наветов. <…> Не огорчайтесь и не принимайте близко к сердцу незаслуженные упреки (69–6; 9–9 об.).

Резче всех высказался Ю. Г. Оксман 5 октября 1950 г.:

От Пороха слышал о возмутительной рецензии г-жи Блядич[22] на ваших Бестужевых. Сам еще не смотрел «Нов<ого> Мира», но эту старую бандершу как отвратительную завистницу и злопыхательницу помню еще по 30<‑м> годам. Она ведь была одной из участниц похода старых жаб на Юрия Николаевича[23], но тогда это было только смешно. Она считает, вероятно, что в Вашем лице она сводит счеты со всей декабристской наукой[24].

Оксман советовал «не думать об этом», однако его совет вряд ли мог пригодиться. Любой критический отзыв М. К. воспринимал в контексте своей индивидуальной ситуации, а потому болезненно переживал этот выпад, тем более со страниц известного московского журнала. 12 сентября 1952 г. он сообщал М. А. Сергееву:

…в последней (9-ой) книжке «Нового Мира» помещена рецензия на моих «Бестужевых» <…>. Принадлежит она автору бездарного, пресного и пошловатого романа о декабристах – г-же Марич. Можете по этому судить, как она (рецензия) обстоятельна и умна. Правда, там говорится о полезности данного издания, о большой осведомленности автора и т. д., но вместе с тем, не раскрыв абсолютно (да это было бы ей и не под силу) подлинного значения моего редакторского и исследовательского труда, рецензентка упрекает меня в том, что я не показал… патриотичности подвига декабристов и будто бы объясняю декабристское движение западными влияниями.

Вы читали мою работу, Вы ясно видите, какая это чушь, но ведь это не просто глупость, а определенная подлость.

Делается же это, как всегда в таких случаях, с помощью подтасованных цитат, передержек и пр. Боюсь наскучить Вам, но не могу удержаться от двух-трех примеров <…>. Говорят, что она очень глупа. Мне от этого не легче, читатели имеют дело не с нею, а с журналом, к которому привыкли относиться с доверием и уважением. И к тому же, глупа-то глупа, однако знает, в какую сторону нужно свою глупость нагибать.

Что делать, как бороться?[25]

Упреки в искажении гражданского облика декабристов и тем более – в «западном влиянии» были по-прежнему небезопасны, и М. К. имел основания полагать, что новомирская рецензия отразится на его статусе. «Рецензия мадам Марич причинила мне, конечно, немало горьких минут», – признавался он Оксману[26].

Однако дело повернулось неожиданным образом. Осенью 1952 г., будучи в Москве, М. К. посетил редакцию «Нового мира» (этому предшествовал разговор Н. К. Гудзия с А. К. Тарасенковым, заместителем главного редактора). В том же письме к Оксману М. К. сообщает:

Редактор успел за это время ознакомиться с моей статьей (к<ото>рую он в то время не читал)[27] и выразил мне «глубокое сожаление» по поводу «несомненно ошибочной» рецензии. Одновременно он дал распоряжение написать Марич письмо от редакции с осуждением ее метода. Но «опровержение» напечатать, конечно, отказался, предложив мне взамен этого выступить в ближайшее время в их журнале с какой-либо рецензией. Это будет – сказал он – как бы заявлением редакции, свидетельствующим об ее отношении к Вам (т. е. ко мне). – Ну что делать?[28]

М. К. согласился на предложение редакции и, желая продолжать декабристскую тему, написал рецензию на «Записки» декабриста И. Д. Якушкина, изданные вслед за «Бестужевыми» в тех же «Литературных памятниках»[29]. Эта книга, подготовленная С. Я. Штрайхом, не могла не заинтересовать М. К. – ведь еще в дни столетнего юбилея он сочувственно откликнулся на очередное издание «Записок» (М., 1925), подчеркнув в своей рецензии такие черты Якушкина, как «стойкость и непреклонность в убеждениях», а в его «Записках» – «сдержанность» и «искренность»[30]. Автор «Записок» явно вызывал у М. К. симпатию.

В конце декабря 1952 г., завершив рецензию, М. К. познакомил с ней Оксмана. В сопроводительном письме от 24 декабря он самокритично отметил ее слабые стороны и указал сокращения, которые вынужден был сделать по требованию редакции. Но и в таком виде рецензия М. К. вызвала у Оксмана восторженный отклик:

Замечательно написано – я давно не читал ничего серьезного, написанного с таким литературным блеском. Это не рецензия, а материал для поучения молодых историков и литературоведов – каждое лыко в строку, каждое слово на весу, умно, тонко, «бездна пространства»[31] за каждым положением, брошенным с предельным лаконизмом. Я бы на месте редакции «Нов<ого> Мира» после получения такой конфетки умолил бы вас хоть четыре рецензии в год давать на новинки сезона! В самом деле, я в полном восторге! <…> Вы же настоящий литератор, именно литератор, а не только ученый. Итак, поздравляю с новой удачей![32]

Рецензия в «Новом мире»[33] обратила на себя внимание. «Эта рецензия, говоря высоким штилем, нужна была не нам, а российской словесности!» – продолжал радоваться Оксман[34]. В мае или июне 1953 г. рецензия обсуждалась в Секции публикации документов Института истории Академии наук и была признана «вполне правильной и актуальной»[35]. Правда, многое осталось недоговоренным: в печатном тексте М. К. не мог позволить себе высказаться в полный голос; отдельные пассажи были сняты самим рецензентом. Зато в его переписке с Оксманом 1950–1953 гг. содержится немало дополнительных суждений о Штрайхе-декабристоведе (увы, далеко не лестных).

В конце 1952 г., завершая работу над рецензией для «Нового мира» и задумываясь о дальнейшем, М. К. писал Оксману:

Этой рецензией, вероятно, надолго окончится мой новый роман с декабристами. И очень, очень скорблю об этом. Я сейчас так прочно вошел в эту тему, так вжился в этот мир, что мне ни о чем другом и думать не хочется[36].

Однако «новый роман», начавшийся в 1950 г., вскоре возобновится и продолжится до самого конца жизни М. К. Этот период неразрывно связан с редакцией «Литературного наследства» и И. С. Зильберштейном.

Еще в конце 1950 г. И. С. Зильберштейн приглашал М. К. принять участие в задуманном редакцией «Литературного наследства» сборном томе, который, по первоначальному замыслу, должен был объединить в себе Пушкина, Лермонтова, Гоголя и декабристов. «В частности в этом томе, – писал Зильберштейн 4 декабря 1950 г. Л. В. (М. К. находился тогда в больнице), – будут две подборки: „Пушкин в неизданной переписке современников“ и „Гоголь в неизданной переписке современников“. Не сомневаюсь, что у Марка Константиновича имеется кое-что для этих подборок» (61–38; 12).

М. К. с готовностью откликнулся на предложение Зильберштейна подробным письмом от 10 января 1951 г. и предложил следующие темы:

1. о Пушкине:

а) в 1916 г. я разыскал большую серию писем А. Е. Измайлова к П. Л. Яковлеву – и передал их в Пушк<инский> Дом. В сб<орнике> «Памяти декабристов», т. 1 мною опубликованы имеющиеся в этих письмах упоминания о 14 декабря[37]. У него же ряд упоминаний о Пушкине. Копии всех этих писем давно мною сделаны и находятся у меня дома; могут быть обработаны для журнала сравнительно быстро. Упоминаний этих не очень много, но они любопытны, – особенно если расширить материал и включить сюда ближайший круг Пушкина (Дельвиг, Кюхельбекер, Мих<аил> Яковлев, «Сев<ерные> Цветы» и др.). Эти упоминания можно прекрасно дополнить иллюстрациями из находящегося у меня альбома П. Л. Яковлева (в частности, портрет самого Измайлова и др.).

б) есть ряд упоминаний о Пушкине в переписке В. Комовского с А. М. Языковым[38]. Их не очень много: часть у меня выписана, остальное нужно заново посмотреть в Пушкинском Доме.

2. о Гоголе:

В свое время, изучая письма Н. Языкова <18>40‑х годов, я выписал оттуда все упоминания о писателях, в том числе было несколько (очень интересных) и о Гоголе. Но не уверен, найду ли эти выписки, которые после блокады мне никак не попадаются на глаза. Просматривать же заново – очень утомительно и не рентабельно. Писем уйма, а упоминаний не наберется и на две странички.

3. Декабристы.

Ну, здесь можно представить Вам ряд проектов, но не знаю, в каком аспекте Вы подбираете материал. Что я мог бы подготовить:

а) неизданное письмо Марлинского к брату. Оно уже почти готово – и это пустячок. Кстати, речь идет именно о письме, а не о письмах.

б) серию писем Ник<олая> Бестужева к сестре и брату Павлу из тюрьмы и поселения; интересный материал, иллюстрирующий казематские условия жизни и жизни на поселении и очень существенный для характеристики самого Н. Бестужева. Это – около 2½–3 лл.

в) «Путевые записки» Мих<аила> Бестужева (Поездка на Амур в 1857 г.) и письма с Амура жене и сестрам. Листа 4–5, очень интересно, но, м<ожет> б<ыть>, интерес чересчур специфический, гл<авным> обр<азом>, сибиреведческий. Это уже Вам решать!

г) если бы было более времени, то может быть, стоило бы сделать публикацию под заглавием «Пятый Бестужев». Это – письма Павла Бестужева; в приложении имело бы смысл перепечатать его единственное литературное произведение, появившееся в 1838 г. в «Сыне Отечества» за подписью А. Марлинского, что было сделано сознательно Н. Полевым из вполне понятных соображений и что глубоко оскорбило Павла и навсегда отвратило его от журналистики[39]. В собрание сочинений Марлинского этот очерк не включался. <…>

д) Наконец, можно сделать небольшую подборку писем декабристов к братьям Бестужевым, гл<авным> образом, к Ник<олаю> Бестужеву – (Пущин, Фалленберг <так!>, Розен, Штейнгейль* <*письма последнего, впрочем, только к Мих<аилу> Б<естужев>у> и др. – Примеч. М. К.>. Большая часть у меня уже, вообще, подобрана и даже переписана. Это, я думаю, материал бесспорный. Листаж – очень подвижен. Так как есть несколько писем самих Бестужевых (напр<имер>, к Оболенскому), то весь этот цикл можно было озаглавить: «Из переписки бр<атьев> Бестужевых с декабристами».

Ясно, что ученый, только что завершивший работу над «Воспоминаниями Бестужевых», надеялся продолжить ее в рамках сборного тома «Литературного наследства». В обширном перечне сюжетов, предложенных М. К. на выбор, было, конечно, достаточно материала для того, чтобы осуществить содержательную публикацию, допустим, под заголовком «Новое о Пушкине и декабристах». (Правда, работа под таким названием готовилась тогда для 59‑го тома академиком М. В. Нечкиной.)

Изучив темы и предложения, изложенные в письме М. К., Зильберштейн ответил ему месяц спустя (10 февраля 1951 г.):

Все, что Вы могли бы дать для подборок «Пушкин в неизд<анной> переписке современников» и «Гоголь в неизд<анной> переписке современников», мы с радостью напечатаем[40]. Конечно, письма Измайлова можно расширить за счет самого ближайшего круга Пушкина.

Труднее с материалами о декабристах. Мы никак не собираемся заниматься публикацией материалов, не имеющих никакого литературного значения. Если мы могли бы получить декабристские материалы, связанные с литературой, это было бы замечательно. Поэтому печатать письма Николая Бестужева к родным, интересные только тем, что они иллюстрируют казематские условия жизни, нам, конечно, нельзя. В такой же степени нам невозможно заняться публикацией записок Михаила Бестужева о его поездке на Амур в 1857 г. О письме Марлинского к брату Вы сами пишете, что это «пустячок».

Я понимаю, что очень трудно найти сейчас интересные новые вещи по теме «Декабристы и литература». <…> Очень прошу Вас, дорогой Марк Константинович, подумать на эту тему, и если Вы могли бы дать нам что-нибудь о «декабристах и литературе», мы с радостью напечатали бы (61–38; 15).

Это письмо И. С. Зильберштейна является отправной точкой. Оно заставит М. К. всерьез задуматься над возможностью серьезной обзорной статьи, посвященной декабристам-литераторам. К этому же подталкивал его и Оксман, которому Зильберштейн переслал письмо М. К.

14 февраля 1951 г., обмениваясь с М. К. соображениями по поводу сборного тома, Оксман предложил, в частности, следующее:

Видел Ваш список возможных для этого тома публикаций. «Литературного» – в строгом смысле – в них почти ничего нет, а пустяками себя проявлять в «Л<итературном> Н<аследстве>» не стоит, хотя Илья[41] из жадности у вас попросит все. Поэтому я бы на вашем месте дал бы для этого тома обзор публикаций и исследований о декабристах-поэтах и литераторах за последние 15 лет (примерно). Лучше вас этого никто не сделает, а спорных вопросов выявилось много, представления наши о лит<ературном> наследстве декабристов обогатились, ошибок наделано много (чего стоит один Базанов![42]), достижений – еще больше. А в ленинградских условиях такой обзор сделать – вам очень просто. Я берусь быть вашим советчиком и «рецензентом» <…>. Подумайте – и соглашайтесь![43]

М. К. отвечает 23 февраля:

Ваши замечания о Лит<ературном> Насл<едстве> и о формах моего там появления – правильны, но лишь отчасти. <…> Сделать большой обзор декабристоведческой лит<ерату>ры очень заманчиво, но встают исключительные трудности с упоминанием целого ряда исследователей, журналов etc.[44] Обойти такого рода трудности, придумать какой-то новый план обзора с учетом всех этих моментов я не сумею – и едва ли решусь взяться. С одними Бестужевыми трудностей не оберешься[45].

В результате М. К. так и не оказался среди участников сборного тома. Однако идея обзора, высказанная в письмах Зильберштейна и Оксмана, запомнится ему и будет «вызревать» в течение нескольких месяцев. Поначалу же ее оттеснили другие работы.

В начале февраля 1951 г. М. К. получил письмо из Читы от молодого краеведа (военного медика по профессии) Евгения Дмитриевича Петряева, изучавшего культуру старого Забайкалья[46] и обратившегося к ученому-сибиреведу с конкретными вопросами. В письме упоминалось о читинском литературно-художественном ежегоднике «Забайкалье». Будучи членом редколлегии, Петряев предлагал М. К. принять в нем участие.

До этого Петряев видел М. К. лишь однажды – в Иркутске в 1943 или 1944 г. Об этой встрече он рассказывает в своем письме к М. К. от 2 января 1952 г.:

Великая у меня к Вам просьба: пошлите мне свою фотографию. Мне кажется, что в один из своих приездов в Иркутск (во время войны, когда Иркутск был нашего военного округа) я видел Вас в библиотеке университета (в каталожной комнате). Тогда прошли выборы в Академию. Мне запомнилось, что один человек с палочкой, типичного профессорского вида, очень остроумно рассказывал библиотечным работникам о Баранникове[47] и перипетиях выборов. Видно было, что рассказчик – один из корифеев. Кто-то мне шепнул, что это новый член-корреспондент Академии. Смертельно жалею, что не смог тогда побывать на Ваших лекциях (68–27; 11 об.)[48].

Предложение, высказанное в первом письме Петряева, М. К. воспринял с радостью и сразу же предложил «Забайкалью» цикл писем Михаила Бестужева, относящихся к его амурскому путешествию 1857 года. Упоминая об этих письмах в цитированном выше письме к Зильберштейну, М. К. подчеркивал «специфический, главный образом сибиреведческий» характер этого материала. Понятно, что для читинского альманаха «Амурские письма» подходили как нельзя лучше. Отвечая Петряеву, М. К. сообщает (7 февраля 1951 г.):

В связи с подготовкой нового издания воспоминаний братьев Бестужевых, чем я был занят последнее время <…> у меня скопилось довольно большое количество разных сибирских (в том числе и прямо забайкальских) декабристских материалов. В частности, я предполагаю подготовить отдельным изданием записки декабриста Михаила Бестужева о его путешествии на Амур (1857). Когда и как это издание будет реализовано, не выяснено, а пока я мог бы предложить альманаху ту часть, которая касается пребывания М. Бестужева в Забайкалье (поездка по Ингоде и Шилке). Примерное заглавие: «Декабрист М. Бестужев в Забайкалье» или «Письма М. Бестужева из Забайкалья». Объем – листа 3. Если Вас такая тема интересует, немедленно известите…[49]

Редакция «Забайкалья» ответила согласием, и в течение 1951 г. М. К., вынужденный то и дело отрываться от писем Михаила Бестужева (болезнь, вторая операция, составление именного указателя для «Воспоминаний Бестужевых», «новомирская» рецензия на «Записки» Якушкина, работа для «Литературного наследства» и др.), готовит публикацию для читинского альманаха, появившуюся летом 1952 г.[50]

Эта публикация была, безусловно, важна для М. К., приступившего еще в 1920‑е гг. (совместно с Исааком Троцким) к изучению эпистолярного наследия Михаила Бестужева, чья фигура в отечественном декабристоведении как бы терялась на фоне его знаменитых братьев – Александра и Николая. Предпринятая уже в первом издании (1931) попытка привлечь внимание к Михаилу, воссоздать его «собственное лицо, особенно резко очерченное в политическом отношении», была усилена М. К. в издании 1951 г. Этот аспект весьма тревожил М. К. «…А вот удался ли мне М. Бестужев, который, как мне сдается, действительно в первый раз так подается и впервые получает целостные очертания? – озабоченно спрашивал он Оксмана 25 ноября 1951 г. – Над Михаилом я особенно старался и добивался четкости и выпуклости!»[51]

Радуясь возможности опубликовать в читинском альманахе неизвестные письма Михаила Бестужева, которые, как сказано во вступлении, входят «в число значительнейших памятников краеведческой литературы Забайкалья», М. К. выбрал 12 писем, связанных с путешествием декабриста от Нерчинска до Николаевска-на-Амуре: одно из Нерчинска, два из Николаевска, остальные – с дороги. Однако, полагая, что письма из Николаевска представляют собой в совокупности «чрезвычайно ценный материал для истории первых лет жизни этого города», он надеялся в дальнейшем выделить их «в особую публикацию»[52] (к сожалению, так и не состоявшуюся)[53].

В том же номере «Забайкалья» была помещена и статья самого Петряева «Декабристы и врачебное дело в Забайкалье», которую М. К. читал еще в рукописи; Петряев прислал ее в конце 1951 г. для отзыва, сославшись на требование редакции. Прочитав и одобрив статью, М. К. сообщил автору ряд уточнений и написал следующее:

По всей вероятности, эта работа в дальнейшем станет диссертацией[54], не правда ли? Если Вы будете ее защищать в Ленинграде и если понадобится второй оппонент – специалист по декабристам, – и ежели обратятся для этой цели ко мне, охотно соглашусь[55].

Безошибочно распознав в своем читинском корреспонденте талантливого исследователя и высоко оценив его первые краеведческие опыты, М. К. старается оказать ему посильную поддержку. Как только появился пятый номер «Забайкалья», он советует Петряеву послать экземпляр Ю. Г. Оксману[56]; затем рекомендует Петряева редакции «Литературного наследства» («…я полагал, Вам будет приятно завязать прочные связи с Лит<ературным> Наследством и принять участие в большом декабристском томе»[57]); живо обсуждает с ним ту или иную важную для обоих тему, сообщает новые сведения (в том числе архивные), указывает на возможные проблемы и трудности. Так, узнав, что Петряев собирает материал о Ф. И. Бальдауфе и даже установил авторство одной из его ранних повестей, М. К. высказывает свои соображения на этот счет, приводит данные о публикациях Бальдауфа в журнале «Благонамеренный», а в июне 1953 г. дает письменный отзыв на статью Петряева об этом сибирском поэте[58]. А в сентябре того же года М. К., «совершенно больной»[59], готовит официальный отзыв на книгу Петряева «Исследователи и литераторы старого Забайкалья» (Чита, 1954).

В связи с интересом Петряева к врачу и этнографу Н. В. Кирилову М. К. извещает Евгения Дмитриевича о том, что в письмах В. К. Арсеньева к Л. Я. Штернбергу упоминается об этом враче-этнографе[60].

Число таких «подсказок» в письмах М. К. к Петряеву достаточно велико. При этом М. К., со своей стороны, также пользовался советами младшего коллеги, часто обращался нему с вопросами. Это было плодотворное сотрудничество двух сибиреведов.

С интересом отнесся М. К. и к работе Петряева по переизданию книги врача и писателя В. Я. Кокосова «Рассказы о Карийской каторге» (1‑е изд.: 1907). В связи с этим он подает Петряеву мысль о переиздании книги народовольца П. Ф. Якубовича (Мельшина) «В мире отверженных. Записки бывшего каторжника» (1‑е изд.: 1895–1896) – классическое и важнейшее (как считал М. К.) произведение этого жанра. «Почему бы Читинскому издательству не издать ее? – спрашивает он 13 июня 1952 г. – Я бы охотно ее сделал. Есть ведь и архивные материалы вокруг нее. Не стоит ли позондировать почву?»[61]

После переговоров Петряева с руководством издательства М. К. немедленно составил заявку. Петряев сообщал ему 12 июля 1952 г.:

В новый план изданий на 1953 год я добился включения «В мире отверженных» П. Ф. Якубовича-Мельшина (объем 50 печ<атных> листов, вступительная статья, редакция и примечания М. К. Азадовского). Ященко (дир<ектор> изд<ательст>ва)[62] сейчас утверждает план в Москве. В случае положительного исхода я Вас немедленно извещу помимо издательства (68–27; 21).

Но уже через месяц Петряев был вынужден разочаровать М. К.:

План издательства на <19>53 год утвержден. Книги Кокосова и Мельшина не включены в план. Курьезно, что в Москве при визировании плана специалистами было выражено недоумение по поводу «какого-то» Якубовича-Мельшина, неизвестного для современного читателя… и для их – редакторов (68–27; 23; письмо от 14 августа 1952 г.).

Эта позиция Росполиграфа вызвала у М. К. сильнейшее раздражение, отразившееся в его письмах к Петряеву, Г. Ф. Кунгурову и др. Правда, через год Читинское издательство вновь пытается «протолкнуть» «В мире отверженных» – и вновь безуспешно. «Якубовича отвергли», – сообщал Петряев 12 июля 1953 г. (68–26; 8). Последняя попытка была предпринята весной 1954 г.: «В план 1955 г. для пробы включили Якубовича-Мельшина (без указания подробностей) и том избранных произведений Федорова-Омулевского» (68–26; 27 об.). Но и эта попытка оказалась безрезультатной. Что же касается книги Кокосова, подготовленной Е. Д. Петряевым, то она будет вскоре (но уже после смерти М. К.) издана под названием «На Карийской каторге» (Чита, 1955).

В январе – феврале 1951 г., обсуждая с Зильберштейном перспективы своего участия в сборном томе «Литературного наследства», М. К. не мог представить себе, чем обернутся для него в ближайшие годы эти предварительные переговоры. «Писал мне И<лья> С<амойлович> о декабристах для „Лит<ературного> Насл<едства>“, но это, видимо, будет мелочь, – да и то еще неясная», – делился он своими впечатлениями с Оксманом 31 января 1951 г.[63]

В тот момент М. К. определенно не знал, что́ может он предложить для сборного тома. Но пройдет три месяца – и ситуация изменится: «неясная мелочь» обернется серьезной работой. По стечению обстоятельств М. К. удается получить новый материал, ранее известный лишь фрагментарно: воспоминания В. Ф. Раевского. Этой новостью он спешил поделиться с Оксманом 3 мая 1951 г.:

…кажется, мне в руки попадают любопытные материалы В. Раевского, в том числе его автограф воспоминаний о Пушкине с неизвестными кусками. Они оказались здесь в какой-то антикварной лавке и куплены местным любителем-собирателем, к<ото>рый склонен разрешить мне их публикацию. <…> Если этот дядя не раздумает, то постараюсь приготовить это к очередному № «Лит<ературного> Насл<едства>»[64]

«Любителем-собирателем» был ленинградский инженер-геолог, библиофил и коллекционер Всеволод Александрович Крылов (1898–1986), в чьем собрании и находилась рукопись «Записок» декабриста В. Ф. Раевского. Об этом М. К. узнал от М. А. Сергеева. Приятельствуя с Крыловым, Сергеев выступил посредником между ним и М. К., что способствовало успеху дела: Крылов согласился предоставить М. К. рукопись «Записок» для публикации в «Литературном наследстве»[65].

О том, как протекала совместная работа ученого и владельца рукописи, рассказывает письмо Л. В. к Е. Д. Петряеву от 11 января 1968 г.:

М. К. готовил воспоминания Раевского по рукописи, принадлежащей Крыл<ову>. Вышли они, увы, уже после его смерти. От «Лит<ературного> Насл<едства>» Кр<ылов> получил изрядную сумму за использование, причем рукопись оставалась его достоянием. Но для работы он ее М. К. не давал, опасаясь, очевидно, что тот ее украдет. Он ее переписывал от руки сам, и я, несчастная, должна была перепечатывать не с оригинала, а с его копии самого ужасного свойства. После М. К. сверял мой машинописный текст с оригиналом, который ему приносил Крылов и опять же не выпускал из своих рук.

Вся работа (публикация «Записок» Раевского со вступительной статьей и примечаниями) была выполнена в начале июля 1951 г. Готовить ее пришлось в предельно сжатые сроки. Спустя месяц, отвечая на упрек Оксмана по поводу примечаний, М. К. оправдывался:

Что касается примечаний, то, дорогой Юлиан Григорьевич, я великолепно понимаю, что они не могут Вас удовлетворить. Но учтите, что я делал их под бешеной гонкой со стороны редакции и с беспрерывном страхом: опоздать. Ведь, в конце концов, я сделал их в несколько дней. Вы исчисляете свой стаж изучения Р<аевско>го несколькими десятками лет, – мой же стаж: 30–40 дней…[66]

Тем временем И. С. Зильберштейн, ознакомившись с работой М. К. о Раевском, сообщает ему 31 июля мнение редакции:

Я своевременно получил все части Вашей публикации о Раевском и все Ваши мелкие исправления. За это время не только я полностью ознакомился с Вашей работой, но ее прочитали М. В. Нечкина и Ю. Г. Оксман. Все мы единодушно считаем, что вся публикация в целом – включая Вашу вступительную статью и комментарии – явится ценнейшим вкладом в документальную литературу о декабристах (61–37; 20).

Это мнение разделял и Оксман. В письме от 28 июля он уверяет М. К., что Нечкина «бросила все свои многочисленная дела» и читала его работу «запоем». «Замечаний у нее очень мало, – добавляет Оксман, – и все третьестепенные, хотя в основном и правильные»[67].

Вердикт самого Оксмана, отдавшего изучению Раевского немало сил еще в 1920‑е гг., сводился к тому, что работа М. К. в целом «великолепна», а его предисловие «написано с большим подъемом, сделано на большой научной высоте, не вызывает возражений, ни в целом, ни в деталях»[68]. Спустя несколько недель, прочитав рукопись «с карандашом в руках», Оксман сообщит редакции «Литературного наследства» свои конкретные замечания.

В письме Зильберштейна от 31 июля 1951 г. упоминается еще об одной статье М. К. («О литературной деятельности А. И. Якубовича»), написанной, по мнению Е. В. Войналович и М. А. Кармазинской, летом 1951 г. как «попутный результат» работы над «Воспоминаниями Бестужевых»[69]. Предположение комментаторов подтверждается словами М. К. в письме к Оксману: «…не будь этой предварительной „бестужевской“ подготовки, я бы не смог сделать ни Раевского, ни Якубовича…»[70]

Статья представляла собой реконструкцию письма Якубовича к А. А. Бестужеву, сохранившегося в виде трех листков; два из них находились в Отделе рукописей Публичной библиотеки, один – в Бестужевском архиве. Соединив отдельные части одного письма, М. К. восстановил таким образом его полный текст и окончательно подтвердил авторство Якубовича в «Северной пчеле» 1825 г. (статья «Отрывки о Кавказе», подписанная А. Я.)[71].

4 августа 1951 г. М. К. в письме к Оксману, как бы оправдываясь, уточнил, что заметка о Якубовиче была выполнена «слишком поспешно»[72]. Тем не менее и Зильберштейн, и Оксман высоко оценили «заметку». «Присланная Вами статья о Якубовиче, – писал Зильберштейн 31 июля, – будет на редкость в нашем томе на месте. Статья эта Ваша – блестящая работа! Удивительно, как Вам удалось найти разрозненные листочки одного и того же письма Якубовича в Пушкинском Доме и в бумагах Шильдера[73]» (61–37; 20 об.)[74].

Слова «в нашем томе» означали в тот момент уже не сборный том (его решено было ограничить Пушкиным, Лермонтовым и Гоголем), а следующий – целиком декабристский. О том, что этот том «санкционирован», Зильберштейн известил М. К. в том же письме:

Дней 10 назад я пришел к твердому решению о необходимости в сборный том дать лишь Пушкина, Лермонтова и Гоголя, одновременно начав подготовку большого спец<иального> тома «Декабристы-литераторы» (61–37; 20).

Итак, к осени 1951 г. М. К. выполнил для декабристского тома «Литературного наследства» две работы: «Воспоминания о Раевском» и «О литературной деятельности А. И. Якубовича». Одобренные редакцией, они войдут во второй декабристский том, появившийся уже после смерти М. К.[75]

Летом 1951 г. М. К. отдыхал в Сиверской. Отправив в Москву работы о Раевском и Якубовиче, М. К. признавался в письме к В. Ю. Крупянской от 30 июля:

Я сейчас так врос в декабристскую колею, что не хочется даже перестраиваться на другой лад. Куча новых замыслов, – но не знаю, как реализовать.

Если бы можно было жить, не связав себя какими-либо срочными обязательствами, я стал бы писать книгу о декабристах; то есть не вообще, конечно, о них – а на определенную узкую и вместе с тем весьма широкую тему. Но, видимо, и этому замыслу суждено остаться среди «незавершенных мечтаний».

А через несколько дней, получив письмо Оксмана от 28 июля 1951 г., М. К. узнает о принятом в «Литературном наследстве» решении. «Сейчас уже решено делать специальный декабристский том, изъяв его из пушкинско-лермонтовского, – писал Юлиан Григорьевич. – Это изменяет все планы и сроки. Можете готовить еще как<ую>-ниб<удь> хорошую статью или обзор»[76]. Вслед за тем поступило и письмо Зильберштейна от 31 июля, которое завершалось призывом: «Итак, дорогой Марк Константинович, давайте впрягаться в большую интересную работу» (61–37; 21). Этот призыв как нельзя лучше отвечал настроению самого М. К., которого привлекал в декабристоведении именно литературный аспект. Оценив свои силы и возможности, М. К. возвращается к идее обзорной статьи о декабристах, чьи литературные тексты, существование которых не вызывает сомнений, оказались – по тем или иным причинам – утраченными. Такая работа более чем удачно вписывалась в том «Литературного наследства» под названием «Декабристы-литераторы».

Обдумав свое предложение, М. К. написал Зильберштейну. «Все, что Вы предлагаете, очень интересно, – откликнулся Илья Самойлович 13 августа, – в частности, обзор утраченных поэтических и прозаических произведений декабристов. Но чтобы он был „малюсенький“, – я сомневаюсь» (61–37; 22).

М. К. надеялся приступить к обзору сразу же по возвращении из Сиверской в город. Однако слухи о возможных переменах в «Литературном наследстве» заставляют его проявить осторожность. В письме от 4 сентября 1951 г. он делится своими сомнениями с Оксманом: «Как будто, возможно изменение состава редакции и такое изменение, при котором я не могу быть уверен в том, что мои статьи и публикации сохранятся, как бы они ни были объективно хороши и актуальны по своему научному значению»[77].

Обескуражила М. К. и появившаяся в сентябре погромная рецензия на три тома «Литературного наследства», посвященные Белинскому[78]. Ее автор, Н. М. Онуфриев, в особенности ополчился на статью М. К. «Белинский и русская народная поэзия» (1948)[79]. «Высказывания критика <Белинского> о фольклоре, – утверждал Онуфриев, – представлены в его <Азадовского> статье в хаотическом виде, без должной правильной оценки», в результате чего «Белинский превращен в статье М. Азадовского из демократа в дюжинного либерала»[80].

Рецензия Онуфриева возмутила Зильберштейна[81], однако ни он, ни Оксман не считали ее вдохновителем Н. Ф. Бельчикова. «…Едва ли в этом участвовал Н<иколай> Ф<едорович>, – писал Оксман 27 сентября 1951 г. С. А. Рейсеру, – во всяком случае, строки об Азадовском и без его содействия могли бы прийти в голову рецензента, бьющего Гинзбург, Лаврец<кого>, Беркова и прочих космополитов»[82].

Идея обзора тем временем захватила М. К. – он полностью погрузился в работу. «Сейчас здесь И. С. Зильберштейн, к<ото>рый меня завалил делами, – сообщал он Крупянской 22 декабря 1951 г. – А главное – поставил ультиматум: закончить во что бы то ни стало статью для „Лит<ературного> Наследства“ к 30 января. У меня в этом томе набирается что-то около 10 листов!»

«Статья» переросла в многостраничное исследование: «Затерянные и утраченные произведения декабристов: историко-библиографический обзор». Приступив к нему в конце 1951 г., М. К. напряженно и подчас лихорадочно работал над ним в течение нескольких последующих месяцев; все его мысли были устремлены в те дни к «Обзору». «Я никак не могу заставить себя перейти на фольклористические работы – так меня держат во власти декабристы. Но, видимо, придется», – признавался он Крупянской в том же письме (22 декабря 1951 г.). Именно в декабре 1951 – марте 1952 г. и создается эта работа – одно из высших достижений советского декабристоведения, по единодушной оценке специалистов. «Как я в этой обстановке (между врачами, сансестрами, телефонами, аптеками и пр.) сумел закончить свой Обзор (или почти закончить: остался маленький кусочек), мне самому непонятно, – напишет М. К. 4 апреля Оксману. – Но затянулся он у меня неимоверно, очень вырос и, главное, отнял много времени»[83].

В марте 1952 г. первоначальный вариант «Обзора» поступил в редакцию «Литературного наследства», принявшую решение направить его на отзыв тем же экспертам, которые рецензировали работу М. К. о Раевском, – Ю. Г. Оксману и М. В. Нечкиной.

6 апреля М. К. сообщал В. Ю. Крупянской:

Статью о декабристах я закончил. В ней… страшно сказать, 10 листов. Это я умудрился за три месяца написать. <…> Боюсь только, что такой размер статьи – совершенно непредусмотренный! – напугает Зильберштейна – и он откажется в таком виде печатать (88–21; 64).

И спустя четыре дня (ей же):

Я почти закончил своих «декабристов», но вот уже три дня бьюсь – никак не могу придумать последних десять-пятнадцать строчек, чтоб как-то закончить все. – Не выходит – и шабаш! 10 листов написал, а 10 строчек никак не могу. «Разучился высиживать яйца», как писал Вяземский Пушкину[84] (88–21; 67).

Оба рецензента высоко оценили работу М. К.; Нечкина – сдержанно, Оксман же, напротив, – с восхищением:

Я буквально потрясен вашим размахом, зрелостью и тонкостью конкретных наблюдений, богатством материала, точностью приемов изучения, блестящим литературным оформлением, высотой теоретического уровня. Я не могу сказать, что все это было для меня неожиданно, но все же и после Вашего замечательного издания Бестужевых вы поднялись не просто вверх, но задели стратосферу. Невольно заключаю, что «пожар способствовал вам много к украшенью»[85]. Прежде вы так о декабристах не писали! Без этой работы не обойдется ни один исследователь декабризма, ни один специалист по вопросам истории рус<ской> культуры – лет 75, никак не менее[86].

Этот отзыв, по словам М. К., влил в него «и бодрость, и уверенность»; он читал его «со слезами на глазах»[87].

Что касается М. В. Нечкиной, то отзыв ее был, судя по всему, сдержанным[88]. «Когда я сказал ей <Нечкиной>, – писал Зильберштейн 28 апреля 1952 г., – что Вами написана такая работа, она очень огорчилась. Оказывается, в ее ближайших планах была тема „Утраченный архив декабристов“» (61–37; 43).

10 июля 1952 г. М. К. приехал в Москву, чтобы, поработав в архивах, дополнить «Обзор» новыми материалами. «На вокзале меня встретил Илья[89], – рассказывал он на другой лень в письме к Л. В., – отправились в „Лит<ературное> Наследство“, где уже был Юлиан[90], а позже туда заявился и Мих<аил> Павлович[91]. Ну, тут разговоров было, конечно, много. <…> Оперативность Ильи – невероятная. Благодаря его звонкам и пр., я в тот же день (вчера) оформился в двух архивах и, т<аким> о<бразом>, уже сегодня начну заниматься».

Одновременно с работой в архивах М. К., находясь в Москве, продолжает хлопотать о реабилитации своего имени – он по-прежнему считал своим долгом добиться отмены приказа об увольнении из Ленинградского университета. С этой целью он побывал 21 июля на приеме у М. А. Прокофьева, зам. министра высшего образования СССР. «Принят был очень любезно, – рассказывал М. К. в тот же день Л. В. – <Прокофьев> обещал посмотреть дело, „поднять документы“, позвонить Виноградову[92]. Я, по совету Ильи, „преподнес“ ему Бестужевых. Сказал, что прошу оставить у себя как материал для характеристики моей личности. Но что будет дальше? – Внешне они все любезны»[93].

Этот визит был последней попыткой М. К. изменить свою ситуацию. Последней и, разумеется, безуспешной. Тем не менее он был удовлетворен поездкой: работа в московских архивах существенно обогатила его «Обзор». В том же письме к Л. В. он резюмировал:

…прямо надо сказать, эта поездка была необходима. Прояснился целый ряд вопросов, бывших неясными; устранен ряд вкравшихся ошибок; найдены многие новые факты, стало быть, очень пополнится статья. Илья даже не заикается о сокращении – и просит лишь об одном: не очень увеличивать после новых поисков.

Конечно, нужно бы еще и еще посидеть в архивах. Учти, что я в литературный Архив даже и не совался; кроме того, дело здесь разыскивают и выдают крайне медленно. <…>

Помимо всего, я, кажется, сделаю еще одну публикацию – уж очень занятный материал открылся.

Каков был этот «занятный материал», сказать трудно. Ученый, как мы знаем, легко увлекался новыми темами, постоянно вдохновлялся тем или иным замыслом… Но не подлежит сомнению, что пребывание в Москве летом 1952 г. и особенно беседы с Оксманом и Зильберштейном подтолкнули его к продолжению сотрудничества с «Литературным наследством». Правда, по возвращении из Москвы М. К., погруженный в работу над книгой об Арсеньеве и другие проекты, отчасти отразившиеся в его переписке с Петряевым, ненадолго отдаляется от декабристов – с тем, чтобы вернуться к ним в декабре 1952 г.

«…Приехал Зильберштейн, привез мне для окончательной правки мою рукопись, вдобавок еще ряд статей для рецензирования – и снова завертелось декабристское колесо» (письмо М. К. к В. Ю. Крупянской от 3–4 декабря 1952 г.).

М. К. было известно, что в декабристском томе «Литературного наследства» появится блок материалов, посвященных Кюхельбекеру, и в частности – статья А. Г. Цейтлина «Об авторе стихотворения „На смерть К. П. Чернова“», – об этом его информировал Зильберштейн. Ознакомившись в Москве с текстом статьи Цейтлина[94], М. К. укрепился в своем желании (впервые высказанном в письме к Зильберштейну еще в январе 1951 г.) подготовить к печати фрагменты дневника А. Е. Измайлова, содержавшие запись в пользу авторства Кюхельбекера[95], а также ряд прочих свидетельств, подтверждающих сотрудничество Кюхельбекера в петербургском журнале «Благонамеренный».

«Жду от Вас с нетерпением материалов о Кюхельбекере», – торопил его Зильберштейн письмом от 18 декабря 1952 г. (61–37; 59).

Статья «Литературная деятельность Кюхельбекера накануне 14 декабря (По неизданным письмам А. Е. Измайлова)» была завершена в конце 1952 г., одобрена Зильберштейном (письмо от 15 января 1953 г.) и опубликована в первом декабристском томе под прозрачным псевдонимом М. К. Константинов[96].

С Кюхельбекером связана и другая небольшая работа. В письме от 15 января 1953 г. Зильберштейн сообщил М. К. о недавно обнаруженном в Историческом музее письме декабриста Н. В. Басаргина к Кюхельбекеру, в котором упоминалось о «какой-то» статье последнего, опубликованной в журнале «Отечественные записки». «Быть может, удастся ее обнаружить, прошу помочь в этом», – писал Зильберштейн (51–38; 1 об.). Заинтересовавшись сюжетом, М. К. установил, что имеется в виду статья «О терминологии русской грамматики», опубликованная в третьей книжке журнала за 1846 г. и подписанная «-ъ». Частная архивная находка, обогащенная соображениями и суждениями М. К., превратилась под его пером в самоценное научное исследование («Последняя статья Кюхельбекера»).

И наконец, уже к весне 1953 г. относится еще одна декабристоведческая статья М. К.: «О принадлежности Рылееву рецензии на „Мнемозину“». Высказанное М. К. предположение об авторстве Рылеева основывалось в основном на анализе идейной позиции как самого журнала, так и автора рецензии («принадлежал к кругу революционно настроенной молодежи, из которого вышли будущие декабристы»). Первоначально озаглавленная «Неизвестная рецензия Рылеева», статья поступила в редакцию в апреле 1953 г. Она показалась убедительной и редакторам «Литературного наследства», и рецензентам и появилась в первом декабристском томе под тем же псевдонимом М. К. Константинов. Однако в дальнейшем аргументы М. К. были подвергнуты сомнению и оспорены[97], его атрибуция признана «субъективно-идеологической»[98]. А. А. Ильин-Томич подчеркивает в этой связи, что «даже ошибки и заблуждения больших ученых чрезвычайно важны для истории науки и, следовательно, для ее развития»[99].

В итоге М. К. оказался автором шести публикаций, предназначенных для декабристских томов «Литературного наследства» (т. 59 и т. 60, кн. 1): двух крупных («Воспоминания Раевского» и «Затерянные и утраченные произведения декабристов») и четырех мелких (М. К. называл их «заметками»). Сообщая Ю. Г. Оксману о трех своих заметках для 59‑го тома, М. К. добавляет (письмо от 17 апреля 1953 г.):

Не знаю, успеют ли они побывать на рецензии у Вас. Последние две пойдут под псевдонимом. Я хотел все их объединить в одной публикации под общим заглавием «Новые материалы для биографии Кюхельбекера», но барин[100] не согласился[101].

Все три заметки, помещенные в первом декабристском томе, как и заметка об Якубовиче в следующем томе, редакция квалифицировала как «сообщения» – такова была сложившаяся в «Литературном наследстве» система презентации научных работ («статья», «сообщение», «публикация и комментарии» и т. д.). «Обзор» же удостоился определения «историко-библиографический».

Участие М. К. в декабристских томах не ограничивается этими шестью – крупными и мелкими – работами. Живейшее участие принимал он и в подборе иллюстраций. Этот вопрос постоянно обсуждается в его переписке с Зильберштейном, весьма дорожившим мнением М. К. «Все, что Вы хотите воспроизвести к своему обзору из документов, хранящихся в Москве, сообщите мне с подробным указанием о местонахождении», – просит его Зильберштейн 18 марта 1952 г. (61–37; 39). Работа продолжалась весной и, видимо, летом 1952 г. во время пребывания М. К. в Москве. 5 сентября 1952 г. Зильберштейн пишет:

…нам, по крайней мере, нужно будет еще не меньше 100–120 иллюстраций. Ведь, например, к Вашему обзору, в котором свыше 13 листов, у нас еще нет ни единой иллюстрации. Все, что Вы в своих письмах мне сообщали по поводу иллюстраций, мы выписали из Ваших писем и лишь с будущей недели начнем эти списки реализовывать.

Вас очень прошу еще подумать о том, чем иллюстрировать Ваш Обзор (по Раевскому, в основном, у нас уже все подобрано) (61–37; 55).

М. К. усердно помогал «Литературному наследству» и в других направлениях: рецензировал готовые работы других исследователей, рекомендовал редакции новых авторов и пр. «…Жду от Вас пространнейшего письма с сообщениями о том, что Вы еще дадите для нашего декабристского тома и кого еще можно привлечь к этому делу», – спрашивает Зильберштейн 31 июля 1951 г. (61–37; 20 об.). В результате, по инициативе и рекомендации М. К., участниками декабристского двухтомника оказались: Д. Б. Кацнельсон[102], А. Л. Дымшиц, Е. Д. Петряев, Л. Н. Пушкарев[103], Н. И. Удимова, М. А. Шнеерсон.

Завершая, нельзя не упомянуть о том, что трехлетнее сотрудничество с «Литературным наследством» во многом скрасило трудный для М. К. период после 1949 г. Он охотно общался с Зильберштейном, С. А. Макашиным, К. П. Богаевской и другими сотрудниками редакции, ценил их высокий профессионализм и сочувственное отношение к нему лично. С особенной благодарностью М. К. относился к И. С. Зильберштейну, который действительно оказывал ему в те годы разнообразную поддержку. М. К. же, со своей стороны, делал все от него зависящее, чтобы поднять декабристские тома на достойный научный уровень.

Осенью 1949 г. М. К. получил письмо от Л. К. Чуковской (дочери Корнея Чуковского), сотрудничавшей с «Литературным наследством» и готовившей для Географгиза – в связи с юбилеем декабристского восстания – «небольшую популярную книжку». «Тема ее для Вас родная, – писала Лидия Корнеевна 31 октября 1949 г. – „Декабристы – исследователи Сибири“. Ваши работы в этой области и работы Кубалова мне известны. Библиография, указанная Вами и Слободским в сборнике „Сибирь и декабристы“[104], скоро будет исчерпана мной…» (72–60; 5–6). Далее следовал ряд конкретных вопросов, касающихся в основном архивных материалов. В течение последующих месяцев М. К. неизменно отвечает на письма Чуковской, давая советы и направляя ее работу. Ответные письма изобилуют благодарностями.

Книга вышла в Географгизе к юбилейным дням[105], и, посылая ее М. К., Чуковская сделала на ней следующую надпись:

Дорогому Марку Константиновичу с благодарностью за все его труды по Бестужевым, за помощь в моих попытках, за щедрость и строгость и за то, что, как я надеюсь, он скоро будет здоров. Л<идия> Ч<уковская>. 27.XII/<19>50. День 125-летия[106].

В процессе работы над этой книгой решено было выделить из нее главу о Николае Бестужеве, издав ее виде отдельного очерка. Чуковская попросила М. К. ознакомиться с текстом. «Мне необходимо полное Ваше мнение, прямое и беспощадное, – писала она в недатированном письме (осень 1950 г.), – мнение и обо всей главе в целом, и обо всех недостатках ее» (72–60; 36). М. К. согласился и прочитал рукопись.

В дальнейшем Чуковская убедила Географгиз обратиться к М. К. с просьбой о внутренней рецензии. Работа над книгой была к тому времени в основном завершена, и, по настоянию автора, издательство отправило ее на отзыв М. К., который незамедлительно написал рецензию. «…Как я тронута Вашей обстоятельной, заботливой, доброй и строгой рецензией, – благодарила его Лидия Корнеевна 22 ноября 1950 г. – Это не рецензия, а целая статья – и Вы ее написали в такое напряженное для Вас время. С 9/10 замечаний я согласна. В книге я эти 9/10 непременно исполню…» (72–60; 47–47 об.).

Не удовольствовавшись отзывом М. К., издательство направило рукопись Чуковской другому рецензенту – В. В. Обручеву[107], который книгу «зарезал» (из письма Чуковской к М. К. от 12 января 1951 г.). После этого книга была направлена академику Е. В. Тарле, чья рецензия спасла положение (72–60; 50 об.; письмо от 12 января 1951 г.).

Книга появилась весной 1951 г.; 25 мая Чуковская посылает ее рецензенту «с глубокой признательностью за отеческие попечения»[108]. А в сентябре 1951 г. С. Е. Кожевников обращается к М. К. с просьбой откликнуться на обе книги Чуковской в печати (62–60; 49). Расширив и уточнив свою внутреннюю рецензию, М. К. отправляет ее в «Сибирские огни».

Общая оценка книги была довольно высокой. Научно-популярный очерк Л. К. Чуковской, сказано в рецензии, «восполняет очень важный и существенный пробел в нашей литературе: ей удалось создать яркую и увлекательную картину огромной и многогранной научно-исследовательской деятельности декабристов в Сибири, причем – это надлежит особо подчеркнуть – эта сторона их сибирской жизни показана не изолированно, а в тесной органической связи с идеями декабризма. Написана книжка хорошим, доходчивым (правда, не всегда ровным) языком и читается с захватывающим интересом»[109]. Перечислив достоинства книги, М. К. отметил и недостатки. Один из них заключался в том, что фигуры декабристов в книге Чуковской выглядят «статично и неподвижно», при том что многие из них со временем отошли от своей былой революционности: «…многие ушли в лагерь умеренного либерализма, а некоторые оказались уже на крайнем правом фланге русской общественности и стали апологетами самодержавной власти»[110].

Конечно, в судьбе Лидии Чуковской, замечательного деятеля нашей культуры и общественной жизни эпохи застоя, ее занятия декабристами и сотрудничество с М. К. на рубеже 1940–1950‑х гг. не более чем эпизод. Но уже тогда, обращаясь к декабристам как историк русской науки, Чуковская видела в своей задаче определенный гражданский смысл. Много лет спустя она вспоминала:

Помню случай со мною. Я написала книгу «Декабристы – исследователи Сибири». Мне показалось это существенным открытием. Доказать, что они были не только политическими повстанцами, но интеллигенцией того времени, открывателями. Редакции книга понравилась. Но у меня требовали вставить – т. е. согласиться на фразу, ими вставленную: там, где я говорю о мечтании кого-то из декабристов – что вот, мол, какой может стать Сибирь, если разрабатывать ее богатейшие недра! – вставить фразу: «В наше время Сибирь и стала такою». <…> А я уже знала в то время, что вся Сибирь – сплошной концлагерь, что добывают там уголь и пр<очие> богатства земли и строят дороги – заключенные. Но – сдалась. Мне было очень стыдно. Но я дорожила своим открытием – да и деньги нужны были. Сдалась, поправила фразы только «стилистически». Книга вышла. Ее хвалили – в печати Азадовский, в письме ко мне Оксман…[111]

Связь М. К. с Лидией Корнеевной не оборвалась с выходом ее книги и продолжалась вплоть до осени 1954 г.

Л. Чуковская оказалась посредницей в знакомстве М. К. (поначалу заочном) с другой московской исследовательницей жизни и творчества Николая Бестужева. «На днях я познакомилась, – сообщала Чуковская 12 июля 1950 г. М. К., – с Вашей усердной поклонницей Марией Юрьевной Барановской. Она заканчивает диссертацию о Н. Бестужеве и мечтает написать Вам. Видя, что она искренне расположена к Вам, я решилась дать ей Ваш адрес без спросу…» (72–60; 16–16 об.).

Мария Юрьевна Барановская (1902–1977), в то время сотрудница Исторического музея, занималась изучением и поиском портретов декабристов. С работами М. К. она была знакома с середины 1930‑х гг. Отправив ему свою статью «Художники-декабристы»[112] с выражением «вечной признательности» (75–17), она пишет ему 17 декабря 1950 г.:

Вы даже не знаете, как я Вам благодарна за все, что Вы для меня сделали «Воспоминаниями Бестужевых».

Когда я только что начинала работать в 1935 г., Вы прислали мне «Письма бр<атьев> Бестужевых из Сибири» (58–9; 1).

Декабристские темы Барановской, непосредственно связанные с искусствоведением, не могли не заинтересовать М. К. Осенью 1952 г., будучи в Москве, он встречается с Барановской (в Историческом музее); начинается сотрудничество, продолжавшееся до смерти М. К. Отношения укрепляются благодаря общим знакомым – А. П. и Е. Ф. Косовановым, М. М. Богдановой и, не в последнюю очередь, И. С. Зильберштейну (Барановская сотрудничала с редакцией «Литературного наследства»; ее работе покровительствовали и другие московские ученые[113].

Переписка М. К. с М. Ю. Барановской охватывает главным образом 1952–1954 гг.; она сообщает о книгах, изданных или готовящихся к изданию в Новосибирском книжном издательстве. Одна из книг называлась «Декабристы в Сибири» и представляла собой сборник, открывавшийся статьей Барановской «Декабристы-художники». В сборнике участвовали также М. М. Богданова и Л. К. Чуковская. Ознакомившись с этим изданием, М. К. счел нужным откликнуться на него подробной рецензией, в которой особо отметил очерк Марии Юрьевны: «Ряд художников буквально открыт автором», – подчеркивал М. К., перечисляя живописцев, о которых говорилось в статье Барановской. И далее подытоживал: «Очерк М. Барановской является ценным вкладом и в историю русского искусства, и в сибиреведческую литературу, ибо дает почти полный обзор картин и рисунков декабристов на сибирские темы…»[114]

Весьма сочувственно отозвался М. К. в этой рецензии и о работах М. Богдановой, Л. Чуковской и других авторов, хотя и отметил ряд конкретных ошибок и даже опечаток, допущенных в новосибирском издании.

Тем временем Барановская продолжала работать над книгой о Николае Бестужеве, которую завершила к лету 1953 г. Предполагая выпустить ее в Госкультпросвете (Государственное издательство культурно-просветительной литературы), Барановская убеждает издательство привлечь М. К. в качестве научного редактора. «Вы были с 1934 г. моим руководителем, – писала Барановская 5 июня 1953 г. – Ваши комментарии указали мне пути для дальнейших разысканий, и я нашла – новое. Пусть Ваша оценка моей работы будет суровой, я скажу Вам только одно: „Побей, но выучи!“ Я отдам свою работу в Ваши руки и знаю, что она будет в надежных руках. Думаю, что Вы не откажетесь» (58–9; 18–18 об.).

М. К., несмотря на занятость, не отказался и начал читать рукопись. Однако в ночь с 30 сентября на 1 октября 1953 г. у него случился тяжелейший сердечный приступ. Ситуация была настолько угрожающей, что 4 октября Л. В. созвала консилиум. Трое врачей (терапевт, невропатолог и ларинголог) обследовали М. К. и рекомендовали строжайший постельный режим. «…Начиная с 1 октября Марк лежит, не вставая с постели», – сообщала Л. В. 19 октября в Иркутск (89–30; 11 об.). Облегчение приносили только кислородные подушки. О работе не приходилось думать: врачи запретили даже писать письма.

К письменному столу он сможет вернуться лишь в ноябре. В конце 1953 и начале 1954 г. он неоднократно обращается к рукописи Барановской, перечитывает ее и сообщает автору свои замечания. Однако издательство, хотя и согласилось пригласить М. К. в качестве титульного редактора, постоянно откладывало заключение договора. Вопрос тянулся до весны 1954 г. «Посылаем Вам последнюю часть рукописи М. Ю. Барановской „Декабрист Николай Бестужев“, – сообщала М. К. 10 мая 1954 г. издательский редактор В. Голубкова. – Договор мы пришлем Вам для подписи через 3–4 дня» (61–55; 3).

В течение мая и в начале июня М. К. отправляет Барановской несколько писем, содержащих подробные замечания по разделу «Библиография трудов Н. Бестужева» (сохранились машинописные копии от 25 мая и 4 июня). Однако вскоре он снова слег и, не успев дописать отзыв, вернул работу. 12 июня 1954 г. Л. В. писала Барановской:

…Марк Константинович переоценил свои силы, а я не доглядела. Перебрались мы на дачу, он стал себя хорошо чувствовать и сразу же, как тигр, набросился на Вашу работу. Работал он по несколько часов в день, составил какие-то черновики для себя, а я должна была поехать в город, чтобы привезти ему из Академии Наук кучу книг. И вдруг все это рухнуло. Видите ли, до сих пор он работал так: прочитывал по несколько раз, делал карандашные заметки, а затем диктовал мне свои отзывы. Когда же ему пришлось уже работать конструктивно, изобретая новые формулировки, меняя композицию и т<ак> дал<ее>, он почувствовал себя очень плохо, перестал спать, а это у нас самое страшное. Короче говоря, в это дело вмешался врач и категорически потребовал прекращения. Теперь вот он немножко отошел, но ему позволено работать не более получаса в день. <…> Отправил же он работу Вам сразу именно потому, что боялся подвести Вас (89–15).

Книга М. Ю. Барановской появилась уже после смерти М. К.; в качестве ее «редактора» указана Голубкова. Значительную часть книги занимает раздел «Библиография трудов Н. А. Бестужева и литература о нем» (с. 274–292). К сожалению, нам не удалось найти даже слова благодарности в адрес «титульного» (по существу, фактического) редактора книги.

«Книга вышла в свет, – с горечью констатировала Л. В., – на титульном листе стоит имя другого редактора, но настоящим вдохновителем ее был М. К.»[115].

Глава XL. Последний год

Новогоднего праздника не получилось. Кардиолог запретил «излишества», и 27 декабря 1953 г. М. К. сообщал В. Ю. Крупянской, что он «чуть ли не на коленях вымаливал у Мандельштама позволение выпить в ночь 31/XII бокал шампанского! Зря унижался…» Его состояние действительно вызывало тревогу. «Мое здоровьишко все-таки очень неровно, – признается он в том же (написанном в постели) письме к Крупянской. – После очень хорошей недели, выпавшей на время дня моего рождения, опять наступил рецидив. И это уже третий по счету рецидив за три месяца!»

Тем не менее М. К. продолжает работать. 2 декабря 1953 г. он направляет академику В. П. Волгину, председателю серии «Литературные памятники», заявку на переиздание «Сборника Кирши Данилова» – классического собрания русской народной поэзии (былин, исторических и лирических песен, духовных стихов). Время было выбрано не случайно: приближалось 150-летие первого издания «Древних российских стихотворений», осуществленного А. Ф. Якубовичем в 1804 г.

В своей заявке М. К. указывал:

Предлагаемое мной издание должно быть выполнено по рукописи и сопровождаться:

1) обстоятельной статьей, излагающей историю памятника и раскрывающей его научное и литературное значение, 2) филологическим, историческим и фольклористическим комментарием и 3) рядом указателей. Значительное место должно быть уделено в статье анализу издания 1818 г. и личности его редактора К. Ф. Калайдовича[1]. Последнее тем более необходимо, что данное издание вызовет несомненно огромный интерес в странах народной демократии, особенно в Болгарии, где имя Калайдовича пользуется огромным пиететом как первого русского фольклориста-болгариста.

Общий листаж издания мне представляется в следующем виде: самый текст с необходимыми соответственными приложениями (статья Калайдовича, письмо П. А. Демидова к историку Миллеру[2] и проч.) – около 20 печ<атных> л<истов>; статья – 6 печ<атных> листов; комментарий – 4 листа. Определить листаж указателей заранее трудно, укажу только, что они должны состоять из указателей собственных имен, указателя географических названий и словаря местных слов.

В издании должны быть воспроизведены все нотные обозначения рукописи, кроме этого, надлежит дать примерно 15–20 иллюстраций (портрет Калайдовича, титульные листы первых изданий, факсимиле отдельных листов рукописи и друг<ое>).

Срок представления – 5 месяцев со дня заключения договора (56–9).

Заявка была одобрена, и накануне Нового года (в цитированном выше письме) М. К. информировал Крупянскую о полученном им от «Литпамятников» согласии: «Это интересно во всех отношениях: и морально, и научно, и денежно. Сейчас иногда не сплю по ночам и все обдумываю план книги и статьи».

Договор был заключен 18 марта 1954 г., и летом, отдыхая в Елизаветино[3], М. К. приступает к работе. «Сейчас начинаю понемногу работать над Киршей Даниловым, но ничего не могу выжать из пустого сосуда», – жалуется он М. А. Сергееву[4] (о том же он сетует и в письме к Оксману 22 августа 1954 г.[5]). Тем не менее М. К. начинает штудировать источники и даже набрасывает первые страницы. В письме к М. А. Сергееву от 7–11 октября 1955 г. Л. В. вспоминала:

…договор на К. Данилова был подписан в январе 1954 г., на 4‑м месяце его лежания в постели. Ни разу в библиотеке и в архиве он после этого не был. Он очень много думал о К. Данилове, он перечитал всю литературу по этому вопросу, что была у нас дома; я ему пачками таскала книги из библиотек. У него были уже свои мысли, свои соображения, своя концепция, свои гипотезы на этот счет. Но, увы, все это осталось в его голове. На бумагу он успел занести очень немногое – кое-какие примечания и комментарии к тексту, отдельные выписки из литературы, какие-то предварительные, совершенно черновые мысли, не дающие даже ключа к основной концепции, ко всему плану задуманной им книги. После его смерти я передала все его записи, все блокноты Борису Николаевичу Путилову. Сейчас Д. С. Лихачев (он, видимо, будет редактором книги) провел ее через РИСО[6], она включена в план 1956 г. Делать ее фактически будет Б. Н. Путилов; вступительную статью он уже написал. Я предупредила их при передаче материалов[7], что считаю участие М. К. в создании этой книги столь незначительным, что даже не знаю, как это можно отметить на титульном листе. Может быть, они оговорят это в предисловии, во вступительной статье, может быть, они посвятят ее его имени[8].

Сборник Кирши Данилова вышел через три года[9] без каких бы ни было «оговорок», «посвящений» и даже упоминаний о М. К. (деталь, отмеченная М. Д. Эльзоном)[10].

Слабым отголоском этой работы М. К., начавшейся летом 1954 г., можно считать заметку в журнале «Огонек», осуществленную при посредничестве И. С. Зильберштейна. «Вашу заметку о Кирше Данилове передал А. М. Ступникеру[11], с которым предварительно имел подробный разговор, – сообщал Зильберштейн 4 ноября 1954 г. – Очень надеюсь, что „Огонек“ напечатает ее[12]. 10 ноября вопрос этот будет решен окончательно» (61–38; 48).

Заметка появилась после смерти М. К.[13]

Другой проект, начавшийся в 1953 г. и продолжавшийся в течение двух лет, – сборник новых декабристских материалов, подготовленный сотрудниками Отдела рукописей Ленинской библиотеки. В основу издания были положены рукописи, находящиеся в фондах отдела: письма и автобиографические записки декабристов; мемуарные свидетельства; документы, связанные с событиями 14 декабря 1825 г. и следствием по делу декабристов, и др. В проекте участвовали сотрудники отдела (Ю. И. Герасимова, Л. М. Иванова) и историк-востоковед И. С. Кацнельсон; возглавляла этот немногочисленный коллектив С. В. Житомирская.

В официальном обращении руководства библиотеки к М. К. от 5 июня 1953 г. говорилось:

Дирекция Государственной Ордена Ленина Библиотеки СССР им. В. И. Ленина обращается к Вам с просьбой взять на себя консультацию и рецензирование подготовляемого к печати Отделом рукописей сборника публикаций декабристских материалов.

Сборник должен быть сдан в печать в начале 1954 г., поэтому основная работа по его подготовке будет проводиться в III и IV кварт<алах> нынешнего года» (61–7; 5).

М. К. ответил согласием и просил прислать ему заблаговременно перечень материалов, предназначенных к публикации. Началась совместная работа – сотрудничество ученого с С. В. Житомирской, проявившей себя в дальнейшем его верной последовательницей[14].

В письме от 14 июля 1953 г. Житомирская сообщала М. К. план работы и одновременно формулировала несколько принципиальных вопросов:

Работа над сборником Декабристы будет вестись нами в течение всей будущей осени и зимы, срок – 1-ое мая.

Не определен точно состав сборника.

Третья часть – письма декабристов – наименее ясна. Мы располагаем большим количеством неопубликованных писем Пущина, Якушкина, Фонвизина, Батенькова, но сплошь их публиковать нецелесообразно. Как отбирать – по авторам или по тематике? Все это – сибирский период и главным образом – 40‑е–50‑е гг. Можно пойти и по другому пути – взять письма к Пущину. Из них многие, наиболее интересные, напечатаны, но есть и неопубликованные, их тоже много. В качестве вступительной статьи я предполагаю написать обзор декабристских материалов, хранящихся в Отделе (61–7; 11).

Работа, как обычно, затянулась и пришлась в основном на первую половину 1954 г. Радостным событием той весны, немало подбодрившим М. К., было появление в начале апреля первого декабристского тома «Литературного наследства» (с историко-библиографическим обзором «Затерянные и утраченные произведения декабристов»). М. К. получил этот том 17 апреля из рук приехавшего из Москвы В. М. Жирмунского. На другой день он благодарил Зильберштейна:

Большое сердечное спасибо. Это, во-первых, а во-вторых, поздравляю Вас и весь работавший с Вами коллектив с этим поистине замечательным событием. Уже не как участник-соавтор, а как человек со стороны и исследователь с полным правом и пониманием выражаю свой восторг и восхищение. Очень, очень хорошо! А второй том несомненно (уже по одному своему разнообразию) будет еще интереснее.

Тем временем коллектив под руководством С. В. Житомирской завершил составление сборника, и 8 июня 1954 г. рукопись была отправлена М. К. на редактирование. «Посылаем Вам, наконец, готовый материал – все, кроме моих комментариев и вводной статьи, – писала Житомирская М. К. в сопроводительном письме. – Последний вопрос: как, по-Вашему, следует назвать сборник, исходя из его состава?» (61–7; 36, 38) Охотно отвечая на вопросы москвичей, М. К. работал над сборником «с большим увлечением». «Мы по два раза ездили в Ленинград, – вспоминала Житомирская, – где Марк Константинович не отпускал нас до тех пор, пока не был уверен, что мы хорошо поняли, чего он от нас требует»[15].

В течение июня 1954 г., отдыхая в Елизаветино, М. К. изучал и правил рукопись. «Все Ваши письма и бандероли получены, – информировала его Житомирская 17 июля. – Все исправления и дополнения по Вашим замечаниям мною сделаны, и некоторые места стали, по-моему, много лучше» (61–7; 51). После редактуры, произведенной М. К., сборник поступил на рецензию к М. В. Нечкиной и П. А. Зайончковскому. 16 октября 1954 г., желая порадовать М. К., Сарра Владимировна сообщала в Ленинград, что рукопись должна отправиться в издательство «до 15 ноября» (61–7; 57).

Л. В. вспоминала:

Заведующая Отделом рукописей С. В. Житомирская несколько раз приезжала к нему на консультацию из Москвы. Это было мучительно, каждый раз она договаривалась со мной по телефону о часах своего приезда. Каждый раз надо было угадать и выбрать такой момент, когда она хоть сколько-нибудь да сможет посидеть возле его постели. Последний раз она была в середине ноября 1954 года. Она мне позвонила, спросила разрешения прийти. Я сказала: «Бесполезно». И это было действительно так[16].

Сборник «Декабристы. Новые материалы» вышел осенью следующего года. Имя редактора стояло на титульном листе в траурной рамке. Получив от Л. В. экземпляр сборника, Ю. Г. Оксман благодарил ее 26 октября 1955 г. в таких словах:

Сборник Ленинской Библиотеки «Декабристы» исключительно тонко отредактирован – это замечательный образец редакторского мастерства нашего дорогого Марка Константиновича. Чем дальше он отходит от нас, тем больше ощущается его отсутствие, тем острее и я чувствую эту потерю и в своем маленьком личном, и в большом общественном плане.

В 1954 г. завершается, наконец, многолетняя работа над учебником «Русское народное поэтическое творчество». 25 февраля состоялось обсуждение учебника в Московском университете (на кафедре фольклора). По разделам, написанным М. К., возражений не было, а С. В. Василенок даже заявил, что эти главы украсят пособие[17].

21 июня 1954 г. Н. И. Муравьева отправляет М. К. первую корректуру учебника; в августе – сентябре поступают вторая корректура и сверка.

История учебника, подробно изложенная в предыдущих главах, наглядно отражает кризисное состояние советской фольклористики в начале 1950‑х гг. Книга выделялась своей научностью – это заметно отличало ее от программ и писаний по фольклору, принадлежавших Василенку, Сидельникову и др.[18] Кроме того, в учебнике был окончательно преодолен подход к народному творчеству, определившийся в середине 1930‑х гг. М. К., как уже говорилось, отмечал и поддерживал эту критическую тенденцию еще в начале 1950‑х гг.; теперь же он стал говорить на эту тему (разумеется, только в письмах) совершенно открыто. «…В фольклористике начался поход против фальсификаторов и вульгаризаторов…» – сказано, например, в его письме к Г. Ф. Кунгурову (5 мая 1954 г.)[19] Это радовало М. К. и во многом определяло его отношение к учебнику. Временами ему казалось, что это издание определит перелом в советской фольклористике. Обсуждая с В. Ю. Крупянской ее (совместную с С. И. Минц) статью, он писал 1 сентября 1954 г.:

Успели ли Вы получить мое письмо с впечатлениями о «Нов<ом> Мире»[20] и с моими тревожными опасениями за Вашу статью в «Учебнике». Боюсь, что Вы ничего не сумеете сделать до отъезда. А надо бы. Нужно показать студентам «проблемность» темы, трудности в ее решении и нужно ознакомить их с ошибочными моментами в истории науки последних дней, честно раскрыв глаза на фальсификационное творчество В. Попова, А. Гуревича, петрозаводцев[21], Нечаева и Лозановой[22], А. Морозова[23], Н. Леонтьева и др.

После явно неудачного решения построения курса фольклора в историч<еском> освещении, предпринятого фольк<лорным> Сектором в Л<енингра>де[24], наш учебник будет иметь, несомненно, огромное значение. Пусть в нем будет много недостатков, много неверностей, и ляпсусов,* <*и вынужденных ошибок. – Примеч. М. К.> – в основном он дает то, что нужно (88–21; 93–93 об.).

Но увы! Даже освобожденный от наследия 1930‑х гг., многострадальный учебник был отмечен характерными чертами 1950‑х – идейными, стилистическими и иными. Достаточно сопоставить отдельные главы, автором которых значится М. К., с его же публикациями 1930‑х или 1940‑х гг. Труды ученого-фольклориста, подвергнутые редактуре (прежде всего им самим, но также титульным и издательским редакторами), принимают подчас упрощенный и даже искаженный вид. В разделе о Пушкине, например, полностью исчезает «европейскость» поэта, отсутствует упоминание об источнике пушкинской «Сказки о рыбаке и рыбке», о западноевропейских классиках (Лопе де Вега, Шекспир), с которыми М. К. соотносил Пушкина, и т. д. Зато сохранились суждения о «реалистической концепции фольклора», которую якобы отстаивал Пушкин, о неприятии им «реакционного» немецкого романтизма, а также о фольклоризме как выражении «определенной политической концепции». Та же стилистика окрашивает и другие историографические главы. Так, в разделе о П. В. Киреевском сказано, что собирание фольклора было для него «боевой политической задачей»[25], а о взглядах Белинского, Герцена, Добролюбова и Чернышевского говорится как о «высшем этапе» домарксистской критической и философской мысли в России[26]. Определенно бросаются в глаза и постоянные отсылки к трудам Ленина, докладу Жданова 1946 г., упоминания имени Сталина и т. д.

Учебник был подписан к печати в конце сентября 1954 г. Приехавшая из Москвы Н. И. Муравьева навещает М. К. 1 октября и сообщает, что он выйдет из печати в ближайшие дни. «После ее ухода ему сделалось совсем плохо, – вспоминала Л. В. – 15 ноября мне позвонили из Москвы, что вышел сигнальный экземпляр, не надо ли прислать. Я сказала: „Поздно“. Он лежал, оглушенный пантопоном, почти без сознания, бредя и заговариваясь…»[27]

История, тянувшаяся пять лет, завершилась, когда М. К. агонизировал. Трудно сказать, какие он испытал бы чувства, доведись ему держать в руках это «Пособие для вузов», содержащее фрагменты его «главной книги», но отнюдь не свободное от стилистики «позднего сталинизма»[28].

В последние полтора года своей жизни М. К. возвращается к одной из любимых тем – творчеству Тургенева. «Потянуло что-то снова на Тургенева», – признавался он Оксману 17 июня 1953 г.[29] Освободившись от своих обязательств по «Литературному наследству», М. К. пишет статью, посвященную одному из рассказов в «Записках охотника» – о состязании народных певцов в деревенском кабаке. Статья давалась с трудом. «„Певцы“ мои опять замерзли на полдороге, – жалуется М. К. 12 июня 1953 г. В. Ю. Крупянской, – хотя в голове все стройно и четко, а вот оформить никак не сумел до отъезда[30]. Может быть, как-нибудь дозреет внутри во время сельского бездельничания». И через месяц (ей же): «„Певцов“как будто заканчиваю, вернее, довымучиваю» (14 июля). «Никак не могу докончить „Певцов“, – жалуется он Оксману спустя две недели. – Я очень тороплюсь с ними, чтобы отправить их в „ИОЯЛ“[31] до отъезда Сергиевского[32] и, видимо, уже опоздал»[33]. Одновременно М. К. спрашивал у Оксмана (и затем у Крупянской) разрешения прислать им свою новую работу «на дружески суровый приговор»[34].

Отправленная в редакцию «Известий» статья была прочитана и одобрена И. В. Сергиевским, а затем В. В. Виноградовым, одним из членов редколлегии, который дал «более чем лестный» отзыв. «Возможно, что этим двумя чтениями и ограничивается рецензирование, – надеялся М. К., – и новых оценщиков не понадобится» (письмо к В. Ю. Крупянской от 27 декабря 1953 г.).

Статья о «Певцах», появившаяся летом 1954 г., – итоговая в ряду работ М. К., посвященных фольклоризму русских писателей (Пушкина, Лермонтова, Языкова, Ершова, Бунина и др.). Первые ее читатели искренне выражали свое восхищение. «Был у меня на днях Сергиевский, – сообщал Оксман 19 августа, – с кот<оры>м мы единодушно признали, что ваша статья в „Извест<иях>“ – лучшее, что было напеч<атано> за послед<ние> пять-шесть лет по литературе, а по Тургеневу – за четверть века»[35].

Думается, что такая оценка, возможно и преувеличенная, была вызвана не только желанием подбодрить автора. По своему содержанию статья М. К. о «Певцах» выходит за обозначенные в заглавии рамки и затрагивает ряд принципиальных проблем: отношение Тургенева к фольклору и русской народной песне; восприятие «Певцов» в русской критике; фольклорное и этнографическое в этом произведении и т. д. Широкий историко-культурный фон, свободное владение материалом, глубокое знакомство с творчеством Тургенева – отличительные черты этой статьи, в которой нерасторжимо сливаются исследователь-фольклорист и историк русской литературы.

Статья о «Певцах» была последней прижизненно напечатанной литературоведческой работой М. К., и, как бы ощущая, что его творческие силы иссякают, он с радостным волнением встречал восторженные отклики, подобные оксмановскому. «Спасибо за высокий и столь приятный мне отзыв о „Певцах“, – благодарит он В. А. Ковалева за две недели до смерти. – Боюсь, как бы они не стали моей лебединой песнью. После них напечатаны, правда, ряд еще работ (о декабристах) и еще печатаются, но все они были написаны раньше»[36].

Статья создавалась на фоне давних и длительных разговоров в московско-ленинградском филологическом кругу о новом издании Полного собрания сочинений Тургенева. Решение об этом было принято в ленинградском Гослитиздате еще в 1948 г.; в его подготовке должны были участвовать Н. Л. Бродский, Г. А. Гуковский, Б. В. Томашевский, Б. М. Эйхенбаум, а также М. К. – ему предлагалось взять на себя редактуру двух томов («Стихотворения» и «Мелкие заметки»)[37]. Однако после погромного 1949 г. и ареста Г. А. Гуковского издание было заморожено. В середине 1951 г. этот вопрос опять обсуждался (возможно, с негласным участием М. К.). 4 июля 1951 г. М. К. сообщает Оксману, что Ленгослитиздату «окончательно разрешено» издавать Полное собрание сочинений Тургенева (с Б. В. Томашевским в качестве главного редактора) и что ему (М. К.) поручена редактура одного из томов[38].

Полное собрание сочинений в ленинградском Гослитиздате не состоялось, и 14 декабря 1951 г. М. К. констатирует: «„Тургенев“ лопнул, ибо перенесен, кажется, на 1954 год»[39]. Впрочем, вопрос об «академическом» Тургеневе продолжает обсуждаться и в 1952‑м, и в 1953 г.; активным участником этих дискуссий был Ю. Г. Оксман. К середине 1954 г. удалось, видимо, достигнуть определенности. «На буд<ущий> год предполагается начать подготовку академ<ического> издания Тургенева (Инст<итут> Мировой Лит<ературы>), – сообщает Оксман 31 июля 1954 г. – Надо заранее нам наметить тома, которые можно будет закрепить заблаговременно»[40].

«Спасибо, что вспомнили обо мне при планах будущего академического Тургенева, – откликается М. К. 10 августа. – Конечно, я с радостью приму в нем участие»[41]. В последующие недели друзья обмениваются мнениями по поводу отдельных томов будущего издания[42].

Тем временем московский Гослитиздат начинает выпускать 12-томное собрание сочинений Тургенева (первый том вышел в 1953 г.; последний – в 1958‑м). Приступив к подготовке этого издания, редакция ознакомила М. К. с предварительным планом и получила в ответ развернутый отзыв. Отметив преимущества задуманного 12-томника, М. К. писал (точная дата документа не установлена; видимо, 1952 г.):

Некоторые частности плана, мне кажется, нуждаются в пересмотре и, во всяком случае, вызывают ряд существенных возражений. Едва ли вполне правильно включение «Автобиографии» в первый том, где она, по замыслу составителей плана, должна предшествовать циклу «Записок охотника». <…> Вызывает возражение и состав последнего (XI-го) тома, представляющегося очень пестрым, и, к тому же, он выделяется от всех остальных своим объемом: 35 печатных листов; считаю, что было бы более правильным разбить его на два тома, сохранив тем самым обычное, двенадцатитомное строение, к которому, кстати сказать, привыкли читатели многих поколений[43].

Требует некоторого пересмотра и вопрос о разного рода приложениях. Составители плана отказались от произведений Тургенева, созданных им на другом языке и известных нам лишь в переводе. Таких произведений два: «Пожар на море» и «Конец»[44] (6–8; 2).

Редакция Гослитиздата прислушалась к советам М. К.: «Автобиография» была изъята из первого тома и перенесена в одиннадцатый (подготовка текста и примечания Ю. Г. Оксмана); издание расширено до двенадцати томов (последний том – письма). Что же касается рассказов, написанных по-французски, то один из них («Пожар на море») включен был в десятый том, подготовленный Б. М. Эйхенбаумом.

Летом 1954 г. началось распределение томов по редакторам. Памятуя о том, что четыре года назад за ним были закреплены «Стихотворения» и «Мелкие заметки», М. К. делает вывод (в письме к Оксману): «Так что я теперь могу взять любой из этих томов»[45]. Оксман возражал ему 19 августа:

С вашими заявками на акад<емического> Тургенева не совсем согласен. Критич<еский> том легче всего сделать мне, а стихот<ворен>ия – Эйхенбауму, кот<орый> будет делать их для текущего 12-томника. Вам я рекомендую тома повестей 60‑х – 70‑х гг., если не захотите «Зап<иски> охотника»[46].

М. К. последовал совету Оксману и согласился взять на себя подготовку тургеневских повестей, тем более что этот том «текущего 12-томника» открывался, согласно издательскому плану, рассказами «Призраки» и «Довольно», коим он посвятил в свое время отдельную статью. Оксман же, со своей стороны, рекомендовал издательству незамедлительно вступить с М. К. в деловые отношения. 20 сентября 1954 г. М. К. получает от Гослитиздата официальное предложение подготовить седьмой том. «Этим приглашением, несомненно, я обязан всецело Вам», – благодарит он Оксмана на другой день[47].

«Мне пришлось очень нажать на аппарат Отдела классики, чтобы том передан был именно Вам, – комментирует Юлиан Григорьевич. – Не думайте, чтобы в Гослитиздате помнили, что вы – тургеневист. Но я бросил на стол ваш оттиск о „Певцах“ – и вопрос был разрешен в два счета»[48].

Издательство, однако, медлило с договором, и 18 октября, информируя Оксмана о состоянии М. К. («…он давно ничего не читает, даже газет»), Л. В. сообщала:

Было получено официальное отношение из ГИХЛ за подписью В. В. Григоренко[49] с предложением взять на себя подготовку к печати 7‑го тома. Письмо это было датировано 18 сентября. Марк Константинович, уже лежавший в постели, тут же продиктовал мне ответ, в котором выражал свое полное согласие и полную готовность. Больше от ГИХЛа никаких сигналов не поступало[50].

В ожидании прошел еще месяц. «Наконец, – вспоминала Л. В., – от Гослитиздата пришел издательский договор, датированный 16 ноября 1954 г. (за 8 дней до смерти). Сохранился экземпляр, подписанный его рукой, но уже сильно изменившимся почерком»[51]. В этом договоре (последнем, который М. К. подписал в своей жизни) ученому предлагалось: редактирование седьмого тома, включая подготовку текста (31,5 авторского листа), написание статьи (0,5 листа) и составление комментария (1,5 листа). Указан был и срок сдачи: не позже 10 января 1955 г. (56–7; 24–24 об.).

Седьмой том вышел в конце 1955 г. Подготовка текста была выполнена Л. В. Крестовой[52], примечания – К. И. Бонецким[53].

Восторженные отзывы о «Певцах» хотя и радовали М. К., но побуждали его в то же время к невеселым размышлениям. Прочитав письмо Оксмана от 19 августа, в котором сообщалось о высокой оценке его статьи, М. К. в ответном послании дает волю одолевающим его чувствам:

Если б знали Вы, как тяжело перенес я Ваши слова с оценкой моих работ в «Известиях»!.. Вот и Сергиевский, оказывается, так же думает… А все они появились в печати, как и «Обзор», – до некоторой степени случайно, исключительно вследствие доброго отношения ко мне двух-трех человек, контрабандой, все время под угрозой срыва, как это и случилось с «Обзором», к<ото>рый так и не подписал к печати Б<ельчико>в. А мой основной труд «История русской фольк<лористик>и», к<ото>рый и должен был упрочить мое имя в науке, – труд, задуманный и написанный в замену Пыпина (а по формуле Н. К. Пиксанова – довоенного – «в отмену Пыпина»)[54], ведь никогда не увидит света! А если и увидит. Что толку?! Я же разворован до ниточки…[55]

Чем была вызвана последняя реплика М. К.? Предчувствия и настроения такого рода владели им, конечно, и раньше и не раз прорывались наружу (особенно после 1949 г.). Но никогда и нигде они не проявлялись с такой болью и безнадежностью.

Причиной, побудившей М. К. к этому отчаянному возгласу, была книга, прочитанная им летом 1954 г. «Из истории русской фольклористики: П. Н. Рыбников, П. С. Ефименко» (М.; Л., 1954). Утвержденная к печати на ученом совете Института русской литературы, книга вышла в Издательстве Академии наук под грифом Карело-Финского филиала Института истории, языка и литературы АН СССР (редактор В. Г. Базанов). Ее автором была фольклористка Александра Павловна Разумова (1911–2004), многолетняя (с 1944 г.) сотрудница института в Петрозаводске, прикомандированная в 1947 г. к аспирантуре Пушкинского Дома Карельским филиалом АН. Первое время она была аспиранткой М. К., но в 1949 г. перешла к А. М. Астаховой и благополучно защитилась в 1951 г.

А. П. Разумова внесла свой вклад в публичное шельмование М. К. Выступая 27 апреля 1949 г. на памятном заседании Сектора, она пожаловалась коллегам, что за два года своего пребывания в аспирантуре «не ощущала той заботы руководителя, которая должна быть по отношению к аспиранту»[56]. Поведала и о том, что М. К. дважды отклонял ее темы («Рекрутские причитания» и «История собирания и изучения фольклора Карелии»), и что только добрый совет В. Г. Базанова, подсказавшего ей тему «Значение краеведческой фольклористики XIX века в изучении русского Севера» – тему, против которой М. К. в свое время «категорически возражал»[57], – помог ей найти себя в науке.

Заявление Разумовой о том, что М. К. якобы противодействовал ее третьей диссертационной теме, представляется малоубедительным. П. Н. Рыбникову и П. С. Ефименко, собирателям фольклора второй половины XIX века, М. К. уделяет достаточное внимание на страницах «Истории русской фольклористики». Чего ради он стал бы препятствовать работе своей аспирантки, выбравшей знакомую и близкую ему тему!

Не ограничиваясь «академическими» упреками, Разумова сообщила присутствующим (на заседании 27 апреля) еще одну шокирующую подробность: оказывается, предлагая ей список литературы для кандидатского минимума, М. К. включил в него работы А. Н. Веселовского, «хотя дискуссия по Веселовскому уже прошла и взгляды его были признаны порочными»[58].

Сохранившийся экземпляр книги Разумовой испещрен сделанными М. К. карандашными пометами на полях. Оставляя в стороне обычные читательские ремарки типа «Ерунда!», «Вздор!», «Ошибка!» или, например, «Совершенно безобразное цитирование!», задержимся лишь на нескольких маргиналиях, позволяющих сделать вывод об использовании автором работы М. К. (экземпляр рукописи остался после весны 1949 г. в Секторе народнопоэтического творчества):

С. 42. Отчеркнут второй абзац. На полях рукою М. К.: «Подлое воровство – из рукописи!»

С. 43. Отчеркнуто несколько строк примечания. Рукою М. К.: «Мой доклад в РГО».

С. 59. На полях против второго и третьего абзацев рукою М. К. (дважды): «См. мою статью».

С. 63. Против первого абзаца 4‑го раздела рукою М. К.: «А моя статья?»

С. 92. Против фразы, начинающейся со слов «Как известно, в рецензии Добролюбова на сборник сказок А. Афанасьева…», М. К. не без иронии ставит вопрос: «Откуда?»[59]

С. 95. Отчеркнув несколько строк первого и второго абзацев (о статье вятского этнографа Осокина, разговоре Добролюбова с И. И. Срезневским и др.), М. К. указывает источник: «Из „Литературы и фольклора“ стр. 179»[60].

Примечательно также упоминание о М. К. на с. 36 (едва ли не единственное во всей книге): «Этот факт был явно недооценен М. К. Азадовским…» и т. д.

Полемический выпад по адресу бывшего научного руководителя, заведомо лишенного возможности возразить, придает этой остросюжетной истории конца 1940‑х – начала 1950‑х гг. дополнительный привкус.

В Елизаветино, где он проведет безвыездно свое последнее лето, М. К. постепенно восстанавливает силы. Его навещают друзья и ученики (Н. И. Удимова, Д. М. Молдавский, К. В. Чистов), а также фольклористы из других городов, желающие с ним посоветоваться[61]. Посетил его и Ю. Г. Оксман, приехавший в Ленинград для участия в Шестой Всесоюзной Пушкинской конференции (6–8 июня 1954 г.). Это была их последняя встреча.

Разглядывая фотографии этого лета, мы видим усталого, больного человека, на лице которого – гримаса страдания. Описывая свое состояние в письме к В. Ю. Крупянской, М. К. пишет 3 июня – с грустной иронией и одновременно безнадежной тоской:

Помните ли Вы мемуары Андрея Белого? Он рассказывает, как (уже в период эмиграции) в жаркий июльский день в одном из швейцарских отелей он встретил какого-то старичка, укутанного в теплое пальто и в теплую шапку и гревшегося на солнышке на площадке перед отелем. Старичок показался Белому знакомым. Действительно, это оказался П. Боборыкин. Так вот, если хотите увидеть такого второго Боборыкина, приезжайте к нам (88–21; 73)[62].

Тем не менее, принимая посетителей, М. К. держится по обыкновению бодро; оживленно обсуждает текущие новости. Его интерес к событиям литературной и общественной жизни не ослабевает. Он следит за дискуссией, развернувшейся вокруг повести Эренбурга «Оттепель» (Знамя. 1954. № 6). Нам неизвестно мнение М. К. об этом произведении, которое даст название целой эпохе, однако вырезки из двух номеров «Литературной газеты», сохранившиеся в семейном собрании (критическая статья Симонова и ответ Эренбурга[63]), говорят о том, что чутье историка не подвело М. К.: он успел ощутить приближение перемен.

В течение 1954 г. происходят и другие события. Массовая амнистия весной 1953 г. коснулась не только уголовников, но и тех, кто был осужден по 58‑й статье (на срок не более пяти лет). Стали возвращаться люди, казалось бы, навсегда вычеркнутые из жизни. Еще летом 1953 г. Крупянская сообщила М. К. о возвращении в Москву Н. И. Гаген-Торн (из ссылки). Откликаясь на это известие, М. К. назвал его «изумительным и отрадным» и искренне порадовался за Нину Ивановну: «Вот милая курилка! – Жизнестойкости в этой, так жестоко обиженной судьбой женщине, много!» (14 июля 1953 г.). Эта тема продолжается и в письмах последнего года. «Вы мне писали о Нине Ивановне, – отзывается М. К. 16 августа 1954 г. на одно из писем Крупянской. – Таких встреч немало и в Ленинграде. У меня растут надежды, что, быть может, осенью мы и Костю[64] увидим. В последнем письме П<етр> Гр<игорьевич> писал о поездке в августе к нему[65]» (88–21; 86).

«О Нине Ивановне я уже знаю, – сообщает он 18 августа 1954 г. М. А. Сергееву. – Вообще встречи такого рода сейчас довольно частое явление. Недавно был у меня один мой ученик и рассказал, что видел М. М. Тетяева»[66].

А в сентябре, посетив М. Л. и Иос. М. Тронских, отмечавших 30-летие совместной жизни, М. К. встречает Л. П. Эйзенгардт (вдову Исаака Троцкого), вернувшуюся в Ленинград после 17-летнего отсутствия. Об этом он сообщил Оксману в письме от 21 сентября 1954 г.[67] В те же дни становится известно об освобождении Е. М. Тагер, вдовы Г. В. Маслова (однако вернуться в Ленинград она сможет лишь в 1956 г.).

После возвращения в город началось ухудшение. Л. В. вновь обращается к Мандельштаму – тот собирает консилиум. После первого совещания (15 сентября) следует второе, затем третье… Между 15 сентября и 19 октября – пять консилиумов. Врачи признают состояние М. К. критическим. «…Ему все хуже и хуже, – уведомляет Л. В. открыткой М. А. Сергеева. – Читать даже газет не может. 8-Х приехала к нам В. Ю. Крупянская и никак не может решиться на обратный отъезд домой. Так плохо никогда еще не было!»[68]

Сердце отказывало. Он держался только благодаря Л. В., продолжавшей бороться за его жизнь. «Хорошо, что Вы такая мужественная, – напишет ей Вера Юрьевна 26 октября – это и держит его. У меня в сердце щемящая жалость, ни о чем больше не могу думать» (93–6; 25 об.).

В эти дни М. К. получает письмо от Н. Н. Яновского – просьбу написать для «Сибирских огней» рецензию на книгу Е. Д. Петряева «Исследователи и литераторы старого Забайкалья» (Чита, 1954). «Вы – старый „огнелюб“[69], – говорилось в этом письме от 18 сентября, – и, наверное, не откажетесь что-нибудь сделать для нас. <…> Разумеется, я приветствую всякие иные Ваши предложения» (61–19; 15–15 об.). Обращение Яновского было в известной степени инициировано самим М. К., который, получив эту книгу от автора в рукописи, сделал ряд замечаний и написал отзыв, предназначенный для читинского издательства. Летом 1954 г. в Елизаветино он «с наслаждением» перечитывал книгу, к тому времени уже вышедшую из печати. Рассказывая об этом Петряеву 11 июня 1954 г., М. К. затронул и вопрос о рецензии:

Не сомневаюсь, что в самом скором времени получу письмо из «Сибирских огней» с предложением дать рецензию на Вашу книгу. Написать такую рецензию было бы для меня приятным удовольствием, но, во-первых, я уже был рецензентом Вашей книги в рукописи и уже как бы несу за нее ответственность, во-вторых, не причинит ли появление такой рецензии, т. е. с моим именем, неприятностей Вам, дав пищу для всякого рода злопыхательских заявлений и даже инсинуаций[70].

Обеспокоенный тем, что книга Петряева – в связи с его отказом – может остаться без рецензии, М. К. называет фамилию возможного рецензента (М. А. Гудошников) и перечисляет, кроме того, десяток лиц, кому следовало бы, по его мнению, отправить книгу. Вопрос о рецензии обсуждается также в его переписке с М. А. Сергеевым[71].

Столь же заботливо опекал М. К. своего читинского корреспондента и по другой линии. Еще весной 1953 г., готовясь подать заявление о приеме в Союз писателей, Петряев обратился к нему (и к другим лицам) с просьбой о рекомендации. М. К., разумеется, откликнулся на его просьбу. Дело, однако, осложнилось, и в 1953 г. Петряеву не удалось стать членом Союза. Год спустя он возобновляет свои попытки. Рекомендацию пришлось переписывать. Переживая за него, М. К. готов был даже использовать свои московские связи. 18 апреля 1954 г. он писал Петряеву:

Из недавнего звонка Михаила Алексеевича я понял, что как будто Вам снова предстоит затевать дело о вступлении в Союз. Если опять понадобится моя помощь, то, конечно, рассчитывайте на нее в полной мере, но только пришлите копию моего прежнего отзыва. У меня не сохранился. Надо бы все это сделать пораньше. Скажу Вам по секрету, что нынешний председатель Комиссии по приему С. А. Макашин очень прислушивается в таких случаях к моему голосу, и было бы очень хорошо, если бы это дело не затянулось и прошло по крайней мере до Съезда[72] и связанного с ним переизбрания всех основных комиссий[73].

Отзыв был отправлен в июне[74], и спустя несколько месяцев (уже после смерти М. К.) Петряев становится членом Союза писателей[75]. Это характерное для М. К. отношение к человеку, зависимому от его отзыва, выразительно запечатлела в своих воспоминаниях Л. В. (речь идет, по всей видимости, о первом варианте рекомендации):

Вот сентябрь 1953 года – это мучительнейшие бессонные ночи, он задыхается, кашляет… Он потерял совсем голос – это какое-то шипение, сипение, хрипение, клокотание в груди и горле. И вот в этом состоянии он диктует мне дополнительный отзыв о Петряеве (для приема его в ССП). Он не говорит, а шепчет едва-едва. Лицо и шея налились кровью, в горле что-то бешено клокочет, его заливает мокро́той… Возмущенная и негодующая, я вскакиваю из‑за машинки и говорю, что это живодерство, издевательство, что я не буду работать при таком его состоянии и прочее. Вот его слова: «Мусенька, но я должен же это продиктовать, пока я еще могу сегодня. Завтра может быть еще хуже. Ты подумай только, как это важно для Петряева. Ведь человека принимают в Союз!» И я снова села за машинку, и отзыв был дошептан до конца, и Петряев принят в Союз[76].

Глубоко погруженный в декабристскую тематику, М. К. в течение последнего года жизни додумывает старые и обдумывает новые сюжеты. 5 июля 1954 г. он пишет И. С. Зильберштейну: «Ну, м<ожет> б<ыть>, я как-нибудь реализую свое давнее желание и напишу небольшую работку под заглавием „Иркутская дуэль 1859 г.“»[77]

Но осуществить это «давнее желание» М. К. не успел.

К числу его летних (и неосуществленных) планов относилась также заметка о декабристе Фролове[78], предназначавшаяся для «Литературного наследства». О ее содержании ничего неизвестно.

Зато М. К. завершает статью, посвященную пушкинскому посланию сосланным в Сибирь декабристам, и дает ей название «Во глубине сибирских руд…»

О результатах своих последних декабристоведческих занятий М. К. известил И. С. Зильберштейна в одном из неизвестных нам писем конца августа или начала сентября, и тот незамедлительно откликнулся: «Пришлите свою заметку „Во глубине сибирских руд“, а также заметку об авторстве Фролова. После этого решим вопрос об их включении во второй декабристский том» (письмо от 13 сентября 1954 г.).

Заметка «Во глубине сибирских руд…»[79], посвященная датировке и источникам первой публикации одного из известнейших произведений русской поэзии, создавалась, видимо, в течение многих лет. М. К. давно держал в поле зрения этот сюжет, обладавший для него историко-литературной значимостью, и не раз возвращался к нему мысленно в течение последних лет.

На письмо Зильберштейну от 13 сентября М. К. сумел ответить лишь 22 октября. Писать ему было уже не под силу, и свой ответ он диктовал приехавшей из Москвы В. Ю. Крупянской. Письмо завершалось припиской: «„Фролова“ я так и не сделал[80] – ну да это бог с ним, это не жалко, а вот досадно, что из‑за нескольких мелочей не могу прислать Вам „Во глубине сибирских руд…“ Очень хотелось бы напечатать под своим именем у Вас, прежде чем не растащат пенкосниматели»[81]. «Все мелочи, которые Вам нужно уточнить, сообщите мне, – откликнулся Зильберштейн 1 ноября. – Мы быстро наведем все нужные Вам справки и пошлем их Вам в готовом виде. Тогда доделать сообщение Вам будет нетрудно» (61–38; 50–50 об.).

«Сообщить мелочи» не получилось. Статья поступила к Зильберштейну уже после его смерти из рук Л. В. Ознакомившись со статьей, редакция «Литературного наследства» направила ее Оксману, чей отзыв, в целом одобрительный, содержал, однако, сомнения в необходимости публиковать ее полностью именно в «Литературном наследстве» (6–15; 24–25). В результате редакция сочла статью не подходящей для второго (уже почти готового) декабристского тома, тем более что М. К. был представлен в нем двумя публикациями. О дальнейшем узнаем из письма Л. В. к Зильберштейну (5 марта 1955 г.):

М. А. Брискман[82] сказал мне, что Вы решили не помещать в 60‑м томе «Лит<ературного> Наследства» статью Марка Константиновича «Во глубине сибирских руд» как не вполне отвечающую тематике этого сборника. Кроме того, он сказал мне, что Вы хотите передать (или уже передали) эту работу М. П. Алексееву для какого-то пушкинского сборника, готовящегося в ИРЛИ. Вот этого ни в коем случае делать не надо. Я очень прошу Вас просто вернуть мне статью Марка Константиновича обратно, а затем я отправлю ее в редакцию «Сибирских Огней». Таков ведь был первоначальный замысел самого Марка Константиновича – написать эту статью для «Сиб<ирских> Огней», и только после Вашей просьбы он решил переадресовать ее в «Лит<ературное> Наследство». Так пусть же теперь будет выполнено его желание!

Именно так и поступила Л. В. 28 марта 1955 г. она писала Н. Н. Яновскому, в то время заведующему отделом критики «Сибирских огней»:

Весь последний год своей жизни Марк Константинович много думал и работал над статьей «Во глубине сибирских руд». В этой своей последней работе он совсем по-иному ставил вопрос о датировке «Послания» Пушкина в Сибирь и об источниках его публикации. Предназначал он это сообщение для «Сибирских Огней». Но работа эта писалась в прямом смысле слова на одре смерти и осталась внешне не оформленной, так что после его кончины один наш приятель и друг (историк литературы) забрал у меня эту рукопись, сделал к ней все нужные примечания, выправил все цитаты и вообще «причесал» ее, как требуется для публикации.

По отзывам специалистов, статья эта очень интересна и должна быть напечатана.

Мне очень хотелось бы, чтобы она увидела свет именно в Вашем органе, так как сам Марк Константинович неоднократно говорил об этом прошлым летом. В июне ведь исполняется 156‑я годовщина со дня рождения нашего великого поэта и, вероятно, какая-то подборка пушкинского материала у Вас будет производиться. Напишите мне, пожалуйста, свои соображения на этот счет. Если она Вас не устраивает, то я пошлю ее или в Читу (альм<анах> «Забайкалье»), или в Иркутск (альм<анах> «Новая Сибирь»), куда она тоже безусловно подходит по тематике и куда меня очень просили присылать все, что осталось неопубликованным после Марка Константиновича.

Объем статьи, отпечатанной на машинке, 23 страницы (из них текст – 20 стр<аниц>, примечания – 3 стр<аницы>). Название: «„Во глубине сибирских руд“. Новые материалы. Сообщение М. К. Азадовского».

Решение Л. В. поддержал и Оксман, который считал статью М. К. скорее пушкиноведческой (и поэтому в своем отзыве предлагал печатать ее в декабристском томе «Литературного наследства» лишь частично). «Статья „Во глубине сибирских руд“ вполне будет на месте в „Сиб<ирских> Огнях“, – писал он Л. В. 13 мая 1955 г. – Если же не появится она в „Огнях“, ее можно будет напечатать в любом специальном пушкинском сборнике».

Однако редакция «Сибирских огней», ознакомившись со статьей, единодушно ее отклонила. «Мне очень жаль, что так получилось, – объяснял Н. Н. Яновский в письме к Л. В. 20 августа 1955 г. – Но нужно признать, что материалы, собранные Марком Константиновичем в статье „Во глубине сибирских руд“, не журнального характера. По-моему, они очень интересны, но место их в каком-нибудь специальном литературоведческом издании. В таком же духе высказалось и большинство товарищей, прочитавших эту работу» (98–4; 3).

О попытках Л. В. передать эту статью М. К. в другие сибирские издания ничего неизвестно; если они и были предприняты, то, по-видимому, обернулись неудачей[83]. Последняя статья М. К., которую он писал воистину «из последних сил» была опубликована лишь в 1960 г.[84]

В течение трех последних лет своей жизни, работая для декабристских томов «Литературного наследства», М. К. охотно и много помогал И. С. Зильберштейну, неизменно отвечал на его многочисленные вопросы и замечания (не только по поводу собственных работ). Это было сотворчество автора и редактора, вполне естественное при подготовке научного издания. Другое дело, что в процессе работы над декабристскими томами редактор и автор постоянно менялись местами. В 1953 и 1954 гг. Зильберштейн буквально засыпает М. К. вопросами о Николае Бестужеве, постоянно пользуется его советами и подсказками. Так, обнаружив текст рассказа Н. Бестужева «Похороны» и задумав его публикацию для «Литературного наследства»[85], Зильберштейн настойчиво просит М. К. «высказаться». «Буду Вам сердечно благодарен, – пишет он 22 июля 1953 г., – если Вы пришлете мне свое подробное мнение о рассказе и о моих соображениях по этому поводу». М. К. обстоятельно отвечает 21, 31 июля и 18 августа 1953 г. В начале 1954 г. Зильберштейн вновь обращается к М. К. «…Посылаю Вам свое предисловие к рассказу Николая Бестужева, – пишет он 28 января. – Если здоровье Вам позволит, прочитайте, пожалуйста, это предисловие и сделайте на этой машинописи все свои замечания». И в том же письме: «Не сделать ли мне примечание к концу письма Муханова[86] (я привожу его в предисловии), где речь идет об экономистах?». Вскоре – новая просьба: «Если Вам нетрудно, сообщите мне, пожалуйста, когда Н. А. Бестужев служил в 19<-м> флотском экипаже – с какого и по какое время» (7 апреля 1954 г.). И т. д.

В течение 1954 г. И. С. Зильберштейн усиленно трудится над книгой о живописном наследии Николая Бестужева. «…Поздравляю Вас с окончанием работы над „Похоронами“, – пишет ему М. К. 6 февраля 1954 г., – и предвкушаю удовольствие читать Вашу работу о рисунках Ник<олая> Бестужева…» Увлеченный своей темой Илья Самойлович по-прежнему обращается к М. К. то с одной, то с другой просьбой. Впрочем, к этому его побуждает и сам М. К. Желая ознакомиться с материалами Зильберштейна и в то же время помочь ему, он с готовностью откликается на все его письма. Все, что было связано с Николаем Бестужевым, интересовало и волновало М К. в конце жизни не меньше, чем в 1920‑е гг. Л. В. вспоминала:

Совершенно особой любовью любил он Николая Бестужева, о котором мог говорить постоянно, восхищаясь и восторгаясь этим замечательным человеком. Если можно иногда говорить о полном слиянии автора со своим героем, то это был именно такой случай[87].

Все лето 1954 г. М. К. провел в ожидании работы Зильберштейна. «Ну, а когда же Вы кончите свой опус? – спрашивает он 21 июня. – Горю нетерпением его прочитать. Присылайте его с таким расчетом, чтоб у меня было в запасе время и прочитать, и как следует подумать над ним».

В связи с приближающимся столетием со дня смерти Николая Бестужева М. К. задумывается и о собственной книге. Так, 22 августа он пишет Оксману:

В Ленгослитиздате решили сделать несколько однотомников, – в том числе два или три по декабристам. Запроектировали один и за мной – Одоевского. А Базанову – Николая Бестужева. Я написал Базанову, что делать Одоевского после того, как в «Малой серии» делает он, а в «Большой» – Брискман, – скучно и неинтересно. <…> Короче, вместо Одоевского я просил Ни<колая> Бестужева[88].

В своей заявке ученый подчеркнул: «Я работаю над изучением Н. А. Бестужева свыше 30 лет» (56–11). Однако издательство не откликнулось, и договор не был заключен. В итоге издание однотомника произведений Николая Бестужева в Гослитиздате вообще не состоялось.

В октябре 1954 г. Зильберштейн снова обращается к М. К. – просит прочитать уже готовую часть работы. Нетерпеливо ее ожидая, М. К. пишет 22 октября:

Что же Вы не присылаете свою рукопись о Николае Бестужеве? Я же вполне смогу с ней справиться и сумею продиктовать все свои замечания, хотя, быть может, и не в один прием. Пожалуйста, не стесняйтесь и немедленно мне отправляйте, мне так хочется максимально что-нибудь сделать для Вас в оплату за ту исключительную дружескую услугу, которую Вы мне оказали, заставив вопреки всем и всему появиться на свет моему «Обзору» и неизменно меня поддерживая и подбадривая[89].

Основная нагрузка ложится на М. К. в ноябре, когда приходят, наконец, первые главы. Приведем фрагменты из писем Зильберштейна:

1 ноября:

Сердечное спасибо за добрые слова, очень и очень благодарен за дружеское желание прочитать мою работу о Николае Бестужеве и сообщить свои замечания. Вы сами понимаете, как мне интересно узнать Ваше мнение о моей работе, как важно получить Ваши конкретные замечания. Еще раз великое спасибо за внимание ко мне и к моей работе.

Одновременно посылаю Вам первые четыре главы (69 страниц текста и 27 страниц примечаний). Всего мною написано около 250 страниц <…> Когда прочтете все написанные мною 250 страниц, сообщите с полной откровенностью свое мнение о композиции работы. <…> Если Вам позволит здоровье, очень прошу по прочтении посылаемых сегодня четырех глав, послать мне хотя <бы> Ваше общее мнение о них. А конкретные замечания пошлите тогда, когда они будут Вами надиктованы (61–38; 50).

4 ноября:

Посылаю Вам следующие две главки моей работы о Николае Бестужеве вместе с примечаниями. 9 ноября вышлю до конца все то, что мне удалось написать. <…> Напишите несколько слов о состоянии своего здоровья.

В последние – ноябрьские – дни своей жизни М. К., лежа в постели, читает работу Зильберштейна. Л. В. вспоминала:

Между 10 и 15 ноября пришла наконец эта рукопись[90]. С какой жадностью он набросился на нее! Он не выпускал ее из рук и все те небольшие промежутки сознания, которые дарила ему еще жизнь, тратил на нее. Поля ее испещрил своими пометками и замечаниями[91]. Эти карандашные пометки писаны уже не его почерком… В январе 1955 года в Москве я сидела возле И. С. Зильберштейна, пыталась расшифровать их. Многое я прочла, а многое так и осталось непонятным[92].

Досмотрев до конца присланную Зильберштейном рукопись, М. К. сообщил автору свою общую оценку: «Очень хорошо!» Рекомендуя Илье Самойловичу представить эту работу в виде докторской диссертации и даже намечая возможных оппонентов (И. Грабарь, А. Федоров-Давыдов, М. Нечкина, Ю. Оксман), М. К. добавляет: «Кем заменить Азадовского, не знаю»[93].

Публикуя это письмо, написанное, по мнению Л. В., между 12 и 14 ноября, она сделала примечание: «Последнее письмо и вообще последние строки, написанные рукою М. К. Азадовского»[94].

После 15 ноября он не мог уже ни писать, ни читать, не поднимался с постели. Всем, кто его окружал: врачам, друзьям, близким, не говоря уже о Л. В., – было ясно: наступает конец.

Около 20 ноября в Ленинград приехал Е. Д. Петряев, попросил разрешения навестить М. К., и Л. В. впустила его в комнату, где лежал больной. Однако поговорить не удалось. «Я видел его за три дня до смерти, – писал Петряев Оксману 22 декабря 1954 г. – Он уже не открывал глаз, не входил в контакт с миром, погибал от недостатка воздуха…»[95]

П. Н. Берков сообщал Оксману 21 ноября 1954 г.:

В наших ленинградских литературоведческих кругах очень тяжело переживается длящаяся несколько недель агония М. К. Азадовского С позавчерашнего дня он уже не принимает пищи, не узнает никого, почти не говорит. Развязка ожидается с часу на час, чтобы не сказать больше.

Очень за него больно. Я видел его в последний раз 14 сентября в день рождения его сына, и уже тогда у меня было впечатление, что у него «Гиппократово лицо»[96].

И вот больше двух месяцев он мучается, сохраняя до позавчерашнего дня полнейшую ясность мысли, остроумие, живость реакций. Врачи отмечают, что у него нет совершенно признаков какого бы то ни было склероза. Л<идия> В<ладимировна> страшно измучена, но держится мужественно.

Бывали дни, когда М. К. потреблял до 50 подушек кислорода. Несколько дней тому назад ему прислали письмо из редакции Тургенева с поручением редактировать какой-то определенный том; это очень сильно подействовало на М. К., он волновался, строил планы, как будет редактировать… В общем, очень тяжело[97].

Развитие событий и скорбный финал описаны в послании П. Н. Беркова к Оксману 26 ноября 1954 г.:

Дорогой Юлиан Григорьевич!

То я не писал Вам несколько месяцев, то пишу письмо за письмом. Мне хочется сегодня поделиться с Вами подробностями о смерти и похоронах Марка Константиновича.

Из моего последнего письма и, вероятно, из писем С. А. Рейсера Вы знаете о том, что умирал М. К. трудно. Проф<ессор> Мандельштам (сердечник) еще в январе прошлого года сказал, что дело идет о днях, а не о месяцах. И все же М. К. прожил (и работал!) еще 22 месяца. Когда наступило резкое ухудшение – 15 октября, – тот же Мандельштам предупредил Лидию Владимировну, что Марку Константиновичу осталось жить считанные часы, а организм его боролся еще 40 с лишним дней. После моего письма была вспышка улучшения, а затем сразу пошло резко вниз, и без четверти девять позавчера утром М. К. скончался[98].

Иер<емия> Айзеншток и А. Л. Дымшиц сразу приняли меры в Союзе писателей, и на экстренном заседании Правления было принято постановление взять похороны на Союз, перевести тело в Дом писателей, провести гражданскую панихиду.

Сегодня все это состоялось[99]. Были венки от Союза писателей, от филологич<еского> ф<акульте>та ЛГУ, от близких друзей и др. Из Москвы от Союза писателей приезжала Э. В. Померанцева, было множество телеграмм со всех концов страны, в том числе от Бюро Отделения за подписью Виноградова и Бархударова[100], из Всесоюзного Географического Об<щест>ва, из Московского университета (филол<огического> ф<акульте>та) и т. д. Часть телеграмм была оглашена на траурном митинге (учрежденские), об остальных – сказано, от кого (в том числе и Ваша).

Траурный митинг прошел, по-моему, хорошо. Открыл его, по поручению ЛО ССП, Макогоненко, сказавший коротко, но содержательно о М. К. как ученом, педагоге и писателе. Затем выступили: Э. В. Померанцева от ССП, М. П. Алексеев – от Бюро Отделения, я от Университета (по поручению присутствовавшего здесь Б. А. Ларина, декана филол<огического> ф<акульте>та), В. М. Жирмунский, А. Л. Дымшиц от ЛО ССП, один из учеников М. К.[101]

Хоронили М. К. на Охтенском <так!> кладбище. Здесь короткое, но хорошее слово сказал ученик М. К. – Дм<итрий> Молдавский. День был очень холодный, морозный, поэтому на кладбище было человек двадцать–двадцать пять.

Лидия Владимировна все время держалась мужественно, хорошо владея собой. А мальчик остался мальчиком. В таком возрасте, по-видимому, вообще мало чувствительны.

Не могу не прибавить еще несколько строк. Союз писателей поручил мне написать некролог М. К. (пока он еще не напечатан)[102], и мне был дан список лиц, чьи подписи должны были быть включены (в том числе и Ваша). Для большей точности я к ряду лиц позвонил, и только двое – Пиксанов и Мейлах – отказались поставить свои подписи, первый сразу, второй заявил, что должен согласовать с парторганизацией, и через полчаса позвонил об отказе.

Вот и все наши грустные новости…[103]

Добавим к этому еще одно свидетельство – М. А. Шнеерсон, присутствовавшей на похоронах М. К. Ее память сохранила выразительную деталь:

На гражданской панихиде Александр Дымшиц – в ту пору сам битый-недобитый и лишь позднее переметнувшийся в стан кочетовых[104] – произнес смелые слова: «Азадовского убили»[105].

Кроме того, за день до гражданской панихиды произошло событие, не упомянутое в письме П. Н. Беркова, но отмеченное С. А. Рейсером в его письме к Оксману 4 декабря 1954 г.: «Группа сотрудников М. К. по П<ушкинскому> Д<ому> прислала венок, но таковой был Лидией Владимировной отослан обратно»[106].

Действительно, как только венок доставили в квартиру покойного, Л. В. попросила домработницу (А. И. Миронову) отвезти его на такси по адресу набережная Макарова, 4. Вооруженная необходимыми инструкциями, Александра Ивановна внесла венок в вестибюль Пушкинского Дома и поставила у входа со словами: «Лидия Владимировна просили вернуть».

Еще одна драматичная сцена разыгралась на кладбище. Когда могилу забросали землей и собравшиеся стали расходиться, к Л. В. подошла Астахова и, сказав несколько сочувственных слов, протянула ей руку. Холодно взглянув, Л. В. шагнула назад и заложила свою руку за спину. Астахова пожала плечами и отошла в сторону.

Среди откликов на смерть М. К. выделяются письма Юлиана Оксмана, отправленные в те дни С. А. Рейсеру, Б. Я. Бухштабу, П. Н. Беркову. Каждое из них звучит как страстное надгробное слово – на гражданской панихиде в Доме писателя не было, к сожалению, да и не могло быть, подобных речей.

29 ноября Оксман писал С. А. Рейсеру:

…не мог сразу откликнуться на вашу телеграмму – очень уж она меня подкосила. <…> Как все это и грустно, и тягостно, и беспросветно! И никогда нельзя примириться с потерей близкого человека, даже тогда, когда месяцами эта потеря подготавливается и никакой неожиданностью, по сути дела, не является. Но Марк Константинович был не только мой старый друг (с осени 1914 г., т. е. недавно исполнилось 40 лет нашего знакомства), – это был очень большой ученый, подлинный академик, с огромной и разносторонней эрудицией, автор замечательных работ, отличавшихся остротою и свежестью мысли, настоящий литератор, блестяще владеющий пером, чудесный человек. Я не боюсь быть парадоксальным и скажу, что он, несмотря на свои 66 лет, далеко еще не дошел до своего потолка. Его последние работы о декабристах, о Тургеневе, о Герцене[107] – это новый взлет, за которым нетрудно угадать следующих больших обобщений. Кому нужны давно пережившие себя Максимовы[108], Пиксановы и прочие публичные девки российской словесности[109] (их же имена ты, господи, веси![110])? Так нет, они – если не живут, то продолжают как-то «фукционировать»[111], годами еще будут засорять своей макулатурой книжные полки и библиографические справочники, а такие люди, как М. К. Азадовский, как Н. И. Мордовченко, как В. В. Гиппиус, как М. И. Аронсон[112], как А. Я. Максимович[113] уходят в расцвете своих интеллектуальных сил, гибнут от голода, нужды, недостатка внимания, травли, гнусных интриг и т. п. Нет, не могу дальше – чувствую, что невольно сбиваюсь на письмо Белинского к Боткину о царстве «материальной животной жизни, чинолюбия, крестолюбия, деньголюбия, бесстыдной и наглой глупости, посредственности, бездарности, где Пушкин жил в нищенстве и погиб жертвою подлости, а Гречи и Булгарины заправляют всею литературою»[114] и т. п.

Я не писал ничего Лидии Владимировне, но ее судьба не может меня не волновать. Нам всем, друзьям Марка Конст<антиновича>, нужно всерьез подумать о том, чтобы помочь ей устроиться и наладить нормальный быт[115].

Свои чувства Юлиан Григорьевич излил и в письме к Б. Я. Бухштабу (3 декабря):

Марк Константинович был мне близок почти 40 лет, я не считал раньше наши отношения подлинной «дружбой», так как во внутреннюю свою жизнь его не впускал и очень сурово, несправедливо сурово относился всегда к его маленьким человеческим слабостям, но в личных отношениях «количество» переходит в «качество» так же, как в мире физическом, и я без него чувствую себя очень осиротевшим. А уж в научном и литературном плане это потеря огромная. Это был последний ученый-энциклопедист, незаменимый консультант по всем разделам фольклора, этнографии, истории литературы, истории рев<олюционного> движения, даже искусства[116].

И на другой день – П. Н. Беркову:

М. К. показал, что ни годы, ни тяжелая болезнь, ни горькие уколы и обиды (которые он, кстати сказать, переживал с ненормальной остротой) не мешают брать самые высокие рекорды на научном фронте. Ведь его последние работы о декабристах, его статьи о Герцене и о «Певцах» Тургенева – это ведь все исследования первого ранга, обновляющие «литературу предмета» в корне, оплодотворяющие научную мысль на десятилетия вперед. И как хорошо, что понимали это не только мы с вами, но самые широкие круги литераторов и литературоведов. Это поняли и его враги. Знаете, я бесконечно счастлив, что Пиксанов и Мейлах не оставили своих подписей под некрологом. Вы бы еще попросили подписей у Бельчикова, у Лапицкого, у Пашки Ширяевой! Очень хорошо, что сейчас мы знаем имена всех душителей Марка Константиновича, всех тех бессовестных и продажных его товарищей по работе в Пушк<инском> Доме и в Университете, которые несут ответственность и за его преждевременную смерть. <…> Памяти М. К. Азадовского я посвятил и свою последнюю лекцию[117], посильно охарактеризовав его роль в истории нашей науки[118].

Были и другие отклики. Так, Д. С. Лихачев, отсутствовавший на похоронах по болезни, написал Л. В. (26 ноября 1954 г.):

Очень, очень скорблю по Вашей утрате, утрате всех нас и науки. <…> О Марке Константиновиче я много думал в последние три года, когда и на нас с Варварой Павловной[119] пыталась обрушиться травля тех же лиц.

Может быть, я мог бы быть полезен по устройству в печать к<аких>-л<ибо> работ Марка Константиновича? Пожалуйста, предоставьте мне эту возможность (94–3; 1).

Отозвался также В. Д. Бонч-Бруевич в письме к Л. В. (11 декабря):

…я ничего не знал о смерти незабвенного Марка Константиновича. Это огромной удар той области науки, в которой он был таким большим специалистом (59–13; 9).

«Эта смерть придавила меня словно плита…» – признавался Е. Д. Петряев в письме к Оксману 22 декабря 1954 г.[120]

Соболезнования продолжали поступать еще несколько недель. Так, М. М. Богданова писала Л. В. 15 декабря:

Как тяжело нам, работающим в области декабристоведения, потерять такого знатока вопросов, связанных с нашими темами. Никто, кроме Марка Конст<антиновича> не сумеет оценить так проникновенно наших скромных трудов, никто не знает, а главное – никто так кровно не связан с темами о Бестужевых, о декабристах в Сибири, никто так не любит того, что любил он и что дорого нам.

Мы осиротели…

Горькая нота звучала и в переписке сибиряков. «Смерть М. К. Азадовского меня также потрясла, – писал А. А. Шмаков 12 января 1955 г. Е. Д. Петряеву, – хотя узнал я об этом много позднее из письма Г. Ф. Кунгурова. – Жаль человека, не успевшего свершить много интересного и значительного, задуманного им»[121].

Официальное сообщение о смерти М. К. появилось на следующий день в «Вечернем Ленинграде»[122], однако другое – в «Литературной газете» – задержалось. Приближался Второй съезд советских писателей (через 20 лет после первого!), и обстановка в газете была, очевидно, нервная. Объявление о смерти, написанное П. Н. Берковым (и подписанное «Группа товарищей»), было напечатано лишь через две с половиной недели[123], и для того, чтобы оно состоялось, московским друзьям пришлось приложить немало усилий.

Трагизм ухода М. К. в конце 1954 г. усугубляется – если взглянуть через призму последующих десятилетий – еще и тем, что он умер на пороге новой эпохи, приметы которой уже обозначились к тому времени. Отвечая на письмо Ю. Г. Оксмана, Б. Я. Бухштаб писал 21 декабря 1954 г.:

Мне тоже очень жаль Марка Константиновича, тем более что он умер накануне полной ликвидации всего, что его так ущемляло. Вышел учебник фольклора, первая часть которого написана им; на предсъездовской конференции в докладе Базанова[124] он и Бор<ис> Мих<айлович>[125] были упомянуты в общем списке почтенных старцев, без оговорок, рядом с Пиксановым, Евг<еньевым>-Максимовым, Спиридоновым, Десницким, Жирмунским и Томашевским (две пары чистых, две пары нечистых[126])[127].

Конечно, до «полной ликвидации» было еще далеко, однако сдвиги в идеологии и общественной жизни явственно ощущались и живо дискутировались в интеллигентской среде. Приближался переломный момент советской истории. Дальнейшее развитие ситуации, особенно после ХХ съезда, способствовало, казалось бы, окончательной реабилитации М. К. Но трудности возникают и в оттепельную пору. Начинается долгая и упорная борьба за публикацию его трудов. Этот посмертный период связан в первую очередь с неутомимой работой Л. В., посвятившей себя памяти покойного мужа и утверждению его имени в русской науке.

Post mortem

Сразу же после похорон Л. В. задумалась о научном наследии М. К., судьбе его архива и огромной библиотеки. Первоочередной, однако, оказалась жилищная проблема. Трехкомнатная квартира на улице Плеханова, где прошли последние годы жизни М. К., оказалась под угрозой. Действовавшая в то время «учетная норма» составляла девять квадратных метров на человека (плюс пять «на семью»); остальное называлось «излишки». Семья из двух человек без права на дополнительную жилплощадь могла претендовать лишь на 23 квадратных метра.

Л. В. опасалась, что на пороге осиротевшей квартиры со дня на день появятся сотрудники райжилотдела и объявят о процедуре «уплотнения». С ужасом представляя себе «ад коммунальной квартиры»[1], Л. В. начинает, при поддержке Союза писателей, поиск квартиры меньшей площади. Вскоре ей удается найти удачный обмен, и в июне 1955 г. она вместе с сыном переезжает из трехкомнатной квартиры в двухкомнатную[2].

Вопрос об архиве и библиотеке волновал не только Л. В. Так, Е. Д. Петряев, вернувшись из Москвы в Читу, писал 23 декабря 1954 г. М. А. Сергееву:

О Марке Константиновиче я слышал много. В «Лит<ературном> наследстве» сделают, думаю, очень хорошо[3], т<ак> к<ак> там М. К. страшно любили. Обещали дать портрет. Об этом мне много говорил Зильберштейн. А он молодец!

В Библиотеке им. Ленина Отделом рукописей ведает Сарра Владимировна Житомирская. <…> Мне думается, что особое внимание надо обратить на письма М. К., которые по обилию материала периферийных корреспондентов лучше всего прочего будут свидетельствовать о школе М<арка> А<задовского>.

Если нужно, то я напишу Житомирской о том, что Л<идия> В<ладимировна> готова обсудить предложение Лен<инской> биб<лиоте>ки. Ж<итомирская>, конечно, обратится официально, т<ак> к<ак> с Л<идией> В<ладимировной> она, кажется, незнакома. Ж<итомирская> – человек очень культурный и очень высоко ценящий М. К. Исходя из всех предпосылок, материалы М. К. лучше бы хранить в Ленинской библиотеке[4].

Через десять лет Л. В. воспользуется этой возможностью, и архив М. К. – при активном содействии С. В. Житомирской – поступит именно в Ленинскую библиотеку. Впрочем, архив представлял собой в 1955 г. наименьшую проблему: уложенный в коробки, он занимал лишь часть одной из двух комнат, тогда как упакованная в пачки библиотека заполнила почти всю квартиру. Поначалу Л. В. надеялась, что ее удастся продать целиком – в какой-либо университет или научную библиотеку. Первое предложение последовало незамедлительно. В декабре 1954 г. к ней обратился казахский писатель Мухтар Ауэзов (казахский академик, в прошлом – выпускник Ленинградского университета), принимавший участие в работе Второго съезда советских писателей, и сообщил, что казахская Академия наук готова приобрести библиотеку М. К. полностью[5]. Л. В. не задумываясь согласилась. 29 декабря 1954 г., покидая Москву, Ауэзов позвонил Л. В. с просьбой «не передумать». 20 января в Ленинград прибыл директор академической библиотеки, и началась подготовка к передаче книг в Алма-Ату. По совету М. А. Сергеева Л. В. пригласила известного ленинградского букиниста П. Н. Мартынова (1902–1969); он составил опись и произвел оценку всех книг. В результате утомительной ежедневной работы был сделан каталог библиотеки и определена ее приблизительная стоимость (150 тысяч рублей).

Однако отношения с Казахстаном не складывались, и Л. В. пришлось в конце концов отказаться.

Следующим претендентом был Львовский университет (инициатива принадлежала Л. А. Лебедевой и С. Я. Лурье). Но и эта идея не осуществилась: Москва отказала в финансировании. После этого на сцену выступил Иркутский университет. Начались переговоры с Л. К. Жилкиной, директором Научной библиотеки. В письме от 28 апреля 1955 г. Жилкина интересовалась:

Не сможете ли Вы, Лидия Владимировна, сообщить нам, в какую сумму Вы оцениваете библиотеку Марка Константиновича. Нам бы очень хотелось приобрести ее в собственность Иркутского университета, где Марк Константинович дважды работал, а город Иркутск – его родной город.

Зная сумму, мы могли бы возбудить ходатайство перед Министерством высшего образования СССР. Откровенно говоря, когда Г. Ф. Кунгуров рассказал об Узбекистанской библиотеке[6], мы были очень огорчены, что книги Марка Константиновича, так любящего Сибирь, попадут в чуждый ему Узбекистан. Постараемся организовать приобретение библиотеки Ирк<утским> ун<иверсите>том (92–14).

Иркутяне действительно и «всерьез» намеревались приобрести библиотеку М. К. Однако, несмотря на поддержку иркутского обкома, покупка не состоялась. Одновременно велись переговоры с министерством просвещения и Научно-исследовательским институтом культуры Бурят-Монгольской АССР (ныне – Бурятский научный центр Сибирского отделения РАН).

18 сентября 1955 г. Л. В. рассказывала М. А. Сергееву:

…после Львовского университета был Иркутский. Ему тоже отказали в деньгах. По моим сведениям, очень хотят в Улан-Удэ, но, увы, у них тоже нет денег.

В. И. Чичеров активно пытался мне помочь, он вел переговоры с Макс<имом> Рыльским[7] и вообще с Украиной. Затем он разговаривал с Инст<итутом> Миров<ой> Литерат<уры>, я даже им списки выслала. И ответ тот же самый – денег нет.

В августе выявился совсем неожиданно Харьковск<ий> Университет…[8]

К сожалению, все разнонаправленные усилия Л. В. сохранить библиотеку М. К., передав ее в крупный научный центр, оказались безуспешными. Тем временем стали поступать предложения от частных лиц. Мысль о том, что библиотека М. К. может распылиться, пугала Л. В. и поначалу казалась неприемлемой. 4 августа 1955 г., сообщая сестре М. К. о своих попытках продать библиотеку, она называла такое решение «гибельным»:

Ни один человек не в состоянии осилить такую сумму. Значит, каждый будет покупать на какую-то небольшую сумму и притом выбирать только то, что ему нужно. Какие-то книги разойдутся очень быстро, а очень большой массив останется нераспроданным, и что я тогда буду с ними делать? Библиотека ведь имеет ценность именно своей комплектностью.

Но отказы следовали один за другим, и в конце концов Л. В. была вынуждена принять «гибельное» решение. В. А. Крылов, ссылаясь на свой разговор с П. Н. Мартыновым, рассказывал М. А. Сергееву (28 сентября 1955 г.):

Их московское дурачье испугалось цены библиотеки Азадовского. У них свои планы базарных торговцев картошкой, и они отказались от покупки книг М. К. А<задовского>. Но мадам Азадовскую такое положение не обескуражило. Никто другой все полностью не берет. Поэтому она решила сама заняться распродажей книг в розницу сотрудникам и близким знакомым М. К. по их выбору. Твой список[9] положен в основу тех списков, которые будут вновь представлены. По словам Петра Николаевича[10], твое и мое желание на покупку будут выполнены в первую очередь неукоснительно. <…> Петр Николаевич просто удивляется ее деловитости[11].

Осенью 1955 г. в квартиру Азадовских на улице Желябова начинают приходить фольклористы, литературоведы, историки, писатели. Каждый из них просматривал машинописный каталог и составлял свой список. Поток посетителей не прекращался в течение нескольких месяцев.

22 ноября 1955 г. М. Ю. Барановская сообщила Л. В., что библиотекой заинтересовался Исторический музей («Может быть, наш Музей вместе с Литературным приобретет ее <библиотеку> у Вас»). Но предложение запоздало. Л. В. уже начала распаковывать книги и раскладывать их по фамилиям заказчиков. Люди приходили вторично, расплачивались и забирали книги. Оставшаяся часть поступила в ленинградскую Лавку писателей.

Спустя два с лишним десятилетия Л. В. сообщала М. В. Нечкиной, обратившейся к вдове ученого по поводу отдельных томов серии «Восстание декабристов»:

Библиотеку Марк Константиновича мне пришлось распродать. У меня не было иного выхода. <…> Пришлось пойти на распродажу. Отдельные вещи приобретали друзья, коллеги, ученики, знакомые и т. д., какую-то часть выбрала Госуд<арственная> Публичная библиотека для восполнения фонда своих дизедерат. А весь остальной массив пришлось сдать в Книжную лавку писателей[12].

Так прекратила существование одна из лучших филологических библиотек Ленинграда[13]. 18 февраля 1956 г. Оксман писал И. С. Зильберштейну:

Был у Лидии Влад<имировны> Азадовской, которая на Вас молится. Опять – опять рассказывала, как Вы украсили последние годы жизни Марка Константиновича. От библиотеки остались рожки да ножки, – я из деликатности не считал возможным купить то, что мне было необходимо до зареза («Восст<ание> декабр<истов>», «Пушк<инский> Временник», Тургеневиана, мемуары декабристов, сборники и т. п.), а всякие случайные люди брали у нее решительно все, что им приходило в голову[14].

В нетронутом виде удалось сохранить лишь коллекцию оттисков, авторефератов и отдельных изданий с автографами, поступившую в Научную библиотеку Иркутского университета. Покупка, осуществленная весной 1956 г. через ленинградскую «Академкнигу», обогатила Иркутск уникальным собранием. «Эту коллекцию, – писала Л. К. Жилкина 13 марта 1956 г., – мы не будем разрознивать, назовем ее именем Марка Константиновича, пусть останется в Иркутске лишняя память о нем» (92–14; 8). Обещание было исполнено[15].

Все последующие годы, тяжело переживая судьбу распылившейся библиотеки М. К., Л. В. считала своей единственной удачей передачу коллекции оттисков в Иркутский университет.

После сообщений о смерти М. К. в «Ленинградской правде», «Литературной газете» и иркутской университетской газете[16] стали появляться некрологи. Первый из них, написанный В. Ю. Крупянской и Э. В. Померанцевой, завершался списком «основных работ» М. К. (25 названий). Обращает на себя внимание один из абзацев этого некролога, заметно выделяющийся на фоне ровного академического изложения:

…некоторые работы М. К. Азадовского не были свободны от серьезных ошибок. Так, например, переоценивая научные заслуги А. Н. Веселовского, он ошибочно связывал его положения со взглядами революционных демократов на литературный процесс. Со свойственной ему принципиальностью и прямотой М. К. Азадовский принял критику своих ошибок со стороны советской общественности и пересмотрел некоторые устаревшие и ошибочные свои утверждения[17].

Нужно ли было в 1955 г., да еще в статье-некрологе, упоминать о «серьезных ошибках»? Думается, что приведенный выше абзац принадлежал не авторам, друзьям и соратникам М. К., а был вписан в уже готовый текст С. П. Толстовым, главным редактором «Советской этнографии», или, возможно, кем-либо из членов редколлегии.

Откликнуться на смерть М. К. сочла своим долгом и Н. И. Гаген-Торн, проницательно уловившая исходный, глубинный импульс научного творчества М. К.: интерес к настоящему и прошлому, «полный живой любви»:

Он <М. К. Азадовский> первый заговорил о насущности изучения советского фольклора и нашел произведения фольклора с новыми, современными мотивами. Основные интересы Марка Константиновича разделялись между краеведением, фольклористикой и литературоведением. Объединяющей связью этих многогранных интересов были живая реакция на окружающую жизнь, потребность расширить и осветить ее горизонты анализом прошлого, изучением окружающего, блеском мысли, образами ярких представителей русской культуры. Прошлое русской мысли и русской поэзии – декабристы, Пушкин, Языков – переплетались у него с восприятием сегодняшнего дня, памятники литературы органически связывались с народным творчеством[18].

Тем временем готовился некролог для «Литературного наследства». Предполагалось, что его напишут Ю. Г. Оксман и П. Г. Богатырев; первый взял на себе историко-литературную часть, второй – фольклорную. К. П. Богаевская писала Л. В. 19 октября 1955 г.:

Некролог Марка Константиновича я Вам пока не посылаю, Юлиан Григорьевич написал его слишком кратко и просил В. Ю. Крупянскую и Э. В. Померанцеву дополнить эти страницы с точки зрения фольклористов и этнографов. <…> Статья, написанная Петром Григорьевичем, к сожалению, для нас не подходит. Юлиан Григорьевич использовал ее только в нескольких пунктах (91–13; 4).

Окончательно завершенный и согласованный с Л. В. этот подробный, информативный некролог, подписанный «Редколлегия», появился во втором декабристском томе «Литературного наследства» вместе с хронологическим списком печатных работ М. К. за 1944–1956 гг. и перечнем других некрологов, в том числе одного зарубежного (автор – венгерский этнограф Дюла Ортутай). Упоминаются в этом некрологе и неизданные «Очерки по истории русской фольклористики», «широко использованные в рукописи многочисленными учениками и популяризаторами М. К. Азадовского»[19]. Явная недоговоренность и даже двусмысленность этой фразы невольно привлекает внимание.

Что касается Сибири, то она не спешила откликнуться на смерть М. К., и это бросалось в глаза. «Равнодушие к памяти М. К. Азадовского со стороны сибиряков мне также не понятно, – писал А. А. Шмаков 3 апреля 1955 г. Е. Д. Петряеву. – Следует кое-кого расшевелить хотя бы в письмах, чтобы встревожить равнодушное отношение к памяти большого знатока культуры Сибири. И я это попытаюсь сделать»[20].

Особенно возмущало Шмакова отсутствие какой-либо реакции со стороны «Сибирских огней»:

Да, «Сибирские Огни» промолчали, не выразили своего отношения к памяти Азадовского. Должно быть, товарищи, работающие в редакции, забыли, что журнал очень много обязан Марку Константиновичу как одному из активных корреспондентов в прошлом[21].

На самом деле «Сибирские огни» не «промолчали». Н. Н. Яновский сразу же заявил о желании редакции поместить в журнале некролог, посвященный М. К. В качестве автора Л. В. рекомендовала ему М. А. Сергеева, который еще в январе 1955 г. говорил о своем намерении написать некролог. Яновский поддержал это предложение. «Такая статья нужна, – писал он Сергееву 8 февраля 1955 г., – и именно наш журнал должен с ней выступить. Делайте сколь возможно быстро и сразу же высылайте»[22] Однако работа над статьей затянулась. 20 сентября 1955 г. Сергеев признавался Л. В.: «Статья не выходит такой, какой была задумана, не знаю, удастся ли она вообще…»[23]

В начале октября 1955 г. Сергеев прислал Л. В. написанные им двадцать страниц. Прочитав статью, Л. В. увидела, что в ней отсутствует то, что было для нее самым важным: человеческий портрет М. К. Желая помочь Сергееву, она написала ему 7–11 октября подробное взволнованное письмо и поделилась сведениями, которые, по ее мнению, могли бы придать этой статье «портретность».

Дорогой Михаил Алексеевич, пишите о нем не как ученый, а как писатель. Выйдите за рамки, установленные канонизированные рамки некролога, и пишите о нем так, как Вы его знали, любили и уважали, и представляли себе. Вы же сами написали эти слова: «Памяти М. К. Азадовского», так раскройте их, наполните их таким содержанием, чтобы каждый читатель, прочтя, вздохнул и сказал: «Да, это был человек!»

Мне очень трудно советовать Вам и подсказывать какое-то решение этой задачи. Ничего у меня за душой нет, кроме любви к М. К. и желания запечатлеть образ этого человека в сознании и памяти людей[24].

Кроме того, Л. В. указала Сергееву на ряд допущенных им ошибок и неточностей. Ее замечания были приняты к сведению, и в этой новой редакции статья поступила в «Сибирские огни». 26 ноября 1955 г. Яновский информировал Сергеева о том, что статья одобрена и появится в первой книжке за 1956 г.

А далее, как сообщает М. Д. Эльзон, внимательно изучивший историю этой статьи, произошло «непредвиденное»[25]. В редколлегию «Сибирских огней» были введены писатели Г. М. Марков и С. В. Сартаков. Статья была подвергнута ревизии и, в конце концов, появилась в значительно сокращенном (по существу, искаженном) виде, причем втайне от автора. «Раздавались голоса, что она слишком информационна, – пришлось „повоевать“, – сообщал Яновский М. А. Сергееву (между 14 и 20 февраля 1955 г.). – Поэтому я и пошел на такие сокращения, согласился с ними, а корректуру выслать не мог. <…> Извините, что так получилось»[26]. В другом своем письме к Сергееву Яновский уточняет, что, пытаясь «спасти» статью, он «осторожненько» сократил ее на две-три страницы, затем вынужден был уехать, «а когда приехал из Москвы – она была набрана в уже неузнаваемом виде»[27].

Все это было для М. А. Сергеева неприятно, и в мае 1956 г., передавая Л. В. номер «Сибирских огней» с некрологом М. К., он сделал надпись следующего содержания: «Дорогой Лидии Владимировне – эту неудачную и изуродованную дань памяти незабвенного Марка Константиновича».

Публикуя полный и первоначальный текст статьи Сергеева, М. Д. Эльзон подчеркнул, что редакционная правка носила тенденциозный характер: «Снимаются отрывки, фразы, отдельные слова, характеризующие размах деятельности М. К. Азадовского, его научный диапазон, широту интересов, пионерскую роль в разработке ряда проблем и т. п.»[28]. Добавим, что изымались в первую очередь те «отрывки и фразы», где говорилось о заслугах М. К. в области изучения русского и советского фольклора.

В этой неприглядной истории любопытна роль Г. М. Маркова, в будущем – председателя правления Союза писателей и крупнейшего литературного функционера застойной эпохи. М. К. был хорошо знаком с Марковым и его творчеством, а также с его женой Агнией Кузнецовой. В 1947 г. он подарил Г. М. и А. А. Марковым свою книгу «Очерки литературы и культуры Сибири» (Иркутск, 1947)[29]; позднее приветствовал выдвижение романа Маркова «Строговы» (Иркутск, 1946) на Сталинскую премию («А Маркову я бы пожелал удачи»[30]). В семейной библиотеке Азадовских хранится экземпляр «Строговых» с дарственной надписью: «Дорогому Марку Константиновичу…» и т. д. У нас нет оснований утверждать, что именно Г. М. Марков приложил руку к «правке» некролога. Но хочется все же понять: почему, будучи влиятельным членом редколлегии, он не вмешался и не предотвратил экзекуцию?!

Основным для Л. В. был изначально вопрос о публикации работ М. К., оставшихся в рукописи. В декабре 1954 г. она приезжает в Москву, где встречается с В. В. Виноградовым (в то время академиком-секретарем Отделения литературы и языка). Передав ему рукопись «Истории русской фольклористики», Л. В. впрямую ставит вопрос об ее издании; Виноградов обещает содействие. Однако, несмотря на поддержку с разных сторон, издательская история книги растянется на восемь лет (первый том появится в 1958 г., с предисловием В. М. Жирмунского; второй – в 1963‑м)[31]. Работу над составом обоих томов, их редактурой и подготовкой к печати выполнили, помимо Л. В., В. Ю. Крупянская и Э. В. Померанцева. Неоценимую помощь оказал также И. М. Тронский, памятуя, видимо, о письме М. К. из Иркутска от 20–26 ноября 1944 г., в котором он просил Иосифа Моисеевича быть «шефом, редактором, пестуном» его «любимого детища». Дружеское участие И. М. Тронского в создании «Истории русской фольклористики» М. К. отметил в свое время в краткой заметке, которая мыслилась им первоначально как предисловие к книге, но была опубликована в 1963 г. как послесловие[32].

Сложность их работы определялась в первую очередь тем, что книгу пришлось как бы составлять наново, – многократно ее переделывая в последние годы жизни, М. К., в сущности, оставил ее незавершенной. Л. В., московские фольклористы и И. М. Тронский изучали фрагменты, некогда отвергнутые М. К. и сохранившиеся в его архиве, руководствовались также личными воспоминаниями о том, как трудился над своей книгой М. К. до и после войны… Подчас приходилось принимать сомнительные решения. Так, например, второй том «Истории русской фольклористики» завершается главой «Маркс и Энгельс о фольклоре. Начало формирования русской марксистской фольклористики». Такая статья была написана М. К. в 1949 г. – уже после того, как он перестал «совершенствовать» свою книгу, и невозможно определить, собирался ли он завершить ее именно такой главой.

Была частично (в незначительной степени) использована и работа М. К., посвященная периоду 1905–1917 гг. и написанная в 1948–1949 гг.[33]

В промежутке между выходом первого и второго томов Л. В. удается выпустить в Гослитиздате сборник избранных статей М. К., объединенных темой «Литература и фольклор». Изданный под тем же названием, что и книга 1938 г., этот сборник как бы продолжает ее в новом качестве. Содержательное предисловие к ней написал Б. Н. Путилов. Правда, читатель не найдет здесь ни одной работы, посвященной фольклоризму Пушкина, – воспоминание о том, что именно эти работы послужили основанием (хотя и не единственным) для нападок на М. К. в 1949 г., должно быть, еще довлело над современниками. Однако пушкинская тема все же звучит в этом сборнике – она представлена статьей «Во глубине сибирских руд…».

Одновременно, приехав в конце декабря 1954 г. в Москву, Л. В. начала хлопотать об издании несостоявшейся в свое время книги – «Антирелигиозные сказки». В январе 1955 г. она встретилась с В. Д. Бонч-Бруевичем и заручилась его поддержкой. Однако через полгода Бонч-Бруевича не стало[34].

Третьим на очереди был очерк об Арсеньеве, стоивший М. К. в последние годы столько волнений. Получив сообщение от Е. Д. Петряева о том, что ему удалось заинтересовать работой М. К. читинское издательство, Л. В. пишет ему 29 марта 1955 г.:

История с Арсеньевым такова: М. К. очень горевал, что эта, по существу, готовая книга остается неопубликованной и неоднократно в последние месяцы говорил мне: «Попроси после моей смерти Мих<аила> Алекс<еевича>[35] помочь тебе продвинуть эту книгу». В январе (после Москвы[36]) я говорила с Мих<аилом> Алекс<еевичем>, и он выдвинул такой план действий: так как 1955 г. – год юбилейный (Арсеньев умер в 1930 г.), то, чтобы привлечь интерес к этой книге, нужно сначала опубликовать вступительную статью «В. К. Арсеньев – путешественник и писатель» в каком-нибудь альманахе или журнале, а затем уже напечатать всю книгу целиком. <…>

Теперь, если читинское издательство проявляет интерес к этой книге Марка Константиновича, то я буду очень счастлива, что эта работа попадет именно к Вам, именно в Ваши дружеские и любящие руки.

Что Вы скажете относительно мысли Мих<аила> Алекс<еевича> опубликовать сначала вступительную статью в альманахе «Забайкалье», а затем уже издать и всю книгу целиком? Мне кажется, это очень хорошо и повысит ценность книги в целом. <…>

Хорошо знает эту работу Мих<аил> Алекс<еевич>. Он тоже мог бы дать отзыв. Что касается С. В. Обручева, то я с ним говорила в феврале этого года, и он соглашается по-прежнему быть ее редактором[37].

Усилия Петряева увенчались успехом: очерк М. К. был одобрен, принят к печати и появился – без предварительной журнальной публикации – в ноябре 1955 г.[38] как раз к годовщине со дня смерти Арсеньева[39]. В подготовке участвовала Л. В.; ей пришлось проделать огромную техническую работу с тем, чтобы привести в надлежащий вид оставшуюся в архиве М. К. машинопись (об этом подробно рассказывает ее письмо к Е. Д. Петряеву от 9 мая 1955 г.)[40].

Книга не осталась незамеченной. «…Блестящее соединение этнографического очерка и литературоведческого исследования», – отозвался Д. М. Молдавский[41]. И уже через год читинская книга будет переиздана московским Детгизом как популярный очерк (произведены сокращения в основном тексте, удалены примечания т. д.)[42].

В кратком предисловии Петряева (он же – редактор издания) упоминалось о неизданном «сборнике материалов», составленном М. К., и авторском названии этого сборника: «Из литературного наследия В. К. Арсеньева». И два года спустя Географгиз выпускает этот труд М. К. (основной результат его «работы над Арсеньевым») в полном виде под беллетризованным заглавием «В. К. Арсеньев. Жизнь и приключения в тайге» (М., 1957). На обороте титула стоит фамилия редактора – С. В. Обручева, выполнившего, кроме того, ряд примечаний геолого-географического характера. Вступительная статья полностью воспроизводит текст читинского издания (за исключением одного примечания[43]). Добавилась, правда, небольшая заметка «От редактора», завершающая том, – два фрагмента из письма М. К. к Н. Е. Кабанову (в то время еще не опубликованного).

Итак, через три года после смерти М. К. его работа об Арсеньеве увидела свет, хотя и не полностью. За пределами издания 1957 г. остался ряд материалов, которые М. К. предполагал использовать в качестве приложений. Среди них – статья Арсеньева о Н. В. Кирилове, письма Арсеньева к А. К. Кузнецову, директору Читинского музея, и очерк И. А. Дзюля «В тайге», опубликованный в 1910–1911 г. в журнале «Наша охота»[44].

Из писем Арсеньева к М. К. в книгу было включено лишь четыре[45].

На все эти издания последовал ряд откликов. А. И. Тарасова, например, отмечала, что М. К. воссоздал образ Арсеньева «с поразительной силой и мастерством»[46]. Заслуживает упоминания и обстоятельная рецензия В. Уткова[47].

Известен, впрочем, еще один отзыв на эту книгу, принадлежащий… А. А. Фадееву. Узнав о появлении книги М. К., писатель, чья литературная биография местами соприкасается с арсеньевской, просил А. Л. Дымшица достать для него экземпляр. Дымшиц обратился к Л. В. и, получив от нее книгу, переслал ее Фадееву; тот ответил ему 29 апреля 1956 г.:

Сердечное спасибо Вам за память, за книжку профессора М. К. Азадовского, которого я хорошо знал лично и очень ценил его работы. Я не знаю имени и отчества его жены, и это мешает мне лично поблагодарить ее за внимание. Но я прошу Вас передать ей мою душевную благодарность и пожелать ей здоровья и крепости духа[48].

Этот, казалось бы, сочувственный отклик вызывает недоумение. Никакими сведениями о личном, тем более близком, знакомстве М. К. с генеральным секретарем Союза советских писателей мы не располагаем. Что же касается слов «очень ценил его работы», то невольно вспоминается фраза о «попугаях Веселовского».

Через две недели Фадеев покончил с собой.

В январе 1957 г. при Ленинградском отделении Союза писателей была создана Комиссия по литературному наследию М. К.; в нее вошли Л. В., П. Г. Богатырев, А. Л. Дымшиц, В. М. Жирмунский, А. А. Прокофьев и В. И. Чичеров. Просуществовавшая несколько лет, комиссия оказалась на деле мертворожденной структурой. В. И. Чичерова не стало уже в мае 1957 г. А. А. Прокофьев, возглавлявший ленинградскую писательскую организацию, становился с годами все более одиозной фигурой; то же можно сказать и о переехавшем в Москву А. Л. Дымшице. Все последующие годы Л. В. действовала самостоятельно, инициатива по реализации «наследия» принадлежала ей одной. Разумеется, и П. Г. Богатырев, и В. М. Жирмунский активно содействовали ее начинаниям, но как друзья и коллеги М. К., а не как «члены комиссии».

Разбирая архив М. К. (до поступления в Российскую государственную библиотеку он оставался в ленинградской квартире), читая и перечитывая письма его корреспондентов, Л. В. еще в конце 1950‑х гг. пришла к мысли выделить письма, написанные известными деятелями сибирской культуры, подготовить их к печати, прокомментировать и выпустить отдельной книгой. В октябре 1959 г. она писала Н. Н. Яновскому:

Вы интересуетесь перепиской М. К.? Сейчас я занимаюсь исключительно ею (после сдачи 2‑го тома «Истории фольклористики» у меня руки развязаны) и все с бо́льшим и бо́льшим увлечением и страстью. Работа эта захватила меня целиком и полностью…[49]

О том же замысле она сообщала 17 мая 1960 г. М. К. Крельштейн:

…если я сумею справиться с этим томом «сибирских писем», т. е. сумею сделать рукопись, а затем сумею провести ее в печать, то это будет действительно такой памятник, который всегда будет связан с именем Марка и с изучением Сибири в советское время.

Работа, растянувшаяся на годы, продвигалась медленно, тем более что архив переместился в Москву. Деятельную помощь Л. В. оказывали Е. Д. Петряев и Н. Н. Яновский. Книга, завершенная к весне 1967 г., вышла в 1969 г., составив половину первого тома «Литературного наследства Сибири». При этом значительная часть писем была изъята из рукописи на последнем этапе по требованию издательства («из соображений объема»)[50].

В процессе своей работы над письмами сибиряков Л. В. обратила внимание на одну фразу в письме А. Н. Турунова к М. К. (по поводу писем сибирского этнографа и писателя В. И. Анучина к М. Горькому): «Удивительные письма! Неужели они были когда-либо действительно написаны? Вы читали? Какого мнения?»[51] Заинтересовавшись этим вопросом и пытаясь на него ответить, Л. В. провела собственное исследование, изучила множество документов (прежде всего архивных) и, в конце концов, убедительно доказала, что часть горьковских писем – подделка[52].

Публикация Л. В. в «Новом мире» вызвала громкий резонанс; ее выводы полностью поддержали В. М. Жирмунский, И. С. Зильберштейн, Ю. Г. Оксман и др. Таким образом, продолжая дело М. К. и пытаясь утвердить память о нем, вдова М. К. обрела и собственное литературное имя.

Готовя к печати письма сибиряков, Л. В., как мы видим, погрузилась в новую для нее научную область: Сибирь и сибирская культура. С годами она настолько овладела материалом, что, не ограничиваясь комментированием, стала самостоятельно выступать в печати. Интересовавшие ее темы восходят, как правило, к архиву М. К. и продолжают то, что ученый не успел довести до конца. С годами она превращается в профессионального сибиреведа[53]. Этому способствовал ее богатый библиотечный опыт и несомненный талант библиографа-исследователя, отточенный за годы совместной работы с М. К. В течение 1960–1970‑х гг. на свет появляется, помимо первого тома «Литературного наследства Сибири», несколько статей и мелких публикаций, выполненных Л. В. Две статьи были связаны с первыми изданиями П. П. Ершова[54]; третья представляла собой «тургеневский» этюд, подготовленный М. К. еще в 1928 г. («Ученица Полины Виардо в Сибири»[55]); еще одна касалась писем В. К. Арсеньева к Е. Г. Кагарову. При этом, не прекращая изучать эпистолярное наследие М. К., Л. В. осуществила публикацию писем Г. С. Виноградова и М. В. Красноженовой к М. К.[56], а также писем самого М. К. к А. А. Богдановой[57], А. К. Ольхону[58] и др.

Завершив работу над первым томом («Письма ученых-сибиреведов и писателей к М. К. Азадовскому»), Л. В. приступает к осуществлению другого масштабного замысла: том избранных писем под заглавием «Письма о литературе и фольклоре». Этой работе она отдаст целиком следующие полтора десятилетия. Обследуя доступные ей архивохранилища, Л. В. неутомимо вела переписку с корреспондентами М. К. или их наследниками, обрабатывала материалы и т. д. Опубликовать, однако, ей удалось (при поддержке А. А. Горелова) лишь два крупных эпистолярных комплекса[59].

Не забывали М. К. и в Иркутске. Память о нем стремились сохранить ученики и сослуживцы – те, кто знал его лично или слышал его лекции и выступления.

Первое заседание памяти М. К. состоялось в Иркутске 13 января 1955 г. Его организовали совместно библиографическая секция ВСОРГО и методическое объединение библиотек вузов и техникумов. На заседании были заслушаны доклады старшего преподавателя Иркутского университета С. Ф. Коваля[60] («Работы Азадовского о декабристах»), доцента Г. В. Тропина[61] («Труды М. К. Азадовского по диалектологии Сибири»), старшего преподавателя А. П. Селявской («Азадовский как фольклорист и литературовед»)[62]; выступали также Л. К. Жилкина, Г. Ф. Кунгуров, В. П. Трушкин, П. П. Хороших[63].

29 марта 1955 г., сообщая Е. Д. Петряеву о заседании в Иркутске, Л. В. писала:

Я получила от них толстый пакет со всеми стенограммами докладов и выступлений, с протоколом заседаний[64]. Очень много и очень горько плакала, даже больше, чем в дни похорон. Неужели человек, действительно умирает для того, чтобы воплотиться «в пароходы, в строчки и в другие долгие дела?»[65] Мне как-то еще очень трудно смотреть на него так. Для меня еще он весь тут, рядом со мной, такой свой, такой близкий, такой родной…[66]

Сибиряки вспомнили о М. К. и по случаю его 75-летия. Одно из мероприятий состоялось в Томском педагогическом институте, где на совместном заседании кафедры литературы и литературного кружка выступил доцент Я. Р. Кошелев[67], рассказавший о жизненном пути М. К.[68] А 24 декабря 1963 г. состоялся вечер памяти М. К. в Научной библиотеке Иркутского университета – совместное заседание историко-филологического факультета и ВСОРГО[69]. На вечере присутствовала Магдалина Константиновна, и в письме к Л. В. она описала этот мемориальный вечер:

Когда я зашла в зал, меня встретила Людмила Константиновна Жилкина – затем стали подходить Гранина[70], Кудрявцев[71], все мне жали руки, с таким уважением, так все были приветливы. <…> Была Любовь Михайловна <так!> Гольдберг[72], приплелась, опираясь на палочку, Стахеева Мария Ивановна[73]. Кунгурова не было – он был занят, проводил какой-то семинар. <…> Ну, было много выступавших, говорили о Марочке, конечно, не только как о крупнейшем ученом, но и как необыкновенном человеке. Селявская под конец своего выступления, когда стала вспоминать душевные качества Марочки, – заплакала. Очень хорошо говорил научн<ый> раб<отник> Коваль. Он отметил, что когда он начинал свою учебу, М. К. уже не было в Иркутске и что его особенно поразило, когда вышел мой первый труд, – говорил он, – и М. К., не зная меня, написал мне первый, дал оценку моей книги, много ценных советов дал. С такой чуткостью, с таким вниманием написал мне хорошее письмо. Я ему немедленно ответил и послал книгу[74]. Он говорил очень много хорошего, говорил, что М. К. не только фольклорист, литературовед, он и историк, и библиограф, и археолог. Затем выступал Кудрявцев – забавный дядька. Ну, он тоже начал о Марочке как о крупном знатоке и ученом, затем вспомнил «четверги», вспомнил наш домик и говорит: «Я до сих пор, когда иду мимо места, где стоял этот домик, и у меня перед глазами медная планочка на двери: Профессор Марк Константинович Азадовский». Много хороших слов говорилось и в твой адрес. Было зачитано (это в начале заседания) письмо из Томска от Кошелева, которое я тебе посылаю[75] <…>. «Сказки» Марочки – которые ты послала Граниной[76], – во время заседания в Науч<ной> библ<иотеке> переходили из рук в руки. Гранина была очень тронута и надписью твоей, и памятью, и вниманием.

А в январе 1964 г., узнав от Л. В. о ее работе над письмами сибиряков[77], иркутские библиографы провели посвященное М. К. заседание секции, о чем рассказала в местной газете А. Н. Гранина:

В рукописном литературном наследстве исследователя-филолога М. К. Азадовского имеется огромная переписка его с сибирскими исследователями, сказителями, писателями, библиографами и театральными деятелями. Около 500 писем подготовлены к печати вдовой ученого Л. В. Азадовской. Они снабжены комментариями и соответствующими указателями. В издании этих материалов будет принимать активное участие Восточно-Сибирский отдел Географического общества.

На очередном заседании библиографической секции Восточно-Сибирского отдела Географического общества было заслушано несколько докладов, освещающих исследования Азадовского: А. П. Селявской – «Русская фольклористика в работах Азадовского», С. Ф. Коваля – «Азадовский как декабристовед», Л. Г. Ботиной – «Фольклорные произведения Азадовского как диалектологический источник», Л. К. Жилкиной – «Работы Азадовского по сибирской библиографии» и П. П. Хороших – по археологии.

На этом заседании было решено в честь 75-летия со дня рождения исследователя посвятить его работам очередной том «Известий Восточно-Сибирского отдела Географического общества СССР»[78].

К сожалению, ни ближайший 62‑й том «Известий» (Иркутск, 1964), ни последующие тома никаких упоминаний о М. К. не содержат.

В середине 1960‑х гг. у иркутян вызревает идея проводить в Иркутском университете ежегодные «Чтения имени М. К. Азадовского». Решение было принято на ученом совете филологического факультета, утверждено ректором, а затем, по его ходатайству, – Министерством высшего и среднего специального образования СССР. Предусматривалось также издание материалов Чтений: докладов и выступлений.

Первые Чтения состоялись 18 декабря 1968 г. 80-летие ученого было отмечено торжественным заседанием ученого совета филологического факультета университета. Присутствовало около 200 человек – студенты и преподаватели иркутских вузов, научные сотрудники Института общественных наук Сибирского отделения АН СССР и кафедры русской литературы Бурятского педагогического института. Участвовали иркутяне, помнившие М. К., главным образом его ученики: Г. Ф. Кунгуров, В. П. Трушкин, писатель Марк Сергеев, Р. И. Смирнов, А. П. Селявская, П. П. Хороших и др. Из Улан-Удэ приехали Е. В. Баранникова и фольклорист И. З. Ярневский. О некоторых деталях этого заседания сообщила на другой день Э. М. Заславская (племянница М. К.) в письме к Л. В.:

…Лиза[79] выступала бесподобно, так просто, так доходчиво, вспоминала об учебе в Ирк<утске> и в Ленинграде. Марк Сергеев, выступая, даже заплакал на трибуне, вспомнив эпизод, как в <19>43 г. он встретил дядю Мару везущего санки с картошкой, и как он, Сергеев, помог довести эту картошку до дому. Вася Трушкин тоже очень задушевно выступал. Кунгуров внес предложение, а все затем его поддержали, о присвоении одной из новых улиц в Академгородке имени дяди Мары, затем постановили ежегодно в память о дяде Маре отмечать 18 дек<абря> день фольклористики со смотром студенческих работ, с научными чтениями, с выставками. Коваль предложил создать при архиве фонд писем дяди Мары иркутянам[80].

Предложение Г. Ф. Кунгурова встретило всеобщую поддержку. «На заседании ученого совета, собравшегося в честь 80-летия со дня рождения М. Азадовского, – сообщала местная газета, – было внесено предложение: ходатайствовать от имени ученых и преподавателей ИГУ, пединститута и Иркутского отделения Союза писателей о присвоении одной из улиц Академгородка имени М. К. Азадовского»[81].

«Предложение о наименовании улицы прошло под аплодисменты, – сообщал Г. Ф. Кунгуров 21 декабря 1968 г. Л. В. Азадовской. – Вся соль – в воплощении этого в жизнь» (93–21; 25). Продолжая делиться с Л. В. иркутскими новостями, Кунгуров писал через несколько месяцев:

Сейчас развернулась интенсивная работа по выполнению рекомендаций этой конференции. Уже готов (составлен) и готовится к печати сб<орник> воспоминаний о М. К. всех, кто выступал на этой конференции. Это во-первых; во-вторых, готов документ во все соответствующие организации с предложением о наименовании одной из улиц академгородка Иркутска именем М. К. Азадовского.

Верю, что систематически будут осуществляться ежегодные конференции, посвященные памяти и творчеству М. К. В своем выступлении я предложил первую ежегодную межобластную конференцию посвятить М. К. как фольклористу: все организовать вокруг двухтомника «История русс<кой> фольклористики» (93–21; 26–27; письмо от 4 марта 1969 г.).

«Сборник воспоминаний», о котором пишет Кунгуров, действительно был подготовлен, однако не состоялся: издание неоднократно переносилось и, в конце концов, оказалось изъятым из плана университетского издательства[82]. 8 ноября 1971 г. А. П. Селявская писала Л. В.:

О сборнике <19>69 г., к сожалению, подтверждаю Ваше элегическое предположение – все надежды на <19>72 год. У нас полностью сменилось руководство в издательстве, и еще кое-что столь же нейтральное к делу произошло. Но наш сборник – не пасынок, у него общая с другими судьба (96–25; 23 об.).

Инициатором вторых Чтений, открывшихся 18 декабря 1969 г.[83], была кафедра русской и зарубежной литературы Иркутского университета (заведующий – Р. И. Смирнов); оргкомитет возглавляла А. П. Селявская. Участвовали: Б. Н. Путилов (его доклад назывался «Азадовский и советская фольклористика»), М. Л. Семанова[84], Г. Ф. Кунгуров («Литература и фольклор народов Сибири»), фольклористы из Улан-Удэ (Л. Е. Элиасов и И. З. Ярневский), доценты Иркутского университета (А. П. Селявская, Л. А. Пудалова). Присутствовала на Чтениях и Л. В. (ее выступление было заключительным), рассказавшая о своей работе с письмами М. К. («Проблемы литературы и фольклора в письмах М. К. Азадовского»)[85].

Вторые Чтения, вызвавшие не меньший интерес, чем предыдущие, широко освещались в местной печати[86].

Один из участников этих Чтений, фольклорист Иосиф Зеликович Ярневский (1933–1991), доцент Бурятского педагогического института, станет впоследствии инициатором и составителем мемуарного сборника, посвященного М. К. («Воспоминания о М. К. Азадовском»). Ему же принадлежит рад газетных и журнальных статей о М. К. (преимущественно в сибирской печати)[87].

14 января 1970 г., вернувшись в Ленинград, Л. В. отправила А. Л. Дымшицу своего рода «отчет» о вторых Чтениях:

В Иркутске с прошлого года (в связи с 80-летием со дня рождения) учреждены филологические чтения имени М. К. В этом году было во второй раз, предполагается, что будут и в 1970 г. Из Ленинграда были Б. Н. Путилов, М. Л. Семанова и я, из Улан-Удэ тоже была делегация из трех человек. Было прочтено 18 докладов, конференция длилась 3 дня, работа ее освещалась и местной печатью, и радио, и телевидением. Нас возили на Байкал, был банкет, словом все прошло на высоком уровне. По мере того как конференция шла, атмосфера накалялась, и ораторы требовали издания полного собрания сочинений М. К., мемориальной доски на доме, где он жил, наименовать улицу возле Университета, где он жил, его именем и проч. и проч. Я как человек хладнокровный отношусь ко всем этим восторгам спокойно. Дай-то Бог, чтобы мне удалось сделать сборник писем самого М. К. по вопросам литературы и фольклора, который бы явился продолжением его высказываний на эту тему. Что Вы об этом думаете?[88]

Провести третьи Чтения в декабре 1970 г. не удалось: их перенесли на март 1971 г.[89]; четвертые, запланированные на октябрь 1972 г., вообще не состоялись. Масштабное начинание ограничилось тремя Чтениями.

«Чтения Азадовского отменили давно, а вот кто старается, не знаю», – с недоумением напишет Н. Н. Яновский через несколько лет Е. Д. Петряеву (письмо от 14 июня 1975 г.)[90].

Однако именно в 1975 г. происходит событие, о котором следует упомянуть отдельно: в Ленинграде была защищена первая посвященная М. К. кандидатская диссертация («М. К. Азадовский (1888–1954). Библиографическая деятельность»). Ее автор, аспирантка Валентина Петровна Томина, долго и старательно работала над своей темой под руководством историка-декабристоведа М. А. Брискмана. Защита состоялась 14 октября 1975 г. в Ленинградском государственном институте культуры им. Н. К. Крупской[91] (оппоненты: М. В. Машкова и М. Я. Мельц)[92]. Сообщая Е. Д. Петряеву об этом событии, Л. В. добавляла:

Самое же главное, по-моему, если ей <В. П. Томиной> удастся опубликовать вторую часть диссертации «Указатель печатных работ М. К. и литературы о нем». Библиография Н. С. Бер (1944 года) очень ведь устарела, да и, вообще, в ней много пропусков, ошибок, неточностей[93].

Составленный В. П. Томиной «Указатель» будет издан через восемь лет. (Указатель 1983), хотя на сегодняшний день его также можно признать устаревшим.

Следующие торжества, приуроченные к 90-летию ученого, были отмечены выставкой, развернутой в дипломном зале Научной библиотеки Иркутского университета, и юбилейным заседанием ученого совета, состоявшемся 12 декабря 1978 г. К этой юбилейной дате в Новосибирске появились «Статьи и письма». Выступавшие на заседании (С. Ф. Коваль, А. Л. Рубанович, А. П. Селявская, В. П. Трушкин) неоднократно ссылались на это издание, говорили о письмах М. К., его трудах, делились воспоминаниями[94].

Еще более ярко прошло заседание памяти М. К. в Улан-Удэ 20 декабря 1978 г., проведенное в формате расширенного заседания ученого совета Института общественных наук Бурятского филиала Сибирского отделения Академии наук. Инициатором этого заседания, его «душой» была Е. В. Баранникова, пригласившая в столицу Бурятии Б. Н. Путилова, К. В. Чистова и В. П. Томину (из Харькова). Приехать смог только Путилов, выступивший с «головным» докладом: «Научное наследие М. К. Азадовского и современная фольклористика».

Заседание открылось приветственной телеграммой от академика А. П. Окладникова, директора Института истории, филологии и философии в Новосибирске. С докладами, вслед за Путиловым, выступали: Е. В. Баранникова («Бурятский фольклор в кругу научных интересов М. К. Азадовского»), Р. П. Матвеева («М. К. Азадовский как собиратель сибирского фольклора») и Н. В. Соболева («М. К. Азадовский и Е. И. Сороковиков-Магай»).

Как явствует из сохранившегося «Плана мероприятий, посвященных 90-летию со дня рождения М. К. Азадовского», в институте была развернута выставка книг, рукописей, писем и фотокопий полевых записей М. К., хранящихся в Улан-Удэ и Москве (РГБ). Предполагалось, кроме того, опубликовать посвященные М. К. статьи в местных газетах («За науку в Сибири», «Правда Бурятии» и «Буряад Унэн») и организовать выступления по телевидению и радио (87–6; 1[95]).

Известно и другое событие: заседание кировского клуба «Вятские книголюбы» в малом зале Кировской областной библиотеки имени А. И. Герцена 28 декабря 1978 г. Е. Д. Петряев, вдохновитель и бессменный руководитель клуба, выступил на этом заседании с докладом «Библиотека М. К. Азадовского»[96].

Что касается ленинградских фольклористов, то сразу же после смерти М. К. они стали думать, как почтить его память. В издательстве «Советский писатель» готовился в то время коллективный сборник, посвященный народному творчеству, и его авторы, бывшие ученики или сотрудники М. К. (среди них – К. Чистов, Дм. Молдавский, А. Дымшиц, Вл. Бахтин и др.) единодушно решили посвятить книгу его памяти. Сборник вышел в декабре 1955 г. Посвящение как таковое отсутствовало, однако книга начиналась с краткого вступления «От авторов», содержащего основные сведения о «выдающемся советском ученом»[97].

Получив этот сборник в дар от Л. В., М. М. Богданова ответила ей 4 января 1956 г.:

Как отрадно, что ученики чтут память незабвенного Марка Константиновича – работают, творят, даже выпустили книгу, посвященную своему любимому учителю.

Да, уходя из жизни, безвременно погибнув, этот человек оставил после себя богатое наследство. Преемственность его идей и трудов перейдет из поколения в поколение. Сын может гордиться своим замечательным отцом. Я ежедневно чувствую, как недостает нам и особенно мне лично руководства Марка Константиновича, его беспристрастной критики, объективной оценки, его направляющей руки. Без него так сиротливо в декабристоведении… Кроме него нет таких больших знатоков темы «Декабристы в Сибири», не говоря уже о многих других областях нашей истории и литературоведения. Мы – старые сибиряки – обязаны Азадовскому «открытием» культуры Сибири. До него редко писали об этом. Он же заговорил о культурном прошлом страны изгнания голосом горячего патриота и историка своего края (91–17; 17).

Следующий коллективный сборник, посвященный «светлой памяти» М. К., появится по инициативе Я. Р. Кошелева через 10 лет в издательстве Томского университета[98]. Среди его авторов – Б. Н. Путилов, П. Н. Берков, С. Ф. Баранов, Е. Д. Петряев и ряд фольклористов (в том числе… В. М. Сидельников). Сборнику предпослано небольшое вступление, повествующее о разнообразных интересах М. К. (авторы: Д. А. Иванов, Я. Р. Кошелев).

Первое публичное заседание памяти М. К. в Ленинграде было приурочено к его 75-летию и состоялось на филфаке Ленинградского университета; его готовили Сектор фольклора Института русской литературы и кафедра русской литературы университета. Присутствовавший на заседании С. А. Рейсер рассказывал Ю. Г. Оксману:

Выступали Жирмунский, Путилов, Чистов, Муратов (очень славный племянник Кс<ении> Дм<итриевны>[99], но гораздо умнее ее – он ученик Бялого), Астахова и Пропп: в необходимости двух последних выступлений я не уверен (я хорошо знаю об их взаимоотношениях с М. К.). Впрочем, м<ожет> быть, это «во искупление»[100].

Следующее заседание, подготовленное к 80-летию М. К. сотрудниками ленинградского отделения Института этнографии АН СССР, проводилось 24 декабря 1968 г. в зале Восточнославянского сектора. Вступительное слово произнес В. М. Жирмунский (с 1966 г. – академик). Выступали также: И. Я. Айзеншток («Посмертные публикации работ М. К. Азадовского»), Б. Н. Путилов («Проблема былины в славистике первой половины XIX века»), К. В. Чистов («П. И. Мельников-Печерский и И. А. Федосова»), Н. В. Новиков («У истоков русского сказковедения») и Г. Г. Шаповалова («М. К. Азадовский на страницах журнала „Советская этнография“»). Сообщение об этом заседании промелькнуло в ленинградской печати[101].

Спустя еще десять лет ленинградцы отметили 90-летие М. К. 12 декабря 1978 г. в большом актовом зале филфака состоялось совместное заседание кафедры истории русской литературы Ленинградского университета и Сектора этнографии восточных славян Института этнографии Академии наук. Вступительное слово произнес Г. П. Макогоненко (заведующий кафедрой истории русской литературы), затем К. В. Чистов сделал доклад, посвященный М. К. Выступали также Г. А. Бялый, И. М. Колесницкая, Б. Н. Путилов и К. М. Азадовский (читавший фрагменты из блокадных писем М. К., в то время еще не опубликованных)[102].

Многолюдно и ярко – в стремительно менявшейся общественной ситуации – отмечен был столетний юбилей. В Иркутске стараниями Н. Н. Яновского был издан сборник «Сибирские страницы», в который вошла публикация Л. В. «Из блокадных писем М. К. Азадовского». Кроме того, Яновский составил обширный раздел материалов, посвященный М. К., в восьмом томе «Литературного наследства Сибири» (подготовив, в частности, письма М. К. к П. Л. Драверту, Г. Ф. Кунгурову и Е. Д. Петряеву) и подборку материалов в декабрьском номере «Сибирских огней» (текст доклада М. К. о родиноведении, произнесенного в 1918 г. в Коммерческом училище; переписку М. К. с М. П. Алексеевым за 1925–1926 гг.; статью И. Ярневского «М. К. Азадовский в годы войны»; рецензию М. Я. Мельц на «Указатель литературы» М. К. Азадовского с рядом существенных дополнений).

5 декабря 1988 г. состоялся вечер памяти М. К. в ленинградском Доме писателя имени Маяковского, на котором выступили К. М. Азадовский, В. С. Бахтин, Б. Ф. Егоров, Л. М. Лотман; вел вечер К. В. Чистов. Было анонсировано, но не состоялось выступление Н. Я. Эйдельмана. Оглашались письмо С. А. Рейсера (он не мог присутствовать по болезни) и воспоминания ушедшего из жизни Д. М. Молдавского[103].

Приведем извлечения из письма Рейсера:

Несколько дней назад мне пришлось делать доклад на собрании клуба библиофилов «Бироновы конюшни» при Музее-квартире Пушкина. По ходу собеседования я показал бо́льшую часть сохранившихся у меня 16 фотографий Лидии Владимировны и Марка Константиновича. <…>

Я бережно храню подаренный мне Лидией Владимировной и Марком Константиновичем 10 июня 1945 г.[104] автограф Некрасова – его записку к В. П. Гаевскому[105].

Еще драгоценнее прошедший долгий путь уникальный экземпляр стихотворений Некрасова (издание 1856 г.), восходящий к собранию Н. В. Гербеля[106]. В этом, в высшей степени авторитетном экземпляре, восполнены многочисленные цензурные пропуски. Статья Марка Константиновича об этом сборнике была напечатана в 1947 г.[107] На книге экслибрис Гербеля и дарственная надпись мне Лидии Владимировны и Марка Константиновича. Дата подарка – 1950 г. Этот сборник я недавно предоставлял для академического издания Некрасова. <…>

В начале войны у меня был неосуществившийся план отъезда в Иркутск. Марк Константинович снабдил меня исключительно трогательным рекомендательным письмом к его близкой знакомой, фамилию которой, к сожалению, не сохранила моя память: возможно, что это Н. С. Бер. Составленная ею библиография работ Марка Константиновича с его надписью была мне подарена в 1945 г. Письмо находится, вероятно, в неразобранной части моего архива в ЦГАЛИ[108]. Оно было мне передано 31 декабря 1941 г. в кухне квартиры Марии Лазаревны и Иосифа Моисеевича Тронских. <…>

Там, на кухне, мы и встречали 1942 год. Память моя не сохранила ничего, кроме одной большой луковицы, героически сбереженной Марией Лазаревной. Если не ошибаюсь, Марк Константинович участвовал в этой трапезе – жил он совсем близко, в том самом доме, где некогда был знаменитый «Дом искусств», но теперь вход был с улицы Герцена, из второго двора, по ужасающей лестнице.

Благодарная память об искренней, ничем не омраченной в течение многих лет дружбе, навсегда сохранится у его младшего друга.

3. XII. 1988. C. Рейсер

А на другой день на филфаке Ленинградского университета проходило научное заседание кафедры русской литературы под председательством А. Б. Муратова; с докладами выступили С. В. Житомирская, А. А. Ильин-Томич, Б. Н. Путилов, К. В. Чистов и др. Ожидалось также выступление Ю. М. Лотмана, успевшего заявить тему своего выступления («М. К. Азадовский и проблема индивидуального мастерства в фольклоре»), однако и на этот раз не приехавшего.

Не менее торжественно отметили столетие М. К. в Иркутске. В июне состоялась посвященная ему телепередача (с участием главного библиографа Научной библиотеки Иркутского университета В. К. Пешковой, А. П. Селявской и В. П. Трушкина, демонстрацией фотоматериалов и др.)[109]. А 16 декабря в Научной библиотеке университета открылась посвященная этой дате научно-теоретическая конференция[110]; в ней приняли участие прилетевшие из Ленинграда К. М. Азадовский и С. И. Азадовская. Выступали: М. Д. Сергеев, А. П. Селявская, В. П. Трушкин, Е. И. Шастина и др.

В тот же день в Улан-Удэ в конференц-зале Бурятского института общественных наук[111] проходит посвященное М. К. расширенное заседание филологической секции ученого совета, посвященное 100-летию М. К. Выступают Е. В. Баранникова, И. З. Ярневский и др.

Юбилей М. К. сопровождался чередой газетных публикаций как в центральных, так и восточносибирских газетах[112]; оживился также – благодаря заметной юбилейной дате – интерес к М. К. и его трудам в ряде зарубежных стран; мемориальные статьи появились в Венгрии[113], ГДР[114], США[115] и даже Японии[116].

Затем наступает десятилетняя пауза: ни заседаний, ни конференций, ни вечеров памяти. Однако именно в эти годы имя М. К. возвращается на берега Ангары, хотя и в другом контексте. Продолжая тему «Сибирь и декабристы», начатую М. К., Б. Г. Кубаловым и другими исследователями в 1920‑е гг., местные историки разрабатывают масштабный проект по освоению декабристского наследия. Восточно-Сибирское книжное издательство открывает в 1979 г. многотомную книжную серию «Полярная звезда», представляющую мемуарное, эпистолярное и литературное наследие декабристов[117].

В рамках этого начинания, обретшего со временем размах и широкую известность, московские историки под руководством С. В. Житомирской готовят двухтомное собрание декабристоведческих работ М. К. (см.: Страницы истории декабризма). Среди консультантов и рецензентов этого издания – М. Д. Сергеев, А. Г. Тартаковский, Н. Я. Эйдельман.

Последнее по времени общественное мероприятие в Иркутске, посвященное М. К. и связанное с его памятью, – Межвузовский научный семинар, посвященный 120-летию ученого. Он состоялся 18 декабря 2008 г. в конференц-зале Иркутского университета. Вступительное слово произнес декан факультета филологии и журналистики профессор А. С. Собенников; с докладами выступали: Г. В. Афанасьева-Медведева, С. И. Гольдфарб, О. А. Акулич, С. Р. Смирнов, В. В. Шерстов, В. К. Пешкова, рассказавшая о хранящейся в Научной библиотеке Иркутского университета коллекции оттисков из библиотеки М. К., и др. Один из докладов (О. А. Акулич) был посвящен дружбе и сотрудничеству М. К. с Г. С. Виноградовым, другой (С. Р. Смирнов) назывался «В. П. Трушкин и А. П. Селявская как ученики М. К. Азадовского». Предполагался межвузовский сборник материалов, куда, помимо докладов участников семинара, должны были войти статьи самого М. К. и его «иркутских последователей-фольклористов», включая выборочные публикации фольклорных текстов («от записей Марка Константиновича до сегодняшнего дня»)[118].

Сборник – по установившейся печальной традиции – не осуществился.

В тот же день и в связи с той же датой проводилось и последнее крупное посвященное М. К. мероприятие на берегах Невы: однодневная конференция в Пушкинском Доме. В ней приняли участие: А. А. Горелов (приветственное слово), К. М. Азадовский («М. К. Азадовский и „Сибирская живая старина“»), А. Н. Розов («Арина Родионовна глазами фольклористов»), В. И. Еремина («„Бродячий сюжет“ „Путешествие за царской короной“ в его исторической перспективе»), В. В. Головин («Экспедиционные открытия XXI в.: Вслед за М. К. Азадовским»), Н. Г. Комелина («Студенческий фольклорный кружок ЛИФЛИ/ЛГУ»), А. И. Васкул («„История русской фольклористики“ М. К. Азадовского и ее выдвижение на Сталинскую премию»), Т. Г. Иванова («М. К. Азадовский и Б. Н. Путилов»).

Одновременно в актовом зале была развернута выставка памяти М. К.[119]

О значении трудов ученого для современной науки свидетельствуют публикации и републикации его трудов, осуществленные за последнее двадцатилетие. Отметим в первую очередь публикацию рукописи «Материалы для библиографии литературы о народном хозяйстве бывшей Иркутской губернии 1901–1925» (Иркутск, 2005), переиздание «Воспоминаний Бестужевых» 1951 г. в ленинградской «Науке» (СПб., 2006) и «Истории русской фольклористики» в издательстве Российского государственного гуманитарного университета (М., 2013). К ним примыкают публикации работ М. К., его писем и материалов о нем (главным образом в журнале «Русская литература»).

Труды М. К. пережили своего создателя.

«…Ваш отец – мой постоянный наставник по сибирским и декабристским делам», – писал нам 25 ноября 1984 г. Н. Я. Эйдельман[120]. Эти слова подтверждаются трудами самого Натана Яковлевича, особенно его книгой о декабристе Раевском, отчасти построенной на переписке М. К. с Оксманом[121]. Книга содержит ряд восхищенных отзывов о работах М. К. Так, упоминая, например, «Воспоминания Бестужевых», Эйдельман замечает (в упомянутом выше письме):

…неизвестно, что интереснее и важнее – богатейшее собрание сочинений и писем пяти декабристов, братьев Бестужевых, или комментарий Азадовского, куда вложены его огромные познания о русской словесности, декабристском движении, сибирской истории, географии, этнографии.

А спустя почти десять лет о историко-литературных трудах М. К. выскажется Е. Г. Эткинд:

Написал в мае для «Ист<ории> русской литературы» две главы: «Рылеев» и «Бестужев-Марлинский»[122]. Перечитал для них все, что написал М. К. Азадовский: он великолепен, и никто не превзошел его – редкое соединение литературного блеска, учености, изящества и своеобразной «партийности»[123].

17 июня 1952 г. Ю. Г. Оксман, восхищаясь историко-библиографическим обзором «Затерянные и утраченные произведения декабристов», определил в письме к М. К. максимальный «срок годности» для работы филолога – 75 лет:

А это ведь для нашего брата предел желаний – сохранить актуальность на три четверти века вперед! После этого остается уже только биобиблиогр<афическая> справка в очень специальных справочниках – она будет жить еще лет 100 «для немногих»[124].

Справедлив ли прогноз Оксмана? Отвела ли история столь долгий срок научным трудам Марка Азадовского?

Время еще не истекло. Но ответ не вызывает сомнений.

Условные сокращения

Архивы, учреждения, организации

АКБ БАН – Архив Кабинета библиотековедения при Библиотеке Академии наук РФ (С.-Петербург)

БАН – Библиотека Академии наук РФ (С.-Петербург)

ВОКС – Всесоюзное общество культурных связей с заграницей (Москва, 1925–1958)

ВСОРГО – Восточно-Сибирский отдел Русского географического общества (Иркутск)

ГАИС – Государственная академия искусствознания (Москва —Ленинград, 1931–1933)

ГАКО – Государственный архив Кировской области (Киров)

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации (Москва)

ГАХН – Государственная академия художественных наук (Москва, 1921–1931)

ГИЗ, Госиздат – Государственное издательство РСФСР (Москва, 1919–1930)

ГИИИ – Государственный (с 1918) институт истории искусств (Петербург/Петроград/Ленинград, 1912–1930); с 1992 – Российский институт истории искусств (С.-Петербург)

ГИРК (ИРК) – Государственный институт речевой культуры (Ленинград, 1930–1933)

ГИХЛ, Гослитиздат – Государственное издательство художественной литературы; с 1963 – Издательство «Художественная литература»

ГПБ – Государственная публичная библиотека (Ленинград/С.-Петербург, с 1932 по 1992 – им. М. Е. Салтыкова-Щедрина)

ИАЭ (ИЭ) – Институт антропологии и этнографии, в 1933–1935 – Институт антропологии, археологии и этнографии; с 1937 – Институт этнографии АН СССР, с 1947 – им. Н. Н. Миклухо-Маклая; с 1990 – Институт этнологии и антропологии им. Н. Н. Миклухо-Маклая (Ленинград, 1933–1937; Москва, с 1937 по наст. время)

ИЛЯЗВ – Научно-исследовательской институт сравнительной истории литературы и языков Запада и Востока (Петроград/Ленинград, 1921–1930)

ИМЛИ – Институт мировой литературы им. А. М. Горького РАН (Москва)

ИРГОСУН – Иркутский государственный университет (1918–1930)

ИПИН – Институт по изучению народов СССР (Ленинград)

ИРЛИ (ИЛИ) – Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН (Ленинград/С.-Петербург), в 1935–1949 – Институт литературы

КНИИК – Карельский научно-исследовательский институт культуры (Петрозаводск) (с 1946 – Карело-Финская научно-исследовательская база АН СССР; с 1991 – Карельский научный центр РАН)

ЛГУ – Ленинградский (ныне С.-Петербургский) государственный университет

ЛИФЛИ – Ленинградский институт истории, философии и лингвистики (1931–1937)

МАЭ – Музей антропологии и этнографии, с 1992 г. – Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН (С.-Петербург – Ленинград – С.‑Петербург)

ОГИЗ – Объединение государственных книжно-журнальных издательств (Москва, 1930–1949)

ОПОЯЗ – Общество изучения поэтического языка (1916–1925)

ОР ИМЛИ – Отдел рукописей Института мировой литературы им. А. М. Горького (Москва)

ОР РГБ – Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (Москва)

ОР РНБ – Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (С.-Петербург)

ОРФ ГЛМ Отдела рукописных фондов Государственного литературного музея, с 2017 – Государственного музея истории российской литературы им. В. И. Даля (Москва)

РАНИОН – Российская ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук (1924–1930)

РГАЛИ – Российский государственный архив литературы и искусства (Москва)

РО ИРЛИ – Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН (С.-Петербург)

СПбФ АРАН – Санкт-Петербургский филиал Архива РАН

ССП – Союз советских писателей

ЦГА СПб – Центральный государственный архив С.-Петербурга

ЦГАЛИ СПб – Центральный государственный архив литературы и искусства С.‑Петербурга

Печатные источники

Азадовская 1978 – Азадовская Л. В. Из научного наследия М. К. Азадовского: (Замыслы и начинания) // Азадовский М. К. Статьи и письма: Неизданное и забытое. Новосибирск, 1978. С. 189–237.

Азадовская 1988 – Азадовская Л. В. Сердце не знало покоя // Воспоминания о М. К. Азадовском / Сост. И. З. Ярневский. Иркутск, 1988.

Библиография 1944 – Библиография М. К. Азадовского 1913–1943 / Сост. Н. С. Бер; Под общ. ред. проф. В. Д. Кудрявцева. Иркутск, 1944.

Воспоминания – Воспоминания о М. К. Азадовском / Сост. И. З. Ярневский. Иркутск, 1988.

Дружинин 2012 – Дружинин П. А. Идеология и филология: Ленинград, 1940‑е годы: Документальное исследование: В 2 т. М., 2012.

Иванова 2009 – Иванова Т. Г. История русской фольклористики XX века: 1900 – первая половина 1941 г. СПб., 2009.

Иванова 2013 – Иванова Т. Г. Отдел фольклора Института литературы АН СССР в 1939 – первой половине 1941 г. // Из истории русской фольклористики. СПб., 2013. Вып. 8.

Из писем М. К. Азадовского – 1 – Из писем М. К. Азадовского (1912–1941) / Публ. Л. В. Азадовской // Из истории русской фольклористики. Л., 1978. Вып. 1. С. 199–272.

Из писем М. К. Азадовского – 2 – Из писем М. К. Азадовского (1941–1954) / Публ. Л. В. Азадовской // Из истории русской советской фольклористики. Л., 1981. Вып. 2. С. 205–265.

Известия ОЛЯ – Известия Академии наук СССР. Отделение литературы и языка (Москва, 1940–2002; в наст. время: Известия РАН. Серия литературы и языка).

Иркутское краеведение 20‑х – Иркутское краеведения 20‑х: Сквозь годы: Материалы региональной научно-практической конференции «„Золотое десятилетие“ иркутского краеведения: 1920‑е годы». Иркутск, 11–13 января 2000 года. Ч. 1–2. Иркутск, 2000.

История русской фольклористики – Азадовский М. К. История русской фольклористики: В 2 т. 2‑е изд. М., 2013.

Литература и фольклор – Азадовский М. К. Литература и фольклор: Очерки и этюды. Л., 1938.

ЛН – Литературное наследство (Москва, с 1931 по наст. время).

ЛНС – Литературное наследство Сибири (Новосибирск, 1969–1988).

НЛО – Новое литературное обозрение (Москва, с 1992 по наст. время).

Очерки – Азадовский М. К. Очерки литературы и культуры Сибири. Иркутск, 1947. Вып. 1.

Переписка – Марк Азадовский – Юлиан Оксман: Переписка 1944–1954 / Изд. подгот. К. Азадовский. М., 1998.

СЖС – Сибирская живая старина: Этнографический журнал. Вып. 1–9 (Иркутск, 1923–1929).

Сибирские страницы – Азадовский М. Сибирские страницы: Статьи, рецензии, письма / Сост., авт. предисл. Н. Н. Яновский. Иркутск, 1988.

ССЭ – Сибирская советская энциклопедия (Новосибирск, 1929–1932, 1992).

Статьи и письма – Азадовский М. Статьи и письма: Неизданное и забытое. Новосибирск, 1978.

Статьи о литературе и фольклоре – Азадовский М. Статьи о литературе и фольклоре / Предисл. Б. Н. Путилова. М.; Л., 1960.

Страницы истории декабризма – Азадовский М. Страницы истории декабризма. Кн. 1 / Изд. подгот. Ю. П. Благоволиной, Е. В. Войналович, А. А. Ильиным-Томичем, М. А. Кармазинской; под ред. С. В. Житомирской. Иркутск, 1991; Кн. 2 / Изд. подготовлено Ю. Благоволиной, А. А. Ильиным-Томичем, И. В. Немировским; под ред. С. В. Житомирской. Иркутск, 1992.

Указатель 1983 – Марк Константинович Азадовский: Указатель литературы / Сост. В. П. Томина. Новосибирск, 1983.

Иллюстрации

Илл. 1.

Иркутск, Большая ул.

Начало ХХ в.

Илл. 2.

Группа участников любительского спектакля «Ревизор».

Иркутск, 9 февраля 1892 года

Илл. 3.

И. О. Азадовский (дед М. К.) с женой.

Иркутск, 1890-е

Илл. 4.

К.И. Азадовский (отец М. К.) в группе сослуживцев по Иркутскому горному управлению (сидит, второй справа).

Иркутск, 1900

Илл. 5.

М. К. – гимназист.

Иркутск, 1901

Илл. 6.

Гимназический кружок «Братство». Сидят (слева направо): Гдалий Левенсон, Моисей Файнберг, Елена Файнберг, Лоля (?), Аркадий Левенберг. Стоят: Моисей Прейсман, Павел Файнберг, Александр Ельяшевич, Яков Винер, Самуил Файнберг, М. К.

Иркутск, 6 мая 1903 года

Илл. 7.

А. Б. Ельяшевич.

Надпись на обороте: «Дорогому, славному Маркушке от любящего его товарища Шуры. 14 мая 1903 г.»

Иркутск, 1903

Илл. 8.

Студенческий билет М. К.

1908/1909 учебный год

Илл. 9.

М. К. с сестрой Магдалиной.

Хабаровск, 1908 или 1909

Илл. 10.

«Три сестры» М. К. Слева направо: Магдалина Азадовская, Лидия Азадовская, Лина Волынова.

Хабаровск, 1913

Илл. 11.

К. И. Азадовский и В. Н. Азадовская.

Хабаровск, 1912–1913

Илл. 12.

М. К. на лыжной прогулке.

1910-е

Илл. 13.

М. К. в Териоках (ныне – Зеленогорск).

Надпись рукой М. К.: «Териоки, 10 января 1913»

Илл. 14.

Хабаровское землячество в Петербурге.

Надпись в альбоме рукой М. К.: «Петроград <так!>. Тарховка. 1913 г.»

Илл. 15.

М. К. с М. К. Азадовской и Д. О. Азадовским (сестрой и дядей).

Хабаровск, 1913

Илл. 16.

К. И. Азадовский и Д. О. Азадовский.

На обороте – надпись рукой В. Н. Азадовской: «Последний привет от безвременно погибшего нашего вечного труженика. Храни как зеницу ока».

Хабаровск, 1913

Илл. 17.

Хабаровский этнографический кружок. Сидят (слева направо): М. К., И. А. Лопатин с женой. Стоят: В. К. Арсеньев, А. Н. Свирин, Н. А. Гомоюнов.

Хабаровск, 1913–1914

Илл. 18.

М. К. в санях. Казачья станица Екатерино-Никольская на Амуре.

Январь 1914

Илл. 19.

Визитная карточка М. К. периода Амурской экспедиции

Илл. 20.

Сообщение канцелярии Приамурского генерал-губернатора в Петербургский университет.

30 января 1914 года

Илл. 21.

Офорт И. А. Фомина «Чернышева площадь». 1911. Изображено здание Министерства народного образования (там же располагались Одногодичные педагогические курсы и Шестая гимназия). Оттиск этого офорта украшал ленинградскую квартиру М. К.

Илл. 22.

Сказочница Н. О. Винокурова.

Село Челпаново Верхнеленского района Иркутской губернии. 1915

Илл. 23.

Надпись М. К. на книге «Из старых альманахов» (1918): «Милой Ханусеньке в память многих-многих дней нашего знакомства, а особенно вечеров 1917/18 года. С приветом автор. (17) 30/III.1918. П<е>тер<бург>». «Ханусенька» – Хана Исаевна Розенберг (1889–1973), иркутянка, близкая приятельница М. К. в 1910-е годы

Илл. 24.

Кружок изучения Лесного при Коммерческом училище в Лесном. В первом ряду (слева направо): С. Безбах и Т. Степанова; во втором ряду: Е. Зарезин, А. Будницкая, Б. Землянов; 3-й ряд (стоят): М. К. и Л. Кушина.

Петроград, 31 марта 1918 года

Илл. 25.

Л. К. Азадовская (сестра М. К.).

Харбин, 1918

Илл. 26.

Страница из записной книжки М. К. второй половины 1910-х годов (о выдаче книг знакомым). Петроград 1917 – Томск 1919. Названы (среди прочих): Л. Левенсон, Т. Степанова, Л. Троицкий, А. Косованов, Х. Розенберг, М. Ваксберг, В. Вейдле, С. Протасова, Б. Богаевский, Б. Жеребцов и др.

Илл. 27.

Н. П. Федорова, первая жена М. К.

Иркутск, около 1920

Илл. 28.

Надпись М. К. на книге «Обзор библиографии Сибири»: «Дорогому Анатолию Николаевичу Турунову от составителя. Иркутск, 12/X, 1921»

Илл. 29.

Улица в Чите. Надпись на обороте (рукой Е. Д. Петряева): «Дом, в котором жил М. К. Азадовский в 20-х гг. Дальше в гору – лес. Чита».

1952

Илл. 30.

Надпись О. Г. Петровской на книге «Гумилев Н. Жемчуга. Стихи 1907–1910 гг. (СПб., 1918)»: «Дорогому Марку Константиновичу Азадовскому, свидетелю моей счастливой юности. Ольга Петровская. 5 июня 1937. Л<енинград>»

Илл. 31.

Сборник «Камены» (Чита, 1922)

Илл. 32.

М. К. со студентами и преподавателями Института народного образования. Слева от М. К. – А. В. Харчевников, справа – В. А. Малаховский.

Чита, 25 марта 1923 года

Илл. 33.

Этнографический сборник «Сибирская живая старина» (Иркутск, 1923). Экземпляр М. К. с его пометой в правом верхнем углу «Иркутск, 27 авг<уста>»

Илл. 34.

Надпись Ю. Г. Оксмана на книге «И. С. Тургенев. Исследования и материалы» (Одесса, 1921. Вып. 1): «Дорогому Марку Константиновичу Азадовскому переадресовывает “резановский” экземпляр, отсутствующий у автора книги. 23/Х.1924. Ю. Оксман». В нижней части листа – зачеркнутая надпись В. И. Резанову: «Глубокоуважаемому Владимиру Ивановичу Резанову от автора 17/Х 1922».

Ленинград, 23 октября 1924 года

Илл. 35.

Первый Восточно-Сибирский краеведческий съезд. В первом ряду (слева направо): Я. Н. Ходукин, Е. И. Титов (?), неизвестная, В. А. Малаховский, М. К., К. П. Казаринов, В. Ч. Дорогостайский (?), Н. Н. Козьмин. На подоконнике Ф. Э. Карантонис. Во втором ряду: И. Л. Копылов, неизвестный, М. Е. Золотарев, неизвестный, Р. А. Знаменская, П. В. Зицерман, неизвестный, неизвестная. В третьем ряду: Н. Н. Смирнов (остальные неизвестны).

На обороте рукой М. К.: «1-ый Вост<очно>-Сиб<ирский> краев<ой> съезд. Секция Общего краеведения. 11–18/1, 1925».

Иркутск, 1925

Илл. 36.

Титульный лист немецкого издания работы М. К. о сибирской сказочнице Н. О. Винокуровой (Helsinki, 1926)

Илл. 37.

О. Э. Озаровская в костюме северной крестьянки.

1920-е

Илл. 38.

Телеграмма М. К. в Иркутский музей.

1927

Илл. 39.

Обложка сборника «Иркутские поэты» (Иркутск, 1927).

Илл. 40.

С. П. Швецов.

Надпись на обороте: «С. П. Швецов 26. II. 58 г. – 24. XI. 27 г. Дорогому Марку Константиновичу Азадовскому от старого сибиряка на добрую память. 26. XII. 27»

Илл. 41.

Отдельные оттиски из сборников «Сибирская живая старина» (1925–1926):

Азадовский М. Легенда о Щапове;

Виноградов Г. Детская сатирическая лирика;

Казаринов П. К. Три четверти века;

Хандзинский Н. Покойнишный вой по Ленине

Илл. 42.

Надпись М. К. на оттиске статьи «Затерянные фельетоны Тургенева» (1927): «Дорогому Борису Михайловичу Эйхенбауму С дружеским приветом Автор»

Илл. 43.

И. М. Троцкий.

1920-е

Илл. 44.

И. Г. Гольдберг.

Надпись на обороте: «Дорогому другу Марку Исаак 22/V–1928».

Иркутск, 1928

Илл. 45.

М. К. и Г. С. Виноградов.

Надпись на обороте: «Редакция “Сибирской Живой Старины” шлет привет отсутствующему члену редакции и другу. М. Азадовский Г. Виноградов 23. VI. 1928» (надпись для М. В. Муратова)

Илл. 46.

Б. И. Лебединский. Портрет сказочника (предположительно Д. С. Асламова). Надпись: «Глубокоуважаемому Марку Константиновичу Азадовскому – собирателю сказок сибирских с приветом от автора Б. Лебединский 15. Х. 29. Иркутск»

Илл. 47.

М. К. с племянницей Элеонорой (Нелей).

Иркутск, 1928–1929

Илл. 48.

Г. С. Виноградов, В. А. Малаховский, М. П. Алексеев, М. К. Азадовский.

Иркутск, 1929–1930

Илл. 49.

Русская сказка. М.: Academia, 1932. Титульный лист и авантитул. Художник-оформитель – П. А. Шиллинговский

Илл. 50.

Надпись на обороте рукою М. К.: «Испанская певица Конге (с сыном) в Фольк<лорной> Секции ИПИНа».

На снимке: М. К., Н. Я. Марр, З. В. Эвальд и др.

Начало 1930-х

Илл. 51.

М. К., А. М. Астахова и Е. В. Гиппиус.

Ленинград, 1932

Илл. 52.

М. К. и С. Я. Маршак.

Кисловодск, сентябрь 1932

Илл. 53.

З. В. Эвальд.

Надпись на обороте: «Дорогому и глубокоуважаемому М. К. – чтобы он не сердился. З. Э. 18/V 33».

Ленинград, 1933

Илл. 54.

Надпись П. Н. Беркова на книге «Козьма Прутков директор пробирной палатки и поэт. К истории русской пародии» (Л., 1933): «Дорогому М. К. Азадовскому от автора 8/II–33. Благодарю за стихи – как всегда, очень плохие. П. Б.»

Илл. 55.

М. К. и Ю. М. Соколов со сказителем Ф. А. Конашковым. Справа – поэт П. Н. Васильев

Москва, декабрь 1933

Илл. 56.

Л. В. Брун.

Ленинград, сентябрь 1935

Илл. 57.

М. К. и Е. И. Сороковиков (Магай).

Аршан, август 1935

Илл. 58.

Экспедиция 1936 г. Слева от М. К. – П. Г. Ширяева.

Надпись на обороте: «Проф. Азадовскому М. К. Состав экспедиции КНИИ по сбору Карельского фольклора. 31/VII–36 г. Директор КНИИ В. Никандров»

Илл. 59.

Надпись М. К. на книге «Литература и фольклор» (1938): «Дорогой Ольге Михайловне Фрейденберг от давнего поклонника и почитателя. М. Азадовский»

Илл. 60.

Надпись Н. П. Андреева на хрестоматии «Русский фольклор» (1936): «Дорогому другу и милому товарищу Марку Константиновичу Азадовскому, которому эта книга обязана своим появлением на свет и многими лучшими страницами. 22.IV.36. Н. Андреев»

Илл. 61.

М. К. и Л. В. Азадовские.

Ленинград, осень 1937

Илл. 62.

Надпись Ю. М. Соколова на книге «Русский фольклор» (1939): «Дорогому Марку Константиновичу Азадовскому на добрую память обо мне и о Боре. Ю. Соколов. 3/VI 1939». Боря – Б. М. Соколов

Илл. 63.

Ю. М. Соколов.

Надпись на обороте рукой Ю. М. Соколова: «Весна 1940 г. Снимок сделан в Союзе Писателей».

Москва

Илл. 64.

М. К. и Н. П. Андреев. В руках М. К. – том «Советского фольклора». На обороте рукой Л. В.: 28–VI–1940.

Ленинград, 28 июня 1940 года

Илл. 65.

М. К. с М. Л. Тронской и С. А. Рейсером.

На обороте рукой Л. В. Азадовской: «Ленинград. 31–XII–1939»

Илл. 66.

Титульный лист книги «Сказки Магая (Е. И. Сороковикова)» (Л., 1940). Художник-оформитель – И. Я. Билибин.

Илл. 67.

Отделе фольклора Пушкинского Дома. Слева направо: М. К., А. Н. Лозанова (сидит), Г. Г. Шаповалова.

1940–1941

Илл. 68.

М. К. и Л. В. Азадовские с сыном.

Ленинград, 7 ноября 1941 года

Илл. 69.

Надпись М. Н. Тимофеева-Терешкина и А. Н. Ольхона: «Марку Константиновичу Азадовскому – с уважением и лучшими пожеланиями надписывают эту книгу слепой поэт и его переводчик М. Н. Тимофеев-Терешкин Ан. Ольхон 1942. ноября 8. Иркутск»

Илл. 70.

И. Я. Айзеншток.

Надпись на обороте: «Дорогому Марку Константиновичу в знак любви и дружбы от бывшего литератора И. Айзенштока 3. 04. 1943»

Илл. 71.

Надпись А. Л. Дымшица: «Дорогой М. К.! Посылаю книжку, которую Вы хотели иметь. Она стала библиографической редкостью, с трудом ее раздобыл. Это – действительно – частица огромной поэтической правды о героическом Ленинграде, которую еще предстоит воплотить и другим поэтам. Сердечный привет! Ваш Ал. Дымшиц. 27/V–43 г.»

Илл. 72.

М. К. и Л. В. Азадовские с сыном.

Иркутск, 1943

Илл. 73.

М. К. и В. М. Жирмунский.

Надпись М. К. на обороте: «Териоки. Лето 1946. Два профессора на отдыхе (один – В. М. Жирмунский, другой…)».

Териоки, август 1946

Илл. 74.

В гостях у В. М. и Н. А. Жирмунских. Слева направо: И. М. Тронский, Ю. Г. Оксман, М. К., Н. А. Жирмунская, Л. В. Азадовская, М. Л. Тронская. Токсово (под Ленинградом), 1947.

На обороте – надпись рукой М. К.: «У Жирмунских в Токсове. 2–VIII–1947»

Илл. 75.

Фольклористы у М. К. и Л. В. Азадовских. Сидят (слева направо): Т. А. Шуб, В. Ю. Крупянская, П. Г. Богатырев, Э. В. Померанцева, А. В. Позднеев. Стоят: А. М. Астахова, М. К., В. М. Жирмунская, В. Я. Пропп.

Ленинград, 29 января 1947 года

Илл. 76.

М. К. с сыном.

1948

Илл. 77.

Г. А. Гуковский.

1940-е

Илл. 78.

Б. М. Эйхенбаум.

1950-е

Илл. 79.

В. Ю. Крупянская.

Надпись на обороте: «Моему родному, золотому другу, научившему меня любить многие красивые вещи в жизни, и в том числе – горы. В. К. 10/Х.53».

На лицевой стороне – место и дата съемки: «Пятигорск 28 IX 53 г.»

Илл. 80.

М. К. и Л. В. Азадовские.

Сиверская, лето 1952

Илл. 81.

Е. Д. Петряев.

Надпись на обороте: «Дорогому Марку Константиновичу Азадовскому с чувством самого глубокого уважения и признательности. Евг<ений> Петряев. Янв<арь> 1954 г. Чита»

Илл. 82.

М. К. в Елизаветино. Лето 1954. Последняя фотография

Илл. 83.

Л. В. Азадовская и фольклористы на могиле М. К. Слева направо: Э. В. Померанцева, Б. Г. Гершкович, Л. В. Азадовская, Е. Б. Вирсаладзе, В. Ю. Крупянская, В. К. Соколова.

Ленинград, 24 мая 1955 года

Илл. 84.

Надпись И. П. Лупановой на ее книге «Русская народная сказка в творчестве писателей первой половины XIX века» (Петрозаводск, 1959): «Дорогой Лидии Владимировне. Книга, которая не была бы написана, если б первым Учителем автора не был проф. М. К. Азадовский. И. Лупанова».

1959

Илл. 85.

Л. В. Азадовская в гостях у Жирмунских. Сидят (слева направо): А. В. Жирмунская, Н. А. Жирмунская, В. М. Жирмунский, В. В. Жирмунская, З. А. Лихачева. Стоят: С. А. Рейсер, М. М. Штерн, Л. В. Азадовская, Д. С. Лихачев, В. Г. Адмони.

Комарово, 2 августа 1966 года

Илл. 86.

Титульный лист книги «Литературное наследство Сибири. Т. 1» (Новосибирск, 1969)

Илл. 87.

Надпись Ю. М. Лотмана Л. В. Азадовской: «Глубокоуважаемой Лидии Владимировне в знак неизменно благодарной памяти о незабвенном Марке Константиновиче. Ю. Лотман 27/V.73 Тарту»

Илл. 88.

Пригласительный билет Л. В. Азадовской на конференцию в Улан-Удэ, посвященную 90-летию М. К.

1978

Илл. 89.

Участники юбилейной конференции в Улан-Удэ у стола с работами М. К.

Улан-Удэ, 20 декабря 1978 года

Илл. 90.

Заседание памяти М. К. в Научной библиотеке Иркутского университета. Выступает А. П. Селявская. За столом – С. Ф. Коваль.

Декабрь 1978

Илл. 91.

Надпись Е. И. Шастиной на книге «Сказки Дмитрия Асламова»: «Дорогим Светлане Ивановне и Константину Марковичу Азадовским в память о незабвенных Лидии Владимировне и Марке Константиновиче, открывшем этого удивительного сказителя. В письме от 13 янв<аря> 1983 г. Лидия Владимировна писала мне (тогда я работала Москве в архиве М. К.): “Все силы я бы бросила на Асламова, о котором ничего не известно. Как сейчас вижу ярко-желтые, рыжие ученические тетради, исписанные М. К. (не опубликовано, лежит в Лен<инско>й Биб<лиоте>ке)…” 25.Х.<19>91. Е. Шастина»

Илл. 92.

Программа юбилейных мероприятий к 100-летию М. К. в Доме писателя имени В. В. Маяковского и на кафедре русской литературы филологического факультета ЛГУ.

Ленинград, 1988

Илл. 93.

Титульный лист книги М. К. «Восточносибирские сказки» (CПб., 2006)

Илл. 94.

Программа конференции в Пушкинском Доме, посвященной 120-летию со дня рождения М. К.

Петербург, 2008

Илл. 95.

Афиша вечера «Семья Азадовских» в Музее Анны Ахматовой «Фонтанный Дом».

Петербург, 18 декабря 2013 года

Илл. 96.

Могила М. К. и Л. В. на Большеохтинском кладбище Петербурга. Современный вид

Примечания

1

В письме к Ю. Г. Оксману (июнь 1949 г.) М. К. заметил, что в ГИРКе фактически директорствовал Л. П. Якубинский (Переписка. С. 115). Лев Петрович Якубинский (1892–1945), языковед; окончил историко-филологический факультет в 1913 г. Примыкал к ОПОЯЗу. Ученый секретарь ГИРКа; в конце 1930 г. руководил проведенной в институте «чисткой».

2

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 359 (2). Л. 2.

3

Азадовский М. К. Письма к А. А. Богдановой / Публ. и коммент. Л. В. Азадовской // Сибирь. 1978. № 6. С. 77 (письмо от 6 октября 1930 г.).

4

Сообщено В. С. Отяковским.

5

Василий Алексеевич Десницкий (один из псевдонимов В. Строев; 1878–1958), революционер (социал-демократ); литературовед; профессор ЛГУ. Известен своей близостью к Горькому.

6

РО ИРЛИ. Ф. 496; не разобран (письмо от 17 октября 1930 г.).

7

Ольга Михайловна Фрейденберг (1890–1955), филолог, антиковед, культуролог; с 1932 по 1950 г. профессор Ленинградского университета. Двоюродная сестра Бориса Пастернака. Автор «Записок» – яркого публицистического документа сталинской эпохи.

8

Полный текст доклада опубликован: Брагинская Н. В. Siste, viator! // Орфей: Человек в истории. 1995. С. 244–271.

9

В своем «Кратком жизнеописании» (1945) М. К. упоминает о том, что Фольклорная секция в ИПИНе была создана весной 1931 г. по его предложению (М. К. Азадовский в автобиографических документах / Публ. К. М. Азадовского // Русская литература. 2013. № 4. С. 101).

10

Основатель и глава советской германистической школы, В. М. Жирмунский уделял на протяжении всей своей научной деятельности особое внимание фольклору, выступая и как собиратель (немецких народных песен на юге Украины и в Крыму в 1926–1931 гг.), и как теоретик-исследователь. Занимался немецкой диалектологией. Участвовал во многих фольклористических конференциях, заседаниях, обсуждениях (в 1929 г. был командирован с докладом на международный Съезд фольклористов в Берлине). В годы войны, находясь в Ташкенте, приступил к изучению среднеазиатского героического эпоса («Алпамыш», «Манас»).

11

Израиль Григорьевич (Гершонович) Франк-Каменецкий (1880–1937), востоковед (египтолог и гебраист), младший брат иркутского врача-офтальмолога З. Г. Франк-Каменецкого и химика А. Г. Франк-Каменецкого. Последователь и сторонник яфетической теории Марра. Погиб, попав под автомобиль.

12

См.: Астахова А. Дискуссия о сущности и задачах фольклора // Советская этнография. 1931. № 3–4. С. 239–240. Там же (с. 241–242) опубликован и основной текст выступления М. К.

13

Там же. С. 240.

14

Там же. С. 241.

15

Иванова 2009. С. 518.

16

СПбФ АРАН. Ф. 302. Оп. 1. № 84. Л. 39 об.

17

Андреев Н. П. Группа фольклора Государственного института речевой культуры в 1929–1930 и 1930–1931 гг. // Советская этнография. 1931. № 3–4. С. 249. Среди перечисленных докладчиков М. К. не значится.

18

В течение нескольких месяцев М. К. исполнял обязанности ученого секретаря ГИРКа.

19

Видимо, речь идет о планировавшейся операции на горле.

20

Наум Яковлевич Берковский (1901–1972), историк русской и западноевропейской литературы, литературный и театральный критик. В начале 1930‑х гг. работал в ГИРКе. В 1936–1941 гг. – сотрудник ИЛИ, профессор и заведующий кафедрой западноевропейских литератур в Ленинградском государственном педагогическом институте им. М. Н. Покровского.

21

Б. А. Кржевский.

22

Александр Александрович Смирнов (1883–1962), историк литературы, литературный критик и переводчик; шекспировед; один из первых российских кельтологов.

23

В 1938 г. ему пришлось изменить фамилию «Троцкий» на «Тронский».

24

М. К. был назначен на эту должность 1 июня и исполнял ее до 31 декабря 1931 г. (55–6; 3; справка из архива АН СССР от 29 сентября 1948 г.).

25

В этом (последнем) сборнике серии «Язык и литература» появилась статья М. К. «Сказительство и книга» – о грамотности народных сказителей, влиянии книги на их репертуар, формах соприкосновения сказочников с книжной культурой, книжных напластованиях в современной сказке и т. д. Первоначально эта статья (под названием «Сказочник и книга») предназначалась для несостоявшегося в 1930 г. сборника в честь С. Ф. Ольденбурга (см. главу XIX). Дата (в конце статьи): май-июнь 1929 г.

26

Имеется в виду Иеремия Исаевич Иоффе (1891–1947), искусствовед, культуролог, сотрудник ГИРКа; создатель «синтетической» теории искусств.

27

Для Вас! (франц.)

28

Обыгрывается мотив «съеденного сердца», распространенный в средневековой литературе.

29

Сохранилось в записи Л. В.

30

Анна Михайловна Астахова (1886–1971), фольклорист, исследователь северного фольклора, прежде всего былин; в 1922–1931 г. – сотрудница ГИИИ, позднее – ИПИНа и Музея антропологии и этнографии, с 1939 г. – в ИРЛИ. Член Русского географического общества.

31

Евгений Владимирович Гиппиус (1903–1985), фольклорист-музыковед. Учился на факультете истории музыки ГИИИ, с 1927 г. – в аспирантуре. Ученый секретарь Фольклорной комиссии института, основатель и хранитель фольклорного Фонограммархива (ГИИИ, ИПИН, ИАЭ, ИРЛИ). С 1944 г. – в Москве.

32

Ирина Валерьяновна Карнаухова (1901–1959), фольклорист, исполнительница народных сказок; писательница.

33

Наталья Павловна Колпакова (1902–1994) окончила в 1924 г. Высшие курсы искусствознания при ГИИИ и была зачислена в Крестьянскую секцию института. С января 1939 г. заведовала Кабинетом народного творчества на филфаке ЛГУ. В 1943–1948 гг. преподавала в Педагогическом институте им. А. И. Герцена; в 1945–1948 гг. – на филфаке ЛГУ. Сотрудница ИРЛИ с 1953 по 1957 г.

34

Александр Исаакович Никифоров (1893–1942), фольклорист, историк литературы. В ГИИИ числился как внештатный сотрудник.

35

Зинаида Викторовна Эвальд (1894–1942), фольклорист, этномузыковед, автор работ о народной лирике.

36

Подробнее об экспедициях ГИИИ 1920‑х гг. и научной деятельности упомянутых фольклористов см.: Иванова 2009. С. 285–304.

37

Более точными в отношении последних месяцев существования ГИИИ представляются такие определения, как «развал», «разгром» и «ликвидация» (см.: Кумпан К. А. Институт истории искусств на рубеже 1920–1930‑х годов // Конец институций культуры двадцатых годов в Ленинграде: По архивным материалам. М., 2014. С. 8–128).

38

Литературная энциклопедия. М., 1930. Т. 4. Стб. 536.

39

Имеется в виду собрание в ГИИИ 5 июня 1930 г.

40

[Б. п.] За кулисами науки // Красная газета. Вечерний выпуск. 1930. № 132, 6 июня. С. 3.

41

Эти сведения восходят к работам К. А. Кумпан (см.: Кумпан К. А. Институт истории искусств на рубеже 1920–1930‑х годов) и Т. Г. Ивановой (Иванова 2009. С 461–462), использовавших архивные источники.

42

Иванова Т. Г. Фольклористика в Государственном институте истории искусств в 1920‑е гг. // Русский фольклор: Материалы и исследования. СПб., 2004. Т. 32. С. 65.

43

Иванова 2009. С. 463.

44

См.: Кумпан К. А. Институт истории искусств на рубеже 1920–1930‑х годов. С. 124.

45

Именно так именовался реорганизованный институт в 1931–1932 гг. – ЛО ГАИС; в 1933–1936 гг. – ГАИС (см.: Лапин В. А. Изучение фольклора в РИИИ // Временник Зубовского института. СПб., 2013. Вып. 11: Фольклористика в Зубовском институте. С. 12).

46

В течение нескольких месяцев ГАИС воспринималась как новое подразделение ГАХН. В мае 1931 г., заполняя анкету (в связи с переписью научных и научно-технических работников) и перечисляя места своей работы в Ленинграде, М. К. указывает не ГАИС, а именно ГАХН (СПбФ АРАН. Ф. 155. Оп. 2. № 7. Л. 178).

47

Николай Федорович Бельчиков (1890–1979), историк литературы, текстолог. Один из инициаторов и член редколлегии журнала «Литература и марксизм». В 1946–1948 гг. – ответственный секретарь Отделения литературы и языка АН СССР. Директор Пушкинского Дома в 1949–1955 гг. Член-корреспондент АН СССР (1953). О его роли в судьбе М. К. см. главы XXXVII и XXXVIII.

48

Николай Михайлович Маторин (1898–1936; расстрелян), этнограф. С 1933 г. – директор Института антропологии и этнографии (Ленинград).

49

В письме к Н. М. Маторину от 28 августа 1931 г. М. К. называет «Советскую этнографию» «ипиновским журналом» (Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 232).

50

В «Кратком жизнеописании» (1945) М. К. упоминает о том, что Фольклорная секция в Академии наук была создана по его предложению (СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 647. Л. 64).

51

В справке из архива АН СССР от 26 января 1948 г., выданной М. К. для ходатайства о пенсии, сказано, что он работал в системе Академии наук с 13 апреля 1931 г. по 1 марта 1939 г. в должности старшего ученого специалиста, а затем – заведующего Фольклорной комиссией (55–6; 1).

52

Александр Николаевич Нечаев (1902–1986), фольклорист-«выдвиженец»; в 1934–1938 гг. возглавлял этнографо-лингвистическую секцию Карельского научно-исследовательского института в Петрозаводске; позднее – в Ленинграде и Москве (см. о нем подробно: Иванова 2009. С. 477–478).

53

Иванова 2009. С. 465.

54

Александра Николаевна Лозанова (1896–1968), фольклорист. В 1930–1933 гг. – аспирантка ИПИНа. Впоследствии сотрудник ИРЛИ.

55

См.: Астахова А. М., Гиппиус Е. В. Фольклорная секция Института по изучению народов СССР Академии наук (ИПИН) // Советская этнография. 1931. № 3–4. С. 242–243.

56

Иван Степанович Ежов (Ежов-Беляев; 1880–1959), литературовед; издательский работник, сотрудник издательства «Academia», в 1929–1932 гг. – заместитель директора (И. И. Ионова).

57

Михаил Порфирьевич Сокольников (1888–1979), искусствовед, литератор; художественный редактор издательства «Academia» в 1929–1937 гг.

58

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 363 (8). Л. 6–7.

59

Точные дата и тема этого заседания неизвестны.

60

См.: Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 231–234.

61

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 363 (3). Л. 7.

62

Абрамзон С. М. Советская этнография в начале 30‑х годов: (Из воспоминаний этнографа) // Советская этнография. 1976. № 4. С. 90.

63

Александр Евлампиевич Плотников (1877–1942), библиотечный работник; заведовал НИИК с 1925 г. Член РСДРП с 1903 г.; с 1920 г. – член ВКП(б).

64

Лидия Викториновна Булгакова (1893–1947), книговед, библиотечный работник. Служила в Библиотеке Академии наук, Публичной библиотеке и др. В 1923–1931 гг. – ученый секретарь и член президиума НИИК.

65

ЦГАЛИ СПб. Ф. 306. Оп. 2. № 75. Л. 1.

66

Рецензия М. К. на кн. Г. К. Ульянова «Обзор литературы по вопросам культуры и просвещения народов СССР» (М.; Л., 1930) опубликована в журнале «Советская этнография» (1932. № 3. С. 129–132) под названием «За библиографию культуры народов СССР» (название, очевидно, редакционное).

67

Имеется в виду: Венгеров С. А. Критико-биографический словарь русских писателей и ученых: (От начала русской образованности до наших дней). 2‑е изд., совершенно перераб., иллюстрированное. Пг., 1915. Т. 1, вып. 1–3: Предварительный список русских писателей и ученых и первые о них справки: (Емельянов – Куликов); Пг., 1918. Т. 2, вып. 4–5: (Куликов – Павлов).

68

ОР РНБ. Ф. 316. № 84. Л. 1–1 об.

69

Там же. Л. 2.

70

Владимир Эммануилович Банк (1876–1942), историк, библиотековед, библиограф; сотрудник Публичной библиотеки (с 1898 г.). Член совета НИИКа. В 1930‑е гг. подвергался репрессиям.

71

В списке штатного состава НИИКа на 20 мая 1931 г. фамилия М. К. отсутствует.

72

Издание выходило в Ленинграде в 1925–1934 гг.

73

СПбФ АРАН. Ф. 155. Оп. 2. № 7. Л. 177, 178 об. Дата заполнения анкетного листка: 24 мая 1931 г. Тем не менее в списке штатного состава НИИКа от 20 мая 1931 г. фамилия М. К. отсутствует (ЦГАЛИ СПб. Ф. 306. Оп. 2. № 65. Л. 1).

74

См.: Платонова Н. И. Годы репрессий в жизни С. И. Руденко: Сравнительный анализ архивных источников // Известия Алтайского гос. ун-та. 2008. Вып. 4/2. С. 151–158 (серия «История»).

75

Лепехин М. П. Об авторе этой книги // Здобнов Н. В. История русской библиографии от древнего периода до начала XX века / Коммент. изд. под ред. Н. К. Леликовой, М. П. Лепехина. М., 2012. С. XL.

76

Имеется в виду «дело славистов» («Дело российской национальной партии»), начавшееся в 1933 г., но получившее особый размах в первую половину 1934 г. По этому делу привлекались видные слависты, академики и профессора, а также филологи-«древники» (В. Н. Перетц, М. Н. Сперанский), лингвисты (А. М. Селищев, В. В. Виноградов) и др. См.: Ашнин Ф. Д., Алпатов В. М. «Дело славистов»: 1930‑е годы. М., 1994.

77

Неточная цитата из стихотворения Пушкина «19 октября» (1825). У Пушкина: «Кто в гробе спит, кто, дальный, сиротеет, / Судьба глядит…»

78

Б. М. Соколов умер в Москве 30 июля 1930 г.

79

Намек на арест С. П. Шестерикова.

80

Ю. Г. Оксман.

81

«Хандра» Оксмана была вызвана скорее всего его арестом в начале 1930 г., а также семейными обстоятельствами (болезнь жены) и др. «Для меня 1930 г. был очень тяжелым, – писал он Н. К. Пиксанову 1 января 1931 г,. – может быть, самым тяжелым за 35 лет годом – начался и закончился в ДПЗ. <…> Все, наконец, закончилось и больше меня тревожить не будут из‑за моих коллег. Но дома у нас очень неблагополучно. Ант<онина> Петровна страшно подорвала себя. Итак, каков бы ни был будущий год – хуже 1930 г. ему не стать для нас…» (РО ИРЛИ. Ф. 496; не разобран). ДПЗ – Дом предварительного заключения, где Оксман оказался еще раз в декабре 1930 г.; Антонина Петровна Оксман (урожд. Семенова; 1894–1984), жена Оксмана.

82

Текст телеграммы: «Скорблю вместе с вами какая бесконечно тяжелая утрата Марк Азадовский» (РГАЛИ. Ф. 483. Оп. 1. № 947. Л. 3).

83

В Ленинграде Ю. М. Соколов прочитал в те дни два доклада: 18 ноября – в ИЛЯЗВе («О трансформации фольклорных жанров / Былина и историческая песня») и 19 ноября – в Фольклорном кабинете ГИИИ (о работе созданного им аналогичного кабинета в Государственной академии художественных наук).

84

Н. Ф. Бельчиков.

85

Предполагалось издать «брошюру» с материалами заседания памяти Б. М. Соколова.

86

Сохранилась рукопись с вариантами (1–18).

87

Александр Сергеевич Орлов (1871–1947), историк древнерусской литературы, академик (1931), профессор ЛГУ; зам. директора ИРЛИ, возглавлял Отдел древнерусской литературы.

88

Н. М. Маторин.

89

Институт востоковедения Академии наук был создан в 1930 г.; С. Ф. Ольденбург был его первым директором.

90

Имеется в виду Таджикистанская база АН СССР, созданная в январе 1933 г.; С. Ф. Ольденбург был ее председателем.

91

Ю. М. Соколов приезжал в Ленинград и выступал в ГИРКе с докладом в феврале 1933 г.

92

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 361 (1). Л. 1–3.

93

Там же. № 360 (1). Л. 2–3.

94

Евгений Георгиевич Кагаров (1882–1942), этнограф, историк, фольклорист, исследователь теории мифа. Профессор Харьковского, с 1927 г. – Ленинградского университетов. Научный сотрудник Музея антропологии и этнографии, а также Института антропологии и этнографии.

95

См. подробнее: Иванова 2009. С. 465–470. Доклад, посвященный советской фольклористике с 1918 по 1932 г., был опубликован на французском и английском языках в изданиях ВОКСа. Статья «Памяти И. Поливки» – в «Трудах Института славяноведения АН СССР» (1934. Т. 2. С. 377–382).

96

РГАЛИ. Ф. 483. Оп. 1. № 947. Л. 15–15 об. Письмо это в основной своей части опубликовано (Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 239–241), однако данный фрагмент отсутствует.

1

Книга тысячи и одной ночи: В 8 т. / Пер., вступ. ст. и коммент. М. А. Салье; ред. И. Ю. Крачковского; ст. М. Горького «О сказках»; предисл. С. Ф. Ольденбурга. М.; Л., 1929–1938 (в 1932 г. вышли: 2‑е изд. первого тома, тома второй и третий)

2

Армянские сказки / Пер. и примеч. Я. Хачатрянца; введ. М. Шагинян. [Л.], 1930 (в 1933 г. вышло 2‑е изд. этой книги, значительно дополненное).

3

Имеется в виду: Русские народные сказки / Предисл. С. Ф. Ольденбурга; вступ. ст. А. И. Никифорова; сост. О. И. Капица. М.; Л., 1930. Основу этого сборника составили сказки А. Н. Афанасьева.

Ольга Иеронимовна Капица (1866–1937), фольклорист, автор работ по детскому фольклору; педагог.

4

Озаровская О. Э. Пятиречье. Л., 1931. Книга представляет собой сборник сказок, «старин» и т. п.

5

Поп и мужик: Русские народные сказки / Под ред. и с предисл. Ю. М. Соколова. М.; Л., 1931.

6

Имеется в виду: Сказки и присказки деда Чмыхала // Сборник в пользу недостаточных студентов университета св. Владимира. СПб., 1895. С. 211–234. На украинском языке: Оповiданя Р. Ф. Чмихала зiбрав Володимир Лесевич. Львiв, 1904 (Етнографiчный збiрник. Т. 14). М. К. оценивал «Сказки и присказки» как «первый опыт публикации целостного репертуара сказочника» (см.: История русской фольклористики. Т. 2. С. 920).

Родион Федорович Чмыхало, сказочник из Полтавской губернии; Владимир Викторович Лесевич (1837–1905), философ, публицист, общественный деятель.

7

Своеобразный, единственный в своем роде (лат.).

8

Поддержал ли М. П. Алексеев этот замысел М. К., и если поддержал, то каким образом, неизвестно. Переиздание не состоялось.

9

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 359 (2). Л. 1.

10

Там же.

11

Русская сказка: Избранные мастера: В 2 т. / Ред. и коммент. М. Азадовского. [Л., 1932].

12

Блюм А. В. Советская цензура в эпоху тоталитарного террора 1929–1953. СПб., 2000. С. 67–68.

13

Никифоров А. И. Проблема сказочного сборника // Советский фольклор: Сборник статей и материалов. М.; Л., 1935. Вып. 2–3. С. 415.

14

Метод исследования, при котором во главу угла ставится индивидуальность сказителя.

15

Пропп В. Я. А. И. Никифоров и его «Севернорусские сказки» // Севернорусские сказки в записях А. И. Никифорова. М.; Л., 1961. С. 8, 9, 18.

16

Андре Мазон, крупнейший в то время французский славист, отметил в своем обзоре, что вступительная статья и комментарии в книге «Русская сказка» – «высшего сорта» (Revue des études slaves. 1932. Vol. 12. Fasc. 3–4. P. 257).

17

«Это подлинный образец научного и вместе с тем популярного, т. е. рассчитанного на широкий круг читателей, издания. <…> Обширная вступительная статья, по-новому ставящая ряд вопросов, вводные замечания о каждом отдельном сказочнике, краткие, но четкие примечания, удачный выбор текстов <…> чрезвычайное изящество издания делают сборник „Русская сказка“ одним из самых замечательных явлений всей нашей сказочной литературы» (Андреев Н. П. Издания сказок (русских или на русском языке) за последние пятилетие // Советский фольклор: Сборник статей и материалов. Вып. 2–3. С. 410).

18

Словцов Р. Русские сказочники // Последние новости (Париж). 1932. № 4082, 26 мая. С. 2; перепечатано в: Новое русское слово (Нью-Йорк). 1932. № 7077, 12 июня. С. 8 (раздел «Литература и искусство»).

19

См. о ней: Литературная энциклопедия Русского Зарубежья 1918–1940: Писатели Русского Зарубежья. М., 1997. С. 49–50 (автор статьи В. В. Леонидов).

20

Числа (Париж). 1933. № 7–8. С. 279.

21

Там же. С. 281.

22

ЛНС. Т. 1. С. 52.

23

Отвечая на это письмо Ю. М. Соколова и соглашаясь, в целом, с его доводами, М. К., в частности, написал: «Представь себе, что первоначальное заглавие моей книги было: „Мастера русской сказки“, но его отвергли… Ежов заявил, что с таким заглавием „книга не пойдет“. Увы, но sic!» (ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 363 (3). Л. 8). Упоминается И. С. Ежов.

24

Имеется в виду задуманная Ю. М. Соколовым тематическая серия по фольклору в издательстве «Academia». Вышло две книги: «Поп и мужик» (1931) и «Барин и мужик» (1932); Ю. М. Соколов значится в них как редактор и автор предисловий.

25

Сказки и предания Северного края / Запись, вступ. ст. и коммент. И. В. Карнауховой; предисл. Ю. М. Соколова. М., 1934.

26

Имеется в виду антология русских былин, работу над которой Соколов продолжал до 1936 г. В начале 1937 г. он сам отказался от издания уже готовой книги; рукопись хранится в РГАЛИ (см.: Бахтина В. А. Фольклористическая школа братьев Соколовых: (Достоинство и превратности научного знания). М., 2000. С. 51, 76).

27

Леопольд Леонидович Авербах (1903–1937; расстрелян, по другой версии – покончил с собой во время следствия), литературный критик, публицист; генеральный секретарь Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП).

28

Имеется в виду дискуссия о специфике фольклора, организованная в июне 1931 г. литературным отделом московской ГАИС. Основным был доклад Ю. М. Соколова «Значение фольклора и фольклористики в реконструктивный период». (см.: Иванова 2009. С. 520–522).

29

Всесоюзное объединений ассоциаций пролетарских писателей (1928–1932).

30

РАПП, ВОАПП и ряд других писательских объединений были ликвидированы постановлением ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 г. «О перестройке литературно-художественных организаций». Тогда же было принято решение о создании Союза советских писателей.

31

Илья Семенов, белозерский крестьянин, сказочник. М. К. включил в сборник две его сказки: «Иван-Царевич и богатырка-Синеглазка» и «Купец богатой».

32

Рецензия не была написана.

33

И. Н. Розанов.

34

«Русская сказка» действительно пользовалась читательским успехом и распродавалась настолько быстро, что уже через несколько месяцев был поднят вопрос о переиздании или допечатке. «Говорят, что будет 2‑е издание „Сказок русских“», – сообщал М. К. в Иркутск М. П. Алексееву 7 июля 1932 г. и уточнял: – <…> без перемен: в качестве допечатки: таково мое требование, – иначе, если будет поставлено «2‑е издание», – прошу несколько месяцев на переработку…»

2‑е издание (т. е. допечатка) состоялось в том же году, что, однако, не указано ни на титульном листе, ни в выходных данных.

35

Статьи Соколова «Лубочная литература (русская)» и «Народная литература» появились: первая – в т. 6 «Литературой энциклопедии» (М., 1932. С. 595–606), вторая – в т. 7 (М., 1934. С. 592–607).

36

Имеется в виду дворец великого князя Владимира Александровича (1847–1909) на Дворцовой набережной, 26, построенный в 1867–1872 гг. и выделяющийся разнообразием и богатством своей внешней и внутренней отделки (сохранилась до настоящего времени); с 1920 г. – Дом ученых (с 1940 г. – им. М. Горького).

37

Т. е. дешевые лубочные картинки «для народа», которые выпускала Литография И. Д. Сытина.

38

Б. М. Соколов.

39

В предисловии к сказкам Абрама Новопольцева М. К. пишет: «Б. М. Соколов в своей книге о русской сказке относит Новопольцева к типу сказителей-эпиков <…> это несомненная ошибка» (Русская сказка: Избранные мастера. Т. 1. С. 133).

40

См. выше примеч. 3.

41

Намерение не осуществилось.

42

См. выше примеч. 14.

43

И. В. Карнаухова.

44

См.: Сказки и предания Северного края / Запись, вступ. ст. и коммент. И. В. Карнауховой; предисл. Ю. М. Соколова. М.; Л., 1934 (книга вышла в издательстве «Academia» в серии «Фольклор», которую редактировал Ю. М. Соколов).

45

В начале 1932 г. М. К. готовил к печати (при участии московских фольклористов) фольклорный «Библиографический сборник», о чем идет речь, например, в его недатированном письме к Ю. М. Соколову (по содержанию – март–апрель 1932 г.): «Дорогой Юрий Матвеевич, что же делаешь ты со мной, ты и твоя публика. Ведь библиографический сборник сорвется! Если мы не сдадим материал к началу июня, у нас отберут ассигнованную нам бумагу и все придется начинать сначала» (ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 360 (2). Л. 3). Сборник не состоялся.

46

В мае 1932 г. в Ленинграде проходило Всероссийское археолого-этнографическое совещание.

47

Московское отделение Государственной академии истории материальной культуры (1919–1937; с 1935 по 1950 г. – им. Н. Я. Марра; ныне – Институт археологии РАН).

48

Федор Васильевич Кипарисов (1886–1936; расстрелян), археолог. Фактический руководитель Государственной академии истории материальной культуры (ГАИМК) в 1929–1936 (до 1934 г. – первый заместитель Н. Я. Марра, председателя ГАИМКа). В 1935–1936 гг. – председатель академии.

49

Александр Васильевич Мишулин (1901–1948), историк-антиковед, позднее – профессор МГУ.

50

Н. М. Маторин.

51

Речь идет о создании Государственного литературного музея, возникшего в 1934 г. благодаря слиянию Центрального музея художественной литературы, критики и публицистики Наркомпроса РСФСР и Литературного музея при Всесоюзной библиотеке им. В. И. Ленина.

52

Ю. М. Соколов имеет в виду Фольклорный кабинет при московском отделении ГАИС.

53

Андрей Сергеевич Бубнов (1884–1938; расстрелян), советский военный и политический деятель, в 1929–1937 гг. – нарком просвещения.

54

Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич (1877–1955), революционер, большевик, соратник В. И. Ленина; публицист, этнограф, исследователь русского сектантства. Создатель и первый директор Государственного литературного музея (1933–1945), директор Музея истории религии и атеизма АН СССР (1945–1955).

55

Имеется в виду: Дынник В. А. Неизвестные страницы Анатоля Франса // ЛН. Т. 2. С. 249–261. Валентина Александровна Дынник (Дынник-Соколова; 1898–1979), литературовед, переводчица. Жена Ю. М. Соколова.

56

Имеется в виду: Виноградов А. Три цвета времени. М., 1932. Роман вышел с предисловием М. Горького.

57

Избранный членом-корреспондентом Академии наук в 1931 г., Пиксанов переехал в 1932 г. из Москвы в Ленинград. Заведовал в 1932–1934 гг. Рукописным отделом Пушкинского Дома; с 1933 г. – профессор (в 1934–1938 гг. – заведующий кафедрой русской литературы ЛГУ).

58

Н. Л. Бродский.

59

Коммунистическая академия (сокр. Комакадемия) – высшее учебное заведение, а также научно-исследовательское учреждение РСФСР и СССР (Москва, 1929–1936). Включала научные институты философии, истории, литературы, искусства и языка, советского строительства и права, мирового хозяйства и мировой политики, экономики, аграрный, институты естествознания.

60

Имеется в виду постановка пьесы Л. Н. Толстого «Плоды просвещения» (1890) на сцене московского Малого театра (режиссер К. П. Хохлов; в спектакле участвовали также А. Истомин, А. Остужев, В. Пашенная, А. Яблочкина и др.).

61

Т. Н. и В. М. Жирмунские.

62

В. А. Дынник.

63

А. М. Астахова.

64

З. В. Эвальд.

65

Е. В. Гиппиус.

66

М. Г. Худяков (1894–1936; расстрелян), историк, археолог, краевед, этнограф. Работал в Казани; автор работ, посвященных Казанскому ханству. В 1920‑е гг. – сотрудник ГПБ, ИПИНа; преподаватель ЛГУ и ЛИФЛИ. См. о нем статью А. Я. Разумова в кн.: Сотрудники Российской национальной библиотеки – деятели науки и культуры: Биографический словарь. СПб., 1999. Т. 2. С. 620–622.

67

Имеется в виду 4‑й выпуск серии «Русский фольклор»: Частушки. Мещанские и блатные песни. Фабрично-заводской и колхозный фольклор. М., 1932.

68

М. К. вряд ли смог выполнить эту просьбу. В своем ответном письме, жалуясь на обстановку в ИПИНе, он, в частности, пишет: «Худяков развивает такую травлю меня и всей Секции, что дышать трудно. Причем действует не на открытом фронте, а мелкой сапой. Рядом с ним подвизаются и другие: помельче. Я же все это болезненно переживаю, т<ак> к<ак>, вообще, чувствую себя очень плохо» (ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 363).

69

В мае 1932 г. Л. Б. Каменев стал заместителем М. Горького, возглавившего редакционный совет издательства «Academia»; в мае 1933 г. Каменев был назначен директором.

70

См. примеч. 130 к главе XIV.

71

Чистов К. В. М. К. Азадовский и фольклористика: (К 100-летию со дня рождения) // Известия Сибирского отделения Академии наук СССР. 1988. № 16. Серия истории, филологии и философии. Вып. 3. С. 38.

72

Имеется в виду Библиотека Академии наук (БАН).

73

М. К. высоко ценил книжную графику Е. А. Кибрика, интересовался его творчеством и в дальнейшем. В конце 1951 г. он просил московских фольклористов достать для него только что изданную книгу «Героические былины» (М.; Л, 1951; сост., ред. текстов и вступ. ст. В. И. Чичерова) с рисунками Кибрика; см. письмо М. К. к В. Ю. Крупянской от 16 декабря 1951 г. (64–11; 76).

74

СПбФ АРАН. Ф. 135. Оп. 2. № 10. Л. 3. Эти строки представляют собой постскриптум к данному письму, опущенный при его публикации (Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 231–233).

75

Имеются в виду отдельные книги «антирелигиозной серии» ленинградского отделения ГИЗа.

76

Андреев Н. П. Фольклор и антирелигиозная работа // Советский фольклор: [Сборник статей Фольклорной секции Ленинградского отделения Союза советских писателей]. Л., 1939. С. 306.

77

Эрна Васильевна Померанцева (урожд. Гофман; 1899–1980), фольклорист, ученица Б. М. и Ю. М. Соколовых. В 1940‑е гг. и позже – близкий друг Азадовских.

78

Текст предисловия, написанного Н. М. Маториным, обнаружить не удалось.

79

М. А. Сергеев был в 1926–1929 гг. директором этого издательства.

80

Цит. по: Статья М. А. Сергеева о М. К. Азадовском / Публ. М. Д. Эльзона // Русская литература. 2006. № 2. С. 106.

81

В. Д. Бонч-Бруевич.

82

М. М. Шейнман (1902–1977), историк религии, пропагандист атеизма. В 1947–1965 гг. – научный сотрудник Института истории АН СССР.

83

Народные сказки о боге, святых и попах русские, украинские и белорусские / Сост. М. К. Азадовский; подгот. текста Н. И. Савушкина; ред. и вступ. ст. Л. Н. Пушкарева. М., 1963.

84

Там же. С. 17.

85

Масштабное 15-томное издание, осуществленное Гёттингенской академией в 1980–2015 гг., – итог фольклористических изучений в разных странах мира за последние два столетия.

86

Московские фольклористы С. Ю. Неклюдов и Н. В. Петров готовили в 2010‑е гг. аутентичное воспроизведение макета 1932 г., оснащенное современным научным аппаратом. Однако в своем аутентичном виде (т. е. со всеми текстами, отобранными в свое время М. К., иллюстрациями Е. А. Кибрика и т. д.) книга до сих пор не издана.

1

РГАЛИ. Ф. 124. Оп. 1. № 107. Л. 4 (письмо из Иркутска).

2

«Арпоэпис» – литературный альманах, изданный в 1921 г. в Новониколаевске. В подзаголовке значится: «Первая сибирская артель поэтов и писателей в пользу голодающих». См.: Кузнецов И. «Арпоэпис», или Стихи в пользу голодающих // Сибирские огни. 1979. № 3. С. 176–182.

3

Имеется в виду заметка М. К. «Альманахи литературные» (ССЭ. Т. 1. Стб. 91–92).

4

В открытке от 20 апреля 1930 г. М. К. пишет (ошибочно), что такого сборника не существовало. В действительности сборник состоялся. См.: Отзвуки: Сборник в пользу голодающих. Иркутск, 1921. Инициатором издания был Ис. Гольдберг, поместивший на его страницах свой рассказ «Человек с ружьем».

5

Неизвестная область (лат.). Правильно: terra incognita.

6

Сохранилось удостоверение, выданное 8 августа 1921 г. отделом народного образования военно-революционного комитета Крыма, о том, что «предъявитель сего есть студент Института Брун Лидия».

7

См. о нем: Сотрудники Российской национальной библиотеки – деятели науки и культуры: Биографический словарь. СПб., 1995. Т. 1: Императорская Публичная библиотека 1795–1917. С. 571–573 (статья Л. Ф. Капраловой).

8

Ираклий Луарсабович Андроников (1908–1990), писатель, литературовед; в 1934 г. сотрудник Публичной библиотеки.

9

Борис Яковлевич Бухштаб (1904–1987), историк русской литературы, текстолог, библиограф.

10

Ольга Борисовна Враская (1905–1985), книговед, библиограф; ученица Н. П. Анциферова и И. М. Гревса.

11

Яков Петрович Гребенщиков (1887–1935; репрессирован), библиотековед, библиограф.

12

Соломон Абрамович Рейсер (1905–1989), историк литературы, библиограф; сотрудник Публичной библиотеки в 1931–1946 гг.

13

Владимир Александрович Брилиант (1883–1969), библиотековед, экслибрист.

14

Георгий Александрович Дюперрон (1877–1934), библиограф, историк физкультуры и спорта; сотрудник Публичной библиотеки в 1907–1930 гг.

15

Ольга Павловна Захарьина (1871–1961), библиотековед. Племянница А. И. Герцена. Работала в Публичной библиотеке с 1923 г. (в Кабинете иностранной литературы). См. о ней: Сотрудники Российской национальной библиотеки – деятели науки и культуры: Биографический словарь. СПб., 1999. Т. 2: Российская Публичная библиотека – Государственная Публичная библиотека в Ленинграде 1918–1930. С. 295–298 (авторы статьи – О. С. Острой и М. Д. Эльзон).

16

Лидия Иосифовна Олавская (урожд. Новицкая; 1889–1975), историк-медиевист, библиотековед, библиограф. В 1922–1930 гг. заведовала Кабинетом новой иностранной литературы Публичной библиотеки. В 1935 г. выслана из Ленинграда (вернулась в 1945 г.).

17

Николай Павлович Анциферов (1889–1958), историк, филолог, краевед, и его первая жена Татьяна Николаевна (урожд. Оберучева; 1889–1929), историк.

18

Сохранился проект типового трудового договора (оригинал), подписанный Л. Брун и С. Балухатым.

19

Видимо, Ю. Г. Оксман, курировавший, по просьбе М. К., работу Л. В. Летом 1934 г. Оксман отдыхал в Крыму.

20

Очевидно, договор был подписан на основании представленной рукописи.

21

Имеется в виду П. Л. Тымянская (урожд. Рабинович; 1899 – после 1946; репрессирована), ответственный исполнитель канцелярии ИРЛИ в первой половине 1930‑х гг. Жена философа Г. С. Тымянского (1893–1936; расстрелян), переводчика Спинозы и Декарта.

22

Александр Николаевич Губанов (1893–1939?; репрессирован), директор Восточно-Сибирского краевого отделения ОГИЗа в 1931–1937 гг.

23

Имеется в виду кн.: Алексеев М. П. Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей. Иркутск, 1932 Т. 1 (2‑е изд.: Иркутск, 1941). В обсуждении и подготовке этой книги М. К. принимал непосредственное участие (в частности, привлек к работе над ней П. А. Шиллинговского).

24

М. К. был противником универсальной десятичной системы, принятой для классификации печатных изданий; он полагал, что краеведческая литература имеет свою специфику и требует особого подхода (см.: Томина В. П. Библиографическая деятельность М. К. Азадовского // Советская библиография. 1975. № 2. С. 48–49).

25

Азадовская 1978. С. 231. Упомянутые Л. В. Азадовской материалы хранятся ныне в ОР РГБ (41–7) и представляют собой машинопись объемом в 347 страниц (первые 10 страниц – «Проект предисловия»). В конце рукописи – четыре указателя (личных имен, географических названий, предметный и систематический).

26

Общественно-научный журнал (Москва, 1930–1935); издавался Комитетом Севера при президиуме ВЦИКа.

27

Вероятно, имеется в виду Центральный научно-исследовательский институт методов краевой работы (Москва), где Здобнов работал с весны 1932 г., являясь руководителем Библиографического сектора.

28

Судя по этой фразе, М. К. предполагал опубликовать в «Советской этнографии» предварительные материалы по библиографии Дальневосточного края. Публикация не состоялась.

29

См. вступительный очерк М. П. Лепехина в кн.: Здобнов Н. В. История русской библиографии от древнего периода до начала XX века. С. XLIV–XLV.

30

Библиография Дальневосточного края. 1890–1931: [В 2 т.] / Отв. ред. А. Н. Асаткин, В. А. Самойлов. М., 1935 (т. 1 – Физическая география; т. 2 – Геология, полезные ископаемые, палеонтология).

31

В конце 1937 г. у Здобнова появилась надежда на возобновление работы. «Началось заметное движение моего дела и по „Библиографии ДВК“, – писал он М. К. 9 октября 1937 г. – Президиум Академии наук избрал специальную комиссию (во главе с Дебориным) для расследования травли и оттирания меня (но об этом пока никому не говорите). Комиссия уже приступила к работе» (цит. по машинописной копии в архиве Н. В. Здобнова – АКБ БАН. Ф. 1. Оп. 3. № 2).

Абрам Моисеевич Деборин (наст. фамилия Иоффе; 1881–1963), философ-марксист. В 1937 г. – академик-секретарь Отделения общественных наук АН СССР.

32

Том назывался «Культура и быт. Этнография». Его составителем был А. Н. Турунов.

33

Шекспир. Трагическая история о Гамлете принце датском. М.; Л., 1933 (серия «Школьная библиотека классиков»).

34

Экземпляр хранится в Музее ИРЛИ.

35

Фиолент – мыс на Гераклейском полуострове Крыма (в Балаклавском районе Севастополя).

36

В 1932–1935 гг. Л. В. заведовала Межбиблиотечным абонементом Публичной библиотеки.

37

В скобках указаны, очевидно, номера комнат.

38

Дом отдыха «Гаспра» занимал бывший Голицынский дворец (позднее – дворец графини Паниной) и представлял собой здание с двумя восьмигранными боковыми башнями (в настоящее время – санаторий «Ясная Поляна»).

39

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 244.

40

Там же.

41

Вероятно, Фрейденберг имеет в виду смерть Надежды Павловны.

42

Фрейденберг напоминает о любовном напитке, который, как гласит предание, по ошибке выпили Тристан и Изольда.

43

История XIX века: [В 8 т.] / Под ред. Э. Лависса и А. Рамбо; пер. с франц. 2‑е изд., испр. и доп. под ред. проф. Е. В. Тарле. М., 1938–1939. Первый том с обширным библиографическим разделом был выпущен московским ОГИЗом во второй половине 1938 г.

44

В 1956 г. институт войдет в состав Ленинградского государственного педагогического института им. А. И. Герцена.

1

В списке участников Пушкинского семинария за 1908–1913 гг. фамилия Азадовский отсутствует (см.: Пушкинист: Историко-литературный сборник I /. Под ред. С. А. Венгерова. СПб., 1914. С. 233–239.

2

Откликаясь на смерть М. К., Оксман упоминает о встречах с ним в 1910‑е гг. «на вечерах у Бема» («Искренне ваш Юл. Оксман»: (Письма 1914–1970‑го годов) / Публ. М. Д. Эльзона; предисл. В. Д. Рака; примеч. В. Д. Рака и М. Д. Эльзона // Русская литература. 2003. № 4. С. 218 (письмо к П. Н. Беркову от 4 декабря 1954 г.)).

3

Так, в письме к М. П. Алексееву от 4 июля 1930 г., обсуждая предстоящий приезд Михаила Павловича в Ленинград, М. К. пишет:

«Итак – жду

Как молодой повеса…

Или еще лучше:

Я жду тебя, мой запоздалый друг,

Поговорим о бурных днях…»

(цитируются строки из «маленькой трагедии» «Скупой рыцарь» и стихотворения «19 октября»).

См. также пушкинские цитаты или реминисценции в письме М. К. к В. Ю. Крупянской от 3 сентября 1941 г. (Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 205) и в его письме к А. М. Астаховой от 27 сентября 1942 г. (Письмо военного времени М. К. Азадовского / Публ. и коммент. Т. Г. Ивановой // Живая старина. 2005. № 2. С. 45–47).

4

Имеется в виду: Пушкин / Под ред. Н. К. Пиксанова. М., 1924. Сб. 1. Согласно Списку книг библиотеки М. К., это издание (с автографом редактора) хранилось в его библиотеке до 1955 г. (54–7; 206).

5

«Пушкинский уголок» (официальное название: Общество друзей госзаповедника «Пушкинский уголок») возник в недрах Пушкинского заповедника весной 1922 г.; к судьбе «Уголка» проявил внимание С. Ф. Ольденбург. Председателем Общества был избран академик А. П. Карпинский; повседневную работу направлял Б. Л. Модзалевский, один из его заместителей. В работе Общества принимали участие Л. П. Гроссман, Ю. Н. Тынянов и др. (к числу активных участников принадлежал Л. С. Троцкий, университетский товарищ М. К.).

6

РО ИРЛИ. Ф. 184. Оп. 3. № 10. Л. 10.

7

Общество формировалось и пополняло свои ряды (особенно в течение 1927 г.) за счет главным образом ленинградских жителей. К 1 января 1927 г. Общество насчитывало 135 членов; к 1 января 1928 г. – 716 (из них 628 – ленинградцы). См.: Отчет правления Общества друзей Пушкинского заповедника за 1926–1927 гг. (30 октября 1926 г. – 1 января 1928 г.). Л., 1928. С. 9.

8

Дата вступления М. К. в Пушкинское общество неизвестна (видимо, середина 1930‑х гг.). Членский билет № 789 (55–1; 182).

9

См.: Гольдфарб С., Щербаков Н. Иркутский государственный университет 1918–1998. Хроника событий // Иркутский государственный университет (1918–1998): В 3 т. Иркутск, 1998. Т. 1. С. 60.

10

Измайлов Н. В. Из воспоминаний о Пушкинском Доме (1918–1928) // Русская литература. 1981. № 1. С. 103–104.

11

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 6 т. / Под общ. ред. Демьяна Бедного, А. В. Луначарского, П. Н. Сакулина, В. И. Соловьева, П. Е. Щеголева; вступ. ст. А. В. Луначарского. М.; Л., 1930. (Приложение к журналу «Красная нива» на 1930 г.). Т. 3: Поэмы и драмы / Ред. С. М. Бонди, Б. В. Томашевского и П. Е. Щеголева; ст. Н. С. Ашукина. С. 263–264 (раздел «Программы и планы»). Фамилия М. К. как редактора «набросков к Бове» указана в оглавлении на с. 480.

12

РО ИРЛИ. Ф. 627, оп. 4, № 22, л. 1 (письмо, судя по содержанию и обратному адресу, от осени 1929 г.).

13

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 6 т. М.; Л., 1931. Т. 6: Путеводитель по Пушкину. С. 24. (републ.: М., 2009).

14

Вероятно, «карточки» с характеристиками поэтов «пушкинской плеяды», которые Верховский предлагал использовать в качестве статей или заметок для «Путеводителя».

15

РО ИРЛИ. Ф. 387. № 303. Л. 19 об. В приписке к этому письму, сделанной на другой день Д. П. Якубовичем, уточняется: «Ю. Н. Верховский будет указан в числе сотрудников Пут<еводите>ля, но вряд ли его именем нужно подписывать те очень мелкие заметки, которые им выполнены. Быть может, подписать их его инициалами? <…> Подпись „М. А.“, о которой Вы спрашиваете, как может догадаться всякий заинтересовавшийся читатель, из общего списка авторов, – означает М. К. Азадовского и дана так тоже потому, что заметка (а не статья) „Сказка“ не велика. Разумеется, можно дать целиком фамилию» (Там же. Л. 20 об.). В итоге все статьи и заметки Путеводителя появились без подписей и даже инициалов. Верховский указан в «Списке сотрудников», но отсутствует в списке авторов «важнейших статей» (Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 6 т. Т. 6. С. 24–28).

16

Обе этих мелких (но непростых для дешифровки) текстологических работы не обозначены ни в Библиографии 1944, ни в Указателе 1983.

17

РО ИРЛИ. Ф. 387. № 63. Л. 1.

18

См.: Цявловский М., Цявловская Т. Вокруг Пушкина / Изд. подгот. К. П. Богаевская и С. И. Панов. М., 2000. С. 66. Фотография опубликована в кн.: Пушкинский Дом: Материалы к истории. 1905–2005. СПб., 2005 (вклейки между с. 192 и 193).

19

Цит. по: Крылов В. В., Кичатова Е. В. Издательство «Academia»: Люди и книги. 1921–1938–1991. М., 2004. С. 82–83.

20

Крылов В. В., Кичатова Е. В. Издательство «Academia». С. 83–84. Б. В. Томашевский отклонил предложение Каменева в связи с тем, что общее редактирование было поручено Оксману и Цявловскому.

21

Там же. С. 84.

22

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 9 т. / Под общ. ред. Ю. Г. Оксмана и М. А. Цявловского. Л.; М., 1935. Т. 3 (комментарий М. К. – на с. 372–404).

23

РО ИРЛИ. Ф. 387. № 63. Л. 3.

24

Отдельное комментированное издание «Сказок» в «Academia» не состоялось. Однако в 1937 г. пять пушкинских сказок, подготовленные М. К., но лишенные научного комментария, были изданы отдельными книжками, красочно оформленными мастерами Палеха (см. далее).

25

РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. № 159. Л. 3. Этот документ (с карандашной пометой «М. А. Цявловскому») сохранился также в личном фонде М. А. и Т. Г. Цявловских (РГАЛИ. Ф. 2558. Оп. 2. № 449. Л. 7).

26

РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. № 159. Л. 4.

27

Там же. Л. 2.

28

[Б. п.] Завершенный круг преступлений // Правда. 1935. № 17, 17 января. С. 1.

29

Кузмин М. А. Дневник 1934 года / Под ред., со вступ. ст. Г. Морева. СПб., 1998. С. 142 (запись от 26 декабря 1934 г.). Кузмин был постоянным автором «Academia». Его дневник 1934 г. фиксирует знакомство с М. К. (в детскосельском Доме отдыха научных работников) и их беседу «о Гриммах, сказках Пушкина, о театре, книгах, о Прусте, не обо всем впопад, об „Academi’и“, об Шекспире, о Берковском, Смирнове и Жирмунском» (с. 37 (запись от 18 мая); упоминаются: Н. Я. Берковский, редактировавший в «Academia» Полное собрание сочинений Гейне, А. А. Смирнов, готовивший для того же издательства Полное собрание сочинений Шекспира, и В. М. Жирмунский).

30

Чуковский К. Дневник 1930–1969 / Сост., подгот. текста, коммент. Е. Ц. Чуковской. М., 1994. С. 111.

31

См.: Турчаненко В. В. Научные заседания, организационные собрания и совещания Пушкинской комиссии Академии наук СССР в Ленинграде в 1931–1936 гг.: (По материалам Санкт-Петербургского филиала Архива РАН) // Временник Пушкинской комиссии. СПб., 2020. Вып. 34. С. 154. В исследовании приводится восстановленный по архивным источникам состав Пушкинской комиссии в 1931–1936 гг. и участие ее членов в научных заседаниях. М. К. присутствовал на десяти заседаниях (из 43); впервые – 3 февраля 1933 г. на выступлении А. В. Луначарского, посвященном академическому собранию сочинений Пушкина (Там же. С. 159); 25 февраля 1935 г. он выступал на докладе Оксмана «Пугачевская тема в творчестве Пушкина»; сохранилась стенограмма выступления (РГАЛИ. Ф. 2567. Оп. 1. № 25).

32

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 9 т. / Под общ. ред. Ю. Г. Оксмана и М. А. Цявловского. [М.], 1935–1938 (т. 7 вышел в ГИХЛе).

33

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 6 т. / Под ред. Ю. Г. Оксмана и М. А. Цявловского. Л.; М., 1936. Т. 2 (комментарий М. К. – на с. 557–566).

34

Первое печатное выступление М. К. на эту тему: Азадовский М. К истории сказки Пушкина «О рыбаке и рыбке» // Резец. 1935. № 13. С. 20–21.

35

Доклад под названием «Пушкин и сборник сказок братьев Гримм» был произнесен 13 июня 1934 г. (см.: Список докладов и сообщений, прочитанных в Пушкинской комиссии в 1934–1935 гг. // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Т.] 1. С. 364).

36

Точная дата не установлена. Однако с тем же докладом, озаглавленным «Об источниках сказок Пушкина», М. К. выступал в Москве 28 апреля 1935 г. (Там же. С. 366).

37

Определенно писал об этом В. В. Сиповский в статье «„Руслан и Людмила“: (К литературной истории поэмы)»: «…для прекрасной сказки „О рыбаке и рыбке“ напрасно искали источник в русских простонародных сказках – она нашлась <так!> среди немецких, у братьев Гриммов…» (Пушкин и его современники: Материалы и исследования. СПб., 1906. Вып. 4. С. 81).

38

Впервые этот отрывок опубликован исследователем в кн.: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 6 т. М.; Л., 1930. (Приложение к журналу «Красная нива» на 1930 г.). Т. 2, кн. 4: Стихотворения 1826–1936. Сказки. С. 282–283. См. также: Бонди С. Стихи о «Римской Папе» // Бонди С. Новые страницы Пушкина. Стихи, проза, письма. М., 1931. С. 53–58.

39

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 229–230.

40

См.: Ахматова А. Последняя сказка Пушкина // Звезда. 1933. № 1. С. 161–176.

41

Имеется в виду работа В. Ф. Миллера «Пушкин как этнограф» (СПб., 1898).

42

Имеется в виду «Собрание разных песен», составленное М. Д. Чулковым (1734?–1792). 1‑е изд.: 1773–1774.

43

Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Т.] 1. С. 157.

44

Наблюдения и размышления М. К. относительно текстологии сказок о Балде и о медведихе см. в его рецензии на кн.: Пушкин. Сказки / Ред., вступ. ст. А. Слонимского. 2‑е изд. М.; Л., 1933 (Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Т.] 1. С. 322–328). См. также полемику М. К. с Б. В. Томашевским о датировке «Сказки о попе и о работнике его Балде» (Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Т.] 2. С. 317–324).

45

Pushkin Review / Пушкинский вестник (Bloomington, IN). 2018. Vol. 20. P. 1.

46

Анатолий Андреевич Волков (1909–1981), литературовед, автор многочисленных статей и рецензий в советской печати. Доктор наук, профессор, член Союза советских писателей. Заведовал кафедрой советской литературы в Высшей партийной школе при ЦК КПСС. О его работах в «Краткой литературной энциклопедии» сказано, что они «носят по преимуществу компилятивный характер» (М., 1962. Т. 1. С. 1049).

47

Волков Ан. О пушкинском «Временнике» и о некоторых проблемах пушкиноведения // Новый мир. 1937. № 1. С. 264.

48

Там же. С. 260, 261, 262.

49

Там же. С. 262.

50

Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Т.] 1. С. 138.

51

Литература и фольклор. С. 69.

52

Там же. С. 293.

53

Азадовский М. Пушкин и фольклор // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1937. [Т.] 3. С. 152–182.

54

Литература и фольклор. С. 44.

55

Клефты – греческие повстанцы, боровшиеся против владычества Османской империи; песни, прославляющие их подвиги, относятся к жанру «разбойничьих» либо «героических».

56

Les chants populaires de la Grèce moderne, recueillis et publiés par C. Fauriel. Paris, 1824. T. 1–2.

57

Литература и фольклор. С. 32.

58

Там же. С. 40.

59

Известен отклик Пушкина на этот перевод Гнедича («Песни греческие – прелесть…»). См.: Пушкин А. С. Письма / Под ред. и с примеч. Б. Л. Модзалевского. М.; Л., 1926. Т. 1: 1815–1825. С. 118 (письмо к Н. И. Гнедичу от 23 февраля 1825 г.).

60

Литература и фольклор. С. 47.

61

Там же. С. 36.

62

Имеется в виду план статьи Пушкина, предназначавшейся для сборника песен П. В. Киреевского; набросан на листе бумаги, использованном в 1830 г. для черновиков «Путешествия Онегина» (см.: Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 183–184).

63

Литература и фольклор. С. 46. Взглядам Пушкина на фольклор посвящена также главка «Фольклористические воззрения Пушкина», написанная М. К. для вузовского пособия «Русское народное поэтическое творчество» (М., 1954. С. 71–77). См. главы XXXVIII и XL.

64

Литература и фольклор. С. 47.

65

Там же. С. 64.

66

Литературный Ленинград. 1934. № 59, 26 ноября. С. 2.

67

Литература и фольклор. С. 290–291.

68

Азадовский М. Пушкин и фольклор // Правда. 1937. № 35, 5 февраля. С. 2; статья повторяет (почти дословно) основные положения одноименной статьи М. К. во «Временнике Пушкинской комиссии» (см. выше примеч. 52).

69

Азадовский М. Сказки Пушкина // Труд. 1937. № 29, 5 февраля. С. 2.

70

РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. № 173. Л. 1.

71

Сохранилась машинописная копия письма, направленного М. К. в апреле 1935 г. заместителем заведующего издательством «Academia» Г. Я. Беусом, с напоминанием о пушкинских «Сказках» и просьбой «срочно сообщить» дату сдачи рукописи (Там же. Л. 2).

72

Вопрос оставался «открытым» до конца года. В декабре 1935 г. издательство сообщило М. К., что, учитывая его «болезненное состояние», оно готово отложить представление рукописи «Сказок» до 10 января 1936 г. (РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. № 13. Л. 5).

73

См. главу XXVI.

74

РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. № 173. Л. 3–4.

75

Григорий Яковлевич Беус (1889–1938; расстрелян), издательский работник, один из руководителей «Academia» после ареста Л. Б. Каменева.

76

РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. № 173. Л. 9–12.

77

Договор был расторгнут 11 октября 1937 г. (Там же. Л. 21). Протокол подписан Я. Д. Янсоном.

78

ЦГАЛИ СПб. Ф. Р–391. Оп. 2. № 2. Л. 8.

79

Ленинградская правда. 1936. № 230, 5 октября. С. 3.

80

Литературная газета. 1937. № 3, 15 января. С. 5.

81

Литературное обозрение. 1937. № 2. С. 77–78.

82

Там же. С. 78.

83

Звезда. 1938, № 5. С. 228–231.

84

Евфимий Алексеевич Болховитинов (митрополит Евгений; 1767–1837), филолог, археограф и библиограф; церковный историк. В своей статье М. К. высказал предположение, что Пушкин был знаком с его книгой «Историческое изображение Грузии в политическом, церковном и учебном ее состоянии» (1802).

85

Грузинский фольклорист и литературовед М. Я. Чиковани (1909–1983) писал М. К. 6 июля 1938 г.: «Перевод статьи „Руставели в стихах Пушкина“ передан в редакции <так!> журнала „Мнатоби“ и, как сказал меня <так!> редактор – поэт Алио Машашвили – будет напечатан» (72–52; 1 об.). Однако в «Мнатоби» статья М. К. не появилась.

86

РО ИРЛИ. Ф. 387. № 63, Л. 9–10 об. (от высказывания в печати Цявловский тем не менее воздержался).

87

Мегрелидзе И. В. Письма русских фольклористов грузинскому фольклористу // Фольклор и современность (на грузинском языке). Тбилиси, 1982. С. 140 (письмо от 4 июля 1940 г.).

88

Красная новь. 1940. № 11–12. С. 314.

89

Измайлов Н. В. Мицкевич в стихах Пушкина: (К интерпретации стихотворения «В прохладе сладостной фонтанов…») // Ученые записки Чкаловского пед. ин-та. Чкалов, 1952. Вып. 6. С. 171–214.

90

См.: Измайлов Н. В. Очерки творчества Пушкина. Л., 1975. С. 125–173.

91

Деятели русской культуры о Шота Руставели. Тбилиси, 1964. С. 120–128.

92

См.: Нольман М. Л. Пушкин и Саади: (К истолкованию стихотворения «В прохладе сладостной фонтанов») // Русская литература. 1965. № 1. С. 123–134.

93

Есипов В. М. Стихотворение «В прохладе сладостной фонтанов…»: Кто же он, «поэт той чудной стороны»? // Вопросы литературы. 2015. № 3. С. 79–90.

94

Азадовский М. К. Сказка, рассказанная Пушкиным Далю // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии Л., 1939. [Т.] 4–5. С. 489.

1

Языков Н. М. Полн. собр. стихотворений / Ред., вступ. ст. и коммент. М. К. Азадовского. М.; Л., 1934. С. 67.

2

Азадовский М. Судьба литературного наследства Н. М. Языкова // ЛН. Т. 19–21. С. 341.

3

Семен Моисеевич Брейтбург (1899–1970), историк литературы, автор работ о Л. Толстом. В 1921–1922 гг. – ученый секретарь Одесского областного архива, с 1925 г. – в редакции журнала «Каторга и ссылка». Позднее – профессор различных московских вузов. См. ниже примеч. 5.

4

Son métier – его специальность (франц.).

5

Журнал «Марксистско-ленинское искусствознание», орган Института красной профессуры, литературы, искусства и большевистской печати Комакадемии, продолжавший журналы «Печать и революция» и «Литература и искусство», издавался в первой половине 1932 г. М. К. имеет в виду учиненный С. Брейтбургом (под псевдонимом Б. Семенов) разгром книги «Н. С. Лесков. Избранные сочинения» (М., 1931), изданной «Academia» и подготовленной Б. М. Эйхенбаумом (см.: Семенов Б. Против оппортунизма в редактуре «классиков» // Марксистско-ленинское искусствознание. 1932. № 1. С. 145–149).

6

В перечне лиц, которым выражается благодарность, значится 29 фамилий. Среди них: М. П. Алексеев, Н. Ф. Бельчиков, П. Н. Берков, И. А. Бычков, Г. А. Гуковский, М. К. Клеман, Л. Б. Модзалевский, Ю. Г. Оксман, В. Н. Орлов, Т. Э. Степанова, И. М. Троцкий, А. Н. Турунов, Д. И. Шаховской, И. Г. Ямпольский и др.

7

РГАЛИ. Ф. 300. Оп. 1. № 55. Л. 1 об. (письмо от 2–3 марта 1931 г.)

8

О Вересаеве упоминается во вступительной статье М. К. (см.: Языков Н. М. Полн. собр. стихотворений. С. 8).

9

Николай Петрович Киселев (1884–1965), книговед, библиограф, историк русского масонства и оккультизма; принадлежал в 1910-гг. к московскому кружку «аргонавтов», центральной фигурой которого был Андрей Белый. Научный сотрудник Румянцевского музея (с перерывами).

10

А. Н. Турунов.

11

Владимир Иванович Шенрок (1853–1910), историк русской литературы, собиратель и издатель сочинений и писем Гоголя, публикатор писем Н. М. Языкова к его брату А. М. Языкову (1903).

12

См.: Языков Н. М. Полн. собр. стихотворений. С. 708.

13

Вероятно, имеется в виду А. Н. Турунов.

14

ОР РГБ. Ф. 369. Карт. 230. № 36. Л. 4 об. и 5 об.

15

Там же. Л. 6 (письмо без даты). Речь идет о копировании текстов из тетради Шенрока.

16

Азадовский М. Судьба литературного наследства Н. М. Языкова. С. 360.

17

Языков Н. М. Полн. собр. стихотворений. С. 28, 76, 78 и др.

18

Языков Н. М. Полн. собр. стихотворений. С. 53.

19

Там же. С. 74.

20

В этот отдел включено лишь одно стихотворение – эпиграмма на графа С. Г. Строганова. Однако первоначально М. К. намеревался, видимо, привести здесь же «с подробной аргументацией в примечаниях» еще несколько произведений, обнаруженных им в альманахах и журналах 1820–1830‑х гг., – «неподписанных пьес», которые «с весьма солидными основаниями» можно было бы приписать Языкову (Азадовский М. Судьба литературного наследства Н. М. Языкова. С. 362).

21

Новый мир. 1934. № 6. С. 226–227.

22

Там же. С. 227.

23

Тимонич А. Далеко не безупречное издание // Художественная литература. 1935. № 6. С. 55.

24

Киселев Н. П. Из истории русского розенкрейцерства / Сост., подгот. текста и коммент. М. В. Рейзина, А. И. Серкова. СПб., 2005. С. 173.

25

Иван Васильевич Сергиевский (1905–1954), историк литературы, критик; многолетний сотрудник «Литературного наследства». Работал в 1946–1949 гг. в аппарате ЦК КПСС; с 1950 г. – ученый секретарь Отделения литературы и языка АН СССР.

26

Когда, где и при каких обстоятельствах состоялось знакомство М. К. с И. С. Зильберштейном, в точности неизвестно. Нетрудно, впрочем, предположить, что оно произошло в Ленинграде во второй половине 1920‑х гг. в кругу П. Е. Щеголева – Ю. Г. Оксмана – Б. Л. Модзалевского (в 1923–1926 гг. Зильберштейн был студентом на факультете общественных наук Петроградского (Ленинградского) университета, причем Щеголев и Модзалевский были его прямыми учителями).

27

РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. № 1. Л. 4. Что касается «реакционной оды», то речь идет, видимо, об анонимной эпиграмме на Николая I. Неопубликованная заметка М. К. на эту тему сохранилась в его архиве (6–10).

28

Имеется в виду том 16–18 (выйдет из печати в начале 1935 г.). Редакторы: И. С. Зильберштейн и И. В. Сергиевский.

29

В копиях, которыми мы пользовались в РГАЛИ (Ф. 603), слова «Вы», «Вас», «Ваш» и т. п. написаны то со строчной, то с заглавной буквы. Мы сочли возможным унифицировать написание.

30

В 3‑м томе «Литературного наследства» (1932) была опубликована статья С. А. Макашина «Судьба литературного наследства М. Е. Салтыкова-Щедрина» (с. 281–308).

31

РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. № 1. Л. 4.

32

Николай Андреевич Маркевич (1804–1860), украинский историк, этнограф и писатель.

33

РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. № 1. Л. 7–8.

34

См. выше примеч. 28.

35

РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. № 1. Л. 6–6 об.

36

Письма редакции «Литературного наследства» к М. К. сохранились в машинописных копиях, не имеющих, как правило, подписи.

37

РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. № 1. Л. 9.

38

Вероятно, имеется в виду пребывание М. К. в Москве в октябре 1932 г. (на обратном пути из Кисловодска в Ленинград).

39

См.: Н. М. Языков и Ф. В. Чижов: Переписка 1843–1845 гг. / Публ. И. Н. Розанова // ЛН. Т. 19–21. С. 105–142. Федор Васильевич Чижов (1811–1877), промышленник, издатель, благотворитель; автор научных статей (в разных областях).

40

С. А. Рейсер.

41

РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. № 1. Л. 10.

42

Там же. Л. 11–12.

43

Там же. Л. 15–15 об.

44

Появление этой публикации было отмечено П. Г. Богатыревым в пражской немецкой газете «Prager Presse» (1936. № 62, 5. März. S. 5; подпись: P. B.; заметка под названием «Kirejevskij in Prag»).

45

Так, М. К. вынужден был полностью изъять полемику с историком-марксистом В. З. Зельцером (1903–1937; расстрелян), автором статьи «Капитализм и русская фольклористика» (Литература и марксизм. 1929. № 5).

46

Н. М. Языков / Публ. П. Д. Ухова; вступ. ст. и коммент. А. Д. Соймонова // ЛН. Т. 79. С. 346. Говоря о «пересмотре гипотез», Соймонов ссылается на статью в том же томе («П. В. Киреевский и собранные им песни»), написанную им в соавторстве с Г. Н. Париловой (Там же. С. 10–76).

47

Н. М. Языков и В. Д. Комовский: Переписка 1831–1833 гг. / Публ. М. Азадовского // ЛН. Т. 19–21. С. 39. Александр Васильевич Никитенко (1804–1877), историк литературы и журналист, автор известного «Дневника». Служил в Петербургском цензурном комитете.

48

См.: <Гессен> С. Пушкин в переписке Н. М. Языкова с В. Д. Комовским // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Т.] 1. С. 381–383.

49

Языков Н. Стихотворения / Вступ. ст., ред. и примеч. М. Азадовского. Л., 1936. С. 16 (Библиотека поэта. Малая серия).

50

Там же. С. 8.

51

Там же. С. 266–267.

52

Иеремия Яковлевич Айзеншток (1900–1980), русско-украинский историк литературы, критик и переводчик; один из организаторов Института украинской литературы им. Т. Г. Шевченко (Харьков), издатель сочинений и «Дневника» Шевченко. В начале 1930‑х гг. переехал в Ленинград; в 1934–1936 гг. – научный сотрудник Пушкинского Дома; участвовал в издании сочинений русских писателей (Гоголя, Лескова, Тургенева и др.). Его знакомство с М. К. в середине 1930‑х гг. переросло со временем в дружеские отношения.

53

Использовано в статье Л. В. (Азадовская 1978. С. 219).

54

Библиография 1944. С. 20.

55

См.: История русской литературы. М.; Л., 1953. Т. 6: Литература 1820–1830‑х годов. С. 430–437 (автор статьи о Языкове в этом томе – В. Н. Орлов; о работах М. К., посвященных Языкову, не упоминается).

56

Упоминание о «Переписке с друзьями» и гоголевская цитата (без отсылки к источнику) во вступительной статье сохранились. См.: Языков Н. М. Собрание стихотворений / Вступ. ст., ред. и примеч. М. К. Азадовского. Л., 1948. С. XXIII–XXIV (Библиотека поэта. Большая серия).

57

В связи с улучшением российско-германских отношений после подписания Договора о ненападении (пакт Молотова – Риббентропа) 23 августа 1939 г.

58

Переписка. С. 74.

59

Видимо, И. А. Груздев.

60

ЛНС. Т. 8. С. 280.

61

См.: Языков Н. М. Собрание стихотворений. С. 128.

62

В Библиографии 1944 в разделе «Сдано в печать» о письмах Гоголя не упоминается.

63

Языков Н. М. Полн. собр. стихотворений / Вступ. ст., подгот., текста и примеч. К. К. Бухмейер. М.; Л., 1964. С. 575–576 (Библиотека поэта. Большая серия. 2‑е изд.).

Следующее издание Языкова в «Большой серии» «Библиотеки поэта» было выпущено в 1988 г. под названием «Стихотворения и поэмы» (вступ. ст. – К. К. Бухмейер; сост., подгот. текста и примеч. – К. К. Бухмейер и Б. М. Толочинской).

64

Среди работ последнего времени отметим книгу: Абашева Д. В. Н. М. Языков и народно-поэтическая традиция. М., 2017. Многократно упоминая в этой книге (а ранее – в своей докторской диссертации «Братья Языковы в истории русской литературы и фольклористики» (Чебоксары, 2000)) о работах М. К., автор тем не менее не сочла нужным обозначить его пионерскую роль.

1

ССЭ. Т. 1. Стб. 902.

2

Там же. Т. 3. Стб. 166–167.

3

Азадовский М. Сто лет «Конька-Горбунка» // Литературная газета. 1934. № 51, 24 апреля. С. 1.

4

А. И. Мокроусов – член Тобольской юбилейной комиссии, созданной летом 1919 г. в связи с 90-летием П. П. Ершова. Его публикация, о которой упоминает М. К., появилась в «Журнале Министерства народного просвещения», издававшемся правительством Колчака в Омске и продолжавшем одноименное дореволюционное издание (1919. № 1. Июль–август. С. 126–134).

5

Азадовский М. К. Письма к А. А. Богдановой. С. 80.

6

Георгий (Егор) Иванович Симонов (1889–1923), создатель Кабинета по изучению П. П. Ершова в Омске, исследователь его рукописей в Тобольском музее, автор нескольких брошюр, изданных в Омске и связанных с изучением Ершова (начало 1920‑х гг.). Покончил с собой «под гнетом долгих материальных лишений и вызванного ими нервного расстройства» (П. Д. Георгий Иванович Симонов // Краеведение (М.; Л.). 1924. № 4. С. 477). См. также: Солодова Т. И. Судьба тобольского учителя, краеведа и просветителя Г. И. Симонова в годы революции и Гражданской войны // Краеведческая конференция «Наше наследие»: Материалы докладов и сообщений. Ишим, 2018. С. 46–49.

В собрании М. К. находилась коллекция работ Симонова «в виде и листовок, и тоненьких брошюрок. Бумага темно-серая, жесткая, ломкая, прямо оберточная. М. К. безумно ею дорожил», – сообщала Л. В. 11 января 1968 г. Е. Д. Петряеву, добавляя, что «имела глупость» продать всю коллекцию в Новосибирскую областную библиотеку (ныне Новосибирская государственная областная научная библиотека).

7

ОР РГБ. Ф. 269. Карт. 230. № 36. Л. 3–3 об.

8

В сборниках «Звенья» материалы по Ершову не появлялись.

9

«Тобольские тетради», хранящиеся ныне в Омском краеведческом музее, – «единственное известное ныне рукописное собрание стихотворных произведений Ершова, послужившее основным источником посмертных публикаций», – сообщает Д. М. Климова, поясняя, что эти «тетради» представляют собой «четыре переплетенных вместе сборника стихотворных сочинений Ершова, переписанных самим автором в конце 1850‑х и в 1860‑х годах» (Ершов П. П. Конек-Горбунок. Стихотворения / Вступ. ст. И. П. Лупановой; сост., подгот. текста и примеч. Д. М. Климовой. Л., 1976. С. 295–296 (Библиотека поэта. Большая серия. 2‑е изд.).

10

Ершов П. Конек-Горбунок: Русская сказка в трех частях / Рисунки и обложка Т. Глебовой. Л.; М., 1933. Издание предназначалось «для младшего и среднего возраста». Переиздано – в 1935 г. в ленинградском отделении Детгиза; 3‑е изд. – в 1936 г. в Издательстве детской литературы ЦК ВЛКСМ. Переиздавалось также в серии «Школьная библиотека» в 1941 г. (М.; Л., 1941, 1946). Все издания после 1933 г. – с иллюстрациями Ю. А. Васнецова.

11

Ершов П. Конек-горбунок / Общ. и худ. ред. А. Н. Тихонова; подгот. текста и примеч. М. К. Азадовского; литографии Н. Розенфельда. [М., 1934; по другим сведениям – 1935]. С. 115–122.

12

Азадовская 1978. С. 231. Вероятно, именно для того, чтобы «дать полную, исчерпывающую библиографию», М. К. составил указатель всех изданий «Конька-Горбунка» за 1834–1930 гг., в котором он «тщательно учел не только все тексты сказки, но и переложения, подражания. Этот неопубликованный указатель является единственным сводом всех публикаций „Конька-Горбунка“» (Томина В. П. Библиографическая деятельность М. К. Азадовского. С. 56).

13

Ершов П. Конек-Горбунок. С. 13, 12.

14

Так называлось дело (началось в январе, завершилось в июле 1935 г.) о государственной измене, направленное против А. С. Енукидзе и ряда сотрудников кремлевского аппарата (в частности – кремлевской библиотеки, где служила Н. А. Розенфельд, бывшая жена художника), замышлявших якобы покушение на Сталина. К «кремлевскому делу» был притянут и Л. Б. Каменев, уже осужденный в январе 1935 г. (по новому приговору срок его заключения увеличился до 10 лет).

15

Лебедев Дм. Вредная мазня // Комсомольская правда. 1936. № 36, 14 февраля. С. 4. На той же странице – анонимная статья «Против формализма и „левацкого уродства“ в искусстве».

16

Правда. 1936. № 60, 1 марта. С. 3.

17

Обе эти идеологически актуальные статьи были включены в сборник «Против формализма и натурализма в искусстве» (М., 1937. С. 11–20).

18

Азадовская Л. В. К вопросу об издании «Полного собрания сочинений П. П. Ершова» // Сибирские огни. 1962. № 9. С. 170.

19

В списке 66 книг, предназначенных для издания в «Малой серии», «Стихотворения» Ершова значатся под № 31 (см.: Русский фольклор: Эпическая поэзия / Общ. ред. М. Азадовского; ст., ред. и примеч. А. М. Астаховой и Н. Андреева. Л., 1935. С. 7 (вступление, озаглавленное «От издательства»)).

20

Выходные данные «Стихотворений» Ершова (Малая серия, № 31): сдано в набор 29/VI 1936 г.; подписано к печати 2/XI 1936 г.

21

ЛНС. Т. 1. С. 285.

22

Азадовский М. Автор «Конька-Горбунка» // Литература и фольклор. С. 106–132. Этот «этюд» М. К. частично использовал затем, по его собственному сообщению, в статье «Первая глава биографии Ершова» (Очерки. С. 153–164).

23

Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Т.] 2. С. 315–316.

24

Воскресшее в 1990‑е гг., это утверждение разрослось со временем до легенды о том, что Пушкин якобы – истинный автор «Конька-горбунка» (легенда бытует и в настоящее время). Убедительное опровержение этим дилетантским домыслам см. в статье: Савченкова Т. П. «Конек-Горбунок» в кривом зеркале «сенсационного литературоведения» // Савченкова Т. П. Петр Павлович Ершов (1815–1869): Архивные находки и библиографические разыскания: Монография. Ишим, 2011. С. 170–203. «Статья Азадовского, – резюмирует автор, анализируя заметку М. К. 1936 г., – убедила пушкинистов; первые строки сказки в дальнейшем в пушкинские собрания не включались» (с. 184).

25

Высказывания М. К. относительно начальных строк «Конька-Горбунка» сопоставлены и рассмотрены в статье: Савченкова Т. П. М. К. Азадовский об авторстве зачина сказки П. П. Ершова «Конек-Горбунок» // Вестник Московского государственного областного университета. Серия: Русская филология. 2013. № 4. С. 77–82.

26

Ершов П. Стихотворения / Вступ. ст., ред. и примеч. М. Азадовского. Л., 1936. С. 159 (Библиотека поэта. Малая серия).

27

Это издательство, неоднократно менявшее название, прекратит свое существование в 2008 г.

28

«Сузге. Сибирское предание» – поэма Ершова (первая публикация – 1838).

29

Кожевников С. Статьи. Воспоминания. Письма / Сост., автор вступ. ст. и примеч. Н. Н. Яновский; публ. писем Р. И. Линецкой. Новосибирск, 1976. С. 104. Цитируемое письмо – без даты.

30

Там же. С. 107.

31

«Болезнь моя опять выбивает все из колеи, – писал М. К. 9 ноября 1939 г. Кожевникову. – Врачи нашли у меня острое нервное истощение на почве сильнейшего переутомления; в настоящее время это осложнилось у меня еще сильным гриппом, причем есть опасение, как бы последний снова не обратился в воспаление легких, к которым я, к сожалению, очень предрасположен» (Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 259).

32

Ср. в письме М. К. к Кожевникову от 10 февраля 1940 г.: «…работать же сейчас в читальных залах Публичной библиотеки и Академии наук очень трудно. Просто холодно…» (Там же. С. 263).

33

Там же. С. 258.

34

Цикл рассказов Ершова. Первая публикация в «Живописном сборнике замечательных предметов из наук, искусств, промышленности и общежития» за 1857 г. под инициалами П. Е.

35

«Страшный меч: Либретто большой волшебно-героической оперы, в 5-ти действиях» (1836). Первая публикация – 1876.

36

Имеется в виду оперетта в трех картинах под названием «Черепослов, сиречь Френолог» (первая публикация – 1860). В ее основу положена стихотворная сцена под тем же названием, переданная П. П. Ершовым в 1854 г. в Тобольске В. М. Жемчужникову и включенная во вторую картину (см.: Козьма Прутков. Полн. собр. соч. / Вступ ст., подгот. текста и коммент. Б. Я. Бухштаба. М.; Л., 1965. С. 450 (Библиотека поэта. Большая серия. 2‑е изд.)).

37

«Суворов и станционный смотритель» (1835).

38

Цикл эпиграмм Ершова (полное название: «Parbleu ou pour le bleu»).

39

В оригинале, возможно, pre-commentarii, т. е. предварительные комментарии (лат.).

40

Константин Иванович Тимковский (1814–1881), петрашевец, друг юности Ершова. М. К. посвятит Тимковскому несколько страниц в своем очерке «Первая глава биографии Ершова» (Очерки. С. 161–163); см. также: Ершов П. П. «Конек-горбунок». Стихотворения / Вступ. ст., подгот. текста и примеч. М. К. Азадовского. Л., 1961. С. 10–12).

41

Михаил Иванович Теребенев (1795–1864), живописец и график, миниатюрист; академик живописи.

42

М. С. Знаменский.

43

О названных выше работах и их воспроизведении см.: Савченкова Т. П. Ершовская иконография // Савченкова Т. П. Петр Павлович Ершов (1815–1869). С. 44–63.

44

Кожевников С. Статьи. Воспоминания. Письма. С. 110–112.

45

Кожевников С. Статьи. Воспоминания. Письма. С. 112 (письмо от 17 февраля 1940 г.).

46

ЛНС. Т. 1. С. 292.

47

Там же. С. 293 (письмо от 28 июня 1940 г.).

48

Там же.

49

См.: Кожевников С. Статьи. Воспоминания. Письма. С. 115–116 (письмо от 1 июля 1940 г.).

50

В прижизненной библиографии трудов М. К. эта книга описана следующим образом: «П. Ершов. Избранные сочинения. Новосиб. Облизд / Вступ. ст., коммент. и ред. М. К. Азадовского» (Библиография 1944. С. 20; раздел «Сдано в печать»).

51

Ершов П. Избранные сочинения / Под ред. Ф. Г. Копылова. Омск, 1937.

52

Азадовская Л. В. К вопросу об издании «Полного собрания сочинений П. П. Ершова». С. 171.

53

«Я назначен редактором „Сиб<ирских> Огней“ (по совместительству с работой в изд<ательст>ве), – сообщал Кожевников 8 марта 1940 г. – Обращаюсь к Вам с просьбой активно в нем сотрудничать. Черкните, что бы Вы могли предложить в 1940 г.» (62–60; 21).

54

Георгий Павлович Павлов (1895–1943), писатель.

55

Вайнерман В. Один год из жизни Сергея Григорьевича Тихонова // Сибирские огни. 2005. № 9. С. 195. См. также письмо Кожевникова к М. К. от 8 марта 1940 г.: «Очень сожалеем, что Вы не могли приехать к нам на ершовский юбилей и на фольклорное совещание» (62–60; 20).

56

М. С. Знаменский.

57

В архиве М. К. сохранились автограф и машинопись статьи Л. В. Хайкиной «Ершов и фольклор» (82–5).

58

«Статью тов. Хайкиной мы получили с опозданием, и поэтому она для первого номера „Сибирских Огней“ не успела, – писал Кожевников 8 марта 1940 г. – А Ваша заметка о неопубликованных произведениях Ершова поступила еще позднее. Таким образом, в первом номере „Сибирских Огней“ идет только один очерк Уткова» (62–60; 20).

59

Сибирские огни. 1940. № 1. С. 108–117 (номер вышел в конце марта). Посвященная Ершову заметка появилась также в № 4–5 «Сибирских огней» за 1940 г. (автор – И. С. Абрамов).

60

См.: Азадовский М. К. Раннее культурное и литературное движение в Сибири. Статья первая // Сибирские огни. 1940. № 3. С. 143–155 (раздел «Страницы прошлого»). Название статьи принадлежало редакции (см.: ЛНС. Т. 1. С. 294 (письмо Кожевникова от 28 июня 1940 г.)).

61

«Кое-кто из наших историков читал ее <статью>, и их она привела в восторг, – сообщал Кожевников 28 июня 1940 г. – Один из них сказал: почему он не засядет за книгу об истории Сибири» (ЛНС. Т. 1. С. 294).

62

Там же (письмо от 28 июня 1940 г.).

63

М. К. имел в виду материалы по Ершову, собранные в 1930‑е гг. В. Д. Бонч-Бруевичем и позднее поступившие в Центральный литературный архив (ныне – РГАЛИ).

64

А. Н. Турунов пытался выполнить просьбу М. К., хотя и без особого успеха; см. его письма к М. К. от 25 октября и 7 ноября 1948 г. (71–47; 42 и 42 об.).

65

Надежда Александровна Смолева (1874/1875 – 1945), внучка П. П. Ершова.

66

Пантелеймон Петрович Чукомин (1874–1938; расстрелян), тобольский художник и педагог.

67

См. подробнее: Савченкова Т. П. Ершовская иконография. С. 58.

68

Алексей Федорович Афанасьев (1850–1920), живописец-жанрист, график, иллюстратор. Особенно известны его акварельные иллюстрации к «Коньку-Горбунку», публиковавшиеся в 1897–1898 гг. в петербургском журнале «Шут». В коллекции М. К. находилось несколько таких работ Афанасьева (оригиналы), которые он, очевидно, предполагал использовать в издании «Библиотеки поэта».

69

Имеется в виду надгробие на могиле Ершова (первый памятник поэту в Тобольске был открыт лишь в 1972 г.).

70

В соответствии с духом времени Груздев требовал заменить слова «амплификация» и «корреспондирует» русскими словами.

71

Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 250.

72

Василий Григорьевич Базанов (1911–1981), литературовед и фольклорист, занимался проблемами творчества писателей-декабристов и революционных народников. Директор Пушкинского Дома в 1965–1975 гг. Член-корреспондент АН СССР (с 1962 г.).

73

Это было, собственно уже третье издание Ершова в «Малой серии»; 2‑е изд.: Ершов П. Конек-горбунок. Стихотворения / Вступ. ст., примеч. и подгот. текста В. Уткова. Л., 1951. Об этом издании Уткова, повторяющем им же ранее осуществленные издания (Омск, 1937; 1950), см.: Азадовская Л. В. К вопросу об издании «Полного собрания сочинений П. П. Ершова». С. 171.

74

Сохранилась папка с материалами по подготовке этого издания (34–2).

75

См. выше примеч. 9.

76

Ершов П. П. Сузге. Стихотворения, драматические произведения, проза, письма / Сост. тома, коммент., послесловие В. Г. Уткова. Иркутск, 1984 («Литературные памятники Сибири»).

77

Ершов П. П. Стихотворения / Автор вступ. ст. и примеч. В. П. Зверев. М., 1989 (серия «Поэтическая Россия»); Ершов П. П. Конек-Горбунок. Избранные произведения и письма / Сост., подгот. текстов, вступ. ст. и примеч. В. П. Зверева. М., 2005 (Новая библиотека русской классики. Обязательный экземпляр). Последнее издание завершается разделом «Библиография для любознательных». Упомянув в первой его части («Сочинения Ершова») оба томика в «Малой серии» «Библиотеки поэта» (1936, 1961), автор во второй части («О жизни и творчестве Ершова») не приводит ни одной работы М. К.

1

«Я был очень рад Николаю Михайловичу, – сообщал, например, Соколов в письме к М. К. 18 октября 1934 г., – тому, что с ним увиделся и поговорил. Я его очень люблю и ценю. Никогда не надо забывать, как он много для нас всех делал в годы, когда еще не было общественного понимания всей большой работы, которую мы делали» (70–47; 5 об.).

2

Иван Иванович Мещанинов (1883–1967), языковед, историк. Академик (1932). Директор Института антропологии и этнографии (1934–1937) и одновременно – Института языка и мышления (1935–1950). Академик-секретарь Отделения литературы и языка АН СССР (1934–1950). Сподвижник и последователь Н. Я. Марра.

3

Оргкомитет Союза советских писателей по РСФСР был создан в мае 1932 г. (в связи с постановлением ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций»).

4

Соколов Ю. М. Фольклор в эпоху социалистического строительства. К I совещанию по фольклору при Оргкомитете Союза советских писателей // Литературная газета. 1933. № 57, 11 декабря. С. 4.

5

Азадовский М. К. Новые темы в советской фольклористике // Там же.

6

[Б. п.] На фольклорном совещании в Оргкомитете // Литературная газета. 1933. № 58, 17 декабря. С. 6.

7

А. Н. Первое совещание писателей и фольклористов // Советская этнография. 1934. № 1–2. С. 204.

8

Там же. С. 205.

9

[Б. п.] Совещание о советском фольклоре // Правда. 1933. № 346, 17 декабря. С. 4.

10

Опубликовано: Сергею Федоровичу Ольденбургу: К пятидесятилетию научно-общественной деятельности. 1882–1932. Л., 1934. С. 25–35. Это юбилейное издание существует в двух вариантах: сборник речей, произнесенных в заседании 1 февраля 1933 г. (Н. Я. Марр, Ф. И. Щербатской, М. К. Азадовский), и сборник статей с предисловием В. П. Волгина (44 автора, помимо вышеуказанных). Издание завершается (в обоих вариантах) «материалами для библиографии» С. Ф. Ольденбурга, составленными китаеведом П. Е. Скачковым (1892–1964; репрессирован в 1937 г.).

11

Советская этнография. 1933. № 1. С. 15–38.

12

Каганович Б. С. Сергей Федорович Ольденбург: Опыт биографии. С. 221.

13

Речь идет о М. В. Красноженовой. См.: Азадовский М. К. К сорокапятилетнему юбилею М. В. Красноженовой // Советский фольклор: Сборник статей и материалов. Вып. 2–3. С. 460–461.

14

Это начинание М. К. удалось осуществить спустя три года. См.: Сказки Красноярского края: Сборник М. В. Красноженовой / Под общ. ред. М. К. Азадовского и Н. П. Андреева. Л., 1937.

15

В 1934 г. отмечался тысячелетний юбилей Фирдоуси.

16

Фронт науки и техники. 1934. № 3. С. 33. Журнал считался печатным органом Всесоюзной ассоциации работников науки и техники для содействия социалистическому строительству в СССР и Секции научных работников Всероссийского союза работников просвещения. Ольденбург был членом редколлегии этого журнала, и, видимо, при его содействии М. К. поместил в первом номере «Фронта» за 1934 г. свою «программную» статью «Фольклористика перед XVII съездом партии» (с. 111–113).

17

См., в частности, письмо Е. Г. Ольденбург к В. И. и Н. Е. Вернадским от 8 ноября 1938 г. (Ананьев В. Г., Бухарин М. Д. Время Ольденбурга: Postfactum II: Сохранение научного наследия академика С. Ф. Ольденбурга в письмах и документах // Диалог со временем. 2020. Вып. 71. С. 421).

18

Правда. 1934. № 242, 2 сентября. С. 2.

19

См.: Великорусс в своих песнях, обрядах, обычаях, верованиях, сказках, легендах и т. п.: Материалы, собранные и приведенные в порядок П. В. Шейном. СПб., Т. 1, вып. 1–2. 1898–1900.

20

Вероятно, имеются в виду следующие издания: 1. «Исторические песни малорусского народа с объяснениями Вл. Антоновича и М. Драгоманова» (Т. 1–2. Киев, 1874); 2. «Записки о Южной Руси» (Т. 1–2. СПб., 1856–1857); автор – П. А. Кулиш (1819–1897), украинский писатель, этнограф, критик и собиратель фольклора.

21

Правда. 1934. № 242, 2 сентября. С. 2.

22

Иванова 2009. С. 523.

23

Комиссия была создана постановлением Секретариата правления ССП СССР от 23 ноября 1934 г.; в нее, помимо М. К., вошли: А. А. Болотников, А. А. Лахути (таджикский и иранский поэт), Н. М. Маторин, Ю. М. Соколов и Р. О. Шор (71–12; 2). Основанием послужила докладная записка в правление ССП, поданная в декабре 1933 г. М. К. и Ю. М. Соколовым (см.: СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 649. Л. 10; Краткое жизнеописание от 6 июня 1946 г.). Позднее М. К. будет избран руководителем Фольклорной секции при Ленинградском отделении ССП.

24

Имеется в виду интервью с П. И. Чагиным, директором Издательства Академии наук, озаглавленное «Издания Академии наук. 600 исследовательских работ в 1935 году» (Литературная газета. 1934. № 137, 12 октября. С. 1). Среди намеченных к изданию книг по антропологии и этнографии упоминается, в частности, «сборник статей по фольклору под редакцией Азадовского» (очевидно, сборник «Советский фольклор»).

25

Участие Ю. М. Соколова в работе «Литературного критика» в середине и второй половине 1930‑х гг. окажется действительно весьма заметным, тогда как М. К. не публиковался в этом журнале ни разу.

26

Советская этнография. 1931. № 1–2. С. 3.

27

Две статьи этого номера, часть раздела «Хроника», оба некролога (К. Крона и Б. М. Едемского), а также составленный М. К. обзор «Книги и статьи по фольклору за 1933 г.» перепечатаны в издании, подготовленном Фольклорной секцией. См.: Фольклор: Бюллетень фольклорной секции Института антропологии и этнографии Академии наук СССР (отд. оттиск из № 1–2 журнала «Советская этнография» за 1934 г.). Издание, насчитывающее 52 страницы, открывается кратким вступлением «От редакции», также написанным М. К.

28

Статью (или заметку) о журнале «Советская этнография» Ю. М. Соколов, по-видимому, не успел написать.

29

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 363. Обещанные Соколовым статьи в «Советской этнографии» не появились. Статья, посвященная вопросам фольклора на Съезде советских писателей, была написана М. И. Шахновичем (Советская этнография. 1934. № 5. С. 97–100). А свою статью «Фольклор и писательский съезд» Ю. М. Соколов опубликовал в журнале «Советское краеведение» (1934. № 10. С. 4–7).

Михаил Иосифович Шахнович (1911–1992), историк культуры, этнограф и фольклорист, специалист в области религиоведения. В начале 1930‑х гг. – аспирант Института антропологии и этнографии и одновременно секретарь журнала «Советская этнография».

30

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 363. Ганс Науман (Науманн; 1886–1951), немецкий филолог и фольклорист, чья взгляды на аристократическое происхождение фольклора стали к середине 1930‑х гг. расцениваться как выражение фашистской идеологии, так что Ю. М. Соколов и другие фольклористы вынуждены были позднее публично отмежевываться от «вредоносной» и «антинаучной» теории. В действительности теория «аристократического происхождения» высказывалась еще в 1890‑е гг. как западными учеными, так и в России (В. Ф. Миллером). См.: Комелина Н. Г. О рецепции Ганса Наумана в советской фольклористике // Рябининские чтения – 2015: Материалы VII конференции по изучению и актуализации культурного наследия русского Севера. Петрозаводск, 2015. С. 313–315.

31

ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 2. № 3. Л. 1.

32

Павел Федорович Юдин (1899–1968), философ, общественный деятель. Автор работ о трудах Сталина, «Бесед о коммунизме (1963), о Белинском, Чернышевском и др. Директор Института красной профессуры (1932–1938) и Института философии АН СССР (1938–1944); академик (1953). Советский посол в КНР в 1953–1959 гг.

33

Петр Петрович Крючков (1889–1938; расстрелян), издательский работник, секретарь М. Горького, приближенный к нему в 1930‑е гг.

34

РО ИРЛИ. Ф. 496; не разобран.

35

См.: Саянов В. Статьи и воспоминания. Л., 1958. С. 171 (глава «Встречи с Горьким»).

36

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 235 (письмо от 22 июля 1933 г.).

37

Там же. С. 235–237.

38

Горький М. Полн. собр. соч. Письма: В 24 т. М., 2022. Т. 22: Письма. Март 1933 – июнь 1934. С. 153 (письмо от 13 сентября 1933 г.). Вопросительный знак означает, что Горький не знал отчества М. К. Об этом письме М. К. узнал из письма Саянова от 22 сентября 1933 г. (см.: ЛНС. Т. 1. С. 52).

39

Известная строчка из поэмы А. И. Безыменского. Так же («Комсомолия. Страницы истории») озаглавлен сборник стихов, неоднократно переиздававшийся (1‑е изд.: М.; Л., 1924) и впоследствии запрещенный советской цензурой.

40

Григорий Эммануилович Сорокин (1898–1954), писатель; заведующий «Издательством писателей в Ленинграде» (с 1934 г. – главный редактор издательства «Советский писатель»).

41

Нет сомнений, что эти тома М. К. собирался предложить Г. С. Виноградову.

42

Гиляки или нивхи – малочисленная этническая группа в Приамурье, на Сахалине и в Японии. К работе над этим сборником М. К. намеревался, скорее всего, привлечь этнографа Е. А. Крейновича (1906–1985), ученика Л. Я. Штернберга.

43

Алексей Матвеевич Смирнов-Кутачевский (1876–1958), фольклорист, собиратель и исследователь народной частушки. В 1931–1935 гг. преподавал в Московском государственном педагогическом институте. М. К. откликнулся рецензией на его статью «Кадрильные песни», опубликованную в 1933 г. в чешском журнале «Slavia», и упрекнул автора в том, что он «играет» текстами, «не ставя вопросов об их генезисе, не анализируя их источников и не вскрывая их социальной природы» (см.: Советский фольклор: Сборник статей и материалов. Вып. 2–3. С. 431).

44

Имеется в виду рукопись, подготовленная В. И. Чернышевым и Н. П. Андреевым. Издание ее в «Academia» не состоялось и было осуществлено в «Большой серии» «Библиотеки поэта» в 1936 г. под названием «Русская баллада» (предисл., ред. и примеч. В. И. Чернышева, вступ. ст. Н. П. Андреева).

45

Предполагалось, что «Былины» для Фольклорной серии «Библиотеки поэта» подготовит Ю. М. Соколов, уже заключивший договор на ту же книгу с издательством «Academia». (Оба издания не осуществились.)

46

В одном из недатированных писем к Ю. М. Соколову (по содержанию – август 1933 г.), обсуждая программу издательства «Academia», М. К. писал: «О Барсове я, признаться, никогда не думал, но несколько лет тому назад подавал заявку (дважды отвергнутую Ежовым) о русских плачах на 10 листов. Антология причитаний» (ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 363 (8). Л. 18). Имеются в виду «Причитания Северного края» Е. В. Барсова. Упоминается И. С. Ежов.

47

Там же. № 364 (4). Л. 8–8 об. Книга Г. С. Виноградова в издательстве «Academia» не состоялась.

48

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 363 (6).

49

Иван Капитонович Луппол (1896–1943), философ, литературовед. Академик (1939). Второй (после Л. Б. Каменева) директор ИМЛИ (1935–1941). Главный редактор ГИХЛ (1934–1938). Арестован осенью 1940 г., приговорен к расстрелу, замененному на 20-летний срок. Погиб в лагере.

50

Вячеслав Петрович Волгин (1879–1962), историк, общественный деятель. Академик (1930) и непременный секретарь АН СССР в 1930–1935 гг., вице-президент – в 1942–1953 гг.

51

Имеются в виду два издания для фольклорной серии «Academia», которые готовил и «курировал» Ю. М. Соколов: «Былины» (см. выше примеч. 16) и «Сказки» Афанасьева.

52

Я. Е. Эльсберг.

53

Вероятно, имеется в виду письмо М. К. к Ю. М. Соколову от 1 октября 1934 г. (ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50 № 363 (6)).

54

В. А. Десницкий

55

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 363 (7). Л. 15 об.

56

Под № 3 в «Малой серии» «Библиотеки поэта» вышла книга «Вирши. Силлабическая поэзия XVII–XVIII веков» (Л., 1935; общ. ред. П. Беркова; вступ. ст. Ив. Розанова).

57

Русский фольклор: Эпическая поэзия. С. 6.

58

Литературное обозрение. 1936. № 3. С. 13–16.

59

Словцов Р. На двух полюсах // Последние новости. 1936. № 5509, 23 апреля. С. 3.

60

Литературное обозрение. 1937. № 4. С. 48–51.

61

Чуковский К. Враки // Правда. 1936. № 149, 1 июля. С. 4. «Протест» К. Чуковского был отмечен в эмигрантской печати (см.: Последние новости. 1936. № 5554, 8 июля. С. 2).

62

Советский фольклор: Сборник статей и материалов. Л., 1934. Вып. 1. С. 7–8.

63

Из этих запланированных к изданию сборников удалось осуществить лишь один: Шорский фольклор / Записи, пер., вступ. ст. и примеч. Н. П. Дыренковой. М.; Л., 1940 (имя автора на обложке не указано).

64

[Б. п.] Новые работы в области фольклора: (Беседа с зав. Фольклорной секцией Академии наук проф. М. К. Азадовским) // Литературный Ленинград. 1935. № 47, 14 октября. С. 4.

65

Рецензия была напечатана (Известия. 1934. № 288, 10 декабря. С. 4).

66

Советское краеведение. 1934. № 12. С. 52.

67

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 363 (5). Л. 4–5.

68

Там же. № 364 (3). Л. 7.

69

Александр Александрович Бусыгин (1899–1936; расстрелян), философ-марксист. В 1934–1935 гг. – замдиректора Института антропологии и этнографии. Редактировал работу М. К. «Письма П. В. Киреевского к Н. М. Языкову» (1935), изданную в «Трудах Института антропологии и этнографии».

70

Виктор Платонович Петров (1896–1969), философ, антрополог, археолог, этнограф и фольклорист; писатель-прозаик (псевд. В. Домонтович). В 1941–1949 гг. – советский агент на Западе, о чем станет известно лишь в конце 1950‑х гг. М. К. высоко ценил работы В. П. Петрова и охотно приглашал его к сотрудничеству.

71

О личном знакомстве с Марром и отношении М. К. к «новому учению об языке» см.: Азадовский К. Марризм и советская фольклористика: (По материалам архива М. К. Азадовского) // Литературный факт. 2023. № 1 (27). С. 217–243.

72

Николай Сергеевич Ашукин (1890–1972), поэт, литературный критик, краевед; составитель (совместно с М. Г. Ашукиной) известной книги «Крылатые слова» (1‑е изд.: 1955). В 1930‑е гг. – сотрудник издательства «Academia».

73

См.: Народные русские сказки не для печати, заветные пословицы и поговорки, собранные и обработанные А. Н. Афанасьевым 1857–1862 / Изд. подгот. О. Б. Алексеева, В. И. Еремина, Е. А. Костюхин, Л. В. Бессмертных. М., 1997. С. 560–561.

74

РНБ. Ф. 20. № 178. Л. 1.

75

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 363 (8). Л. 3–5. Недатированное письмо; судя по содержанию – август.

76

Летом 1933 г. Н. П. Андреев сообщал Ю. М. Соколову, что он (Андреев) и М. К. «сильно двинули работу по первому тому» (70–46; 42 об; письмо Ю. М. Соколова к М. К. от 31 июля 1933 г.).

77

Упоминаются художники: Владимир Иванович Соколов (1872–1946), Михаил Владимирович Маторин (1901–1976), Николай Павлович Дмитревский (1890–1938; расстрелян), Петр Николаевич Староносов (1893–1942).

78

В октябре – ноябре 1934 г. Ю. М. Соколов отдыхал под Москвой в санатории ОГИЗа.

79

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 241–242.

80

Константин Алексеевич Пушкаревич (1890–1942), филолог-славист. Окончил в 1917 г. историко-филологический факультет Петроградского университета. В 1918–1922 гг. преподавал в Томском университете. С осени 1931 г. – старший ученый хранитель Института славяноведения СССР, с 1939 г. – старший научный сотрудник Института этнографии АН СССР. Умер в блокаду.

81

Афанасьев А. Н. Народные русские сказки: В 3 т. / Под ред. М. К. Азадовского, Н. П. Андреева, Ю. М. Соколова. Л., [1940]. Т. 3. С. 472.

82

См.: Мельников П. И. (Андрей Печерский). В лесах: Роман: В 2 т. / Подгот. текста и коммент. И. С. Ежова; вступ. ст. Г. С. Виноградова. М.; Л., 1936–1937.

83

Володина Н. Н. Общественные взгляды издателя русских сказок А. Н. Афанасьева по материалам его дневника // Вестник Московского университета. Серия 8: История. 2012. № 1. С. 54–63. См. также: Лазутин С. Дневник А. Н. Афанасьева // Подъем (Воронеж). 1973. № 4. Июль–август. С. 153–160.

84

Софья Исааковна Минц (1899–1964), собирательница и исследовательница фольклора, с 1944 г. – сотрудница Государственного литературного музея (заведовала Сектором фольклора).

85

Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 238.

86

«Сатира» Н. Ф. Щербины на А. Н. Островского (полный текст неизвестен).

87

Имеется в виду поэт Д. В. Давыдов.

88

«Царь Никита и сорок его дочерей» – пушкинская сказка в стихах, опубликованная полностью в 1861 г. в Лондоне.

89

Литературный и общественно-политический журнал, основанный Пушкиным (СПб., 1836–1866).

90

Имеются в виду: «Словарь псевдонимов» И. Ф. Масанова (М. К. было известно первое сокращенное издание, выходившее в 1941–1945 гг.) и тома 49–50, 51–52 и 53–54 «Литературного наследства», посвященные Н. А. Некрасову (1946–1949).

91

«Учено-литературный журнал», издававшийся М. П. Погодиным (М., 1841–1856).

92

РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 6. № 157. Л. 2–2 об. (машинописная копия, сохранившаяся в редакционном портфеле «Литературного наследства»).

93

Азадовский М. С. Ф. Ольденбург как фольклорист: (К 50-летию его научной деятельности) // Советская этнография. 1933. № 1. С. 22.

94

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 242–243.

95

Павел Иванович Лебедев-Полянский (наст. фамилия Лебедев; псевд. Валериан Полянский; 1882–1948), литературовед и литературный критик; член партии большевиков с 1902 г. После 1917 г. – один из руководящих советских идеологов и функционеров. В 1922–1933 гг. – начальник Главлита; в 1934–1939 гг. – главный редактор «Литературной энциклопедии». Член-корреспондент АН СССР (1939), академик (1946). В 1937–1948 гг. директор Института литературы (Пушкинский Дом).

96

Примечательна история этого издания. Имя Ю. Г. Оксмана, поначалу редактировавшего все тома, указано лишь на первых трех, появившихся соответственно в 1934, 1935 и 1936 гг. Три последних тома редактировал Б. П. Козьмин. Четвертый том вышел в 1937 г. (вступ. ст. Б. Я. Бухштаба, подгот. текста и примеч. Б. Я. Бухштаба и С. А. Рейсера); шестой том – в 1939 г.; пятый (последний) том – в 1946 г. См.: Оксман Ю. Г. 1) О некоторых итогах работы над первым советским изданием полного собрания сочинений Н. А. Добролюбова // Ученые записки Горьковского гос. ун-та. 1966. Вып. 78. С. 3–20; 2) Старые и новые издания сочинений Н. А. Добролюбова: Критический обзор основных изданий за 100 лет // Добролюбов Н. А. Русские классики. Избранные литературно-критические статьи. И. А. Гончаров, Ф. М. Достоевский, А. Н. Островский, М. Е. Салтыков-Щедрин, И. С. Тургенев / Изд. подгот. Ю. Г. Оксман. М., 1970. С. 528–566 («Литературные памятники»).

97

Добролюбов Н. А. Полн. собр. соч.: В 6 т. / Под общ. ред. П. И. Лебедева-Полянского [Л.], 1934. Т. 1: Литературная критика. Статьи и рецензии 1856–1858 г./ Ред. Ю. Г. Оксман.

98

Азадовский М. Добролюбов – фольклорист // Советский фольклор: Сборник статей и материалов. Вып. 2–3. С. 423–425.

99

Там же. С. 425.

100

Азадовский М. К. Добролюбов и русская фольклористика // Известия АН СССР. Отделение общественных наук. 1936. № 1–2. С. 159.

101

Там же. С. 148.

102

Азадовский М. К. Добролюбов и русская фольклористика. С. 156.

103

Там же. С. 146.

104

Там же. С. 159.

105

Азадовский М. К. Н. Г. Чернышевский в истории русской фольклористки (Глава из курса по истории русской фольклористики) // Ученые записки [ЛГУ]. Серия филологических наук. Л., 1941. С. 5.

106

Тематический номер «ЛЕФа», посвященный в основном анализу языка Ленина, вышел в 1924 г. (№ 1). Авторами статей были участники ОПОЯЗа и Московского лингвистического кружка: Б. В. Казанский, Б. В. Томашевский, Ю. Н. Тынянов, В. Б. Шкловский, Б. М. Эйхенбаум.

107

В. А. Малаховский.

108

А. С. Гобов.

109

СЖС. 1925. Вып. 3–4. С. 53–64. Издано также в виде отдельного оттиска.

110

Перевал. 1924. № 2. С. 281–287. Родион Михайлович Акульшин (1896–1988, США), поэт, писатель (в основном для детей), драматург. Входил в группу «Перевал». В 1941 г. попал в плен и был отправлен к Германию; после 1945 г. переехал в США.

111

Азадовский М., Миротворцев К. Иркутский университет и изучение местного края. 1918–1926. Иркутск, 1928. С. 10.

112

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 236.

113

Русский фольклор: Хрестоматия для высших педагогических учебных заведений / Сост. проф. Н. П. Андреев. М.; Л., 1936 (2‑е изд., перераб.: 1938).

114

Азадовский М. Ленин в фольклоре // Резец. 1934. № 2. С. 17–18 («ленинский» номер – к 10-летию со дня смерти).

115

Азадовский М. Легенды о Ленине // Молодая гвардия. 1935. № 1. С. 113–117.

116

Азадовский М. Ленин в фольклоре // Памяти Ленина: К 10-летию со дня смерти. 1924–1934. М.; Л., 1935. С. 882–883.

117

Там же. С. 891.

118

Там же. С. 889.

119

Азадовский М. Ленин в фольклоре. С. 895.

120

Там же.

121

Там же. С. 897.

122

Решение было принято на заседании Президиума АН СССР 14 декабря 1934 г. «вследствие представления Квалификационной Комиссии по Отделению Общественных Наук», о чем непременный секретарь отделения академик В. П. Волгин официально уведомил М. К. письмом от 20 января 1935 г. См. также копию справки, выданной М. К. в Институте этнографии для представления в Комиссию содействия ученым (КСУ) 7 сентября 1935 г. (ГАРФ. Р–4733. Оп. 2. № 658. Л. 1).

123

Кроме М. К. и В. Я. Проппа, на кафедре с 1939 г. работала Н. П. Колпакова (М. К. поручил ей создание Кабинета народного творчества).

124

Лидия Михайловна Лотман (1917–2011), историк русской литературы. После окончания ЛИФЛИ (1939) поступила в аспирантуру ИЛИ. С 1946 г. – научный сотрудник ИРЛИ.

125

Лотман Л. М. Воспоминания. СПб., 2007. С. 82–83.

126

Василий Васильевич Чистов (1916–2000), в 1934–1939 гг. студент ЛИФЛИ; фольклорист. Позднее закончил Академию внешней торговли и находился на дипломатической работе. Брат К. В. Чистова. До войны составил и издал в Карельском научно-исследовательском институте культуры (самостоятельно или в соавторстве с ленинградскими фольклористами) несколько фольклорных сборников: «Сказы и плачи о Ленине» (1939), «Киров в народном творчестве» (1939), «Народное творчество Карело-Финской ССР» (1940) и др,

127

Анатолий Михайлович Кукулевич (1913–1942), окончил филологический факультет ЛГУ в 1939 г. и был оставлен в аспирантуре. Погиб на фронте. К. Чистов называет его «самым талантливым предвоенным учеником» М. К. (Чистов К. В. Из воспоминаний о М. К. Азадовском // Воспоминания. С. 67).

128

Ирина Михайловна Колесницкая (1917–1994), фольклористка, преподаватель ЛГУ (кафедра истории русской литературы) в 1943–1989 гг. См. о ней: Иванова Т. Г. Ирина Михайловна Колесницкая: (Отдавая долги нашим ученым) // Этнографическое обозрение. 1996. № 6. С. 132–138.

129

Михаил Михайлович Михайлов (1908–1941), в 1936–1940 гг. – студент ЛИФЛИ/ЛГУ. Составил и издал (под руководством М. К.) сборник «Русские плачи Карелии» (1940). Ушел добровольцем в армию и погиб на фронте.

130

Алексей Дмитриевич Соймонов (1912–1995), окончил ЛГУ в 1939 г.; в 1939–1940 г. возглавлял Отдел фольклора в Карельском научно-исследовательском институте культуры. В 1945–1948 гг. – в аспирантуре ЛГУ. С 1949 по 1978 г. – научный сотрудник ИРЛИ. См.: Письма М. К. Азадовского к А. Д. Соймонову (1942–1944) / Вступ. ст., подгот. текста и коммент. Н. Г. Комелиной // Русская литература. 2009. № 1. С. 229–255.

131

Ида Николаевна Этина (даты жизни неизвестны). См. о ней: Петрова Л. И. Эпические записи И. Н. Этиной в материалах фольклорного хранилища Пушкинского Дома // Из истории русской фольклористики. СПб., 2018. Вып. 11. С. 330–351.

132

Соймонов [А]., Чистов [В]. На фольклорном кружке // За пролетарские кадры. 1935. № 10 (85), 1 мая. С. [4]; Чистов В. Фольклористы нашего института // Там же. 1936. № 5 (99), 1 мая. С. [4].

133

Студенческие записки филологического факультета (специальный номер статей и материалов студенческого научно-исследовательского фольклорного кружка). Л., 1937. [С. 1]. Судя по выходным данным, сборник был издан тиражом 50 экземпляров; разрешение Леноблгорлита от 5.11.1937. Экземпляр, сохранившийся в РНБ, восходит к личной библиотеке Н. П. Андреева, о чем свидетельствует надпись: «Многоуважаемому Николаю Петровичу от фольклорного кружка филологич<еского> ф<акульте>та ЛГУ (б<ывшего> ЛИФЛИ). 28 – XII – 37 г.»

134

Там же. С. 137.

135

Чистов К. В. Из воспоминаний о М. К. Азадовском. С. 62.

136

См.: Ширяева П. Г. Фольклорная работа в СССР за последние три года // Советский фольклор: Сборник статей и материалов. М.; Л., 1941. Вып. 7. С. 264.

137

Отчет о деятельности Ленинградского государственного университета за 1940 год. Научно-исследовательская работа. Л., 1941. С. 155. Кафедра фольклора в московском Институте истории, философии и лингвистики была открыта в 1938 г.; заведующим стал Ю. М. Соколов, его помощницей – Э. В. Гофман.

138

Иванова Т. Г. Роль ленинградских ученых в становлении фольклористики в Карельском научно-исследовательском институте // Труды Карельского научного центра РАН. 2010. № 4. С. 115–122.

139

Николай Владимирович Новиков (1911–1997), фольклорист. Окончил в 1940 г. филологический факультет ЛГУ и тогда же поступил в аспирантуру, которую заканчивал уже после войны – в 1945–1948 г. Научный сотрудник ИРЛИ в 1953–1967 гг.

140

Студенческие записки филологического факультета (специальный номер статей и материалов студенческого научно-исследовательского фольклорного кружка). С. 32–68.

141

Песни и сказки на Онежском заводе / Отв. ред. А. Л. Дымшиц. Петрозаводск, 1937 (раздел «Сказки» подготовлен Н. Новиковым).

142

Сказки Филиппа Павловича Господарева / Запись текста, вступ. ст., примеч. Н. В. Новикова; общ. ред. и предисл. М. К. Азадовского. Петрозаводск, 1941.

143

См.: [Б. п.]. В Олонецкий район за фольклором // Красная Карелия. 1936. № 154, 6 июля. С. 4. См. также: Ширяева П., Соймонов А., Чистов В. Фольклорная экспедиция в Олонецком районе // Там же. № 181, 8 августа. С. 3.

144

Эта фотография, примечательная в известном отношении, впервые опубликована в 2010 г. (см.: Комелина Н. Г. Советская фольклористика в отдельно взятой республике. Отдел фольклора в Карельском научно-исследовательском институте культуры в 1939–1941 гг.: (По материалам архива А. Д. Соймонова) // «Калевала» в контексте региональной и мировой культуры. Петрозаводск, 2010. С. 540–554 (в подписи к фотографии указаны фамилии некоторых участников экспедиции 1936 г.).

145

См.: Народное творчество Карело-Финской ССР. Записи 1937–1938 гг. / Подгот. текста, вступ. ст. и примеч. В. Чистова; под ред. А. Н. Лозановой. Петрозаводск, 1940.

146

Отчет о деятельности Ленинградского государственного университета за 1940 год. Научно-исследовательская работа. С. 154.

1

Князь Дмитрий Петрович Святополк-Мирский (1890–1939) вернулся в СССР в 1932 г. и активно включился в строительство «социалистической культуры». Опубликовал ряд статей по истории русской литературы, занимался пушкинистикой. Был тесно связан с Оксманом, позднее встретившим его на Колыме. Арестован и осужден в 1937 г. Погиб в лагере.

2

Гольдберг И. Огнем и железом выжечь остатки врагов Родины // Восточно-Сибирская правда. 1937. № 23, 28 января. С. 3.

3

Среди участников конференции – М. П. Алексеев, В. А. Десницкий, В. М. Жирмунский, А. С. Орлов, Н. К. Пиксанов и др.

4

Азадовский М. 1) Пушкин и фольклор // Правда. № 35, 5 февраля. С. 2; 2) Сказки Пушкина // Труд. 1937. № 29, 5 февраля. С. 2; 3) Пушкин и народность // Большевистская печать. 1937. № 2–3. С. 63–66.

5

До 1942 г. находилась в колымском лагере, затем провела несколько лет в ссылке (Курганская область), преподавала в местном техникуме. В 1946 г. защитила в Москве кандидатскую диссертацию по этнографии. В 1947 г. – вторичный арест и новый пятилетний срок. Освободилась (по амнистии) в 1954 г.

6

Людмила Павловна Миклашевская (урожд. Эйзенгардт; 1899–1976), мемуаристка. В 1920–1928 гг. – жена К. М. Миклашевского (1885–1943; Париж), актера, режиссера, историка театра и театрального деятеля. С 1930 г. – жена Ис. М. Троцкого (брак не был зарегистрирован). В 1937 г. выслана из Ленинграда как жена репрессированного в Архангельскую область; в 1938 г. арестована и осуждена на 10 лет (среди предъявленных ей обвинений – намерение убить наркома Ежова). Провела в ссылке, тюрьмах и лагерях в общей сложности 17 лет. Ее дочь Елена Эйзенгардт (в замуж. Элиашберг; 1930–1958) воспитывалась в семье Иос. М. и М. Л. Тронских, удочеривших ее как свою родственницу (иначе девочку отправили бы в детский дом).

7

Миклашевская Л., Катерли Н. Чему свидетели мы были: Женские судьбы XX века. С. 318.

8

Данные приводятся по составленному нами указателю: Список авторов и участников «Сибирской живой старины» и роспись их публикаций // Сибирская живая старина: Этнографический сборник: Репринтное издание 1923–1924 годов. Т. 1, вып. 1, 2. СПб., 2008. С. XLV–LVI (в «Списке» 87 фамилий).

9

Свинин В. В. Краеведение в Восточной Сибири в XX веке // Иркутское краеведение 20‑х. Ч. 2. С. 21.

10

В<яткин> Г. Сибирский поэт П. Ершов // Сибирские огни. 1937. № 2 (март – апрель). С. 147–149.

11

С. А. Макарьев был дружен (со студенческих лет) с Н. М. Маториным (см.: Шафранская К. В. Историческое краеведение Карелии в 1917–1939 гг. Петрозаводск, 2012. С. 110).

12

См.: Кангаспуро М. Взлет и падение «красных финнов» // Север. 1997. № 11–12. С. 121–122.

13

См.: Шафранская К. В. Фольклорно-этнографические исследования в Карелии в первые десятилетия советской власти (1917–1937 гг.) // Рябининские чтения – 2007: Материалы V научной конференции по изучению народной культуры Русского Севера. Петрозаводск, 2007. С. 402.

14

«Почему не был в Карелии, где тебя ждали и где я очень хотел тебя встретить?..» – укорял он Ю. М. Соколова в письме от 10 марта 1935 г. (Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 241).

15

Красная Карелия. 1935. № 50, 1 марта. С. 1.

16

О личных контактах М. К. с Н. Н. Виноградовым в 1930‑е гг. сведений не имеется.

17

Н. Н. Виноградов готовил также к печати «Библиографический словарь сказителей былин» (см.: Красная Карелия. 1936. № 216, 18 сентября. С. 4; заметка под названием «Книги в гранках»). Судьба этого издания неизвестна.

18

К. В. Шафранская сообщает, что летом – осенью 1937 г. Нечаев подвергался аресту (Шафранская К. В. Историческое краеведение Карелии в 1917–1939 гг. С. 110). Тем не менее в начале 1938 г. он издает в Петрозаводске «Беломорские сказки, рассказанные М. М. Коргуевым» (согласно выходным данным, книга была сдана в набор 11.07.1937, а подписана к печати – 11.11.1937).

19

Сказки М. М. Коргуева / Записи, вступ. ст. и коммент. А. Н. Нечаева; предисл. М. К. Азадовского; под общ. ред. М. К. Азадовского и др. Петрозаводск, 1939. Кн. 1–2. Издание, выпущенное под грифом КНИИКа, представляет собой первый том серии «Сказки Карельского Беломорья». Второй том не состоялся.

20

Шафранская К. В. Историческое краеведение Карелии в 1917–1939 гг. С. 110.

21

Миклашевская Л., Катерли Н. Чему свидетели мы были: Женские судьбы XX века. С. 319.

22

Гранин Д. Страх. СПб., 1997. С. 202–203.

23

РГАЛИ. Ф. 2567. Оп. 1. № 1083. Л. 34–34 об. Впервые: Фролов М. «Вынужден вновь напомнить о себе и о своем деле…»: К истории ареста, заключения и реабилитации Ю. Г. Оксмана (1936–1958) // Вопросы литературы. 2011. № 3. С. 454–456 (опубликовано по машинописной копии из архива Ю. Г. Оксмана).

24

См. письмо Н. И. Гаген-Торн к М. К. от 25 ноября 1943 г., отправленное из поселка Чаша Курганской области (60–3; 29 об.).

25

См.: Письма ссыльного литератора: Переписка А. В. и М. В. Туфановых 1921–1942 / Сост., вступ. ст., подгот. текста и коммент. Т. М. Двинятиной и А. В. Крусанова. М., 2013. Там же – о роли М. К. в аспирантской истории Туфанова в 1937–1941 гг. (по указателю).

26

См.: Блюм А. Запрещенные книги русских писателей и литературоведов 1917–1991: Индекс советской цензуры с комментариями. С. 293, 321, 327–328.

27

См. о нем биографическую справку в кн.: Решетов А. М. Материалы к библиографическому словарю российских этнографов и антропологов. XX век. СПб., 1997. С. 153. О Волкове здесь говорится, что, пройдя всю войну и побывав в плену, он был арестован в 1947 г. по обвинению в антисоветской деятельности. В другой статье А. М. Решетов сообщает, что Волков был в 1937 г. исключен из ВКП(б) «за притупление бдительности и непринятие мер к врагам народа» (Решетов А. М. Отдание долга // Этнографическое обозрение. 1995. № 4. С. 8).

28

Цитируется по машинописной копии (8 страниц), сохранившейся в семейном архиве. Подпись как таковая отсутствует; в скобках указано: Н. Волков. Дата под текстом: «21/I – 36 г.».

29

Научный архив МАЭ РАН им. Петра Великого. Ф. 13. Оп. 1. № 76. Дата отзыва: 15 июня 1936 г. Отсутствует в № 6 и ряд других упомянутых Волковым материалов.

30

Илья Маркович Рубановский (1900–1976), поэт, журналист. В 1948 г. был арестован (в связи с начавшейся «борьбой против космополитизма»).

31

Такого сборника у М. К. не было. Возможно, имеется в виду кн.: Ленин в русской народной сказке и восточной легенде. [М.], 1930 (сост. А. В. Пясковский).

32

РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. № 100а. Л. 7.

33

Там же. Л. 26.

34

О какой именно «былине» идет речь, неясно.

35

Можно предположить, что Рубановский имел в виду «Покойнишный вой», хотя жанр «плача» по ушедшему вождю был в те годы весьма распространен в СССР – фольклористами выявлено несколько десятков аналогичных текстов (см.: Рукописи, которых не было: Подделки в области славянского фольклора / Изд. подгот. А. Л. Топорков, Т. Г. Иванова, Л. П. Лаптева, Е. Е. Левкиевская. М., 2002. С. 436–475).

36

РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. № 100а. Л. 52.

37

Ленин и Сталин в поэзии народов СССР. М., 1938 (книга вышла в Гослитиздате, завершавшем издания, начатые в «Academia»).

38

Последний (несостоявшийся) проект с участием М. К. – издание в «Academia» книги «Сказки и предания Самарского края» (сборник Д. Н. Садовникова). «…По моему предложению такая книга была однажды включена в план издательства „Academia“ – рассказывал М. К. в письме к В. Ю. Крупянской от 3 августа 1940 г. – Но дело с договором (исключительно по моей вине) затянулось, а потом началась ликвидация, и все оборвалось». Однако из переписки М. К. с редакторами «Academia» (вторая половина 1936 г.) следует, что идея сборника принадлежала издательству, тогда как М. К. предлагалось взять на себя его редактирование (РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. № 284. Л. 2–3, 6, 8 об. – 10).

39

Советская этнография. 1937. № 6. С. 164 (дата под письмом: 9 апреля 1937 г.).

40

Имеется в виду совещание, созванное Фольклорной секцией Общества изучения Восточной Сибири и проходившее в Иркутске с 25 по 27 января 1937 г. В совещании принимали участие И. Гольдберг, И. Молчанов-Сибирский, А. Балин (Восточно-Сибирская правда. 1937. № 22, 27 января. С. 4; заметка под заглавием «Областное совещание фольклористов»). Трудно предположить, что кто-либо из участников совещания мог позволить себе в присутствии этих писателей обличительные речи в адрес М. К. Дело представляется следующим образом. Составляя во второй половине 1937 г. сборник «Фольклор Восточной Сибири», А. В. Гуревич, напуганный арестами в Иркутске и прочитавший покаянное письмо М. К. в «Советской этнографии», рассудил, что в недалеком будущем репрессии настигнут и бывшего его учителя, а потому предпочел «проявить бдительность» и своевременно от него отстраниться.

41

Гуревич А. Фольклор Восточной Сибири и задачи собирателей народного творчества // Фольклор Восточной Сибири: Сборник / Сост. А. Гуревич. Иркутск, 1938. С. V.

42

Иванова 2009. С. 671–672.

43

См. научно оснащенное переиздание: Хандзинский Н. Покойнишный вой по Ленине / Предисл. Е. Югай; Послесл. С. Мохова. Тель-Авив, 2021.

44

Русская сказка: Избранные мастера. Т. 1. С. 376.

45

Азадовский М. К. Письма к А. А. Богдановой. С. 75.

46

Название серии издательства «Academia», в которой и была издана «Русская сказка».

47

Восточно-Сибирская правда. 1937. № 190, 17 августа. С. 4.

48

Сказочница Наталья Осиповна Винокурова // Восточно-Сибирский комсомолец (Иркутск). 1937. № 130, 16 сентября. С. 4 (подпись: Верхоленская первичная комсомольская организация).

49

Толмачева Н. Юбилей сказительницы Н. О. Винокуровой // Восточно-Сибирская правда. № 220, 21 сентября. С. 3.

50

Оба документа сохранились в архиве М. К. (57–32).

51

Ср. с. 303 наст. кн.

52

См.: Литература и фольклор. С. 248.

53

[Б. п.] Весь мир содрогнется от этих чудовищных злодейств // Ленинградская правда. 1938. № 50, 3 марта. С. 4 (всего 12 подписей).

54

Там же. № 51, 4 марта. С. 1.

55

Там же. № 60, 15 марта. С. 2.

1

Сборник статей к сорокалетию ученой деятельности академика А. С. Орлова. Л., 1934. С. 279. Под статьей М. К. дата написания: «14.III.1933».

2

Азадовская 1978. С. 215.

3

Владимир Николаевич Орлов (1908–1985), историк русской литературы.

4

Имеется в виду том «Литературного наследства», изданный в связи со 100-летием смерти Гёте (М., 1932. Т. 4–6).

5

«Материал» был получен от Н. Н. Грибановского.

6

РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. № 1. Л. 1.

7

Там же. Л. 1 об.

8

Азадовский М. Забытый сибирский поэт: (Стихотворения Матвея Александрова) // Известия Иркутского государственного научного музея. 1937. Т. 2. С. 17–35. С некоторыми изменениями вошло в «Очерки» (с. 138–152). Перепечатано в кн.: Статьи и письма. С. 42–62.

9

Сборник статей, посвященных академику А. С. Орлову. С. 279.

10

Азадовская 1978. С. 215.

11

Владимир Иванович Невский (наст. имя и фамилия Феодосий Иванович Кривобоков; 1876–1937; расстрелян), историк; революционер-большевик, советский государственный и партийный деятель.

12

См.: Крылов В. В., Кичатова Е. В. Издательство «Academia»: Люди и книги. 1921–1938–1991. С. 64–66.

13

ОР РГБ. Ф. 384. Карт. 14. № 2. Л. 81–81 об.

14

Василий Павлович Колесников (1803–1876), портупей-прапорщик Оренбургского гарнизонного полка. Арестован в 1827 г. как участник Оренбургского тайного общества (по доносу Ипполита Завалишина), приговорен к четвертованию, затем – к каторжным работам сроком на 6 лет. Отбывал каторгу в Чите, затем в Качуге и других местах Иркутской губернии. С 1856 г. жил в Иркутске.

15

Колесников В. П. Записки несчастного, содержащие путешествие в Сибирь по канату / Ред. и вступ. ст. П. Е. Щеголева. СПб., 1914 (серия «Библиотека мемуаров издательства „Огни“»).

16

Ипполит Иринархович Завалишин (1809 – 1870‑е), провокатор, сосланный в Сибирь и отбывавший каторгу вместе с декабристами. Брат декабриста Д. И. Завалишина. В книге «Записки несчастного» приводится его «Всеподданнейшее донесение», по которому и был арестован В. П. Колесников (с. 146–155).

17

Имеется в виду А. А. Богданова, писавшая в 1929 г. работу об Ипполите Завалишине. М. К. консультировал ее по части архивных материалов и пытался помочь с публикацией (так и не состоявшейся). См.: Азадовский М. К. Письма к А. А. Богдановой. С. 71, 73, 74 и др. В дальнейшем М. К. надеялся приобщить ее к работе над переизданием Колесникова. «Я опять начал вести переговоры об издании Колесникова, – писал он Богдановой 16 ноября 1932 г. – Если что-либо выйдет, постараюсь и Вас втянуть в это дело» (Там же. С. 80).

18

Спустя более чем два десятилетия, 20 июля 1954 г., отвечая на вопрос Б. Г. Кубалова относительно статьи Д. И. Завалишина «Литература, театр и художества в Сибири», М. К. сообщил:

«Оригинал находился в архиве его дочери, Зинаиды Дмитриевны Еропкиной. В свое время она передала мне и С. Я. Гессену ряд бумаг отца в связи с тем, что мы собирались переиздать его „Воспоминания“. Большая часть бумаг была именно у С<ергея> Я<ковлевича>, в том числе и эта „записка“. У меня же сохранились лишь выписки из нее и одна мало исправная копия.

С. Я. Гессен, как Вы знаете, умер в 1937 г. (попал под автобус), оставшиеся после него бумаги Завалишина взяла обратно Еропкина, но этой записки уже не оказалось (вообще большая часть оказалась растерянной), ибо она спрашивала как раз у меня о сибирской части переданных ею бумаг» (Статьи и письма. С. 182 (письмо от 20 июля 1954 г.)).

Подробности о судьбе архива Д. И. Завалишина см. в комментарии А. А. Ильина-Томича к статье М. К. «Письма Д. И. Завалишина из каземата к А. С. и Ф. О. Смольяниновым» (Страницы истории декабризма. Кн. 1. С. 380–386).

19

ОР РГБ. Ф. 384. Карт. 14. № 2. Л. 79–80.

20

И. С. Ежов.

21

Александр Николаевич Тихонов (1880–1956), писатель, издательский работник, главный редактор издательства «Academia» в 1930–1936 гг.

22

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 239.

23

Это издание М. К. предполагал осуществить совместно с С. Гессеном (см. выше примеч. 18).

24

Степан Михайлович Семенов, декабрист, член Северного общества.

25

Петр Иванович Фаленберг, декабрист, член Южного общества.

26

М. С. Знаменский.

27

ОР РГБ. Ф. 369. Карт. 230. № 36. Л. 4–4 об.

28

См.: Страницы истории декабризма. Кн. 1. С. 21; Азадовская 1978. С. 224.

29

См. выше примеч. 1.

30

Турунов работал в технической редакции «Сибирской советской энциклопедии» и был «выпускающим» третьего тома (1932).

31

К этому с известной натяжкой можно добавить статью М. К. об Омулевском и И. Тэне в сборнике, посвященном Н. Я. Марру (1934), и первые разработки ершовской темы.

32

18 июля в Иркутске М. К. делает два доклада на заседании Общества изучения Восточно-Сибирского края (бывшего ВСОРГО): 1. «Две пятилетки»; 2. «Фольклорное движение в СССР» (Иркутская летопись. С. 609). Содержание первого доклада было связано с масштабным проектом М. Горького – издание документально-публицистических сборников о «людях пятилетки». Из пяти задуманных томов, которые готовила главная редакция, состоялся один: «Творчество народов СССР» (М., 1937). См. также статью М. Горького «Две пятилетки», опубликованную 9 апреля 1935 г. (одновременно в «Правде» и «Известиях»).

33

Полное название: «Шаг за шагом. Светлов, его взгляды, характер и деятельность» (1‑е изд.: 1871).

34

ССЭ. Т. 3. Стб. 175–176.

35

Литературная энциклопедия. М., 1934. Т. 8. С. 295–296. В том же томе напечатана статья М. К. о сибирском писателе и краеведе А. Е. Новоселове (с. 139).

36

ССЭ. Т. 4. Стб. 167. Статья не подписана; авторство устанавливается путем сопоставления ее с другими статьями М. К. об Омулевском.

37

Письмо от 1 августа 1935 г. (цит. по машинописной копии). Фрагмент приводится в статье Л. В. «Из научного наследия М. К. Азадовского» (Азадовская 1978. С. 216).

38

Не исключено, что М. К. инициировал одновременно и другое издание (в «Academia»), о чем упоминает Б. И. Жеребцов в письме к М. К. от 7 октября 1936 г. (ЛНС. Т. 1. С. 256).

39

Цит. по машинописной копии. Фрагмент использован Л. В. (Азадовская 1978. С. 216).

40

В архиве М. К. не удалось обнаружить следов этого издания.

41

Айзеншток И. Омулевский и его роман // Книжные новости. 1937. № 4. С. 47.

42

Книга вышла в 1950 г. в Иркутском областном гос. издательстве (преемнике Восточно-Сибирского краевого издательства), где в то время работал Г. Ф. Кунгуров; впоследствии неоднократно переиздавалась.

43

ЛНС. Т. 8. С. 276.

44

Книжные новости. 1936. № 13, 11 мая. С. 24; подпись: П. П. Использовано также в статье Л. В. «Из научного наследия М. К. Азадовского» (Азадовская 1978. С. 215).

45

ЛНС. Т. 1. С. 280 (письмо от 17 ноября 1936 г.).

46

Цит. по: Кожевников С. Статьи. Воспоминания. Письма. С. 110.

47

ЛНС. Т. 8. С. 306 (письмо от 22 декабря 1952 г.)

48

Имеется в виду сборник «Песни, собранные П. В. Киреевским» (Вып. 1–10. М., 1861–1874).

49

Кожевников С. Статьи. Воспоминания. Письма. С. 105–106 (письмо от 24 марта 1938 г.).

50

Там же. С. 106.

51

Былины и исторические песни из южной Сибири. Записи С. И. Гуляева / Ред., вступ. ст. и коммент. М. К. Азадовского. Новосибирск, 1939. С. 5.

52

1937–1938 гг. – период тесного сотрудничества М. К. с Астаховой, завершавшей в то время свой итоговый труд. См.: Былины Севера / Записи, вступ. ст. и коммент. А. М. Астаховой. М.; Л., 1938 Т. 1: Мезень и Печора (Материалы рукописного хранилища Фольклорной комиссии при Институте этнографии АН СССР / Под ред. М. К. Азадовского). Второй том (Прионежье, Пинега, Поморье) был издан под редакцией В. П. Адриановой-Перетц в 1951 г.

53

Обвиненный в украинском национализме Копержинский был в 1933 г. репрессирован и выслан в Коми, где пробыл до конца 1936 г. До высылки – научный сотрудник киевского филиала Института украинской литературы им. Т. Г. Шевченко (Харьков).

54

Сибирские огни. 1940. № 3. С. 178. В конце статьи – редакционное примечание: «Статья печатается в порядке обсуждения». Сохранился оттиск статьи с дарственной надписью и датой: «6/IX 40».

55

Омская область. 1940. № 5. С. 61–62.

56

Владимир Иванович Чичеров (1907–1957), фольклорист, этнограф. В послевоенные годы – сотрудник Института этнографии (Москва) и член редколлегии журнала «Советская этнография». С 1953 г. – профессор МГУ.

57

Литературное обозрение. 1940. № 15, 5 августа. С. 34.

58

ЛНС. Т. 1. С. 348–349. Труд И. Г. Парилова был издан посмертно под названием, отчасти дублирующим заголовок издания 1939 г.: «Былины и песни Южной Сибири. Собрание С. И. Гуляева» (Новосибирск, 1952).

59

См.: Былины и песни Алтая: Из собрания С. И. Гуляева / Сост. Ю. Л. Троицкий. Барнаул, 1988; Гуляев С. И. Об Иване Васильевиче Матчинском // Opera musicologica. [2020]. Т. 12, № 1. С. 102–116; и др.

60

Летописи Государственного литературного музея. М., 1938. Кн. 3: Декабристы: Письма и архивные материалы.

61

Азадовский М. Новые материалы о декабристах // Сибирские огни. 1939. № 4. С. 167. В иркутский двухтомник «Страницы истории декабризма» эта рецензия не включена.

62

Выдержки из обоих писем приводятся по статье Л. В. «Из научного наследия М. К. Азадовского» (Азадовская 1978. С. 217).

63

Кожевников С. Статьи. Воспоминания. Письма. С. 115 (письмо о 1 июля 1940 г.).

64

Имеется в виду Новосибирское областное издательство.

65

Кожевников С. Статьи. Воспоминания. Письма. С. 119.

66

В переделанном и существенно обновленном виде эта статья войдет в первую главу «Очерков».

67

Кожевников С. Статьи. Воспоминания. Письма. С. 115 (письмо от 1 июля 1940 г.).

68

ЛНС. Т. 1. С. 295 (письмо от 16 сентября 1940 г.).

69

Цит. по: Азадовская 1978. С. 205–206.

70

Из письма М. К. к С. Е. Кожевникову от 14 июня 1939 г. (из Кисловодска) следует, что он даже получил аванс за эту работу.

71

Г. С. Виноградов.

72

Кожевников С. Статьи. Воспоминания. Письма. С. 116 (письмо от 1 июля 1940 г.).

73

Бурмин В. Тобольские дни П. Ершова // Омский альманах. 1940. № 2. С. 180–188. М. К. предполагал указать в своей заметке на ошибку В. Уткова (выступившего под псевдонимом В. Бурмин). Цитируя обнаруженное в тобольском архиве стихотворение «Абалак», Утков назвал его «неизвестной поэмой» Ершова. В действительности автор этого произведения – Е. Л. Милькеев, о чем М. К. писал еще в 1922 г.

Абалак – село в 20 километрах от Тобольска на берегу Иртыша (ныне – Тобольский район Тюменской области). Местное предание, послужившее источником стихотворения Милькеева, повествует об иконе Божией Матери, якобы явившейся женщине по имени Мария.

74

Комментируя этот пассаж, Н. Н. Яновский пишет, что речь идет, видимо, о рукописи Завалишина «Литература, театр и художества в Сибири», и указывает, что обширные выписки из этой статьи использованы М. К. в «Очерках» (см.: Кожевников С. Статьи. Воспоминания. Письма. С. 120).

75

Там же. С. 118–119.

76

В конце 1929 г, собираясь опубликовать этот очерк в качестве популярного пособия для средней школы, Жеребцов просил М. К. (называя его своим «постоянным руководителем и учителем») просмотреть рукопись и, в частности, ответить на вопрос: «Печатать книгу сейчас или подождать еще?» (ЛНС. Т. 1. С. 254). Ответ М. К. неизвестен (его письма к Б. И. Жеребцову не сохранились).

77

Эта просьба содержится в письме Жеребцова к М. К. от 7 октября 1936 г. (Там же. С. 256).

78

Позднее Жеребцов предполагал издать свою работу в Новосибирском областном издательстве. «Книга о сибирской литературе нужна, – сообщал С. Е. Кожевников в письме к М. К. от 9 января 1939 г. – Жеребцов предлагал нам на эту тему свою рукопись, но она оказалась неудовлетворительной (он собрал обильный материал, но не смог им овладеть» (Там же. С. 288).

79

См.: Михеев В. М. Песни о Сибири / Вступ. ст. и коммент. Б. И. Жеребцова. Иркутск, 1938; Старая сибирская сатирическая поэзия / Сост. Б. Жеребцов; вступ. ст. и примеч. Б. Жеребцова. Новосибирск, 1938; Жеребцов Б. Сибирский литературный календарь. Иркутск, 1940.

80

Литературное обозрение. 1940. № 15, 5 августа. С. 41.

81

Александр Серафимович Гациский (1838–1893), нижегородский писатель, статистик, видный общественный и земский деятель и исследователь Нижегородского края; секретарь Нижегородского статистического комитета, председатель губернской ученой архивной комиссии.

82

Литературное обозрение. 1940. № 15. С. 43.

83

Там же. С. 45.

84

Там же. С. 46.

85

Письмо С. Е. Кожевникова к М. К. от 2 декабря 1940 г. (62–60; 34).

86

См. письма Б. И. Жеребцова к М. К. от 8 апреля 1940 г. и 28 февраля 1941 г. (ЛНС. Т. 1. С. 259, 261).

87

См. отклик на это издание: Ольхон А. Ненужная книга // Восточно-Сибирская правда. 1941. № 53, 5 марта. С. 4.

88

Кожевников С. Статьи. Воспоминания. Письма. С. 121–122.

89

По названию известной книги Н. М. Ядринцева «Сибирь как колония» (1‑е изд.: 1882; 2‑е изд.: 1892).

1

Федотов Г. Судьба и грехи России: Избранные статьи по философии русской истории и культуры. СПб., 1992. Т. 2. С. 53. «Новый идол», которого Г. Федотов прозорливо угадал еще в 1930‑е гг., – новый советский национализм.

2

См.: [Б. п.] Конференция по фольклору // Фольклор: Бюллетень фольклорной секции Института антропологии и этнографии Академии наук СССР. Л., 1934. С. 20–21. Там же – предварительная программа конференции (доклады Астаховой, Жирмунского, Кагарова, Маторина, Никифорова, Франк-Каменецкого и др.).

3

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 363. Л. 19.

4

Опубликовано Т. Г. Ивановой (Иванова 2009. С. 525–526).

5

См.: Ш<ахнович> М. Первая сессия Фольклорной секции Института антропологии, археологии и этнографии Академии наук СССР // Советский фольклор: Сборник статей и материалов. М.; Л., 1936. Вып. 4–5. С. 429–431.

6

Правда. 1936. № 313, 14 ноября. С. 3.

7

Там же.

8

Правда. 1936. № 319, 20 ноября. С. 4 (автор Г. Ефимов).

9

Литературная энциклопедия. М., 1929. Т. 2. Стб. 1–38.

10

Лежнев И., Тимофеев Л. Бедные люди // Правда. 1936. № 320, 21 ноября. С. 4.

11

Там же.

12

См.: Бахтина В. А. Фольклористическая школа братьев Соколовых: Достоинство и превратности научного знания. С. 251–252. Исследовательница приводит широко бытовавшее в то время мнение о том, что Ю. М. Соколов был освобожден по ходатайству М. Горького, нуждавшегося якобы в консультациях опытного фольклориста (при подготовке доклада к писательскому съезду).

13

Из выступления Ю. М. Соколова на заседании Фольклорной секции Института антропологии, археологии и этнографии 2 декабря 1936 г. Цит. по стенографическому отчету заседания, ныне хранящемуся в Научном архиве МАЭ РАН им. Петра Великого (Ф. К-1. Оп. 3. № 7. Л. 5). Далее ссылки на стенограмму приводятся в тексте с указанием листа машинописи.

14

Лев Николаевич Лебединский (1904–1992), музыковед, фольклорист, общественный деятель.

15

Имелось в виду выступление Сталина на чрезвычайном VIII съезде Советов 25 ноября 1936 г., посвященное проекту новой Конституции.

16

Имеется в виду изд.: Русский фольклор: Хрестоматия для высших педагогических учебных заведений (1936).

17

См.: Миллер Ф. Сталинский фольклор. СПб., 2006 (английский подзаголовок, опущенный в русском издании: «Russian Folklore and Pseudofoklore of the Stalin Era» («Русский фольклор и псевдофольклор сталинской эпохи»)).

18

Г. С. Померанц, студент МИФЛИ во второй половине 1930‑х гг., свидетельствует: «Я помню, на лекции по фольклору профессор Соколов каялся, что в бытность свою буржуазным ученым занимался только крестьянским фольклором и недооценивал пролетарский. После этого перекованный Юрий Матвеевич посвятил целую лекцию, а может быть и две, фабричной частушке» (Померанц Г. Человек без прилагательного // Мосты (Мюнхен). 1970. № 15. С. 351).

19

Примером обоснования «нового фольклора» может служить, например, одноименная статья М. К., открывающая составленный им в 1938 г. сборник «Советский фольклор». Изданный ленинградским «Худлитом» осенью 1939 г., сборник объединял в себе несколько статей Фольклорной секции Ленинградского отделения Союза писателей.

20

Викторин Аркадьевич Попов (1900–1949), писатель. В 1937 г. был «приставлен» к Марфе Крюковой и помогал ей в создании «новин». Т. Г. Иванова называет их «выразительной творческой парой» (Иванова 2009. С. 663). В 1937 г. эпические песни Крюковой записывала и А. М. Астахова.

21

Азбелев С. Н. Академик Всеволод Миллер и историческая школа: Эпосоведческие труды и их оценки // Русский фольклор: Материалы и исследования. СПб., 2001. Т. 31. С. 19.

22

Н. Я. Берковский.

23

Стефан Стефанович Мокульский (1896–1960), театровед, историк западноевропейского театра, театральный критик. Преподавал в ленинградских (позднее московских) вузах.

24

Гостиница на Балчуге (позднее – «Бухарест», ныне – «Балчуг Кемпински»).

25

В письмах к жене М. К. подчас шутливо употреблял «Вы».

26

Т. е. не собрание отдельных статей, а последовательность работ, объединенных проблемой «народности»).

27

М<артынов>Л. Homo unius libri // Омская область. 1939. № 1. С. 75–76.

28

Звезда. 1938. № 6. С. 260.

29

Азадовский М. К. Автор «Конька-Горбунка» // Литература и фольклор. С. 126–131.

30

Звезда. 1938. № 6. С. 261–262.

31

Верхнеленские сказки: Сборник М. К. Азадовского. Иркутск, 1938. С. 4.

32

Литературное обозрение. 1938. № 18. С. 37.

33

Там же. Другой и несколько сокращенный вариант этой рецензии Э. В. Гофман напечатала одновременно в московском журнале «Книга и пролетарская революция» (1938. № 8–9. С. 202–203).

34

Матвеева Р. П. Творчество сибирского сказителя Е. И. Сороковикова-Магая. Новосибирск, 1976. С. 13.

35

ЛНС. Т. 1. С. 274. При публикации письма Сороковикова слова и выражения, написанные безграмотно, подвергались редактуре.

36

Там же. С. 275.

37

См.: Фольклор Восточной Сибири. Иркутск, 1938; Русские сказки Восточной Сибири: Сборник А. Гуревича. Иркутск, 1939.

38

См. письмо Сороковикова к М. К. от 26 октября 1939 г. (из Тунки): «Мои сказки записаны в Иркуцке моим другом т. Гуревичем печатаются в Иркуцке» (71–10; 36 об.; воспроизводится в соответствии с оригиналом).

39

Сборник вышел в свет в ноябре 1937 г.

40

Правда. 1937. № 249, 9 сентября. С. 3 (подзаголовок: «Русская сказка»).

41

По словам М. К., Сороковиков сам прибавил к своей фамилии родовое имя бурятских предков, чтобы «символизировать дружбу народов» (см.: Сказки Магая (Е. И. Сороковикова): Записи Л. Элиасова и М. Азадовского. С. XXXII).

42

Азадовский М. Сказочник Тункинской долины // Там же. С. XXVIII.

43

Матвеева Р. П. Творчество сибирского сказителя Е. И. Сороковикова-Магая. С. 24. Отметим, что ответственным редактором этой книги был… Л. Е. Элиасов.

44

См.: Гуревич А., Элиасов Л. Старый фольклор Прибайкалья. Улан-Удэ, 1939. Т. 1 / Вступ. ст. и примеч. А. В. Гуревича. (Второй том не вышел.)

45

Имеется в виду книга Гуревича и Элиасова (см. предыдущ. примеч.).

46

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 262.

47

Заочное знакомство М. К. и Ф. Колессы восходит к 1925 г. См. письмо М. К. к В. Л. Котвичу от 9 ноября 1925 г. (Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 211).

48

Там же. С. 267.

49

Литературное обозрение. 1941. № 9. С. 59.

50

Эта статья М. К. неоднократно перепечатывалась (см.: Указатель 1983. С. 65). В 2000‑х гг. Р. П. Матвеева предполагала переиздать «Сказки Магая» (в издательстве «Тропа Троянова»), однако проект не состоялся.

51

Сомнительна появившаяся в последние годы информация о том, что в 1938 г. Элиасов подвергался репрессиям (см.: Люди и судьбы: Биобиблиографический словарь востоковедов – жертв политического террора в советский период (1917–1991) / Сост. Я. В. Васильков и М. Ю. Сорокина. СПб., 2003. С. 466).

52

См.: Виноградов Г. С. Архив А. Н. Веселовского: Краткий обзор // Бюллетени Рукописного отдела [Пушкинского Дома]. М.; Л., 1947. [Вып.] 1. С. 58–65.

53

В основу издания «Собрания сочинений» Веселовского был изначально положен принцип серийности (первая серия: Поэтика; вторая: Италия и Возрождение. И т. д.).

54

Азадовский М. Веселовский как исследователь фольклора // Известия Академии наук СССР. Отделение общественных наук. М.; Л., 1938. № 4. С. 85–119. См. написанную тогда же заметку общего содержания: Азадовский М. Литературное наследие академика Веселовского: (К 100-летию со дня рождения) // Резец. 1938. № 6 (март). С. 23–24.

55

Тезисы опубликованы в кн.: Советский фольклор: Сборник статей и материалов. Вып. 7. С. 247. См. также: Абрамзон С. М. Итоги заседания по вопросам этнографии и фольклора // Советская этнография: Сборник статей и материалов. М.; Л., 1939. № 2. С. 216.

56

Советский фольклор: Сборник статей и материалов. Вып. 7. С. 3–30.

57

Азадовский М. Веселовский как исследователь фольклора. С. 85.

58

Азадовский М. Литературное наследие Веселовского и советская фольклористика // Советский фольклор: Сборник статей и материалов. Вып. 7. С. 5.

59

История русской фольклористики. Т. 2. С. 755 (раздел, посвященный А. Н. Веселовскому).

60

Азадовский М. К. А. Н. Веселовский как исследователь фольклора. С. 99. См. также: История русской фольклористики. Т. 2. С. 739.

61

История русской фольклористики. Т. 2. С. 734.

62

Азадовский М. Литературное наследие Веселовского и советская фольклористика. С. 28.

63

Там же. С. 29.

64

История русской фольклористики. Т. 2. С. 755.

65

В статье «Литературное наследие Веселовского и советская фольклористика» говорится «о каком-то одиночестве Веселовского в русской науке, его обособленности, некоторой отчужденности от близкого ему мира» (с. 4).

66

В дальнейшей части письма Евлахов вступает в спор с М. К. по частному вопросу: относительно восприятия Веселовским Италии. Письмо завершается фразой: «С нетерпением буду ожидать окончания Вашей интересной статьи» (60–60; 2 об.).

67

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 6. № 9. Л. 3.

68

Там же. Л. 20.

69

Библиография 1944. С. 20.

70

Выступление Тынянова было опубликовано на другой день под названием «Слово о русской земле» (Ленинградская правда. 1938. № 117, 24 мая. С. 3).

71

Сухин К. 750-летие «Слова о полку Игореве» // Красная газета. 1938. № 117, 23 мая. С. 4.

72

Азадовский М. К. [Народность «Слова о полку Игореве»] / Вступ. заметка, подгот. текста и коммент. К. М. Азадовского // Русская литература. 2012. № 4. С. 34. Заглавие принадлежит Л. А. Дмитриеву (1921–1993), научному сотруднику Отдела древнерусской литературы ИРЛИ, рекомендовавшему эту статью М. К. к публикации.

73

«Золотое Слово» Святослава Всеволодовича (великого князя киевского) – обращение к русским князьям, призыв к единению. Ключевой в смысловом отношении фрагмент «Слова».

74

Азадовский М. К. [Народность «Слова о полку Игореве»]. С. 35.

75

См.: Самоделова Е. А. 1) Фольклорист А. Н. Нечаев – научный консультант А. Н. Толстого: (По архивным источникам) // Из истории русской фольклористики. СПб., 2013. Вып. 8. С. 438–480; 2) Мистификации при издании русских народных сказов в обработке А. Н. Толстого // Алексей Толстой: Диалоги со временем. М., 2017. Вып. 2. С. 195–215; 3) А. Н. Толстой – фольклорист // Там же. С. 216–233.

76

Самоделова Е. А. Фольклорист А. Н. Нечаев – научный консультант А. Н. Толстого: (По архивным источникам). С. 458.

77

Крестинский Ю. Незавершенные замыслы А. Н. Толстого – академика // Вопросы литературы. 1974. № 1. С. 314.

78

Там же.

79

Толстой А. Депутат-писатель // Правда. 1938. № 341, 12 декабря. С. 3.

80

Астахова А. М. Фольклорная комиссия при Институте этнографии Академии наук СССР в 1937–1938 гг. // Советский фольклор: Сборник статей и материалов. Вып. 7. С. 270. Всесоюзная фольклорная выставка не состоялась (ни в 1939 г., ни позже).

81

Книга и пролетарская революция. 1939. № 5–6. С. 191 (интервью Ю. М. Соколова сотруднику журнала).

82

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 265. Упоминаются П. И. Лебедев-Полянский, Н. П. Андреев, Е. В. Гиппиус и Ю. М. Соколов.

83

Там же. С. 264.

84

Текст выступления А. Н. Толстого опубликован в кн.: Из истории русской советской фольклористики. Л., 1981. С. 5–6 (публ. А. А. Горелова).

85

[Б. п.]. Полный свод фольклора СССР // Литературная газета. 1940. № 29, 26 мая. С. 6.

86

[Б. п.]. Полный свод фольклора СССР // Литературная газета. 1940. № 29, 26 мая. С. 6.

87

[Б. п.] Свод фольклора народов СССР // Известия ОЛЯ. 1941. № 2. С. 130 (раздел «Хроника»). Об авторстве М. К. свидетельствует упоминание об этой публикации в Библиографии 1944 (№ 249).

88

О работе над Сводом русского фольклора в предвоенный период см. также: Иванова 2013. С. 71–74.

89

Русский фольклор: Материалы и исследования. М.; Л., 1956. Т. 1. С. 282 (раздел «Хроника»; автор – Н. В. Новиков).

90

См.: Свод русского фольклора: Проспект / Сост.: А. М. Астахова, Н. П. Колпакова, А. Н. Лозанова, Н. В. Новиков, Б. Н. Путилов, К. В. Чистов, П. Г. Ширяева; отв. ред. М. О. Скрипиль. Л., 1956. См. также: Новиков Н. В. Свод русского фольклора // Русский фольклор: Материалы и исследования. М.; Л. 1957. Т. 2. С. 317–324.

91

Пушкинский Дом в лицах: Неформальная история в фотографиях, рисунках и забытых текстах. СПб., 2006. С. 46.

92

Горелов А. А. Соединяя времена // Звезда. 1973. № 11. С. 206.

93

Проблемы «Свода русского фольклора». Л., 1977. С. 5 (Русский фольклор. XXI). В этом издании опубликован общий план «Свода», а также проспект его первой части, посвященной былинам.

94

См.: Лихачев Д. С. Несколько замечаний о составлении Свода русского фольклора // Поэтика русского фольклора. Л., 1981. С. 115–116 (Русский фольклор. XXI).

95

Азадовская 1988. С. 24.

96

Иванова 2009. С. 935.

97

См.: Azadovsky M. 1) The sciences of folklore in the USSR // Ethnographie, archeology and folklore in the USSR. 1933. Vol. 4. P. 39–60; 2) Die Folkloristik in der U. d.S. S. R. in den fünfzehn Jahren 1918–1933 // Ethnographie, Archeologie und Folklore in der U. d. S. S. R. 1933. Bd. 4. S. 1–27; 3) Études du folklore en U. R. S. S. 1918–1932 // Ethnographie, archéologie et folklore en U. R. S. S. 1918–1933. Vol. 4. P. 40–65. В сборнике, помимо М. К., участвовали Д. К. Зеленин, Е. Г. Кагаров, Н. М. Маторин, И. И. Мещанинов и др. См. отзыв об издании на английском языке: «В кругах английских ученых сборник встречен с большим интересом» (Правда. 1934. № 137, 20 мая. С. 6).

Публикация на французском языке вызвала интерес у бельгийского фольклориста Альбера Маринюса (1886–1979), откликнувшегося на публикацию ВОКСа подробной статьей «Ethnographie, Folklore et Archéologie en Russie Soviétique», напечатанной в изд.: Bulletin de la Société Royale Belge d’Archéologie et de Préhistoire. 1934. T. 49. P. 173–186. Сохранилось два письма Маринюса к М. К. за 1936–1937 гг. (74–19).

98

Советский фольклор: Сборник статей и материалов. М.; Л., 1939. Вып. 6. 1939. С. 3–53.

99

Пыпин А. Н. История русской этнографии: В 4 т. СПб., 1890–1892.

100

ЦГАЛИ СПб. Ф. Р–371. Оп. 2. № 3. Л. 9 (дата документа: 12 марта 1937 г.).

101

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 246.

102

Астахова А. М. Фольклорная комиссия при Институте этнографии Академии наук СССР в 1937–1938 гг. // Советский фольклор: Сборник статей и материалов. Вып. 7. С. 269.

103

См.: Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 260 (письмо к П. Г. Богатыреву от 28 января 1940 г.). История этого издания исследуется в работе: Иванова 2013. С. 60–70.

104

Астахова А. М. Фольклорная комиссия при Институте этнографии Академии наук СССР в 1937–1938 гг. С. 270. После названия первого доклада (в скобках): «Глава из книги „Русский фольклор“».

105

Соколов Ю. М. Русский фольклор: Учебник для высших учебных заведений. М., 1938.

106

Научный архив МАЭ РАН им. Петра Великого. Ф. К-1. Оп. 3. № 8. Л. 92 об. (дальнейшие ссылки на стенограмму приводятся в тексте с указанием листа машинописи).

107

Азадовская 1988. С. 24.

108

Литературная газета. 1940. № 17, 26 марта. С. 6.

109

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 259.

110

Там же. С. 270.

111

Заседание, на котором обсуждался первый том «Истории русской фольклористики», состоялось 19 февраля 1941 г. (55–7; 76).

112

Литературная газета. 1941. № 11, 16 марта. С. 6 (заметка без подписи).

113

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 268.

114

См.: Академик Виктор Максимович Жирмунский: Биобиблиографический очерк. 3‑е изд., испр. и доп. / Вступ. ст. П. Н. Беркова и Ю. Д. Левина; сост. библиографии Л. Е. Генин и др.; описание архивных материалов А. Н. Анфертьева. СПб., 2001. С. 139.

115

См.: Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 256–257.

116

Отчет о деятельности Ленинградского государственного университета за 1940 год. Научно-исследовательская работа. С. 154.

117

В середине 1950‑х гг. Л. В. при поддержке Е. М. Мелетинского, К. В. Чистова и других фольклористов пыталась – на основе рукописи в архиве М. К. – издать «Хрестоматию по зарубежной фольклористике XVIII–XX вв.» объемом в 40–45 листов, предназначенную для гуманитарных вузов (фольклористов, литературоведов, этнографов, историков и т. д.). Предполагалось, что антология, доведенная у М. К. до 1920–1930‑х гг., будет актуализирована, дополнена вступительной статьей и научным аппаратом. Работа, проделанная М. К. в конце 1930‑х гг., квалифицировалась в составленной заявке как «замечательное достижение нашей науки» (26–2; 7). Эта заявка, как свидетельствует письмо К. В. Чистова к Л. В. от 13 февраля 1956 г. (97–25; 7), была подана в Учпедгиз, но не получила одобрения.

118

Подробнее см.: Иванова 2013. С. 49–59.

119

См.: АРАН. Ф. 411. Оп. 13. № 7. Л. 1–26.

120

Имеется в виду Указ Президиума Верховного Совета СССР от 31 января 1939 г. «О награждении советских писателей». Среди награжденных орденом «Знак почета» были Джамбул Джабаев (ранее уже получивший орден Ленина), Федор Конашков, Матвей Коргуев, Марфа Крюкова и Петр Рябинин-Андреев.

121

«Праздник» для Ю. М. Соколова наступил через несколько месяцев. В апреле 1939 г. отмечалось 30-летие его научной деятельности (см.: Литературная газета. 1930. № 22, 20 апреля. С. 8; один из поздравителей – М. К.). Но еще раньше, в марте, он был избран академиком УССР.

122

См.: Новицкий Вл. Конференция мастеров народного искусства // Красная Карелия. 1939. № 113, 21 мая. С. 3.

123

Красная Карелия. 1939. № 127, 6 июня. С. 3.

124

Иванова 2013. С. 60.

125

О ходе конференции, ее общем характере и дискуссиях по отдельным докладам см.: Там же. С. 60–67.

126

ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 2. № 3. Л. 26.

127

Александр Михайлович Еголин (1896–1959), литературовед; партийный деятель. В конце 1930‑х гг. – заведующий кафедрой и декан филологического факультета московского Института истории, философии и лингвистики. В 1942–1947 гг. – заведующий отделом печати в Управлении пропаганды и агитации ЦК ВКП(б). Член-корреспондент АН СССР (1946). Главный редактор журнала «Звезда» в 1946–1947 гг.

128

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 259.

129

Т. е. М. К., Н. П. Андреев и Ю. М. Соколов.

130

См. командировочное удостоверение от Союза писателей, выданное 9 мая 1940 г.: «…командируется в гор. Киев для участия в работе конференции по фольклору, согласно вызова Киевского Института фольклора Академии наук» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 2. № 3. Л. 13).

131

Сохранился альбом фотографий, посвященный их пребыванию на Северном Кавказе (с шутливыми пометами М. К.). Это был месяц ярких впечатлений. М. К. и Л. В. превратились в туристов: гуляли в окрестностях Теберды, наслаждаясь горным воздухом, посетили Азгекские озера и не упустили возможности покататься верхом на лошадях… А в 20‑х числах июля совершили поход на Клухорский перевал в районе Северной Палатки (ныне – Северный Приют) и заглянули в Гоначгирское ущелье.

132

Ныне Львовский отдел Института искусствоведения, фольклористики и этнологии им. М. Ф. Рыльского Национальной академии наук Украины.

133

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 267.

134

В письме от 2 ноября 1940 г. Колесса благодарит М. К. за «прекрасный реферат о советской фольклористике» (63–1; 12).

135

Коваль-Фучило И., Залеська Р. Листи Марка Азадовского до Филарета Колесси // Народознавчi зошити. 2012. № 5 (107). С. 955.

136

Советский музей. 1936. № 1. С. 79–85.

137

Критический разбор этого издания содержится в одном из первых писем М. К. к В. Ю. Крупянской – от 3 августа 1940 г.

138

Элиасов Л. Е. Фольклор народов Бурятии в кругу научных интересов М. К. Азадовского // Современный русский фольклор Сибири. Новосибирск, 1979. С. 206.

139

Там же. С. 206–207.

140

На рубеже (Петрозаводск). 1941. № 1–2. С. 58. См. также: РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 6. № 517. Л. 129–132; № 518. Л. 114–122.

141

Имеется в виду изд.: Марийские сказки / Записи, пер., ст. и коммент. К. А. Четкарева; под ред. и с предисл. проф. М. К. Азадовского. [Л.], 1941. Т. 1: Ронгинский район.

142

М. К. имеет в виду «Ученые записки Ленинградского гос. ун-та» (1941. № 81. Серия филологических наук. Вып. 12). В этом сборнике, помимо его собственной работы «Чернышевский в истории русской фольклористки», помещены статьи И. М. Колесницкой, В. Я. Проппа, М. А. Шнеерсон.

143

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 268.

144

Агафангел Ефимович Крымский (1871–1942), украинский историк, востоковед; член украинской Академии наук. Арестован в июле 1941 г. по обвинению в национализме; умер в кустанайской тюрьме.

145

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 269.

146

ЛНС. Т. 8. С. 227.

147

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 269 (письмо от 24 января 1941 г.).

148

См.: Там же. С. 270 (письмо М. К. к Ф. М. Колессе от 18 февраля 1941 г.).

149

Письмо от редакции «Советского фольклора» за подписью М. К. от февраля 1941 г. (Листи Марка Азадовского до Филарета Колесси. С. 963).

150

См.: Библиография 1944. С. 20. За статьей М. К. должна была следовать статья А. Л. Дымшица «Академик Ю. М. Соколов как исследователь советского фольклора» (см.: Иванова 2013. С. 76).

151

Вернувшись из эвакуации, М. К. пытался возобновить этот вид общения с учениками и вообще создать своего рода «традицию». В 1945 г. такой возможности не было, но уже в 1946 г. М. К. и Л. В. собирались устроить встречу фольклористов у себя на ул. Герцена. Однако «традиция» не сложилась.

152

Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 206.

153

Лермонтоведческий сборник. СПб., 2014. Вып. 1 / Сост., вступ. ст. и примеч. Н. С. Беляева. С. 42. М. К. присутствовал также на заседании 9 января и принимал участие в прениях (Там же. С. 99). О его участии в более ранних заседаниях сведений не имеется.

154

Там же. С. 104.

155

Явная ошибка М. К. Имеется в виду М. М. Эссен (1872–1956), большевичка, советский партийный работник, назначенная в 1941 г. ответственным секретарем Всесоюзного юбилейного лермонтовского комитета.

1

Глава представляет собой обновленный вариант публикации: Азадовский К. М. «Иногда становится невыносимо…»: Письма блокадной зимы // Звезда. 2020. № 1. С. 152–176.

2

Остановилась, в частности, работа над книгой «Фольклор села Семенова», подготовленной А. В. Беловановой, сотрудницей Карельского научно-исследовательского института культуры. М. К. редактировал это издание, в итоге так и не состоявшееся.

3

Формула брака в Древнем Риме.

4

Азадовская 1988. С. 22.

5

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1941). № 4. Л. 45, 52 и др.

6

В ноябре 1984 г. эти шахматы были переданы нами К. В. Чистову. См. подробнее: Бахтин В. С. Жизнь и труды моего учителя: Заметки и воспоминания // Воспоминания. С. 27.

7

М. Л. Тронская.

8

Библиотека Академии наук.

9

«Одна женщина говорит» – употребительная формула того времени.

10

Имеется я виду будущий ребенок.

11

В. М. Жирмунский.

12

В. Ф. Шишмарев.

13

Ф. Ф. Нотгафт.

14

Временное пристанище (франц.).

15

8 сентября 1941 г. – официальное начало блокады.

16

Н. Я. Берковский.

17

Врач в больнице В. Г. Видемана.

18

А. М. Астахова.

19

Михаил Карлович Клеман (1897–1942), историк русской литературы, архивист. Погиб при эвакуации на пути в Среднюю Азию.

20

Ныне Дворцовая набережная.

21

В. Н. Азадовская.

22

При бомбардировке города 8 сентября одна из фугасных бомб разорвалась на территории ленинградского зоопарка; от взрыва погибла слониха Бэтти.

23

В предродовые месяцы М. К. ласково называл жену «слоненочком».

24

Т. е. здание 2‑го Ленинградского гос. педагогического института иностранных языков (Мойка, 108), где училась Л. В.

25

Леонард Миронович Гловацкий (1891 – не ранее 1942), ректор института.

26

Имеется в виду Коммунистический политико-просветительный институт им. Н. К. Крупской, реорганизованный перед самой войной в Ленинградский государственный библиотечный институт (в настоящее время Санкт-Петербургский государственный институт культуры).

27

Н. П. Андреев.

28

А. Б. Ельяшевич.

29

В Казачьем переулке жили родители Л. В.

30

Ираида Владимировна Русанова (урожд. Брун; 1910–1999), сестра Л. В.

31

В то время – поселки на юго-западе Ленинграда.

32

Азадовская 1988. С. 23. Цитируются (неточно) строки из стихотворения Ахматовой «Побег» (1914).

33

Имеется в виду «История русской фольклористики».

34

Черказьянова Е. В. Ленинградские немцы: Судьба военных поколений (1941–1955 гг.). СПб., 2011. С. 21.

35

См.: Блокада Ленинграда в документах рассекреченных архивов. М.; СПб., 2005. С. 697.

36

Имеется в виду Институт литературы (Пушкинский Дом).

37

Соломон Яковлевич Лурье (1890–1964), филолог-эллинист, историк науки. Профессор истфака Ленинградского университета (1934–1941; 1943–1949). Осенью 1941 г. эвакуировался из Ленинграда в Иркутск, где в течение двух лет преподавал древнегреческую историю и литературу. С 1953 г. – профессор Львовского университета.

38

Насколько известно, такого предложения не было.

39

В июле 1941 г. в Ленинграде было установлено пять категорий продуктовых карточек (по степени важности той или иной социальной группы); их выдавали по месту работы. Карточки I категории получили, в частности, те, кто принадлежал «к художественной, научной и политической элите города» (Яров С. Повседневная жизнь блокадного Ленинграда. М., 2013. С. 232).

40

Азадовская 1988. С. 23–24.

41

См.: Отзыв о труде М. К. Азадовского «История русской фольклористики» / Публ. А. И. Васкул // Русская литература. 2018. № 4. С. 79–89. Отзыв был написан, видимо, на рубеже 1941 и 1942 гг. На это прямо указывает, например, фраза о том, что М. К. в своей книге «неизменно вскрывает самостоятельный путь русской науки о фольклоре, отмечает ее передовую во многих случаях роль, а порой и прямое воздействие на западноевропейскую науку», ограничивая при этом «роль германских воздействий на мировую фольклористику» (с. 89).

42

Имеется в виду заседание ученого совета Института литературы 19 февраля 1941 г.

43

Отдельные главы этой незаконченной книги опубликованы в изд.: Труды Отдела новой русской литературы. М.; Л., 1948. С. 9–38.

44

Роман Ильич Грубер (1895–1962), музыковед. М. К. имеет в виду его фундаментальный труд (учебное пособие) «История музыкальной культуры» (М.; Л., 1941 Т. 1, ч. 1 и 2).

45

Текст этого письма публиковался дважды (неполно). См.: Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 227–228; Сибирские страницы. С. 298–299.

46

Яров С. Повседневная жизнь блокадного Ленинграда. С. 263.

47

Общепринятая дата смерти З. В. Эвальд – 27 января 1942 г.

48

Е. В. Гиппиус.

49

А. М. Астахова.

50

Н. П. Андреев.

51

Направление – Саратов (лат.).

52

М. Л. и И. М. Тронские.

53

Речь идет о Р. Н. Гурфинкель (1867–1942), матери М. Л. Тронской; умерла в марте.

54

М. П. Алексеев.

55

П. И. Лебедев-Полянский.

56

М. П. Алексеев эвакуировался в Саратов.

57

Зинаида Александровна Лихачева (урожд. Макарова; 1907–2001), жена Д. С. Лихачева.

58

Лихачев Д. Как мы остались живы // Нева. 1991. № 1. С. 26.

59

Письмо к Н. К. Пиксанову от 28 февраля 1942 г.: «Ах, дорогой Ник<олай> Кир<иакович>, – пишет М. К., – мы все бродим здесь среди смертей и болезней, – и весь Ленинград представляется каким-то Schattenreich’ом <нем. царство теней>. Как хорошо, что и Вы, и Викт<ор> Максимович <Жирмунский> сумели своевременно уехать» (РО ИРЛИ. Ф. 496; не разобран).

60

Петр Николаевич Федосеев (1908–1990), философ, социолог, советский общественный деятель. Академик (1960). В 1941–1945 гг. работал в аппарате ЦК ВКП(б). Главный редактор журнала «Большевик». Позднее (до 1988 г.) – вице-президент Академии наук.

61

Вера Казимировна Кетлинская (1906–1976), писательница. В 1941–1942 гг. – ответственный секретарь Ленинградского отделения Союза советских писателей.

62

Зоя Борисовна Томашевская (1922–2010), архитектор, художник. Дочь Б. В. Томашевского.

63

Николай Иванович Озерецкий (1893–1955), врач-психиатр, с 1938 г. – проректор, в 1943–1949 гг. – ректор 1‑го Ленинградского медицинского института; руководил эвакуацией медицинских вузов по Дороге жизни.

64

На ул. Пестеля, 25, находилась поликлиника, в начале войны в ней был открыт госпиталь.

65

«Меня и Томашевского вывезли сюда по специальному постановлению Военного Совета в Ленинграде и по ходатайству Союза Писателей, – сообщал М. К. 5 апреля 1942 г. из Москвы Н. К. Гудзию. – И если б этого не было сделано, едва ли бы перенесли дальнейшее пребывание в тех условиях, в к<ото>рых мы оказались» (88–9; 20 об.).

66

«Четверо» – т. е. Б. В. Томашевский, И. Н. Томашевская (Медведева), З. Б. Томашевская, Н. Б. Томашевский (1924–1993).

67

Военный аэродром «Ржевка» (до 1976 г. – «Смольное») во Всеволожском районе Ленинградской области.

68

Впервые и более полно это письмо было опубликовано Л. В. в очерке «Из блокадных писем М. К. Азадовского» (Сибирские страницы. С. 295–298).

69

Азадовская 1988. С. 24.

70

В. Я. Шишков с женой.

71

В. М. Инбер.

72

Н. С. Тихонов.

73

Канал Грибоедова, 9: Семейные хроники: Зоя Борисовна Томашевская рассказывает. СПб., 2007. С. 101–102.

74

Ныне Поварская.

75

В годы войны Э. В. Померанцева еще сохраняла фамилию Гофман и публиковалась под этой фамилией. После войны выступала в печати как Гофман-Померанцева, затем – Померанцева.

76

Азадовская 1988. С. 25.

77

Кирпотин В. Я. Ровесник железного века: Мемуарная книга. М., 2006. С. 486.

78

Например, доклад В. Ю. Крупянской в Союзе писателей (об этом докладе упоминается в письме М. К. к Н. К. Гудзию от 10 февраля 1945 г.).

79

Вячеслав Яковлевич Шишков (1873–1945), писатель-прозаик. Сохранились его письма к М. К. (73–17), в которых писатель просит связаться с его младшим братом Дмитрием, проживавшим в Иркутске, и помочь ему устроиться в больницу. М. К. выполнил просьбу Шишкова: познакомился с Дмитрием и, видимо, не раз навещал его.

80

Шишков В. Я. Слава русского оружия: Картины войны России с Пруссией в 1757–1761 годах. Л., 1941.

1

М. К. заведовал в Иркутске общелитературной кафедрой (т. е. русской и западноевропейской литератур). 7 августа 1942 г. он просил Н. К. Гудзия разъяснить ему, «как распределяются историко-литературные курсы по курсам, т. е. на каком курсе читается древняя литература, на каком XVIII век, на каком первая половина XIX и сколько часов отводится на каждый из этих отделов».

2

Это письмо, отправленное заказным, не достигло адресата: Ф. Ф. Нотгафт умер 14 июня 1942 г.; почта возвратила его по обратному адресу. А вскоре пришло письмо от дворника Никитина, подтвердившего смерть Нотгафтов (67–31; 2).

3

Приказ о зачислении его на работу в должности исполняющего обязанности заведующего кафедрой литературы датирован 26 мая 1942 г. (справка из архива Иркутского государственного университета № 54–17 от 4 марта 2015 г.).

4

Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 207.

5

Там же. С. 209.

6

Там же (письмо от 5 августа 1942 г.).

7

Постановление бюро Иркутского обкома ВКП(б) от 7 июля 1942 г. о создании Общества см. в кн.: Иркутск на фронте и тылу: (По материалам ГАНИИО). Иркутск, 2015. С. 142–143. ГАНИИО – Государственный архив новейшей истории Иркутской области.

8

По сообщению И. З. Ярневского, М. К. прочитал на заседаниях Общества в 1942–1945 гг. не менее 7 докладов (см.: Ярневский И. З. М. К. Азадовский в годы войны // Сибирские огни. 1988. № 12. С. 162).

9

Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 208.

10

См.: О. И. Ильинская в воспоминаниях Г. М. Фридлендера и письмах к нему в Коми АСССР (1942–1945 гг.) / Вступ. ст., подгот. текста и коммент. С. В. Березкиной // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2020 год. СПб., 2020. С. 505. См. также письмо О. И. Ильинской к М. К. от 14 июля 1943 г. (62–7).

11

См.: ЛНС. Т. 1. С. 333–336.

12

Моисей Семенович Альтман (1896–1986), филолог-классик, бакинский ученик Вяч. Иванова. Преподавал в Иркутском университете в конце 1944‑го и в 1945 г.

13

Арестованный в 1935 г., Б. И. Ярхо был выслан в Омск; в 1940 г. ему удалось устроиться в Курский педагогический институт. С началом войны был эвакуирован в Сарапул, где и умер. М. К. познакомился с ним, по всей видимости, в первой половине 1930‑х гг. Сохранился оттиск работы Ярхо о русской частушке, опубликованной в журнале «Germanoslavica» (1934. Jg. III. № 1. S. 31–64) c дарственной надписью М. К.: «На добрую память и благосклонный суд».

14

В. М. Жирмунский.

15

Центральный гос. архив общественных объединений Украины (Киев). Ф. 162. № 5650.

16

Там же.

17

Исаак Григорьевич Ямпольский (1902–1992), историк литературы; с 1936 г. доцент Ленинградского университета, с 1966 г. – профессор.

18

ЛНС. Т. 8. С. 225 (публ. Н. Н. Яновского).

19

Трушкин В. Друзья мои…: Дневники. Очерки. Статьи. Автографы и воспоминания друзей. Иркутск, 2001. С. 133.

20

ЛНС. Т. 8. С. 225 (письмо от 28 декабря 1942 г.).

21

Имеется в виду совместная научная сессия Института литературы и Казанского университета, состоявшаяся в Казани 9 ноября – 1 декабря 1942 г. Доклад М. К. «Итоги советской фольклористики» (предполагалось, что его прочтет на пленарном заседании А. М. Астахова) не был прочитан, о чем он узнал позднее (см.: Письма А. М. Астаховой к М. К. Азадовскому (июнь – декабрь 1942 года) / Вступ. ст., подгот. текста и коммент. Н. Г. Комелиной // Русская литература. 2013. № 4. С. 131 (письмо от 24 декабря 1942 г.).

22

ОР РГБ. Ф. 653. Карт. 35. № 67. Л. 13–13 об.

23

Осенью 1942 г. М. К. подготовил статью «Итоги советской фольклористики за 25 лет» (не опубликована) и выступал в Иркутске с докладом на эту тему.

24

Ю. М. Соколов.

25

Н. П. Андреев.

26

Имеются в виду статьи: Соколов Ю. М. Фольклористика и литературоведение // Памяти П. Н. Сакулина: Сборник статей. С. 280–289; Андреев Н. П. Фольклор и литература // Литературная учеба. 1936. № 2. С. 64–90.

27

Имеется в виду статья «Русская сказка» для первого тома трехтомника «Русский фольклор» (см.: Иванова 2013. С. 68).

28

Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 217–218 (письмо от 20 сентября 1942 г.).

29

То же издание вышло в 1943 г. в Якутске (на якутском языке).

30

Тимофеев-Терешкин М. Н. Якуты на войне. Иркутск, 1942. С. 18 (импровизация «Якутская клятва»).

31

Азадовский М. Импровизации М. Н. Тимофеева-Терешкина // Там же. С. 9.

32

Позднее, в письме от 7 июня 1943 г., откликаясь на просьбу историка древнерусской литературы и музыковеда С. А. Бугославского (1888–1946) прислать статью по бурят-монгольскому фольклору (59–19), М. К. предлагал ему очерк о Тимофееве-Терешкине, при этом оговаривая, что «все существенное и главное» уже напечатано в предисловии к «импровизациям» (ОР ИМЛИ. Ф. 573. Оп. 1. № 27. Л. 1–1 об.).

33

Так назвал себя сам Ольхон, надписывая для М. К. сборник своих стихотворений и поэм «Окраины милой Отчизны» (Иркутск, 1948). Хранится в Литературном музее Пушкинского Дома.

34

Письма М. К. Азадовского к А. С. Ольхону (1945–1950 гг.) / Подгот. текста и примеч. Л. В. Азадовской // Сибирь. 1972. № 2. С. 83 (письмо от 30 ноября 1945 г.).

35

Экземпляр первого издания романа (Иркутск, 1942) с дарственной надписью автора от 8 февраля 1943 г. («от всего сердца дарю мой первый прозаический опыт») хранится в Литературном музее Пушкинского Дома.

36

Постановление Иркутского обкома ВКП(б) от 9 февраля 1943 г. (о созыве совещания) см. в кн.: Иркутск на фронте и в тылу: (По материалам ГАНИИО). С. 210–211. На основании этого постановления было отпечатано в количестве 32 экземпляров циркулярное письмо, разосланное (с датой «14 февраля 1943 г.» и грифом «совершенно секретно») всем организациям и лицам, занятым подготовкой совещания.

37

Александр Андреевич Шмаков (1909–1989), писатель, краевед. В Иркутске – с 1939 г. (сотрудник газеты «Восточно-Сибирская правда»). С 1944 г. – собкор «Правды». В 1948 г. окончил Ташкентский педагогический институт. С 1951 г. – в Челябинске.

38

См.: Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 221–222 (письмо М. К. к В. Ю. Крупянской от 28 января 1943 г.).

39

Иннокентий Степанович Луговской (1904–1982), поэт, журналист, переводчик.

40

В. Ю. Крупянская была единственным участником совещания, приехавшим из Москвы. «Она провела в Иркутске две недели, – сообщал М. К. в письме к Гудзию 12 апреля 1943 г., – и, конечно, каждый день – а во время конференции и каждый вечер проводила у нас».

41

[Б. п.] Первое совещание сказителей и фольклористов Сибири // Восточно-Сибирская правда. 1943. № 64, 21 марта. С. 2.

42

[Б. п.] Закончилось совещание фольклористов // Восточно-Сибирская правда. 1943. № 68, 27 марта. С. 2.

43

Азадовский М. Сказители Сибири // Восточно-Сибирская правда. 1943. № 74, 4 апреля. С. 2.

44

Азадовский М. Совещание фольклористов и сказителей Сибири (21–25 марта 1943 г.) // Новая Сибирь. 1943. Кн. 14. С. 69–76.

45

В начале 1942 г. Гуревич опубликовал «плач-сказ» Чичаевой о Зое Космодемьянской.

46

Ирина Петровна Лупанова (1921–2003), фольклорист, литературовед. Студентка Ленинградского университета в 1939–1941 и 1945–1946 гг. С 1947 по 1950 г. – в аспирантуре ЛГУ. Впоследствии – профессор Петрозаводского государственного университета.

47

М. К. принимал участие в заседаниях литературного кружка. Так, в январе 1943 г. он присоединился к обсуждению спектакля «Давным-давно» (по пьесе А. К. Гладкова, 1940), поставленного Иркутским областным драмтеатром (см.: Трушкин В. Друзья мои… С. 136–137; запись от 20 января 1943 г.).

48

Сколь часто М. К. посещал в те годы спектакли местных театров, сказать затруднительно. Память Владислава Антоновича Ковалева (1922–1991), литературоведа, в то время студента историко-филологического факультета Иркутского университета, ученика Азадовского, сохранила красочный эпизод: обсуждение на факультете постановки чеховских «Трех сестер» в Иркутском драмтеатре в октябре или ноябре 1943 г. и суждения М. К. об этом спектакле, игре актеров, его воспоминания о дореволюционном МХТ и др. (Ковалев В. А. Наставник // Воспоминания. С. 81–82).

Литературной частью Иркутского драмтеатра заведовал тогда драматург П. Г. Маляревский, которого М. К. знал еще «студентом-первокурсником» (см.: ЛНС. Т. 8. С. 307 (письмо к Г. Ф. Кунгурову от 14 марта 1953 г.)). В конце 1930‑х гг., познакомившись со «Сказкой» Маляревского, М. К. назвал ее «лучшим произведением, написанным на фольклорную тему» (цит. по: Корнилов Ю. Сибирский драматург // Восточно-Сибирская правда. 1976. № 292, 15 декабря. С. 4). Однако об их встречах в 1942–1945 гг. сведений не обнаружено. Впоследствии отношение М. К. к Маляревскому, отмеченному в 1952 г. Сталинской премией, стало более прохладным.

49

Высшая партийная школа при ЦК КПСС.

50

П. Г. Богатырев.

51

Владимир Петрович Потемкин (1874–1946), историк, дипломат, государственный и партийный деятель. В 1940–1946 гг. – народный комиссар просвещения РСФСР. Лауреат Сталинской премии (1942, 1946). Похоронен на Красной площади у Кремлевской стены.

52

Е. В. Тарле была присуждена Сталинская премия за книгу «Крымская война» (1942).

53

Кроме того, в декабре 1939 г. М. К. (вместе с З. В. Эвальд) выдвигался ученым советом Института истории АН БССР в члены-корреспонденты белорусской Академии наук. См.: Иванова 2013. С. 55–57.

54

Из Ташкента – от В. М. Жирмунского; из Пржевальска – от П. Н. Беркова.

55

К этому списку докладов, прочитанных М. К. в Иркутске, следует добавить еще как минимум два: «Основные моменты славянского фольклористического движения в начале XIX века»; этот доклад был прочитан в мае 1943 г. на специальной (организованной по предложению М. К.) сессии историко-филологического факультета Иркутского университета, посвященной проблемам истории, литературы и фольклора славянских народов (см. письмо М. К. к Н. С. Державину от 16 мая 1943 г. – СПбФ АРАН. Ф. 827, Оп. 4. № 2. Л. 4) и доклад о литературных реминисценциях у Тургенева осенью 1943 г. на научной сессии Иркутского университета (см. далее).

56

Варвара Павловна Адрианова-Перетц (1888–1972), историк древнерусской литературы. С 1934 г. – научный сотрудник Пушкинского Дома (в 1947–1957 гг. заведовала Сектором древнерусской литературы). С 1943 г. – член-корреспондент АН СССР. Жена академика В. Н. Перетца (1870–1935), историка литературы.

57

Сергей Дмитриевич Балухатый (1893–1945), литературовед, библиограф. Профессор Ленинградского университета, заведующий кафедрой русской литературы (декан филологического факультета в 1943–1945 гг.). Заведовал Отделом библиографии и Отделом новейшей русской литературы в Пушкинском Доме. С 1943 г. – член-корреспондент АН СССР. Фамилия М. К. значится среди сотрудников университета, подписавших некролог (Ленинградский университет. 1945. № 12, 7 апреля. С. 2).

58

Письма А. М. Астаховой к М. К. Азадовскому (1943–1954) / Вступ. ст., подгот. текста и коммент. Н. Г. Комелиной // Русская литература. 2014. № 4. С. 49.

59

Федор Ипполитович Щербатско́й (1866–1942), востоковед.

60

Борис Михайлович Ляпунов (1862–1943), лингвист, славист.

61

Михаил Михайлович Покровский (1869–1942), филолог-классик, лингвист, литературовед,

62

Павел Константинович Коковцев (Коковцов; 1861–1942), востоковед-семитолог.

63

В. М. Жирмунский.

64

Обыгрывается название статьи В. Г. Белинского «Литературные мечтания» (1834).

65

Из письма М. К. к Н. К. Гудзию от 6 июля 1943 г.

66

Т. е. Ленинградский университет, Иркутский университет и Институт литературы (Пушкинский Дом).

67

Письма российских ученых профессору Г. С. Виноградову периода Великой Отечественной войны (1941–1945) (из фондов Иркутского областного краеведческого музея) / Публ., сост., автор ст. и науч. коммент. О. А. Акулич // Жуков К. Ученый, опередивший время: Историко-педагогический очерк о Георгии Семеновиче Виноградове. Иркутск, 2010. С. 146–147.

68

Евгения Самсоновна Истрина (1883–1957), лингвист, профессор МГУ. Член-корреспондент Академии наук СССР (с 1943 г.).

69

С. П. Обнорский.

70

И. И. Мещанинов.

71

Николай Владимирович Юшманов (1896–1946), востоковед, арабист. Член-корреспондент Академии наук СССР (избран в 1943 г.).

72

Через несколько месяцев, летом 1944 г., аналогичное мнение выскажет Ю. Г. Оксман в своем первом (после 1936 г.) письме к М. К. от 10 июля 1944 г. (из Магадана): «В списке новых чл<енов>-коресп<ондентов> были даже Истрина с Балухатым (вот уж серая тоска и бездарность!), но ни вас, ни Гуковского не удосужились включить даже в эту рубрику» (Переписка. С. 31).

73

РО ИРЛИ. Ф. 815; не разобран.

74

Имеется в виду небольшой участок при доме В. Н. Азадовской.

75

Обыгрывается выражение «соловецкое сидение» – многолетнее сопротивление монахов-старообрядцев Соловецкого монастыря правительственным отрядам (1670‑е гг.).

76

Т. е. в действующей армии.

77

Имеется в виду соединение Ленинградского и Волховского фронтов 18 января 1943 г. (операция «Искра»).

78

Ср. запись в дневнике В. П. Трушкина от 28 ноября 1943 г.: «…собираю исподволь материал для доклада в семинаре Азадовского по эстетике Тургенева…» (Трушкин В. Друзья мои… С. 148).

79

Азадовский М. К. И. С. Тургенев: К 125-летию со дня рождения // Восточно-Сибирская правда. 1943. № 231, 13 ноября. С. 2.

80

Трушкин В. Животворный свет // Там же. 1978. № 270, 25 ноября. С. 3.

81

В докладе М. К. использовал свою статью о литературных реминисценциях у Тургенева. В его письме к В. А. Ковалеву от 25 августа 1944 г. сказано: «Моя статья о Тургеневских лит<ературны>х реминисценциях не напечатана. Вы слышали ее вариант, прочитанный мной на Сессии осенью прошлого года. В основном Вы правильно усвоили мою мысль».

82

А<задовский> М. Тургеневская сессия // Восточно-Сибирская правда. 1943. № 245, 4 декабря. С. 2 (эта публикация не отмечена ни в одной из библиографий М. К.).

83

Имеется в виду В. В. Чистов.

84

А. М. Астахова участвовала в московской конференции (доклад «Патриотические мотивы в русском героическом эпосе»):

85

Полное название: Всесоюзный Дом народного творчества им. Н. К. Крупской Комитета по делам искусств при Наркомпросе СССР (1936–1958).

86

Письма М. К. Азадовского к А. Д. Соймонову (1942–1944). С. 248.

Конференция «Великая Отечественная война в устном народном творчестве» состоялась в Москве с 21 по 27 декабря 1943 г.

87

В. Ю. Крупянская.

88

Судя по дальнейшим письмам, М. К. не воспользовался общежитием Академии наук и остался у В. Ю. Крупянской вплоть до конца своего пребывания в Москве.

89

Вера Юльевна Соколова (урожд. Якобсон; 1895–1956), вдова Б. М. Соколова. Жила совместно с В. Ю. Крупянской.

90

Е. П. Федоров, брат Надежды Павловны.

91

А. М. Астахова.

92

«С сообщениями о сибирских сказителях и фольклористах выступил проф<ессор> М. Азадовский, рассказавший о научном совещании фольклористов в марте этого года» ([Б. п.] Фольклор Отечественной войны. Совещание в ЦДРИ // Вечерняя Москва. 1943. № 302, 23 декабря. С. 3. По-видимому, М. К. повторил в этом выступлении основные положения своей статьи в «Новой Сибири» (1943. № 14). ЦДРИ – Центральный дом работников искусств.

93

Второй доклад М. К., прочитанный 27 декабря, назывался «Итоги и перспективы советской фольклористики»; сохранилась рукопись доклада (4–2). И. З. Ярневский называет его «примером гражданского мужества ученого» (Ярневский И. З. М. К. Азадовский в годы войны // Сибирские огни. 1988. № 12. С. 164).

94

Т. е. в Союзе писателей.

95

Абрам Маркович Эфрос (1988–1954), искусствовед, переводчик, театровед, литературовед.

96

Информация, полученная М. К. от А. М. Эфроса, неточна: осужденный в 1941 г. на пять лет, Макашин был в 1943 г. мобилизован и направлен в штрафной батальон.

97

Имеется в виду Р. М. Бенцианов, с которым М. К. хотел встретиться (вероятно, для того, чтобы узнать подробности о последних днях Л. А. Левенсон).

98

Ср. запись в дневнике И. Н. Розанова от 26 декабря 1943 г.: «В 12 часов пришел Азадовский, а в 2 ч<аса> Гудзий. Все завтракали» (ОР РГБ. Ф. 653. Карт. 5. № 5. Л. 134 об.).

99

Т. е. у И. Н. Розанова и его жены Ксении Александровны Марцишевской (1897–1988).

100

Возможно, М. К. имеет в виду его и Л. В. пребывание в Москве с 20 марта по 8 мая 1942 г.

101

Н. С. Державин.

102

П. Г. Богатырев.

103

Анастасия Антоновна Зайцева, приятельница М. К.

104

Маргарита Ивановна Рудомино (1900–1990), библиотекарь, библиотековед, основатель и директор (1922–1973) Библиотеки иностранной литературы, ныне носящей ее имя.

105

Б. М. Эйхенбаум приезжал в Москву из Саратова, куда был эвакуирован вместе с ЛГУ.

106

Анна Николаевна Соколова (?–1971), историк литературы, ученица М. К. по Иркутскому университету. Приятельница Н. И. Удимовой.

107

В. Я. Шишков.

108

Павел Николаевич Попов (1890–1971), украинский этнограф, возглавлявший в те годы Отдел фольклора в Институте народного творчества и искусств АН УССР (ныне Институт искусствоведения, фольклористики и этнологии им. М. Ф. Рыльского Национальной академии наук Украины).

109

А. И. Белецкий переехал из Томска в Москву осенью 1943 г.

110

Леонид Арсеньевич Булаховский (1888–1961), лингвист. Профессор Харьковского и Киевского университетов; член-корреспондент АН СССР (1946). В 1943–1944 гг. Л. А. Булаховский состоял профессором Московского университета.

111

Адольф Павлович Юшкевич (1906–1993), историк математики. Сын философа П. С. Юшкевича и племенник писателя С. С. Юшкевича. Близкий друг М. К. и Л. В. Азадовских.

112

Т. е. с В. Ю. Крупянской и А. М. Астаховой.

113

Имеется в виду спектакль (трехактная музыкальная комедия) «Обманутый обманщик (Дуэнья)» по пьесе Р. Шеридана. Премьера состоялась осенью 1943 г. в Барнауле (режиссер Н. С. Сухоцкая).

114

Н. И. Удимова.

115

В письме к М. К. от 9 февраля 1943 г. С. Я. Лурье благодарит за совет «остаться в Москве». И далее сообщает: «Я получил место в Инст<итуте> истории и комнату (пока временно). <…> Очень часто вижу М. П. Алексеева (он здесь в длительной командировке)» (66–17; 3).

116

М. Д. Беляев (1884–1955), пушкинист, музейный работник. В 1921–1929 гг. – ученый хранитель Литературного музея Пушкинского Дома. Один из создателей Музея-квартиры Пушкина в Ленинграде. Арестован в 1929 г. по «академическому делу», приговорен к 10 годам (отправлен в Соловецкий лагерь). Освободился досрочно. Работал в Литературном музее, участвовал в подготовке юбилейной Пушкинской выставки (1937); позднее – в Театральном музее им. А. А. Бахрушина.

117

Анастасия Сергеевна Нотгафт (урожд. Боткина; 1892–1942), вторая жена Ф. Ф. Нотгафта.

118

Т. е. А. И. Белецкий, Л. А. Булаховский, П. Н. Попов.

119

Вероятно, речь шла о В. П. Петрове.

120

Доклад М. К. был посвящен памяти Ю. М. Соколова.

121

Наталья Ивановна Рождественская (1899–1975), фольклорист.

122

Александр Владимирович Позднеев (1891–1975), фольклорист, литературовед.

123

Э. В. Гофман.

124

С. И. Минц.

125

В. И. Чичеров.

126

ОР РГБ. Ф. 653. Карт. 5. № 5. Л. 135 об.

127

Там же. Л. 137.

128

А. В. Гуревич.

129

Письма М. К. Азадовского к А. Д. Соймонову (1942–1944). С. 249.

130

Н. Л. Бродский.

131

Н. Ф. Бельчиков.

132

Л. П. Гроссман.

133

Имеется в виду Институт мировой литературы им. А. М. Горького.

134

Т. е. в Союзе писателей.

135

Л. А. Булаховский.

136

П. Н. Попов.

1

В отдельной вклейке от имени составителя (т. е. Н. С. Бер) уточнялось, что «Библиография» выполнена по поручению Общества истории, литературы, языка и этнографии Научной библиотекой при Иркутском университете «и по существу является № 6 Трудов Библиотеки».

2

Например, рецензия Е. И Титова на «Сибирскую живую старину» (см.: Библиографический бюллетень Центральной библиотеки Китайской Восточной железной дороги / Под ред. проф. Н. В. Устрялова и Е. М. Чепурковского. Харбин, 1928/1929. Т. 2. С. 107). Е. И. Титов и Н. В. Устрялов были расстреляны в 1937–1938 гг., а этнограф и антрополог Е. М. Чепурковский (1871–1950) находился с 1938 г. в США.

3

Опубликовано в кн.: Лермонтов и литература народов Советского Союза. Ереван, 1974. С. 448–454 (вступ. заметка К. М. Азадовского и В. А. Мануйлова).

4

См.: Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 221 (письмо М. К. к Е. М. Залкинду от 22 ноября 1942 г.).

5

Рукопись хранится в рукописном фонде Бурятского филиала Сибирского отделения АН РФ (Улан-Удэ). См.: Шаракшинова Н. О. О работе профессора М. К. Азадовского «История бурятской фольклористики» // Азадовский и Сибирь: (Тезисы докладов на Ученом совете филологического факультета, посвященном 80-летию ученого-сибиряка). Иркутск, 1969. С. 13–14; Дашибалова Д. В. М. К. Азадовский и проблемы бурятской фольклористики // Культура Центральной Азии: письменные источники. 2017. № 10. С. 94–106.

6

Сборник статей профессоров и преподавателей историко-филологического факультета Иркутского гос. ун-та. Иркутск, 1944. С. 113–135 (Труды Восточно-Сибирского государственного университета. Т. 2, вып. 4: 1918–1943) (сборник издан к 25-летию Иркутского университета; подписан к печати 28 октября 1943 г.). Эта статья, вывезенная М. К. из Ленинграда, представляла собой введение к «Истории русской фольклористики» (в редакции 1941 г.); первоначально предназначалась для 8‑го тома «Советского фольклора» (см.: Иванова 2013. С. 76).

7

Восточно-Сибирская правда. 1944. № 140, 16 июля. С. 2.

8

См. письмо М. К. к Гудзию от 25 марта 1944 г. (88–9; 42).

9

В. В. Гиппиус.

10

Б. И. Ярхо.

11

А. С. Долинин (наст фамилия Искоз; 1880–1968), историк русской литературы, литературный критик, автор работ о Ф. М. Достоевском. Окончил Петербургский университет (1912), участвовал в Пушкинском семинарии С. А. Венгерова. Преподавал на филфаке Ленинградского университета (1933–1956).

12

В 1939 г. А. М. Кукулевич опубликовал в «Ученых записках Ленинградского университета» две статьи, посвященных Н. И. Гнедичу.

13

Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 225. Это выражение содержится в письме Тургенева к Е. Я. Колбасину от 14 (26) декабря 1856 г.

14

Там же.

15

Новая Сибирь. 1943. Кн. 15. С. 74.

16

Просмотрев сохранившиеся письма В. М. Сидельникова к М. К. (70–18), мы не обнаружили текстов, опубликованных под инициалами В. М. С. в «Новой Сибири».

17

Первый выпуск «Книги памяти Ленинградского – Санкт-Петербургского университета. 1941–1945» появился лишь в 1995 г. См. ниже письмо М. К. к И. П. Лупановой от 26 июля 1944 г.

18

Борис Александрович Костюковский (1914–1992), советский писатель-прозаик, публицист, партийный работник.

19

Восточно-Сибирская правда. 1944. № 56, 19 марта. С. 2. Среди участников обсуждения названы Г. М. Марков, К. Ф. Седых и др.

20

Там же. № 58, 22 марта. С. 2.

21

Азадовский М. Рукописные журналы в Восточной Сибири в первой половине XIX в. С. 275–286.

22

Азадовский М. Раннее культурное и литературное движение в Сибири: Статья первая // Сибирские огни. 1940. № 3. С. 143–155.

23

В действительности, как свидетельствует примечание М. К., статья была существенно переделана; «в частности, из текста первоначального очерка убраны строки о сибирской лирике Омулевского как не соответствующие теперешнему представлению о ней автора» (Очерки. С. 201)

24

Имеется в виду сб.: Фронтовой фольклор / Записи В. Ю. Крупянской; ред. М. К. Азадовский. М., 1944; кроме того, М. К. – автор предисловия к этой книге (с. 3–7) – первому в СССР изданию, содержавшему фольклор Отечественной войны (фронтовые песни, поговорки и т. п.).

25

«На днях сдаю окончательно в издательство свою книгу „Очерки культуры и литературы в Сибири“. Около 12 листов. Если бы я сдал ее своевременно, она бы сейчас уже версталась, а теперь… Даже никаких перспектив не видно» (из письма к В. Ю. Крупянской от 5–12 июля 1944 г.).

26

Письма М. К. Азадовского к А. Д. Соймонову (1942–1944). С. 250–251.

27

М. К. посещал Аршан в 1925, 1927, 1935 и 1944 гг.

28

Е. И. Сороковиков.

29

Ольхон А. Байкал: Стихи и поэмы 1944 г. М., 1945. С. 68–69. Перепечатано в кн.: Ольхон А. Байкал: Стихотворения и поэмы за двадцать лет 1926–1946. Иркутск, 1946. С. 33–34. Положено на музыку иркутским композитором Г. Э. Ланэ (1890–1977). См.: Песни композиторов Восточной Сибири и Бурят-Монголии. Иркутск, 1948. С. 30–33.

30

Письма М. К. Азадовского к А. С. Ольхону (1945–1950 гг.) // Подгот. текста и примеч. Л. В. Азадовской // Сибирь. 1972. № 2. С. 84 (письмо от 30 ноября 1945 г. из Ленинграда).

31

О. И. Ильинская в воспоминаниях Г. М. Фридлендера и письмах к нему в Коми АССР (1942–1945). С. 524.

32

Письма А. М. Астаховой к М. К. Азадовскому (1943–1954). С. 71 (письмо от 19 мая 1944 г.).

33

РО ИРЛИ. Ф. 25. № 226. Л. 1.

34

Сессия проходила в Ленинграде с 20 ноября по 8 декабря 1944 г.

35

РО ИРЛИ. Ф. 25. № 226. Л. 3.

36

Письмо М. К. к В. А. Мануйлову с такой просьбой неизвестно.

37

М. И. Стеблин-Каменский (1903–1981), филолог-скандинавист, с 1950 г. – профессор Ленинградского университета. В 1941–1943 гг. – аспирант Института русской литературы.

38

Ошибка мемуариста.

39

Георгий (Егор) Иванович Нарбут (1886–1920), график и иллюстратор, член объединения «Мир искусства» (с 1910 г.).

40

Всеволод Николаевич Петров (1912–1978), искусствовед, мемуарист; музейный деятель.

41

Глинка В. М. Блокада. Фрагменты воспоминаний, написанных летом 1979 года // Звезда. 2005. № 7. С. 181.

42

«Большое письмо» от В. А. Мануйлова не известно. Письмо М. К. от 3 октября сохранилось (ЦГАЛИ СПб. Ф. 440. Оп. 2. № 407. Л. 12–13 об.).

43

Идентифицировать это лицо не удалось.

44

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 47. Л. 2. Ср. в письме М. К. к И. М. Тронскому от 25 июня 1943 г.: «Получили мы недавно несколько писем из Ленинграда: вселенный мною в наши комнаты дворник заболел и не имеет силы подниматься на четвертый этаж. Он поэтому освободил нашу комнату и переехал вниз. К нам чуть-чуть уже было не вселили какого-то военного, но, по счастью, ему не понравилось: выбор же в Ленинграде – велик. Мы случайно обо всем этом узнали – отсюда полетели телеграммы и в Академию Наук, и в Смольный. Комнаты наши опечатали пломбами Академии Наук, – насколько все это прочно будет, – не знаю» (88–30; 2).

45

Восточно-Сибирская правда. 1944. № 200, 8 октября. С. 2.

46

Там же. № 215, 28 октября. С. 2.

47

Так звали И. М. Тронского в семье и близком кругу.

48

И. М. Тронский был награжден медалью «За оборону Ленинграда» в октябре 1944 г.

49

Письмо датировано дважды: в начале (дата прочитывается как 20‑е) и в конце (отчетливо – 26‑е). Хранилось у И. М. и М. Л. Тронских, а после смерти М. К. было передано Л. В. Ответ неизвестен.

50

Литературная газета. 1945. № 5, 27 января. С. 1.

51

М. А. Гудошников.

52

К. А. Копержинский.

53

Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 229–230. Дальнейший текст этого письма и комментарий к нему см. в статье Л. В. «Из научного наследия М. К. Азадовского» (Азадовская 1978. С. 209–210).

54

См.: Трушкин В. Друзья мои… С. 203.

55

Цит. по машинописной копии в личном деле М. К. в фонде Ленинградского отделения Союза писателей (ЦГАЛИ СПб. Ф. 372. Оп. 2. № 3. Л. 17). Документ не датирован.

56

Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 232.

57

В 1943, 1944 и 1945 гг. Сталинские премии не присуждались – награждение было произведено задним числом (в начале 1946 г.). М. К. не оказался в числе лауреатов.

58

Георгий Мокеевич Марков (1911–1991), писатель, сценарист и драматург; общественный деятель. В будущем – первый секретарь правления Союза писателей (1971–1986) и председатель правления (1986–1989).

59

Э. В. Гофман.

1

Тем не менее в дневнике И. Н. Розанова (запись от 2 марта 1945 г.) читаем: «Неожиданные гости: Азадовский – проездом из Иркутска в Ленинград и аспирант Львович» (ОР РГБ. Ф. 653. Карт. 5. № 6. Л. 30; «аспирант Львович» – лицо неустановленное).

2

Водевиль французских драматургов Э. Лабиша и Марка-Мишеля (1851), впервые поставленный в театре им. Е. Вахтангова в июне 1939 г.; неоднократно экранизировался.

3

Из письма Л. И. Скорино, редактора отдела критики в «Советском писателе», от 20 июня 1945 г., выясняется, что М. К. планировал поместить во второй книге «Литература и фольклор» очерки о Е. И. Сороковикове и М. Н. Тимофееве-Терешкине, статьи о Белинском, Веселовском, Чернышевском и фольклоризме Гоголя и Лермонтова. Издательство настаивало также на обновленном варианте статьи о Ершове (62–1; 4).

4

Имеется в виду Отдел народнопоэтического творчества Пушкинского Дома (до 1945 г.).

5

А. Л. Дымшиц с женой.

6

В. Н. Орлов с женой.

7

Ольга Дмитриевна Форш (1873–1961), писательница, прозаик.

8

Имеются в виду историк-искусствовед Матвей Александрович Гуковский (1898–1971; репрессирован в 1949 г., освобожден в 1954‑м), старший брат Г. А. Гуковского, и его жена А. С. Кантор-Гуковская.

9

Е. Ф. Никитина, жена дворника К. Никитина.

10

Имеется в виду Н. П. Анциферов, работавший в то время вместе с В. Ю. Крупянской в Государственном литературном музее в Москве.

11

Имеется в виду повесть О. Форш «Первенцы свободы» (1-е изд.: Л., 1950).

12

М. К. остро переживал гибель Пушкинского заповедника. Его письмо к Т. Э. Степановой от 24 сентября 1941 г. завершалось горестным восклицанием: «Тэзик, а ведь пушкинские места, говорят, начисто погибли. Рощи более не существует!»

13

Азадовский М. Событие величайшего мирового значения: (Из речи на митинге) // Ленинградский университет. 1945. № 16, 5 мая. С. 2.

14

Н. П. Азадовская.

15

Д. О. Азадовский.

16

Записанные им плачи женщин, оказавшихся в финском плену, В. Г. Базанов опубликует в книге «За колючей проволокой. Из дневника собирателя народной словесности» (Петрозаводск, 1945).

17

См.: Иванова 2013. С. 76–79.

18

Сергей Андреевич Козин (1879–1956), монголовед; с 1943 г. – академик.

19

В. И. Чичеров.

20

Иван Васильевич Гуторов (1906–1967), участник партизанского движения и собиратель партизанского фольклора.

21

Дмитрий (Дмитро) Михайлович Косарик (наст. фамилия Коваленко; 1904–1992), украинский писатель и фольклорист.

22

Имеется в виду Лев Григорьевич Бараг (1911–1994), фольклорист, литературовед

23

См.: Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 233.

24

«…Хотим примерно в июле месяце сдать в производство», – писал он по поводу этого тома В. Ю. Крупянской 10 апреля 1945 г.

25

Имеется в виду «История русской фольклористики»

26

Азадовский М. К. Фольклор в концепции западников: (Грановский) // Научная сессия Ленинградского гос. университета. 16–30 ноября 1945 г. Л., 1935. С. 13–18.

27

Ученые записки Ленинградского педагогического института им. А. И. Герцена. 1948. Т. 67. С. 71–78 (сборник в честь В. А. Десницкого). То же в кн.: Статьи о литературе и фольклоре. С. 175–184.

28

Вестник Ленинградского университета. 1948. № 1. С. 74–91. То же в кн.: Статьи о литературе и фольклоре. С. 185–211.

29

РГАЛИ. Ф. 2507. Оп. 1. № 1109. Л. 34.

30

Там. же. Л. 44.

31

Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 235 (письмо от 25 октября 1945 г.).

32

Там же. С. 236.

33

Позднее, в ноябре, приказом по Академии наук М. К. будет объявлена благодарность «за успешную научно-исследовательскую и научно-организационную работу» (55–1; 199).

34

Собственно, М. К. находился в списке лиц, награжденным указом Президиума Верховного Совета еще в декабре 1942 г., но об этом ему было неизвестно.

35

Справка из ЦГА СПб № 1260/С от 25.03.2015 г.

36

Вероятно, М. К. полагал (ошибочно), что утратил это право как эвакуированный.

37

Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 228. Опубликовано с купюрой, восстановленной в настоящем тексте.

38

Незадолго до смерти Г. С. Виноградов получил докторскую степень без защиты диссертации.

39

Нина Владимировна Алексеева (урожд. Цейтц; 1905–1985), жена М. П. Алексеева.

40

Г. С. Виноградов похоронен на Шуваловском кладбище.

41

Мария Ефимовна Сергеенко (1891–1987), филолог, антиковед.

42

Институт языка и мышления Академии наук СССР.

43

А. М. Астахова.

44

И. М. Колесницкая.

45

П. Г. Ширяева.

46

Василий Ильич Чернышев (1867–1949), языковед, диалектолог, фольклорист. Член-корреспондент АН СССР (1931).

47

Т. В. Инешина.

48

Для 8‑го тома «Советского фольклора» Крупянская готовила статью о народном театре.

49

Э. В. Гофман-Померанцева.

50

Имеется в виду издание: Певец Волги Д. Н. Садовников. 1847–1883. Избранные произведения и записи / Сост. и коммент. В. Ю. Крупянской; под общей ред. Ю. М. Соколова. Куйбышев, 1940.

51

Астахова А. М. Русский былинный эпос на Севере. Петрозаводск, 1948.

52

Речь идет о кандидатской диссертации В. И. Чичерова «Школы сказителей Заонежья». Книга под таким заглавием была подготовлена для серии «Библиотека русского фольклора Карелии» и предполагалась к изданию в 1949 г. (под ред. А. М. Астаховой); однако серия прекратила свое существование (опубликовано: М., 1982).

53

Предполагавшийся к изданию, но так и не состоявшийся сборник постоянно менял название: «Избранные причитания», «Избранные плачи», «Причитания русского Севера» и др. (см.: Шитов Н. Ф. Деятельность института за 15 лет (1931–1946) // Материалы юбилейной сессии 25–27 января 1946 года. Петрозаводск, 1947. С. 33; Астахова А. М. Собирание и изучение русского фольклора за 15 лет // Там же. С. 90).

М. К., по всей видимости, принимал участие в подготовке этого издания. 21 ноября 1946 г. он выступал на заседании ученого совета Института истории языка и литературы Карело-Финской базы АН СССР с сообщением «О подготовке к печати и издании сборника „Русские плачи Карелии“» (62–15; 19).

54

Фольклорные записи А. А. Шахматова в Прионежье / Подг. текстов, ст. и примеч. А. Астаховой и С. Шахматовой-Коплан; предисл. М. Азадовского. Петрозаводск, 1948.

55

Былины Ивана Герасимовича Рябинина-Андреева / Подг. текстов и примеч. А. М. Астаховой; ст. А. М. Астаховой и В. Н. Всеволодского-Гернгросса. Петрозаводск, 1948.

56

Базанов В. Народная словесность Карелии. Петрозаводск, 1947.

57

«На книге лежит печать какой-то исключительной свежести и своеобразия», – отметила в своей рецензии Э. В. Гофман-Померанцева (Советская книга. 1947. № 11. С. 110).

58

. См. письмо Н. Ф. Шитова к М. К. от 27 января 1947 г. (72–36; 2–3).

59

Цит. по: Богомолов Н. А. Собиратель: Иван Никанорович Розанов и его время. М., 2021. С. 411.

60

Ленинградский университет. 1946. № 23, 15 июня. С. 1.

61

Там же. С. 2.

62

В 1958 г. М. П. Алексеев станет «полным» академиком.

63

Имеется в виду В. П. Волгин, вице-президент АН СССР в 1942–1953 гг.

64

Приведем и рассказ самого М. К. (из письма к В. Ю. Крупянской от 12 декабря 1946 г.): «Вы знаете все подробности? Я, правда, сам еще не все до конца знаю. Но основное заключается в том, что в нашем Отделении находятся писатели, которые не считают нужным посещать заседания Академии, – между тем по уставу требуется 2/3 голосов от всего состава Отделения, а не только голосующих. Причем голоса отсутствующих засчитываются как отрицательные. Редко когда и где проходит кто-либо единогласно; всегда есть один-два шальных и случайных голосов против намеченного кандидата, но обычно это не имеет никакого значения; а на нашем Отделении – это уже имеет огромное значение, ибо к нам присоединяются еще голоса отсутствующих. Я получил при первом голосовании 7 из 9 присутствующих. Этого вполне было достаточно на всяком Отделении, – но у нас это выходит уже не два против, а четыре, – а можно было иметь только 3. Нужно иметь было 8 голосов, что составляет 2/3 от одиннадцати.

Один голос против был понятный и ожиданный, голос Орлова А. С. Кому принадлежит второй, – уже не припомню. Говорят, что будто бы голосовал против всех Корнейчук, чтоб расчистить дорогу Белецкому, к<ото>рый первоначально не выдвигался. Не знаю, так ли это. Говорят, всем этим был невероятно возмущен Волгин, очень боровшийся за меня.

Конечно, очень обидно и досадно, но не в этом же цель и смысл жизни».

65

ЛНС. Т. 8. С. 238.

66

Из писем М. К. Азадовского —2. С. 240.

67

Т. е. Сессия по вопросам славяноведения.

68

О недопустимости «низкопоклонства» Сталин говорил еще 17 марта 1938 г. на торжественном приеме в Кремле (в честь папанинцев) и осенью того же года на праздновании 40-летия МХАТа («У нас, у русских, с дореволюционных времен сохранилось преклонение перед заграницей. Это рабская черта» и т. п. – цит. по: Дружинин 2012. Т. 1. С. 21).

69

Шапорина Л. В. Дневник. М., 2011. Т. 2. С. 21.

70

Письмо М. К. отражает настроения первых дней после доклада Жданова. На самом деле «Звезда» не была закрыта, сняли только ответственного редактора (В. М. Саянова), заменив его на А. М. Еголина.

71

Имеется в виду общегородское собрание писателей, работников литературы и издательств с участием А. А. Жданова. См.: К пятидесятой годовщине постановления ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“ от 14 августа 1946 года» / Публ., вступ. заметка и примеч. В. В. Иофе // Звезда. 1996. № 8. С. 6–25.

72

Аркадий Миронович Минчковский (наст. фамилия Минчиковский; 1916–1982), ленинградский прозаик и драматург.

73

Повесть А. Минчковского «Мы еще встретимся» (первое его опубликованное произведение) выйдет отдельным изданием в московском «Советском писателе» в 1947 г., однако никакого печатного отклика М. К. на эту книгу не последовало.

74

Макогонено Г. П. …Из третьей эпохи воспоминаний // Дружба народов. 1987. № 3. С. 237 (публ. Д. Г. Макогоненко).

75

О нападках на Елену Жилкину в местной печати писали М. К. и другие иркутяне. Стихи Е. Жилкиной он знал еще с 1920‑х гг. и высоко их ценил. «Какое все-таки великое счастье для иркутской организации, что в ее рядах имеется Леночка Жилкина», – замечает он в письме к Г. Ф. Кунгурову 17 октября 1946 г. (ЛНС. Т. 8. С. 243).

76

Советская Сибирь. 1946. № 46, 3 марта. С. 3 (раздел под названием «Что мы готовим для „Сибирских огней“»).

77

См. об этом в главе XVII.

78

ЛНС. Т. 1. С. 296.

79

Там же.

80

ЛНС. Т. 8. С. 232–234, 237, 239.

81

Очерки. С. 4.

82

Алексей Федорович Абрамович (1907–1974), литературный критик. В годы войны – на партийной работе. Заведовал кафедрой всеобщей и русской литературы Иркутского университета в 1945–1950 и 1962–1963 гг.

83

Первоначальное заглавие не выяснено; окончательное заглавие – «Сибирская беллетристика тридцатых годов» далеко выходит по своему содержанию за рамки этого заголовка.

84

ЛНС. Т. 8. С. 242.

85

Лев Абрамович Плоткин (1905–1978), историк русской литературы. С 1941 г. – зам. директора, в 1948–1949 г. – исполняющий обязанности директора Института русской литературы.

86

Борис Соломонович Мейлах (1909–1987), литературовед, пушкинист. С 1946 г. – профессор кафедры русской литературы Ленинградского университета. Получил в 1948 г. Сталинскую премию за книгу «Ленин и проблемы русской литературы конца XIX – начала ХХ в. Исследования и очерки» (1947).

87

Обычай, обыкновение (лат.).

88

ЛНС. Т. 8. С. 246 (письмо от 28 февраля 1947 г.).

89

Очерки. С. 3.

90

О темах, которые он предполагал осветить во втором выпуске «Очерков литературы и культуры Сибири», М. К. упоминает на с. 42 и 197.

91

Ежемесячный критико-библиографический журнал «Советская книга» издавался в Москве с января 1946 г. Его первым редактором был А. М. Еголин, которого сменил академик П. Ф. Юдин.

92

Из статьи «Литература сибирская» (ССЭ. Т. 3. Стб. 163).

93

Яновский Н. Сибирские темы в творчестве М. К. Азадовского // Статьи и письма. С. 10; то же в кн.: Яновский Н. Поиск: Литературно-критические статьи. Новосибирск, 1979. С. 100–101.

94

Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 244.

95

См. примеч. 64 к главе VIII.

96

Там же. С. 241 (письмо от 31 октября 1946 г.).

97

Имеется в виду юбилейная научная сессия АН СССР, посвященная 30-летию Октябрьской революции. Заседания проводились повсеместно и, разумеется, в Институте русской литературы (с 15 по 31 октября и с 4 по 5 ноября). М. К. выступал 29 октября на заседании Сектора фольклора с докладом «Проблемы фольклоризма в исследованиях советского времени» (84–16; 58 об.).

98

Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 247 (письмо к В. Ю. Крупянской от 19 июня 1948 г.).

99

«…В той лишь части, которую возможно использовать в печати», – оговаривал М. К., имея в виду цикл так называемых «антипоповских» сказок (29–7; 196).

100

Альфонс Александрович Эрленвейн (1840–1910), издатель народных сказок, загадок и книг «для народа».

1

В этой главе использованы статьи: Азадовский К. М., Егоров Б. Ф. 1) О низкопоклонстве и космополитизме // Звезда. 1989. № 6. С. 157–176; 2) «Космополиты» // НЛО. 1999. № 36. С. 83–135.

2

Литературная газета. 1947. № 26, 29 июня. С. 1 (раздел «О советском патриотизме и низкопоклонстве перед заграницей»).

3

О книге Нусинова упоминалось и в другой статьей Фадеева: «Основная мысль этой книги, что гениальность Пушкина не есть выражение особенностей исторического развития русской нации, задача этой книги – показать, что величие Пушкина состоит в том, что он „европеец“… <…> Эта книга не имеет ничего общего с марксизмом» (Фадеев А. Советская литература на подъеме // Правда. 1947. № 166, 30 июня. С. 3). В 1949 г.

Исаак Маркович Нусинов (1889–1950; умер в тюрьме во время следствия), литературный критик и литературовед. В прошлом – член Бунда. В 1920‑е гг. преподавал в Институте красной профессуры. Член Еврейского антифашистского комитета.

4

Литературная газета. 1947. № 26, 29 июня. С. 2.

5

Известно письмо к А. А. Фадееву, написанное фольклористом В. Е. Гусевым (1918–2002), в то время преподавателем кафедры Челябинского пединститута, позднее – многолетним сотрудником Института русской литературы. С удивительной для того времени прямотой Гусев утверждал, что выступление Фадеева содержит «голословные, ошибочные и подчас клеветнические утверждения» в отношении Веселовского (см.: Гусев В. Е. Очерки славянской культуры: Письма. Статьи. Доклады. Полевые материалы. СПб., 2012. С. 7–12). Копию своего письма Гусев отправил П. Г. Богатыреву (оригинал – в архиве М. К.) и Н. К. Гудзию.

6

Александр Алексеевич Вознесенский (1898–1950; расстрелян), экономист. Ректор Ленинградского университета в 1941–1947 гг.

7

Георгий Федорович Александров (1908–1961), философ; советский партийный и государственный деятель. Академик (1946). Начальник Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) в 1941–1947 гг.; министр культуры СССР (1954–1955). Главный редактор газеты «Культура и жизнь» (1946–1947).

8

Текст этого письма обнаружен П. А. Дружининым в Российском государственном архиве социально-политической истории в делах Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) и опубликован в своей основной части (см.: Дружинин 2012. Т. 1. С. 354–355).

9

Статья не появилась.

10

Сведений об этой статье не обнаружено.

11

ЛНС. Т. 8. С. 251.

12

См: Движение души: Неотправленное письмо академика В. Ф. Шишмарева И. В. Сталину / Публ., вступ. заметка и примеч. М. Д. Эльзона // Звезда. 1997. № 6. С. 183–185. Дата письма: 5 июля 1947 г

13

Виктор Михайлович Сидельников (1906–1982) в 1930–1950‑е гг. работал в Государственном литературном музее и Секторе народного творчества Института мировой литературы. В 1951–1960 гг. – профессор Литературного института им. А. М. Горького. С 1961 г. заведовал кафедрой русской и зарубежной литературы в московском Университете дружбы народов им. Патриса Лумумбы.

14

6 августа 1932 г. М. К. сообщал Ю. М. Соколову, что Сидельников «к аспирантским допущен», и просил известить об этом претендента (РГАЛИ. Ф. 483. Оп. 1. № 947. Л. 8). «Спасибо тебе за внимание к Седельникову <так!>», – откликнулся Соколов 10 августа 1932 г. (70–46; 25).

15

Литературная газета. 1947. № 26, 29 июня. С. 3.

16

Там же.

17

Л. А. Булаховский.

18

ЛНС. Т. 8. С. 250.

19

Там же.

20

Именно в такой последовательности поставлены фамилии в машинописной копии.

21

Слова Горького из статьи «Разрушение личности» (1909).

22

Цит. по машинописной копии, выполненной Л. В. в 1965 г. Дата отсутствует. Полный текст см. в публикации И. З. Ярневского «К биографии М. К. Азадовского» (Из истории русской фольклористики. СПб., 1998. С. 275–279).

23

Дружинин 2012. Т. 1. С. 532.

24

Октябрь. 1947. № 9. С. 173.

25

Там же. С. 169. Позднее, весной 1949 г., Кирпотин будет причислен к «космополитам», исключен из партии и освобожден от должности старшего научного сотрудника Института мировой литературы. Одним из выдвинутых против него обвинений окажется… «участие в дискуссии о Веселовском» (см.: Кирпотин В. Я. Ровесник железного века: Мемуарная книга. С. 575–579).

26

Литературная газета. 1947. № 62, 10 декабря. С. 3.

27

Плоткин Л. Александр Веселовский и его эпигоны // Литературная газета. 1947. № 39, 20 сентября. С. 4.

28

Октябрь. 1948. № 1. С. 3–27.

29

Тамара Исааковна Сильман (1909–1974), филолог-германист, литературовед и переводчик.

30

Тарасенков Ан. Космополиты от литературоведения // Новый мир. 1948. № 2. С. 132.

31

Шкловский В. Александр Веселовский – историк и теоретик // Октябрь. 1947. № 12. С. 182.

32

Там же. С. 178.

33

[Б. п.] За партийность литературоведения. О состоянии и задачах советского литературоведения // Ленинградский университет. 1948. № 3, 21 января. С. 3.

34

См.: Каменский Я. Ложные параллели и порочные выводы // Литературная газета. 1947. № 25, 21 июня. С. 2.

35

Ленинградский университет. 1948. № 3, 21 января. С. 3.

36

Там же. См. об этой дискуссии: Дружинин 2012. Т. 1. С. 581–586.

37

Бутусов В. «Специалисты» по низкопоклонству // Литературная газета. 1948. № 3, 10 января. С. 3. (В. И. Бутусов, аспирант Московского университета, писавший в то время диссертацию о фольклоризме Пушкина.)

38

Там же.

39

Культура и жизнь. 1948. № 7, 11 марта С. 3.

40

Там же.

41

Дружинин 2012. Т. 2. С. 66.

42

Там же. С. 87–96.

43

Там же. С. 88.

44

Дружинин 2012. Т. 2. С. 88–89.

45

Там же. С. 94.

46

Александр Григорьевич Дементьев (1904–1986), литературовед. В 1948–1949 гг. заведующий секцией (позднее – кафедрой) советской литературы, по совместительству – заведующий сектором печати Ленинградского горкома ВКП(б) и один из руководителей Ленинградской писательской организации. В 1951–1953 гг. возглавлял отдел критики в журнале «Звезда», в 1957–1959 гг. – журнал «Вопросы литературы». Получил позднее известность благодаря своей либеральной позиции в журнале «Новый мир» эпохи Твардовского.

47

См.: Дементьев А. Г. За большевистскую партийность в литературоведении // Вестник Ленинградского университета. 1948. № 4. С. 80.

48

Там же. С. 84.

49

Там же. С. 85.

50

Там же. С. 86.

51

Ленинградский университет. 1948. № 14, 14 апреля. С. 2.

52

И. З. Заседание Ученого совета Филологического факультета // Вестник Ленинградского университета. 1948. № 4. С. 134–135 (раздел «Хроника»).

53

Цит. по: Дружинин 2012. Т. 2. С. 96. Фрейденберг ошибается: М. К. не было на этом заседании в университете, однако сам факт («потерял сознание <…> и был вынесен») косвенно подтверждается воспоминанием В. С. Бахтина о том, что после одной из «проработок» он и Д. М. Молдавский «буквально вынесли его <М. К.> из зала, сам он идти уже не мог» (Бахтин В. С. Жизнь и труды моего учителя: Заметки и воспоминания. С. 54).

54

Имеется в виду выступление А. А. Жданова по поводу книги Г. Ф. Александрова «История западноевропейской философии» 24 июня 1947 г. (в ходе «философской дискуссии», проходившей в Москве с 16 по 25 июня).

55

Ксенофонт Архипович Четкарев (1910–1956), марийский этнограф, собиратель марийского фольклора, писатель. Аспирант М. К. в 1936–1937 г. в Музее антропологии, археологии и этнографии. В 1937 г. защитил кандидатскую диссертацию. Директор Марийского научно-исследовательского института в 1938–1941 и 1946–1948 гг. Сохранились его письма к М. К. за 1940–1947 гг. (72–51); отрывки из них М. К. использовал в «Письмах молодых фольклористов». С 1948 г. – в заочной докторантуре Института этнографии (диссертацию не защитил). «Сожалею, что я не могу готовить свою диссертацию под Вашим руководством, – писал он М. К. 29 декабря 1947 г. – Но горжусь тем, что свою кандидатскую аспирантуру я прошел у Вас и постараюсь быть достойным Вашим учеником» (72–51; 17 об.). Подготовил (но не издал) 600-страничное исследование «Марийско-русские отношения по данным фольклора мари» (см.: Четкарев В. Сказки хутора Чавайнур // Марийский мир (Йошкар-Ола). 2017. № 1–2 (январь–июнь). С. 88).

56

Советский фольклор: Сборник статей и материалов. Вып. 6. С. 15.

57

Марийские сказки. 1941. Т. 1: Ронгинский район / Записи, пер., ст. и коммент. К. А. Четкарева; под ред. и с предисл. М. К. Азадовского (на обороте титульного листа М. К. назван также «ответственным редактором»). Книга, печатавшаяся в Ленинграде (на титульном листе значится: «Марийское гос. издательство»), представляет собой библиографическую редкость: весь тираж, по сообщению собирателя, «погиб от вражеской авиабомбы, которая попала в коллектор одной из типографий Ленинграда, где находились готовые экземпляры» (см.: Марийские сказки: Сборник Четкарева К. А. / Под ред. М. К. Азадовского. Йошкар-Ола, 1948. С. 5). Видимо, по этой причине книга 1941 г. не получила ни одного отклика. В. К. Четкарев, сын марийского фольклориста, сообщает, что в настоящее время «Сказками» в издании 1941 г. «активно торгуют через интернет» (Четкарев В. Сказки хутора Чавайнур. С. 88).

58

Марийские сказки: Сборник Четкарева К. А.

59

Георгина М., Быкова З. Вредная книга // Марийская правда. 1948. № 131, 3 июля. С. 2.

60

Марийские народные сказки. Йошкар-Ола, 1955. Т. 2: Моркинский район / Пер. К. А. Четкарева. Впрочем, В. К. Четкарев убежден, что второго тома в его подлинном виде «в реальности издано не было», поскольку набор был разобран и напечатана лишь часть сказок. В. К. Четкарев сообщает также, что сохранилась рукопись в 417 страниц («первый авторский экземпляр» второго тома), лично выправленная М. К. (Четкарев В. Сказки хутора Чавайнур. С. 84, 86)

61

Марийские народные сказки / Записи, пер. и коммент. К. А. Четкарева. Йошкар-Ола, 1956. Полагая, что это издание представляет собой попытку переиздать первый том, В. К. Четкарев называет ее «кощунством»: «Мало того, что удалены многие сказки. Изъят научный аппарат книги. Устранено предисловие Азадовского» (Там же. С. 88).

62

Голубкова М. Р. Два века в полвека / Записал и обработал Н. Леонтьев // Октябрь. 1941. № 3. С. 3–53; № 4. С. 3–46; № 5. С. 40–46 (1‑е отд. изд.: М., 1946).

63

См. биографическую справку о нем в кн.: Дружинин 2012. Т. 2. С. 134.

64

Леонтьев Н. Печорский фольклор / Предисл., ред. и примеч. В. М. Сидельникова. Архангельск, 1939.

65

Леонтьев Н. Затылком к будущему // Новый мир. 1948. № 9. С. 253.

66

Там же. С. 250.

67

Там же. С. 252.

68

Там же. С. 255.

69

Там же. С. 250.

70

Леонтьев Н. Затылком к будущему. С. 255.

71

Там же. С. 257.

72

Панченко А. А. Русский фольклор в 1954 году // Второй Всесоюзный съезд советских писателей: Идеология исторического перехода и трансформация советской литературы, 1954: Коллективная монография. СПб., 2018. С. 397.

73

РГАЛИ. Ф. 2567. Оп. 1. № 301. Л. 47 об. Оценивая снисходительно-ироническую интонацию Бельчикова по отношению к М. К., следует иметь в виду, что это письмо написано до событий 1949 г.

74

Померанцева Э. Мать-Печора – золотое дно // Литературная газета. 1952. № 148, 11 декабря. С. 3.

75

Заметим, истины ради, что статья Э. В. Померанцевой не содержит никакой «похвалы». В ее рецензии на книгу «Мать-Печора», состоящую из повестей М. Р. Голубковой и появившуюся за двумя фамилиями, о Леонтьеве говорится весьма сдержанно: «…записал незаурядный песенный репертуар М. Голубковой», «помогал ей найти путь к самостоятельному поэтическому творчеству», «помогал ей войти в литературу».

76

Имеется в виду Ю. М. Соколов. Какое именно печатное или устное выступление Леонтьева имеет в виду М. К., не вполне понятно; в статье «Затылком к будущему» о Соколове не упоминается.

77

Переписка. С. 84 (письмо от 26 октября 1948 г.).

78

Молдавский Дм., Гречина О. Живое творчество и мертвые традиции // Звезда. 1949. № 2. С. 174–175.

79

Там же. С. 176.

80

Там же. С. 174.

81

Молдавский Дм., Гречина О. Живое творчество и мертвые традиции. С. 179.

82

Молдавский Д. М. Сквозь линзы времени. С. 144.

83

Там же. С. 142.

84

Там же. С. 144.

85

Ссылки на них постоянно встречаются в «Истории русской фольклористики».

86

Известия Общества изучения Восточно-Сибирского края. Иркутск, 1936. Т. 1 (LVI). С. 46–62.

87

Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 248.

88

Путилов Б. Н. Постоянство целеустремленности // Воспоминания. С. 161.

89

Официальный отзыв М. К. о диссертации Б. Н. Путилова и ряд подробностей, связанных с его защитой в 1948 г., см. в статье: Иванова Т. Г. М. К. Азадовский и Б. Н. Путилов: (Преемственность научных традиций в фольклористике) // Русская литература. 2008. № 4. С. 89–98.

90

Путилов Б. Н. Постоянство целеустремленности. С. 163.

91

Там же. С. 164.

92

Открывшийся вскоре после войны этот известный впоследствии Дом творчества писателей помещался тогда в старом деревянном доме; в нем было всего несколько комнат.

93

Эпиграф к рассказу Тургенева «Фауст» (1856): «Entbehren sollst du, sollst entbehren» (из первой части поэмы Гёте «Фауст»). В русском переводе Б. Пастернака: «Смиряй себя! Смиряй свои желанья».

94

И. С. Зильберштейн состоял в 1942–1960 гг. научным сотрудником Пушкинского Дома.

95

Оригинал хранится ныне в Литературном музее Пушкинского Дома.

96

Прозвище С. П. Шевырева в кругу его литературных оппонентов. (Шевырка – разливная ложка, ковш.)

97

П. Н. Берков был научным сотрудником Научно-исследовательского института сравнительной истории литературы и языков Запада и Востока (ИЛЯЗВ) и затем Государственного института речевой культуры (ГИРК) в 1925–1933 гг.

98

Намек на газету «Культура и жизнь».

99

Намек на «дискуссию» о Веселовском.

100

Так иногда М. К. в шутку именовал жену.

101

Цитируется первая строка пушкинского стихотворения «К бар. М. А. Дельвиг» (1815). Мария Антоновна Дельвиг (1809–?), младшая сестра поэта.

1

Л. М. Лотман.

2

А. Д. Соймонов.

3

И. М. Колесницкая.

4

Н. В. Новиков.

5

Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 215 (письмо от 10 сентября 1942 г.).

6

Лотманы: Семейная переписка: 1940–1946 / Сост., подгот. текста, предисл. и коммент. Т. Д. Кузовкиной, Л. Э. Найдич, Н. Ю. Образцовой при участии Г. Г. Суперфина. Таллинн, 2022. С. 385.

7

Чистов К. В. Из воспоминаний о М. К. Азадовском. С. 76.

8

Там же. С. 74.

9

Иван Иванович Кравченко (1905–1944), фольклорист, журналист. Родился в селе Семеновка Саратовской губернии; там же окончил начальную школу. В 1917 г. семья переехала в деревню Деркачи Новоузевского уезда Самарской губернии. Еще не окончив школу, он работает в Дергачевской волостной библиотеке, позже заведует избой-читальней в селе Головщино Дергачевского уезда. В 1925 г. Кравченко переезжает в Саратов, начинает работать в Саратовской областной библиотеке. В 1927 г. поступает (не прекращая работу в библиотеке) на филологическое отделение Саратовского университета, который успешно заканчивает в 1931 г.; устраивается на службу в Саратовское областное издательство. В августе 1933 г. переезжает – вместе с издательством – в Сталинград (новый центр Нижне-Волжского края). Кравченко рано ощутил свое литературное призвание; его первая заметка в областной газете относится к 1925 г. Писатель-журналист сочетается в нем с собирателем-фольклористом. В середине 1930‑х гг. появляются его первые фольклористические работы («Частушки колхозной деревни», «Калмыцкие пословицы и поговорки», «Калмыцкие сказки»), и в то же время – статья на тему, весьма далекую от калмыцкого фольклора: «Об источниках реализма Бальзака» (см.: Литературное Поволжье: Альманах. Сталинград, 1935. Вып. 2. С. 236–257; то же: Поволжье (Сталинград). 1935. № 2. С. 99–117).

Краткая биография Кравченко и библиография его основных работ были составлены в 1970‑е гг. Л. В., подготовившей к печати его письма к М. К. (экземпляр машинописи – в семейном архиве).

10

Совещание, состоявшееся 7–11 июня 1938 г., было посвящено фольклорной работе на местах.

11

Ср. с письмом к М. И. Шахновичу от 9 апреля 1943 г. (приводится далее), в котором М. К. называет в качестве своего возможного преемника А. М. Кукулевича.

12

Чистов К. В. Из воспоминаний о М. К. Азадовском. С. 75.

13

Летом 1945 г., сообщая Л. В. о своих успешных переговорах в московских издательствах, М. К. замечает: «…только хватит ли у меня сил. Столько надо работать. И, главное, нет настоящего помощника, какими были для меня Кукулевич и Кравченко. Будь жив кто-нибудь из них, я на любую бы работу спокойно смотрел» (письмо от 1 августа 1945 г. из санатория «Узкое»).

14

Ленинград. 1940. № 4. С. 20–21.

15

Литературный современник. 1940. № 1. С. 154–156.

16

См. об этом в письмах П. Н. Попова (69–5) и И. Г. Ямпольского (74–7) к М. К.

17

«Какой удар для него. Он так любил Ивана Ивановича», – писала Л. В. 1 мая 1944 г. А. Д. Соймонову, добавляя, что скрыла от М. К. известие о гибели Кравченко: «Но все равно рано или поздно сказать придется. Сама не знаю, как я преподнесу ему этот ужас» (Письма М. К. Азадовского к А. Д. Соймонову (1942–1944). С. 251).

18

В. П. Петров.

19

«Джангар» – калмыцкий героический эпос.

20

Завтрак в квартире М. К. на улице Герцена 1 мая 1940 г.

21

Опубликовано (с купюрами): Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 229–230. Печатается по оригиналу.

22

Имеется в виду кн. «Русские плачи Карелии» (см. примеч. 129 к главе XXVII).

23

Ольга Карловна Володина (1917–1941), аспирантка М. К.

24

Галина Михайловна Львова (1906–1941), аспирантка ЛГУ, ученица В. Я. Проппа.

25

О фольклористике, этнографии и истории религии: (Письма к М. И. Шахновичу / Публ. и коммент. М. М. Шахнович // Религиоведение (Благовещенск). 2011. № 4. С. 171–172.

26

Имеется в виду либо Е. Г. Эткинд (1918–1999), либо его жена Екатерина Федоровна (урожд. Зворыкина; 1918–1986), соученики и приятели Анатолия Кукулевича.

27

Дора Борисовна Кацнельсон (1921–2003), историк русской и польской литературы. В 1939/40 г. училась на филфаке Ленинградского университета, занималась в фольклорном кружке М. К. В 1946–1946 гг. – в аспирантуре (научный руководитель – П. Н. Берков). В 2001 г. переехала в Германию; жила в Берлине, где и умерла.

«Я Вам бесконечно благодарна за все доброе, что Вы для меня делали и делаете, – писала она М. К. 13 января 1949 г. – Я Вам обязана всем счастьем своей жизни: это Вы вдохновили меня на дальнейшую учебу; Вы, несмотря на то что я окончила вечерний провинциальный институт, рекомендовали меня в аспирантуру. Каждой строчкой своей диссертации я обязана Вам: Вашей методологии и Вашему руководству» (62–44; 1).

28

Кацнельсон Д. Б. Незабываемый учитель // Воспоминания. С. 150–151.

29

Лотман Ю. М. Не-мемуары // Лотмановский сборник 1. М., 1995. С. 8.

30

Лупанова И. П. Учитель // Воспоминания. С. 130.

31

Трушкин В. П. Слово об учителе // Советская молодежь (Иркутск). 1968. № 124, 24 октября. С. 2. В написанных позднее воспоминаниях Трушкина о М. К. «Всегда живет в моем сознании и сердце» (Воспоминания. С. 87–90), как и в книге «Друзья мои…» (2001), этот фрагмент отсутствует.

32

Трушкин В. Друзья мои… С. 136.

33

Черных Л. В. Азадовский и студенты в Иркутске // Воспоминания. С. 93–94.

34

Черных Л. В. Азадовский и студенты в Иркутске. С. 94–95.

35

Бахтин В. С. Жизнь и труды моего учителя: Заметки и воспоминания. С. 44.

36

Трушкин В. Всегда живет в моем сознании и сердце // Воспоминания. С. 88.

37

Владимир Михайлович Гнатюк (1871–1926), украинский этнограф, искусствовед, издатель. Опубликовал собранные им анекдоты о евреях.

38

Лупанова И. П. «Минувшее проходит предо мною…»: Книга о пережитом. Петрозаводск, 2007. С. 161–162.

39

Черных Л. В. Азадовский и студенты в Иркутске. С. 95.

40

Лупанова И. П. «Минувшее проходит предо мною…»: Книга о пережитом. С. 160–161.

41

Антонина Ивановна Малютина (1913–1998), историк русской литературы; профессор Енисейского (позднее Лесосибирского) пединститута. Годы своего общения (в основном эпистолярного) с М. К. она называет «12 лет счастья» (Малютина А. И. Дорогие мои Азадовские // Воспоминания. С. 116).

42

Там же. С. 107.

43

Молдавский Д. М. Сквозь линзы времени. С. 138.

44

Малютина А. И. Дорогие мои Азадовские. С. 107.

45

Лупанова И. П. Учитель. С. 127.

46

Чистов К. В. Из воспоминаний о М. К. Азадовском. С. 75.

47

Малютина А. И. Дорогие мои Азадовские. С. 104–105.

48

Лотман Л. М. Воспоминания. С. 83.

49

Кацнельсон Д. Б. Незабываемый учитель. С. 152.

50

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 364 (5). Л. 1.

51

Хранится в Литературном музее Пушкинского Дома.

52

Упоминание о Пушкинском вечере содержится в воспоминаниях В. А. Ковалева: «Режиссером этого вечера был М. К. Азадовский. Вечер готовили долго и тщательно. Он начался с вступительного слова Марка Константиновича, потом были краткие научные сообщения студентов. После перерыва была художественная часть, где пели романсы на стихи Пушкина, читали его стихи и прозу» (Ковалев В. Наставник. С. 80. См. также: Кудрявцев Ф. Пушкинский вечер в Университете // Восточно-Сибирская правда. 1943. № 135, 30 июня. С. 2).

53

Письмо подписано студентами историко-филологического факультета Иркутского университета – В. Ковалевым, М. Намоконовой, О. Сазоновой, Ю. Скрипченко, В. Трушкиным, Л. Ферштер и др.

54

Трушкин В. П. Друзья мои… С. 140.

55

Кацнельсон Д. Б. Незабываемый учитель. С. 154.

56

Статья предназначалась для очередного (шестого) выпуска «Художественного фольклора», однако эта книжка не состоялась – возможно, из‑за упомянутых в письме «финансовых неурядиц», а возможно, и потому, что на другой день после этого письма умирает Борис Соколов; работа над выпуском «Художественного фольклора» замедляется (а затем и вовсе прекращается).

57

Г. М. Львова была направлена на работу в Елецкий учительский институт в Орловской области.

58

Мария Анатольевна Шнеерсон (1915–2008), фольклорист, литературный критик. Ученица М. К., защитившая в 1948 г. первую кандидатскую диссертацию («Фольклор в творчестве Пушкина»), а в 1954 г. – вторую («Фольклор в творчестве А. М. Горького 1892–1917»). В 1978 г. эмигрировала в США. См. о ней: Марич А. Мария Шнеерсон // Евреи в культуре Русского Зарубежья. Иерусалим, 1996. Т. 5. С. 122–131. «Я никогда не забуду того хорошего, что Вы сделали для меня в свое время, – писала М. А. Шнеерсон 26 февраля 1944 г. М. К. – Вы не только бесконечно много дали мне как мой учитель, но и своим простым, дружеским обращением Вы заставили меня глубоко уважать и ценить Вас как человека». И в другом письме (11 октября 1947 г.): «У меня всегда оставалась твердая уверенность, что в критический момент я смогу обратиться к Вам. <…> Вы, как никто, способны на теплое человеческое отношение и участие, в Вас я никогда не замечала аристократического пренебрежения к нечиновной молодежи. <…> Я буду писать Вам со всей откровенностью, как писала бы родному отцу…» и т. д. (73–24; 1, 13).

59

«Удастся ли прорубить эту стену…»: (Из писем М. К. Азадовского к Н. К. Гудзию 1949–1950 годов) / Публ. К. М. Азадовского // Русская литература. 2006. № 2. С. 78.

60

См.: Галеркина Б. Л. Минувшее – сегодня // Russian Studies: Ежеквартальник русской филологии и культуры. 1996 (1998). Т. 2, № 4. С. 389–394 и др.; Азадовский К., Дружинин П. Сталинская Rilkeana: (История одной диссертации) // НЛО. 2015. № 129. С. 122–172.

61

В 1954 г. А. П. Селявская защитила в Иркутске кандидатскую диссертацию на тему «В. М. Гаршин. (Проблема народа, интеллигенции)».

62

См.: Дымшиц А. Л. Экспедиция в Сормово // Советский фольклор: Сборник статей и материалов. Вып. 4–5. С. 437.

63

Молдавский Д. М. Сквозь линзы времени. С. 132.

64

Обвинение было высказано в редакционной статье журнала «Литературный критик» под названием «Агенты троцкизма в литературе» (1937. № 7. С. 17).

65

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 364 (5). Л. 1.

66

См. подробнее: Дружинин П. А. «Одна абсолютно обглоданная кость»: История защиты А. Л. Дымшицем докторской диссертации // НЛО. 2012. № 115. С. 124–147.

67

Молдавский Д. М. Сквозь линзы времени. С. 132.

68

Цит. по: Огрызко В. Держусь на одной идеологии: Драматическая судьба советского критика Александра Дымшица как отражение литературных борений самого кровавого века. М., 2017. С. 101.

69

В 1963 г., получив от Л. В. второй том «Истории русской фольклористики», Дымшиц вспоминал в благодарственном письме:

«Сразу столько вспомнилось: и время войны, когда мы с М. К. так вдруг друг друга поняли, и трудные годы послевоенные, когда я старался чем мог развеять неприятные переживания, мучившие М. К., и когда он, узнав о моей болезни, поднялся ко мне на Литейный, презрев крутую лестницу и дальность пути…» (92–5; 30).

70

См.: М. К. Азадовский в автобиографических документах / Публ. К. Азадовского // Русская литература. 2013. № 4. С. 101–103.

71

Письмо М. К. Азадовского С. И. Вавилову // Воспоминания. С. 191–192.

72

Имеются в виду «Письма молодых фольклористов» (см. главу XXXIII).

73

Глумицкие (Большие Глумицкие) болота в Волосовском районе Ленинградской области – место действия партизанских отрядов в 1941–1943 гг.

74

Из поэмы А. Мицкевича «Дзяды» (1823–1832).

1

[Б. п.] Об одной антипатриотической группе театральных критиков // Правда. 1949. № 28, 28 января. С. 3; [Б. п.] До конца разоблачить антипатриотическую группу театральных критиков // Литературная газета. 1949. № 9, 29 января. С. 1; [Б. п.] На чуждых позициях: О происках антипатриотической группы театральных критиков // Культура и жизнь. 1949. № 3, 30 января. С. 2–3.

2

Л. П. Бельский (1855–1916), автор первого полного стихотворного перевода «Калевалы» на русский язык (1888).

3

См. официальное письмо к М. К. заведующего Сектором литературы и народного творчества Института истории, языка и литературы Карело-Финской научно-исследовательской базы АН СССР (62–15; 2; письмо не датировано; видимо, 1948 г.).

4

А. М. Астахова.

5

Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 249.

6

27 февраля 1949 г. М. К. писал А. А. Шмакову о том, что гостит «в Петрозаводске, куда приехал на юбилей „Калевалы“».

7

Цит. по: Дружинин 2012. Т. 2. С. 289–290.

8

Н. С. Лебедев.

9

Лупанова И. П. «Минувшее проходит предо мною…»: Книга о пережитом. С. 177.

10

Бо́льшая часть доклада опубликована П. А. Дружининым (см.: Дружинин 2012. Т. 2. С. 296–300).

11

Число «269» было заимствовано из Библиографии 1944 (с. 21).

12

Дружинин 2012. Т. 2. С. 299.

13

Там же.

14

Игорь Петрович Лапицкий (1920–1998), историк литературы. См. о нем подробно: Там же. С. 313–316 (глава «И. П. Лапицкий – погромщик по зову души»); С. 535–541 (глава «И. П. Лапицкий); Молдавский Д. М. Снег и время: Записки литератора. Л., 1989. С. 100–101; Державина О. А. Теоретическая путаница и анонимная брань // Нева. 1955. № 6. С. 168–169; Золотоносов М. Гадюшник: Ленинградская писательская организация: Избранные стенограммы с комментариями (из истории советского литературного быта 1940–1960‑х годов). М., 2013. С. 498–499. Приведем также фрагмент воспоминаний литературного критика и публициста В. Д. Оскоцкого (1931–2010) – отклик на нашу публикацию «Космополиты» (НЛО. 1999. № 36. С. 83–135): «О том, что Лапицкий вел себя подло, я был наслышан уже тогда. На что был осторожен и сдержан стоявший в стороне Сергей Сергеевич Советов, заведовавший славянской кафедрой, где я учился, но и у него сорвалось как-то о Лапицком резко осуждающее. Уже в середине 60‑х, став москвичом, <я> встретился в одном доме с Холшевниковым. И услышал от него колоритный рассказ о том, как на его глазах на лесенке нашего подвального гардероба Лапицкий чуть ли не до земли согнулся, приветствуя Проппа, и тут же, не успев распрямиться, пробурчал вслед: жиды…» (РГАЛИ. Ф. 3253; не разобран (письмо к К. М. Азадовскому от 26 июля 1999 г.). Упоминаются: С. С. Советов (1902–1958); Владислав Евгеньевич Холшевников (1910–2000), стиховед; почетный профессор Санкт-Петербургского университета).

15

Дружинин 2012. Т. 2. С. 310.

16

Имеется в виду трехтомное издание «Русский фольклор».

17

Дружинин 2012. Т. 2. С. 311.

18

Там же. С. 312.

19

Более употребительная форма: блатник (человек, пользующийся «блатом»). Вероятно, Фрейденберг имеет в виду привилегированное положение профессоров на филфаке университета.

20

Дружинин 2012. Т. 2. С. 335. Слова «сердечный инфаркт» не точны; правильнее – «сердечный приступ».

21

Термин, примечательный своей полной бессмысленностью!

22

Приводится по копии протокола заседания, сделанной позднее Л. В.

23

Объединенный архив Санкт-Петербургского гос. университета. Ф. 1. Связка 66. № 11. Л. 1.

24

Г. П. Бердников.

25

Дружинин 2012. Т. 2. С. 368.

26

На полях против этого слова поставлен вопросительный знак. Такой книги у М. К., действительно, нет. Речь идет о статье «Ленин в фольклоре», опубликованной в сборнике «Памяти В. И. Ленина» (Л., 1934).

27

Дружинин 2012. Т. 2. С. 365.

28

Приказом по Институту от 14 апреля 1949 г. эту должность стала исполнять А. М. Астахова (с 26 марта). См. приказы по Институту литературы с 3 января 1949 г. по 5 августа 1949 г. (СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1949). № 4. Л. 68, 79 и др.).

29

Дружинин 2012. Т. 2. С. 259.

30

Статей М. К. «о Белинском и Добролюбове» в «Литературном наследстве» не было; имеется в виду статья «Белинский и русская народная поэзия» (ЛН. Т. 55. С. 117–150).

31

Дружинин 2012. Т. 2. С. 261.

32

Имеется в виду заключенный в 1947 г. договор на «Русские сказки».

33

Имеется в виду первый том «Онежских былин» А. Ф. Гильфердинга (см. далее).

34

Цит. по: Дружинин 2012. Т. 2. С. 339. Источник цитаты, приведенной Базановым, не обнаружен.

35

Там же. С. 344.

36

Там же. С. 345.

37

Письмо М. К. Азадовского С. И. Вавилову. С. 191. В подстрочном примечании к этому абзацу М. К. приводит список подготовленных им специалистов (21 фамилия), упоминая при этом, что это лишь «часть имен» (Там же).

38

Дополнительные биографические сведения о П. Г. Ширяевой (как и о других сотрудниках Отдела фольклора) см. в статье: Иванова Т. Г. Фольклористы Пушкинского Дома в годы Великой Отечественной войны // Традиционная культура. 2005. Т. 6, № 2 (18). С. 15–24.

39

Цитируется недатированный «Отзыв о научной работе П. Г. Ширяевой», написанный, видимо, в 1947–1948 гг. (56–26).

40

Цит. по: Письма А. М. Астаховой к М. К. Азадовскому (1943–1954). С. 39.

41

Там же. С. 52 (письмо от 25 января 1944 г.).

42

Адрес Института литературы (ныне – набережная Макарова, 4).

43

М. К. имеет в виду рецензию И. Поливки на 3–4‑й выпуск «Сибирской живой старины», в котором был помещен «Покойнишный вой» (Zeitschrift des Vereins für Volkskunde. 1925/1926. Bd. 35–36. Hf. 3. S. 195). Об этой рецензии упоминается в написанном М. К. некрологе Поливки: «В 1923–1930 гг. в Иркутске выходил под редакцией автора настоящих строк этнографический журнал „Сибирская Живая Старина“ – о нем имеется довольно большое количество отзывов и рецензий как на русском, так и иностранных языках, но самый первый отзыв о журнале, раньше еще, чем успели высказаться о нем советские специалисты, был помещен Ю. И. Поливкой на страницах берлинского „Zeitschrift für Volkskunde“» (Труды Института славяноведения АН СССР. 1934. Т. 2. С. 380).

44

Письмо М. К. Азадовского С. И. Вавилову. С. 187.

45

Дружинин 2012. Т. 2. С. 401–402.

46

Ошибка мемуаристки: Лапицкий не был учеником М. К.

47

По свидетельству Л. В., в портфель М. К. «заглянули» Лапицкий и Ширяева, обнаружившие там книгу «с надписью сосланному Оксману» – том стихотворений Языкова в «Библиотеке поэта», изданный в декабре 1948 г., с дарственной надписью: «Дорогому другу Юлиану Григорьевичу Оксману с болью и горечью шлю на суд сию испорченную книгу М. Азадовский» (ныне – в библиотеке РГАЛИ).

48

Гинзбург Л. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб., 2002. С. 322–323. Эпизод с телефонным звонком Лапицкого – мифология 1949 г.

49

Ладно, пусть! (франц.)

50

М. К. был освобожден от работы с 23 мая 1949 г.; приказ был подписан Б. П. Городецким, заместителем директора, 9 мая. Причиной увольнения была указана статья 47 (пункт «ж») Трудового кодекса, позволяющая уволить сотрудника по истечении двух месяцев со дня утраты им трудоспособности (СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1949). № 3. 31 января – 15 декабря 1949 г. Л. 53 (Распоряжения по Институту литературы АН СССР. 1949)).

51

«Удастся ли прорубить эту стену…»: (Из писем М. К. Азадовского к Н. К. Гудзию 1949–1950 годов). С. 72–73 (письмо от 15 мая 1949 г.)

52

«Удастся ли прорубить эту стену…»: (Из писем М. К. Азадовского к Н. К. Гудзию 1949–1950 годов). С. 72–73.

53

По своему содержанию письма дополняли одно другое, а потому М. К. направил каждому из адресатов оба письма.

54

Полный текст письма опубликован И. З. Ярневским (см.: Воспоминания. С. 182–194).

55

Письмо М. К. к С. В. Кафтанову сохранилось в двух вариантах – черновом и окончательном.

56

См. с. 367 наст. кн.

57

Письмо М. К. Азадовского С. И. Вавилову. С. 185.

58

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 649. Л. 34. Дата отсутствует. Вопрос об авторстве также остается открытым. В конце сказано: «Подлинник за надлежащими подписями», что удостоверил своей подписью Д. С. Бабкин, ученый секретарь Института литературы. Естественно предположить, что автором (возможно, не единственным) этого документа была П. Г. Ширяева.

59

Цит. по машинописной копии. Упоминается приказ Министерства высшего образования (МВО) № 625 от 26 мая 1949 г. «О крупных недостатках в работе гуманитарных факультетов ЛГУ».

60

Дата «13 июня 1950 г.» наводит на мысль, что решение Бюро Отделения литературы и языка от 29 июня 1949 г. было сознательно задержано (вероятно, поставлено в зависимость от дальнейшего развития событий). Почти год спустя оно было рассмотрено вторично, утверждено, и лишь после этого М. К. получил копию выписки.

61

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 649. Л. 43. Это обращение в Бюро ОЛЯ было подписано Б. П. Городецким и Д. С. Бабкиным.

62

Там же. Л. 45. Документ подписан Н. Ф. Бельчиковым и Д. С. Бабкиным.

63

Первое издание, завершенное уже после смерти Гильфердинга, относится к 1873 г.; второе (по существу, перепечатка первого) – к 1896 г.

64

Эту дату подтверждает появившееся в печати сообщение о том, что Фольклорная секция Института антропологии и этнографии приступила к изданию «Онежских былин» Гильфердинга и что вступительная статья поручена М. К. (Советская этнография. 1937. № 2–3. С. 114; заметка В. В. Храмовой. Номер вышел в начале 1938 г.).

65

Редакционно-издательский совет.

66

Звезда. 1938. № 9. С. 242. Автор рецензии – Н. Шиманов (видимо, псевдоним М. И. Шахновича – анаграмма инициалов и фамилии).

67

В одном из отзывов о научной деятельности М. К., составленном дирекцией Пушкинского Дома (по содержанию – 1941 г.), отмечалось: «М. К. Азадовский явился также инициатором и участником переиздания классического наследия в области фольклора – 3‑го издания „Онежских былин“ А. Ф. Гильфердинга I–III (т. 1 в производстве) М.–Л., 1938–1941 (Азадовскому принадлежит редакция и предисловие)…» СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 647. Л. 30 об.).

68

А. М. Астахова.

69

Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 205.

70

Семейный архив Азадовских.

71

Софья Давыдовна Магид (Экмекчи; 1892–1954), фольклористка. Собирала и изучала еврейский музыкальный фольклор и песенный фольклор народов СССР. С 1931 г. – научный сотрудник Фольклорной секции Института антропологии и этнографии, позднее – в Пушкинском Доме. Уволена в 1950 г. «за невыполнение годового плана» (Пушкинский Дом. Материалы к истории. 1905–2005. СПб., 2005. С. 475).

72

Микаэла Яковлевна Парижская (впоследствии Мельц; 1924–2003), фольклорист, библиограф. Научный сотрудник Сектора фольклора Пушкинского Дома в 1947–1979 гг.

73

Галина Григорьевна Шаповалова (1918–1996), фольклорист. С 1939 г. – сотрудник Пушкинского Дома (с 1944 г. – в Отделе фольклора).

74

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1949). № 22. Л. 71–72 об. Опубликовано полностью в нашем вступлении к публикации статьи М. К. «„Онежские былины“ Гильфердинга» (Русская литература. 2008. № 4. С. 44–47).

75

Переписка. С. 136.

76

Имеется в виду разговор с В. Г. Базановым.

77

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1949). № 17. Л. 9–28.

78

«Удастся ли прорубить эту стену…»: (Из писем М. К. Азадовского к Н. К. Гудзию 1949–1950 годов). С. 74.

79

Имеется в виду учебное пособие по русскому фольклору, работа над которым началась еще в 1948 г. и затянулась на шесть лет (см. об этом в главах XXXVIII и XXXIX).

80

Борис Иванович Богомолов (1917–1998), выпускник московского Института истории, философии и лингвистики (учился у Ю. М. Соколова). Был знаком с М. К. еще с конца 1930‑х гг. Находясь во время войны в действующей армии, регулярно писал М. К., предлагал поддержку; фрагменты его писем вошли в «Письма молодых фольклористов». В 1949–1950 гг. – инструктор Отдела пропаганды и агитации ЦК ВКП(б). В 1951 г. направлен на работу в органы КГБ; в 1956 г. назначен начальником УКГБ по Воронежской (с 1962 г. – по Псковской) области. Закончил службу в чине генерал-майора госбезопасности. См. также главу XXXVIII.

81

Обращаясь к Н. К. Гудзию, М. К. обычно писал «Калинникович». Правильно: Каллиникович.

82

«Удастся ли прорубить эту стену…»: (Из писем М. К. Азадовского к Н. К. Гудзию 1949–1950 годов). С. 74–75.

83

Звезда. 1949. № 7. С. 165–171.

84

О статье В. М. Сидельникова в «Литературной газете» («Против извращения и низкопоклонства в советской фольклористике») см. в главе XXXV.

85

Не вполне ясно, какую из статей 1948 г. имеет в виду Крупянская, тем более что вопрос о революционно-демократической фольклористике М. К. выдвинул и разрабатывал еще в 1930‑е гг.

86

См. об этом: Дружинин 2012. Т. 2. С. 439–448.

87

Фадеев Ал. О литературной критике // Правда. 1949. № 267, 24 сентября. С. 3.

88

Имеется в виду: Андрей Белый. Стихотворения / Вступ. ст., ред. и примеч. Ц. Вольпе. Л., 1940 (Библиотека поэта. Малая серия).

89

Имеется в виду: Хлебников В. Стихотворения / Вступ. ст., ред. и примеч. Н. Степанова. Л., 1940 (Библиотека поэта. Малая серия).

90

Фадеев Ал. О литературной критике // Правда. 1949. № 267, 24 сентября. С. 3.

91

Дементьев А. Серьезные ошибки «Библиотеки поэта» // Литературная газета. 1949. № 77, 24 сентября. С. 3.

92

Имеется в виду выступление А. В. Гуревича на совещании актива писателей Сибири в Новосибирске 15–18 сентября 1949 г. (см.: [Б. п.] «Сибирские огни» должны гореть ярче! // Сибирские огни. 1949. № 5. С. 142–144).

93

Т. е. на областной конференции иркутских писателей, проходившей с 20 по 24 сентября 1949 г.

94

В марте 1950 г. был арестован Моисей Вульфович Эмдин (1905–1977), заведующий кафедрой философии Ленинградского государственного института усовершенствования врачей и сосед Азадовских по дому 56 на ул. Плеханова.

95

И. Н. Розанов.

96

О позиции И. Н. Розанова в тот период см.: Богомолов Н. А. «Но строк постыдных не смываю…»: Весна 1949 года в жизни И. Н. Розанова // Литературный факт. 2019. № 3 (13). С. 303–340.

97

В. Ю. Крупянская.

98

Э. В. Померанцева.

99

Имеются в виду М. П. Алексеев и его жена Н. В. Алексеева.

100

Не пытаясь оправдывать слова М. К. относительно политического разоблачения Б. Э. Петри и Я. Н. Ходукина, напомним лишь, что цитируемое письмо отражает не только эмоциональное состояние М. К. в начале 1950 г., но и ту глубокую душевную травму, которую нанесли ему некогда действия его иркутских коллег (см. главу XVI).

101

Ольхон А. Устное народное творчество и его подделки // Новая Сибирь. 1949. Кн. 22. С. 251–257. Статья содержит резкую критику фольклорных записей А. Гуревича и Л. Элиасова, представленных в сборнике «Старый фольклор Прибайкалья» (Улан-Удэ, 1939. Т. 1; т. 2 не вышел).

102

Переписка. С. 353.

103

«И вообще не знаю, – писал М. К. о М. А. Сергееве 3 сентября 1952 г. Г. Ф. Кунгурову, – есть ли еще в Союзе такой феномен, который одинаково полно и всеобъемлюще знает, скажем, французских символистов и современную тунгусскую, корякскую, якутскую литературу. Это не всякий сумеет вместить» (ЛНС. Т. 8. С. 301).

104

Опубликованы четыре письма М. А. Сергеева к М. К. за 1951–1954 гг. (ЛНС. Т. 1. С. 365–370).

105

Малютина А. И. Дорогие мои Азадовские. С. 111.

1

Имеются в виду издания иркутских летописей П. И. Пежемского и В. А. Кротова.

2

Т. е. книги по истории Иркутска, изданные В. П. Сукачевым.

3

Ср. письмо М. К. к А. Н. Турунову от 12 января 1950 г.: «…распродал свою Sibirik’у, обогатив собрания некоторых любителей, в том числе и М. А. Сергеева».

4

Н. М. Ядринцев.

5

ЛНС. Т. 8. С. 272.

6

См. об этом проекте: Азадовская 1978. С. 226.

7

Речь идет о книге «Положение рабочего класса в России» (СПб., 1869, 1872). Ее автор – Василий Васильевич Берви-Флеровский (наст. фамилия Берви, Флеровский – псевд.; 1829–1918). К. Маркс изучал русский язык, чтобы читать эту книгу.

8

ЛНС. Т. 8. С. 282. Текст выправлен по оригиналу.

9

Сохранились план и проспект этого издания (30–4).

10

См. письма М. К. к Г. Ф. Кунгурову от 12 сентября и 10 октября 1952 г. (ЛНС. Т. 8. С. 301–303).

11

Автограф стихотворения Гумилева «Волшебная скрипка»; оставшись в архиве М. К., поступил после его смерти в ОР РГБ (86–45).

12

В настоящее время в ОР РГБ (85–2).

13

В марте 1950 г. М. К. получил пенсионную книжку № 1, оказавшись первым в стране «академическим» пенсионером.

14

Начавшись в 1926 г., первое издание продолжалось 22 года. Таким образом, решение относительно второго издания было принято еще до того, как завершилось первое.

15

Большая советская энциклопедия. 2‑е изд. М., [1950]. [Т.] 1. С. 431.

16

И. В. Сергиевский.

17

Э. В. Померанцева.

18

См.: Программа по русскому фольклору: (Для филологических факультетов гос. университетов) / Автор С. И. Василенок; ред. В. М. Сидельников. М., 1949.

Сергей Иванович Василенок (1902–1982), фольклорист. С 1947 по 1961 г. – доцент кафедры фольклора МГУ. Возглавлял «гонение на фольклористику» в МГУ во второй половине 1940‑х гг., в особенности «прорабатывая» П. Г. Богатырева и Э. В. Померанцеву. «…Возмущался и тем, что фольклористы до сих пор не обсудили решений партии по идеологическим вопросам и доклада А. А. Жданова 1946 года» (Хализев В. Е., Холиков А. А., Никандрова О. В. Русское академическое литературоведение: История и методология (1900–1960‑е годы): Учебное пособие. М.; СПб., 2015. С. 88–89).

19

План написания «Истории русской фольклористики» в Институте этнографии принадлежал В. И. Чичерову (см. с. 435 наст. кн.).

20

Гиппиус Е. В., Чичеров В. И. Советская фольклористика за 30 лет // Советская этнография. 1947. № 4. С. 29–51.

21

Рецензия была написана В. Г. Базановым.

22

В статье Леонтьева такие слова отсутствуют. Однако автор действительно упрекает М. К. в принижении советского фольклора за счет «архаики», в попытках трактовать старые фольклорные формы «как единственное мерило творческой деятельности советского народа в области художественного слова» и т. д. (Леонтьев Н. Затылком к будущему. С. 257).

23

Письмо М. К. Азадовского С. Ф. Баранову / Вступ. и публ. К. М. Азадовского // Воспоминания. С. 197–206.

24

Федот Петрович Филин (1908–1982) участвовал в 1949 г. в травле В. В. Виноградова (см.: Дружинин 2012. Т. 1. С. 577, 579).

25

Все три отзыва (П. Г. Богатырева, В. В. Виноградова и Ф. Ф. Филина), написанные по запросу С. Ф. Баранова, опубликованы полностью И. З. Ярневским (см.: Ярневский И. З. К биографии М. К. Азадовского. С. 271–275).

26

В. П. Адрианова-Перетц.

27

В. Д. Кузьмина (1908–1968), литературовед-медиевист, исследователь древнерусской литературы.

28

Имеется в виду Л. Н. Пушкарев.

29

П. Г. Ширяева.

30

Так В. Ю. Крупянская называла С. И. Минц, свою близкую приятельницу.

31

См.: Указатель 1983. С. 70–71.

32

Известия ОЛЯ. 1950. Т. 9, вып. 6. С. 455–475.

33

Письмо напечатано на бланке Отделения литературы и языка АН СССР. Номер документа: 28–04; дата: 20 июля 1951 г.

34

Иосиф Наумович Шапиро (1887–1961), врач-уролог. Окончил медицинский факультет Мюнхенского университета; работал в Берлине. Возглавлял Ленинградское урологическое общество (1946–1961). Один из основателей отечественной онкоурологии. 17 декабря 1950 г. Л. В. информировала М. К. Крельштейн: «Нужно сказать, что проф<ессор> Иосиф Наумович Шапиро по праву считается первым урологом в нашей стране. В свое время он оперировал тов. Орджоникидзе, сейчас он состоит консультантом Кремлевской больницы. Года три тому назад он спас от смерти академика В. Ф. Шишмарева, акад<емика> Е. В. Тарле, и вообще, число лиц, спасенных им от смерти, не имеет числа. Но самое основное – это настоящий врач по призванию, человек высокой души и большого сердца».

35

При первой же встрече М. К. спросил его о родстве с Осипом Мандельштамом и услышал в ответ: «Весьма отдаленно». Тем не менее факт родства не подлежит сомнению – об этом упоминает в своих воспоминаниях Е. Э. Мандельштам, брат поэта (см.: Новый мир. 1995. № 10. С. 119).

36

Вечер был устроен Секцией народного творчества ССП; председательствовал И. Н. Розанов. С докладом «Ю. М. Соколов и советская фольклористика» выступила Э. В. Гофман-Померанцева. Выступали также П. Г. Богатырев, Н. К. Гудзий и поэт-переводчик Л. М. Пеньковский (84–16; 105–106).

37

Нина Григорьевна Чагина (1919–2003), педагог, историк, впоследствии профессиональный библиограф, декан библиотечного факультета и затем факультета библиографии Ленинградского библиотечного института в 1954–1977 гг.

38

Любопытно, что благодарственное письмо самой диссертантки имеет другую окраску: «Я знаю, что по состоянию здоровья Вы сейчас не выступаете публично, и поэтому мне хочется особенно горячо выразить Вам свою благодарность. Я очень волновалась, когда Вы выступали и, откровенно, не потому, что я боялась за себя, – я знала приблизительно Ваше мнение, а потому что мне казалось, что Вам неприятно и тяжело все это и что Вы заставляете себя выполнить неизбежное. Простите за этот своеобразный „вопль души“…» (72–44; 1–2; письмо от 19 марта 1952 г.).

39

СПбФ АРАН. Ф. 934. Оп. 5. № 49. Л. 3.

40

Одно из них касалось слова «фольклор», которое – в духе времени – предполагалось «русифицировать», заменив его термином «народная поэзия» или «народная устная словесность».

41

В письме от 20 января 1950 г. П. Г. Богатырев указал допустимый объем главы о революционных демократах: один печатный лист (58–37; 52 об.).

42

Николай Иванович Мордовченко (1904–1951), историк литературы, пушкинист. В 1930‑е гг. – сотрудник Института русской литературы, с 1949 г. – профессор, заведующий кафедрой русской литературы. Остался в памяти современников как единственный из преподавателей Ленинградского университета, осмелившийся выступить 5 апреля 1949 г. в защиту обличаемых профессоров.

43

Наталья Игнатьевна Муравьева (1910–1969), историк западноевропейской литературы; в 1950‑е гг. – редактор Учпедгиза.

44

Ирина Игнатьевна Муравьева (1920–1959), историк западноевропейской литературы, в 1949–1955 гг. – жена фольклориста Е. М. Мелетинского (позднее – жена Г. С. Померанца).

45

Владимир Игнатьевич Муравьев (1912–1953; репрессирован, умер в ссылке), поэт, прозаик. «Привет Вам от моих сестры и брата, – писала М. К. 8 августа 1951 г. Н. И. Муравьева. – Вы их, кажется, помните» (67–19; 16 об.).

46

Об этом, желая, видимо, подбодрить М. К., ему сообщила 22 июля 1951 г. Н. И. Муравьева (67–19; 2 об.).

47

Автор – Э. В. Померанцева (о Голубковой и Леонтьеве в этой главе не упоминается).

48

Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 255 (письмо от 1 октября 1951 г.).

49

Фраза об «удачной по своим результатам совместной работе» писателя Н. М. Леонтьева и сказительницы М. Р. Голубковой сохранилась в разделе, написанном В. Ю. Крупянской и С. И. Минц. См.: Русское народное поэтическое творчество: Пособие для вузов / Под ред. П. Г. Богатырева. М., 1954. С. 491.

50

Н. И. Муравьева.

51

Уволенный в 1947 г. из МГУ, где он заведовал кафедрой фольклора (с 1942 г.), П. Г. Богатырев устроился в Воронежский государственный университет, в котором преподавал до 1959 г.

52

Константин Петрович Богатырев (1925–1976; убит при невыясненных обстоятельствах), поэт-переводчик и правозащитник, был обвинен в 1951 г. в попытке государственного переворота и приговорен к смертной казни, замененной 25 годами в ГУЛАГе. Реабилитирован в 1956 г.

53

Николай Васильевич Водовозов (1902–1977; подвергался репрессиям), фольклорист, исследователь древнерусской литературы; профессор Московского государственного педагогического института.

54

Рецензия написана на имя директора ленинградского Гослитиздата Сергея Львовича Горского (1902–1971), приятеля А. Л. Дымшица. Дата – 25 июля 1952 г.

55

Отзыв Дымшица полностью напечатан в кн.: Огрызко В. Держусь на одной идеологии. С. 235–237.

56

Известная шутка (от франц. Que faire? – Что делать?), восходящая к одноименному рассказу Тэффи (1923).

57

Переписка. С. 324.

58

Письма П. Г. Богатырева к М. К. Азадовскому / Публ. С. П. Сорокиной // Филологические записки (Воронеж). 1993. № 1. С. 145.

59

Статью Сталина «Относительно марксизма в языкознании», напечатанную в «Правде» (1950. № 171, 20 июня. С. 3–4) и положившую конец безраздельному господству «марризма» в гуманитарных науках, М. К. считал полезной и своевременной.

60

См., например, его отзывы о работах Г. А. Бялого, М. В. Нечкиной, А. Г. Цейтлина, С. Я. Штрайха (Переписка. С. 152, 204, 208, 285 и др.)

61

С. А. Макашин получил Сталинскую премию за первый том книги «Салтыков-Щедрин. Биография» (М., 1949). «Замечательная работа, – писал М. К. об этой книге В. Ю. Крупянской 12 февраля 1950 г., – за миллион верст отстоящая от тех халтурных работ, к<ото>рые так щедро выбрасываются сейчас на рынок» (88–21; 40 об.).

62

И. Н. Розанов.

63

В. П. Адрианова-Перетц.

64

Михаил Осипович Скрипиль (1892–1957), фольклорист, исследователь древнерусской литературы. Профессор Ленинградского университета. В 1954–1957 гг. заведовал Сектором фольклора в Пушкинском Доме.

65

В. П. Адрианова-Перетц в корне изменила замысел трехтомного «Русского фольклора», который был предложен М. К. и осуществлялся под его руководством. Жанровый принцип, положенный им в основу этого издания, был заменен «этапами» развития фольклора, а историографический раздел, предполагавшийся для первого тома, вообще устранялся. В результате вместо первого и второго томов были изданы два тома под заглавием «Русское народное поэтическое творчество (т. 1 – 1953; т. 2. – 1955), а вместо третьего тома «Русского фольклора» – сборник «Очерки русского народного поэтического творчества советской эпохи» (М.; Л., 1952). Подробнее об этом издании см. далее.

66

Подготовленный А. М. Астаховой цикл былин об Илье Муромце будет издан в 1958 г. в серии «Литературные памятники» (ответственный редактор – Д. С. Лихачев).

67

Работу над докторской диссертацией («Поэтика волшебной сказки») И. М. Колесницкой пришлось прекратить еще в 1947 г. (в связи с кампанией против А. Н. Веселовского). См. об этом: Иванова Т. Г. Ирина Михайловна Колесницкая: (Отдавая долги нашим учителям) // Этнографическое обозрение. 1996. № 6. С. 134–135.

68

«Удастся ли прорубить эту стену…»: (Из писем М. К. Азадовского к Н. К. Гудзию 1949–1950 годов). С. 79.

69

Т. е. жестко привязывать фольклор к конкретным историческим периодам и общественно-экономическим формациям.

70

Иван Прокофьевич Дмитраков (1912 – после 1993), фольклорист. С 1955 г. – преподаватель литературы в детской колонии г. Пушкина.

71

См.: Пушкинский Дом: Материалы к истории. 1905–2005. С. 437. В 1954 г. должность заведующего сектором перейдет от И. П. Дмитракова к М. О. Скрипилю.

72

Лупанова И. П. «Минувшее проходит предо мною…»: Книга о пережитом. С. 179.

73

Имеется в виду не состоявшийся сборник к 70-летию Сталина («Сталин в народном творчестве»). Авторы: В. А. Кравчинская, М. Я. Парижская, Г. Г. Шаповалова, П. Г. Ширяева.

74

Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1946.

75

Имеется в виду обряд инициации – основа концепции Проппа в книге «Исторические корни волшебной сказки».

76

Книга В. Я. Проппа была подвергнута в СССР жестокой критике, которая, по словам британской исследовательницы, «имела мало общего с научной дискуссией, а являлась частью политической кампании, направленной против ленинградской интеллигенции» (Уорнер Э. Э. Владимир Яковлевич Пропп и русская фольклористика. СПб., 2005. С. 70).

77

См. посвященные этой теме заметки Ю. М. Лотмана (из цикла «Двойной портрет»), озаглавленные «Азадовский и Пропп: два подхода» (Лотмановский сборник 1. М., 1995. С. 64–67).

78

А. М. Астахова.

79

Д. С. Лихачев.

80

Митропольская Н. К. Былины об Илье-Муромце и Калине-царе: (Борьба за национальную независимость в русском эпосе): Автореф. дис. … канд. филолог. наук. Л., 1951. (Защита состоялась в Ленинградском университете 28 мая 1951 г.)

81

Михаил Петрович Драгоманов (1841–1895), критик, публицист, историк, фольклорист; видный деятель украинской культуры.

82

Сведения о псевдонимах не точны; следует: Т–ъ; Кузьмичевский П. (см.: Масанов И. Ф. Словарь псевдонимов русских писателей, ученых и общественных деятелей. М., 1960. Т. 4. С. 171). Псевдоним К–ий у Масанова не отмечен.

83

Точное название «книжечки»: Сидельников В. М. Библиографический указатель по казахскому устному творчеству. Алма-Ата, 1951. Вып. 1.

84

Имеется в виду статья В. М. Сидельникова «Против извращения и низкопоклонства в советской фольклористике» (об Ахматовой и М. К.).

85

Письмо к В. Ю. Крупянской от 11 декабря 1951 г.

86

Л. Н. Пушкарев.

87

Советская этнография. 1951. № 3. С. 196–199. Рецензия посвящена книге М. Г. Китайника «Библиография уральского фольклора» (Свердловск, 1949).

88

Славянский фольклор: Материалы и исследования по исторической народной поэзии славян / Отв. ред.: В. К. Соколова и В. И. Чичеров. М., 1951 (Труды института этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая. Новая серия. Т. 13).

89

Скорее всего, М. К. имеет в виду П. Г. Ширяеву.

90

Советская этнография. 1953. № 2. С. 218–225.

91

Эсфирь Соломоновна Литвин (1910–1994), фольклористка, автор популярных работ и учебных пособий по русскому народному творчеству.

92

Рахиль Соломоновна Липец (1906–1998), фольклористка.

93

См.: Резолюция Совещания по вопросам изучения русского народного поэтического творчества. 17–20 ноября 1953 г. Л., 1954 (на правах рукописи).

94

Горелов А. А., Марченко Ю. И. Отдел народнопоэтического творчества // Пушкинский Дом: Материалы к истории. 1905–2005. С. 213.

95

Имя М. К. в «Очерках», хотя и упоминалось (в подстрочных примечаниях), но его роль исследователя и пропагандиста советского фольклора, организатора сборников «Советский фольклор» и пр. полностью игнорировалась.

96

См.: Известия ОЛЯ. 1953. T. 12, вып. 5. С. 482–487.

97

Э. В. Померанцева рецензировала этот сборник (см.: Советская этнография. 1953. № 3. С. 142–144).

98

Ленинградская правда. 1952. № 286, 4 декабря. С. 3; Звезда. 1953. № 5. С. 180–183. Посылая Крупянской вырезку из «Ленинградской правды» с рецензией Гречиной, М. К. писал (4 декабря): «Удивительно мелкая и пакостная по форме и внутреннему духу! Неужели же нечто подобное, вместо серьезной и резкой критики, появится в „Сов<етской> Этнографии“? <…> Единственная, разве, от нее польза, что „Лит<ературная> Газета“ не станет печатать безудержно-хвалебные восторги Эрны <Померанцевой>, а подумает – да и, может быть, раздумает». В «Литературной газете» была напечатана рецензия А. Н. Нечаева и Н. В. Рыбаковой (1953. № 77, 30 июня. С. 3).

99

Советская этнография. 1953. № 2. С. 152–162.

100

«В майской книжке „Звезды“ напечатана рецензия Гречиной на ленинградский сборник, – писал М. К. 14 июля 1953 г. В. Ю. Крупянской. – По существу, все, что она говорит, правильно (за немногими исключениями), но тон и какое-то неуловимое внутреннее существо необычайно противны».

101

Статья Кравчинской и Ширяевой называлась «Народное творчество в период восстановления народного хозяйства, индустриализации страны и коллективизации сельского хозяйства (1921–1934 гг.)».

102

Это касается, в частности, статьи В. А. Кравчинской и П. Г. Ширяевой. Следуя совету М. К., Крупянская подчеркнула, что сказанное о работе Кравчинской и Ширяевой присутствует и в других статьях: «Мы остановились подробно на данной главе, потому что ее основные принципиальные ошибки характерны для книги в целом» (Известия ОЛЯ. 1953. T. 12, вып. 3. С. 484).

103

Чуковский К. Дневник 1930–1969. С. 197 (запись от 13 апреля 1953 г.). Основные события весны 1953 г., передающие несомненный сдвиг в общественном настроении, см. в кн.: Чупринин С. Оттепель: События. Март 1953 – август 1968 года. М., 2020. С. 8–45.

104

Т. е. Д. Д. Благой и Н. Ф. Бельчиков.

105

Письмо к В. Ю. Крупянской от 11 сентября 1953 г.

106

РНБ. Ф. 1109. № 596. Л. 97. Однако Бельчиков продержался на посту директора Пушкинского Дома до весны 1955 г.

107

Литературная газета. 1953. № 44, 11 апреля. С. 1.

108

Правда. 1953. № 160, 9 июня. С. 1.

109

Николай Михайлович Онуфриев (1900–1960), критик, литературовед. В начале 1950‑х гг. – зам. директора Института мировой литературы.

110

В одной из своих статей Фадеев задал вопрос: «Почему не пишут о советской литературе Д. Благой, Н. Гудзий…» (Фадеев А. О литературной критике // Литературная газета. 1949. № 77, 24 сентября. С. 3). Возможно также, что М. К. имеет в виду какое-либо устное заявление Фадеева.

111

Владимир Прокопьевич Аникин (1924–2018), фольклорист. Позднее – профессор МГУ.

112

Имеется в виду статья В. Аникина «Об изданиях народной поэзии» (Литературная газета. 1953. № 57, 14 мая. С. 2).

113

Э. В. Померанцева.

114

И. Н. Розанов.

115

Известная фраза из письма Пушкина к жене от 18 мая 1836 г.: «Черт догадал меня родиться в России с душою и с талантом!»

116

Имеется в виду драма Ф. И. Панферова «Когда мы красивы» (1952), которая уже в те годы подвергалась критике за безвкусицу и пошлость.

117

ОР РНБ. Ф. 1109. № 596. Л. 42 об.

118

Имеется в виду: Лихачев Д. С. Возникновение русской литературы. М.; Л., 1952.

119

Ср. с. 202 наст. кн.

120

Об этом упоминает Л. В. в письме к М. К. Крельштейн от 21 декабря 1951 г. (89–29; 28 об.). Второстепенные роли в этом фильме (режиссер – Ж.‑П. ле Шануа) исполняли Луи де Фюнес и Симона Синьоре.

121

Французский фильм (1950) о судьбе талантливого дирижера (режиссер Жорж Лакомб).

122

Австрийский фильм (1952) по комической опере Г. Доницетти (режиссер Георг К. Кларен; в роли Марии Аглая Шмид).

123

РО РНБ. Ф. 1109. № 596. Л. 58.

124

См. недатированное письмо к М. К. московского архитектора и теоретика архитектуры И. Е. Бондаренко (1870–1947), посвященное «Валенсианской вдове» Лопе де Веги (59–11); пьеса (в переводе М. Л. Лозинского) была поставлена Акимовым в 1939 г.

125

Молдавский Д. М. Сквозь линзы времени. С. 134.

126

Музыка Р. М. Глиэра, либретто П. Ф. Аболимова, постановка Р. Ф. Захарова, оформление М. П. Бобышева. Спектакль, созданный к 150-летнему юбилею Пушкина, был поставлен одновременно в Ленинграде и Москве (Большой театр). Премьера на сцене Кировского театра состоялась 14 марта 1949 г. Партнером Улановой был танцовщик и балетмейстер Ю. Т. Жданов.

127

Роман Диккенса «Домби и сын» (1848) был поставлен в 1949 г. на сцене МХАТа (инсценировка Н. Венкстерн).

128

Балет Р. Глиэра (1926–1927; вторая редакция – 1949).

129

Имеется в виду цирк Пауля Буша (1850–1927), немецкого циркового артиста и антрепренера, чьи представления отличались эффектностью и масштабом зрелищных сцен (пожары, наводнения и т. п.). М. К. смотрел «Медного всадника» в цирке Буша во время своего первого заграничного путешествия (1906).

130

Лев Борисович Соколов (1915–1973), педагог-балетмейстер; сын Б. М. Соколова.

131

Ольга Васильевна Лепешинская (1916–2008), прима-балерина Большого театра; лауреат четырех Сталинских премий.

132

Роль Параши в «Медном всаднике» исполняли, помимо Улановой, О. В. Лепешинская, Н. М. Дудинская и другие танцовщицы.

133

Письмо от 22 декабря 1951 г.

134

Советские фильмы; первый (1946, по рассказу Дж. Лондона) поставлен режиссером А. Згуриди, второй (1936) – С. Герасимовым.

135

Советский фильм (1951). Режиссер-постановщик С. Герасимов; в главной роли Т. Макарова.

136

Василий Александрович Регинин (наст. фамилия Раппопорт; 1883–1952), активный участник столичной литературной жизни 1900–1910‑х гг., приятель А. И. Куприна. В 1920–1930‑е гг. заведовал редакцией журнала «30 дней», работал в редакции «Литературной газеты», журнала «Молодая гвардия» и др.

137

Имеются в виду Ю. Д. Беляев и А. С. Суворин.

138

Петербургская красавица, известная своей экстравагантностью.

139

Пьеса Леонида Андреева (1908).

140

Один из рассказов Регинина касался апокрифической поэмы Некрасова «Светочи». Содержание этого рассказа М. К. передал, по просьбе Регинина, С. А. Рейсеру, доказавшему еще в 1929 г. факт подделки. См.: Рейсер С. А. Основы текстологии. 2‑е изд. Л., 1978. С. 108–109.

141

Геннадий Семенович Фиш (1903–1971), писатель, переводчик, киносценарист.

142

Татьяна Аркадьевна Смолянская (1912–2003).

143

Видимо, на торжествах по поводу 100-летия «Калевалы».

144

Фекла Игнатьевна Беззубова (1880–1966), мордовская (эрзянская) сказительница. Член Союза писателей с 1938 г.

145

Вероятно, М. К. имеет в виду «Плач о Кирове», сложенный другой мордовской сказительницей, Е. П. Кривошеевой. Вошел в сборник «Русские плачи (Причитания)» (Л., 1937), изданный в «Большой серии» «Библиотеки поэта» и подготовленный Н. П. Андреевым и Г. С. Виноградовым (при ближайшем участии М. К.).

146

Ю. Г. Оксман.

147

В 1952 г. Г. Г. Шаповалова стала женой Б. Я. Бухштаба.

1

В письме к Г. Ц. Бельгаеву от 16 июля 1946 г. М. К. напоминает об издании, «о котором у нас не раз шла речь», – второй части «Писем Бестужевых из Селенгинска». «Сам я уже, конечно не могу вплотную заняться этой работой, – пишет М. К., – но в Ленинграде нашлись бы молодые люди, которые сумели бы вполне научно подготовить к печати это собрание (оно хранится в Пушкинском Доме), я же, в случае необходимости, охотно принял бы общее руководство» (Элиасов Л. Е. Фольклор народов Бурятии в кругу научных интересов М. К. Азадовского. С. 268).

2

Воспоминания Бестужевых / Ред., ст. и коммент. М. К. Азадовского. М., 1951. С. 579.

3

Переписка. С. 145 (письмо от 20 июля 1950 г.).

4

Там же.

5

Там же. С. 147 (письмо от 15 августа 1950 г.).

6

Там же. С. 211.

7

Мария Давыдовна Марич (наст. фамилия Чернышева; 1893–1961), писательница, автор исторического романа о декабристах «Северное сияние» (Кн. 1–2. 1926–1931).

8

М. К. имеет в виду романы Д. С. Мережковского «Александр I» (СПб.; М., 1913) и «14 декабря» (Пг., 1918).

9

Имеется в виду книга О. Форш «Первенцы свободы» (см. примеч. 11 к главе XXXIV).

10

Имеется в виду кн.: Записки, статьи, письма декабриста И. Д. Якушкина / Ред. и коммент. С. Я. Штрайха. М., 1951 («Литературные памятники»). О рецензии М. К. на это издание см. далее.

11

Модзалевский Б. Л. Роман декабриста Каховского, казненного 13 июля 1826 года. Л., 1926.

12

Эти слова навеяны, возможно, личными впечатлениями М. К., которому доводилось общаться с И. Ю. Крачковским при подготовке юбилея С. Ф. Ольденбурга в 1932 г.

13

С. И. Вавилов возглавлял Комиссию АН СССР по изданию научно-популярной литературы и серию «Итоги и проблемы современной науки», из которых и возникла в начале 1950‑х гг. серия «Литературные памятники».

14

Об отзыве «анонимного рецензента» и его замечаниях М. К. сообщил Оксману в письме от 4 августа 1951 г., заключив свой рассказ следующей тирадой: «Ну, что Вы скажете! Как Вам понравятся эти безответственные, безграмотные молодцы, до сих пор не ушедшие от дешевки вульгарного социологизма и которых РИСО выдвигает в качестве поучающих рецензентов, от к<ото>рых зависит судьба книги» (Переписка. С. 203; РИСО – редакционно-издательский совет).

15

Александр Никитич Баскаков (ок. 1800 – ?), товарищ М. А. Бестужева по Морскому корпусу.

16

Имеется в виду письмо из Селенгинска от 23 декабря 1861 г. Петр Иванович Першин-Караксарский (1835–1912), литератор, мемуарист (из Кяхты).

17

Статья М. К. («Мемуары Бестужевых как исторический и литературный источник») завершается – с опорой на «Записки» М. Бестужева и его письмо к М. Ф. Рейнеке – развернутым сопоставлением двух событий русской истории: восстанием 14 декабря 1825 г. и обороной Севастополя.

18

Это письмо приводится более полно в коммент. Е. В. Войналович и М. А. Кармазинской (Страницы истории декабризма. Кн. 1. С. 421).

19

Имеется в виду письмо Оксмана к М. К. от 15 ноября 1951 г. (Переписка. С. 231).

20

Новый мир. 1952. № 9. С. 283, 284.

21

Игорь Васильевич Порох (1922–1999), историк-декабристовед; профессор Саратовского ун-та. «Очень способный и знающий специалист по декабристам», – рекомендовал его Оксман в письме к М. К. от 26 октября 1951 г. (Переписка. С. 221).

22

Так Оксман определяет свое отношение к М. Д. Марич.

23

Ю. Н. Тынянов.

24

Переписка. С. 278.

25

РНБ. Ф. 1109. № 596. Л. 51 – 51 об.

26

Переписка. С. 281 (письмо от 16 октября 1952 г.).

27

Имеется в виду вступительная статья М. К. «Мемуары Бестужевых как исторический и литературный памятник».

28

Переписка. С. 281.

29

Записки, статьи, письма декабриста И. Д. Якушкина. М., 1951.

30

Сибирские огни. 1926. № 1–2. С. 244.

31

Слова Гоголя о поэзии Пушкина: «В каждом слове бездна пространства» (из статьи «Несколько слов о Пушкине», вошедшей в сборник 1835 г. «Арабески»).

32

Переписка. С. 295–296 (письмо от 30 декабря 1952 г.)

33

Новый мир. 1953. № 3. С. 253–256.

34

Переписка. С. 309–310 (письмо от 24 марта 1953 г.).

35

ЛНС. Т. 8. С. 333 (письмо М. К. к Е. Д. Петряеву от 23 июня 1953 г.).

36

Переписка. С. 285 (письмо от 9 ноября).

37

См. примеч. 36 к главе X.

38

Александр Михайлович Языков (1799–1874), брат поэта.

39

См. об этом: Азадовский М. К. Затерянные и утраченные произведения декабристов: Историко-библиографический обзор // ЛН. Т. 59. С. 703, а также уточняющие комментарии А. А. Ильина-Томича (Страницы истории декабризма. Кн. 2. С. 352).

40

Видимо, ни одно из предложений, им же сделанных в письме от 10 января, не вдохновило М. К.; во всяком случае, среди участников сборного тома его имя отсутствует.

41

И. С. Зильберштейн.

42

Оксман имеет в виду декабристоведческие работы В. Г. Базанова: Вольное общество любителей российской словесности. Петрозаводск, 1949; Владимир Федосеевич Раевский: Новые материалы. Л.; М., 1949.

43

Переписка. С. 166.

44

Видимо, М. К. имеет в виду своих коллег-декабристоведов, погибших или пострадавших в годы Большого террора: самого Оксмана, Ис. М. Троцкого, С. Н. Чернова, судьбу историко-революционного журнала «Каторга и ссылка» и его редакторов (В. Д. Виленский-Сибиряков, И. А. Теодорович) и др.

45

Переписка. С. 167.

46

См. о нем: Семибратов В. Библиофил, писатель, краевед: К 95-летию со дня рождения Е. Д. Петряева. М., 2008 (о М. К. – с. 10–12).

47

Видимо, Алексей Петрович Баранников (1890–1952), индолог. Профессор ЛГУ. В 1938–1940 гг. – директор Института востоковедения АН СССР. Академик (1938).

48

О встречах с М. К. см. также письмо Петряева к В. П. Томиной от 3 июля 1973 г. (ГАКО. Ф. Р–139. Оп. 1. № 132. Л. 37).

49

ЛНС. Т. 8. С. 311.

50

Азадовский М. К. Путевые письма декабриста М. А. Бестужева: (Забайкалье и Амур) // Забайкалье: Литературно-художественный альманах. 1952. № 5. С. 206–242.

51

Переписка. С. 233.

52

Азадовский М. К. Путевые письма декабриста М. А. Бестужева: (Забайкалье и Амур). С. 216, 238.

53

Напомним, что Николаевск-на-Амуре занимал в памяти М. К. особое место (семья Райцыных и трагические события 1920 г.).

54

Е. Д. Петряев был с 1945 г. кандидатом биологических наук и никакой диссертации по другой специальности защищать не собирался.

55

ЛНС. Т. 8. С. 316 (письмо от 27 декабря 1951 г.).

56

Прочитав статью Петряева, Оксман назвал ее «превосходной» (Переписка. С. 275 (недатированное письмо к М. К. – август 1952 г.)). См. также: ЛНС. Т. 8. С. 326 (письмо М. К. к Петряеву от 4 сентября 1952 г.).

57

ЛНС. Т. 8. С. 327 (письмо от 24 октября 1952 г.). Петряев откликнулся на это предложение и написал комментарий к письму А. А. Мордвинова к В. К. Кюхельбекеру (см.: ЛН. Т. 59. С. 486–488). Это единственный случай участия Петряева в томах «Литературного наследства».

58

Петряев Е. Д. Первый поэт Забайкалья Ф. И. Бальдауф // Забайкалье. 1953. № 6. С. 170–197. Впоследствии Петряев неоднократно писал о Бальдауфе и публиковал его произведения.

59

ЛНС. Т. 8. С. 337 (письмо М. К. к Петряеву от 23 сентября 1953 г.)

60

См.: Петряев Е. Д. Н. В. Кирилов – исследователь Забайкалья и Дальнего Востока. Чита, 1960.

61

ЛНС. Т. 8. С. 325.

62

Николай Тихонович Ященко (1906–1987), журналист, писатель-прозаик. В 1951–1963 гг. – директор Читинского книжного издательства.

63

Переписка. С. 162–163.

64

Там же. С. 172.

65

Об отношении В. А. Крылова к М. К. см. статью М. В. Бокариус «Книголюб – это не профессия, а состояние души» (Собрание В. А. Крылова. СПб., 2013. С. 11–12).

66

Переписка. С. 203 (письмо от 4 августа 1951 г.).

67

Там же. С. 200.

68

Там же.

69

Страницы истории декабризма. Кн. 1. С. 447.

70

Переписка. С. 211 (письмо от 27 сентября 1951 г.).

71

Этой статьей восхищался Пушкин (в письме к А. А. Бестужеву от 30 ноября 1825 г.) и задавался вопросом относительно ее автора: «Вот поэзия! Не Якубович ли, герой моего воображенья?..»

72

Переписка. С. 204.

73

Николай Карлович Шильдер (1842–1902), русский военный деятель и историк.

74

Точно так же отозвался об этой статье и Оксман: «Ваш Якубович удался Вам на славу – это занимательная статья, которая украсит „Лит<ературное> Наслед<ство>“ и всеми читаться будет как глава из Рокамболя» (Переписка. С. 206 (письмо от 21 августа 1951 г.)).

75

Обе работы подвергались авторской и редакторской доработке вплоть до 1954 г.

76

Переписка. С. 201.

77

Там же. С. 208.

78

Онуфриев Н. Изучение литературного наследства Белинского // Новый мир. 1951. № 9. С. 217–222.

79

ЛН. Т. 55. С. 117–150.

80

Онуфриев Н. Изучение литературного наследства Белинского. С. 221, 222.

81

«Какого дьявола Вы себя будете мучить тем, что малограмотный и малокультурный дурак Онуфриев в своей рецензии не упомянул Вашу превосходную работу о переписке Белинского?! – восклицал Зильберштейн в письме к Оксману 3 ноября 1951 г. – Но ведь этот малограмотный человек мог вдобавок еще обругать Вас, не имея на то ни малейшего основания. <…> Ведь ни за что ни про что обругал он последними словами Азадовского, хотя тот не давал в своей работе никаких оснований для этого» (РГАЛИ. Ф. 2567. Оп. 1. № 524. Л. 24).

82

РГАЛИ. Ф. 2815. Оп. 1. № 411. Л. 16 об. – 17. Упомянуты историки русской литературы: Л. Я. Гинзбург, А. Лаврецкий (Иосиф Моисеевич Френкель), П. Н. Берков.

83

Переписка. С. 259.

84

«Я совершенно разучился высиживать яйцы. Все как-то не лезет» (из письма Вяземского к Пушкину от марта 1836 г.).

85

Неточная реплика Скалозуба из «Горя от ума» Грибоедова (II, 5). Оксман имеет в виду, что трагические события 1949 г. обернулись для М. К. мощным творческим подъемом.

86

Переписка. С. 267 (письмо от 17 июня 1952 г.).

87

Там же. С. 269 (письмо от 25 июня 1952 г.).

88

Отдельные замечания, сделанные М. В. Нечкиной, сохранились в архиве М. К. (26–2; 139–145). В письме к Оксману от 25 июня 1952 г. М. К. определил их как «в общем, ерундовские» (Переписка. С. 269).

89

И. С. Зильберштейн.

90

Ю. Г. Оксман.

91

М. П. Алексеев.

92

В. В. Виноградов.

93

Визит оказался безрезультатным. «На бумагу, к<ото>рую я подал Прокофьеву, нет до сих пор никакого ответа (я просил отмены майского приказа 1949 г.), – сообщал М. К. год спустя (28 июля 1953 г.) Ю. Г. Оксману. – Работать в ВУЗе я не могу – мне уже и говорить трудно, не то что читать лекции – но хочу очистить свою биографию» (Переписка. С. 332).

94

В конце 1952 г. Зильберштейн прислал М. К. окончательный текст статьи Цейтлина на редактирование. «…Буквально искромсал этот „последний“ вариант вдребезги, – писал Оксман 30 декабря 1952 г. М. К. – Нет, совершенно выдохся наш друг, – слишком рано, но до конца. Беспомощен как ребенок» (Переписка. С. 296).

95

Дискуссия по этому вопросу длилась несколько десятилетий. Одни исследователи (Ю. Г. Оксман, А. Г. Цейтлин) считали автором Рылеева, другие (Ю. М. Лотман, Б. С. Мейлах, Н. И. Мордовченко, В. Н. Орлов) – Кюхельбекера. Что касается М. К., то он в 1950-е гг. склонялся в пользу «рылеевской версии». В настоящее время автором стихотворения признан Кюхельбекер. См. также с. 191 кн. 1 наст. изд..

96

Редакция «Литературного наследства» была вынуждена прибегать к этому приему. Под псевдонимом Осокин печатал свои работы Оксман (в том же декабристском томе и ранее в томах, посвященных Белинскому). Псевдонимами пользовались и другие авторы.

97

Упомянем тенденциозную, открыто направленную против М. К. статью Ф. Г. Бирюкова «Рылееву не принадлежит» (Русская литература. 1963. № 2. С. 197–210; псевдоним М. К. Константинов не раскрыт). В 1975 г. автор защитил в Пушкинском Доме докторскую диссертацию на тему «Народность и историзм Шолохова».

98

Страницы истории декабризма. Кн. 1. С. 438 (комментарий А. А. Ильина-Томича).

99

Там же.

100

Имеется в виду И. С. Зильберштейн.

101

Переписка. С. 319.

102

«Вы, конечно, совершенно правильно сделали, что заказали Кацнельсон публикацию отрывков из воспоминаний Рыпинского в той части, в какой они касаются Кюхельбекера», – писал Зильберштейн 15 ноября 1952 г. (61–37; 57; название публикации: «Воспоминания А. Рыпинского о встречах с Кюхельбекером в Динабургской крепости»). Подробнее см. мемуарную статью Д. Б. Кацнельсон «Незабываемый учитель» (Воспоминания. С. 158–159).

103

Посылая Л. В. оттиск своего сообщения о И. Г. Прыжове, опубликованного во втором декабристском томе, Л. Н. Пушкарев сделал надпись: «…в память о том, без кого не вышла б в свет эта работа…» (дата: 24 ноября 1956 г.).

104

См. с. 332–333 кн. 1 наст. изд.

105

Чуковская Л. Декабрист Николай Бестужев – исследователь Бурятии. М., 1950.

106

Бокариус М. Дарственные надписи Л. К. Чуковской М. К. Азадовскому // Библиофилы России: Альманах. М., 2013. Т. 10. С. 127. Строго говоря, 14 декабря соответствовало в XIX в. 26 декабря по новому стилю.

107

Владимир Владимирович Обручев (1888–1966), геолог-экономист; редактор работ о путешествиях Г. Н. Потанина, В. В. Сапожникова, В. А. Обручева. Старший сын В. А. Обручева.

108

Бокариус М. Дарственные надписи Л. К. Чуковской М. К. Азадовскому. С. 128.

109

Азадовский М. Декабристы – исследователи Сибири // Сибирские огни. 1951 № 5. С. 106.

110

Там же. С. 107.

111

Чуковская Л. Из дневника. Воспоминания. М., 2014. С. 569 (запись от 8 ноября 1995 г.). Одобрительный отзыв Оксмана о книге Л. Чуковской см. в его письме к ней от 4 июня 1951 г.: «…все интересно, тонко, доходчиво и умно» и т. д. (Чуковская Л., Оксман Ю. Г. «Так как вольность от нас не зависит, то остается покой…»: Из переписки (1948–1970) / Предисл. и коммент. М. А. Фролова; подгот. текста М. А. Фролова и Ж. О. Хавкиной // Знамя. 2009. № 6. С. 138.

112

Искусство. 1950. № 5. С. 66–76.

113

В своих письмах к М. К. Барановская неоднократно передает ему привет от своего сослуживца известного генеалога А. А. Сиверса (1866–1955), а также от Н. П. Анциферова.

114

Азадовский М. Новая книга о декабристах в Сибири // Сибирские огни. 1953. № 2. С. 186.

115

Азадовская 1988. С. 20.

1

Константин Федорович Калайдович (1792–1832), историк, филолог, издатель «Древних российских стихотворений» (М., 1818).

2

Имеется в виду письмо горнозаводчика и мецената П. А. Демидова к академику Г. Ф. Миллеру.

3

Поселок в Ленинградской области (по Балтийской железной дороге). Снять здесь дачу в 1954 г. М. К. помог фольклорист Л. В. Домановский, владелец дома в Елизаветино.

4

РНБ. Ф. 1109. № 596. Л. 96 (письмо от 19 июля 1954 г.).

5

Переписка. С. 370.

6

Редакционно-издательский совет.

7

Впоследствии эти материалы были возвращены Л. В. и ныне хранятся в архиве М. К. (31–1; в папке – 398 страниц).

8

Цит. по: Статья М. А. Сергеева о М. К. Азадовском. С. 106.

9

Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым / Изд. подгот. Б. М. Добровольский, А. П. Евгеньева, М. Я. Мельц, Б. Н. Путилов; отв. ред. Д. С. Лихачев. М.; Л., 1958.

10

Статья М. А. Сергеева о М. К. Азадовском. С. 106.

11

Александр Максимович Ступникер (1902–?), журналист, редактор. В 1950‑е гг. – сотрудник редакции «Огонька».

12

Ранее, осенью 1950 г., Зильберштейн рекомендовал М. К. редакции «Огонька» как возможного участника «декабристского» номера. См. письмо А. М. Ступникера к М. К. от 27 октября 1950 г. (61–19).

13

Огонек. 1955. № 10, 6 марта. С. 19.

14

Особенно важна роль Житомирской в сохранении наследия М. К. и публикации его декабристских работ.

15

Житомирская С. В. Просто жизнь. М., 2006. С. 260.

16

Азадовская 1988. С. 20.

17

См. письмо Н. И. Муравьевой к М. К. от 28 февраля 1954 г. (67–19; 37 об.).

18

Неслучайно в заметке «От редакции», открывающей учебник, содержалась осторожная оговорка, что он «по своему построению несколько расходится с существующими вузовскими программами по данному курсу».

19

ЛНС. Т. 8. С. 309.

20

Имеется в виду письмо М. К. к В. Ю. Крупянской от 16 августа 1954 г. (88–21; 85–86 об.). Упоминается 8‑й номер «Нового мира» за 1954 г., в котором был помещен обширный раздел «О советском фольклоре» (статьи В. Чичерова, А. Нечаева и Н. Рыбаковой, С. Василенка и др.).

21

Имеется в виду деятельность Карельского научно-исследовательского института культуры во второй половине 1930‑х гг.

22

Судя по содержанию, М. К. имел в виду Н. В. Рыбакову, жену А. Н. Нечаева.

23

Александр Антонович Морозов (1906–1992), литературовед, фольклорист, переводчик. В 1930‑е гг. записывал репертуар Марфы Крюковой.

24

Т. е. сборник «Очерки русского народнопоэтического творчества советской эпохи», основанного, по убеждению М. К., на ложном понимании историзма. Это было отмечено и в рецензии В. Ю. Крупянской: «Нельзя понимать фольклор только как художественную регистрацию исторических фактов. Проблема периодизации в таком понимании имеет чисто механический, формальный характер…» и т. д. (Известия ОЛЯ. 1953. Т. 12, вып. 5. С. 482).

25

Русское народное поэтическое творчество: Пособие для вузов / Под общ. ред. проф. П. Г. Богатырева. М., 1954. С. 78.

26

Там же. С. 87.

27

Азадовская 1988. С. 20.

28

В 1956 г. учебник был выпущен вторым изданием.

29

Переписка. С. 329.

30

Т. е. до отъезда в Сиверскую на дачу.

31

Т. е. Известия ОЛЯ, где и была напечатана эта статья (1954. Т. 13, вып. 2. С. 146–171). Перепечатана в кн.: Статьи. С. 395–437.

32

И. В. Сергиевский был с 1950 г. ответственным секретарем «Известий ОЛЯ».

33

Переписка. С. 331 (письмо от 28 июля 1953 г.).

34

Там же.

35

Там же. С. 367.

36

Это письмо от 10 ноября 1954 г. (с карандашной подписью М. К.) написано рукой Л. В.

37

См.: Переписка. С. 365 (письмо М. К. к Оксману от 10 августа 1954 г.).

38

Там же. С. 198.

39

Там же. С. 239.

40

Переписка. С. 363. Письмо адресовано К. Азадовскому, но заключенная в нем информация предназначалась, естественно, для М. К.

41

Там же. С. 365.

42

«Академическое» издание Тургенева (Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 28 т. / Под ред. М. П. Алексеева) стало выходить в Ленинграде в 1960 г. и завершилось в 1978‑м. В подготовке этого издания Оксман первоначально принимал активное участие, тогда как М. К. не довелось внести свою лепту.

Второе издание Полного собрания сочинений Тургенева, исправленное и дополненное (в 30 томах), состоялось в 1978–2014 гг.

43

Двенадцатитомным было Полное собрание сочинений Тургенева, изданное А. Ф. Марксом в 1898 г., а также Собрание сочинений под редакцией К. Халабаева и Б. Эйхенбаума (1928–1934), в котором участвовал и М. К., выполнивший в последнем томе комментарий к мелким заметкам (с. 615–617; 720–724).

44

Два рассказа Тургенева (1883), написанные и впервые опубликованные по-французски.

45

Переписка. С. 365 (письмо от 10 августа 1954 г.).

46

Там же. С. 367.

47

Там же. С. 375.

48

Там же. С. 378 (письмо от 1 октября 1954 г.).

49

Владимир Васильевич Григоренко – редактор, заведующий отделом Гослитиздата.

50

Переписка. С. 380.

51

Азадовская 1978. С. 220.

52

Людмила Васильевна Крестова (Крестова-Голубцова; 1892–1978), историк русской литературы (комментировала также шестой том двенадцатитомника).

53

Константин Иосифович Бонецкий (1914 – после 1968), заведующий редакцией литературоведения в Гослитиздате.

54

Имеется в виду четырехтомная «История русской этнографии» А. Н. Пыпина (СПб., 1890–1892).

55

Переписка. С. 372.

56

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 649. Л. 39.

57

Там же.

58

Там же.

59

Рецензия Добролюбова на сборник сказок Афанасьева исследуется в статье М. К. «Добролюбов и русская фольклористика» (Литература и фольклор. С. 154–195).

60

Т. е. из статьи «Добролюбов и русская фольклористика» (Там же. С. 179 и 182).

61

Например, Г. П. Шатрова, аспирантка из Томска, начинавшая тогда работу над темой «Декабристы и Сибирь». Сохранилась совместная фотография.

62

Андрей Белый действительно вспоминает о своей встрече с П. Д. Боборыкиным, состоявшейся в 1916 г. в Лугано (см.: Андрей Белый. Начало века / Подгот. текста и коммент. А. В. Лаврова. М., 1990. С. 238), однако М. К., передавая этот эпизод по памяти, допускает ряд неточностей («эмигрантский период» и пр.).

63

Симонов К. Новая повесть Ильи Эренбурга // Литературная газета. 1954. № 85, 17 июля. С. 2–3; № 86, 20 июля. С. 2–3; Эренбург И. О статье К. Симонова // Литературная газета. 1954. № 92, 3 августа. С. 3.

64

Имеется в виду К. П. Богатырев (освободится в 1956 г.).

65

Имеется в виду письмо П. Г. Богатырева к М. К. от 12 октября 1953 г. (см.: Письма П. Г. Богатырева к М. К. Азадовскому / Публ. С. П. Сорокиной // Филологические записки (Воронеж). 1993. № 1. С. 144–145.

66

РО НРБ. Ф. 1109. № 596. Л. 100. Михаил Михайлович Тетяев (1882–1956), геолог; профессор Горного института и ЛГУ. Арестован в 1949 г., освобожден в марте 1954 г.

67

Переписка. С. 376.

68

ОР РНБ. Ф. 1109. № 595. Л. 1 (письмо от 21 октября 1954 г.).

69

Т. е. многолетний автор «Сибирских огней».

70

ЛНС. Т. 8. С. 339.

71

См., например, письмо М. А. Сергеева к М. К. от 29 сентября 1954 г. (ЛНС. Т. 1. С. 368).

72

Имеется в виду Второй съезд советских писателей, состоявшийся в Москве 15–26 декабря 1954 г.

73

РНБ. Ф. 1139. № 115. Л. 38.

74

См.: ЛНС. Т. 8. С. 341 (письмо М. К. к Е. Д. Петряеву от 24 июня 1954 г.).

75

Рекомендации написали также М. А. Сергеев и А. А. Шмаков.

76

Азадовская 1988. С. 18–19.

77

Имеется в виду дуэль между иркутскими чиновниками Ф. А. Беклемишевым и М. С. Неклюдовым, состоявшаяся 16 апреля 1859 г. и получившая широкую общественную огласку. «Вообще я давно интересовался этой темой, но все как-то руки не доходили», – писал М. К. 9 августа 1954 г. Б. Г. Кубалову (Статьи и письма. С. 183). См. также письма Кубалова к М. К. от 18 и 24 августа 1954 г. (ЛНС. Т. 1. С. 378–381) и публикацию Кубалова «Протест против выступления Бакунина об „Иркутской дуэли“» (ЛН. Т. 63. С. 228–239), состоявшуюся благодаря посредничеству М. К.

78

Александр Филиппович Фролов (1804–1885), декабрист, подпоручик Пензенского пехотного полка; член Общества соединенных славян. Автор воспоминаний о жизни декабристов в Чите и Петровском заводе (Русская старина. 1882. Т. 34).

79

В переписке с Зильберштейном М. К. называет ее то «заметкой», то «сообщением».

80

Приводя этот пассаж из письма М. К. к Зильберштейну от 22 октября 1954 г., Л. В. добавила: «…какого рода работу собирался посвятить ему <Фролову> Марк Константинович, мы не знаем» (Азадовская 1978. С. 227).

81

Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 264.

82

Михаил Аркадьевич Брискман (1904–1975), литературовед, библиограф. Сотрудник Публичной библиотеки (1931–1951), преподаватель Ленинградского института культуры (с 1948 г.)

83

Не следует видеть в этой позиции сибирских редакторов какого-либо предубеждения против М. К. Статья «Во глубине сибирских руд», при всей ее новизне, действительно слишком академична и вряд ли годилась для публикации в журнале или альманахе, предназначенном для широкого читателя.

84

Статьи о литературе и фольклоре. С. 438–454 (на с. 546 помета: «Рукопись подготовлена к печати М. А. Брискманом»). Перепечатано в кн.: Страницы истории декабризма. Кн. 2. С. 286–302, с комментарием Ю. П. Благоволиной и А. А. Ильина-Томича (с. 372–377), содержащим ряд дополнительных сведений относительно истории этой работы М. К. и позднейшей дискуссии вокруг нее в отечественной печати.

85

Рассказ опубликован в: ЛН. Т. 60, кн. 1. С. 171–190 (публ. и вступ. ст. И. С. Зильберштейна).

86

Имеется в виду декабрист П. А. Муханов, член Союза благоденствия.

87

Азадовская 1978. С. 226.

88

Переписка. С. 369–370.

89

Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 264.

90

Т. е. рукопись работы Зильберштейна о живописном наследии Николая Бестужева.

91

Работа И. С. Зильберштейна, озаглавленная «Николай Бестужев и его живописное наследие. История создания портретной галереи декабристов», занимает целиком вторую книгу 60‑го тома «Литературного наследства» («Декабристы-литераторы»), изданного в 1956 г. Упоминание о М. К. как одном из первых ее читателей отсутствует.

92

Азадовская 1988. С. 21.

93

Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 264–265. Работа о Николае Бестужеве была заявлена И. С. Зильберштейном как докторская диссертация в 1956 г.

94

Там же. С. 265.

95

РГАЛИ. Ф. 2567. Оп. 1. № 750. Л. 9.

96

Выражение лица у человека, изнуренного долгим страданием, обычно предсмертное. Впервые описано Гиппократом.

97

РГАЛИ. Ф. 2567. Оп. 1. Ед. хр. 310. Л. 44–45 об.

98

Т. е. утром 24 ноября.

99

Гражданская панихида и похороны состоялись 26 ноября.

100

Степан Григорьевич Бархударов (1894–1983), языковед. Профессор ЛГУ; заведовал кафедрой русского языка (1947–1948). Член-корреспондент АН СССР (1946).

101

От учеников М. К. в Доме писателей выступал В. С. Гельман (Бахтин).

102

Опубликован в: Известия ОЛЯ. 1954. Т. 13, вып. 6. С. 574. Подписан П. Н. Берковым (других подписей нет).

103

РГАЛИ. Ф. 2567. Оп. 1. Ед. хр. 310. Л. 47–48 об.

104

Имеется в виду писатель В. А. Кочетов (1912–1973), получивший впоследствии известность как убежденный приверженец сталинизма, идеолог антизападничества и т. п. (роман «Чего же ты хочешь?», 1969).

105

Шнеерсон М. Человек и беззаконие // Новый американец (Нью-Йорк). 1981. № 76, 26 июля – 1 августа. С. 11.

106

РГАЛИ. Ф. 2567. Оп. 1. № 819. Л. 10. «Это был, быть может, единственный запомнившийся современникам ответ на все то, что происходило в Пушкинском Доме в конце 40‑х – начале 50‑х годов» (Берг М. В тени Пушкина. Пушкинскому Дому – 90 лет // Час пик (СПб.). 1996. № 98, 28 мая. С. 14).

107

Видимо, Оксман имеет в виду заметку М. К. «О происхождении слова „декабрист“», опубликованную посмертно (Сибирь и декабристы: Сборник материалов / Редкол. Б. С. Мейлах и др. Иркутск, 1981. Вып. 2. С. 177–180). Подробнее см.: Переписка. С. 155, примеч. 13 к письму М. К. от 20 октября 1950 г.). Иных работ о Герцене у М. К. нет.

108

Имеется в виду литературовед В. Е. Евгеньев-Максимов (1883–1955).

109

Из эпиграммы Н. Ф. Щербины на И. И. Панаева, написанной в форме эпитафии (1860): «Лежит здесь, вкушая обычный покой неизвестности, / Панашка, публичная девка российской словесности» (см.: Русская стихотворная эпитафия / Вступ. ст., сост., подгот. текста и примеч. С. И. Николаева и Т. С. Царьковой. СПб., 1998. С. 281 (Новая библиотека поэта)).

110

Старославянская формула, используемая при заупокойном прошении (например, при поминовении усопших предков, безвинно убиенных и др.).

111

Выражения «фукционировать» и «фукцировать» употреблялись в разговорной речи 1920‑х гг. и обыгрывались в литературе (см., например: «Могет энегрично фукцировать» в 6‑й главе романа Б. Пильняка «Голый год»). Ср. в письме М. К. к Оксману от 19 февраля 1949 г.: «…вдруг, в самом деле, доживу до 70 лет и еще буду фукцировать…» (Переписка. С. 92).

112

Марк Исидорович Аронсон (1901–1937), литературовед, библиограф. В 1932–1937 гг. – сотрудник ГПБ. Друг и соавтор С. А. Рейсера.

113

Алексей Яковлевич Максимович (1908–1942), литературовед, архивист. В 1928–1933 гг. находился в ссылке; позднее работал секретарем у К. И. Чуковского. В середине 1930‑х гг. – сотрудник Рукописного отдела Пушкинского Дома. Друг и соавтор С. А. Рейсера.

114

Оксман цитирует (неточно) письмо Белинского к В. П. Боткину от 10–11 декабря 1840 г.: «А это насильственное примирение с гнусною расейскою действительностью, этим китайским царством материальной животной жизни, чинолюбия, крестолюбия, деньголюбия, взяточничества, безрелигиозности, разврата, отсутствии всяких духовных интересов, торжества бесстыдной и наглой глупости, посредственной бездарности <…> где Пушкин жил в нищенстве (?), а Гречи и Булгарины заправляют всею литературою, помощию доносов, и живут припеваючи…» (Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: [В 13 т.] М., 1956. Т. 11: Письма 1829–1840. С. 577).

115

РГАЛИ. Ф. 2835. Оп. 1. № 413. Л. 27–28. См. также: Переписка. С. 383–384.

116

«Искренне ваш Юл. Оксман»: (Письма 1914–1970‑го годов) С. 217.

117

Краткий конспект этой лекции, прочитанной 30 ноября, сохранился в записи В. М. Селезнева (1931–2012), в то время студента Саратовского университета, в будущем – историка-литературоведа.

118

«Искренне ваш Юл. Оксман»: (Письма 1914–1970‑го годов). С. 219.

119

В. П. Адрианова-Перетц.

120

РГАЛИ. Ф. 2567. Оп. 1. № 750. Л. 9.

121

ГАКО. Ф. Р–139. Оп. 1. № 144. Л. 164.

122

Вечерний Ленинград. 1954. № 279, 25 ноября. С. 4.

123

Литературная газета. 1954. № 147, 11 декабря. С. 4. Автором некролога был П. Н. Берков, поскольку тот же текст в расширенной редакции появится вскоре под его фамилией (Известия ОЛЯ. 1954. Т. 13, вып. 6. С. 574).

124

Имеется в виду доклад В. Г. Базанова в начале декабря 1954 г. на собрании писателей Ленинграда, посвященном предстоящему Съезду писателей. Сообщая о состоявшемся собрании и, в частности, докладе Базанова, «Литературная газета» сочла нужным отметить, что докладчик говорил главным образом о достижениях Института русской литературы, «между тем известно, что творческая деятельность этого важного центра литературоведения неоднократно подвергалась справедливой критике» ([Б. п.] Смелее браться за главные темы современности // Литературная газета. 1954. № 147, 11 декабря. С. 1).

125

Б. М. Эйхенбаум.

126

Библейская реминисценция (Быт. 7: 2).

127

РГАЛИ. Ф. 2567. Оп. 1. Ед. хр. 361. Л. 44–45 об.

1

Из письма Л. В. Азадовской к М. К. Крельштейн от 26 июля 1955 г.

2

Обменщиками были З. В. Гуковская (вдова Г. А. Гуковского) и ее дочь Наталья Долинина с мужем К. А. Долининым.

3

Имеется в виду некролог М. К.

4

ОР РНБ. Ф. 1109. № 1021. Л. 95.

5

Телеграмма М. О. Ауэзова от 18 декабря (90–48).

6

Имеется в виду Центральная научная библиотека Казахской ССР.

7

Максим Федорович Рыльский (1895–1964), поэт, литературовед. Академик АН УССР (1943) и АН СССР (1958).

8

ОР РНБ. Ф. 1109. № 595. Л. 13–14.

9

Т. е. машинопись составленного П. Н. Мартыновым списка, один экземпляр которого Л. В. передала для ознакомления М. А. Сергееву.

10

П. Н. Мартынов.

11

ОР РНБ. Ф. 1109. № 888. Л. 14 об.

12

Письма к М. В. Нечкиной М. К. и Л. В. Азадовской / Публ. В. Г. Бухерта; коммент. и вступ. ст. В. С. Парсамова // «История в человеке» – академик М. В. Нечкина: Документальная монография. М., 2011. С. 283.

13

«Библиотека покойного проф. М. К. Азадовского была замечательным собранием по фольклору», – отмечал П. Н. Берков (Берков П. Н. Введение в технику литературоведческого исследования: Источниковедение. Библиография. Разыскания. Л., 1955. С. 34).

14

РГАЛИ. Ф. 3290; не разобран.

15

«Коллекция <М. К. Азадовского> включает свыше 1500 единиц хранения. Это публикации, статьи (извлечения) из книг, периодических, продолжающихся изданий, материалы конференций, совещаний; авторефераты кандидатских и докторских диссертаций, изданные в России и за рубежом с конца XIX до середины ХХ в. Издания имеют владельческую надпись. <…> Самым богатым и выразительным массивом являются книги по русскому и бурятскому фольклору, этнографии и краеведению. <…> Результатом многосторонних дружеских связей Марка Константиновича с зарубежными учеными – наличие в его коллекции документов на иностранных языках (английском, немецком, французском, польском, чешском). Среди них труды чешского слависта, академика Иржи Поливки. Особую группу составляют документы на украинском языке: исследования литературоведов, переводы на украинский язык трудов зарубежных ученых. О многом могут рассказать дарственные надписи на изданиях, подаренных ученому авторами. Перед нами раскрывается обаятельный образ ученого-педагога, уважаемого и почитаемого друзьями, коллегами, учениками» (Моляренко Е. В. Культурно-историческое и научное значение Научной библиотеки ИГУ в электронной среде // Вестник Научной библиотеки Иркутского гос. университета. Иркутск, 2012. Вып. 11: Электронный век образования науки и культуры: Материалы Всероссийской научно-практической конференции. Иркутск 24–25 апреля 2012 г. С. 11–12.

16

За научные кадры (Иркутск). 1955. № 1, 14 января. С. 2. Автор некролога Г. В. Тропин, доцент Иркутского университета, подчеркнул общественный аспект иркутской биографии М. К.: «…был лектором семинара агитаторов при Иркутском Обкоме КПСС, членом редколлегии областного литературно-публицистического органа „Новая Сибирь“. <…> Среди партийных и советских организаций Иркутской области, среди научных работников и студенчества города Иркутска М. К. Азадовский пользовался огромным авторитетом…».

17

Советская этнография. 1955. № 2. С. 151 (номер вышел в августе 1955 г.).

18

Гаген-Торн Н. И. Потери науки: М. К. Азадовский: (Некролог) // Известия Всесоюзного Географического общества. Январь – февраль 1956. Т. 88, вып. 1. С. 93–94.

19

ЛН. Т. 60, кн. 1. С. 643.

20

ГАКО. Ф. Р-139. Оп. 1. № 144. Л. 166.

21

Там же. Л. 168.

22

Цит. по: Статья М. А. Сергеева о М. К. Азадовском. С. 104.

23

Там же. С. 105.

24

ОР РНБ. Ф. 1109. № 595. Л. 32.

25

Статья М. А. Сергеева о М. К. Азадовском. С. 107.

26

Там же.

27

Там же.

28

Там же. С. 103.

29

ЛНС. Т. 8. С. 248 (письмо к Г. Ф. Кунгурову от 17 июля 1947 г.).

30

Там же. С. 293 (письмо М. К. к Г. Ф. Кунгурову от 5 декабря 1951 г.). Сталинская премия за роман «Строговы» была получена Марковым в 1952 г.

31

См. подробно: Азадовский К. «Трагическая эпопея» // История русской фольклористики. Т. 1. С. 5–27.

32

«Сердечную признательность приношу я моему дорогому другу И. М. Тронскому, чья исключительная и разносторонняя эрудиция не раз приходила мне на помощь в процессе работы над книгой» (см.: История русской фольклористики. Т. 2. С. 891).

33

Сохранившаяся рукопись этой работы озаглавлена «Основные направления художественного фольклоризма и фольклористики в межреволюционный период (1905–1917 гг.)». См. также с. 459 наст. кн.

34

Подробнее о судьбе этого издания см. в главе XXII.

35

М. А. Сергеев.

36

Т. е. после своей поездки в Москву в декабре 1954 – январе 1955 г.

37

Приводится по машинописной копии.

38

23 ноября 1955 г. Л. В. отправила Петряеву телеграмму: «Много плакала получив сегодня книгу Как бы радовался он сам…»

39

Азадовский М. К. В. К. Арсеньев – путешественник и писатель: Опыт характеристики. Чита, 1955 (тираж 5000 экз.).

40

Впоследствии, занимаясь изучением эпистолярного наследия М. К., Л. В. подготовила для журнала «Дальний Восток» публикацию двух писем Арсеньева к Е. Г. Кагарову и прислала в редакцию фотокопию рисунков, приложенных Арсеньевым к одному из писем (см.: Дальний Восток. 1970. № 9. С. 130–131; публикатором указана А. И. Васина, что опровергается письмом Л. В. Азадовской к Н. М. Рогалю от мая 1970 г. (90–9; авторизованная машинописная копия) и письмом к ней Н. М. Рогаля от 5 июля 1970 г. (96–10)).

41

Молдавский Дм. Путешественник-писатель // Ленинградская правда. 1956. № 31, 5 февраля. С. 3.

42

Азадовский М. К. В. К. Арсеньев: Критико-биографический очерк. М., 1956 (тираж 10 000 экземпляров).

43

Исключена ссылка на кн.: История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков): Краткий курс, под редакцией Комиссии ЦК ВКП(б). М., 1938.

44

О первоначальном составе книги, подготовленной М. К., можно судить и по предисловию Е. Д. Петряева (Азадовский М. К. В. К. Арсеньев – путешественник и писатель: Опыт характеристики. С. 6).

45

Еще два письма будут напечатаны в 1969 г. (ЛНС. Т. 1. С. 182–186); два письма не опубликованы до настоящего времени.

46

Тарасова А. И. Владимир Клавдиевич Арсеньев. М., 1955. С. 40.

47

Сибирские огни. 1958. № 1. С. 180–182 (раздел «Заметки о книгах»). Первая часть рецензии, озаглавленная «Неудачное переиздание», – справедливая критика детгизовского издания; вторая («И наука, и эстетика, и этика») – одобрительный отзыв о книге «Жизнь и приключения в тайге».

48

Цит. по: Дымшиц А. Звенья памяти: Портреты и зарисовки. М., 1968. С. 73 (очерк «Улыбка Фадеева»). Оригинал письма хранится в РГАЛИ (Ф. 2843. Оп. 1. № 2056).

49

Яновский Н. Л. В. Азадовская // Сибирь. 1985. № 2. С. 95.

50

Перечень рецензий на это издание см. в составленных М. Я. Мельц дополнениях к Указателю 1983: Мельц М. Я. Памяти М. К. Азадовского // Сибирские огни. 1988. № 12. С. 170.

51

ЛНС. Т. 1. С. 302 (письмо от 5 апреля 1946 г.).

52

Азадовская Л. История одной фальсификации // Новый мир. 1965. № 3. С. 213— 229. Дальнейшая судьба открытия Л. В. (попытки оспорить ее выводы и т. д. см. в кн.: Азадовская Л., Азадовский К. История одной фальсификации. М., 2011).

53

При этом Л. В. не считала для себя возможным затрагивать другие сферы деятельности М. К. – фольклор, литературоведение, декабристоведение и т. д.

54

Азадовская Л. В. 1) К вопросу об издании «Полного собрания сочинений» П. П. Ершова // Сибирские огни. 1962. № 9. С. 168–172; 2) Крестьянин села Самарово: Х. М. Лопарев // Там же. 1964. № 8. С. 178–181.

55

Ангара. 1963. № 1. С. 115–119.

56

Сибирские огни. 1968. № 12 (вступ. заметка Е. Д. Петряева; публ. и коммент. Л. В. Азадовской).

57

Сибирь. 1978. № 6. С. 67–81.

58

Там же. 1972. № 2. С. 83–89.

59

Из писем М. К. Азадовского —1; Из писем М. К. Азадовского —2.

60

Семен Федорович Коваль (1923–2005), историк, декабристовед; доцент Иркутского университета. Автор книги «Декабрист В. Ф. Раевский» (Иркутск, 1951).

61

Георгий Васильевич Тропин (1902–1988), диалектолог; доцент, с 1963 г. профессор Иркутского университета; декан историко-филологического факультета в 1942–1951 гг.

62

Возможно, именно этот доклад послужил основой для рецензии А. П. Селявской на декабристоведческие работы М. К. в 59‑м томе «Литературного наследства» (Селявская А. П. Ценные исследования: (О последних трудах профессора М. К. Азадовского) // Новая Сибирь. 1955. Кн. 33. С. 274–276).

63

[Б. п.] Памяти М. К. Азадовского // Восточно-Сибирская правда. 1955. № 15, 19 января. С. 3. См. также: Тропин Г. В. М. К. Азадовский // За научные кадры. 1955. № 1, 14 января. С. 2; Гранина А. Памяти М. К. Азадовского // Там же. 1955. № 3, 29 января. С. 2.

64

Эти материалы объемом в 42 машинописные страницы сохранились в архиве М. К. (99–18).

65

Из стихотворения Маяковского «Товарищу Нетте, пароходу и человеку…» (1926).

66

Цит. по машинописной копии.

67

Яков Романович Кошелев (1921–2012), фольклорист, историк литературы. Исследователь темы «Русская фольклористика Сибири». В 1947–1967 гг. преподавал в Томском университете. Позднее – профессор Смоленского пединститута (заведовал кафедрой, был проректором по научной работе). Переписывался с Л. В. в 1958–1978 гг. (92–48 и 92–49).

68

Романов Р. [Кошелев Я. Р.] Памяти замечательного сибиряка // Молодой ленинец (Томск). 1963. № 155, 29 декабря. С. 4.

69

См.: Коваленко А. С. Жизнь, отданная Сибири // Советская молодежь. 1963. № 251, 18 декабря. С. 2; [Б. п.] Юбилей сибирского фольклориста // Восточно-Сибирская правда. 1963. № 300, 22 декабря. С. 4 (сообщение о предстоящем вечере); Гранина А. Творчество, рожденное в Сибири // Там же. № 302, 25 декабря. С. 4.

70

Александра Никифоровна Гранина (1898 – после 1978), учительница, журналист и писатель. Член возрожденного ВСОРГО, председатель его библиографической секции. Встречалась с М. К. в 1920‑е гг. «Я ведь была участницей литературных сборищ, которые бывали на квартире у М. К. с участием учеников и писателей», – писала она Л. В. 28 января 1964 г. (91–42; 12).

71

Ф. А. Кудрявцев.

72

Любовь Ивановна Гольдберг (урожд. Исакова; 1903–1976), жена Исаака Гольдберга. Была арестована после смерти мужа и провела пять лет в ГУЛАГе. Переписывалась с Л. В., сочувственно отозвавшейся на ее попытки сохранить литературное наследие Ис. Гольдберга.

73

М. И. Стахеева, видимо, из семьи промышленников Стахеевых.

74

См. письмо С. Ф. Коваля к М. К. от 19 января 1952 г.: «Посылаю Вам экземпляр книги с благодарностью ученика дорогому учителю» (62–58; 1). Отзыв М. К. об этой книге см. в его письме к Оксману от 25 ноября 1951 г. (Переписка. С. 234).

75

Сохранилась копия этого письма, обращенного «к иркутянам, отмечающим юбилей Марка Константиновича», с датой (явно ошибочной): «28.XII.1963». Кошелев, в частности, писал: «Уверен в том, что в скором будущем появится новая книга: „Азадовский как человек и ученый“ – из серии „Жизнь замечательных сибиряков“. Возможно, родиной этой книги явится Томск». Ни в Томске, ни в Иркутске подобная книга не появилась.

76

Имеется в виду книга «Народные сказки о боге, святых и попах…» (М., 1961).

77

Работа Л. В. опубликована (в своей большей части) в 1969 г. (ЛНС. Т. 1). См. рецензию: Гранина А. О сибирской культуре // Восточно-Сибирская правда. 1970. № 37, 14 февраля С. 3.

78

Гранина А. Доклады библиографов // Там же. 1964. № 31, 6 февраля. С. 4.

79

Елизавета Васильевна Баранникова (1923–1994), литературовед и фольклорист. Ученица М. К. в Иркутском университете, позднее – в аспирантуре ЛГУ. Заведовала кафедрой литературы Бурятского педагогического института им. Д. Банзарова. Заслуженный деятель науки Бурятии.

80

Письмо от 19 декабря 1968 г.

81

Садовский О. Его именем // Советская молодежь. 1968. № 148, 24 декабря. С. 2. См. также: Селявская А. Чествуем учителя // Восточно-Сибирская правда. 1968. № 293, 17 декабря. С. 4; Баталин А. Памяти ученого // Там же. № 299, 24 декабря. С. 2.

82

По следам Чтений 1968 г. удалось издать лишь брошюру «М. К. Азадовский и Сибирь» (Иркутск, 1969), содержащую тезисы семи докладов (Ф. А. Кудрявцева, Е. В. Баранниковой, П. П. Хороших, А. П. Селявской, Н. О. Шаракшиновой, И. З. Ярневского и Г. Ф. Кунгурова). Издание представляет собой брошюру в 20 страниц, отпечатанную по решению редакционно-издательского совета Иркутского университета в университетской фотоофсетной лаборатории).

83

Об открытии Чтений см.: Восточно-Сибирская правда. 1969. № 298, 19 декабря. С. 1.; [Б. п.] М. К. Азадовскому посвящается // Иркутский университет. 1969. № 14, 19 декабря. С. 3.

84

Мария Леонтьевна Семанова (1908–1995), литературовед, автор работ о Чехове; выпускница Иркутского университета. Преподавала в Ленинградском государственном педагогическом институте им. А. И. Герцена.

85

Фотография, на которой изображены Л. В., М. К. Крельштейн, Е. В. Баранникова, Б. Н. Путилов и другие участники Чтений, была помещена в газете «Иркутский университет» (1969. № 15, 30 декабря. С. 2).

86

См.: Гранина А. Память сердца // Советская молодежь. 1969. № 153, 26 декабря. С. 4; Владимирцев В. Начало искусства слова // Восточно-Сибирская правда. 1970. № 21, 27 января. С. 3; Селявская А. П. Чтения имени М. К. Азадовского // Иркутский университет. 1970. № 4, 6 февраля. С. 3; в тексте опубликованы приветственные телеграммы Э. В. Померанцевой и М. П. Алексеева; ошибочно упомянуто об участии К. М. Азадовского, якобы выступавшего с докладом «Сказочные мотивы в живописи немецких романтиков».

87

В 1986 г. И. З. Ярневский завершил работу над монографией «Марк Азадовский в Сибири» (окончательное название: «Марк Азадовский и русская фольклористика Сибири»). Книга получила положительные отзывы и готовилась к печати в сибирском отделении издательства «Наука», но, к сожалению, осталась в рукописи.

88

РГАЛИ. Ф. 2843. Оп. 1. Ед. хр. 673. Л. 22.

89

См.: Селявская А. П. Третьи филологические чтения им. М. К. Азадовского // Иркутский университет. 1971. № 10, 19 марта. С. 3. См. также: Селявская А. Третьи чтения имени М. К. Азадовского // Восточно-Сибирская правда. 1971. № 58, 10 марта. С. 3. В последней заметке объявлено о выступлении К. М. Азадовского «Русское народное творчество в восприятии Р. М. Рильке» (не состоялось).

90

ГАКО. Ф. Р–139. Оп. 1. № 149. Л. 153.

91

С 1991 г. – Санкт-Петербургский гос. институт культуры.

92

Диссертационное дело хранится в ЦГАЛИ СПб. (Ф. Р–327. Оп. 5–1. № 124).

93

ГАКО. Ф. Р–139. Оп. 1. № 60. Л. 62.

94

См.: Гранина А. Памяти земляка // Восточно-Сибирская правда. 1978. № 285, 13 декабря. С. 3; [Б. п.] Вечер памяти и признательности // Иркутский университет. 1978. № 37, 27 декабря. С. 1.

95

Внизу листа помета: «Весь план выполнен за исключением публикации статьи в газ<ете> „За науку в Сибири“».

96

Сохранилась программа вечера (с портретом М. К. и краткой библиографической справкой о нем).

97

Русская советская поэзия и народное творчество: Сборник статей. Л., 1955. С. 3.

98

Вопросы фольклора. Томск, 1965.

99

Аскольд Борисович Муратов (1937–2005), литературовед, автор работ по русской литературе второй половины XIX в.; с 1983 г. – заведующий кафедрой истории русской литературы ЛГУ. Ксения Дмитриевна Муратова (1904–1998), литературовед, библиограф; научный сотрудник ИРЛИ. В 1970–1978 гг. заведовала Рукописным отделом.

100

РГАЛИ. Ф. 2835. Оп. 1. № 95. Л. 33 (письмо от 30 января 1950 г.)

101

[Б. п.] Памяти фольклориста // Вечерний Ленинград. 1968. № 299, 24 декабря. С. 1.

102

См.: Васильев К. [Чистов К. В.]. Заседания, посвященные 90-летию со дня рождения М. К. Азадовского // Советская этнография. 1979. № 4. С. 170. В перечне выступавших назван Ю. М. Лотман, который, однако, не смог приехать.

103

См.: [Б. п.] Рыцарь русской фольклористики // Литературная газета. 1988. № 52, 28 декабря. С. 7.

104

10 июня 1945 г. С. А. Рейсеру исполнилось 40 лет.

105

Виктор Павлович Гаевский (1826–1888), литературный критик, историк литературы.

106

Николай Васильевич Гербель (1827–1883), поэт-переводчик, издатель.

107

См.: Азадовский М. Несколько новых строф и вариантов Некрасова // Научный бюллетень Ленинградского гос. университета. 1947. № 16–17. С. 12–18.

108

В настоящее время – РГАЛИ.

109

Сохранился текст передачи (автор Е. Б. Князева).

110

См.: Пешкова В. Юбилей ученого // Восточно-Сибирская правда. 1988. № 288, 16 декабря. С. 3.

111

Одно из подразделений Бурятского научного центра Сибирского отделения АН.

112

См.: Турков А. Сибирские страницы русской культуры // Известия. 1988. № 301, 27 октября. С. 3 (рец. на «Сибирские страницы»); Баранникова Е. Фольклорист, литературовед, этнограф // Правда Бурятии (Улан-Удэ). 1988. № 290, 18 декабря. С. 3; Петряев Е. Д. Идущий впереди: 100 лет со дня рождения М. К. Азадовского // Забайкальский рабочий (Чита). 1988. № 289, 18 декабря. С. 3; Ярневский И. 1) Марк Азадовский в Сибири // За педагогические кадры (орган Гос. педагогического института им. Доржи Банзарова). 1988. № 17–18, 30 декабря. С. 2; 2) «Перед именем твоим…»: К 100-летию со дня рождения М. К. Азадовского // Ленинское знамя (Кяхта). 1989. № 5, 10 января. С. 2; Пешкова В. Влюбленный в Сибирь // Советская молодежь. 1989. № 7, 17 января. С. 3; Сергеев М. За пределами сказки // Восточно-Сибирская правда. 1989. № 28, 2 февраля. С. 3; и др.

113

Чистов К. В. М. К. Азадовский (1888–1954) // Studia Slavica Hungarica. 1988. T. 34, № 1/4. P. 395–399.

114

Ярневский И. Выдающийся советский ученый: К 100-летию со дня рождения М. К. Азадовского // Zeitschrift für Slawistik (Ost-Berlin). 1989. № 3. S. 474–478.

115

Sandler S. Mark Konstantinovich Azadovskii (1888–1954) // Slavic Review. 1988. Vol. 47, № 4. P. 794–796.

116

Баннай Т. М. К. Азадовский – его жизнь и труд // Народ (Токио). 1990. № 20. С. 20–24 (на японск. яз.).

117

С 1979 по 2015 г. было издано 28 томов.

118

Электронное письмо А. С. Собенникова и С. Р. Смирнова к К. М. Азадовскому от 18 декабря 2008 г.

119

См.: http://pushkinskijdom.ru/nauchnaya-zhizn/konferentsii/konferentsii-2008/120-letie-so-dnya-rozhdeniya-m-k-azadovskogo/ (дата обращения: 05.08.2024).

120

РГАЛИ. Ф. 3253; не разобран.

121

«…Письма двух ученых, – отозвался Н. Эйдельман о книге «Марк Азадовский – Юлиан Оксман: Переписка 1944–1954», – каждый из которых стоил двух академиков и кого, естественно на пушечный выстрел не подпускали к „почетным званиям“…» (Эйдельман Н. Первый декабрист: Повесть о необыкновенной жизни и посмертной судьбе Владимира Раевского. М., 1990. С. 175).

122

Речь идет об издании: Histoire de la littérature russe: Le XIXe siècle, l’époque de Pouchkine et de Gogol / Éd. scientifique de E. Etkind, G. Nivat, I. Serman, V. Strada. Paris, 1996. Vol. 2 (1).

123

РГАЛИ. Ф. 3253 (письмо К. М. Азадовскому от 21 июня 1993 г. из Парижа).

124

Переписка. С. 267.

Content

Константин Азадовский
Жизнь и труды Марка Азадовского. Документальная биография. Книга II

Глава XXI. ГИРК – ГИИИ – ГАИС – ИПИН – НИИК – ИАЭ

Глава XXII. «Русская сказка»

Глава XXIII. Лидия Брун

Глава XXIV. Пушкинистика

Глава XXV. Языков

Глава XXVI. «Конек-Горбунок»

Глава XXVII. Советский фольклор 1931–1935

Глава XXVIII. 1937

Глава XXIX. Sibirica

Глава XXX. Советский фольклор 1936–1941

Глава XXXI. Блокада

Глава XXXII. Иркутск 1942–1943

Глава XXXIII. Иркутск 1944–1945

Глава XXXIV. Возвращение

Глава XXXV. «Поздний сталинизм»

Глава XXXVI. Ученый. Учитель. Ученики

Глава XXXVII. 1949

Глава XXXVIII. На пенсии

Глава XXXIX. «В мире честной мысли…»

Глава XL. Последний год

Post mortem

Условные сокращения

Иллюстрации

Примечания