Таких не берут в космонавты. Часть 3

Глава 1

Мне показалось, что прижатые к стене четыре мешка заполнили в тесной прихожей Лукиных едва ли не всё пространство. Я взглянул на свисавшие с горловин мешков обрывки пеньковой верёвки. Отметил, что мешковину чуть оттопыривали изнутри острые края лежавших внутри мешков предметов. Я подумал, что работники городской газеты «Комсомолец» принесли мне книги. Снова поднял взгляд на журналистку. Увидел, что Анастасия радостно и горделиво улыбалась, будто вручила мне подарки. Взгляд Николая был не столь приветливым — скорее, насмешливым.

— Что в этих мешках? — повторил я.

— Василий, там находится отклик советских граждан на ваш январский подвиг, — торжественно объявила Рева. — Там лежат письма читателей газеты «Комсомольская правда». Люди со всей нашей огромной страны присылали их в московскую редакцию газеты в ответ на мою статью «Комсомолец-герой». Писем было просто огромное количество! В этих мешках находятся только те письма, которые читатели адресовали вам, Василий. В нашу редакцию эти послания граждан передали из Москвы. Я пообещала, что вручу их вам лично в руки.

Анастасия указала на мешки.

— Вот, — сказала она. — Это всё ваше.

Я снова взглянул на мешки.

Пробормотал:

— Письма? Scheiße…

Краем глаза я заметил, как ухмыльнулся усатый Николай.

— Василий, кто пришёл? — донёсся из кухни голос Иришки.

— Письма принесли, — ответил я.

Снова взглянул на мешки и тоже невольно усмехнулся. Вскинул руку, погладил ладонью волосы на затылке.

В прихожую выглянула наряженная в жёлтый фартук Иришка.

Она поздоровалась с Ревой и с Николаем, сказала:

— Вася, я не поняла. О каких письмах ты говорил? Я не расслышала: там жир на сковороде шипит.

Я указал сестре на мешки и ответил:

— Вот об этих.

— Что это? — спросила Лукина.

Она прижала руки к фартуку на животе.

— Это письма читателей газеты «Комсомольская правда», — снова объявила Анастасия. — Их передали из Москвы.

Брови Лукиной медленно поползли вверх.

Усатый Николай хрюкнул, отвернулся. Он будто бы заинтересовался дверью соседней квартиры.

Улыбка на лице журналистки стала шире.

— Здесь лежат письма, которые читатели газеты адресовали лично Василию Пиняеву, — повторила Рева. — Моя статья «Комсомолец-герой» нашла отклик в сердцах читателей. О Василии узнала вся страна. Точнее, все о нём вспомнили.

— Письма? — произнесла Лукина.

Иришка недоверчиво спросила:

— Вася, сколько их там?

— Много, сестрёнка.

Анастасия пожала плечами.

— Думаю, около тысячи, — сказала Рева. — Может быть, полторы. Честно говоря, мы не подсчитывали. Мы так и получили их: в мешках.

Лукина шмыгнула носом и переспросила:

— Тысяча?

Анастасия указала на меня рукой.

— Редактор «Комсомольской правды» переспросил, — сказала она, — действительно ли я написала о том самом Василии Пиняеве, который в конце пятидесятых пел в детском хоре «Пионер», и голос которого по-прежнему объявляет радиопередачу «Пионерская зорька». Как оказалось, голос Пиняева запомнила не только я, а целое поколение бывших пионеров.

Анастасия Рева заявила:

— Именно поэтому читатели так энергично отреагировали на мою статью. Она пробудила их воспоминания. Читатели очень активно выражали Василию свою поддержку, восхищались его поступком. Редактор газеты «Комсомольская правда» мне признался, что не ожидал такой реакции от читателей. Поэтому он попросил, чтобы я подготовила о Василии ещё одну статью.

Иришка стрельнула взглядом в мешки и тут же взглянула на журналистку.

— Ещё? — переспросила она.

Анастасия Рева резко вдохнула и сообщила:

— А ещё мне позвонили из редакции журнала «Смена». Представляете? Они тоже хотят, чтобы я написала для них о жизни и учёбе в Кировозаводске комсомольца Василия Пиняева. Сказали, что поместят мой текст в одном из весенних номеров. Попросили сделать фотографии Василия. Думаю, в журнале разместят не меньше трёх снимков. Читателям понравится!

— Они снова нам напишут? — спросила Лукина.

— Обязательно напишут! — заверила Рева.

Иришка всплеснула руками.

Николай хмыкнул и сообщил:

— Девушка, у вас картоха пригорает.

Он сунул в рот папиросу и закурил.

— Ой! Картошка! — воскликнула Иришка и помчалась в кухню.

Анастасия спросила:

— Василий, когда мы с вами встретимся для интервью? Мне дали понять, что материал всем нужен срочно. Читатели ждут. А для меня это… шанс. Понимаете? «Комсомольская правда», «Смена» — это же… о-го-го! Что скажете на счёт завтра? Встретимся в вашей школе, после уроков? Я подготовлю вопросы: кое-какие вопросы из писем читателей мне прислали из Москвы.

Журналистка заглянула мне в глаза.

— Я попрошу у директора вашей школы ключ от кабинета, — заявила она. — Думаю, мне не откажут. Особенно если я пообещаю: о сорок восьмой школе снова упомяну в своей статье. Сделаем несколько снимков. Сфотографируем вас на сцене за пианино. За школьной партой, с указкой около доски. Поговорим с вами в спокойной обстановке с глазу на глаз. Вы согласны?

Я кивнул.

— Ладно, давайте. Поговорим.

Анастасия Рева вновь сверкнула улыбкой.

— Вот и замечательно, — сказала она. — Тогда увидимся с вами завтра в школе, Василий.

— До завтра, — ответил я. — Обязательно увидимся.

* * *

Мешки с письмами я занёс в спальню. Развязал один, вынул из него перевязанную всё той же пеньковой верёвкой пачку писем — насчитал в ней тридцать штук. Взвесил пачку в руке. С сомнением взглянул на мешки. Прикинул, что Анастасия Рева преуменьшила действительность: полторы тысячи писем поместились бы в двух наполовину заполненных мешках. Из столицы же мне прислали четыре — это не меньше трёх тысяч запечатанных конвертов. Я взглянул на обратные адреса: Москва, Ленинград, Смоленск…

— М-да, — произнёс я.

Взглянул на недавно распечатанное письмо, которое лежало на кровати. До появления работников редакции газеты «Комсомолец» я рассчитывал, что «разберусь с корреспонденцией» и лишь тогда повезу пригласительную открытку очередной гражданке. Теперь то письмо выглядела будто бы насмешкой над моим наивным решением. Я взял его в руки, и снова прочёл: «Здравствуйте, Василий!» Усмехнулся, взглянул на мешки. Поборол желание бросить письмо в развязанный мешок, уселся на кровать.

«Здравствуйте, Василий! Я прочёл статью в газете „Комсомольская правда“, где сообщили о вашем подвиге…»

* * *

— Вася, что мы сделаем с этими письмами? — спросила Иришка, когда мы поели и вернулись в спальню.

— Прочтём их, — ответил я.

— Все? — сказала Лукина.

Она с сомнением взглянула на расставленные под окном мешки.

— Все, — заявил я. — Не сразу, конечно. Одно за другим. Любой путь начинается с первого шага. Пройдём и этот. Кто знает: может быть, в одном из этих писем люди нам доверили нечто очень важное.

Иришка подошла к мешкам, подпёрла бока руками.

Сказала:

— Или в одном из них назвали тебя дураком.

— Такое тоже возможно. Даже вероятно.

Лукина вздохнула.

— Девки, небось, опять свои фотографии тебе прислали, — сказала она. — Как та Варвара Мосина из деревни Шмаковка.

— Очень может быть, — согласился я.

Иришка покачала головой.

— Когда мы этим займёмся? — спросила она. — Я ещё уроки не сделала.

Лукина пнула мешок ногой.

Я пожал плечами.

— Делай. Уроки — это важно.

— А ты?

Иришка посмотрела на меня.

— Я сейчас поеду на улицу Розы Люксембург. Повезу очередную открытку. Там меня уже вторую неделю дожидаются.

* * *

В пятом доме по улице Розы Люксембург меня встретила симпатичная блондинка лет сорока. Она угостила меня ещё тёплым пирожком с картошкой. Присудила Илье Муромцу очередной плюс.

* * *

Домой я вернулся в хорошем настроении.

Моё настроение чуть ухудшилось, когда я увидел сидевшую на моей кровати Иришку и пачки писем, разложенные на полу у окна в высокие стопки.

Лукина обернулась — показала мне распечатанный конверт.

— Тут мальчик из Тулы спросил, было ли тебе страшно, когда ты заходил в горящий сарай, — сказала Иришка. — Что ему написать?

— Ничего пока не пиши, — ответил я. — Журналистка об этом в своей статье напишет.

Иришка пожала плечами.

— Ладно, — сказала она. — В чём ты будешь завтра фотографироваться для статьи?

Я пожал плечами.

— Пиджак надену.

— Правильно, — сказала Лукина. — Комсомольский значок не забудь.

* * *

Утром во вторник я обнаружил, что выбор галстуков под пиджак у меня совсем невелик. Вспомнил, что в юности я к ношению галстуков относился скептически. Поэтому тогда я взял с собой в Кировозаводск лишь тот, который обгорел в январе при спасении из горящего сарая пионера Коли Осинкина.

Иришка принесла из комнаты родителей пару галстуков своего отца. Но их я тоже отверг. Заявил сестре, что обойдусь без «удавок на шею». Улыбнулся в ответ на Иришкины упрёки. Застегнул пиджак на пуговицу, взглянул на своё отражение в зеркале. В пиджаке я выглядел худым и серьёзным.

Я снова отметил, что пиджак мне тесноват.

Поправил на лацкане комсомольский значок с изображением Ленина.

Пробормотал:

— Нормально. Обычный советский старшеклассник. То, что доктор прописал.

* * *

В конце второго урока в кабинет математики заглянул наш временный классный руководитель.

Максим Григорьевич смущённо улыбнулся математичке, поправил очки. Потребовал, чтобы мы после урока «не разбегались», а «дружно» шли в спортзал. Он пробежался взглядом по классу, задержал его на моём лице.

Надя Веретенникова спросила:

— Опять Пиняева награждать будут?

Ученики десятого «Б» класса посмотрели в мою сторону.

«А что случилось?» — послышались вопросы.

Максим Григорьевич вновь продемонстрировал нам свои крупные передние зубы и ответил:

— Увидите.

* * *

В спортзал мы вошли не через раздевалку, как обычно, а через настежь распахнутые двустворчатые двери (открывавшиеся лишь на время проведения торжественных мероприятий). На этот раз мы не ждали, пока перед нами зайдут в зал прочие классы. Мы не построились в коридоре, а нагрянули в спортивный зал неорганизованной толпой (Максим Григорьевич этого будто бы не заметил). Недовольные одиннадцатиклассники проводили нас сердитыми взглядами. Но мы изобразили толпу варваров: ввалились в зал гурьбой и протопали для построения к дальнему от входа углу. Мы уже стали вдоль стены в две шеренги, когда в зал входили прочие старшеклассники сорок восьмой школы.

Наш временный классный руководитель в это время беседовал с наряженным в спортивный костюм Ильёй Муромцем (выглядевшим по обыкновению сонным). Максим Григорьевич энергично жестикулировал — Илья Фёдорович меланхолично кивал. Я наблюдал за тем, как становился напротив нас одиннадцатый «А» класс (Лена Зосимова на этот раз явилась вместе с одноклассниками). Увидел, что Иришка посматривала в сторону одиннадцатого «Б»: она отыскивала там взглядом Генку Тюляева. Отметил, что Черепанов сегодня не смотрел в сторону десятого «А». А вот Света Клубничкина на нас поглядывала — хмурила брови, будто бы расстроенная отсутствием внимания с нашей стороны.

В спортивный зал вошла директриса. Её сопровождал серьёзный мужчина в форме полковника милиции: Юрий Михайлович Тюляев. При появлении милиционера и Клавдии Ивановны школьники выстроились вдоль стен за считанные секунды, подравняли ряды. Классные руководители поспешили к директрисе. Рванул к Кульженко и Максим Григорьевич. Клавдия Ивановна встретила нашего временного классного руководителя вопросом (я не расслышал её слова). Максим Григорьевич обернулся, посмотрел мне в глаза. Указал в мою сторону рукой. «Точно, Васю Пиняева опять наградят, — произнёс у меня за спиной девичий голос. — На этот раз ему пожарные грамоту дадут».

Школьники притихли, посматривали в мою сторону. Замерли неподалёку от шведской стенки учителя, директриса и полковник милиции (я отметил, что Генкин отец действительно держал в руке лист плотной бумаги, издали походивший на грамоту). Учителя тихо переговаривались, посматривали на широко распахнутые двери. Я тоже взглянул на вход в спортивный зал в тот самый миг, когда в дверном проёме появились раскрасневшаяся Анастасия Рева и усатый Николай (с фотоаппаратом на груди и с громоздкой фотовспышкой в руке). Журналистка отыскала глазами нашу директрису, смущённо улыбнулась. Клавдия Ивановна укоризненно качнула головой, повернулась лицом к школьникам.

Она сказала короткую вступительную речь (на этот раз почти лишённую пафоса). Директриса заявила, что гордится учениками нашей школы: и теми, которые проявили себя во время Великой Отечественной войны, и теми, кто совершает героические поступки уже «в наши мирные дни». Она напомнила нам о случившемся в январе пожаре, когда едва не погиб в огне школьник. Тогда, по её словам, «проявил героизм ученик десятого „Б“ класса нашей школы Василий Пиняев». Директриса не взглянула в мою сторону, но безошибочно указала на меня рукой. Она сообщила, что «не прошло и месяца», как «ученик нашей школы снова отличился». Она предоставила слово Юрию Михайловичу.

Полковник милиции поправил фуражку, обвёл строгим взглядом притихших старшеклассников. Я вновь отметил, что Генка сильно походил на своего отца. Невольно представил, как Геннадий выглядел бы сейчас в милицейской форме. Полковник кашлянул и короткими рублеными фразами (походившими на команды) объявил благодарность педагогам сорок восьмой кировозаводской школы и «директрисе школы Клавдии Ивановне Кульженко в частности» за «правильное и патриотичное» воспитание учеников. Он сделал выразительную паузу — Максим Григорьевич, а следом за ним другие учителя и ученики отреагировали на слова полковника милиции аплодисментами.

Юрий Михайлович пригладил пальцем усы и продолжил речь: сделал в ней резкий финал. Он выразительно кашлянул (овации тут же стихли). Опустил взгляд на лист бумаги, который держал в руке.

Громко сказал:

— Благодарность объявляется Пиняеву Василию Богдановичу за оказанную помощь в задержании преступников.

Полковник замолчал, левой рукой подкрутил кончики усов.

— Василий Пиняев, подойди к нам, — сказала Клавдия Ивановна.

Она поманила меня рукой.

«Девочки, а что случилось?» — раздался позади меня шёпот.

Черепанов и Иришка хором шепнули:

— Вася, иди.

Я вышел из строя (сдержал желание пойти строевым шагом, как в армии). Прошагал через весь зал под прицелом десятков любопытных и удивлённых взглядов. Заметил, как засуетились журналистка и фотограф. Подошёл к директрисе (вдохнул аромат ландышей). Повернулся лицом к хмурому полковнику Тюляеву. Выслушал короткую речь, в которой Юрий Михайлович устно поблагодарил меня за содействие советской милиции. Затем полковник пожал мою руку и вручил мне и письменную благодарность. Уже через полминуты полковник вручил мне «благодарность» заново — по просьбе журналистки Анастасии Рева, чтобы усатый Николай сделал повторный снимок награждения.

— Молодец, Василий, — сказала директриса. — Возвращайся к классу.

Она громко попросила:

— Ребята, давайте проводим Василия аплодисментами. Он это заслужил.

Старшеклассники охотно откликнулись на просьбу директрисы — мне вдруг почудилось, что я снова очутился на большой сцене после удачного концерта и слушал обличённую в овации благодарность публики. Хлопали в ладоши и учителя (даже вечно сонный и уставший Илья Муромец). Я заметил, как из строя одиннадцатого «Б» Генка Тюляев показал мне поднятый вверх большой палец. Увидел, что братья Ермолаевы тоже хлопали (но будто бы с ленцой). Встретил по пути к своему классу целое созвездие красивых и кокетливых девичьих улыбок. Рассмотрел одобрительную улыбку на лице Лены Зосимовой. Приметил и один хмурый взгляд — им меня наградила светловолосая Клубничкина. Света не аплодировала.

— Молодец, братик, — сказала Иришка.

Я вернулся в строй.

Черепанов дёрнул меня за рукав и потребовал:

— Покажи грамоту.

Я показал ему картонку с изображением красного знамени, портретом Ленина и напечатанной на пишущей машинке надписью: «Благодарность».

— Вася, о каких преступниках сказал милиционер? — спросила Надя-большая.

Звуки в зале мгновенно стихли, едва только директриса подняла руку.

Директриса снова поблагодарила Юрия Михайловича Тюляева и всю советскую милицию в его лице за «нелёгкий труд в деле защиты советских законов» и за «заботу о безопасности советских граждан».

Снова обратилась к школьникам и повторила уже заученные даже мной фразы:

— А пока я в очередной раз напоминаю вам, ребята, что нынешний учебный год особенный. До его окончания осталось всего лишь чуть больше трёх месяцев. Не забывайте: в этом году выпускников школ в нашей стране будет значительно больше, чем обычно. Это значит, что проходные баллы для поступления в высшие учебные заведения возрастут…

* * *

Едва мы вышли из спортзала, как Надя Веретенникова спросила:

— Вася, а зачем тебя фотографировали? О тебе снова в газете напишут?

Я заметил, что шагавшая впереди нас Света Клубничкина замедлила шаг и словно прислушалась.

Заметила Клубничкину и Иришка.

Она обожгла Светину спину взглядом и громко заявила:

— О Васе не просто напишут. О нём опять будет большая статья в «Комсомольской правде». А весной статью про Васю ещё и в журнале «Смена» напечатают. С кучей фотографий!

Лукина взмахнула руками, будто показала величину той самой «кучи».

Она посмотрела на Надю Веретенникову и уточнила:

— Нам вчера об этом Анастасия Рева из нашего «Комсомольца» сказала. Та, что пришла сегодня вместе с фотографом. Это она ту прошлую статью про Васю сочинила. Ей из Москвы позвонили и потребовали, чтобы она срочно прислала ещё две.

— Правда? — воскликнули сразу несколько голосов.

Иришка громко хмыкнула.

— Конечно, правда, — ответила она. — Сами у журналистки спросите, если мне не поверили.

— Здорово! — сказала Надя-большая.

Она бросила на меня восторженный взгляд.

Мне показалось, что Света Клубничкина нервно дёрнула плечом.

Показалось это и моей сестре. Потому что Иришка победно улыбнулась.

Глава 2

Ещё по пути от спортзала в класс я сказал Иришке, Алексею и Наде-маленькой, чтобы они не рассказывали, каких именно преступников милиционеры задержали с моей помощью. Пояснил, что причастность Дмитрия Фомича Попова к военным преступлениям пока не доказана в суде. Поэтому не стоило распускать слухи о том, что в нашей школе работал учителем физкультуры бывший фашистский полицай и предатель Родины. Черепанов, Лукина и Степанова согласились с моими доводами. На вопросы одноклассников они отвечали уклончиво, намекали на полученный от милиционеров запрет.

Генка Тюляев, тоже не поделился со старшеклассниками рассказом о поимке банды константиновских полицаев. Это я понял, когда по школе поползли противоречивые слухи о «настоящей» причине моего награждения. На переменах ко мне подходили одноклассники и старшеклассники из других классов. Они задавали вопросы, начинавшиеся с одних и тех же слов: «Вася, а правда, что…» Подборку ходивших по школе слухов нам на перемене после пятого урока озвучила Надя Степанова. В её рассказах часто звучало слово «банда», словно часть информации о моих свершениях в народ всё же просочилась.

Поговаривали, что я на прошлой неделе разоблачил банду работников почты, воровавших вещи из посылок советских граждан. В этот слух мало кто поверил. Поэтому к концу учебного дня о нём уже позабыли. Ещё говорили, что я выдал милиционерам «тех самых спекулянтов», торговавших в квартире около Октябрьского рынка импортными виниловыми пластинками. К этому слуху добавилась информация о засвеченной мною работе «большого» цеха по производству пластинок из рентгеновской плёнки. Говорили и о том, что я задержал банду карманников, промышлявших воровством в трамваях.

Но самой популярной версией оказался «московский след» моего сегодняшнего награждения. Прошёл слух о том, что на самом деле наградила меня не местная милиция, а московская. Будто бы я перед Новым годом помог задержать в Москве банду, промышлявшую грабежом получивших новогодние премии граждан. Слухи о том, скольких бандитов я задержал лично, разнились. Одни утверждали, что я доставил в столичное отделение милиции сразу троих преступников. Другие в меня верили меньше: говорили, что я довёл до милиционеров только двоих, а третий преступник «вырвался и сбежал».

С этой придуманной за день московской бандой ученики сорок восьмой школы связали и мой приезд в Кировозаводск. Они пришли к выводу, что милиционеры меня здесь спрятали от пока ещё гулявших на свободе членов банды. Предположили, что преступники пригрозили мне расправой за поимку их подельников. Поэтому меня и вывезли из столицы — спасали мою жизнь. Надя рассказала, что старшеклассники даже прикидывали теперь, не появлялись ли в нашей школе «подозрительные личности», задававшие обо мне вопросы. Кто-то обмолвился, что обо мне на железнодорожном вокзале расспрашивали некие «москвичи».

— … Вот такие дела, — завершила свой рассказ Надя.

— Смотри внимательно по сторонам, Василий, — преувеличенно серьёзным тоном сказала Иришка Лукина. — Вокруг нашей школы вертятся подозрительные люди. Не попадайся им на глаза.

— Шутки шутками, — произнёс Черепанов. — Но вы уверены, что милиционеры задержали всех константиновских полицаев?

* * *

После уроков я обнаружил, что в вестибюле школы меня уже ждали Анастасия Рева и Николай. Они маячили около входа в гардероб (словно переживали, что я их не замечу и уйду домой). Фотограф провожал меланхоличным взглядом школьников и школьниц (по большей части — старшеклассниц). Анастасия беседовала с Максимом Григорьевичем. Точнее, это временно исполнявший обязанности классного руководителя десятого «Б» класса развлекал журналистку рассказами. Рева рассеяно улыбалась в ответ на слова Кролика и шарила взглядом по вестибюлю. При виде меня Анастасия встрепенулась, рванула мне навстречу (оставила Максима Григорьевича около гардероба в обществе усатого фотографа).

— Василий, я обо всём договорилась, — сообщила она.

Показала мне ключ.

На сопровождавших меня школьников Рева даже не взглянула — она рассматривала меня, будто уже прикидывала, как я буду смотреться в кадре и на странице газеты.

— Нам выделили кабинет, — сказала Анастасия. — Но сперва я хочу, чтобы мы сделали снимки и отпустили Николая. А дальше мы побеседуем без спешки. Я взяла с собой термос с чаем и конфеты, на случай, если вы проголодались.

Журналистка тряхнула тряпичной сумкой, которую держала в руках, улыбнулась. Я чётко услышал, как жалобно застонал при упоминании конфет желудок Черепанова. Алексей печально вздохнул. Я похлопал его по плечу. Попрощался с Иришкой, Лёшей и Надей-маленькой до вечера. Они пошли к Лукиным без меня (ещё днём пообещали мне, что помогут с разбором доставленной из Москвы корреспонденции).

Настя Рева озвучила мне свой план на наш с ней совместный вечер. Она сказала, что «мы сначала сфотографируемся», чтобы не задерживать Николая. После фотосессии «уединимся в кабинете литературы и побеседуем». Я не возразил журналистке (хотя с удовольствием бы сперва продегустировал чай и конфеты). Анастасия вынула из сумки большую деревянную расческу. Будто стилист, поправила мне причёску.

Я махнул рукой Иришке, Лёше и Наде, направившимся к выходу из школы.

Вопросительно взглянул на журналистку.

Анастасия кивнула и заявила:

— Сначала сфотографируемся около пианино.

Рева решительно зашагала к актовому залу.

Я последовал за ней. Заметил, что за нами двинулись фотограф и Максим Григорьевич.

Кресла в тёмном зрительном зале пустовали. Пахло хлоркой и табачным дымом. Свет в актовом зале горел лишь около сцены, где столпились актёры школьного театра. Лампы подсвечивали белую надпись на красной растяжке: «Да здравствует великое, непобедимое знамя Маркса-Энгельса-Ленина! Да здравствует Ленинизм!» С портретов на стене зала за нашим приближением внимательно следили Карл Маркс, Фридрих Энгельс и Владимир Ленин.

Заметили наше появление и артисты. Те, что не участвовали в репетируемой сцене, поспешно затушили и спрятали сигареты. Клубничкина, Тюляев и черноволосая Галина даже не взглянули в нашу сторону. Они расхаживали на подмостках, толкали пафосные речи, размахивали руками.

Следом за Анастасией я пересёк зрительный зал.

Слушал звучавший на сцене диалог.

— … Мою сестру угнали в рабство в Германию! — закричала Галина.

Света Клубничкина будто бы ужаснулась от этой новости: она вскинула руки, прижала ладони к своим щекам.

Переспросила:

— Кого угнали?

Генка Тюляев напрягся, сжал кулаки.

— Немцы вывезли из нашего города уже восемьсот человек, — объявил он. — Я знаю: уже готовы списки ещё на полторы тысячи. Их отправляют в рабство!

Клубничкина развела руками.

— Что будем делать? — спросила она. — Нужно их освободить!..

Мы дошли до сцены.

Журналистка зашагала по ступеням. Я — двинулся следом за ней (не без интереса рассматривал Анастасию со спины). Замыкал наше шествие фотограф.

Максим Григорьевич свернул около первого ряда зрительного зала; направился туда, где на фоне ярких ламп в воздухе ещё парил сигаретный дым.

— Ульяна, что ты предлагаешь? — спросил Тюляев.

Посмотрел он при этом не на Клубничкину, а на журналистку газеты «Комсомолец», которая подошла к стоявшему на сцене у стены пианино.

Анастасия жестом подозвала к себе Николая.

Я замер у края сцены, следил за репетицией актёров.

Светлана заявила:

— Мы нападём на них!..

Клубничкина прервала фразу, обернулась.

Она посмотрела на меня, нахмурилась. Тут же перевела взгляд на Анастасию и на фотографа (те шёпотом обсуждали, с какого ракурса проведут фотосъёмку).

— Я не понимаю! — воскликнула Светлана. — Что происходит?

Её фраза прозвучала, будто часть сценического диалога — Рева и фотограф на неё не среагировали.

Клубничкина изобразила возмущение, подпёрла кулаками бока.

— Товарищи, — сказала она, — вы разве не заметили? Мы репетируем!

Журналистка снова никак не среагировала на реплику Клубничкиной. Она указала Николаю на пианино, нарисовала руками в воздухе квадрат — будто заключила пианино в рамку. Фотограф покачал головой и шёпотом возразил.

Светлана всплеснула руками. Она взглянула на стоявшего в зрительном зале Максима Григорьевича, словно попросила у него помощи. Но Кролик её взгляд не заметил: наблюдал за действиями работников прессы.

Света глубоко вдохнула и воскликнула:

— Товарищи из газеты!!

Рева и Николай замолчали и всё же обратили внимание на Светлану.

Анастасия улыбнулась и заверила:

— Ребята, вы нам не мешаете. Репетируйте. Не отвлекайтесь.

Она повернулась к Николаю и сказала:

— Лишние люди нам в кадре не нужны. Хочу, чтобы на снимке был только Василий. Попробуй разные эмоции…

Клубничкина повторила:

— Товарищи из газеты!!

Она снова завладела вниманием журналистки и фотографа. Решительно указала им рукой на выход из зала.

— Товарищи, покиньте актовый зал! — потребовала она. — Сейчас здесь репетируем мы. До семи часов зал в распоряжении нашего коллектива. Вернётесь сюда в своё время. Немедленно уходите!

Света тряхнула головой.

Рева и Николай переглянулись. Фотограф погладил пальцем усы (спрятал под ладонью улыбку).

Анастасия взглянула на Клубничкину и ответила:

— Девушка, успокойтесь. Не выходите из образа. У вас там только что советских граждан в рабство угнали. Спасайте их, не отвлекайтесь. Занимайтесь своим делом. Не мешайте взрослым людям работать.

Рева отмахнулась от Светланы и вновь указала Николаю на пианино.

— Коля, мне нужно показать Пиняева разносторонним…

Я заметил, как налились румянцем скулы и щёки Клубничкиной. Светлана шагнула в сторону пианино. Сжала кулаки (будто снова вошла в образ Ульяны Громовой и возмутилась действиями фашистов).

Она топнула ногой и громко переспросила:

— Это мы вам мешаем работать⁈ Писанину о Пиняеве вы назвали работой? Смешно!

Она скривила губы и пафосным тоном процитировала:

— Комсомолец Василий Пиняев, ученик десятого класса сорок восьмой школы нашего города доказал, что современные комсомольцы достойны памяти своих предшественников, прославившихся беззаветным мужеством во время Великой Отечественной войны…

Клубничкина замолчала, тряхнула головой и заявила:

— Это мы тут показываем зрителям настоящих героев! Ульяна Громова, Олег Кошевой, Любовь Шевцова, Сергей Тюленин — вот настоящие герои! Вот о ком нужно писать в газетах! А не кропать эти дурацкие статейки о московском мальчике Ваське Пиняеве!

Светлана ткнула в мою сторону указательным пальцем.

Я заметил, что её плечи вздрогнули (будто Клубничкину тряхнуло от холода).

— Уходите! — закричала Клубничкина. — Не мешайте НАМ работать!

По щекам Светланы скользнули слёзы.

Черноволосая Галина подошла к подруге, заглянула ей в лицо.

— Светочка, успокойся… — сказала она. — Ты чего?

— Я не успокоюсь! — крикнула Клубничкина. — Пусть уйдут!

Она вновь махнула рукой.

Журналистка покачала головой, произнесла:

— Коля, не обращай внимания. Это артисты, они всегда такие. Василий, подойдите к пианино.

Рева поманила меня рукой.

Николай снял крышку с объектива фотоаппарата.

— Не обращай внимания⁈ — воскликнула Светлана. — Прекрасно.

Она посмотрела на Гену Тюляева.

Заявила:

— Ладно. Тогда я уйду! Репетируйте без меня!

Клубничкина громко всхлипнула и поспешила прочь со сцены.

На бегу она обожгла моё лицо гневным взглядом. Буквально сбежала по ступеням в зал, ринулась к выходу из зала. За ней следом бросилась Галина. За Галиной к краю сцены направились братья Ермолаевы. Они тоже посмотрели на меня — словно обвинили в Светиной истерике. Братья спрыгнули в зал и зашагали на выход.

Стоявший на сцене Тюляев скрестил на груди руки, покачал головой. Генка не сдвинулся с места, вздохнул. Прочие актёры зароптали. Вот только я не понял, что именно их возмутило. Анастасия усадила меня на стул около пианино, подняла клаб. Снова поправила мне причёску, шагнула назад, придирчиво меня осмотрела.

— Прекрасно, — сказала она. — Василий, обернитесь к залу. Изобразите задумчивость. Вот так. Замрите. Великолепно.

Рева повернула голову и скомандовала фотографу:

— Коля, работай.

* * *

За четверть часа Николай сфотографировал меня сидящим около пианино, играющим на пианино, стоящим около пианино, задумчиво смотрящим в зрительный зал, улыбающимся, поющим, замершим посреди опустевшей сцены…

Из актового зала я вышел, многократно ослеплённый ярким светом фотовспышки.

Но всё же заметил стоявшую в вестибюле около окна Клубничкину. Выражение Светиного лица я не разглядел. Услышал, как Галина и братья Ермолаевы уговаривали свою подругу, чтобы та не обращала внимания на «этого дурака Пиняева».

* * *

В кабинете литературы фотограф запечатлел момент, когда я сидел за партой (склонившись над взятым со стеллажа учебником). Николай сделал снимок, когда я записывал в тетради фразу «миру мир». Сфотографировал меня у школьной доски (на которой остались записи после завершившегося почти час назад урока). Ослепил меня фотовспышкой, когда я с умным видом рассматривал висевшие на стене класса в ряд портреты Николая Гоголя, Льва Толстого и Максима Горького.

Настя Рева то и дело подходила ко мне с расческой в руке и поправляла мою причёску (будто после очередной вспышки у меня на голове топорщились волосы).

Явившегося в класс Максима Григорьевича журналистка решительно выставила за дверь.

Проводила она и Николая, когда тот объявил, что «отщёлкал всю плёнку».

Анастасия усадила меня за парту, уселась рядом со мной. Поёрзала на лавке, усаживаясь поудобнее. Достала из сумки блестящий термос и газетный свёрток с конфетами. Положила перед собой большой блокнот и авторучку.

Посмотрела мне в лицо, улыбнулась.

— Приступим? — спросила она.

— Приступим, — согласился я и придвинул к себе кулёк с конфетами.

* * *

Сегодня я снова рассказал Анастасии о своём московском детстве. В прошлой статье Настя о нём не написала. Но теперь она посчитала, что моё прошлое заинтересует читателей не меньше, чем моё настоящее. Журналистка расспросила меня о моих первых занятиях вокалом. Поинтересовалась моими успехами в игре на скрипке и на фортепиано. Усмехнулась, когда я признал: для игры на скрипке мне не хватило терпения и таланта. Анастасия заявила, что «такие подробности» сделают меня «человечнее» в глазах читателей и пробудят их симпатию ко мне, как к «реальному человеку», а не как к «вымышленному персонажу».

Я честно признался журналистке, что в детстве обожал петь. Описал, какие чувства испытывал, стоя на сцене лицом к заполненному людьми зрительному залу. Рассказал я и о том концерте, когда меня впервые «подвёл» голос. Я описал свои эмоции и чувства после того концерта. Честно признался, что он разделил мою жизнь на «до» и «после». Описал, как тяжело мне было жить без пения. Вскользь упомянул об учёбе в школе. Рева поинтересовалась моими отношениями с одноклассниками в московской школе. Я уклончиво ответил, что в те времена я «переживал из-за потери голоса» и «самонадеянно отвергал любую помощь».

О случае с пожаром мы сегодня почти не говорили. Анастасия лишь заявила, что «исчерпывающе» рассказала о нём в прошлый раз. Она попросила, чтобы я поведал ей о своем «новом подвиге»: о том, за который я сегодня получил письменную благодарность от милиции. Я серьёзным тоном заявил журналистке, что… не расскажу ей о «том случае» ничего. Предложил, чтобы она уточнила информацию о «том происшествии» у полковника Юрия Михайловича Тюляева, начальника нашего отделения милиции. Пояснил, что по «тому делу» наверняка ещё велось следствие. Поэтому я сейчас опасался, что «разболтаю секретную информацию».

Спросила меня Анастасия и о моей жизни в Кировозаводске. Я четверть часа описывал ей, какие прекрасные люди меня сейчас окружали. Отметил профессионализм педагогов сорок восьмой школы. Заверил, что в «моём десятом „Б“ классе» собрался дружный коллектив очень талантливых ребят, которые в будущем принесут нашей стране немало пользы, а может и прославят её «на мировой арене». Заявил, что главным моим планом на будущее была «работа во благо нашей страны на том месте, где я смогу принести наибольшую пользу». Сообщил, что скоро спою на школьном концерте. Пригласил на него Настю и Николая.

Журналистка взглянула на меня и сообщила:

— Василий, я действительно приду на ваше выступление. Возможно, даже напишу о нём… если появится такая возможность.

Напоследок я сказал, чтобы Анастасия упомянула в своей статье об огромном количестве писем, которые я получил от читателей газеты «Комсомольская правда». Сообщил, что обязательно ознакомлюсь с их содержанием. Но всем читателям не отвечу. Потому что это физически невозможно.

— Я обязательно расскажу об этом, — пообещала журналистка. — Надеюсь, что редакторы в Москве эту часть текста не вырежут.

Расстались мы с Анастасией, когда за окнами школы уже стемнело.

Уже за порогом школы мы пожали друг другу руки.

Я пообещал журналистке, что отвечу на любые её новые вопросы, если те вдруг возникнут. Настя сказала, что приложит «максимум усилий» при работе над статьёй обо мне. Заявила: проявит весь свой журналистский талант, но объяснит советским читателям, какой интересный человек этот Василий Пиняев.

* * *

По пути домой я заметил, что на улице потеплело.

Шагал по подтаявшему снегу, рассматривал свисавшие с крыш длинные сосульки. Подумал о том, что сегодня, пятнадцатого февраля, впервые почувствовал: весна близко.

Глава 3

Вернулся в квартиру Лукиных — обнаружил, что там кипела работа с письмами. Иришка сидела на своей кровати, шуршала страницами. На моей кровати восседала Надя Степанова, она чуть шевелила губами при чтении (будто беззвучно проговаривала слова). За письменным столом восседал Черепанов. Рядом с ним на столешнице лежала кучка канцелярских скрепок, авторучка и разложенные в стопки уже распечатанные конверты.

Иришка отложила недочитанное письмо, слезла с кровати. Разогрела мне ужин.

Она рассказала о результатах работы нашего «отдела писем», пока я жадно поглощал пищу.

— Мы раскладываем прочитанные письма в четыре группы, — сообщила Иришка. — Первую группу Лёша назвал «Обязательно к прочтению». Вторую: «Желательно ознакомиться». Третью: «Вася молодец». Четвёртую группу мы обозвали: «Люблю Васю».

Я хмыкнул.

— До твоего прихода мы складывали всё прочитанное в группу «Вася молодец», — сказала Лукина. — В этих письмах тебя нахваливали и обещали подвиги в твою честь. Ничего важного мы пока не нашли. Признаний в любви пока тоже не было.

* * *

После ужина я отвёз в Речной район Кировозаводска очередную открытку-приглашение. Поставил карандашом «плюс» на страницу с портретом Ильи Муромца. Вернулся домой — Лёшу и Надю там уже не застал.

Зато увидел на письменном столе гору распечатанных конвертов.

— Это всё из группы «Вася молодец», — сообщила Иришка. — На твоей кровати лежат два письма с сердечками. Это от влюблённых девиц. Сразу говорю: фотографий в конвертах не было.

Лукина вздохнула.

— Сорок пять писем сегодня прочли, — сообщила она. — Такими темпами мы с письмами до весны не разберёмся.

Я пожал плечами.

Заявил:

— Нас никто и не торопит.

* * *

Виктор Семёнович Лукин вечером вручил мне ключ для настройки пианино. Сказал, что ключ будет в моём пользовании до начала марта.

Я тут же опробовал инструмент — подтянул струны на пианино Лукиных.

Долго с настройкой сегодня не возился: музыкальный инструмент не настраивали пять лет. Поэтому я лишь слегка подтянул струны. Точную настройку пианино на пару дней отложил, потому что к тому времени струны снова ослабнут.

* * *

Перед сном я прочёл пять писем. Все они оказались из группы «Вася молодец».

Советские граждане восхищались моей смелостью и решительностью. В одном письме работник птицефабрики похвалил мои детские выступления в составе хора «Пионер».

На все эти письма я бы ответил одними и теми же фразами: поблагодарил бы за отзывчивость и за поддержку.

Я пожалел о том, что у меня сейчас не было ни принтера, ни сканера. Ответы на письма могли быть одними и теми же: шаблонными. Написание ответов отложил на потом (если «потом» всё же выделю на это время).

Взглянул на стопки корреспонденции под окном — умножил количество полученных мною писем на стоимость одного конверта с маркой. Понял, что такие траты существенны даже для моих финансовых запасов.

* * *

В среду я отпросился у Максима Григорьевича с урока литературы и слегка привёл в порядок пианино в актовом зале (пока там не проходили репетиции).

Школьный музыкальный инструмент был в безобразном состоянии. Я почистил его от пыли, отрегулировал молотки и педали.

С настройкой долго не возился. Как и в пианино Лукиных, я лишь слегка подтянул струны. Потому что от точной настройки толку бы пока не было: к струнам не прикасались с десяток лет — уже завтра-послезавтра они снова ослабнут.

* * *

После уроков я не задержался в квартире Лукиных для сортировки писем — доверил это занятие Иришке, Лёше и Наде-маленькой.

Сам же я приложил героические усилия: посетил остававшиеся не помеченными в моём списке адреса работниц тракторного завода.

По пути домой мысленно подвёл итоги конкурса красоты среди физруков. С результатом в двадцать голосов против одного победил Илья Фёдорович Иванов.

Двадцать второй голос «завис в воздухе»: Серафима Николаевна Маркелова так ни за кого и не проголосовала.

* * *

Перед сном я сделал Эмме запрос на музыкальные композиции, пригодные к исполнению на концерте восьмого марта. Меня интересовали те песни, которые были написаны в СССР до тысяча девятьсот шестьдесят шестого года.

Уже лёжа в постели, я прослушал тексты песен, выяснил точные даты их написания и первого исполнения. Отметил, что выбор песен неплохой, но сложность состояла в самом выборе: предстояло решить, какие именно песни я исполню.

Выбор я отложил.

Вынужденно.

Потому что уснул.

* * *

Утром семнадцатого февраля у меня в голове вертелись строки из песни «Увезу тебя я в тундру». Я ещё толком не продрал глаза, а в голове уже звучали слова: «Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним…» То ли, они там появились после вчерашнего обсуждения с Эммой репертуара музыкальных композиций к восьмому марта (песня «Увезу тебя я в тундру» не подошла мне по причине даты её появления). То ли они возникли из-за того, что стёкла на окне в спальне вздрагивали от порывов ветра (который царапал их ледяной крошкой). Причём, вспоминал я только припев песни: он повторялся раз за разом, словно у меня в голове заело пластинку.

Мысли о «поездке по тундре» преследовали меня, пока я умывался, и пока я завтракал в обществе энергично щебетавшей сегодня утром Иришки. Эмма ответила на мой запрос, что сегодня днём в Кировозаводске температура воздуха поднимется до нуля по шкале Цельсия. Я прикинул, что на солнце опять начнётся капель. Но пока за окном намёка на капель не было: ветер раскачивал ветви деревьев, стряхивал с них снежные одеяния. Я давно посматривал на висевший в шкафу модный плащ. Посмотрел на него и сегодня. Но в школу всё же пошёл в зимней одежде. После жизни в Германии температуру «ноль градусов» я ассоциировал скорее с зимой, чем с весной.

«…И отчаянно ворвёмся прямо в снежную зарю…» — напевал я. Отметил, что на небе уже алела полоса рассвета. Иришка держала меня под руку, пересказывала мне отрывки из прочитанных вчера писем. Особое внимание она уделила тем письмам, где юные гражданки Советского Союза признавались мне в любви и приглашали меня в гости. Я уже выяснил: таких писем было немного. Но мне сейчас казалось, когда я слушал Иришку, что вся привезённая из Москвы корреспонденция только из них и состояла. Лукина помахивала портфелем. Звонко кричали катавшиеся с ледяной горки пионеры. В голове не умолкала песня: «Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним…»

— … Попросила, чтобы ты прислал ей свою фотографию, — сказала Иришка. — Твоё фото из газеты она вырезала и поставила в рамке у себя на столе…

Я заметил стоявших под фонарём мужчин, когда мы с Иришкой свернули к школе. Трое. В пальто и в зимних шапках. Они стояли под фонарём в десятке метров от подножья горки, с которой скатывались на портфелях пионеры. Веселившиеся на горке дети их будто бы не замечали. Проходившие мимо них школьники тоже не поворачивали в их сторону головы. Я усмехнулся. Подумал о том, что сейчас ни у кого не вызывали подозрения находившиеся поблизости от детей взрослые. Тем более что те взрослые занимались делом: курили. Мы с Лукиной приблизились к мужчинам — двое мужчин повернули в нашу сторону лица. Я их узнал: то были братья Ермолаевы из одиннадцатого «Б» класса.

Третий мужчина стоял ко мне спиной. Я отметил, что в зимней одежде он выглядел крупным: выше меня, заметно шире меня в плечах и в талии (мысленно я окрестил его «толстяком»). Толстяк размахивал руками, будто дирижировал оркестром. Он не сразу заметил, что его слушатели отвлеклись. Когда заметил — он застыл, замолчал. Медленно, будто бы с большим трудом, обернулся. Посмотрел сперва на Иришку, а затем на меня. Я встретился взглядом с его глубоко посаженными глазами. Отметил, что у мужчины широкое лицо с массивным носом, стянутыми к центру пухлыми губами и чуть обвисшими щеками. Прикинул, что толстяку примерно двадцать-двадцать один год. Толстяк поднёс к лицу сигарету, затянулся дымом.

— Это он, это Пиняев, — донёс до меня ветер слова одного из Ермолаевых.

— … Они считают, что…

Иришка замолчала.

Я почувствовал, как она стиснула мою руку.

— Да ладно! — громко сказал толстяк. — Вот этот?

Он поднял руку и указал на меня пальцем.

Качнул головой и заявил:

— Хлипкий какой-то. Чего сами-то ему не накостыляли?

Шагавшая справа от меня Лукина дёрнулась, будто поскользнулась.

Я локтем прижал к себе её пальцы. Не замедлил шаг. Поравнялся со спускавшейся с горки ледяной дорожкой. Пионеры на вершине горки замерли: выжидали, пока мы с Иришкой пройдём мимо.

Я увидел: Ермолаевы и толстяк двинулись с места. Они вышли из-под фонаря на ведущую к школе тропку. Тени у их ног стали длиннее — три вытянутые чёрные фигуры легли у меня на пути.

Толстяк вытянул вперёд руку, снова направил на меня указательный палец.

— Пацан, сюда иди! — потребовал он.

Иришка встала, как вкопанная — дёрнула за руку и меня, удержала меня на месте, будто на якоре.

— Сюда иди! — повторил толстяк. — Кому говорю⁈

Он вскинул руку, сдвинул на затылок шапку. Пошёл к нам.

Иришка привстала на носочки и шепнула мне в ухо:

— Вася, пойдём отсюда. Это Ромка Шипуля. Он бандит, не связывайся с ним.

Лукина вновь дёрнула меня за руку, словно призвала повернуть к дому.

Тень от бандита Шипули чуть покачнулась на дорожке: её владелец шёл медленно, вразвалочку. Он преградил нам путь к школе.

Братья Ермолаевы двинулись вслед за толстяком. Но и они не спешили — братья остались у Ромы Шипули за спиной, словно предпочли роль статистов.

«…Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним…» — не умолкала у меня в голове песня. Её ритм не изменился. Как не ускорило ритм сокращений и сердце у меня в груди.

На вершине горки зароптали пионеры. Они возмутились тем, что старшеклассники мешали их развлечениям: столпились внизу у самой ледяной дорожки.

Шипуля остановился в паре шагов от меня.

— Эта… как там тебя… Лукина! — сказал он. — Отойди от пацана. Чтобы я тебя не задел. Я девок не бью. Я девок люблю.

Толстяк хохотнул.

Нервно усмехнулись замершие у него за спиной Ермолаевы.

Иришка не двинулась с места — лишь крепче вцепилась в мою руку.

— Мне сказали, что ты борзый парень, Пиняев! — сообщил Роман.

Говорил он громко, будто обращался не ко мне, а к вдруг притихшим на вершине горки пионерам.

Шипуля выбросил в сугроб недокуренную сигарету и заявил:

— А ты, москвич, я погляжу, ссыкун! За бабскую юбку спрятался⁈ Вы в Москве все такие⁈

Толстяк хмыкнул. Сжал кулаки — большие (раза в полтора больше моих).

— Что, страшно⁈ — спросил Шипуля. — Сейчас ещё страшнее будет! Сейчас я тебя бить буду! Чтобы ты, Пиняев, знал своё место! Чтобы спрятался под лавку! Чтобы в школе больше своей поганой московской рожей не отсвечивал!

Лукина вздрогнула.

Она будто бы не заметила, как я высвободил руку из захвата её пальцев.

— Ромка, я сейчас милицию позову! — сказала Иришка. — Честное слово!

Она грозно топнула ногой.

Толстяк хрюкнул (это он так хохотнул?)

— Давай! — сказал Шипуля.

Он развёл руками, потребовал:

— Зови! Давай! Вот так…

Он запрокинул голову и крикнул:

— Милиция! Милиция! Ау!

Толстяк опять хрюкнул.

Он снова посмотрел на Лукину и спросил:

— Где милиция⁈ Нету милиции⁈ Как же так⁈

Шипуля рассмеялся, приблизился к нам на полшага. Склонил голову, будто прицелился в меня рогом.

Тень у его ног стала чуть длиннее (теперь она лежала под ногами у Лукиной).

Я бросил взгляд мимо толстяка. Отметил, что братья Ермолаевы с места не сдвинулись — они нерешительно улыбались. Я отодвинул Иришку себе за спину, вручил ей свой портфель.

Лукина возмутилась моим поступком. Она взглянула по сторонам, будто бы всё же ждала появление милиции. Попятилась на три шага в сторону своего дома.

Я услышал одобрительное хмыканье толстяка. Не выпускал Шипулю из вида. Заметил, как весело и грозно блеснули его глаза. Расстегнул пальто. Толстяк заметил мои действия и снова хохотнул.

Он поднял руки на уровень груди и резко шагнул мне навстречу. Дохнул в меня смесью табачного дыма и алкогольного перегара. Бросил в мою голову кулак: целил он в кончик моего носа.

— Ха! — сказал Шипуля.

— Ха, — ответил я.

Сместился влево — рука толстяка будто отогнала табачный дым от моего лица.

Пугливо вскрикнула Иришка. Я заметил похожие на одинаковые бледные маски лица Ермолаевых.

Пробил по опорной ноге толстяка.

Он снова махнул руками — на этот раз двумя сразу, как крыльями. Заодно и ногами. Но не взлетел. «Рождённый падать летать не может», — вспомнил я любимую фразу своего тренера.

— Хо! — выдохнул Роман.

Воздух покинул его лёгкие, когда спина толстяка врезалась в землю. Шапка Шипули укатилась в сугроб. Я на шаг увеличил дистанцию между собой и замершим на земле телом.

— Ух, ты! — хором воскликнули пионеры.

— Ааать! — снова выдохнул толстяк.

Он закряхтел, повернулся на бок. Сейчас Шипуля походил на тюленя. Толстяк запрокинул голову, взглянул на меня. Свет фонаря всё же коснулся его лица — я прочёл в глазах толстяка удивление и злость.

— Убью! — пообещал Роман. — Щас…

Толстяк ударил по земле руками-ластами. Поднялся на колени. На пару секунд замер — будто проверил, раскачивалась ли под ним тропинка. Вновь закряхтел и всё же выпрямился.

Он вновь отыскал меня взглядом. В нелитературных выражениях сообщил: моя жизнь добралась до своего финала, финал её будет печален. Пообещал, что мучиться я буду долго.

Шипуля взглянул на меня исподлобья. Учёл прежнюю ошибку: он тоже расстегнул пальто, а затем и вовсе снял его и бросил в руки одного из братьев Ермолаевых. В другого Ермолаева он метнул шарф.

Я последовал примеру Романа: передал своё пальто Иришке. Отметил, что мой соперник без пальто стал чуть уже в плечах. Но объём его талии будто бы не уменьшился.

— Убью! — повторил Шипуля.

Он расставил руки, будто приготовил для меня дружеские объятия.

— Давай, — согласился я. — Рискни здоровьем.

— Отлупи его, Вася! — потребовала стоявшая позади меня Иришка.

В её голосе прозвучали азартные нотки.

— Вася, бей его! — крикнули с вершины горки пионеры.

Они подобрали с земли портфели, но к школе не поспешили.

Братья Ермолаевы промолчали — лишь переглянулись.

Шипуля так и рванул ко мне: с расставленными руками. Я тоже шагнул к нему — впечатал ботинок в его живот. Толстяк не опрокинулся. Замер. Чуть приоткрыл рот. Второй удар я нанёс ему по печени — левой ногой.

Удар под рёбра будто бы не достиг цели.

«Раз, два, — отсчитал я. — Дошло».

Шипуля прикрыл правый бок локтем. Согнулся в поклоне и тут же опустился на колени. В моё лицо он не посмотрел — зажмурил глаза. Медленно завалился на бок. Поджал ногу, а левый висок прислонил к снегу.

— У-у-у! — выдохнули пионеры.

«Королевский нокаут», — вспомнил я слова тренера.

Ермолаевы засуетились. Но к толстяку они не подошли — топтались на месте. Мальчишки на горке поздравляли друг друга с моей победой; комментировали мой удар, размахивали руками и ногами.

Я повернулся к Иришке — встретился взглядом с её глазами.

— Вася, а… что с ним? — спросила Лукина.

Она показала портфелем на Шипулю — тот стонал, но не шевелился.

— Жить будет, — ответил я. — Не обращай внимания. Пока он спрятался под лавку.

— … У-у-ка… — выдавил толстяк.

Я заправил рубашку в брюки, отряхнул прилипший к штанинам снег. Присел, завязал на ботинке шнурок.

Кровь весело бурлила в венах — требовала продолжения поединка.

Братья Ермолаевы вспомнили о сигаретах, выпустили в мою сторону две струи табачного дыма.

— Су-у-ка, — повторил Шипуля.

Прежнего веселья в его голове я не услышал. Различил только ярость. Роман упёрся ладонью в снег и снова встал на колени. Локоть от рёбер он не убрал. Но уже дышал: шумно и будто бы судорожно.

Мальчишки на горке притихли, словно ожидали «второй раунд» (или уже третий?) Во взгляде Иришки снова промелькнула тревога. Я замер в четырёх шагах от толстяка. Наблюдал за тем, как он поднимался с колен.

— Всё, москвич, — едва слышно произнёс Роман. — Тебе конец. Убью.

Он всё ещё кривил губы от боли. Но уже стоял на ногах, слегка пошатывался. На его виске белел снег. Шипуля пристально посмотрел на меня исподлобья. Дожидался, когда завершится качка.

Роман сунул руку в карман брюк, вынул оттуда… Сперва мне показалось: толстяк сжал в руке свинчатку. Но «свинчатка» блеснула — из неё выскочило лезвие. Я услышал тихий щелчок фиксатора.

Шипуля приподнял и вытянул перед собой правую руку. Он показал лезвием ножа на мой живот, сощурил глаза. Я заметил, что острие ножа шевельнулось, словно рисовало в воздухе невидимый штрих.

— Убью, — произнёс толстяк.

Говорил он едва слышно — его голос походил на шипение.

— Смотрите, пацаны! — крикнул стоявший на горке мальчишка. — У него нож!

Шипуля снова скривил губы — на этот раз в улыбке.

Вперёд мы шагнули одновременно.

— Вася! — воскликнула у меня за спиной Лукина.

— Убью, — повторил Роман.

— Попробуй, — сказал я.

Шипуля дёрнулся вперёд. Словно сделал выпад рапирой. Целил в мой живот.

Я сохранил дистанцию — Роман не дотянулся.

Он ухмыльнулся. Сплюнул мне под ноги.

Я ударил его по руке. Носком ботинка. Резко. Снизу вверх, как учили на тренировках.

Шипуля разжал пальцы — нож взлетел к небу.

— Ать! — выдохнул Роман.

— Вася! — крикнула Иришка.

Я опустил ногу на землю. Тут же сложился, кувыркнулся вперёд. Ударил толстяка по голове. В падении. Тяжёлым советским ботинком. Услышал, как треснули нитки на моих штанах.

Я приземлился на снег, откатился в сторону. Увидел, как падал Шипуля: будто срубленное дерево. Толстяк распластался на тропинке, не шевелился. Я вскочил на ноги и замер.

Ко мне подошла Лукина.

— Вася, с тобой всё в порядке? — спросила она.

Я снова отряхнул брюки. Увидел, как рванули к распластавшемуся на тропинке толстяку Ермолаевы.

Один из братьев уронил в снег портфель, стал перед Шипулей на колени, склонился к его лицу.

— Живой? — спросил я.

Ермолаев поднял на меня взгляд и кивнул.

Тут же добавил:

— Дышит.

Я посмотрел на Иришку и запоздало ответил:

— Со мной всё нормально, сестрёнка. Не переживай.

Поднял с земли нож. Взглянул на него лишь мельком. Убрал в рукоять клинок, спрятал нож в карман.

Заметил, как Шипуля пошевелился. Услышал его стон.

Принял из рук двоюродной сестры пальто и шапку. Оделся. «Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним…» — снова зазвучала у меня в голове песня. Ветер метнул мне в лицо порцию крохотных колючих льдинок. Я зажмурился.

Иришка дёрнула меня за руку и попросила:

— Вася, идём. Скорее. Мы в школу опоздаем.

Мы обошли по краю тропы толстяка (тот пошевелил руками и ногами — Ермолаевы усадили его на землю). Направились к школе.

— Пацаны, вы видели это⁈ — прозвучал на горке звонкий мальчишеский голос. — Как он его⁈ Ногой! По башке!

Другие голоса ему ответили:

— Клёво!

— Здорово!

— Я тоже так могу!

— Покажи!..

Глава 4

По пути к школе я всё же ощупал руками швы на своих брюках — надрывов не нашёл. Хотя точно слышал: затрещали нитки, когда я отвесил Шипуле свой коронный удар в падении.

Осмотрела мои брюки и Иришка (там, где я их только что ощупал). Она заверила меня, что продукт советской лёгкой промышленности в целости пережил мой акробатический трюк.

— Что это вообще было? — спросила Лукина. — Мне показалось, что ты поскользнулся. А потом хрясь!..

Иришка взмахнула портфелем.

— … Твоя нога ему прямо по голове врезала. У Шипули, наверное, искры из глаз полетели.

Лукина улыбнулась.

— Это приём такой, — сказал я. — Хитрый. Я его полгода отрабатывал. В Москве.

Иришка покачала головой.

— Здорово получилось, — заявила она. — Только… бамс! И Ромка уже на снегу лежит. Как мешок с песком.

Она снова дёрнула меня за руку.

Покачала головой и заявила:

— Жалко, что Надя и Лёша этого не увидели. Им бы твой хитрый удар понравился.

Иришка вздохнула.

— Может… и хорошо, что их не было. Я так испугалась, когда нож увидела! Чего это бандит к нам прицепился?

Она нахмурилась.

— Что это за парень был? — спросил я. — Ты его хорошо знаешь?

— Ты про Шипулю?

— Да.

Иришка пожала плечами.

— Ромка Шипуля. Учился раньше в «В» классе. Вместе с Лёшей Черепановым. И с этой дурочкой: с Клубничкиной. После восьмого класса он от нас в техникум ушёл.

— Выглядел он старше Черепанова, — сказал я.

Поправил на голове шапку.

— Так он и есть старше, — ответила Иришка. — Второгодник. Он несколько раз на второй год оставался. Второгодник, двоечник и бандит.

Лукина нахмурила брови.

Сказала:

— У них тогда настоящая банда была. Они киоски обворовывали. Мальчишек били. Потом их поймали. Девчонки из «В» класса говорили, что двоих бандитов в тюрьму посадили. Ромку Шипулю тогда из комсомола исключили.

Иришка тряхнула портфелем.

Добавила:

— Лучше бы и его в тюрьму отправили. Там этому бандиту самое место!

* * *

Нож Шипули я рассмотрел только в школе перед уроком. Убедился: на улице мне не показалось — это действительно была «выкидуха» (нож выкидной полуавтоматический). Причём, «выкидуха» явно самодельная, не иначе как изготовленная «по ту сторону тюремного забора». Клинок у неё был заводского производства (с мой палец длиной, с толщиной режущей кромки примерно в шесть миллиметров). Выбрасывался он из деревянной рукояти небольшой уже слегка покрывшейся налётом ржавчины пружиной.

Я огляделся по сторонам. Убедился, что одноклассники в мою сторону сейчас не смотрели. Опустил руку, спрятал нож под партой. Смесил деревянные накладки — клинок послушно выскочил наружу. Раздался уже знакомый щелчок.

— Ух, ты, — сказал заметивший мои манипуляции с ножом Черепанов. — Классный ножичек. Где взял? У кого купил? Сколько он стоил?

Лёша отвлёкся от рисования, посмотрел под парту.

Я усмехнулся и ответил:

— Он чуть не стоил мне дырки в штанах на самом интересном месте. Трофей. Достался по случаю.

Алексей удивлённо вскинул брови.

— Что значит, трофей? — поинтересовался он. — Где…

Вопрос Черепанова прервал звонок на урок и голос учителя.

— Здравствуйте, товарищи будущие выпускники!

Я спрятал клинок в рукояти, выбрался из-за парты.

Сунул нож в карман и вместе с одноклассниками хором произнёс:

— Здравствуйте, Максим Григорьевич!

* * *

Черепанову о нашей встрече с Романом Шипулей на перемене рассказала Иришка.

— … Вася его по голове ботинком бамс!.. Ромка свалился, как подкошенный. А эти дурачки Ермолаевы испугались. Ты бы видел их рожи! Небось, подумали, что Вася сейчас и им по голове настучит. Только Вася их и пальцем не тронул. Зря, наверное. Лучше бы он и их поколотил. Чтобы они на него больше не жаловались своим дружкам.

Алексей насупился.

— Это не они пожаловались, — сказал Черепанов. — Это Клубничкина.

Иришка удивлённо вскинула брови.

— Почему ты так решил? — спросила она.

Черепанов проводил взглядом группу пионеров, ответил:

— Ермолаевых бы Шипуля не послушал. А вот если бы его Клубничкина попросила… Он бы ради неё и не такое сделал. Светка ему давно нравится. Он ей ещё в восьмом классе прохода не давал. Я знаю, я помню. Мне от Ромки тогда тоже доставалось. За то, что я… ну, со Светкой общался. Шипуля меня однажды…

Леша замолчал. Скривил губы. Махнул рукой.

— Неважно, — сказал он. — Но это Светка ему пожаловалась. Точно вам говорю. Только её бы он послушался. Иначе почему бы он припёрся к нашей школе с утра пораньше? А Ермолаевы… так… только показали ему Васю. Потому что их об этом тоже попросила Клубничкина. Я так думаю.

Иришка сощурила глаза, и прошипела:

— Вот же она гадина.

Черепанов пожал плечами.

Он поднял на меня глаза и сообщил:

— Вася, вот и нож уже появился. Как ты и говорил.

* * *

После второго урока я задержался на первом этаже около кабинета истории. Ещё вчера выяснил, что одиннадцатый «А» явится сюда на занятие сразу после нашего класса. Поэтому я не пошел вместе с Лёшей на химию. Подошёл к окну в коридоре; дождался, когда в сопровождении двух одноклассниц появилась Лена Зосимова. Комсорг школы заметила меня — поприветствовала меня улыбкой. Я поманил Лену к себе рукой. Та кивнула, бросила фразу подругам и подошла ко мне.

У Зосимовой я поинтересовался, готовить ли нам с Лёшей выступление на восьмое марта. Напомнил Лене, что между Днём Советской армии и Военно-морского флота и Международным женским днём (который в этом году впервые будет ещё и выходным днём) — меньше двух недель. Это совсем небольшой срок на подготовку музыкальных композиций. Особенно, если мы полностью поменяем репертуар. Заявил, что и сам репертуар нуждался в одобрении до начала репетиций.

Лена устало вздохнула. Согласилась с моими утверждениями и доводами. Пояснила, что мартовский концерт большей частью повторит февральский. Там будет тот же спектакль, который займёт половину времени, отведённого на праздничное мероприятие. Музыканты исполнят те же номера. Сказала, что о мартовском репертуаре школьного хора пока не узнавала — лишь слышала, что ребята уже с начала нынешнего учебного года готовили «проверенные» музыкальные произведения.

Она согласилась со мной, что песни в моём репертуаре следовало бы к марту обновить. Но тут же пожаловалась на нехватку времени. Попросила, чтобы мы с Алексеем подготовили «что-нибудь», что я посчитаю «правильным». Пообещала, что «вплотную» займётся мартовским концертом уже с двадцать четвёртого февраля. Заявила, что «в крайнем случае» мы с Лёшей исполним для женщин то, что подготовили для ближайшего выступления: всё же Ленин и комсомол — универсальные темы.

Я заявил Лене, что мы с Черепановым уже «в ближайшие дни» приступим к «шлифовке» музыкальных композиций для женского праздника. Пообещал, что подготовим песен «с запасом» — на случай, если вдруг моё видение репертуара не совпадёт с политикой администрации школы и Ленинского комсомола. Отвесил Лене парочку комплиментов (она сегодня выглядела превосходно, как и всегда). Напоследок сообщил, что «на днях» видел её старшего брата около Октябрьского рынка.

— Удивился, как его занесло в такую даль, — сказал я. — Даже подумал: точно ли это Вениамин Морозов, или мне померещилось.

Усмехнулся и уточнил:

— Лена, мог я там встретить твоего брата? Или я обознался?

Зосимова загадочно улыбнулась.

— Мог, — сказала она. — Веня бывает в том районе по субботам после занятий в университете. Часто и в воскресенье. Мне и родителям он говорил, что ездит туда к своей знакомой, готовит её к экзамену по математике.

Лена дёрнула плечами.

Спросила:

— Вася, ты знаком с моим братом? Не знала. Он об этом не говорил. Даже когда я показала ему твоё фото в газете.

Я покачал головой.

— Нет, не знаком. Видел его на фотографии, когда Клавдия Ивановна показывала мне фото выпускников. Директриса мне сказала, что он твой брат. Вот не поверишь: никого из тех ребят в лицо не запомнил — только Вениамина.

Зосимова кивнула.

— Почему же, — ответила она, — поверю. Представляю, о какой фотографии ты сказал. Мой брат на ней действительно очень выделяется. Высокий и светловолосый. Настоящий красавец!

* * *

С последнего урока я отпросился. Сказал математичке, что привожу в порядок к праздничному концерту школьное пианино в актовом зале. Заявил, что ещё не завершил настройку: помешали проходившие в зале после уроков репетиции. Напомнил Веронике Сергеевне, что «сегодня уже пятница» — до концерта осталось «всего ничего». Пояснил, что получил в этой четверти уже «кучу пятёрок». Пристально посмотрел молодой учительнице в глаза. Заодно полюбовался на вспыхнувший у математички на щеках румянец. Воспользовался случаем — выпросил себе в помощники Лёшу Черепанова, у которого с математикой тоже было «всё в порядке».

Актовый зал встретил нас тусклым светом (проникавших сюда через мутные стёкла окон), портретами Маркса-Энгельса-Ленина и запахом табачного дыма (я давно заподозрил, что некоторые школьники использовали этот зал в качестве «курилки»). Мы с Черепановым поднялись на сцену. На ходу я рассказывал Алексею, кто и когда впервые научил меня настраивать пианино (случилось это ещё во времена моего пионерского детства). Черепанов наблюдал за тем, как я снял с музыкального инструмента крышку и переднюю стенку корпуса. Заглянул внутрь пианино, где сегодня почти не было пыли: я убрал её в прошлый раз.

— Что тут нужно делать? — спросил Алексей.

Он поводил пальцем — указал на струны, демпферы и молотки.

— Часть работы я выполнил вчера. Осталось настроить вот этот букет.

Я показал настроечным ключом на струны. Уселся за пианино.

— Фактически, здесь мы делаем две настройки, — сказал я. — Во-первых, нужно, чтобы правильно звучали ноты. Нота «ля» должна звучать, как «ля».

Я нажал пальцем на клавишу.

— Слышишь? В принципе, звучит нормально.

Черепанов кивнул.

— Но тут есть ещё один момент.

Я привстал, показал пальцем на струны.

— Мы проследим, чтобы звучания струн вот в этих букетах несильно отличались друг от друга. К примеру, если вот эта правая струна прозвучит немного ниже, чем «ля», а эта левая — немного выше. То это несоответствие будет восприниматься неважно. Если все клавиши «съедут» на полтона вниз — обычный человек этого не заметит. Но если съедет на полтона одна клавиша, а другая останется в прежней тональности — вместе они прозвучал отвратительно.

Я пробежался пальцем по клавишам.

Спросил:

— Слышишь?

Посмотрел на Алексея — тот неуверенно кивнул.

— Ну… да, — ответил Черепанов. — Наверное.

— Вот этот кошмар мы сейчас и поправим, — сказал я.

Лёша неуверенно улыбнулся.

— Как мы это сделаем? — спросил он.

— Настроим каждую струну, разумеется.

Черепанов переспросил:

— Каждую? Да их же здесь…

Я кивнул, заявил:

— За один урок не успеем. Но мы ведь никуда и не спешим. Часа за полтора-два управимся. Тут главное — терпение и наличие ключа. То и другое у нас с тобой есть. Так что… за дело.

Следующие полчаса я занимался однотипной работой: заглушал самодельными зажимами «лишние» струны, подтягивал ключом вирбели, нажимал на клавиши и прислушивался. Болтовня Черепанова мне не мешала. Я даже следил за нитью Лёшиного повествования. Время от времени хмыкал и в нужные моменты покачивал головой. Лёшин монолог уверенно сместился на тему космоса. Черепанов рассуждал о невозможности парашютирования на безатмосферную планету. Описал вариант «мягкой» посадки на Луну с использованием реактивных двигателей. Объяснил мне своё видение «посадочного лунного модуля».

Я не проверил у Эммы, насколько совпали Лёшины представления о прилунении с тем способом посадки на Луну, который использовали в шестьдесят девятом году американцы. Но рассуждения Черепанова мне показались логичными. Пометил в уме, что обязательно подброшу Алексею несколько идей — сделаю это позже и как бы между прочим. Через полчаса я по обыкновению прервал свою работу, проверил звучание уже настроенных клавиш: отыграл на пианино пару музыкальных композиций. Черепанов замолчал: слушал музыку. Он будто бы искал разницу в прежнем и в нынешнем звучании музыкального инструмента.

* * *

Гену Тюляева я заметил, едва тот только вошёл в актовый зал.

К тому времени я почти завершил настройку пианино.

Я не повернул голову — сосредоточил внимание на звучании очередной струны и на рассказе Черепанова о причинах, по которым нашей стране необходимо построить «ремонтную базу» в поясе астероидов. В словах Алексея я особенно выделил фразу «нашей стране». Лёша будто бы вообще не рассматривал прочие государства планеты Земля, как возможных участников в программе освоения космоса. СССР в его монологах о будущем справлялся со всеми трудностями исключительно в одиночку и своими силами. Черепанов говорил об этом обстоятельстве, словно оно было вполне естественным.

Лёша увидел Тюляева, когда тот уже подошёл к сцене. Черепанов прервал рассказ, обернулся.

Он поздоровался с Генкой и спросил:

— У вас сегодня репетиция?

— Нет, — ответил Тюляев. — Репетиция будет завтра.

Он запрокинул голову — перевёл взгляд с Алексея на меня.

Я кивнул Геннадию. Чуть подтянул ключом вирбель, трижды нажал указательным пальцем на клавишу.

— Василий, я тебя предупредить пришёл, — сказал Генка. — Да и тебя, Черепанов, тоже.

Геннадий постучал кулаком по краю сцены. Скривил губы — пошевелил усами.

— В общем… я думаю, что Клубничкина подговорила Серёгу и Сёму Ермолаевых на какую-то глупость, — сказал Тюляев. — Вчера они втроём шушукались на репетиции. Сегодня… уж очень странно парни себя сегодня вели. Шептались. Замолкали всякий раз, когда я к ним подходил. Всё это выглядело… подозрительно.

Тюляев пожал плечами.

— Поэтому я подумал, — сказал он, — что парни что-то затеяли. Мне кажется, что Светка их всё же подбила на очередную глупость. Вариантов тут, я считаю, немного. У Светки сейчас только ты, Пиняев, на уме. Вчера она только и говорила на репетиции, какой ты подлец, и как ты ей пакостишь.

Тюляев усмехнулся.

— Так что ты, Василий, поглядывай по сторонам, — сказал он. — Ермолаевы парни неплохие. Но ты сам понимаешь…

Генка развёл руками.

Пояснил:

— Не хочу, чтобы твоя сестра расстроилась, когда Сёма и Серёга проломят тебе голову.

Я снова подтянул ключом вирбель. Заметил, как Черепанов покачал головой.

— Поздно, Тюляев, — сказал Алексей. — Ты бы со своим предупреждением ещё в следующем году явился.

Генка скривил усы.

— Не понял, — произнёс он.

Взглянул снизу вверх на стоявшего на сцене Лёшу, перевёл взгляд на меня.

— В каком смысле, поздно? — спросил Тюляев.

— Во всех смыслах, — ответил Черепанов. — Виделся сегодня Вася с твоими дружками. Когда вместе с сестрой шёл в школу.

Он покачал головой, повернулся ко мне и попросил:

— Вася, покажи ему ножик.

Я снова трижды нажал на клавишу. Чуть натянул при этом струну, пока та не зазвучала идеально. Оставил ключ на вирбеле, достал из кармана свой утренний трофей и передал его Алексею.

Заметил, как нахмурил брови Тюляев. Геннадий всё ещё стоял у сцены, смотрел на нас, запрокинув голову. Я услышал щелчок — это выскочил из рукояти клинок, когда Черепанов сдвинул накладки.

Алексей показал Генке нож и спросил:

— Как тебе такая штуковина? Нравится?

Черепанов присел, чтобы Генка лучше рассмотрел мой трофей.

Тюляев потёр пальцем усы.

Спросил:

— Зачем ты мне его показываешь?

— Вася же говорил, что появится нож, — сказал Алексей. — Вот он и появился. Видишь?

Лёша спрятал клинок в рукояти и тут же со щелчком выбросил его наружу.

Спросил:

— Клёвая штука, правда?

Он пошевелил кистью — рассёк клинком воздух.

Геннадий взглянул на меня.

— Что это за нож? — спросил он.

Я переставил ключ на следующий вирбель.

Вместо меня ответил Черепанов:

— Это Васин трофей. Сегодняшний.

Я подкорректировал звучание ноты «соль», выслушал рассказ Черепанова. Лёша повторил для Тюляева рассказ моей двоюродной сестры. Иришка приукрасила мою утреннюю драку с Шипулей — Лёша тоже добавил в неё красок. Со слов Черепанова, Ермолаевы и Шипуля напали на меня внезапно. Но я «разбросал» их, «как слепых котят». Ножи он Ермолаевым в своём рассказе не вручил. Сказал, что Сергей и Семён испугались и спрятались за спину Романа Шипули. Лёша снова щёлкнул клинком и показал, как именно (в его представлении) Шипуля достал нож. Повторил для Тюляева Иришкино описание моего кувырка.

— … Вася ему ботинком по башке… хыдыщь!..

Черепанов развёл руками.

Сказал:

— … Шипуля сразу и отрубился. С одного удара. Грохнулся мордой в снег. Таких, как Шипуля, точно не берут в космонавты.

Лёша покачал головой.

— Вот такие вот дела, — сказал он. — Опоздал ты со своим предупреждением.

Тюляев снова повернул голову, посмотрел на меня и уточнил:

— Василий, так всё и было?

— В общих чертах, — ответил я. — Только Ермолаевых я не бил. Да они и не нарывались. Прятались за спину этого вашего бандита. Но появление ножа — явно нездоровая тенденция.

— Так и до самодельной бомбы скоро дойдёт, — заявил Лёша. — Если Клубничкина не угомонится.

Тюляев шумно выдохнул. Он перевёл взгляд на Алексея — точнее, на «выкидуху», которую Черепанов сжимал в руке.

— Ясно, — произнёс он. — Не дойдёт…

Геннадий покачал головой.

— Вы ещё долго тут провозитесь? — спросил он.

Я снял с вирбеля ключ и объявил:

— Всё. Осталась лишь проверка.

Я уселся за пианино, отыграл короткую мелодию — улыбнулся: музыкальный инструмент звучал не идеально, но в разы лучше, чем это было ещё пару часов назад.

— Вася, спой нам про космонавта, — попросил Черепанов.

Я пожал плечами, пропустил вступление, сразу пропел:

— Один мой товарищ любил прыгнуть с вышки…

* * *

Генка Тюляев проводил меня и Черепанова до Иришкиного дома.

В гости я его не пригласил, а Геннадий и не напрашивался.

* * *

Тюляев пришёл к Лукиным поздно вечером, когда Иришкины родители уже заперлись в своей спальне.

Я открыл ему дверь.

Генка чуть помялся у порога в прихожей и попросил:

— Василий, сделай мне одолжение: не заявляй на Шипулю и на Ермолаевых в милицию.

Я кивнул и ответил:

— Ладно. Не буду.

Тюляев тряхнул головой.

— Спасибо, — сказал он.

Тут же добавил:

— Так надо, Василий. Для дела. Ты не думай: я парней не выгораживаю. Завтра с ними поговорю. Скажу им, что на помощь моего отца пусть не рассчитывают. Если вляпаются… получат по полной.

Геннадий вздохнул и будто бы с неохотой сказал:

— Есть ещё одна просьба к тебе.

Генка скривил усы.

— Тебе нужен тот нож? — спросил он. — Тот, который ты сегодня у Ромки Шипули отобрал. Не одолжишь мне его… на недельку?

Тюляев уточнил:

— Он нужен мне для дела.

Я пожал плечами.

— Ладно.

Прогулялся в спальню.

— Кто там пришёл? — спросила Лукина. — Вася, с кем ты разговаривал?

Она уже лежала в кровати, листала страницы учебника по физике.

— Это ко мне, — ответил я. — Не обращай внимания, сестрёнка. Занимайся.

Я отнёс «выкидуху» в прихожую, вручил её Тюляеву.

— Забирай.

Генка взмахнул сложенным ножом и пообещал:

— Скоро его верну. Обещаю.

— Забирай его хоть насовсем, — сказал я. — Мне он не нужен.

Глава 5

Вчера вечером Лукина и Черепанов навыдумывали кучу возможных вариантов продолжения моей драки с местным бандитом Романом Шипулей. Поэтому в пятницу утром Иришка нервничала ещё за завтраком. Она настойчиво выспрашивала, хорошо ли я себя сегодня чувствовал. Намекала, чтобы я сегодня отсиделся дома. Обещала, что «папа достанет справку».

По пути в школу Лукина молчала. Она крепко сжимала мою руку. Вертела головой, всматривалась в лица прохожих. Иришка будто бы всерьёз ожидала, что нас сегодня снова встретят Ермолаевы и толстяк Шипуля. Но на прежнем месте (около горки) толстяка и братьев Ермолаевых мы не увидели. Зато нас там заметили пионеры — они нас дружно поприветствовали.

До школы мы дошли без приключений. Повстречали по пути Генку Тюляева. Тот курил неподалёку от поворота к школе. Гена стоял в одиночестве. Он явно дожидался именно нас. Потому что при виде Иришки Геннадий отбросил в сугроб сигарету и ринулся нам навстречу. Поинтересовался у нас, всё ли в порядке. Я заверил Тюляева, что у нас «всё просто замечательно».

* * *

Сегодня в школе при мне никто и словом не обмолвился о вчерашней драке. Лукина, Черепанов и Степанова помалкивали об этом событии по моей просьбе. Ермолаевы и Клубничкина молчали о моей встрече с Романом Шипулей по неведомым мне собственным причинам. Никто из школьников не поздравил меня с «победой», будто бы вчера ничего не произошло.

На одной из перемен я встретился с Ермолаевыми. Одиннадцатый «Б» шёл по школьному коридору навстречу нашему классу. Сергей и Семён отвернули лица в сторону. Кудрявые братья сделали вид, что не заметили ни меня, ни Черепанова, ни мою сестру Иришку. Прошли мимо. Клубничкину я в школе сегодня не увидел. Хотя и замечал изредка на переменах её одноклассников.

Главным событием дня для меня стала встреча с учительницей музыки. Сегодня она общалась со мной не холодно, как раньше — как моя лучшая полдруга. Учительница похвалила «новое» звучание пианино в актовом зале. Поинтересовалась, не взгляну ли я и на пианино в музыкальном классе. Я пообещал учительнице, что непременно выполню её просьбу. Сделаю это позже: после концерта.

* * *

После уроков мы будто бы случайно встретились в вестибюле школы с Геной Тюляевым. Эта «случайность» порадовала мою двоюродную сестру — это я понял, когда только что спешившая домой Иришка вдруг словно и позабыла о спешке, вступила в обсуждение с Черепановым и Тюляевым темы грядущих школьных выпускных экзаменов. Геннадий вместе с нами вошёл в гардероб, вместе с нами вышел из школы. В нашей компании он пошёл и дальше — спорил с Алексеем о том, когда и с какой целью «наши» запустят межпланетную автоматическую станцию «Луна-10».

Черепанов утверждал, что «Луна-10» стартует в начале апреля. По его мнению, новая станция повторит и «закрепит» посадочные манёвры своей предшественницы и доставит на Луну портреты Ленина и Гагарина (чтобы осенью Гагарин и Леонов установили их на «нашей временной лунной станции»). Тюляев же уверял, что на этот раз автоматическая станция полетит не с портретами, а с «живым организмом на борту». Он предположил, что первой на поверхность Луны отправится мышь или крыса. Заявил, что «героическая смерть» животного «спасёт жизни людей» в будущем.

До ужаса боявшаяся мышей Иришка заявила, что мышь ей не жалко («если надо для науки»). Она высказала надежду на то, что в «безвозвратное» путешествие на Луну не отправят собаку. Потому что собак моя двоюродная сестра обожала. Надя, Лёша и Геннадий хором заверили Лукину, что «наши учёные не такие». Они сказали, что это американцы бы наверняка отправили на верную смерть к Луне обезьяну или собаку. Но «советские люди», по их мнению, на подобные «зверства» не пойдут — в крайнем случае, на Луне подохнет советская крыса (а то и вовсе «всего лишь мышь»).

Уже на подходе к дому я заметил направленный на меня Иришкин жалобный взгляд.

Я повернулся к Тюляеву и спросил:

— Гена, зайдёшь к нам?

Почувствовал, как пальцы двоюродной сестры неожиданно сильно стиснули мою руку.

Тюляев неуверенно повёл плечом и ответил:

— Если только ненадолго. Пока дядя Серёжа на работе. Вечером у нас с ним… кое-какие дела.

* * *

Первым делом я усадил гостей на диван напротив пианино и одну за другой отыграл все семь подобранных для выступления на мартовском концерте музыкальных композиций. Иришка, Надя и Алексей слушали моё выступление, будто строгое жюри. Тюляев выглядел слегка смущённым — я, без сомнения, слегка озадачил его своим выступлением.

Черепанов и Лукина в финале моего концерта затеяли спор: их мнения сошлись только в одной позиции — остальные песни не совпали (я каждого из членов жюри попросил выбрать по четыре песни). Черепанова, как обычно, поддержала Надя. Степанова выбрала три из четырёх понравившихся Лёше музыкальных композиций. Тюляев же поначалу молчал.

Затем он спросил:

— А почему вы не исполните все семь песен?

Лёша и Иришка переглянулись. Объяснили Геннадию, что время концерта ограничено. Заявили, что мне вряд ли позволят спеть даже четыре песни — одной в итоге я пожертвую в угоду нехватке времени.

Тюляев пожал плечами и сказал:

— Ну и что? Вы репетируйте все семь. Пусть уж тогда Ленка Зосимова и Клавдия Ивановна выберут лучшие.

Черепанов усмехнулся… но вдруг посмотрел на меня и сказал:

— Я согласен с Генкой. Какая разница: четыре или семь? Времени у нас полно. Песни клёвые. Это же будет не последний наш концерт? Ведь так? Кто его знает, может нам и все семь песен пригодятся.

Алексей дёрнул плечами.

— Смотри сам, Лёша, — ответил я. — Работать-то тебе.

Я передал Черепанову нотную тетрадь.

Тот пролистнул её, озадаченно кашлянул. Взглянул на Надю Степанову (та будто бы невзначай прикоснулась рукой к Лёшиному локтю) — выпрямил спину и махнул рукой.

Заявил:

— Справлюсь. Смогу. И не такое играл.

Иришка похлопала Алексея по плечу. Надя одарила Лёшу улыбкой.

Я снова повернулся к клавишам.

После новых песен я (по просьбе Черепанова) снова отыграл ставшую для нас едва ли не гимном композицию несуществующей пока группы «Манго-манго». Спели мы её хором. Причём, уже во втором куплете свой голос к нашим голосам присоединил и Генка Тюляев (его на это подбил Иришкин безмолвный призыв).

Поначалу Геннадий пел сковано.

Но уже третий припев он голосил вместе со всеми:

— Таких не берут в космонавты! Таких не берут в космонавты! Таких не берут в космонавты! Spaceman! Spaceman!..

* * *

После моего мини-концерта мы расселись в гостиной за столом.

Иришка напоила нас чаем и объяснила Геннадию, чем именно мы сейчас занимались после школы. Она продемонстрировала Тюляеву кучу непрочитанных писем. Улыбнулась, когда Генка при виде стопок пока нераспечатанных конвертов озадаченно охнул. Лукина пояснила Геннадию, что сам я «всю эту кучу» не разберу и до лета. Сообщила, что она, Надя и Лёша временно взвалили на себя роль моих помощников.

Иришка поинтересовалась у Тюляева, поучаствует ли он в этом нелёгком деле.

Генка пожал плечами и ответил:

— Помогу, конечно.

Лукина разъяснила Геннадию принцип, по которому мы делили прочитанную корреспонденцию.

— Вот в тот мешок мы складываем письма, где Васю просто хвалят, — сказала Иришка. — Вон там, на подоконнике, лежат письма от Васиных поклонниц. В них девчонки признаются Васе в любви. Мы пока не знаем, что с теми посланиями сделаем. Пусть мой брат сам это потом решит.

Лукина усмехнулась, стрельнула в меня глазами.

— Ещё мы придумали две группы для важных писем. Назвали их «Обязательно к прочтению» и «Желательно ознакомиться». Пока ни одного такого письма не прочли. Но ты имей в виду: если найдёшь что-то важное — отложи его в сторону и скажи нам.

— Что ты подразумеваешь под словом «важное»? — спросил Генка.

Иришка пожала плечами.

— Не знаю, — ответила она. — Наверное, это нечто такое, что Вася обязательно должен прочесть. Не просто похвалы и любовные послания от пионерок. Например… ну, я не знаю… например, письмо от Юрия Гагарина или от Леонида Утёсова.

Я заметил, как Надя и Лёша усмехнулись.

Генка с серьёзным видом кивнул.

— Понял, — сказал он. — Разберусь.

* * *

Читальню мы перенесли из спальни в гостиную. Лёша и Надя разместились плечо к плечу на диване, шуршали страницами, изредка обменивались фразами и улыбались друг другу. Я, Иришка и Генка уселись за стол, засыпали столешницу страницами из тетрадей и распечатанными конвертами.

«Здравствуй, Василий!..» — прочёл я начало очередного письма.

Пробежался взглядом по строкам. Сразу определил, что нашёл очередное «хвалебное» письмо. Написал его не очень друживший с грамматикой студент юридического факультета Ленинградского ордена Ленина государственного Университета имени А. А. Жданова. Информацию об этом студенте Эмма не нашла.

«…Удачи тебе, Василий!» — завершил своё послание студент.

Я спрятал письмо в конверт и положил его в кучку «Вася молодец». Заметил, как удивлённо вскинул брови Тюляев, сидевший по левую руку от моей двоюродной сестры. Наблюдал за тем, как Генка скользил взглядом по странице — его брови при этом уползали всё дальше на лоб.

Я взял в руки новое письмо. Но не распечатал его — следил за выражением Генкиного лица.

Тюляев прочёл письмо, хмыкнул.

Он поднял на меня глаза и сказал:

— По-моему, я нашёл.

— Что ты нашёл? — тут же спросила Иришка.

Она уронила на столешницу исписанные неразборчивым мелким почерком тетрадные страницы, над которыми вздыхала уже минут десять, если не все пятнадцать.

— Что там у вас? — подал голос Черепанов.

Геннадий поднял руку, показал нам письмо.

— Что там? — повторила Лёшин вопрос Иришка.

— В принципе, это письмо из группы «Вася молодец», — сказал Тюляев. — Вот только его автор…

Генка выдержал паузу.

— Юрий Гагарин? — спросил Черепанов.

Генка покачал головой.

— Нет, не Гагарин, — сказал он. — Заслуженный лётчик-испытатель СССР Юрий Гарнаев.

Тюляев показа мне листы бумаги и заверил:

— Здесь так написано.

Лёша и Надя соскочили с дивана, будто подброшенные пружинами. Подошли к столу.

— Что он написал? — спросил Алексей.

— Хвалит Василия, — сказал Тюляев.

— Ну, это понятно, — произнёс Лёша. — А что ещё?

Генка протянул Черепанову письмо и заявил:

— Сам прочти.

— Не, у меня дикция плохая. Лучше пусть Иришка.

Лёша указал пальцем на Лукину.

Тюляев вручил письмо моей двоюродной сестре.

Иришка бережно взяла в руки тетрадные листы, опустила на них взгляд.

— Здравствуй, Василий… — прочла она.

«Эмма, найди мне информацию о заслуженном лётчике-испытателе СССР Юрии Гарнаеве».

«Господин, Шульц, найдено…»

«Прочти мне статью из русскоязычной Википедии».

«Юрий Александрович Гарнаев родился семнадцатого декабря тысяча девятьсот семнадцатого года в городе Балашов. В тысяча девятьсот тридцать третьем году учился в Ленинграде на судомеханика, работал кочегаром на пароходе „Республика“. С тысяча девятьсот тридцать четвёртого года жил в посёлке Лопасня…»

Я слушал голос виртуальной помощницы, звучавший у меня в голове: Эмма перечисляла, где жил и работал Юрий Гарнаев.

Одновременно я прислушивался к голосу Иришки Лукиной, которая читала вслух письмо от лётчика-испытателя.

— … Смысл жизни там, где борьба и победа… — читала Лукина.

«…Двадцать первого августа тысяча девятьсот шестьдесят четвёртого года Юрию Гарнаеву присвоены звания „Герой Советского Союза“, — говорила Эмма, — и „Заслуженный лётчик-испытатель СССР“…»

В моей голове словосочетание «Юрий Гарнаев» переплелось со словами «Юрий Гагарин». Я понял, что это не случайно, лишь когда Эмма упомянула о состоявшемся в шестьдесят пятом году во французском Ле Бурже авиасалоне, в котором принимала участие советская делегация.

«Всё, Эмма, я вспомнил. Это тот лётчик, который был вместе с Гагариным на авиавыставке во Франции. Они дружили: Гагарин и Гарнаев. Я читал об этом. Гарнаев погиб на юге Франции при тушении лесных пожаров. Когда это случилось?»

«Юрий Александрович Гарнаев погиб шестого августа тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года, — ответила виртуальная помощница, — в катастрофе вертолёта. Похоронен Юрий Гарнаев в Москве на Новодевичьем кладбище…»

«Это у вас он уже похоронен, — сказал я. — А у нас он ещё пишет хвалебные письма комсомольцу-герою. До августа шестьдесят седьмого ещё есть в запасе полтора года. Тот вертолёт пока не взлетел, Эмма. Да и пожары во Франции ещё не начались».

— … Не думаешь о неудаче, — читала Иришка. — Не веришь в неё. В этом — главное! Такая профессия…

* * *

Письма мы читали до возвращения с работы Иришкиных родителей.

Перед уходом Тюляев вручил мне клочок бумаги с рядом написанных чернилами цифр.

— Это номер моего домашнего телефона, — сказал он. — Звони, если вдруг… ну, ты сам понимаешь. Там за вашим домом на остановке таксофон есть. Я сам оттуда иногда домой названиваю.

— У вас дома есть телефон? — удивился я.

Генка кивнул.

— Да, — ответил он. — В родительской спальне стоит. Папе провели. Ему нужен по работе.

Генка ушёл — Иришка закрыла за ним дверь и вздохнула.

— Здорово посидели, — сказала она.

— Неплохо, — согласился я.

— Ты на письмо того лётчика ответишь? — поинтересовалась Лукина.

Она заглянула мне в глаза. Забрала у меня бумагу с Генкиным номером.

Я покачал головой.

Сказал:

— Вряд ли. Другим же я не ответил. Ведь по большому счёту его письмо тоже из разряда «Вася молодец».

Иришка дёрнула плечами.

— Как знаешь, — сказала она.

Лукина опустила взгляд на бумагу и вслух прочла записанные там Генкой цифры, словно заучивала номер Тюляевых наизусть.

* * *

Перед сном я выслушал ещё несколько статей о Юрии Гарнаеве.

Сообразил, что слышал их не впервые.

«Эмма, ты веришь в знаки свыше?» — спросил я.

«Господин, Шульц, напоминаю вам, что я…»

«Я помню, кто ты, Эмма. Но согласись: очень… интересное совпадение. Информация о Гарнаеве пришлась мне как нельзя кстати. В ней, по большому счёту, нет для меня ничего нового. Всё это я уже читал и даже переводил на немецкий и на английский. Однако я ведь не вспомнил о Юрии Гарнаеве до этого письма. Как ни странно. Он сам о себе напомнил. Теперь я обязательно использую эти знания. Понимаешь? Всё же везучий парень этот Юрий Александрович».

* * *

В субботу днём я сообразил, что позабыл о сегодняшней генеральной репетиции концерта. Мне о ней напомнил Черепанов. Я отыскал на перемене Лену Зосимову и заявил ей, что на репетицию не пойду. Сказал, что за нас двоих туда явится Алексей. Пояснил: Черепанов превосходно отыграет музыкальные композиции — в моём пении сегодня не было необходимости.

Заявил:

— Лена, я сегодня никак не смогу. Уже пообещал, что буду в это время в другом месте. Не раздвоиться же мне.

Я виновато развёл руками. Лена недовольно нахмурилась, но всё же согласилась: сегодня на репетиции хватит и Лёшиного присутствия. Черепанов согласился на моё предложение (которое прозвучало едва ли не как приказ). Надя-маленькая и Иришка пообещали, что задержатся в школе после занятий и окажут Алексею поддержку.

* * *

По пути из школы я отметил, что сегодня был тот самый обещанный Эммой день, когда температура воздуха в городе Кировозаводск поднялась до трёх градусов по шкале Цельсия. На улице всё ещё ярко светило солнце, хотя оно уже подобралось к крышам домов. С бесчисленных сосулек падали крупные капли воды, разбрасывали сверкающие брызги из лужиц. Под моими ногами чавкал подтаявший снег. Радостно чирикали птицы, сидевшие на полностью лишённых снежных одеяний ветвях деревьев.

«Эмма, расскажи-ка мне, что там сейчас в ваших интернетах пишут о Елене Ильиничне Зосимовой сорок седьмого года рождения из города Кировозаводск, — сказал я. — Меня интересует информация с сайта „Жертвы политического террора в СССР“. Есть там сведения о Лене Зосимовой? Или мне можно спокойно поужинать?»

«Зосимова Елена Ильинична, — произнёс голос витруальной помощницы. — Родилась в тысяча девятьсот сорок седьмом году, Кировозаводск, русская. Проживала в городе Кировозаводск. Убита двадцатого февраля тысяча девятьсот шестьдесят шестом году во время антисоветского восстания в городе Кировозаводск…»

«Стоп, Эмма. Понял тебя. Спасибо».

Я вздохнул, покачал головой и вслух произнёс:

— Ужин подождёт. Поработаем немного. Ради цветущих яблонь на Марсе.

* * *

В квартиру Лукиных после уроков я пришёл один. Сразу прошёл в свою комнату, достал со шкафа гитару. Гитару я привёз с собой из Москвы, но в этой новой жизни ещё ни разу не прикасался к ней после того памятного пробуждения семнадцатого января. Влажной тряпкой я стёр с музыкального инструмента пыль, провёл пальцем по струнам.

Сообразил, что в прошлый раз я играл на гитаре ещё при жизни своей второй жены — точнее, незадолго до её смерти. С тех пор не прикасался к струнам. Моя гитара Lag T-318A CE осталась на стене спальни в моём доме, в пригороде Берлина. После первого инсульта я ни разу к ней не притронулся. Хотя теперь вспомнил о ней, словно о любимом родственнике.

Эту привезённую из Москвы гитару мне подарила бабушка. Она понимала толк в музыкальных инструментах. Я уселся на кровать, пять минут повозился с настройкой. Сыграл простенькую мелодию. Пальцы работали превосходно (я не почувствовал при игре привычную «стариковскую» боль в суставах). Струны звучали не идеально, но вполне неплохо.

— Сойдёт, — сказал я. — Операция «Скоморох» началась.

Глава 6

В салоне трамвая было немноголюдно. Чему я слегка удивился (потому что обычно мне здесь дышали в лицо чесночными и спиртными ароматами) и обрадовался (переживал за сохранность музыкального инструмента). Я занял похожее на диван сидение в хвосте трамвая, откинулся на спинку, забросил ногу на ногу. Вдохнул ароматы парфюмов и табачного дыма. Заметил, как сидевшие в середине салона комсомолки-старшеклассницы обернулись. Они с любопытством взглянули сперва на гитару, а затем и мне в лицо. Девчонки смущённо хихикнули. Посмотрел в мою сторону и мужчина пенсионного возраста, вытиравший платком со лба капли пота.

Трамвай поехал. В окно заглядывало прыгавшее над крышами домов солнце.

Я взял гитару двумя руками, провёл пальцем по струнам.

Теперь на меня взглянули все пассажиры трамвая.

— Девочки и мальчики! — сказал я. — Товарищи! Сейчас вы услышите трагическую и поучительную историю о мальчике Бобби, который любил… да, любил деньги. Рассказываю.

Я ухмыльнулся, подмигнул старшеклассницам. Те снова улыбнулись, переглянулись.

Я откашлялся.

Кресло подо мной визгливо поскрипывало, колёса трамвая отбивали неспешный ритм — вместе со звучанием гитарных струн всё это походило на работу небольшого оркестра.

— С рождения Бобби пай-мальчиком был, — пропел я, — имел Бобби хобби — он деньги любил…

* * *

— … По дороге с облаками, по дороге с облаками, — пел я, — очень нравится, когда мы возвращаемся назад.

Солнце уже минут пять как не показывалось за окном над крышами. Салон трамвая за пошедшие полчаса сначала заполнился пассажирами, затем снова почти опустел. Но рядом со мной на сидение так никто и не сел. Пассажиры теснились, но не мешали моему выступлению. Я ловил на себе их удивлённые взгляды, замечал их улыбки.

Ближе к конечной станции покинули трамвай девицы, слушавшие мой концерт с самого начала. Они махнули мне на прощание рукой, улыбнулись в ответ на мой воздушный поцелуй. Я видел, как они замерли на остановке и проводили трамвай печальными взглядами. До конечной остановки вместе со мной доехал всю дорогу вытиравший с лица пот мужчина.

Трамвай остановился, распахнул двери.

Я приглушил струны и громко объявил:

— Спасибо за внимание, товарищи! Удачи вам! Хорошего вечера!

Услышал аплодисменты, когда выходил на улицу.

* * *

На трамвайной остановке около Октябрьского рынка я побывал дважды, когда ездил к Серафиме Маркеловой. Поэтому представлял, что здесь и как, когда планировал нынешнюю авантюру. Вчера вечером я воскресил в памяти расположение фонарных столбов, домов, дорог и тропок. Прикинул возможные направления, с которых мог явиться сегодня к остановке Веня Морозов. Прикинул ещё в пятницу несколько вариантов «спасения» Зосимовой и её брата. Вот только все они выглядели авантюрными и ненадёжными.

Больше других меня устроил вариант, в котором я сломал бы сегодня утром Вене Морозову руку или ногу. Чтобы у того не возникла возможность напиться и поскандалить на остановке с пенсионером. Я просто явился бы субботним утром к дому Лены Зосимовой, встретил бы идущего на занятия в университет Вениамина. Дальше — дело техники. Хотя пришлось бы поднапрячься: на фотографии Веня Морозов выглядел не хилыми и не хрупким юношей. С момента того снимка он повзрослел ещё на два года.

Вот только, ссора с Морозовым грозила ссорой и с его сестрой — поэтому я вариант ссоры пока отверг. Как отбросил идею, которая призывала убрать с трамвайной остановки «того самого» пенсионера. Она выглядела нереальной ещё в процессе задумки. Теперь же я убедился, что нужного пенсионера точно не угадаю: к трамвайной остановке то и дело подходили люди, в том числе и пенсионного возраста. А точное время Вениного появления я по-прежнему не знал. Не бросаться же мне на всех возможных кандидатов!

Поэтому я прикинул, что дождусь Веню на трамвайной остановке. Несколько часов ожидания меня не испугали. Но изначально показались мне скучным делом. Вот я и задумал, что проведу уличный концерт. Решил: любая раздавленная сегодня бабочка повышала шансы Зосимовой на выживание. В той реальности, в которой я ещё в январе укатил в Москву, никаких концертов девятнадцатого февраля около Октябрьского рынка не было. Это значило, что моё выступление уже само по себе направит будущее в новую колею.

Решил, что убью таким поступком сразу нескольких зайцев (а нужные «зайцы» при этом выживут). Во-первых, подниму настроение явившимся к остановке гражданам (что уменьшит шансы на внезапный скандал). Во-вторых, займу самое выгодное для наблюдения за трамвайной остановкой место и точно не пропущу появление Морозова. А в-третьих, скрашу своё ожидание приятным занятием: пением. Тем более что выбор репертуара мне на этот концерт никто не ограничил (обойдусь без песен о Ленине).

Настроение у меня сегодня было превосходное. По пути к Октябрьскому рынку я его улучшил: видел, что моё выступление в трамвае хоть и удивило советских граждан, но пришлось им по душе (особенно меня порадовали улыбки комсомолок). Репертуар я вчера не продумал. По реакции пассажиров трамвая понял, что нынешние советские люди не избалованы «зрелищами», хотя уже и накормлены «хлебом». Поэтому я решил, что репертуар особого значения не имел. Выбор песен был вторичен.

Главным, на мой взгляд, был сам факт уличного концерта. Ведь он создаст ощущение праздника — именно то, чего сейчас не хватало в серой повседневности. Я перешёл дорогу, пробежался взглядом по лицам стоявших на остановке людей. Веню Морозова не увидел (я и не ожидал, что увижу его уже сейчас: занятия в университете заканчивались примерно в то же время, что и в школе). Я прошёлся к фонарному столбу, где курили двое мужчин. Набросил на шею ремешок гитары, сдвинул на затылок шапку.

— Товарищи! — громко произнёс я.

Курившие в паре шагов от меня мужчины прервали беседу, повернули ко мне лица.

Посмотрели в мою сторону и стоявшие на остановке граждане.

— До Дня Советской армии и Военно-морского флота осталось совсем недолго! — объявил я. — Но душа просит праздника уже сейчас! Повседневность нагоняет тоску. Зима нагоняет тоску. Короткие дни и долгие ночи нагоняют тоску. А тоска — это то, что мешает нам в деле строительства коммунизма! Предлагаю ударить по тоске весёлыми песнями! Объявляю о начале предпраздничного концерта, посвящённого уже приближающейся весне! Ура, товарищи!

— Пьяный, что ли? — спросил у приятеля куривший под фонарём мужчина.

Я ударил рукой по струнам гитары и запел:

— По бульвару мрачно шёл прохожий, птицы пели песни про апрель…

* * *

— По переулкам бродит лето, солнце льётся прямо с крыш…

Звуки моего голоса разлетались по стремительно погружавшейся в полумрак улице, привлекали к трамвайной остановке всё новых слушателей. Первые песни я исполнил для сравнительно небольшой аудитории: семь человек дожидались трамвая на остановке и двое мужчин курили у столба. Но уже к третьей музыкальной композиции количество слушателей удвоилось. А к пятой — утроилось.

— … В потоке солнечного света у киоска ты стоишь…

По реакции граждан на песни я определил, что горожане в целом разделяли мои мысли о том, что серость и тоска к концу зимы поднадоели. Я недолго замечал во взглядах людей удивление: оно быстро уступило место иронии и веселью. Площадка вокруг трамвайной остановки то и дело расцветала улыбками. Над моей головой вспыхнул фонарь — он будто нарисовал вокруг меня очертания сцены.

— … Королеву красоты…

Я пел и внимательно посматривал по сторонам. Отыскивал взглядом долговязую фигуру Вениамина Морозова. Количество собравшихся вокруг меня слушателей я не подсчитывал. Но прикинул: людей рядом с моей «сценой» уже было больше трёх десятков. Время от времени замечал новые лица. Видел, как с сожалением во взглядах садились в трамвай те, кто спешил по делам или к своим семьям.

Но уезжали не все. Я несколько раз замечал, как граждане провожали трамваи взглядами и махали им вслед руками. Всем своим видом они показывали, что не торопятся и дождутся следующего. То справа, то слева от меня взлетали к небу клубы табачного дыма. Стоявшие у остановки краснощёкие женщины слушали моё пение и увлечённо плевали себе под ноги скорлупу от жареных семян подсолнечника.

— … По переулкам бродит лето, солнце льётся прямо с крыш…

Резкие звуки гитары уже не пугали птиц — чириканье в ветвях деревьев давно стихло. Светились окна домов. Фонари зажглись не все — некоторые так и остались просто столбами без ореола света на вершине. Небо над моей головой было тёмно-серым, облака спрятали под собой луну и звёзды. Ветер изредка менял направление; бросал мне в лицо то резкий запах одеколона, то табачный дым.

В пяти шагах от меня пританцовывали две девицы, трясли рыжими чёлками. Бородатый мужчина поблёскивал золотым зубом, ухмылялся и пыхтел зажатой в зубах папиросой. Пожилая женщина придерживала рукой рукоять плетёной корзины, улыбалась, то и дело убирала под ткань головного платка непослушные локоны. Опирался на костыль небритый мужчина лет шестидесяти пяти.

— … Королеве красоты.

Я отыграл финал композиции, приглушил струны. На пару секунд над остановкой будто бы установили невидимый купол, поглотивший все звуки. Первым опомнился мужчина с костылём. Он крикнул: «Молодец, паря!» Захлопали в ладоши девицы. Одобрительно хмыкнул бородатый мужчина. Перебивая друг друга, заговорили женщины — они выкрикивали похвалы и «заказывали» новые песни.

— Теперь добавим немного мексиканской романтики, — сказал я.

Чуть зажмурил глаза и пропел:

— Bésame, bésame mucho, como si fuera esta noche la ultima vez…

* * *

— … Ты меня ждешь, — пропел я, — и у детской кроватки не спишь, и поэтому знаю: со мной ничего не случится!

Я сыграл финальные аккорды.

Наблюдал за тем, как позабывшие о семечках женщины платками вытирали с глаз слёзы.

Трамвай распахнул двери, но к ним никто не пошёл.

Без долгой паузы я перешёл к новой песне:

— Очи черные, очи страстные! Очи жгучие и прекрасные!..

Я пел, скользил взглядом по лицам своих слушателей. Видел улыбки, видел покрасневшие от недавних слёз глаза. Прикинул, что вокруг очерченной светом фонаря площадки собралось уже с полсотни человек. Люди будто бы явились на праздник. Они пританцовывали на месте, переглядывались, курили. Ближе чем на два метра ко мне не подходили.

Тех, кто всё же приближался, отгонял назад мужчина с костылём, взявший на себя роль моего помощника. Мужчина направлял свой костыль, будто ружьё, в грудь шагнувшим навстречу мне гражданам и жестами отгонял их назад. Нарушившие границы «сцены» граждане тут же пятились, подгоняемые недовольным взглядом моего добровольного помощника.

— … Как люблю я вас! Как боюсь я вас! Знать, увидел вас я не в добрый час!

* * *

Веню Морозова я увидел, едва только тот подошёл к стоявшим передо мной людям. Голова Вениамина появилась над шапками мужчин, замерших рядом с фонарным столбом. За прошедшее с момента окончания школы время лицо Морозова почти не изменилось. Оно было сейчас в точности таким, как на фото в альбоме директорши школы: большие глаза, курносый нос. Веня явился без шапки. Ветер шевелил его светлые волосы, чуть отливавшие желтизной в свете уличного фонаря. Во взгляде Вениамина я заметил удивление — как и у всех, кто только что подошёл к моей концертной площадке.

— Не страшны тебе ни зной, ни слякоть, — пел я, — резкий поворот и косогор…

— … Чтобы не пришлось любимой плакать, — подпевали мне десятки голосов, — крепче за баранку держись, шофёр…

Я увидел, как Веня слегка пошатнулся и толкнул в спину одного из стоявших перед ним мужчин. Морозов тут же ухватился за столб. Мужчина, которого он толкнул, едва устоял на ногах. Но уронил себе под ноги шапку. Мужчина подхватил шапку в руки, резко обернулся… запрокинул голову. Морозов ему пьяно, но по-доброму улыбнулся. Обнял правой ручищей столб. Я заметил на Вениных щеках ямочки. Сжимавший в руках шапку мужчина кашлянул, отшагнул в сторону. Он покачал головой и снова повернулся ко мне лицом, нахмурился. Уже через десяток секунд недовольство схлынуло с его лица.

Он вместе со всеми вновь пропел:

— … Крепче за баранку держись, шофёр!..

Вплёл звуки своего голоса в общее пение и Вениамин Морозов.

Я увидел, как весело блеснули его глаза.

Гитара замолчала. Слушатели отметили этот момент дружными овациями.

— Вот и всё, товарищи! — объявил я. — Наш концерт завершился. Поздравляю вас с наступающими праздниками. Желаю вам провести их весело и активно. Тешу себя мыслью, что моё пение вам понравилось. Мою тоску так оно точно разогнало. Хорошего вам вечера. Надеюсь, что голос моей гитары ещё долго будет звучать в ваших сердцах и дарить вам хорошее настроение.

Советские граждане на моё заявление отреагировали по-разному. Одни разочаровано замычали. Другие снова мне поаплодировали, выкрикнули слова благодарности. Толпа ожила. Люди будто бы только сейчас осознали, что стояли у освещённого островка под фонарным столбом, и что на время позабыли о своих делах. Но музыка смолкла — мысли о насущных проблемах вернулись. Люди с десяток секунд обменивались взглядами и репликами. Затем двинулись с места: кто-то пошёл к остановке, кто-то поспешил к притаившимся в темноте домам, группа из десятка человек направилась в сторону улицы Светлая.

Вениамин Морозов выпустил из рук фонарный столб, неуверенной походкой побрёл к остановке. С высоты своего роста он будто не замечал никого вокруг. Локтем задел мужчину с костылём. Едва не опрокинул плетёную корзину, у которой дежурила женщина в головном платке. Мужчины и женщины торопливо уходили с его пути, хмурились и недовольно покачивали головами. Веня улыбался и едва слышно бормотал: «…Крепче за баранку держись, шофёр…» Я стал у него на пути. На пару секунд почувствовал себя призраком: меня Ленин брат тоже поначалу не заметил. Он едва не протаранил меня, как ледокол льдину.

Я сдвинул на бок гитару, раскинул руки и воскликнул:

— Вениамин, здравствуй! Какая неожиданная и приятная встреча! Помнишь меня?

Морозов опустил взгляд на моё лицо, сфокусировал на нём взгляд.

Икнул и спросил:

— Ты кто? Откуда меня знаешь?

Он всё же остановился — не сбил меня, будто кеглю. Его голова замерла на фоне лампы фонаря. Мне показалось, что вокруг неё будто бы собралась золотистая дымка.

— Я Вася Пиняев, учусь вместе с твоей сестрой Леной, — сказал я. — Видел фотографию твоего выпускного класса. А Лена тебе показывала мою фотографию в газете «Комсомольская правда». Статью «Комсомолец-герой» помнишь?

Морозов пошевелил бровями.

— Какой герой? — спросил он. — Какая газета?

Вениамин пошатнулся, толкнул проходившего мимо нас мужчину. Толчок выглядел несильным. Но мужчина едва устоял на ногах. Он наградил Морозова гневным взглядом. Затем мужчина увидел меня и мою улыбку — его взгляд смягчился.

— Ты хорошо пел, парень, — сказал он. — Молодец.

— Спасибо!

Вениамин будто бы только заметил мою гитару. Он вскинул брови, пьяно улыбнулся.

— Это… пацан, а давай мы с тобой ещё споём! — сказал он. — Не страшны тебе ни зной, ни слякоть…

— Споём, Веня, — пообещал я. — Обязательно споём. Только не здесь. Замёрз я уже. Сейчас не май месяц. Вон трамвай наш едет. Ты ведь домой направлялся? Так поехали вместе! И вместе споём.

Морозов посмотрел на подъезжавшие к остановке трамваи: сразу два — один за другим.

Ждавшие общественный транспорт на остановке люди разделились на две относительно равные группы (по количеству трамваев).

Веня опустил взгляд на моё лицо, икнул.

— А поехали! — заявил он.

Морозов неожиданно шустро ринулся в сторону трамвайных путей. Веня по-прежнему словно не замечал встречавшихся ему на пути людей. Легко расталкивал их своим телом.

Я поспешил за Морозовым, закричал:

— Осторожно, товарищи, горячий чайник! Осторожно, горячий чайник!..

Мои призывы сработали: люди оборачивались и пугливо шарахались в стороны, уходили с пути пёршего к трамваю Вениамина.

Трамваи остановились, с разницей в секунду раскрыли двери. Мы с Веней вошли в первый трамвай во главе шумной ватаги советских граждан. Я сразу же направил Морозова к дивану в конце вагона. Веня занял едва ли не половину сидения. Я примостился рядом с ним, грифом гитары отгородил Вениамина от других граждан.

Люди вошли в вагон — салон трамвая заполнился почти наполовину.

Закрылись двери. Скрипнули кресла.

Морозов шумно выдохнул — воздух рядом со мной наполнился запахом алкогольного перегара. Шагнувшие было в нашу сторону женщины сдвинулись ближе к середине салона.

Я кашлянул, оживил рукой струны и запел:

— Постой, паровоз, не стучите, колеса, кондуктор, нажми на тормоза…

* * *

Лена Зосимова жила всего в квартале от дома Лукиных.

Об этом я узнал, когда мы с Морозовым буквально вывалились из трамвая на улицу и Веня показал мне рукой на окна дома.

— Вон там я живу, — заявил он.

Я придержал гитару.

Вениамин взмахнул руками и потребовал:

— Вася, а давай ещё раз про шофёра!

Морозов потоптался по куче подтаявшего снега. Ветер взъерошил ему волосы.

Я заметил, что садившиеся в трамвай люди бросали на нас удивлённые взгляды.

Ухмыльнулся и ответил:

— Про шофёра, так про шофёра.

Поправил на шее ремень гитары, провёл рукой по струнам.

Морозов хлопнул в ладоши — женщины на остановке вздрогнули.

Мигнул фонарь.

— Ветер за кабиною носится с пылью, — спел я. — Слева поворот…

* * *

Ключ от квартиры Веня в карманах не нашёл. Он печально вздохнул и нажал на кнопку дверного звонка.

Дверь нам открыла Лена Зосимова. Она взглянула на брата — нервно усмехнулась.

— Веня, ну ты даёшь!..

Морозов пожал плечами, протиснулся мимо сестры в прихожую.

Лена заметила меня, удивлённо вскинула брови.

— Василий? — сказала она. — Что ты здесь делаешь?

Я улыбнулся, постучал рукой по гитаре.

Ответил:

— Мимо проходил. Прекрасно выглядишь, Лена. Хорошего тебе вечера.

Я развернулся и зашагал по ступеням.

Тихо загудели гитарные струны.

Я услышал за спиной голос Зосимовой:

— И тебе хорошего вечера, Вася.

Глава 7

Я вышел из подъезда дома, где проживала Лена Зосимова и Веня Морозов. Запрокинул голову, взглянул на затянутое облаками тёмное небо, подставил лицо ветру. Из окон дома доносились голоса людей, детский плач и музыка: «Струнный квартет №8» Дмитрия Шостаковича. Я с десяток секунд отыскивал на небе прорехи в покрове облаков. Слушал музыку. Поглаживал рукой струны неплохо потрудившейся сегодня гитары. Музыка вдруг стала едва слышна (словно в квартире, где она звучала, закрыли форточку). Я тряхнул головой и неспешно двинулся вдоль дома. Старался не ступать на скопления подтаявшего снега.

«Эмма, — сказал я, — найди мне на сайте „Жертвы политического террора в СССР“ информацию о Вениамине Олеговиче Морозове, тысяча девятьсот сорок шестого года рождения, уроженце города Кировозаводск».

«Господин Шульц, информация о Вениамине Олеговиче Морозове на сайте „Жертвы политического террора в СССР“ не найдена. Я нашла там информацию об Олеге Дмитриевиче Морозове…»

«Стоп, Эмма. Спасибо. Олег Морозов меня не интересует. Но ты меня порадовала: Веня Морозов больше не жертва коммунистического террора. Похоже, не зря я сегодня мёрз на той остановке. Поройся в интернете. Что там вообще есть об этом Морозове. Я имею в виду Вениамина Олеговича».

«Господин Шульц, найдено семьсот пять страниц с упоминанием всех запрошенных вами параметров поиска…»

«Семьсот пять? — удивился я. — Нехило наш Веня наследил. Ты ещё скажи, что он и в Википедии отметился».

«Найдены две страницы в Википедии, где присутствуют все…»

«Озвучь мне информацию с той, что на русском языке».

«Морозов Вениамин Олегович. Родился восемнадцатого февраля тысяча девятьсот сорок шестого года в городе Кировозаводск, СССР — советский государственный деятель. С тысяча девятьсот девяностого года — заместитель министра внутренних дел СССР, генерал-полковник. Член КПСС с тысяча девятьсот семьдесят третьего года. Герой Советского Союза. Герой Социалистического Труда. Кандидат юридических наук…»

Я шёл мимо светящихся окон дома. Придерживал рукой гитару. Под ногами у меня хлюпал превратившийся за день в кашицу снег. Я слушал приятный голос своей виртуальной помощницы. То и дела покачивал головой.

«…Службу в органах внутренних дел начал в тысяча девятьсот семидесятом году…»

«…Честно исполнившему свой долг старшему лейтенанту милиции Морозову Вениамину Олеговичу указом Президиума Верховного Совета СССР от девятнадцатого декабря тысяча девятьсот семьдесят третьего года было присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали „Золотая Звезда“. Информация о попытке угона самолёта была засекречена…»

«…Указом Президиума Верховного Совета СССР от восемнадцатого декабря тысяча девятьсот девяностого года Вениамин Олегович Морозов назначен на должность заместителя министра внутренних дел СССР…»

* * *

Я вошёл в квартиру Лукиных, снял верхнюю одежду — заметил в прихожей незнакомый плащ и мужские ботинки (не принадлежавшие Иришкиному отцу: тот носил обувь на пару размеров меньше). Прислушался — на кухне шипел жир в сковороде, в гостиной бубнил телевизор. Я шагнул из прихожей, едва не столкнулся с Иришкиной мамой. Та вытерла руки о фартук, нахмурила брови.

Вера Петровна посмотрела мне в лицо и заявил:

— Наконец-то. Пришёл.

— Добрый вечер, — сказал я.

Вера Петровна покачала головой, вернулась на кухню.

Я прошёл в гостиную, привлёк к себе внимание Виктора Семёновича. Тот сидел на стуле около аквариума, спиной к телевизору (где на экране мелькали похожие на тени фигуры). Иришкин отец задумчиво покусывал загубник трубки, выглядел слегка растерянным. Он поздоровался со мной, опустил взгляд на гитару. Указал на неё трубкой, но вопрос не задал…

…Потому что за дверью Иришкиной комнаты раздался смех — смеялся мужчина.

Виктор Семёнович стрельнул взглядом в дверь, вздохнул, качнул головой.

Он снова посмотрел мне в лицо, неуверенно улыбнулся и сказал:

— М-да. Вот такие вот дела.

Я прошёл через гостиную, остановился у двери Иришкиной (и своей) комнаты, прислушался.

— Я уверена, что система Станиславского — это для актёра прямой путь в психиатрическую клинику, — говорила за дверью Иришка. — Испытывать на сцене подлинные переживания можно, но недолго. В итоге это приведёт к плачевным последствиям: расстройству психики. Неслучайно всё больше актёров и у нас, и за рубежом отказываются от наставлений Станиславского и переходят на систему Чехова. Театр это искусство перевоплощения, а не игра с собственной психикой. Искусство в том, чтобы убедить зрителя, а не себя.

Что спросил мужской голос, я не расслышал.

Иришка ответила:

— Михаил Александрович Чехов — это племянник Антона Павловича. Михаил Чехов заслуженный артист РСФСР. Жил не только в нашей стране, но и в Германии, и в США. При жизни был драматическим актёром и педагогом. Он некоторое время работал под руководством Станиславского. Создал свою актёрскую школу, которая пользовалась большой популярностью. Школы Чехова и Станиславского во многом похожи, но их отличает подход к помещению актёра в предлагаемые обстоятельства…

«Гляди-ка, Эмма, сестрёнке пригодился мой конспект», — сказал я и распахнул дверь.

Голоса в комнате при моём появлении смолкли.

Первым делом я отметил, что Иришкина кровать аккуратно застелена. Ни на кровати, ни за столом сестры я никого не увидел. Почувствовал знакомый аромат одеколона: запах хвои с древесно-мускусными нотами («Карпаты»). Повернул голову, увидел Иришкины колени — они выглядывали в проход из-за шкафа: Лукина сидела на моей кровати.

За моим письменным столом восседал наряженный в полосатый джемпер Гена Тюляев. При виде меня Геннадий выпрямил спину, словно вдруг напрягся. Мне показалось, что в его взгляде промелькнула растерянность. Гена взмахнул рукой, поприветствовал меня. Из-за шкафа выглянула Иришка — её распущенные чуть вьющиеся волосы свесились в проход.

Лукина посмотрела на гитару и спросила:

— Куда ты ходил?

— Встречался со знакомым, — ответил я. — Ты, как вижу, тоже не скучала.

Иришкины глаза хитро блеснули.

— Мы тут с Геной болтаем, — заявила Лукина. — О всякой всячине. Тебя ждём.

Геннадий скрипнул стулом. Он привстал, сунул руку в карман брюк. Достал ту самую «выкидуху» которую я затрофеил в четверг утром. Показа её мне. Положил «выкидуху» на письменный стол.

— Василий, — сказал Тюляев, — я тебе нож принёс. Мне он больше не нужен.

Я взглянул на циферблат будильника, что стоял на столе около Иришкиной кровати.

Тюляев и Лукина заметили направление моего взгляда.

— Гена предложил нам завтра в кино пойти, — сообщила Иришка. — На дневной сеанс. Всем вместе. Он сказал, что в «Пионере» снова показывают «Человека-амфибию». Это мой любимый фильм!

Иришка улыбнулась, чуть зажмурила глаза и тихо пропела:

— Эй, моряк, ты слишком долго плавал. Я тебя успела позабыть…

Лукина замолчала, тряхнула волосами.

— Я этот фильм уже сто лет не видела, — сказала она. — А раньше мы на него с девчонками часто бегали. Смотрели на Владимира Коренева. У меня в комнате даже его портрет висел. Пока брат ему усы не нарисовал.

Иришка улыбнулась и заявила:

— С усами Коренев стал смешным. Усы ему не идут. У меня над кроватью раньше много портретов висело. Брат всем усы дорисовал. Даже Юрию Гагарину. Я его за это отлупила. Весь день с ним не разговаривала!

Она тряхнула волосами — те заблестели в желтоватом свете лампы.

Я заметил, как Геннадий прикоснулся пальцем к своим усам.

— Вася, так мы пойдём завтра в кино? — спросила Иришка.

Я пожал плечами.

— Идите. Зачем вам моё разрешение?

Геннадий встрепенулся.

Стул под ним снова скрипнул.

— Ты не понял, Василий, — сказал Тюляев. — Я билеты для всех купил. Пять штук. Сеанс в три часа дня. У папы знакомая в кинотеатре работает. Я с ней вчера случайно встретился. Сегодня после школы забрал билеты. Вот.

Он поднял со стола широкую полоску бумаги и показал её мне.

— «Человек-амфибия» не новый фильм, — сказала Иришка. — Но билеты на него до сих пор вмиг раскупают. Гена молодец, правда? Я даже и не знала, что в «Пионере» завтра такой фильм будет. Я думаю, Надя тоже обрадуется.

— Степанова и Черепанов уже в курсе ваших планов?

Лукина покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Я завтра утром к ним схожу.

Иришка вскинула брови.

— Братик, так ты пойдёшь с нами?

— Разумеется, — ответил я. — Обожаю Анастасию Вертинскую.

Лукина хлопнула в ладоши и заявила:

— Здорово!

Тюляев накрыл билеты «выкидухой» (словно их могло унести ветром), поднялся.

— Гена, ты уже уходишь? — спросила Иришка.

— Да, мне пора, — ответил Тюляев.

Он пообещал:

— Завтра за вами зайду.

* * *

Мы проводили Геннадия. В прихожей я пожал ему на прощанье руку.

Вернулись в спальню — Иришка спросила:

— Васенька, как ты считаешь, он понял мой намёк?

— Ты про усы?

— Да. Уверена, что без этих дурацких усиков Генка станет намного красивее! Как думаешь, он их уберёт?

Я пожал плечами и ответил:

— Завтра узнаем.

* * *

Весь вечер Иришка вертелась около зеркала: «наводила красоту». В ход снова пошли бигуди. Из шкафа Лукина опять достала все свои наряды и измучила меня вопросами, какое платье «лучше». От этих вопросов я сбежал в гостиную, где в компании Виктора Семёновича рассматривал через стекло ярких рыбок. С Иришкиным отцом я обсудил перспективы нашей советской футбольной сборной на грядущем (восьмом по счёту) чемпионате мира по футболу, который состоится этим летом в Англии.

Виктор Семёнович был настроен оптимистически. Он утверждал, что на этот раз наши футболисты учтут опыт прошедшего чемпионата Европы и не допустят осечки в финальном поединке. В том, что сборная СССР выйдет в финал чемпионата, Иришкин отец не сомневался. Я слушал его рассуждения и вспоминал, как болел за наших футболистов тогда: летом шестьдесят шестого года. Тогда я тоже воспринял поражение сборной СССР в полуфинале и в матче за третье место, как личную трагедию.

* * *

В воскресенье утром Иришка, как и обещала, прогулялась к Черепанову и Степановой. Мы ждали их сегодня в гости (я ещё не слышал отчёт Черепанова о вчерашней генеральной репетиции — мне о ней пока рассказала только двоюродная сестра). Хотя о точном времени мы встречи не договорились. Лукина ещё вчера заявила: Лёше и Наде понадобится время, чтобы «подготовиться» к походу в кино. Поэтому она и навестила наших одноклассников сама (с утра пораньше).

Надежда и Алексей пришли к нам в час дня. Оба благоухали запахами парфюмов. Идею похода в кино они безоговорочно одобрили. Надя заявила, что «Гена Тюляев — молодец». Черепанов в ответ кивнул, но нахмурился. Хмурился он недолго — до тех пор, пока не приступил к рассказу о вчерашней репетиции. Он описал, как поднимался вчера на сцену, как отыграл запланированные музыкальные композиции и чувствовал себя при этом «гвоздём программы».

Тюляева мы почти час дожидались в спальне (наша с Иришкой комната за это время пропахла духами и одеколоном, будто парфюмерный магазин). Геннадий явился точно в оговоренное время (наверняка выжидал внизу около подъезда и посматривал на часы). Дверь ему открыла Иришка. Гена Тюляев принёс с собой хвойный запах одеколона «Карпаты», но не принёс усы. Похожие на щетину волоски исчезли с его верхней губы — Геннадий при этом будто бы на пару лет помолодел.

— Гена, ты побрился? — воскликнула Лукина.

Она всплеснула руками.

— Да… — сказал Тюляев. — Надоело, что на улице меня путают с папой. Постоянно называют меня Юрием Михайловичем. Мы с папой похожи, когда в шапке и в пальто. Были. Из-за усов. Теперь-то уж точно нас не перепутают.

Генка неуверенно усмехнулся.

— Вот и правильно, — сказала Иришка. — Без усов тебе, Гена, даже лучше.

Лукина взглянула мне в лицо.

— Правда, Вася? — спросила она.

Я кивнул, заявил:

— Усы — это ещё и сборщик хлебных крошек. Девчонки мне жаловались, что они колются во время поцелуев. Потому я усы и не ношу. Чего только не сделаешь ради женщин! И ради их поцелуев.

Генка ухмыльнулся. Он взглянул на Иришкино лицо, но тут же отвёл взгляд (словно заинтересовался висевшими в гостиной на стене портретами). Гена повесил на крючок плащ, поправил воротник рубашки. Я заметил блеснувшую у него на рукаве запонку. Моя двоюродная сестра, по-хозяйски пропустила гостя вперёд себя в гостиную. Взглянула на своё отражение в зеркале, поправила причёску. Затем Иришка посмотрела на меня из-за спины Тюляева. Я заметил на лице Лукиной победную улыбку.

* * *

Кинотеатр «Пионер» находился в соседнем районе. До него мы почти полчаса добирались в трамвае. Я уже будто бы по привычке занял сидение в конце салона. Придвинулся к окну. Вспомнил, как весело ехал вчера, когда взял с собой гитару. Рядом со мной разместились Иришка и Геннадий — Лёша и Надя уселись отдельно, спиной к нам (их это будто бы и не смутило).

Тюляев и Лукина не умолкали на протяжении всего пути. Они явно были на одной волне. Спорили о том, где снимают лучшие кинофильмы (в СССР или за границей). Признавались в любви к индийскому кино. Обсуждали игру актёров в просмотренных недавно кинокартинах. Мечтали о том, чтобы интересные фильмы показывали по телевизору с утра и до позднего вечера.

Я вспомнил, что вот так же разговаривал со своей второй женой. Нам не приходилось придумывать темы. Мы будто бы беседовали, о чём придётся: радовались просто тому, что общались друг с другом. В прошлой жизни меня не однажды посещали мысли о том, что было бы, познакомься я со своей супругой на пару десятков лет раньше. Подумал я об этом и сегодня.

* * *

Кинотеатр «Пионер» резко выделялся на фоне соседствовавших с ним строений. Он выглядел пришельцем если и не из иного города, то уж точно из иного района. Я прикинул, что этот кинотеатр гармонично смотрелся бы на улице Ленина (неподалёку от Иришкиного дома), но не здесь (не рядом с низкими деревянными жилыми постройками). На стенах кинотеатра красовались афиши кинофильмов и выложенное из разноцветной мозаики изображение трубившего в горн пионера. Рядом с входом в кинотеатр толпился народ. Около уличных фонарей возвышались состоявшие из снега и льдин горки, походившие на баррикады.

В кинотеатре меня больше всего впечатлили двери. Они были не меньше трёх метров в высоту. Потому что макушка стоявшей рядом с ними женщины едва дотягивалась до их середины. Я первым вошёл в фойе. Остановился, огляделся. Заметил, что Иришка и Геннадий поспешили к стене, где красовались чёрно-белые фотографии советских актёров. Лёша и Надя тоже взглянули на стену с фотографиями. Но не пошли к ней, а поспешили в буфет, откуда в фойе кинотеатра проникали запахи свежей выпечки. Вернулись Черепанов и Степанова с пирожками в руках — выдали по пирожку с картошкой мне, Иришке и Тюляеву.

В кинозал мы вошли за четверть часа до начала сеанса. Там пахло мокрой древесиной и табачным дымом. Мы прошли к своим местам: Надя и Лёша уселись слева от меня, а Тюляев и Иришка примостились справа. Иришка положила руки на деревянный подлокотник, будто невзначай прикоснулась к моей руке. Я словно почувствовал её волнение, хотя Иришка улыбалась, обсуждала с Геннадием реальные перспективы создания людей-амфибий. На ту же тему спорили Степанова и Черепанов. Лёша то и дело размахивал остатками пирожка, толкал меня локтем — Надя улыбалась ему в ответ, упрямо покачивала головой.

Кинозал постепенно заполнялся зрителями. Я сообразил, что Лукина не лукавила — на дневном просмотре фильма четырёхлетней давности действительно будет аншлаг. Я вспомнил, как смотрел «Человек-амфибия» впервые: было это зимой шестьдесят второго года в Москве. Тогда я пришёл в кино вместе с родителями, потому что круг моих новых друзей к тому времени не сформировался. Помню, что фильм меня привёл в восторг. Особенно впечатлили тогда подводные съёмки. Те впечатления о подводной жизни Ихтиандра запомнились на всю жизнь. Наверное, именно из-за них я и увлёкся на закате лет подводным плаванием.

Я почувствовал, как Иришка толкнула меня локтем.

— Вася, смотри, кто пришёл, — сказала она.

Лукина указала на пробиравшихся к своим местам между рядами людей.

Я поднял взгляд и увидел мужчину с рыжими волосами и пробиравшуюся рядом с ним мимо чужих колен девицу с заплетёнными в толстую косу волосами. Сообразил, что это Лена Зосимова и Фёдор Митрошкин. Лена и Фёдор держались за руки. На нас они не смотрели. Они передвигались, не глядя по сторонам. То и дело смущённо извинялись перед людьми, которых побеспокоили своим поздним появлением. Зосимова и Митрошкин добрались до своих мест, развернулись к нам спиной. Я отметил, что Митрошкин занял место с тем же номером, что и у меня (только на три ряда ближе к пока ещё безжизненному экрану).

Я посмотрел на сестру и сказал:

— Неожиданная встреча.

— Ты видел, как они за руки держались? — прошептала Лукина.

Я кивнул.

— Видел.

Иришка усмехнулась.

— Мне девчонки из одиннадцатого «А» сказали, — сообщила она, — что Ленка Зосимова сразу после выпускного вечера замуж выйдет. Говорят, что даже дату свадьбы уже назначили. Как думаешь, это правда?

Мне показалось, что в голосе Иришки прозвучали нотки зависти.

Я ничего не ответил сестре. Потому что в кинозале погас свет, и десятки голосов радостно поприветствовали это событие. Я запрокинул голову — на экране передо мной замелькали яркие картинки.

Глава 8

Киносеанс начался не с рекламы новинок кинопроката, а с сатирического киножурнала «Фитиль». На экране мелькнула знакомая с детства заставка, появилось название выпуска: «Коварство и любовь». Три минуты я не без интереса наблюдал за тем, как красавица-обольстительница завлекала в свои сети пожилого мужчину. Действовала девица грамотно — её чары сработали безотказно. Вот только она допустила ошибку в самом начале своей аферы: покорённый ею мужчина оказался вовсе не академиком.

На финал киножурнала зрители отреагировали дружным весёлым смехом.

Я услышал, как смеялись сидевшие слева от меня Лёша Черепанов и Надя Степанова.

Иришка поднесла губы к моему уху и сказала:

— Это про нашу Светку Клубничкину показали. Клубничкина тоже так себе мужа-академика найдёт. По системе Станиславского.

В зале снова воцарилась тишина, когда на экране появились титры фильма. Даже я с нетерпением ждал, когда эти титры промелькнут. Потому что помнил: сейчас увижу море, солнце и улыбку Анастасии Вертинской. Я невольно позавидовал сидевшему на палубе корабля (под навесом) дону Педро. Подумал, что с удовольствием бы тоже сейчас очутился не в зимнем Кировозаводске, а в летнем Крыму, где снимали морские пейзажи для фильма. В кинозале зазвучали голоса актёров, шум волн и крики морских чаек.

Я почувствовал запашок табачного дыма (он шёл с последних рядов). Опустил взгляд с экрана на затылки сидевших передо мной граждан. Посмотрел вперёд, где недавно заняли места Зосимова и Митрошкин. Увидел аккуратно причёсанные волосы Фёдора, отливавшие желтизной на фоне ярко светившегося экрана. Заметил, как к голове будущего первого секретаря кировозаводского горкома ВЛКСМ склонилась голова Зосимовой. Лена положила голову Митрошкину на плечо. Замерла, словно задремала.

«Эмма, — сказал я, — что там сейчас пишут о Зосимовой Елене Ильиничне на сайте „Жертвы политического террора в СССР“?»

«Господин Шульц, информация о Елене Ильиничне Зосимовой на сайте „Жертвы политического террора в СССР“ не найдена. Я нашла там информацию о Елене Ильиничне Красновой…»

«Стоп, Эмма. Эта Краснова из Кировозаводска?»

«Елена Ильинична Краснова родилась в тысяча девятьсот двадцать шестом году, Москва, русская…»

«Стоп, Эмма, — сказал я. — Елена Ильинична из Москвы да ещё и двадцать шестого года рождения — это точно не наша Елена Ильинична. Иришка сказала, что Зосимова этим летом замуж собралась. Взгляни-ка, пожалуйста, кто там у вас теперь в интернете значится первой женой заведующего Отделом партийных органов ЦК КПСС по РСФСР Фёдора Матвеевича Митрошкина. Того, что уроженец города Кировозаводск, и который в шестьдесят восьмом году стал первым секретарём Кировозаводского городского комитета ВЛКСМ и депутатом Верховного Совета СССР. Хотя нет. Стоп. Найди мне просто информацию о Фёдоре Матвеевиче Митрошкине, уже упомянутого мною года рождения. Не исключаю, что теперь у него сменились будущие должности и достижения».

«Господин Шульц, найдено…»

«Википедия есть?»

«Господин Шульц, я нашла…»

«Давай русскоязычную. Читай».

«Фёдор Матвеевич Митрошкин родился двадцать пятого декабря тысяча девятьсот сорокового года в городе Кировозаводск — советский государственный и партийный деятель. Первый секретарь Московского городского комитета КПСС с тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого по тысяча девятьсот восемьдесят девятый год. Секретарь ЦК КПСС с…»

«Подрос, парень, — сказал я. — Вот это я спел вчера! Не перестарался ли? Жена-то у этого секретаря была?»

«Господин Шульц, жена Фёдора Матвеевича Митрошкина — Е. И. Митрошкина, министр культуры СССР с тысяча девятьсот девяностого года по…»

«Стоп, Эмма. Министр культуры? С этого места подробнее. Нади в Википедии этого министра Е. И. Митрошкину. Что значат эти её „Е“ и „И“? Уж не Елена ли свет наш Ильинична? Прочти информацию на русскоязычной странице Википедии».

«Елена Ильинична Митрошкина родилась четвёртого декабря тысяча девятьсот сорок седьмого года в городе Кировозаводск — советский партийный и государственный деятель, министр культуры СССР с тысяча девятьсот девяностого года…»

«Давай сразу об её семье. Меня интересует девичья фамилия этого министра».

«Елена Ильинична родилась в городе Кировозаводск в семье рабочего. Отец, Илья Гаврилович Зосимов, умер в…»

«Зосимова, — сказал я. — Точно».

Я отыскал взглядом впереди себя затылок комсорга сорок восьмой школы. Покачал головой.

«Неплохо она скакнула. Из жертвы советского террора в советские министры. Ну и семейка у них: один замминистра МВД, другая — министр культуры, да ещё и жена Секретаря ЦК КПСС. Далеко пойдут… детишки. Ты так не думаешь, Эмма?»

«Господин Шульц, напоминаю вам, что я…»

«Помню, Эмма. Я прекрасно помню, кто ты. Но я всё равно тебя люблю».

«Спасибо, господин Шульц».

«Пожалуйста, Эмма».

Я посмотрел на экран, где сейчас крупным планом показали лицо Владимира Коренева. Собравшиеся в зале девицы отреагировали на появление любимого актёра дружным оханьем (охнула и сидевшая рядом со мной Иришка). Киношный Ихтиандр выдал длинный и пафосный монолог. Сделал он это красивым голосом, блеснул глазами. Я буквально почувствовал, как завибрировал в кинозале пол от участившегося биения девичьих сердец. Снова услышал ахи и вздохи.

Уже в следующей сцене я снова увидел улыбку несравненной Анастасии Вертинской. Вспомнил, что влюбился в Анастасию, когда увидел её в фильме «Алые паруса». Тот фильм стал одним из немногих светлых пятен в моей «разрушенной» ломкой голоса прошлой жизни. Тогда я ещё умел влюбляться. На роль Вертинской в фильме «Человек-амфибия» я отреагировал уже спокойнее, хотя этот фильм посмотрел всего лишь через полгода после фильма «Алые паруса».

Анастасия Вертинская улыбнулась мне с экрана — в её глазах будто бы отразилось небо.

Я вздохнул и улыбнулся ей в ответ.

* * *

После просмотра фильма мы всей дружной компанией прогулялись в кафе «Молодёжное», что находилось рядом с кинотеатром «Пионер». Там мы заказали молочные коктейли и мороженое. Уселись за стол у окна, обсудили только что просмотренный фильм. А заодно и фильм «Гиперболоид инженера Гарина», который покажут в «Пионере» сегодня вечером.

Кафе «Молодёжное», как две капли воды походило на кафе «Юность». За тем лишь исключением, что в нём мы почти не увидели знакомых лиц — именно «почти», потому что пару знакомых мы здесь всё же встретили: Лену Зосимову и Фёдора Митрошкина. Лена нас заметила, помахала нам рукой. Фёдор нам тоже кивнул и тут же поправил узел галстука под воротником рубашки.

* * *

После кафе мы не разошлись — весёлой и шумной гурьбой ввалились в квартиру Лукиных. Виктора Семёновича и Веры Петровны дома не оказалось. Мы восприняли это обстоятельство, как повод оккупировать гостиную. Мы выдвинули на середину комнаты стол, заняли за ним места. Иришка принесла из нашей комнаты пачку ещё не распечатанных писем, но мы к ним так и не притронулись.

Потому что Лукина вспомнила о гитаре, с которой я вчера вечером прогуливался. Выпытала у меня цель вчерашнего путешествия — я признался, что устроил уличный концерт. С чего вдруг на меня снизошла подобная блажь, никто не поинтересовался. Зато всех заинтересовало, что именно я вчера пел. Иришка снова убежала в спальню — вернулась оттуда с гитарой в руках, вручила её мне.

Я забросил ногу на ногу, пробежался кончиками пальцев по струнам.

— Вася, а спой нам про медведей, — попросила Надя. — Мне нравится эта песенка. Весёлая.

Я покачал головой, сказал:

— Нет, про медведей не хочу…

На пару секунд задумался.

Затем переспросил:

— Весёлую, говоришь? Есть такая. Причём, её написали для того же фильма, что и песню о медведях.

Я посмотрел на лица слушателей и объявил:

— Музыка Александра Зацепина, слова Леонида Дербенёва. Песня называется: «Если б я был султан». Исполняет ученик десятого «Б» класса сорок восьмой школы города Кировозаводск Василий Пиняев.

Я поклонился, потребовал:

— Поаплодируйте, пожалуйста.

Иришка и Надя неуверенно хлопнули в ладоши.

— Кончили аплодировать, — сказал я.

Гитарные струны ожили под моими руками.

Я улыбнулся и запел:

— Если б я был султан, я б имел трёх жён…

После вчерашнего концерта мои пальцы слегка побаливали. Они отвыкли от игры на гитаре: расслабились, поглаживая клавиши пианино. Но повиновались мне прекрасно. Как и вчера. Как и вчера на лицах моих слушателей заблистали улыбки. Идея «иметь трёх жён» Черепанову и Тюляеву пришлась по душе — Надя и Иришка отреагировали на эту серьёзную мужскую мечту, как на шутку.

— … Не очень плохо иметь три жены…

Я заметил: лежавшие на столешнице руки Черепанова и Степановой будто бы случайно прикасались друг к другу. Надя и Лёша слушали моё пение, улыбались. Они чуть покачивали головами — делали это синхронно, словно исполняли хорошо отрепетированный танец. Черепанов сидел за столом, горделиво приосанившись. Мне почудилось, что за прошедший месяц Лёша слегка подрос.

— … Но очень плохо, с другой стороны…

Не сутулилась и Лукина. Она замерла, расправив плечи и выпятив грудь (как я ей и советовал). Её распущенные волосы блестели. Блестели и Иришкины глаза: хитро и игриво. Я невольно отметил, что Лукина — красивая девчонка. Подумал, что Тюляеву не следовало расслабляться: во время учёбы в университете у моей двоюродной сестры наверняка появится множество поклонников.

— Зульфия мой халат гладит у доски…

Я отметил, что мои опасения так и остались лишь опасениями. После вчерашнего уличного концерта я чувствовал себя превосходно. Никаких хрипов, никакого першения в горле, никакой головной боли. Голос звучал идеально. Я легко менял его тональность, будто делал это переключением тумблера. По-прежнему наслаждался пением. Это моё наслаждение разделяли и мои слушатели.

— … Не очень плохо иметь три жены… — пропел я.

— … Но очень плохо, с другой стороны!.. — хором поддержали меня Иришка, Надя, Лёша и Геннадий.

* * *

Вечером вернулись домой Иришкины родители — наши гости разошлись по домам.

Иришка прибралась в гостиной. Я отнёс в спальню стопки писем — отметил, что сегодня мы не прочли ни одного письма.

Не приступили мы с Лукиной к чтению писем и перед сном. Иришка уселось на своей кровати, уткнулась носом в газету «Правда» (готовилась к завтрашней политинформации в начале классного часа).

Меня позвал на кухню Виктор Семёнович.

Иришка тоже, было, дёрнулась следом за мной. Но Виктор Семёнович остановил её. Он заявил дочери, что хочет со мной «серьёзно поговорить».

Я заметил вспыхнувшую в Иришкиных глазах тревогу — заверил сестру, что «всё будет хорошо».

Мы с Иришкиным отцов вошли на кухню.

Виктор Семёнович прикрыл дверь. Он уселся за стол напротив меня, вынул изо рта трубку.

Лукин склонился над столешницей и прошептал:

— Хочу поделиться с тобой, Василий, секретом.

Он смущённо улыбнулся, пожал плечами и добавил:

— Больше не с кем. Только тс…

Виктор Семёнович поднёс к губам палец, посмотрел мне в глаза.

Я кивнул. Провёл пальцем по своим губам, словно закрыл их на замок-молнию (такой жест обычно показывала моя вторая жена).

Иришкин отец бросил взгляд через плечо. На секунду замер: прислушивался (в гостиной бубнил телевизор).

Он снова взглянул на меня и заявил:

— Василий, я долго думал над нашим с тобой разговором. Помнишь, мы с тобой рассуждали о развитии автомобильной промышленности в СССР? Тогда мы говорили о строительстве нового завода по производству легковых автомобилей. Ты спрогнозировал, что его построят в Ставрополе… то есть, в Тольятти.

Я снова кивнул.

— Помню.

— Так вот…

Виктор Семёнович закусил загубник трубки и словно на пару секунд погрузился в раздумья.

— … Я решил, что поработаю на этом заводе.

Лукин посмотрел мне в глаза.

Он не дождался от меня бурной реакции — пояснил:

— У меня друг работает в Москве, в Министерстве. Мой бывший однополчанин. Мы с ним вместе в окопах около Южного Буга селёдку из бочек ели. Потом меня ранили — наши пути разошлись. Но мы переписываемся… впрочем, не суть.

Лукин махнул рукой.

— Василий, я тут подумал на днях, о том, что ждёт меня в ближайшие годы, — сказал он. — Дети выросли: сын уже уехал, а дочь в этом году в университет поступит, скоро и замуж выйдет. Будем мы Верой сидеть дома, ругаться от скуки…

Виктор Семёнович усмехнулся.

Заявил:

— Так и будет, Вася. Точно. Поэтому я пришёл к выводу, что ещё не созрел для спокойной домашней жизни около телевизора. Чувствую, что хочу движения, активной работы. Душа просит новых вызовов и новых свершений. Чувствую себя сильным и энергичным, понимаешь?

— Понимаю, Виктор Семёнович. Вы ещё не устали от жизни.

Лукин указал на меня трубкой.

— Вот-вот, — сказал он. — Не устал. Двадцать лет назад я устал от войны. В этом я был совершенно уверен. А сейчас я уверен в том, что до сих пор не устал от жизни. Покой хорош, пока растишь детей. Но затем он кажется… не покоем, а отсутствием жизни.

Иришкин отец вздохнул.

— Как бы тебе это объяснить, Василий…

— Виктор Семёнович, я понял, о чём вы сказали.

Лукин приподнял брови.

— Ты умный парень, Василий, — сказал он. — Понятливый, не по годам. Думаю, ты уже сообразил, почему я упомянул новый завод. Здесь, у нас, словно болото. А на строительстве нового завода забурлит жизнь. Вот это самое бурление меня сейчас и манит.

Виктор Семёнович вновь обернулся и взглянул на дверь.

Затем он сказал:

— Похожее бурление, определённо, было здесь, в Кировозаводске на тракторном заводе, после войны. Наш завод мы восстановили буквально из руин. Все мы понимали, что делали большое и нужное для нашей страны дело. Работали в четыре смены, не покладая рук.

Лукин взглянул поверх моего плеча на окно, улыбнулся.

Мне почудилось, что эта улыбка омолодила его лет на пять.

— Трудное было время, — заявил Виктор Семёнович. — Трудное, но интересное. Особенно для нас, для ветеранов. Ведь мы несколько лет мечтали о том, как вернёмся домой, восстановим страну и завод. Восстановили. Скоро выпустим наш миллионный трактор!

Лукин взмахнул трубкой.

— Представляешь, Василий, миллионный⁈ Мы уже решили, что напечатаем фото этого трактора в городской газете. Чтобы весь город гордился нашим достижением. Сказал бы мне кто в сорок втором, что такое случится — я бы не поверил. Но трактор будет.

Виктор Семёнович закусил загубник трубки и тихо добавил:

— Завод легковых автомобилей мы тоже построим. Хочу и в этом поучаствовать. Так и написал своему приятелю из Министерства. Опыт работы с кадрами у меня большой. На новом месте он пригодится. Да и упорства у меня хватит — мой друг об этом прекрасно знает.

Виктор Семёнович вздохнул и спросил:

— Что думаешь, о моём решении, Василий? Или считаешь: староват я для новых свершений? Дорогу молодым?

Я улыбнулся и ответил:

— Вы не старик, Виктор Семёнович. Опыт у вас, действительно, большой. Но и энергии ещё предостаточно. Всё у вас получится. Было бы желание.

— Вот и я так думаю, — сказал Лукин.

Он вздохнул и попросил:

— Василий, ты только моей дочери пока ничего не говори. Вера тоже ещё не знает о моём решении. Да и что тут знать-то? Пока ещё ничего не ясно. Ответ из Москвы я не получил. Ну, а там… посмотрим.

* * *

Перед сном я сказал:

«Эмма, найди мне информацию о Викторе Семёновиче Лукине. Год его рождения я не знаю. Место рождения… обойдемся и без него. Добавь в поиск фразы: „город Кировозаводск“ и „Кировозаводский тракторный завод“. Ещё, пожалуй, добавь в поиск словосочетания „город Тольятти“ и „Волжский автомобильный завод“. Есть что-нибудь?»

«Господин Шульц, найдено семьсот восемь…»

«Семьсот восемь упоминаний? — перебил я. — А в Википедии о нём написали?»

«Есть две страницы…»

«Озвучь русскоязычную».

«Лукин Виктор Семёнович, родился двадцатого мая тысяча девятьсот пятнадцатого года в городе Екатеринозаводск, Российская империя, — сказала Эмма. — Советский промышленник. Герой Социалистического Труда. Член КПСС. Генеральный директор Волжского автомобильного завода с тысяча девятьсот семьдесят пятого года…»

* * *

Утром мы с Иришкой вышли из подъезда и во дворе своего дома встретили Гену Тюляева. Гена не пояснил, почему сегодня он свернул по пути к школе в наш двор — мы его об этом не спросили. Иришка не выпустила мою руку, но взяла под руку и Тюляева (Генка забрал у неё из руки портфель).

Геннадий едва ли не сходу сообщил нам, что его отец вчера вечером пообещал: «представит» меня к награждению медалью «За отвагу на пожаре».

— Васе дадут медаль? — переспросила Иришка.

Она заглянула Геннадию в глаза.

Тюляев неуверенно пожал плечами.

— Если утвердят награждение, — ответил он. — Это государственная награда. Она вручается от имени Президиума Верховного Совета СССР.

Лукина удивлённо вскинула брови. Её глаза ярко блеснули в свете уличного фонаря.

— Конечно, утвердят! — заявила Иришка. — Куда они денутся⁈ Утвердят, как миленькие! Ведь вся страна знает, что мой брат — комсомолец-герой!

Она повернула лицо в мою сторону, дёрнула меня за руку.

— Вася! — сказала Лукина. — Тебя обязательно наградят медалью. Вот увидишь. Ты это заслужил!

Она мечтательно улыбнулась и добавила:

— О тебе и о нашей школе снова напишут в газете «Комсомольская правда». Правда, здорово, мальчики?

— Наверное, — сказал Генка.

Он едва заметно пожал плечами — Иришка не заметила его жест (или сделала вид, что не заметила).

Лукина посмотрела в небо, улыбнулась.

Я усмехнулся и процитировал отрывок из стихотворения Твардовского:

— Нет, ребята, я не гордый. Не загадывая вдаль, так скажу: зачем мне орден? Я согласен на медаль.

Глава 9

По дороге к школе Иришка пригласила Генку сегодня вечером к нам в гости. Официально — она попросила Тюляева помочь мне в разборе писем от читателей газеты «Комсомольская правда» (половина посланий так и лежали пока нераспечатанными).

Геннадий ответил, что с удовольствием бы нам помог. Но вечером состоится последняя перед концертом репетиция спектакля, где он играл одну из главных ролей. Тюляев загадочно улыбнулся и сообщил: после репетиции сегодня запланировал, что решит «одну наболевшую проблему».

Помощь в разборе писем он нам всё же пообещал, но перенёс её на завтра.

Иришка улыбнулась Генке в ответ. Пожелала ему удачи на репетиции.

Разочарование промелькнуло в её взгляде лишь на мгновение — в тот самый момент, когда Тюляев отвлёкся (он поздоровался со встретившимся нам около школы одноклассником).

* * *

— Здравствуйте, товарищи будущие выпускники! — бодрым голосом воскликнул наш временный классный руководитель.

Он улыбнулся, сверкнул крупными кроличьими резцами. Поправил очки.

— Здравствуйте, Максим Григорьевич! — нестройным хором ответил учителю десятый «Б» класс.

— Присаживайтесь.

Максим Григорьевич прошёл к столу, бросил на него классный журнал. Поставил под подоконник портфель. Он не уселся на стул — вернулся к первой парте среднего ряда, пробежался взглядом по лицам учеников. Взглянул он и на меня: мимолётно, не задержал на моём лице взгляд.

Мне показалось, что Кролик сегодня пребывал в прекрасном настроении (он словно уже почувствовал приближение весны, зарплаты и летнего отпуска).

— У меня для вас прекрасная новость, товарищи будущие выпускники, — объявил Максим Григорьевич. — Нет, занятия в школе ещё не завершились, и школьные экзамены не отменили, даже не надейтесь. Но мне только что сказали: с четверга к обязанностям вашего классного руководителя вернётся Лидия Николаевна Некрасова. Рады ли вы этому так же, как радуюсь я?

Кролик улыбнулся, поправил дужки очков.

Сказал:

— Не слышу вашего дружного ответа, товарищи будущие выпускники.

Учитель вопросительно вскинул брови.

Ученики десятого «Б» класса ожили, поёрзали на лавках, обменялись тихими репликами.

— Неужели он её бросил? — сказала сидевшая за первой партой Надя Веретенникова.

Она широко распахнула глаза, прижала к губам кончики пальцев. Взмахнула длинными ресницами.

Максим Григорьевич опустил взгляд на Веретенникову и переспросил:

— Кто и кого бросил? Надежда, поясни.

Я со своего места заметил, как лицо Нади-большой покраснело от смущения. Надя вздрогнула, втянула голову в плечи.

В классе воцарилась тишина — на лице комсорга класса скрестились почти три десятка взглядов.

— Нашу Лидию Николаевну… — произнесла Веретенникова. — Этот… её… эээ…

Надя-большая замолчала, словно позабыла вдруг слова русского языка. Шмыгнула носом.

Максим Григорьевич выждал пару секунд, потёр указательным пальцем переносицу.

— Не понимаю, — сказал он. — Веретенникова, повтори свой вопрос. Только теперь сделай это с чувством, с толком, с расстановкой. Я знаю: ты это умеешь. Давай, Надя, не стесняйся. Чтобы тебя понял и я, и весь класс. А то мне показалось, что один из нас ещё не проснулся: либо я, либо ты.

Учитель вынул из кармана брюк большой носовой платок, снял очки и протёр на них платком линзы. При этом он смотрел на Веретенникову, близоруко щурил глаза.

— Максим Григорьевич… — едва слышно сказала Надя-большая.

Она снова умолкла, будто у её патефона закончился завод.

— Ну же, Надежда, смелее! — велел учитель. — Не бойся: мы тебя не укусим.

Он заглянул Наде-большой в глаза.

Веретенникова кивнула, печально вздохнула и выдала:

— Максим Григорьевич, неужели нашу Лидию Николаевну снова бросили? Девочки говорили, что у неё такая большая любовь!.. Говорили, что Лидия Николаевна никогда к нам не вернётся…

Надя жалобно скривила губы и спросила:

— Максим Григорьевич, так что… он её бросил?

— Кто, он? — спросил учитель.

— Любовник, — пискнула Веретенникова.

Я заметил, что едва ли не все девчонки из десятого «Б» класса затаили дыхание: ждали ответ учителя.

Заметил это и Максим Григорьевич. Он растерянно моргнул, пробежался взглядом по классу. Его губы дрогнули, но наш временный классный руководитель не улыбнулся — сохранил на лице серьёзную мину.

— Таких подробностей я не знаю, товарищи будущие выпускники, — заявил Максим Григорьевич. — Как я вижу, вы осведомлены о подробностях личной жизни Лидии Николаевны гораздо лучше, чем я. Клавдия Ивановна меня сегодня известила лишь о возвращении вашей классной руководительницы из отпуска. Другую информацию мне не сообщили.

Кролик всё же улыбнулся — блеснул крупными зубами.

Он поднял на уровень груди руки, показал нам ладони.

— Так что простите: я не порадую вас, товарищи будущие выпускники, пересказом шекспировских страстей, — сказал Максим Григорьевич. — Хотя вы меня заинтриговали. Заодно и пояснили подоплёку моего нынешнего классного руководства. Признаюсь, директриса назвала мне не столь интригующую причину неожиданного отпуска Лидии Николаевны.

Максим Григорьевич снова усмехнулся — потрогал переносицу (словно прикрыл улыбку ладонью).

Он дёрнул головой, подошёл к учительскому столу.

— Причину возвращения Лидии Николаевны вы узнаете уже в четверг, — пообещал Кролик, — когда сами у неё об этих причинах спросите. Пока же мы займёмся делом. Напоминаю, товарищи будущие выпускники: сейчас у нас по расписанию классный час. Вот и займёмся делом. Что у нас там по регламенту? Политинформация?

* * *

Политинформацию, как обычно провела Иришка.

— … Девятнадцатого февраля состоялся Пленум Центрального Комитета КПСС, — вещала Лукина. — Пленум ЦК КПСС обсудил проект Директив двадцать третьего съезда КПСС по пятилетнему плану развития народного хозяйства СССР на тысяча девятьсот шестьдесят шестой — тысяча девятьсот семидесятый годы. Пленум ЦК КПСС заслушал по этому вопросу сообщение Председателя Совета Министров СССР товарища А. Н. Косыгина…

«Эмма, — сказал я. — Найди мне статью в газете „Брестский курьер“… не помню её название, где упомянули о Лидии Николаевне Некрасовой. Там было что-то о… в общем, поищи хорошенько».

— … На пленуме выступил Первый секретарь ЦК КПСС товарищ Леонид Ильич Брежнев, — говорила Иришка. — Пленум принял соответствующее постановление…

«Господин Шульц, такая статья не найдена, — ответила моя виртуальная помощница. — Но я нашла в статью в этой газете, где трижды упомянули о Николае Алексеевиче Некрасове».

«Спасибо, Эмма. Поэт Некрасов меня сейчас не интересует. У нас классный час, а не урок литературы».

* * *

На четвёртом уроке я снова воспользовался красноречием и своим влиянием на молодую математичку: отпросился у неё с урока и прихватил с собой Лёшу Черепанова. Я действительно пошёл во время урока в актовый зал, как и пообещал учительнице. Проверил настройку пианино.

Предчувствие меня не подвело: две клавиши снова огорчили своим звучанием — струны в пианино за субботу и воскресенье слегка ослабли. Я за четверть часа устранил эту неприятность. Снова выслушал при этом Лёшин рассказ о его выступлении на субботней генеральной репетиции.

До начала следующего урока оставалось чуть меньше получаса. Это время мы с Черепановым потратили на внеочередную отработку концертных номеров. Я отметил, что на этот раз Лёша не допустил ошибок. Отыграл он виртуозно. Школьное пианино звучало теперь вполне сносно.

Неплохо отработал и мой голос.

Финальную песню нашего выступления выслушала заглянувшая в актовый зал техничка.

Она поаплодировала нам и сказала:

— Молодцы, мальчики. Душевно спели.

* * *

После уроков Иришка украдкой заглянула в актовый зал.

Она сообщила нам:

— Репетируют. Гена сейчас на сцене. Стоит рядом с этой… с охотницей на академиков.

Лукина нахмурила брови.

Но уже через пару секунд она улыбнулась и заявила:

— Без усов Геннадий выглядит намного лучше.

* * *

В квартиру Лукиных мы явились вчетвером. По пути заглянули в магазин, купили пирожки с капустой и с картошкой. Снова расположились в гостиной. Пили чай и слушали, как тренировался Черепанов (он разучивал заготовленные мной уже для следующего концерта музыкальные композиции). Лёша старался. Пыхтел над клавишами. Бросал на нас хмурые взгляды. Мы выделяли ему пирожок с капустой всякий раз, когда он безошибочно отыгрывал очередную мелодию.

С работы вернулись Виктор Семёнович и Вера Петровна. На этот раз Надя и Алексей не поспешили домой — мы перебрались в Иришкину комнату, занялись разбором корреспонденции. Почти сразу Алексей наткнулся на интересное письмо. Отнёс он его к группе «Люблю Васю». В этом письме двадцатилетняя девица из Тулы призналась мне в любви и прислала мне свою фотографию. Иришка тут же пожелала взглянуть на влюбившуюся в меня девчонку. Забрала у Лёши фото девчонки.

— Не поняла… — сказала Лукина.

Она повертела фотографию в руке, подняла взгляд на Алексея.

— Это ещё что такое? — спросила Иришка. — Здесь же только нога. Она Васе свою ногу прислала?

Черепанов усмехнулся и кивнул.

— Только нога, — подтвердил он. — Это только пока…

Алексей загадочно улыбнулся.

— Что значит: пока? — уточнила Иришка.

Она взмахнула ресницами.

Лёша постучал пальцем по письму и сообщил:

— Она написала, что сфотографировалась для Васи без купальника. Разрезала эту фотографию на десять частей и выслала её Василию в десяти письмах. Девчонки, не попадались вам другие такие фотки?

Лёша указал на фото, которое всё ещё держала в руке моя двоюродная сестра.

Иришка посмотрела на изображение ноги и переспросила:

— Что значит… без купальника? Это как?

Она чуть склонила набок голову.

Черепанов пожал плечами.

— Ну… сфотографировалась голой, наверное, — сказал он. — Я так понял. Во всяком случае, одежду на этой её ноге я не заметил.

Алексей улыбнулся.

Иришка взглянула на меня — мне почудился в её взгляде упрёк.

— Вася, это правда? — спросила она. — Она там голая?

Я пожал плечами.

Ответил:

— Понятия не имею. Фотография у тебя. Я её пока не видел.

Лукина вновь взглянула на фотографию. Положила её на кровать — изображением вниз.

— Я таких фоток ещё не находила, — сказала она. — А вы?

Иришка взглянула на Степанову, затем на меня и на Алексея.

— Я тоже не видела, — ответила Надя.

Мы с Лёшей заверили Иришку: обрезки фотографий с голой девицей нам не попадались.

Черепанов указал рукой на стопки нераспечатанных писем.

— Вон, сколько мы ещё не просмотрели, — сказал Алексей. — Наверное, другие девять писем ещё там. Найдём и их. Со временем. Сложим обрезки фотографии вместе и узнаем: наврала нам эта девчонка, или сказала правду.

Он отложил письмо из Тулы в сторону, взял следующее.

Иришка посмотрела на меня.

— А если Гена на такое письмо наткнётся? — произнесла она. — Это же…

Лукина качнула головой.

Степанова стрельнула взглядом в Алексея.

Я усмехнулся.

— Может, и наткнётся, — ответил Черепанов. — Что тут такого-то? Подумаешь!..

Он вскрыл очередной конверт.

Я увидел, как нахмурила брови Надя. Насупилась и Лукина.

Иришка подошла к столу, взяла со стола конверт моей тульской поклонницы. Взглянула на имя отправительницы.

Девчонки переглянулись и направились к стопкам писем. Уселись перед ними на пол.

— Надя, ты ищи там, — сказала Лукина (она указала на стопки, сложенные под окном). — Я посмотрю здесь.

Иришка сдвинулась ближе к стене и принялась перебирать письма.

Мы с Черепановым тоже переглянулись — Лёша пожал плечами и опустил взгляд в письмо.

Уже через пару минут Алексей отложил очередное послание в стопку «Вася молодец». Туда же отправился и распечатанный конверт, с письмом, которое прочёл я.

Лёша повернулся к девчонкам.

— Как успехи? — поинтересовался он. — Вы нам-то с Васей фотки с ногами покажите. Нам тоже интересно.

— Интересно им… — пробормотала Лукина.

Она снова насупилась.

— Пока ни одного не нашли, — ответила Надя.

Она вздохнула и развязала верёвку на очередной пачке писем.

— Встали бы и помогли нам! — сказала Иришка.

Она сложила в стопку рассыпавшиеся по половицам конверты.

— Нет уж, — сказал Черепанов. — Ройтесь там сами. Мы с Василием не спешим. Всё делаем постепенно. Доберёмся и до других писем этой тульской выдумщицы. Обязательно. Но только в порядке общей очереди.

* * *

До ухода Нади и Лёши мы не обнаружили больше ни одного письма от девицы из Тулы. Хотя Надя и Иришка просмотрели большую часть оставшихся нераспечатанными писем.

Мы проводили Черепанова и Степанову до двери. Вернулись в комнату. Иришка снова направилась к стопкам из упакованных в пачки писем. Я побрёл на кухню: Виктор Семёнович пригласил меня выпить с ним по чашке чая.

О новом заводе легковых автомобилей мы с Иришкиным отцом сегодня не говорили. Но обсудили поведение американцев во Вьетнаме: о Вьетнаме сегодня снова упомянули в «Правде».

Виктор Семёнович высказал своё мнение о вьетнамской войне — оно полностью повторяло официальное мнение на эту тему партии и советского руководства.

На этот раз я воздержался от прогнозов.

Вернулся в спальню — увидел, что Иришка сидела на кровати с письмом моей тульской поклонницы в руках.

Громко отсчитывал секунды стоявший на столе рядом с Иришкиной кроватью будильник.

— Нашла ещё одно письмо? — спросил я.

Лукина подняла на меня глаза, усмехнулась.

Она показала мне сложенные пополам тетрадные страницы и заявила:

— Я убью этого Черепанова! Уши ему в трубочку скручу! Разорву его на десять кусочков!

Лукина снова махнула письмом.

Я поинтересовался, чем её прогневал Алексей.

— Он нас обманул! — заявила Иришка. — Понимаешь?

Лукина покачала головой и сообщила:

— Я прочла послание этой девицы. Нет там ничего про эти дурацкие десять писем! Девка написала, что разрезала фотографию на десять кусочков. Пообещала, что подарит их тебе, когда ты приедешь к ней в гости.

Иришка развела руками.

— Вот и всё, — сказала она. — А мы с Надей… как дуры…

Лукина сощурила глаза, будто представила подробности будущей мести. Иришка покачала головой, шумно выдохнула. Затем она усмехнулась и бросила тетрадные страницы на стол.

Сказала:

— Девчонка не отправила тебе эти фотки по почте. Понимаешь? Только эту одну… ногу.

Лукина тряхнула волосами.

— Понимаю, — ответил я.

Посмотрел на фотографию ноги, которая лежала на столе.

— Вася, ты знал об этом? О том, что Лёша нас дурит?

Я покачал головой.

— Даже не догадывался. Не ожидал от него такое.

— Вот-вот, — сказала Иришка. — Никто не ожидал: ни ты, ни я, ни Надя. Этот Черепанов!.. Эта его выходка — это что-то новое. Придушу гадёныша.

* * *

«…Оглядывая свой путь, вспоминая годы, безраздельно отданные Приднепровью, — говорил у меня в голове голос Эммы, — могу сказать, что во второй раз породнился тогда с чудесным краем мощных предприятий и цветущих нив. Отрадно, что мне довелось потрудиться вместе с рабочими, колхозниками, строителями, инженерами, агрономами, учеными этой щедрой земли…»

Сегодня я перед сном попросил Эмму, чтобы она мне озвучила книгу Леонида Ильича Брежнева «Возрождение». «Малую землю» я в прошлой жизни прочёл. «Возрождение» сейчас слушал впервые.

Слушал голос Эммы, представлял при этом, как перевёл бы на немецкий или французский язык те или иные фразы из романа. Изредка прерывал свою виртуальную помощницу — интересовался, как передали иностранным читателям смысл того или иного выражения из романа мои коллеги. В очередной раз убеждался, что «сделал бы лучше».

«…Вот и я, когда приходится бывать в родных местах, — говорила Эмма, — не просто любуюсь красотой днепровских берегов, но вспоминаю: эта дорога прокладывалась еще при мне, и этот Дворец культуры строился в мою бытность, и эти заводы, электростанции, шахты, и эти городские улицы, и колхозные села — в них есть частица моего труда, моих раздумий, моих волнений, бессонных ночей…»

Я услышал, как в Иришкиной части комнаты скрипнули половицы. Повернул голову — увидел, как из-за шкафа появилась похожая в полумраке на призрак моя двоюродная сестра.

Иришка замерла рядом с моей кроватью. Прислушалась к звукам моего дыхания. Тут же пугливо взглянула на окно, где покачнулась штора. Забралась на мою кровать, улеглась на бок. Почти минуту пристально разглядывала моё лицо — я тоже смотрел на сестру сквозь узкую щель между прикрытыми веками.

Я почувствовал на своём лице тепло Иришкиного дыхания.

— Вася, ты спишь? — спросила Лукина.

— Сплю, — ответил я.

Заметил, как дрогнули Иришкины губы: моя сестра улыбнулась.

— Вася, ты думаешь, что Гена сбрил усы ради меня? — спросила Лукина.

«Эмма, стоп».

«Конечно, господин Шульц».

— Нет, — сказал я.

— Что, нет? — переспросила Иришка.

— «Нет» — это значит, что я не думал ни о Генке, ни о его усах. «Нет» — это значит, что Тюляев сбрил усы не ради тебя.

Лукина взглянула на моё лицо.

Я почувствовал, что от неё запахло мятной зубной пастой.

— А мне показалось, что Гена сбрил усы по моей просьбе, — заявила Иришка.

— По твоей, — согласился я. — Но не ради тебя.

Иришка фыркнула.

— Как это? — спросила она. — Разве это не одно и то же?

Лукина приподнялась на локте — теперь она посмотрела на меня сверху вниз.

В её глазах отразилась заглядывавшая к нам в окно луна.

Я вздохнул и ответил:

— Всё очень просто, сестрёнка. Тюляев сделал это ради себя. Тут без вариантов.

— Вот видишь…

— Вижу, — сказал я. — Но не то, что увидела ты. Не обманывай себя, сестрёнка. Чтобы после не разочароваться.

— Не понимаю тебя, братишка, — сказала Иришка. — В чём я разочаруюсь? Вася, поясни.

Глава 10

По тёмному двору проехал автомобиль. Свет его фар скользнул по не зашторенному окну спальни. На секунду он осветил бледное лицо моей двоюродной сестры. За это время я хорошо рассмотрел широко открытые Иришкины глаза. Увидел, что обе косички на голове Лукиной шевельнулись, будто змеи в причёске мифической Медузы Горгоны. Лукина пошевелилась, чуть приблизилась ко мне — пружины кровати тихо скрипнули. За шкафом на Иришкиной половине комнаты громко тикал будильник. Он отсчитывал время до сигнала к моему (и Иришкиному) утреннему пробуждению.

— Сестрёнка, ложись спать, — сказал я. — Завтра поговорим.

Иришка дёрнула головой.

— Я не усну сейчас, — заявила она. — Поговорим сейчас.

Я зевнул, и закрыл глаза.

Почувствовал толчок в бок. Улыбнулся.

— Вася, не спи! — сказала Иришка. — Так не честно! Поговори со мной. Почему ты решил, что Генка сбрил усы не ради меня?

Я снова увидел над собой блеск Иришкиных глаз.

Сказал:

— Потому что по-другому не бывает, сестрёнка. Смирись с этим. Люди, и мужчины в частности — очень эгоистичные существа. Какими бы бескорыстными наши поступки ни выглядели со стороны. Твой Тюляев — не исключение. Это нормально. Так заложено в нас природой. Поэтому не обманывай себя. Не считай Генку «особенным». Сними розовые очки. Воспринимай реальность такой, какая она есть.

Иришка повела плечом.

— Но ведь Генка же их сбрил, — сказала она. — После моего намёка. Разве не так?

— Всё так, сестрёнка. Всё было именно так. Вот только ты не правильно распознала цель Генкиного поступка. Его цель состояла не в том, чтобы ты порадовалась. Не обманывай себя. Бескорыстный Дедушка Мороз остался в детстве. Но детство уже закончилось. Реальность такова, что бескорыстных людей не бывает. Нами движет желание порадовать себя любимых. Мы думаем в первую очередь о себе.

— Неправда! — возразила Лукина. — Не все же мужчины эгоисты…

— Все, — сказал я. — В том числе и я, и твой отец, и Тюляев.

— Почему же Гена не сбрил усы на прошлой неделе? Или не сделал этого месяц назад? Почему он их убрал только после того, как понял: мне он больше нравится без усов?

Косички снова шевельнулись.

— Чтобы понравиться тебе. Разве я с этим спорил?

— Но ты же сказал…

— Я сказал, что сделал он это ради себя любимого. Не понимаешь?

Иришка покачала головой и ответила:

— Нет. Не понимаю.

Я приподнялся, прислонил подушку к спинке кровати. Опёрся об неё спиной — мои глаза оказались на одном уровне с глазами двоюродной сестры. Иришкино дыхание теперь холодило кожу на моей груди.

— Ты рассуждаешь о Генкином поступке, отталкиваясь от того, чего хочешь ты. Ведь это твоё желание: чтобы Тюляев заботился о тебе, порхал вокруг тебя, словно бабочка вокруг цветка. Разве не так?

Я выдержал паузу.

— Допустим, — сказала Иришка.

— Теперь задумайся, чего хочет Геннадий.

Лукина повела плечом и спросила:

— Чего же он хочет?

— В настоящее время он хочет тебя: хочет быть рядом с тобой, хочет тобою обладать. Считает тебя своим ценным призом. Потому он и сбрил усы. Чтобы получить то, чего хочет он. А не потому, что так захотела ты. Улавливаешь разницу между этими двумя поводами? Внешне они выглядят схоже. Но в корне отличаются друг от друга. Хотя для тебя они сейчас обозначают одно и то же.

— Почему это? — спросила Иришка. — Если Генка сделал это не ради меня…

— Мы всегда и всё делаем только ради себя, — сказал я. — Даже когда спасаем человека при пожаре. Нас и в этом случае волнуют только свои желания. Мы уверены: если струсим — будем всю жизнь себя в этом упрекать. Представляем, как предстанем в глазах окружающих в геройском ореоле. Все эти мысли пролетают в разуме за мгновение, почти неуловимо. Мы лишь делаем для себя вывод: надо.

Я усмехнулся.

Сообщил:

— Венец нашего эгоизма — это когда мы требуем, чтобы и другие разделяли наши «хочу». Но это уже глупость. Или самообман. Ты же не глупая девчонка, сестрёнка. Выброси эти детские фантазии из головы. Никто не исполнит твои желания, лишь по доброте душевной. Он это сделает только тогда, если такой поступок удовлетворит и его собственное «хочу». Понимаешь, о чём я говорю?

— Не совсем, — сказала Иришка.

Я вздохнул.

— Объясню тебе на Генкином примере. Мы с тобой уже выяснили, чего он хочет. С этой точки зрения и взгляни на его жест с усами. Усы Геннадий принёс в жертву именно своему «хочу». Сделал он это, лишь когда убедился, что такой поступок добавит ему, Генке, привлекательности в твоих глазах. Потому что он борется за ценный приз. Помнишь, мы с тобой уже беседовали о «ценности»?

— Помню.

— Случай с усами доказал, что Тюляев всё ещё считает тебя «ценной». Разве не так?

— Наверное, — ответила Иришка.

— Ты неплохо поработала, сестрёнка. И тогда в кафе. И при общении с Генкой у себя дома. В целом, ты вела себя правильно. Теперь ты пожинаешь плоды своих усилий. Разве не так? Генка тебя явно заметил. Ты его заинтересовала. Что будет дальше — зависит от тебя. Чем дольше будешь в Генкиных глазах ценным призом, тем больше будет «сбритых усов». Не почивай на лаврах — вот, что главное.

— Так я и не… это, не почиваю, — сказала Лукина.

— Разве? — спросил я. — А вот мне показалось, сестрёнка, что ты расслабилась. Вижу, как ты повторяешь любимую ошибку всех женщин. Ты посчитала, что если понравилась мужчине однажды, то будешь нравиться ему всегда. Я тебя разочарую: это не так. Генкин интерес к тебе не ослабнет лишь до тех пор, пока ты представляешь ту самую пресловутую «ценность» в его глазах. Я ясно излагаю?

Иришка покачала головой.

— Не совсем, — ответила она.

Я взмахнул рукой.

Пояснил:

— Чем ценнее приз, тем он желаннее для мужчины. Мы с тобой это уже обсуждали. Вот только ты позабыла, что ценность всегда относительна. Мужчина везде и во всём ищет подтверждение своего высокого статуса в обществе. Стремится к повышению того самого статуса. Битва за ценный приз — это лишь часть борьбы за статус. Мужчина получает то, что хотят другие — доказывает, что он лучший.

Я спросил:

— Пока всё понятно говорю?

Лукина тряхнула косичками.

— Да, — произнесла она. — Понимаю.

— Прекрасно, — сказал я. — Тогда поясни мне, сестрёнка, как Геннадий определит твою ценность?

— В каком смысле?

— В прямом, в каком же ещё? Как он в борьбе за тебя почувствует себя победителем? Как поймёт, что он лучше других? Что ему подскажет, что удачная охота на тебя, Иришка, поднимет в глазах окружающих его статус? Статус для мужчин — это главное. Помни об этом, если хочешь, чтобы мужчина бросил к твоим ногам убитого мамонта. Ты же хочешь бивни и шкуру мамонта, сестрёнка?

Я увидел, как пошевелились брови на чуть посеребрённом лунным светом Иришкином лице.

— Зачем мне шкура мамонта? — спросила Лукина.

Я ухмыльнулся и уточнил:

— Не знаешь, зачем тебе цветы и мороженое, новое платье и новые туфли, красивые серьги и кольца? Открою тебе секрет: в наше время шкура мамонта выглядит не так, как она выглядела в каменном веке. Но она не потеряла своей значимости и ценности. Для мужчины — она знак того, что он лучший. Для женщины — это показатель её ценности в мужских глазах. Теперь понятно?

— Ну… почти.

— Сейчас станет ещё понятнее, — пообещал я. — Ты помнишь, что именно делает женщину ценным призом? Я тебе об этом уже говорил. И нет, это не ваши «женские прелести». Ценность любого товара определяет спрос. Чем больше желающих заполучить товар, тем выше его ценность. Так же и с женщиной. Чем больше мужчин сражаются за знаки её внимания, тем желаннее победа в борьбе за неё.

Я вздохнул и спросил:

— Как много парней делают тебе комплименты, сестрёнка? Как часто парни смотрят тебе вслед? Сколько раз в этом месяце тебя пригласили на свидание? Почему на тебя не засматриваются одноклассники и парни из параллельных классов? Помнишь, как это было в кафе? Почему ты не покажешь Генке, что он выбрал тебя не в отделе уценённых товаров, а отхватил всеми желанный дефицит?

Иришка растерянно моргнула.

— Как же я это покажу? — спросила она.

— Да как захочешь, — ответил я. — Есть много способов. Выбери любой, какой тебе больше нравится.

— Например?

— Например… слезь с моей кровати и включи свет.

— Зачем?

— Сделай, что я сказал. Сейчас всё объясню.

Пружины на кровати снова поныли — Лукина неохотно встала. Застонали половицы.

Я зажмурил глаза — в комнате вспыхнул свет.

Лукина вернулась в мою часть комнаты, развела руками и спросила:

— Ну, и… что?

Иришка, как и я, щурила глаза.

— К зеркалу подойди, — велел я. — Опиши мне, что ты там увидишь.

Лукина послушно развернулась и прошагала по узкому проходу между стеной и шкафом.

Половицы замолчали.

Я выждал пару секунд и потребовал:

— Рассказывай, сестрёнка. Что видишь?

— Себя я вижу, — ответила Лукина. — Себя в старой маминой ночнушке. Что ещё я должна увидеть? Что грудь у меня маленькая?

Я ухмыльнулся.

— Маленькая или большая грудь — это понятия относительные. Особенно в твоём случае. Нормальная у тебя грудь, не переживай. Женская грудь любая важна, женская грудь каждому мужчине нужна. Я тебя не про грудь спросил. На голову свою посмотри. Разве ты заинтересовала парней в кафе такой причёской? Что это за косички у тебя опять, как у Тоси Кислициной из фильма «Девчата»?

Половицы обиженно пискнули, словно Лукина около зеркала переступила с ноги на ногу.

— Сам бы попробовал каждую ночь спать на бигудях! — откликнулась Иришка. — Хорошо тебе говорить. Плюнул утром на руку, пригладил волосы и пошёл в школу. В Тосю Кислицину, между прочим, самый красивый парень в фильме влюбился. Ему Тосины косички очень даже понравились. Мне кажется, что Генка Тюляев чем-то похож на Илью Ковригина из фильма «Девчата».

— Ты не в лесу живёшь, как этот Ковригин, — сказал я. — Мужчины сравнивает твою внешность с внешностью других девчонок, а не с медвежьими и волчьими мордами. Генка не лес в тайге валит. Он на сцене в среду выступит. На танцах после концерта ему девчонки глазки строить будут. Чтобы он этого не заметил, ты должна затмить всех других девиц. Но не этими же Тосиными косичками!

Услышал, как Лукина вздохнула.

— Я завтра перед сном бигуди накручу, — пообещала Иришка.

— Бигуди, — сказал я, — это хорошо, это прекрасно. Но это полумеры. В этот раз они не сгодятся. Или сгодятся лишь в крайнем случае. Да и потом… в четверг ты снова с косичками в школу явишься? Сестрёнка, ты ещё не надумала сменить причёску? Ты уже не пионерка. Тосей Кислициной выглядеть не обязательно. И уж точно тебе не стоило бы бегать за мужиками с кастрюлей по тайге. Как считаешь?

Иришка выглянула из-за шкафа. Стыдливо отбросила с плеч косички.

— Что, считаю? — сказала она. — Ты про причёску или про кастрюлю спросил?

— Плевать мне на кастрюлю, — заявил я. — У тебя есть два дня, сестрёнка, чтобы сделать новую стрижку. На танцы ты придёшь красивая и нарядная. Сразишь там наповал всех парней, а не только Тюляева. Но для этого придётся над собой поработать. В среду в школу не пойдёшь. Отправишься в парикмахерскую. Утром попросишь маму — она посоветует хорошего мастера. Заодно она и с ним договорится.

Лукина прикоснулась руками к косичкам — поочерёдно на них взглянула.

— Какую стрижку мне нужно сделать? — спросила она.

— Модную. За которой несложно ухаживать.

— Меня из школы с такой стрижкой не выгонят?

— Сделай приличную. Как у спортсменки и комсомолки. А не взрыв на макаронной фабрике.

— Это что за стрижка такая?

«Эмма, какая причёска была у Натальи Варлей в фильме „Кавказская пленница“?»

«Господин Шульц, у актрисы Натальи Варлей, сыгравшей Нину в фильме „Кавказская пленница“, была причёска объёмное каре с густой рваной чёлкой».

— Сделай себе каре, — сказал я.

— Как у Клубничкиной? — удивилась Иришка. — Вася, ты с ума сошёл?

Я потёр подбородок.

Задумался над тем, почему Света Клубничкина не походила на Наталью Варлей.

— Сделай каре с чёлкой, — сказал я.

— Это что за стрижка такая? — спросила Лукина.

Я вздохнул и потребовал:

— Карандаш и тетрадь принеси. Нарисую.

Иришка шустро метнулась к своему столу — вернулась она с черновиком по математике и с простым карандашом в руках.

Я в меру своего скромного таланта изобразил на тетрадной странице Иришкино лицо: чуть раскосые глаза, острые скулы, подбородок с ямочкой. Портрет в целом получился похожим на оригинал. Хотя Черепанов нарисовал бы Иришку лучше. К Иришкиному лицу я добавил причёску Натальи Варлей. Отметил, что моя сестра с новой причёской выглядела, как минимум, необычно. Подумал о том, что получившийся образ мало чем походил на образ Светы Клубничкиной.

С моими выводами согласилась и Лукина. Иришка взяла мой рисунок в руки, подошла к зеркалу. Сравнила мой рисунок со своим отражением. Будто бы раздражённо отбросила с плеч косички.

— Переставлю будильник на час назад, — заявила она, — поговорю утром с мамой. Генка ради меня усы сбрил. А я ради него отрежу эти дурацкие косы.

* * *

Утром я сквозь сон слушал, как Вера Петровна Лукина на повышенных тонах общалась с дочерью. Слышал преувеличенно трагичные причитания Веры Петровны и слёзный голос Иришки. Подумал о том, что моя двоюродная сестра характером больше походила на свою маму, а не на своего отца. Отметил, что Виктор Семёнович Лукин в общении жены и дочери участия не принял. За утро я ни разу не услышал его голос, словно Виктора Семёновича утром дома и не было.

Иришка разбудила меня, едва только её родители ступили за порог. Я увидел на лице своей двоюродной сестры победную улыбку. За завтраком Иришка сообщила: у неё «всё получилось». Лукина сказала, что мама одобрила её выбор стрижки. Заверила меня, что Вера Петровна сегодня «договорится» с парикмахершей. Иришка радостно сверкнула глазами и заявила, что в среду на танцы после концерта явится не только нарядная, но и с новой стрижкой.

Радостно сказала:

— Пусть эта Клубничкина лопнет от зависти!

* * *

Тюляева по пути в школу мы сегодня не встретили, потому что отправились на занятия раньше обычного времени. Весь путь до школы Иришка представляла, как ахнут при виде неё «мальчишки» — завтра на танцах. Прикидывала, что скажет Клубничкиной, если та обвинит её в «подражательстве». Радовалась тому, что пропустит завтра уроки в школе (ради похода в парикмахерскую).

У школьного гардероба мы встретили Надю Веретенникову.

— Вася, это правда, что тебе скоро медаль дадут? — спросила она.

— Конечно, дадут, — ответила ей Иришка.

Нядя-большая взглянула на мой комсомольский значок.

— Здорово! — сказала она, словно увидела не значок, а медаль за «За отвагу на пожаре».

О медали меня перед уроком спросили ещё два одноклассника.

Причиной этих расспросов я поинтересовался у Черепанова.

Алексей пожал плечами и ответил:

— Это я им рассказал. А что такого? Тебя же обязательно наградят.

* * *

Сегодня в спортзале перед началом урока физкультуры я продемонстрировал Черепанову тот самый приём, которым «вырубил» Романа Шипулю. Слушал меня не только Алексей, но и другие мои нынешние одноклассники. Они стояли справа и слева от меня — Лёша посоветовал им не становиться передо мной.

— Всё просто, — сказал я. — Кувыркаемся через плечо. Если бьёшь правой ногой, то кувырок идёт через правое плечо. Подходишь ближе к сопернику. Делаешь кувырок. Падаешь за соперником: с правой стороны от него. За счёт падения вперёд удар становится жёстким, тяжёлым, нокаутирующим. Вот, смотри.

Я стал в стойку. Рукой показал расстояние до противника. Сделал кувырок, махнул в воздухе ногами.

Услышал восторженные «вау!»

— Это… как это? — переспросил Черепанов.

Он неуклюже кувыркнулся по полу — спровоцировал смешки десятиклассников.

Лёша поднялся с пола и попросил:

— Покажи ещё раз.

Я повторил приём.

Моя правая пятка вновь рассекла воздух там, где была голова воображаемого противника.

Я мягко перекатился через плечо. Вскочил на ноги и снова стал в переднюю стойку.

— Неплохо, Пиняев, — раздался у меня за спиной голос физрука, — хорошая акробатика.

Я обернулся в тот самый момент, когда прозвенел звонок на урок. Увидел, как Илья Муромец поднёс к губам свисток и продублировал сигнал школьного звонка.

— Построились! — скомандовал физрук.

Он тут же добавил:

— Пиняев, подойди.

Илья Муромец окинул меня сонным взглядом и протянул мне большой блестящий ключ.

— Сходи в тренерскую, принеси два волейбольных мяча, — сказал он. — Увидишь их. Они на полу в сетке лежат.

С ключом в руке я двинулся на выход из зала.

Физрук взглянул на неровную шеренгу десятиклассников и словно нехотя скомандовал:

— Равняйсь!..

…В тренерской пахло примерно так же, как и в мужской раздевалке спортзала.

Сетку с мячами я увидел ещё с порога, едва только вспыхнул свет. Я взял два мяча и пошёл к выходу.

Но около заваленного всякой всячиной стола я замер. Потому что заметил на столе финский нож с чёрной рукоятью.

Секунд десять я рассматривал «финку».

Подумал: при должной сноровке таким ножом несложно было бы зарезать женщину.

Глава 11

На уроке физики я слушал объяснения учительницы. Но думал вовсе не о волновой оптике. Мои мысли вертелись около той финки которую я заметил на столе в тренерской. Генка Тюляев ещё пару дней назад меня заверил, что Дмитрий Фомич Попов уже никогда не окажется на свободе — так ему сказал отец. Я сам для себя пометил тогда, что на концерте Фомич никого не убьёт. Мысли о том убийстве исчезли из моей головы. Но они вернулись, когда я обнаружил в тренерской комнате нож.

Ещё в начале урока физики я вновь запросил у Эммы информацию о двух оставшихся в школе физруках. Моя виртуальная помощница снова расписалась в своей беспомощности: ни Васильич, ни Илья Фёдорович Иванов не оставили в интернете следов своего существования. Не нашла Эмма и упоминаний об убийстве женщины во время школьного концерта в шестьдесят шестом году. Вот только она не отыскала эту информацию и в прошлый раз, когда Дмитрий Фомич Попов оставался на свободе.

Сегодня на уроке я вообразил, как двадцать третьего февраля перед концертом Фомич увидел в зрительном зале Серафиму Маркелову. Допустил, что взгляды Попова и Маркеловой встретились. Представил: Фомич понял, что Серафима его узнала, и решился на убийство. Он прогулялся до спортзала, где готовились к выступлению юные артисты. Взял в тренерской комнате финский нож. Дальше всё случилось, как описал мне растолстевший и постаревший Черепанов: произошло убийство.

Я покачал головой и вдруг представил хитрую улыбку Натальи Ивановой, жены нашего физрука Ильи Муромца. Вспомнил, как жена Муромца шла на кухню, покачивая бёдрами. Мысленно создал в голове ситуацию: Иванова пришла на концерт и повстречала там любовника — Илья Муромец заметил их влюблённые взгляды. Вспышка ревности в исполнении Ильи Фёдоровича даже в моём воображении выглядела неестественно. Но я всё же напомнил себе о том, что доступ к финке у Муромца тоже был.

Вот только этот доступ к финскому ножу у физруков был в прошлый раз. Теперь же им придётся подыскать иное орудие убийства (если я ошибся, и в убийстве женщины виновны были Муромец или Васильич). Потому что финский нож сейчас лежал не на столе в тренерской комнате, а у меня в портфеле. На эту кражу моя совесть отреагировала спокойно. В этом случае я договорился с ней без проблем. Если Муромец или Васильич завтра всё же решатся на преступление, то пусть подыщут другое орудие убийства.

* * *

Перед шестым уроком ко мне подошла Иришка и сообщила о том, что Света Клубничкина сегодня не пришла в школу.

— Это мне девчонки из десятого «А» класса сказали, — пояснила Лукина.

Я пожал плечами.

Напомнил:

— Ты тоже завтра в школу не пойдёшь. Бывает.

Иришка чуть склонилась над моей партой — её косички повисли, будто канаты.

— Вася, вспомни, что нам вчера говорил Гена Тюляев.

— А что Генка вам говорил? — шёпотом спросил Черепанов.

Он запрокинул голову, посмотрел на Иришку.

Лукина взглянула на него сверху вниз.

— Гена говорил, что после репетиции решит «наболевшую проблему», — сообщила она

Иришка спросила:

— А какая у нас проблема самая наболевшая?

— Клубничкина? — сказал Алексей.

Он приподнял брови.

— Клубничкина, — подтвердила Иришка.

Она огляделась по сторонам, будто испугалась, что наш разговор подслушают.

Лукина снова склонилась над нашей партой и пояснила:

— Из-за Клубничкиной Василия едва не зарезали. Разве не так? Это Светка создаёт нам проблемы. Науськивает на Васю мальчишек. Сколько можно такое терпеть? Понятно же, что с Клубничкиной пора было «решить». Да и с кем ещё Геннадий «решал бы проблему» после вчерашней репетиции? С Ермолаевыми он бы и на перемене между уроками поговорил.

Алексей взглянул на меня, затем снова повернулся к Иришке.

— Что значит, «решить»? — спросил он.

Лукина выпрямилась, пожала плечами.

— Я откуда знаю? — сказала она. — Генка нам этого не говорил. Но я уверена: раз Гена пообещал, что разберётся с «проблемой» — значит, он с ней разобрался. Или вы считаете Гену Тюляева пустомелей?

Черепанов нахмурился.

— Не понимаю, — сказал он. — Как он со Светкой «разобрался»?

Лёша толкнул локтем мою руку, спросил:

— Вася, а ты чего молчишь?

Я развёл руками.

— Что ты хочешь от меня услышать?

— Почему Клубничкина не пришла в школу?

— Испугался за свою Светочку? — спросила Лукина.

Она усмехнулась.

Лёша пристально посмотрел Иришке в глаза.

— Во-первых, Клубничкина не моя, — сказал он. — А во-вторых, сейчас я больше волнуюсь за Тюляева… как это ни странно. Как бы твой Геночка не натворил глупостей.

— Каких ещё глупостей? — спросила Иришка.

Её голос дрогнул.

Черепанов повёл плечом.

— Ну, не знаю, — ответил он. — Что он такое вчера сделал, что Клубничкина пропустила уроки? Светка никогда занятия не прогуливала. Если она не пришла, то у неё была для этого веская причина. Или же с ней что-то случилось.

— Что с ней случилось? — сказала Лукина. — На что ты намекаешь?

— Ты же сама говорила, что с ней вчера побеседовал Тюляев, — напомнил Лёша.

Иришка кивнула.

— Наверное, побеседовал. И что с того?

Она чуть склонила на бок голову.

— Как это, что? — спросил Черепанов. — Тебе не интересно, что Генка такого вчера сказал, из-за чего Клубничкина не пришла в школу? Или… что он с ней вчера сделал.

— В каком смысле… сделал? — удивилась Лукина. — Не понимаю, о чём ты говоришь. Не убил же он её. Ну, может его папа Клубничкину арестовал. Из-за того случая с ножом.

— Возможно, — сказал Алексей. — Только её? А Ермолаевых не тронул? Видел я их сегодня.

Иришка пожала плечами.

Посмотрела на меня.

— Ничего не знаю, — заверил я. — Сегодня после уроков сами Генку расспросите. Если, конечно, он тоже не прогулял уроки.

Лукина покачала головой.

— Я Гену сегодня видела, — сообщила она. — На перемене перед физкультурой. Он ничего такого… не говорил.

— Вот и прекрасно, — заявил я. — Скоро мы с ним встретимся. Поинтересуемся, как прошло его вчерашнее общение с «наболевшей проблемой».

* * *

У одиннадцатого «Б» класса сегодня было на один урок больше, чем у нашего. Это мы выяснили, когда заглянули в их расписание. Я напомнил сестре о том обещании, которое дал нам Тюляев позавчера: Генка пообещал, что поможет во вторник с разбором корреспонденции. Поэтому мы не ждали Генку в школе — в составе дружного квартета пошли после уроков к Лукиным. Я сказал, что Геннадий вряд ли нарушит своё обещание сейчас. Заявил, что сам прогуляюсь на автобусную остановку вечером и позвоню Тюляевым, если Генка к нам всё же не явится.

От репетиций я сегодня отказался. Сказал Черепанову, что к завтрашнему концерту он готов. Заявил, что сегодня Алексей отдохнёт от музыки. Я пренебрег и родственными обязанностями и мужской солидарностью: со стороны понаблюдал, как Надя и Иришка мстили Черепанову за его вчерашнюю шутку (девчонки напомнили Лёше о разрезанной на десять частей фотографии). Девчонки без устали кололи Черепанова смазанными женским ядом словесными шпильками. Лёша стойко сносил эти уколы — изредка огрызался в ответ и злил девчонок победной улыбкой.

Я поступил не по-товарищески: оставил Алексея в спальне наедине с двумя обиженными девицами. Потому что прогулялся до продуктового магазина за мороженым. Покупку мороженого единогласно одобрили все, даже Черепанов. Я свой поход объяснил желанием поощрить «хоть так» работников моего «отдела писем». В прихожей я прихватил (из будто бы случайно позабытого там портфеля) финский нож. Финка, завёрнутая в газетную бумагу (взятую там же, в тренерской комнате), перекочевала в стоявшую около входа в магазин «Гастроном» урну с мусором.

* * *

Геннадий не обманул наши ожидания: он явился в квартиру Лукиных, едва только я вернулся из магазина. Тюляев сразу же получил от Иришки в награду за исполненное обещание мороженое в вафельном стаканчике. Лукина отвела его в свою комнату, где дружно шуршали конвертами и листами бумаги Надя и Алексей (к тому времени я ещё не включился в работу). Генка поставил свой портфель рядом с Иришкиным столом, поздоровался с нами, окинул взглядом фронт работы (с позавчерашнего дня нераспечатанных писем стало меньше, но их всё ещё было предостаточно).

Черепанов и Степанова едва ли не хором поинтересовались у Генки, что произошло вчера на вечерней репетиции спектакля.

— А что там произошло? — не понял смысл вопроса Тюляев.

— Ты поговорил с Клубничкиной о том случае с ножом? — спросил Алексей. — Как… всё прошло?

Генка победно улыбнулся.

— Вот вы о чём, — сказал он. — Поговорил.

Тюляев остановился в проходе около шкафа (на границе между моей и Иришкиной частями комнаты), пожал плечами.

— Нормально всё прошло, — ответил Гена. — Иначе и быть не могло.

— Нормально? — переспросил Алексей. — Поэтому Клубничкина не пришла сегодня в школу?

— Её не было в школе? — вполне искренне удивился Тюляев. — Не знал об этом. Не встретил её сегодня на переменах. Подумал, что она прячется от меня после вчерашнего.

— А что случилось вчера? — спросила Иришка.

Генка взмахнул мороженым (развёл руками).

— Ничего особенного, — ответил он. — Мы со Светланой пообщались после репетиции. Спокойно, без ругани. Клубничкина пошла домой живая и здоровая. Во всяком случае, вчера она больной не выглядела: я этого не заметил. Хотя Светлана и расстроилась, конечно. Но иначе и быть не могло: уж очень она перестаралась с этими своими женскими интригами.

— Что ты ей сказал? — поинтересовался Черепанов.

Он положил на стол недочитанное письмо.

— Да почти ничего, — ответил Генка. — Прочёл ей один интересный документ. Только и всего. Попросил, чтобы она забрала документы и перешла в любую другую школу нашего города. У Клубничкиной тётка в гороно работает. Поэтому с переходом в другую школу у Светки проблем не будет. Проблемы у неё случатся, если она останется в своём нынешнем классе.

— Какие проблемы? — спросила Иришка.

— Что за документ ты ей показал? — поинтересовался Алексей.

Мы примерно три секунды наблюдали за тем, как Тюляев ел мороженое и затягивал интригу.

Генка снова взмахнул чуть уменьшившимся в размерах вафельным стаканчиком.

— Это неофициальная бумага, — сказал он. — Я пообещал Клубничкиной, что неофициальной она и останется. Я поклялся Светке, что никому эту бумажку не покажу. Если Светка выполнит моё условие. По-моему, всё справедливо. Я не потребовал от неё ничего невозможного. Так что всё будет хорошо, вот увидите.

— Так что же это за документ? — сказала Лукина. — Гена, ты нам его покажешь?

Тюляев пожал плечами и ответил:

— Никому не покажу. Пока. Потому что пообещал.

Он снова отвлёкся на поедание мороженого.

Иришка прикоснулась к его руке.

— Гена, — сказала она, — так не честно. Мы же умрём от любопытства. Хотя бы намекни нам, чем ты её припугнул.

Генка ухмыльнулся и заявил:

— Документ вам не покажу. Даже не уговаривайте…

Он решительно покачал головой.

Тюляев ухмыльнулся и добавил:

— … Но расскажу вам о том, что в этой бумаге написано.

Он посмотрел на Иришку — полюбовался на радостный блеск её глаз.

Я отметил, что моя двоюродная сестра и Тюляев сейчас будто бы общались друг с другом, не замечали никого вокруг.

Поэтому напомнил о себе, сказал:

— Рассказывай, Геннадий. Мы тебя внимательно слушаем.

Генка кашлянул, посмотрел в мою сторону — он будто только сейчас вспомнил о моём существовании.

— В субботу мы с папиным другом дядей Серёжей Лампасовым ездили домой к Ромке Шипуле, — сообщил Геннадий. — Шипуля сперва отнекивался: говорил, что не был в четверг около нашей школы и никому не угрожал ножом. Ромка поначалу вёл себя борзо, как дядя Серёжа и предсказывал. Но я прочёл ему твоё, Василий, заявление…

— Какое заявление? — спросила Иришка. — Вася, ты написал заявление в милицию? Почему мне об этом не сказал?

Генка покачал головой.

— Вася ничего не писал, — ответил он. — То заявление настрочил я. Под диктовку дяди Серёжи. Дядя Серёжа сказал, что с заявлениями потерпевшего и свидетелей на руках наши дела пойдут веселее, чем если мы явимся к Шипуле только с угрозами. Поэтому я прочёл Ромке Васину заяву. Прочитал свидетельские показания Ермолаевых…

Он взглянул на меня и сказал:

— Сёма и Серёга тоже ничего не писали. Но Ромка-то об этом не знал. Он поначалу выкрутасничал. Но Лампасов объяснил ему, что нападение с ножом — это уже не хулиганство, а покушение на убийство, да ещё и в составе группы, по предварительному сговору. Он сказал, что за такое условки не будет. Сказал, что в этом случае реальный срок практически гарантирован…

Тюляев ухмыльнулся.

— … Дядя Серёжа описал ему, что бывает с такими, как Ромка, в тюрьме. Лампасов был убедителен. Вот тогда Шипуля струхнул. Я сказал Ромке, что он ещё не в тюрьме только потому, что мне жаль Ермолаевых. Ведь они гарантированно пойдут за Романом прицепом. Я сказал, что Сёма и Сергей нормальные парни. Сказал: не хочу, чтобы они пострадали из-за Клубничкиной.

После взятой на поедание мороженого пятисекундной паузы Генка взглянул на Иришку и продолжил:

— Я пообещал Шипуле, что мой отец не даст хода Васиному заявлению. Сказал, что не отдам отцу и нож, на котором остались Ромкины отпечатки пальцев, и который опознал потерпевший. Но всё это случится только в том случае, если Роман письменно признается: это именно Светлана Клубничкина попросила его избить десятиклассника Василия Пиняева.

— Шинуля написал? — спросил Черепанов.

— Конечно, написал, — ответил Генка. — Чёрным по белому заявил, что его бывшая одноклассница Светлана Клубничкина потребовала, чтобы он нанёс Василию Пиняеву, с которым Роман лично не знаком и не имеет к нему никаких претензий, тяжкие физические повреждения. О ноже он не упомянул. Но рассказал, как Клубничкина пообещала отблагодарить его за оказанную услугу.

Тюляев хмыкнул и пояснил:

— Светке эта часть показаний Шипули особенно не понравилась. Ромка написал её с подсказки дяди Серёжи Лампасова. Я заверил Светлану, что об этих Ромкиных словах узнает каждый старшеклассник в нашей школе. Если Клубничкина не перейдёт в другую школу до окончания третьей четверти. Вот собственно об этом мы со Светой и поговорили вчера после концерта.

— М-да, — произнёс Черепанов.

Лёша и Надя переглянулись.

— Что теперь? — спросила Иришка.

— Светка перейдёт в другую школу, — сказал Тюляев. — Всем от этого будет только лучше: и нам, и Ермолаевым, и даже Клубничкиной. Я считаю, что это приемлемый вариант развития событий. Другого выхода из сложившейся ситуации я не увидел. Папа меня поддержал. Переход в другую школу — это не тюремный срок. И уж тем более, это не смерть от удара ножом в печень, как предсказывал Вася.

Лукина тряхнула головой.

— Ты молодец, Гена, — заявила она. — Я тоже тебя поддерживаю. Клубничкина сама во всём виновата. Пусть радуется, что пойдёт в другую школу, а не отправится в тюрьму.

— А если Светка не уйдёт? — спросил Черепанов.

Он вздохнул.

— Уйдёт! — хором заверили его Гена и Иришка.

Надя Степанова согласилась с их утверждением: кивнула.

* * *

Перед сном Иришка снова явилась в мою часть комнаты.

Мы с ней обсудили поступок Тюляева.

Лукина самостоятельно разобрала Генкину мотивацию (с точки зрения того, что все люди — эгоисты). С большинством её умозаключений я согласился. Ответил на возникшие у моей двоюродной сестры вопросы.

Получил за свои объяснения заслуженный поцелуй в щёку и пожелание «спокойной ночи».

Даже не смотря на то, что я не пояснил Иришке, почему Клубничкина сегодня не была в школе.

* * *

В среду двадцать третьего февраля я проснулся одновременно с Иришкой (по сигналу её будильника).

Вот только в школу я пошёл один (впервые за всё время своего пребывания в Кировозаводске) — потому что в полдень Лукину ждали в парикмахерской.

С Тюляевым я по пути не встретился.

В школе обнаружил, что Лёша Черепанов уже занял своё место за партой.

Алексей пожал мне руку и сказал:

— Светки Клубничкиной пока нет в школе. Она всегда приходила раньше меня. У десятого «А» сейчас литература. Я только что заглянул к ним: Клубничкиной в кабинете литературы не было. Неужто она действительно заболела?

Я пожал плечами.

— Может, и заболела.

Я кивнул в сторону Нади-маленькой и заявил:

— Девчонки скоро всё разузнают. И нам расскажут.

Черепанов тоже взглянул на Степанову — староста десятого «Б» класса одарила его улыбкой.

* * *

Ближе к середине первого урока в кабинет заглянула конопатая девчонка в пионерском галстуке и сообщила, что Василия Пиняева вызвала к себе директриса.

— Вася, что случилась? — шепнул Черепанов.

Я развёл руками и ответил:

— Понятия не имею.

— Василий, поспеши, — сказала Вероника Сергеевна (учительница математики). — Ты нас отвлекаешь.

Я кивнул и быстрым шагом вышел из класса.

Шёл по школьному коридору — перебрал в уме возможные причины вызова. Мне на ум пришли только три. Первая (и самая вероятная) была в том, что у Клавдии Ивановны возникли связанные с сегодняшним концертом вопросы. Второй возможной причиной я посчитал исчезновение ножа из комнаты физруков. Третья же причина была наименее вероятной: драка с Романом Шипулей.

Около кабинета директрисы я на пару секунд замер, прислушался.

Услышал женские голоса.

Постучал в дверь, потянул её за ручку.

Заглянул в кабинет и сказал:

— Клавдия Ивановна, здравствуйте. Вызывали?

— Здравствуй, Василий. Вызывала. Проходи.

Я шагнул через порог — обнаружил, что стул для посетителей около директорского стола занят.

Увидел: напротив облокотившейся о стол директрисы сидела Лена Зосимова.

Комсорг школы обернулась и одарила меня сердитым взглядом.

Глава 12

Я прикрыл дверь и невольно отметил, что в кабинете директрисы прохладно. Увидел, что около стола Клавдии Ивановны открыта нараспашку форточка (рядом с форточкой покачивалась штора). Почувствовал в воздухе ещё не выветрившиеся запахи табачного дыма и валерианы. Взглядом отыскал спрятанное на столешнице за большим дыроколом блюдце с тремя сигаретными окурками. Невольно взглянул на портрет Ленина — мне показалось, что Владимир Ильич чуть насупился. Я опустил взгляд на директрису (нервно постукивавшую пальцем по столу) и на Лену Засимову (которая следила за моим приближением, хмурила брови).

Клавдия Ивановна выглядела, как обычно: собранные на затылке в пучок седые волосы, серый пиджак. Директриса посмотрела на меня строго, но без неприязни. Она сказала, чтобы я прихватил стоявший у стены стул и присел рядом с Зосимовой. Я выполнил её распоряжение: установил в полушаге от Лены скрипучий стул. Присел — деревянная спинка стула чуть покачнулась при встрече с моей спиной. Я снова коснулся взглядом блюдца с окурками. Отметил, что запах табачного дыма я почувствовал в этом кабинете впервые. Посмотрел на лицо комсорга. Увидел, что Лена нервно покусывала губы и теребила пальцем манжету на платье.

— Василий, у нас ЧП, — сказала директриса. — Возможно, ты уже знаешь: Света Клубничкина из десятого «А» класса заболела. Мы выяснили: в сегодняшнем концерте она участия не примет. Уже точно. А это ставит под угрозу весь концерт.

Клавдия Ивановна покачала головой.

— Без исполнительницы главной роли театральное представление не состоится, — сказала она. — Я уже уточнила этот момент у наших театралов. Заменить Светлану Клубничкину сегодня некому. Ребята из театральной студии расстроены. Мы тоже.

Зосимова сообщила:

— Василий, я только что была у Клубничкиной дома. У Светы сильные головные боли. Вчера весь день и сегодня ночью у неё была высокая температура. Сейчас температура спала, но Светлана чувствует слабость, почти не встаёт с кровати. На концерт она не придёт.

Лена качнула головой.

— Театральная постановка составляет примерно половину сегодняшнего концерта, — сказала она. — У нас почти не осталось времени, чтобы найти ей замену. Сам понимаешь: если постановки не будет, то концерт станет похож… на жалкий огрызок.

— М-да, — выдохнула Клавдия Ивановна.

Она вынула из ящика письменного стола сигарету. Взглянула на меня. Секунду директриса словно раздумывала, затем всё же закурила.

Я увидел, как табачный дым покружил над столом и устремился через приоткрытую форточку на улицу.

Клавдия Ивановна постучала кончиком сигареты по блюдцу и заявила:

— Отменить концерт мы не сможем. Уже поздно: приглашения розданы. Да и скандал с отменой концерта нам не нужен. Особенно сейчас, когда ещё не утихла связанная с Поповым шумиха. Поэтому концерт состоится. Какой бы он ни получился.

Директриса взмахнула рукой — в воздухе над столом закружили чешуйки пепла.

— Мы с Леной только что обсудили доступные нам способы исправить ситуацию, — сказала Клавдия Ивановна. — Их не так много, как нам бы хотелось. Поэтому мы и позвали тебя, Василий. Решили, что именно ты станешь нашей палочкой-выручалочкой.

Директриса печально улыбнулась.

Лена Зосимова развернулась ко мне, накрыла тёплой ладонью мою руку.

— Василий, мы с Клавдией Ивановной рассмотрели много вариантов изменений в сегодняшнем концерте. Кое-что придумали. Уже договорились с ребятами-балалаечниками. Они исполнят один дополнительный номер. Школьный хор добавит в сегодняшний репертуар песню, подготовленную для концерта на восьмое марта. Вот только этого мало, это не заменит спектакль.

Лена пристально посмотрела мне в глаза.

— Вася, я помню, что вы с Алёшей Черепановым готовили для сегодняшнего концерта ещё одну песню. Ту, которая не втиснулась в регламент. Я рассчитываю, что сегодня вы исполните и её. Сделаете?

Я ответил:

— Разумеется.

Зосимова поощрила мой ответ вымученной улыбкой.

Она прижала ладонью к столешнице мою руку.

— Одна дополнительная песня, — сказала Лена, — это уже хорошо. Но всё равно, этого мало. Понимаешь, Вася?

Зосимова бросила взгляд на директрису — та кивнула в ответ на не озвученный Леной вопрос.

— Василий, мы с Клавдией Ивановной посовещались и решили, что всё освободившееся время концерта предоставим для твоего выступления. Если ты, разумеется, не возражаешь. Мой брат рассказал, как вы вместе с ним ехали в трамвае. Веня остался в восторге от твоих песен. Сказал, что ты больше получаса развлекал публику пением и игрой на гитаре.

Лена чуть склонилась в мою сторону — дохнула на меня запахом мятной зубной пасты.

— Дополнительные полчаса репертуара, — сказала она, — это как раз то, что нам сейчас нужно. Заметь, Вася: хорошего, правильного репертуара — не дворовых песен. Веня мне сказал, что в субботу ты именно такие песни и пел: красивые, популярные — тебе подпевали пассажиры трамвая. Мы понимаем, что времени на подготовку у тебя почти не осталось…

Зосимова вновь нахмурилась и спросила:

— Вася, ты нам поможешь?

Лена замолчала, не сводила с меня глаз.

Клавдия Ивановна затянулась табачным дымом.

— Что скажешь, Василий? — поинтересовалась директриса. — Осилишь эту задачу? Как твой голос? Он выдержит такую нагрузку? Мы с Леной прикинули: четыре уже одобренные нами песни и десяток дополнительных. Плюс номер балалаечников и повторное выступление хора. Уже это здорово бы улучшило нынешнюю ситуацию. Вот только… справишься ли ты, Василий?

Зосимова сжала мою руку.

Я заглянул в её голубые глаза, кивнул.

Ответил:

— Справлюсь, Клавдия Ивановна. Конечно, справлюсь.

Со лба Зосимовой исчезла морщинка.

Лена улыбнулась.

Директриса решительно затушила сигарету.

— Что тебе понадобится для подготовки, Василий? — спросила она. — Окажем тебе любую посильную помощь.

Клавдия Ивановна сдвинула блюдце с окурками за дырокол.

Я развёл руками и ответил:

— Мне понадобится время, Клавдия Ивановна. Хотя бы пять часов. И Лёша Черепанов. Я выясню, какие мелодии он разучивал в своей музыкальной школе. Очень надеюсь, что он там играл не только музыку Моцарта, Шопена и Бетховена. Часов через пять я вам точно отвечу, сколько песен мы исполним. Предоставлю вам список на согласование.

Клавдия Ивановна постучала пальцем по столу.

— Через пять часов… — задумчиво повторила она.

Посмотрела на стоявшее в углу кабинета красное знамя.

За окном директорского кабинета прозвучал громкий детский смех.

— Десять дополнительных песен будет гарантировано, — сказал я. — Подготовлю больше. Сделаю хороший список. Из него через пять часов составим мой репертуар. Постараюсь, чтобы все музыкальные композиции соответствовали духу праздника и сегодняшней повестке. Отдам предпочтение песням из наших советских кинофильмов: только известным песням.

Директриса и Зосимова переглянулись.

Лена кивнула.

Клавдия Ивановна посмотрела на меня.

— Прекрасно, Вася, — сказала она. — Ты нас очень выручишь. Жду от тебя, Василий, список новых песен…

Она бросила взгляд на стену поверх моей головы.

— … К пяти часам. За это время мы с Леной немного перетасуем последовательность концертных номеров. Чтобы твой голос в паузах отдыхал. Разбавим твои выступления выходом на сцену других наших школьных артистов. Но в уже оговоренной очерёдности. Надеюсь, это не внесёт в сегодняшний концерт большую неразбериху.

Директриса взглянула на Зосимову.

— Всё будет хорошо, Клавдия Ивановна, — сказала Лена. — Я тоже потяну время. Концерт пройдёт не хуже, чем обычно. Если не лучше: я уверена, что Васино пение прекрасно заменит спектакль.

— Я очень на это рассчитываю, — произнесла директриса.

Она посмотрела на меня и сказала:

— Спасибо за понимание, Василий. Очень на тебя надеюсь. Мы все на тебя надеемся.

Я бодро заявил:

— Не подведу, Клавдия Ивановна.

— Знаю, Вася, знаю, — сказала директриса. — Помню, что выступлением перед публикой тебя не напугать. Да и у нас всего лишь школа, а не Кремлёвский дворец. Ты справишься. Поэтому мы с Леной к тебе и обратились. Потому и доверим тебе судьбу нашего концерта. А пока ступай домой, Василий. Прихвати с собой Лёшу Черепанова. Я предупрежу педагогов, что освободила вас сегодня от занятий.

Лена убрала пальцы с моей руки.

Я встал со стула.

— Жду тебя и Черепанова в своём кабинете в семнадцать часов, — сказала директриса.

Она прижала ладони к столешнице.

— Всё будет хорошо, Клавдия Ивановна, — заверил я. — Это всего лишь ещё один концерт. Для меня и для вас он не первый и не последний. Уверен, что он пройдёт хорошо. Гости будут довольны. Если и случатся огрехи в наших концертных номерах — ничего страшного. Мы же не народные артисты. Я уверен, что шефы отнесутся к нашим оплошностям с пониманием.

Лена кивнула — её заплетённые в косу волосы покачнулись, подобно маятнику.

— Я тоже на это рассчитываю, Вася, — сказала директриса. — Мы справимся.

Она едва заметно улыбнулась (лишь чуть-чуть сдвинулись в стороны уголки её губ).

Я сделал шаг в сторону двери, но тут же остановился.

Обернулся к Зосимовой и спросил у неё, придёт ли сегодня в нашу школу на концерт Фёдор Митрошкин.

Лена заметно смутилась. Она спросила, почему меня заинтересовал визит Митрошкина.

Я повторил свои же слова:

— Это не последний концерт, Лена. Будет ещё Международный женский день и День космонавтики. Да и много других праздников. Я поучаствую во всех этих концертах, если меня позовут. Сделаю это, что бы помочь школе, и чтобы меня заметили. Потому что я с удовольствием выступил бы и во Дворце культуры во время праздничного концерта в честь юбилея нашего города.

Я развёл руками, взглянул на директрису и сообщил:

— Клавдия Ивановна, я с тысяча девятьсот шестьдесят первого года не стоял перед заполненным залом. С того самого случая, когда сломался мой детский голос. Я соскучился по большой сцене. Уверен, что на концерте в честь юбилея города моё пение придётся как нельзя кстати. Хочу, чтобы сегодня меня услышал Фёдор Митрошкин. Чтобы он сообщил обо мне организаторам майского концерта.

Клавдия Ивановна посмотрела на Лену.

Мне показалось, что Зосимова смутилась.

— Фе… Фёдор придёт, — сказала Лена. — Он обещал.

Зосимова пожала плечами и сообщила:

— Вася, я передам ему твоё условие…

— Это не условие, Лена, — поправил я. — Это всего лишь просьба.

Зосимова кивнула.

— Хорошо, Вася. Я скажу ему.

— Спасибо, Лена.

* * *

В кабинет математики я вернулся за пару минут до окончания урока.

Сразу после звонка сообщил Наде Степановой и Лёше Черепанову о болезни Клубничкиной.

Сказал я и о том, что спектакль сегодня не состоится.

— Это плохо, — сказала Надя. — Гена расстроится. Да и другие ребята тоже. Они много репетировали.

Степанова покачала головой.

Добавила:

— Жалко их.

Вздохнула.

— Это Клубничкина Генке и нам так отомстила, — сказал Алексей. — Точно вам говорю. Светка и Тюляеву, и нам испортила праздник. Она его всей школе испортила. Даже шефам.

— Концерта совсем не будет? — спросила Надя. — А танцы тоже отменили?

Степанова затаила дыхание, сложила на груди ладони.

Черепанов неуверенно повёл плечом, взглянул на меня.

— Концерт будет, конечно, — ответил я. — На Клубничкиной свет клином не сошёлся. Есть и другие артисты. Например, я и Лёша. Так что не переживай, Надя. Мы с Алексеем обязательно спасём праздник.

Я улыбнулся и сообщил:

— Всё будет хорошо. Потому что Лёша Черепанов и Вася Пиняев уже спешат на помощь.

* * *

Лёшу Черепанова порадовала возможность прогулять сегодняшние уроки.

Но расширение нашей концертной программы его взволновало.

Я заверил Алексея, что причин для волнения нет. Пояснил Лёше, что не взвалю на него исполнение незнакомых ему музыкальных композиций.

По пути к Иришкиному дому я расспросил Черепанова, музыку к каким советским песням он учил в своей «музыкалке». Выслушал Лёшины ответы, сделал в уме пометки. Пришёл к выводу, что «всё» лучше, чем я рассчитывал: репертуар выступления получится не столь ярким, как мне бы хотелось, но я не проведу за клавишами весь концерт.

* * *

Иришка удивилась нашему раннему возвращению. Она сходу повторила утверждение Черепанова о том, что Клубничкина своей внезапной болезнью подпортила праздник «всей школе». Заявила, что Света почти наверняка чувствует себя прекрасно. Сказала, что Клубничкина лишь изобразила для Лены Зосимовой симптомы болезни (по системе Станиславского). Лукина посочувствовала Генке. Порадовалась тому, что концерт всё же состоится (а значит, будет и танцевальный вечер после концерта). Мы выпили по чашке чая. Затем Лёша уселся за пианино: он репетировал в гостиной под присмотром Лукиной.

Я же расположился в спальне за письменным столом.

«Эмма, найди мне ноты к песне…»

«Конечно, господин Шульц…»

Первым делом я записал музыку, которую исполнит Черепанов. Тут же отнёс нотную тетрадь в гостиную, вручил её Алексею. Вдвоём с Иришкой мы изобразили строгую комиссию: выслушали музыкальные композиции в Лёшином исполнении. Две песни я одобрил сразу. Ещё две Черепанов отыграл трижды, пока мы с Лукиной его исполнение не «засчитали». Пятую и шестую композиции я забраковал: Лёша не исполнил их сносно ни с третьего, ни даже с пятого раза. Я пометил в нотной тетради отобранные для Лёши композиции — потребовал, чтобы Лёша отыграл каждую ещё как минимум дважды.

Иришка отправилась в парикмахерскую.

Черепанов снова повернулся к клавишам.

Сам же я вернулся за стол и загрузил свою виртуальную помощницу поисками пригодных для концерта песен. Моя память один за другим выдавала «отличные» варианты. Вот только едва ли не все эти песни были написаны после шестьдесят шестого года. Поэтому я их с печальным вздохом вычёркивал и репертуара и снова спрашивал у Эммы, когда была премьера той или иной музыкальной композиции. Выбирал я из тех песен, которые неоднократно исполнял в прошлой жизни — не тратил время на изучение новинок. Между делом я прислушивался к музыке, что доносилась из гостиной. То и дело недовольно кривил губы.

Командовал Черепанову:

— Лёша, эту мелодию повтори ещё разок! Обрати внимание на…

Или заявлял:

— Молодец, Лёша! Приступай к отработке следующей композиции!

* * *

Я записал слова и ноты очередной песни (больше по памяти, лишь изредка запрашивал помощь Эммы).

Услышал, как щёлкнул в прихожей замок.

Я мысленно отметил, что вернулась из парикмахерской Иришка. Взглянул на список — поставил галочку напротив очередного названия. При этом я тихо напевал под музыку, которую сейчас исполнял Черепанов. Покачал головой: Лёша снова допустил ошибку, на которую я уже дважды обращал его внимание. Я потёр чернильное пятно на пальце. Сделал новый запрос виртуальной помощнице.

Поднял голову, когда вдруг умолкло в гостиной пианино.

Скомандовал: «Эмма, стоп».

«Конечно, господин Шульц…»

Я положил авторучку, выбрался из-за стола. Прошёл мимо шкафа и зеркала к выходу из комнаты. Ещё с порога заметил замершего на стуле около пианино Черепанова. Лёша не рассматривал ноты — он смотрел в сторону прихожей. Я подошёл к дивану в тот самый момент, когда в гостиную вошла Иришка. Почувствовал незнакомый запах парфюма.

Иришка взглянула на меня и сообщила:

— Я вернулась.

— Вижу, — ответил я.

Лукина настороженно замерла. Она прикоснулась к своим волосам.

— Что такое? — спросила Иришка. — Почему вы так на меня смотрите?

Она посмотрела на меня, затем бросила взгляд на Черепанова.

— Вам не нравится, как меня подстригли? — спросила Иришка. — Мне не идёт эта стрижка?

Черепанов мотнул головой. Затем он кивнул.

— Эээ… — простонал Алексей.

— Всё замечательно, — сказал я. — Стрижка превосходная.

Подошёл к сестре, взял её за плечи; развернул Лукину сперва в одну сторону — затем в другую.

Мне показалось, что Иришкины волосы стали чуть темнее.

— Превосходно, — заявил я. — Просто бомба. Генка обречён.

— Да, — подержал Черепанов.

Лёша прокашлялся и сообщил:

— Лукина, я тебя сразу и не узнал. Даже растерялся поначалу.

Иришка взглянула на Черепанова и спросила:

— Так, плохо или хорошо?

Алексей глуповато улыбнулся, вытянул перед собой руку и показал моей сестре поднятый вверх большой палец.

— Ты клёвая! — заявил он. — Честное комсомольское!

Лукина чуть сощурила глаза, снова впилась в Лёшино лицо взглядом.

— Я теперь похожа на Клубничкину? — спросила она.

Черепанов растеряно моргнул.

— Причём тут Клубничкина? — спросил он.

— У нас теперь причёски похожие, — ответила Иришка.

— Сестрёнка, ты в зеркало на себя смотрела? — спросил я.

Иришка дёрнула плечом.

— Смотрела.

— Ты увидела в зеркале Клубничкину?

— Ну, — произнесла Лукина, — причёска немного похожая…

Иришка вздохнула.

— Если только совсем немного, — сказал Алексей.

Он случайно прикоснулся к клавишам — пианино будто поддакнуло ему.

— Ты похожа на кинозвезду, — заявил я. — Парни в школе при виде тебя просто обалдеют. Гарантирую!

— Точно, — сказал Черепанов. — И Генка тоже обалдеет.

Алексей хмыкнул.

Я покачал головой.

«Эмма, похоже, я своей идеей с причёской заложил мину замедленного действия. Иришка похожа не на Клубничкину. Она сейчас — вылитая Нина из фильма 'Кавказская пленница».

— Сестрёнка, — сказал я, — ты у нас теперь «студентка, комсомолка, спортсменка и просто красавица».

— Почему… студентка? — спросила Лукина.

Она поправила пальцем чёлку.

Я улыбнулся и сказал:

— Сколько тут до окончания школы осталось, три месяца? А там уже: лето, экзамены и первый курс университета.

Черепанов кивнул.

— Точно, — сказал он. — Ты теперь выглядишь взрослой и серьёзной.

— Старой? — уточнила Иришка.

Она нахмурила брови.

Лёша качнул головой и ответил:

— Нет. Красивой.

Глава 13

После обеда я объявил начало генеральной репетиции.

Поначалу единственным нашим зрителем на ней стала преобразившаяся Иришка.

Первым делом я исполнил песни под аккомпанемент Черепанова. Голос я не напрягал — отработал взаимодействие с Алексеем. Иришка заверила, что получилось у нас «отлично».

Лёша занял место на диване рядом с Лукиной — я отрепетировал сольные выступления.

В разгар «домашнего» концерта я понял, что часть песен на концерте исполню под гитару: так мне было привычнее — времени на возню с пианино не осталось.

* * *

Иришка не пошла в школу вместе с нами — заявила, что явится туда к началу концерта вместе с родителями (Виктор Семёнович и Вера Петровна ещё неделю назад сообщили нам, что придут на моё выступление — Иришкин отец заявил, что собственноручно «занёс» себя и свою жену в список приглашённых).

Ровно в семнадцать часов я и Черепанов ввалились в кабинет директрисы. Громыхнули гитарой, положили перед сидевшей за столом Клавдией Ивановной список песен. Буквально через минуту явилась и раскрасневшаяся Лена Зосимова. Она присоединилась к обсуждению сегодняшнего репертуара.

Долгих споров не было. Но снова случился незапланированный концерт: не все музыкальные композиции из моего списка директрисе и комсоргу школы оказались знакомы. Я будто бы для этого и пришёл с гитарой: тут же, в кабинете директора, озвучил Лене Зосимовой и Клавдии Ивановне три песни.

Мой список песен перекочевал в папку Зосимовой. Уже с пометками: я отметил в нём композиции, которые исполню вместе с Черепановым. Лена пообещала, что «органично» встроит моё выступление в сегодняшний концерт. Объяснила нам, где именно мы с Алексеем расположимся в зале.

Зосимова пояснила, что в спортзал вместе с прочими артистами нас не отправит. Чтобы мы сегодня были у неё «под рукой». Пояснила, что мы с Лёшей усядемся на стулья около служебного входа (рядом со сценой). Пообещала, что проинформирует нас, когда составит окончательное расписание номеров концерта.

Лена ушла для составления нового варианта сценария. Мы с Черепановым задержались в кабинете директрисы — Клавдия Ивановна напоила нас тёплым чаем с конфетами. Большую часть конфет слопал Лёша Черепанов: он не на шутку разнервничался в преддверии скорого выступления перед многочисленными зрителями.

* * *

Генку Тюляева мы встретили в вестибюле школы. Геннадий, в компании артистов школьного театра, топтался около окон, с тоской в глазах посматривал на суетившихся перед концертом школьников. Рядом с ним переминались с ноги на ногу братья Ермолаевы, вздыхала черноволосая Галина. Актеры словно ещё не поверили в то, что остались сегодня вне сцены.

С Тюляевым мы перекинулись парой фраз: не коснулись в разговоре ни болезни Клубничкиной, ни сегодняшнего концерта. Едва начавшуюся беседу прервала Лена Зосимова. Она окликнула меня и Черепанова, поманила нас к себе рукой. Лена увлекла за собой в кабинет литературы, где продемонстрировала нам изменённый сценарий концерта.

— Вася, я сделала, как вы просили, — сказала она. — Разбросала ваши песни так, чтобы лишний раз не тревожить Лёшу. Начинаем с вашего общего выхода. Следующую песню ты исполнишь один. Потом снова пойдёте на сцену вдвоём. Вот, взгляните. Всё это ещё обсуждаемо. Я имею в виду, очерёдность ваших выступлений.

Я уселся за парту, положил перед собой страницы со сценарием. Отметил, что стартует сегодняшний школьный концерт с моей песни: с той самой, которую мы с Лёшей сегодня сходу исполнили уверенно и без помарок. Я акцентировал на этом моменте внимание усевшегося рядом со мной на лавку Черепанова. Алексей нервно сглотнул и тут же кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Эту музыку я и с закрытыми глазами сыграю.

Я не высказал нареканий относительно сценария. Заявил, что не сомневаюсь: мы все сегодня отработаем чётко и грамотно. Выразил уверенность в том, что «гости будут довольны». Напомнил Зосимовой о скучавших в вестибюле школы театральных актёрах — предложил, чтобы Лена использовала их на концерте в качестве стюардов.

— … Чтобы ребята почувствовали себя при деле, — сказал я. — Пусть встречают у двери гостей, поработают в гардеробе, проводят шефов до их кресел в зрительном зале. Пусть почувствуют себя нужными и полезными. Пусть проявят свои актёрские таланты: подарят гостям школы приятные эмоции своей вежливостью и своими улыбками ещё до начала представления.

— Вот-вот, — добавил Черепанов. — А то они зыркают на нас так, словно это мы им сорвали выступление.

* * *

Я предложил, чтобы гостей у входа в актовый зал встречали братья Ермолаевы. Сергей и Семён выполнили просьбу Лены Зосимовой, хоть поначалу они и выглядели недовольными. Однако назначенную им комсоргом школы роль привратников эти «двое из ларца одинаковых с лица» исполнили блестяще. Братья улыбались подходившим к дверям работникам тракторного завода, будто любимым родственникам. Вполне искренне благодарили их за визит. Ненавязчиво передавали их заботам Тюляева и Галины, которые провожали гостей до кресел в зрительном зале.

Мы с Черепановым в зал пока не пошли — стали в вестибюле рядом с дежурившей там директрисой. Словно изобразили её группу поддержки. Наблюдали за приходившими в школу гостями; и за тем, как встречали их улыбками братья Ермолаевы. Клавдия Ивановна признала «Ленину» идею с работой на концерте стюардов-комсомольцев превосходной. Наряд директрисы перед концертом почти не изменился. Лишь на её пиджаке снова появились два ряда орденских планок. Похожие планки я замечал и на одежде выходивших из школьного гардероба гостей сегодняшнего концерта.

Но увидел я не только орденские планки — заметил я и блеск медалей. На груди появившейся из гардероба невысокой черноволосой женщины с круглым лицом рассмотрел орден Красной Звезды и пять медалей (две из них — «За Отвагу»). Женщина заметила меня — улыбнулась. Поздоровалась она и с Клавдией Ивановной: махнула ей рукой, словно давней подруге. Я вспомнил её имя: Булкина Фавзия Гареевна. Это ей я первой вручил пригласительную открытку на концерт. Эту открытку женщина сейчас держала в руках — на входе в зал она предъявила её Ермолаевым, словно билет.

— Василий, ты знаком с Фавзиёй Гареевной? — спросила меня директриса.

— Пару недель назад вручил ей приглашение на сегодняшний концерт, — ответил я.

— Хорошая женщина, — сказала Клавдия Ивановна. — Работает фельдшером в третьей больнице. Прошла всю войну. Участвовала во взятии Белграда и Берлина. Была тогда ещё медсестрой: молоденькой девчонкой, как и я в то время.

Директриса улыбнулась.

— Мне рассказали, как Фавзия подняла в атаку свою роту после гибели командира, — сказала она, — при форсировании нашей реки. Это благодаря её подвигу мы в сорок третьем так лихо ворвались в Кировозаводск и выкинули отсюда фашистов.

Клавдия Ивановна качнула головой и заявила:

— Фая заслужила Звезду Героя.

Она вздохнула и добавила:

— Но не получила: не сложилось.

Я заметил, что явившиеся следом за Булкиной гости засуетились. Они будто бы вспомнили о чём-то важном. Гости выстроились в очередь, достали пригласительные открытки. Показывали друг другу подписанные в квартире Лукиных «приглашения» на концерт. Предъявляли их стоявшим около двери актового зала братьям Ермолаевым. Я отметил, что Семён и Сергей не растерялись — они деловито рассматривали открытки, с важным видом кивали головами, пропускали гостей в зал. Гости в очереди не суетились, не роптали. Терпеливо дожидались, когда Ермолаевы рассмотрят и их «приглашения».

Педагоги сорок восьмой школы, заходившие в зал вместе с работниками тракторного завода, смущённо пожимали плечами при виде открыток. Они оглядывались на директрису: явно чувствовали себя безбилетниками. Клавдия Ивановна успокоила их взмахом руки — показала коллегам, что «всё нормально». Учителя кивали, но в зал они заходили нерешительно. Словно ощущали себя нарушителями общественного порядка. Словно ждали в свой адрес строгих окриков и требование «предъявите билетик, граждане». Я увидел, как из гардероба вышел Илья Фёдорович Иванов (Илья Муромец). Шёл он в сопровождении жены.

На груди Натальи Андреевны Ивановой блеснула медаль.

Я присмотрелся.

— Это медаль «За оборону Ленинграда», — пояснила директриса. — Наташа, жена нашего Ильи Фёдоровича, родилась в городе на Неве. Ей было двенадцать лет, когда началась война. В Ленинграде она провела всю блокаду. Работала наравне с взрослыми.

Наталья Андреевна будто почувствовала, что мы говорили о ней.

Она обернулась, улыбнулась нам. Кивнула.

Её глаза весело блеснули.

Мы ответили на приветствие жены физрука: помахали ей рукой.

— До войны у Наташи была большая семья, — тихо сказала Клавдия Ивановна. — После блокады она осталась одна. В сорок третьем году её наградили медалью одной из первых, в одно время со Ждановым. Наташа получила эту награду раньше, чем паспорт.

На груди Ильи Муромца я заметил орденские планки — примерно такое же количество, как у нашей директрисы. Я наблюдал за тем, как Наталья Андреевна и Илья Фёдорович стали в собравшуюся около дверей актового зала очередь. Муромец держал в руке открытку, которую я вручил его жене. Выглядел он таким же сонным, как обычно. Посматривал вокруг себя меланхоличным взглядом, изредка поглаживал свои усы. Я отметил, что гости сорок восьмой школы не спешили в актовый зал. Они хвастали друг другу пригласительными открытками, обменивались устными приветствиями и рукопожатиями.

— Двадцать минут до начала концерта, — произнёс Черепанов.

Он стоял слева от меня, нервно покусывал губы.

— Мальчики, идите на свои места, — сказала директриса. — Лена наверняка уже ищет вас, волнуется.

— Сейчас пойдём, Клавдия Ивановна, — сказал я. — Пусть только гости рассядутся по местам.

Я посмотрел вслед Ивановым, перешагнувшим порог актового зала.

Сказал:

— Почти все учителя уже пришли. Я не видел только Эдуарда Василевича Евгениева.

Я повернул лицо в сторону директрисы и спросил:

— Он сейчас в спортзале следит за порядком?

Директриса покачала головой.

— За порядок в спортивном зале сейчас отвечают Максим Григорьевич и Вероника Сергеевна, — сказала она. — Эдуард Васильевич на концерт не придёт. Он сегодня присматривает за внуками. Их отец работает в ночную смену, а мать вчера родила двойню. Число внуков у нашего Эдуарда Васильевича уже перевалило за десяток. Мы его вчера поздравили всем коллективом. Жаль, что его жена до этого дня не дожила. Хорошая была женщина. Родила ему троих детей.

Клавдия Ивановна вздохнула. Она снова кивнула, улыбнулась — поприветствовала явившихся в школу гостей.

«Васильича на концерте не будет, — мысленно отметил я. — Скорее всего, он не пришёл на концерт и в прошлый раз. Вряд ли моё появление повлияло на начало родов у его дочери».

Я увидел, как в вестибюль школы вбежала шумная группа пионеров (участники школьного хора). Директриса встретила детей строгим взглядом. Школьники пугливо замерли, развернулись и поспешно удалились в направлении спортзала (где сейчас собирались задействованные в концерте артисты).

Я посмотрел на Черепанова и сказал:

— Нам всё же пора, Лёша. Пожалеем нервы Зосимовой. Заранее займём свои места.

— Правильно, ребята, — сказала директриса. — На Лене сейчас лежит очень большая ответственность. Не тревожьте её без необходимости. Удачи вам, мальчики.

Я и Черепанов хором ответили:

— Спасибо, Клавдия Ивановна.

* * *

К служебному входу в актовый зал мы подошли, когда прозвучал первый звонок. Он раздался, как и в обычном театре, за пятнадцать минут до начала представления. Около двери стояли комсомольцы-дежурные (выступавшие сегодня в роли посыльных). Они лениво переговаривались, изредка прикрикивали на появлявшихся в коридоре пионеров (те, будто иллюзионисты, неизвестным образом просачивались сквозь двери спортзала). Дежурные поздоровались со мной и с Черепановым, сообщили о том, что нас разыскивала комсорг школы. Зосимова будто услышала своё имя: выглянула из актового зала.

— Вася, Лёша, где вы ходите? — спросила она. — Забыли? Сегодня с вашего номера всё начнётся.

Я не без интереса оглядел Ленин наряд: летнюю полевую гимнастёрку РККА образца тридцать пятого года с юбкой, пилоткой и с кожаным ремнём комсостава РККА со звездой на латунной пряжке. Пилотка на голове Зосимовой чуть склонилась на бок, блеснули серп и молот на новенькой звезде-кокарде. Папка в руках комсорга заменила командирский планшет. Лена сурово взглянула на меня и на Алексея. Покачала головой. Её коса будто стряхнула пыль с гимнастёрки. Черепанов виновато пожал плечами. Я улыбнулся. Отметил, что форма сидела на Зосимовой идеально, словно пошитая по фигуре.

— Бойцы Пиняев и Черепанов явились для прохождения службы, — отчитался я.

— Входите, — сказала Лена.

Она попятилась в зал, поманила нас за собой.

Во главе своего маленького отряда я шагнул через высокий порог. Услышал хорошо знакомый гул голосов зрительного зала. По коже пробежали мурашки. Я скорее не увидел, а почувствовал, как вздрогнул ступивший вслед за мной в зал Черепанов.

— Спокойно, Лёша, — сказал я. — Выдохни. Никто тебя не укусит.

— Народу-то сколько собралось… — пробормотал Алексей.

— Вот ваши места, — сказала Зосимова.

Она указала на стулья, которые стояли у стены под портретами Карла Маркса и Фридриха Энгельса в пяти шагах от лестницы, ведущей на сцену. Я по привычке запрокинул голову и прочёл надпись над сценой: «Да здравствует великое, непобедимое знамя Маркса-Энгельса-Ленина! Да здравствует Ленинизм!»

— Ждите здесь, мальчики, — сказала Зосимова. — Скоро начнём.

Она сопроводила свои слова строгим взглядом и поспешила к служебному выходу. Я посмотрел ей вслед. Снова подумал о том, что форма сидела на Зосимовой идеально. Увидел, как Лёша послушно побрёл к своему месту и устало плюхнулся на стул. Сам я не отправился под портрет Энгельса — подошёл к сцене, повернулся лицом к зрительному залу. Посмотрел на лица людей. Почувствовал, как хорошее настроение собравшихся в актовом зале граждан наполняло меня бодрящей энергией — в точности как тогда, в детстве. Ощутил, что едва ли не дрожу от нетерпения в ожидании своего выступления.

Я обернулся и посмотрел на пианино, увидел прислонённую позади него к стене гитару. Поборол желание прямо сейчас взобраться на сцену и взглянуть в зрительный зал под более привычным углом: сверху вниз. Невольно взглянул на часы — до второго звонка осталось чуть больше семи минут. Я подмигнул нервно покусывавшему губы Черепанову. Наклоном головы поздоровался с взглянувшей в мою сторону женщиной — той самой, которая угощала меня пирожками. Снова улыбнулся круглолицей Фавзие Гареевне. Отыскал глазами застывших около входа в зал работников газеты «Комсомолец»: Анастасию Реву и усатого Николая.

Отметил, что в зале ещё остались свободные места. Но и Тюляев с Галиной то и дело провожали до пока пустовавших кресел новых гостей. Я увидел, как Генка отвёл Виктора Семёновича и Веру Петровну Лукиных к будто бы нарочно занятым для них в третьем ряду местам. На груди Иришкиного отца я приметил наградные планки — вспомнил, как Лукин совсем недавно упомянул об окопах около реки Южный Буг. Поискал взглядом Илью Фёдоровича Иванова. Но заметил лишь Наталью Андреевну, его жену (рядом с Фавзиёй Булкиной). Я скользнул взглядом по залу. Обнаружил, что Илья Муромец сейчас шёл к сцене.

Смотрел он при этом мне в лицо.

Физрук остановился в шаге от меня, опёрся рукой о край сцены.

Он пристально взглянул мне в глаза, спросил:

— Пиняев, ведь это ты утащил из тренерской комнаты нож?

Я не заметил в его взгляде ни злости, ни негодования — в нём по-прежнему читалась лишь усталость.

— Только не отнекивайся, Пиняев, — сказал Илья Муромец. — Нож пропал сразу после твоего визита за мячами. Это ты его взял. Больше некому. Признавайся.

Физрук пригладил рукой усы.

— Обещаю, что никому об этом не расскажу, — добавил он. — Не бойся. Только скажи честно, Пиняев. Зачем он тебе понадобился? Рассказывай, куда ты его дел.

Я дёрнул плечом и ответил:

— Я выбросил его в урну около магазина «Гастроном».

— В урну? Зачем?

— Финский нож — это опасное оружие. В школе ему не место.

Сонливость во взгляде физрука сменилась удивлением.

— Выбросил в урну? — переспросил Иванов. — Пиняев, ты это серьёзно сказал?

— Совершенно серьёзно, Илья Фёдорович, — ответил я.

Физрук покачал головой и поинтересовался:

— Пиняев, ты идиот? Хлеб-то теперь чем резать? Чем я открою консервы?

Илья Муромец покачал головой. Я не услышал, что он пробормотал. Но заподозрил, что учитель физкультуры одарил меня нелестными эпитетами. Иванов развёл руками, посмотрел на лица сидевших в первом ряду гостей: он словно искал у них поддержку. Физрук снова качнул головой. Затем он поднял взгляд выше и сместил его в направлении главного входа в актовый зал. Краем глаза я заметил, что в дверном проёме появились новые гости. Увидел их и Илья Фёдорович. Он уставился на шагнувших в зал людей; замер, задержал дыхание. Мне показалось, что Илья Муромец побледнел.

Я тоже взглянул на группу явившихся на концерт граждан.

Увидел, что впереди других, лицом к залу стояла Серафима Николаевна Маркелова.

Глава 14

Под потолком актового зала ярко светились похожие на скопления белых шаров люстры. Блестели медали многочисленных гостей сорок восьмой школы. Запахи духов и одеколонов полностью затмили привычный запашок хлорки. От сидевших в первом ряду мужчин пахло табачным дымом. Из общего многоголосого гула то и дело выделялся то громкий звонкий смех, то хриплый кашель.

Я встретился взглядом с застывшей около входа в зал Серафимой Маркеловой — она махнула мне рукой, улыбнулась. На Илью Муромца она взглянула лишь мельком, без особого интереса. Тут же повернула лицо в сторону шагнувшей к ней черноволосой Галины, улыбнулась в ответ на её приветствие. Я заметил, что Илья Фёдорович сошёл с места и медленно направился в сторону Маркеловой.

Иванов точно позабыл о нашем диалоге. Он медленно и словно неуверенно двинулся по проходу между рядами кресел. Всё ещё пристально смотрел вперёд. Он будто бы держался взглядом за профиль Серафимы Николаевны. Следовал к нему, как на свет маяка, не выпускал его из виду. Муромец шёл на прямых ногах, чуть расставив руки — словно готовил для Маркеловой дружеские объятия.

Я последовал за физруком. Так же медленно: мы точно на охоте подкрадывались к дичи. Я шёл мимо гостей концерта, следил за движениями Ильи Фёдоровича. Слушал, как сердце в груди подсчитывало наши шаги. Меня окликнули. Я узнал голоса Иришкиных родителей, но не повернул голову — смотрел на пустые ладони Ильи Муромца. Заметил, как Галина повела Маркелову в сторону окон.

Муромец будто бы и не заметил, что Серафима Николаевна ушла с нашего пути. Он следовал прежним курсом, не следил за Маркеловой взглядом — всматривался в том же направлении, что и прежде: не спускал глаз со стоявших у входа людей. Я снова проследил за направлением его взгляда. Женщин у двери не увидел. Задержал внимание на изуродованном ожогами лице мужчины.

Сообразил, что именно к этому человеку и следовал Илья Фёдорович Иванов. Седовласый мужчина со следами старых ожогов на левой стороне лица заметил интерес физрука. Сперва с удивлением, а потом с кривоватой улыбкой он следил за нашим приближением. Я видел, как Муромец всё шире расставлял руки. Заметил, что Илья Фёдорович тоже улыбался: растеряно, неуверенно, недоверчиво.

Иванов остановился в двух шагах от топтавшегося у входа в зал гостя (невысокого, с короткими седыми волосами и с будто бы смятой кожей на левой части лица, одетого в слегка потёртый серый костюм без орденских планок). Заходившие в зал люди обходили их стороной, словно приливная вода, которая огибала прибрежные скалы. Физрук и гость концерта рассматривали друг друга.

Муромец махнул руками, произнёс:

— Леонид Аристархович? Как же это? Командир?

— Здравствуй, Илья, — ответил гость. — Рад тебя видеть.

Говорил он тихо и словно с трудом.

Иванов неуклюже подпрыгнул на месте. Ринулся к гостю, сграбастал его в объятия.

Леонид Аристархович похлопал Муромца по плечу.

Иванов прижал изувеченное ожогами лицо мужчины к своей щеке.

Повторил:

— Командир. Командир. Командир…

Я снова увидел: Илья Фёдорович улыбался, а по его лицу катились слёзы.

— Живой! — неожиданно громко сказал Муромец.

Он отстранился от «командира», заглянул ему в глаза.

— Леонид Аристархович, мне сказали, что ты погиб, — с обидой в голосе заявил Иванов. — Летом сорок четвёртого, под Витебском. Сказали, что вся ваша рота там полегла!

Он мазнул по влажным щекам ладонью.

«Командир» вновь продемонстрировал физруку кривую улыбку.

— Это правда, Илья, — ответил он. — Все полегли. Мало кто из наших тогда выжил.

Илья Муромец судорожно вздохнул.

— А ты живой, — сказал он.

— Я живой, — подтвердил «командир».

Сказал он эту фразу будто с иронией; будто говорил совсем не то, о чём подумал.

Исчез затор из гостей школы, собравшийся на десяток секунд у входа в актовый зал.

Я увидел, как в зал вошла Лидия Николаевна Некрасова. Меня она поначалу не заметила — Некрасова с тревогой во взгляде посмотрела на замерших друг напротив друга мужчин. Я отметил, что круги вокруг глаз классной руководительницы десятого «Б» класса не исчезли. Вот только выглядела Лидия Николаевна сейчас будто бы на пять лет моложе, чем во время нашей прошлой встречи.

Она решительно подошла к Леониду Аристарховичу, взяла его под руку.

Поздоровалась с Ивановым и со мной.

— Илюша, куда ты пропал? — спросила шагнувшая из-за моей спины Наталья Андреевна Иванова.

Она посмотрел на изуродованное лицо Леонида Аристарховича, заметно вздрогнула. Стала чуть позади своего мужа: словно спряталась за его плечом. «Командир» не отреагировал на испуг жены Ильи Муромца — Лидия Николаевна чуть нахмурилась, прижалась к плечу «командира». Она посмотрела мужчине в глаза, улыбнулась. Я вспомнил: так же она смотрела на фото красавца-танкиста, своего мужа.

Муромец взглянул на супругу и сказал:

— Зая, познакомься, это Леонид Аристархович Некрасов. Помнишь, я тебе о нём рассказывал? Командир нашего партизанского отряда.

Наталья Андреевна неуверенно пожала плечами.

Илья Фёдорович будто только что меня заметил.

— В сорок первом я был зелёным срочником, — сказал он мне, — чуть постарше тебя, Пиняев. В первую же неделю войны меня контузило. Попал в плен. Если бы не Леонид Аристархович…

Физрук повернул голову, взглянул на мою классную руководительницу.

— Некрасов… — произнёс он. — Лидия Николаевна, так вы родственники?

— Это мой муж, — сказала Лидия Николаевна. — Леонид Аристархович Некрасов. Прошу любить и жаловать.

Она будто бы с вызовом взглянула на Илью Муромца и на его жену.

Мне показалось, что Наталья Андреевна посмотрела на учительницу немецкого языка с сочувствием.

Иванов пожал плечами.

— Надо же, — сказал он. — Я не знал.

Он покачал головой и заявил:

— Лидия Николаевна, у вас замечательный муж. Он герой. Только благодаря ему я сейчас жив. Как и многие те, кого он в сорок первом освободил из фашистского плена.

Муромец нервно пригладил костяшками пальцев усы.

— Я заметил, конечно, что у вас одинаковые фамилии. Но подумал: вы однофамильцы. Мало ли Некрасовых на свете. Вы сказали, что ваш муж погиб в сорок первом. Я не знал его имени. Я думал, что Леонид Аристархович умер в сорок четвёртом…

Физрук замолчал.

Лидия Николаевна улыбнулась и сообщила:

— Лёня жив. Это совершенно точно. У нас всё будет хорошо.

Она потёрлась щекой о плечо мужа — Леонид Аристархович погладил её по голове.

У моего правого уха прозвучал голос Черепанова.

— Здравствуйте, Лидия Николаевна!

— Здравствуй, Алёша.

— Вася, ты куда пропал? — спросил Черепанов. — Ленка Зосимова тебя ищет. Мы скоро начинаем.

Будто в подтверждение его слов прозвучал второй звонок.

* * *

Вместе с Черепановым я вернулся к сцене.

Лену Зосимову я там не увидел.

— Что это за страшный мужик стоял рядом с нашей класухой? — спросил Лёша.

— Это её муж, — сообщил я.

— Муж? — переспросил Алексей. — Она вышла замуж?

— Как я понял, это тот самый танкист, которого мы видели у неё дома на фотографии. Оказалось, что наш Илья Муромец с ним знаком. Они вместе воевали.

— Так он же помер, — сказал Черепанов. — Тот её муж. Ещё в начале войны. Класуха сама нам об этом говорила.

— Значит, не помер, — ответил я.

— Была же похоронка.

Я пожал плечами.

Сказал:

— Была. И что с того? Человек-то вот он: живой.

Черепанов оглянулся.

— Да, уж, — сказал Алексей. — Дела… Страшный-то он какой.

Я тоже обернулся — обнаружил, что Ивановы и Некрасовы всё ещё беседовали около дверей актового зала. Заметил: Наталья Андреевна Иванова посматривала на изуродованное ожогами лицо Леонида Некрасова с явным испугом. Увидел: глаза Лидии Николаевны наполнялись нежностью и восторгом всякий раз, когда она смотрела на своего мужа.

Класуха будто почувствовала мой взгляд.

Я встретился взглядом с глазами Лидии Николаевны.

Подумал: «Ей скоро сорок пять лет? Не похоже. Она не выглядит и на сорок».

* * *

Через служебный ход в актовый зал вошла Лена Зосимова. Я отметил: неё раскраснелись щёки, на её голове снова склонилась на бок пилотка. Лена замерла спиной к сцене, прижала к груди папку со сценарием сегодняшнего концерта и с текстом своих речей. Осмотрела меня и Черепанова с ног до головы. Вздохнула.

— Василий, Алексей, вы готовы? — спросила Зосимова.

Она посмотрела на нас строго, будто сержант на новобранцев во время торжественного построения.

— Всегда готовы, товарищ комсорг, — ответил я.

Черепанов кивнул, сжал кулаки.

— Готовы, — произнёс он едва слышно.

Зосимова взмахнула папкой.

— Василий, Алексей, вы пойдёте первыми, — сказала она. — Сразу после моей вступительной речи. Поднимитесь на сцену, как только я объявлю ваш номер. Помните: начало концерта это очень важно. Впечатление от вашего выступления повлияет на отношение гостей к последующим номерам. Постарайтесь, чтобы всё прошло гладко.

Лена снова вздохнула и продолжила:

— Мальчики, очень вас прошу: никуда не уходите со своих мест. Чтобы я вас постоянно видела и не переживала, что наше мероприятие вдруг сорвётся. Помните, что ваши выступления — костяк сегодняшнего концерта. Если с вами что-то случится, праздник полетит в тартарары. Поэтому лишний раз не отлучайтесь из зала. Очень вас прошу.

Лена шагнула к нам, чуть запрокинула голову.

Я кивнул, поправил на голове у Зосимовой пилотку.

— Всё будет хорошо, Лена, — сказал я. — Мы с Черепановым — опытные артисты. С нервами уже совладали. Медвежьей болезнью не страдаем. Автографы поклонницам пока не раздаём, поэтому не отвлечёмся и не пропустим свой выход. Не волнуйся из-за нас. Занимайся своими делами. Мы с Лёшей тебя не подведём.

Я взглянул на Черепанова и спросил:

— Ведь мы сегодня не подведём Лену? Как думаешь, Лёша?

Алексей кивнул.

— Да, — ответил он.

Тут же покачал головой и уточнил:

— Не подведём.

Черепанов вздохнул и едва слышно добавил:

— Наверное.

Зосимова снова обняла руками папку.

Я сказал:

— Вот только я бы поставил наши стулья не в зале, а коридоре около служебного хода. Снаружи.

— Почему? — спросила Лена.

В её голубых глазах я заметил отражения своего лица.

Пояснил:

— Здесь, в зале, мы с Лёшей всё время будем на виду. После первого же выступления нас станут разглядывать, как кукол в витрине магазина. В таких условиях лишний раз не почешешься; не расслабишься и не отдохнёшь. Проведём весь вечер в напряжении. Словно без перерывов. Трудный получится вечерок. Не вижу в этом смысла.

Я пожал плечами.

— Лена, подумай сама. Из коридора мы с Черепановым никуда не денемся. До сцены оттуда не дальше, чем от этих портретов. Дверь будет приоткрыта. Мы услышим каждое твоё слово. Появимся на сцене сразу же, как только ты объявишь наш номер. При этом у нас появится время, чтобы перевести дух. В случае чего, найдёшь нас в любой момент.

Зосимова взглянула на стоявшие у стены стулья.

Пару секунд раздумывала, хмурила брови.

— Ладно, — ответила она. — Ты прав, Василий. Тут вы не расслабитесь. Перебирайтесь в коридор.

Лена посмотрела мне в глаза и строго сказала:

— Но только от двери ни на шаг! Слышите меня?

— Разумеется, Лена, — ответил я. — Мы никуда не денемся. Не волнуйся.

* * *

Мы вынесли стулья в коридор, под присмотром дежуривших у двери служебного хода комсомольцев установили их у стены. Я отметил, что здесь было прохладнее, чем в зале. Да в воздухе витал настраивавший на деловой лад привычный запах хлорки.

Я посмотрел на хмурого Черепанова и спросил:

— Переживаешь?

— Угу, — промычал Лёша.

— Это нормально, — заверил я. — Все перед концертом волнуются.

Я похлопал буквально рухнувшего на стул Алексея по плечу.

— Один-два выхода на сцену и успокоишься, — пообещал я.

Нарочито спокойным тоном добавил:

— Мы много раз репетировали. Так что не переживай. Всё будет хорошо.

Раздался третий звонок.

Алексей вздрогнул и заявил:

— Сейчас начнётся.

* * *

Я придержал рукой дверь, посмотрел сквозь узкую щель. В спину меня подтолкнул дежуривший у двери комсомолец. Он тоже смотрел в актовый зал.

Замершая у края сцены Лена Зосимова выглядела румяной, будто только что пришла с мороза. Она приветливо улыбнулась. Её глаза задорно блестели.

Голоса в актовом зале стихли. Взгляды гостей сорок восьмой школы скрестились на лице Зосимовой. Шумно дышал стоявший справа от меня Черепанов.

— Здравствуйте, товарищи! — бархатистым контральто объявила комсорг школы. — Сегодня мы собрались в этом зале, чтобы вместе со всей страной отметить День Советской армии и Военно-морского флота. Мы не забыли, что двадцать третьего февраля тысяча девятьсот восемнадцатого года молодые отряды Красной армии, впервые вступившие в войну, наголову разбили немецких захватчиков под Псковом и Нарвой. Продвижение врага на революционный Петроград было остановлено. Мы помним, что именно поэтому день двадцать третье февраля тысяча девятьсот восемнадцатого года был объявлен днём рождения Красной армии…

Лена говорила громко, не подглядывала в папку, которую держала в руках. Смотрела на гостей школы. На кокарде её пилотки блестели серп и молот.

— … Мы любим нашу Советскую армию, — говорила Зосимова. — Помним, что она и сейчас стоит на страже мира, охраняет наш мирный труд. Именно благодаря Советской армии и Военно-морскому флоту, самым сильным из всех армий, существующих на нашей планете, мы с уверенностью смотрим в будущее. Мы помним, что было много трудных битв, в которых закалилась наша Советская армия. Мы не забыли обо всех тех, кто в составе армии-победительницы дал решительный отпор ордам немецко-фашистских захватчиков. Как чтим и память воинов, разбивших отряды врага в восемнадцатом году под Псковом и Нарвой…

Я услышал шаркающие шаги — повернул голову и увидел снова выбравшихся из спортзала пионеров. На этот раз они появились в сопровождении нашего учителя литературы.

— Началось? — спросил Максим Григорьевич.

Я кивнул и ответил:

— Началось.

* * *

— … Первыми на эту сцену поднимутся ученики десятого «Б» класса нашей школы Василий Пиняев и Алексей Черепанов, — сообщила Лена Зосимова. — Они исполнят для вас песню. Встречайте! Давайте все вместе поприветствуем ребят аплодисментами.

Я бросил взгляд на бледного Черепанова и скомандовал:

— Выходим, Лёша. Спина прямая. На лице улыбка.

Я распахнул дверь и первый вошёл в зал.

Убедился, что Черепанов шёл за мной следом.

Мы сразу же свернули к сцене и под присмотром множества глаз поднялись на сцену. Заметившие нас гости концерта откликнулись на просьбу Лены: они взбодрили нас пока ещё не заслуженными овациями.

Мы с Алексеем поприветствовали зрителей отработанным на репетициях жестом. Я пока не смотрел на лица людей в зале. Подошёл к пианино, проследил за тем, чтобы Черепанов открыл на нужной странице нотную тетрадь.

Подал Лене уловный сигнал (кивнул).

— Музыка Ежи Петерсбурского, слова Якова Галицкого и Михаила Максимова, — объявила Зосимова. — Песня «Синий платочек». Исполняют ученики десятого «Б» класса нашей школы Василий Пиняев и Алексей Черепанов.

Лена похлопала в ладоши — зал поддержал её овациями. Зосимова бросила взгляд на Лёшу и на пианино. Мне почудилась в этом её взгляде тревога и неуверенность.

Я чуть склонился к голове Черепанова и шепнул:

— По моему сигналу.

Смахнул с сплеча Алексея невидимую пылинку. Повернулся лицом к зрителям, «включил» на своём лице улыбку. В актовом зале стихли почти все звуки. Лишь то здесь, тот там тихо поскрипывали кресла, да ритмично постукивало у меня в груди сердце. Я пробежался взглядом по головам собравшихся в зале людей. Увидел знакомые лица — заметил, что меня тоже узнали. Мне подмигнула женщина, которая не так давно угощала меня пирожками. Внимательно смотрели на меня Серафима Маркелова и Булкина Фавзия Гареевна. Увидел я Иришкиных родителей и работников газеты «Комсомолец».

Почувствовал, что улыбаюсь искренне: по-настоящему радуюсь тому, что поднялся на эту сцену, и тому, что сейчас спою. Я выждал, пока Зосимова спустилась со сцены. Проследил за тем, как Лена замерла у стены под портретом Ленина (в трёх шагах от сидевшего в кресле рыжеволосого Фёдора Митрошкина). Поправил выглядывавшие из-под пиджака манжеты рубашки. Отметил: Черепанов ещё не прикоснулся к клавишам, но я уже слышал музыку. В моей голове уже звучал голос Клавдии Шульженко, в чьём исполнении я чаще всего слышал подготовленную нами для старта сегодняшнего концерта песню.

Я повернулся к Алексею, посмотрел ему в глаза и (одними губами) беззвучно скомандовал:

— Поехали, Лёша.

Черепанов кивнул и опустил руки на клавиши.

В актовом зале впервые за сегодняшний вечер зазвучало пианино. Мелодия полилась плавно. Настроенный мною музыкальный инструмент почти не фальшивил.

Я заглянул в карие глаза Фавзии Гареевны Булкиной (они блестели сейчас так же ярко, как и медали у неё на груди).

Уверенно пропел:

— Помню, как в памятный вечер падал платочек твой с плеч, как провожала и обещала синий платочек сберечь…

Глава 15

Я почувствовал: мой Голос звучал уверенно и мощно. Его звуки заполнили зал, заглушили все шорохи. Он будто бы очаровал слушателей: люди не шевелились — мне почудилось, что они не дышали. Десятки пар глаз смотрели на меня сейчас из зала. Я скользил по этим глазам взглядом, впитывал излучаемую ими энергию. В актовом зале не осталось свободных мест. Я прикинул: почти два десятка человек не нашли свободных кресел или стульев. Они стояли под окнами, у двери и у стены под портретами Ленина-Маркса-Энгельса (в том числе и Лидия Николаевна Некрасова со своим супругом — рядом с ними замерла директриса).

— … Письма твои получая, слышу я голос родной…

Скрип досок пола под моими ногами органично вплетался в музыку. Как и перестук моего сердца. Я видел: Черепанов не смотрел в зал. Он полностью сосредоточился на звуках музыки. Я отметил, что Лёша сейчас играл выше всяких похвал. Вспомнил, как он говорил, что отыграл бы эту мелодию даже с закрытыми глазами. Я поверил его словам тогда — в их правдивости убедились сейчас и сидевшие в актовом зале гости. Алексей чуть покачивался в такт музыке. Его пальцы порхали над клавишами. Словно руки умелого фокусника. Пианино не мешало его стараниям. Оно не портило фальшью и звучание моего Голоса.

— … Нежные речи, девичьи плечи помним в страде боевой…

Я заметил, что сидевшие в зале люди шевелили губами, точно подпевали мне. Я не слышал их голоса. Но словно почувствовал себя частью хора — как тогда, в детстве. Я приблизился к краю сцены, встал ближе к слушателям. Посмотрел сверху (но не свысока) на украшенные сединой причёски, заглянул во влажно блестевшие глаза (в которых сейчас будто бы отразились тревожные и щемящие сердце воспоминания). Подумал вдруг о том, что передо мной сидели те люди, что отстояли свою страну в схватке с очень сильным врагом. Они заплатили за это огромную цену. Подарили жизнь моему поколению, которое…

Я едва не сбился.

Но всё же пропел:

— … Сколько заветных платочков носим в шинелях с собой!..

Я прогнал неуместные сейчас мысли. Снова вернул себе чувство песни. Сделал свой Голос частью музыки. Взглянул на Зосимову — не увидел тревогу на её лице. Сообразил: Лена не заметила сбой в моём пении. Как не почувствовали его и другие слушатели — это я понял по их взглядам. Снова посмотрел на улыбку Фавзии Гареевны. Увидел, как прижималась плечом к своему мужу Лидия Николаевна Некрасова (она не сводила с меня глаз). Заметил мечтательную поволоку в глазах Клавдии Ивановны Кульженко. Я вновь ощутил покой и радость от того, что снова пел со сцены, словно вернулся домой после долгих странствий.

— … Строчит пулеметчик за синий платочек, что был на плечах дорогих, — пропел я.

С нарочито задумчивым видом я вернулся к пианино, остановился за спиной у Черепанова. Взгляды гостей концерта всё ещё следили за выражением моего лица. Я это помнил, потому не выходил из образа. Музыка смолкла. Ещё пару секунд её звуки будто бы кружили по залу в поисках звуков моего замолчавшего чуть раньше голоса. Слушатели не шевелились: всё ещё прислушивались, будто воскрешали в памяти звучание моего голоса и мелодию песни. Черепанов отработанным на репетициях движением поднялся со стула, сразу повернулся лицом к зрительному залу. Всё ещё в полной тишине мы подошли к краю сцены.

— Браво! — раздался в зале одинокий возглас (это воскликнул Виктор Семёнович Лукин). — Молодцы!

Я и слегка растерявшийся Черепанов синхронно склонили головы — поблагодарили публику за внимание. В зрительном зале словно громыхнул гром. Я едва не оглох от обрушившегося на нас с Лёшей рёва оваций. Черепанов вздрогнул. Я скорее почувствовал, а не заметил, как покачнулся Алексей. Придержал его рукой за плечо. Заметил Лёшин ошеломлённый взгляд. Снова улыбнулся: адресовал свою улыбку и Черепанову, и неожиданно бурно поблагодарившим нас за выступление гостям концерта. Увидел, как люди вставали с мест, хлопали в ладоши и повторяли слова Иришкиного отца: «Браво! Молодцы!»

— Спасибо! — сказал я.

Подтолкнул Черепанова в сторону ведущих со сцены в зал ступеней, около которых внизу нас уже ждала Лена Зосимова. Тут же схватил вновь пошатнувшегося и будто бы дезориентированного Алексея за плечо. Точно поводырь я довёл Лёшу до лестницы. Смял ему на плече пиджак: вцепился в его одежду, на случай Лёшиного незапланированного падения. Но Черепанов пришёл в себя: пусть неуклюже, но он всё же спустился с подмостков. Я не понял, увидел ли Лёша улыбку Зосимовой. Но он послушно пошёл к двери служебного выхода, куда я его подтолкнул. Зосимова юркнула мимо нас, блеснула кокардой.

Уже в дверном проёме я услышал её голос:

— Ребята молодцы! Замечательно спели.

Зрители с ней согласились: в зале снова громыхнули аплодисменты.

— Василий и Алексей ещё не раз порадуют нас сегодня своими музыкальными номерами, — объявила Лена. — А наш праздничный концерт продолжается…

Мы с Лёшей переступили порог. Дежуривший у служебного хода комсомолец прикрыл дверь — голос Зосимовой стал тише. Я всё ещё придерживал Черепанова за плечо. Обнаружил, что в коридоре многолюдно: увидел Иришку, Надю-маленькую, Генку Тюляева, черноволосую Галину, братьев Ермолаевых. Иришка подошла ко мне, поздравила с удачным выступлением. Примерно те же слова сказала Надя переводившему дух Черепанову. Я подтолкнул Алексея к стульям. Тот занял своё место, шумно выдохнул. Я заметил придвинутый к стене стол, на котором стоял заполненный прозрачной жидкостью стеклянный графин и два стакана.

Я указал на графин рукой и спросил:

— Что там?

Взглянул на Лукину.

— Вода, — ответила Иришка. — Всё это мальчики вместе с Максимом Григорьевичем из учительской принесли.

Я решительно плеснул воду в стакан, протянул его Черепанову.

Потребовал:

— Пей.

Лёша выполнил моё распоряжение: опустошил стакан наполовину. Он выдохнул, улыбнулся. Взглянул сперва на Надю Степанову, затем на меня.

Сказал:

— Нормально выступили. Ведь так?

Я показал Алексею поднятый вверх большой палец.

Заверил:

— Ты молодец. Профессионал. Всё прошло превосходно.

Иришка и Надя тоже заверили Черепанова, что мы выступили хорошо. Я уселся рядом с Лёшей, сделал глоток из стакана, смочил горло. Выслушал щебетание Лукиной (та делилась своими впечатлениями о начале концерта). Пробежался взглядом по лицам заходивших в актовый зал пионеров. Вспомнил, что вторым номером в концертной программе значился танец «Марш пограничников». Украшенных пионерскими галстуками и солдатскими пилотками детей до актового зала проводил наш учитель литературы. Он похвалил меня и Черепанова: сообщил, что прослушал «начало песни». Сделал комплимент моей двоюродной сестре: похвалил её стрижку.

Я тоже посмотрел на слегка смутившуюся Иришку. Отметил, что Генка Тюляев не сводил глаз с преобразившейся Лукиной. Тюляев казался непривычно скованным и молчаливым. Мне показалось, что концерт его сейчас не интересовал. Я видел: в Генкином взгляде то и дело мелькала растерянность. Этой лёгкой растерянностью Тюляев сейчас походил на Черепанова (который сидел на стуле, вертел головой — будто к чему-то прислушивался). В зале снова зазвучала музыка. В неё вплеталось топанье детских ног по подмосткам сцены. Алексей посмотрел мне в лицо и виновато улыбнулся.

Признался:

— Кажется, я растерялся.

Черепанов дёрнул плечом.

— Мне и самому было немного не по себе, — ответил я. — Не ожидал, что наш номер произведёт такой фурор.

— Лёша, ты молодчина, — заявила Иришка. — Отыграл уверенно и без помарок.

Алексей вздохнул.

— А мне показалось… — сказал он.

Я прервал его.

Сказал:

— Тебе показалось. Ты действовал грамотно. Выглядел матёрым артистом: словно полжизни провёл на сцене.

Лукина взглянула на Генку.

Тюляев сказал:

— Парни прекрасно выступили. Даже Черепанов.

Надя Степанова погладила Лёшу по плечу.

Черепанов улыбнулся — уже радостно.

Он обвёл взглядом столпившихся вокруг нас школьников и заявил:

— Знаете, а мне тоже понравилось. Честное слово! Хотя и было страшновато.

Из актового зала появилась Лена Зосимова. Она прикрыла за собой дверь — оставила только узкую щель, из которой доносились звуки марша. Лена взглянула на собравшихся в коридоре школьников, решительно прошла к столу, взяла графин. Воду в стакан она налила уверенно — её рука не дрогнула. Лена залпом опустошила на четверть заполненный стакан и шумно выдохнула. Пилотка на её голове вновь покосилась, будто от усталости. Зосимова похвалила меня и Лёшу. Сказала, чтобы мы не расслаблялись и не отвлекались. Сообщила, что нам сегодня ещё предстояло сделать «много работы». Задержала взгляд на Иришке.

— Хорошая причёска, — сказала она. — Лукина, она тебе очень идёт. Ты прямо… расцвела.

Иришка улыбнулась.

Обронила:

— Спасибо.

Она стрельнула глазами в лицо Тюляева. Генка и не спускал с лица моей двоюродной сестры глаз.

Их взгляды встретились.

На Генкиных скулах вспыхнул румянец — с Иришкиных щёк румянец и не сходил, будто она лишь минуту назад явилась с мороза.

Зосимова усмехнулась, повернула лицо в мою сторону.

— Василий, скоро твой выход, — напомнила она. — Помни: на этот раз ты выступишь один. Не сомневаюсь, что ты справишься. С удовольствием тебя послушаю.

Она глубоко вдохнула и шагнула к входу в актовый зал. Стиснула в руках папку.

Взглянула на меня через плечо и сказала:

— Удачи тебе, Вася.

— Спасибо, Лена, — ответил я. — Тебе тоже удачи. Всё будет хорошо.

* * *

— … Музыка Василия Соловьёва-Седого, слова Александра Чуркина, — объявила Зосимова. — Песня называется «Вечер на рейде». Исполняет ученик десятого «Б» класса нашей школы Василий Пиняев.

Я переступил порог зала и решительно подошёл к сцене. Взбежал по ступеням. Зал встретил меня овациями и улыбками. Я вновь поприветствовал гостей школы взмахом руки. Демонстративно улыбнулся ведущей концерта — Лена прошла мимо меня к лестнице, на ходу поправила пилотку. За пианино я не сел. Взял в руки гитару, набросил на себя ремешок. Первые аккорды отыграл, пока шёл к краю подмостков. Гитарный гриф будто бы в нетерпении задрожал у меня под рукой. Поскрипывали под ногами доски. Я остановился, нашёл взглядом лицо Натальи Андреевны Ивановой, у которой на груди блеснула медаль «За оборону Ленинграда».

Иванова улыбнулась — печально. Положила голову на плечо мужа.

— Споемте, друзья, ведь завтра в поход, — запел я, — уйдем в предрассветный туман. Споем веселей, пусть нам подпоет седой боевой капитан…

При подготовке сегодняшнего репертуара я чаще всего спрашивал у Эммы не слова песен. Потому что их слова я помнил прекрасно. Меня интересовала дата создания той или иной музыкальной композиции. От исполнения многих прекрасных песен я сегодня отказался лишь по причине того, что сейчас (в начале тысяча девятьсот шестьдесят шестого года) их ещё не написали. Поэтому я и выспрашивал у своей виртуальной помощницы даты создания того или иного советского шлягера — с сожалением слышал о том, что любимые мною песни ещё не прозвучали с экранов кинотеатров и со сцен концертных залов.

— … Прощай, любимый город! Уходим завтра в море…

Несколько раз я поинтересовался у Эммы историей создания той или иной музыкальной композиции. Выяснял, уместно ли исполнить её на сегодняшнем концерте. Выслушал я и историю песни «Вечер на рейде». Эмма сообщила, что «Вечер на рейде» — одна из первых песен войны. Написана она в Ленинграде, который стал прифронтовым городом уже в первые месяцы Великой Отечественной войны. Поэт и композитор, посвятили её морякам, защищавшим подступы к Ленинграду. Я подумал, когда только что поднимался на сцену: Чуркин и Соловьёв-Седой сочиняли эту песню, а где-то рядом с ними уже трудилась ради победы двенадцатилетняя Наташа, будущая жена нашего Ильи Муромца.

— … О дружбе большой, о службе морской, — пел я, — подтянем дружнее, друзья!..

Понял, что не только я помнил историю создания этой песни: в глазах Натальи Андреевны Ивановой блеснули слёзы. Иванова уже не смотрела на меня. Её взгляд сместился в сторону от моего лица. Словно его отвлекли навеянные моим пением образы. Я пробежался глазами по лицам замерших в зале гостей. Отметил, что в звучание моего голоса и в музыку не вклинивались сейчас даже скрипы кресел. Увидел, как Иришкина мама шевелила губами: подпевала мне. Виктор Семёнович Лукин тоже не спускал с меня глаз, поглаживал жену по руке. Смотрели на меня и Некрасовы. Я заметил, как директриса стёрла платком со щёк слёзы.

Допел:

— … И ранней порой мелькнёт за кормой знакомый платок голубой.

Я отыграл финальные аккорды. Две секунды стоял на сцене при полной тишине (мне почудилось, что я различил звучавшие в школьном спортзале детские голоса). Затем услышал первые робкие хлопки. Это были первые покатившиеся по горному склону камешки — они породили лавину оваций. Я подумал, что дожидавшиеся своей очереди выйти на сцену в спортивном зале юные артисты наверняка услышали звуки порождённой моим пением бури. Представил, как они сейчас притихли, прислушивались. Я улыбнулся, поблагодарил зрителей — мои слова никто не услышал. Я прошёл к пианино, прислонил к стене гитару.

У самой лестницы я едва не столкнулся с Зосимовой. Лена придержала меня за руку, привстала на цыпочки. Шепнула, чтобы я не уходил из зала, дождался её около сцены. Сообщила: директриса хочет со мной поговорить. Я вновь поправил на голове ведущей концерта непослушную пилотку, кивнул. Спустился по лестнице, взглянул в сторону приоткрытой двери служебного хода (заметил сквозь щель кончик носа притаившегося в коридоре около двери комсомольца). Подошёл к стене и стал под портретом Энгельса. Снова улыбнулся гостям, смотревшим на меня с мест в зрительном зале.

Взглянул туда, где стояли Лидия Николаевна и её муж. Клавдию Ивановну рядом с ними не увидел. Заметил между рядами кресел движение — буквально по ногам других гостей в мою сторону пробиралась Наталья Андреевна Иванова. Жена Ильи Муромца преодолела разделявшее нас расстояние. Шмыгнула носом, улыбнулась. Посмотрела мне в глаза. Решительно схватила мою голову двумя руками, расцеловала меня в щёки. Я вдохнул запах её духов. Увидел, как со своего места мне шутливо погрозил пальцем Илья Фёдорович. Жест мужа заметила и Наталья Андреевна.

Она отмахнулась от него, поправила воротник моей рубашки, прошептала:

— Молодец, Вася.

Иванова вновь шмыгнула носом, направилась к своему месту (на этот раз уже неторопливо и глядя под ноги).

— … Встречайте! — сказала стоявшая на сцене Зосимова. — Школьный хор «Дети Октября»!..

Следующие слова ведущей утонули в рокоте аплодисментов. Дверь служебного хода приоткрылась. Блеснули очки на лице заглянувшего в актовый зал Максима Григорьевича. Шарканье ног известило о появлении участников детского хора: я услышал его раньше, чем увидел на пороге зала детей. Школьники пугливо хмурились. Один за другим они торопливо прошли на сцену, где их встретила ведущая концерта. Лена проследила за тем, как дети выстроились в шеренгу. Улыбкой встретила руководительницу хора, поднявшуюся на подмостки сцены следом за школьниками.

— Музыка Александра Александрова, стихи Николая Кооля, — объявила Лена. — Песня называется «Там вдали, за рекой». Исполняет детский хор «Дети Октября»!

Лена поаплодировала — спровоцировала новый всплеск оваций в зале. Прижала к груди папку и направилась к лестнице. Она ещё шла по ступеням, когда ожило пианино. Я слушал тревожные звуки музыки, смотрел на лица вытянувшихся по струнке пионеров. Вспомнил, как стоял на сцене вот так же, плечо к плечу с другими юными певцами — много лет назад. Даже вспомнил вдруг лица и имена некоторых своих приятелей, вместе с которыми выступал в составе хорового коллектива «Пионер», существовавшего при Гостелерадио СССР. Вздохнул. Перевёл взгляд на спускавшуюся со сцены Зосимову.

— Там, вдали за рекой, засверкали огни, — запели дети, — в небе ясном заря догорала…

Я слушал пение школьников. Наблюдал за тем, как Лена подошла к двери служебного выхода. Видел, как Лена перекинулась парой фраз с заглянувшим в зал учителем литературы. Зосимова кивнула в ответ на слова Максима Григорьевича. Оглянулась на сцену, где звучали тревожные детские голоса. Затем она отыскала взглядом меня. Подошла ко мне, укоризненно покачала головой. Поспешно вынула из кармана гимнастёрки белый платок. Потёрла платком мои щёки — я заметил появившиеся на белой ткани следы розовой губной помады. Лена взяла меня за руку и потянула к главному выходу.

— Там Клавдия Ивановна, — сказала она. — Ждёт нас.

Я пошёл следом за Зосимовой.

Спросил:

— Что случилось?

Зосимова повернула ко мне лицо, но тут же отвела взгляд.

— Пришла Света Клубничкина, — ответила Лена.

Глава 16

— … И без страха отряд поскакал на врага, — пел детский хор, — завязалась кровавая битва…

Вслед за Леной я вышел в вестибюль школы, прикрыл дверь — детское пение стало значительно тише. За пределами актового зала я почувствовал прохладу. Отметил, что запах табачного дыма в вестибюле стал отчётливее, а ароматы женских и мужских парфюмов почти исчезли. Я пробежался взглядом по украшенным поздравительными плакатами стенам. Посмотрел на Зосимову. Увидел, что пилотка на её голове вновь печально склонилась набок (будто тот смертельно раненый боец, о котором сейчас пел хор). Лена взглянула мимо меня — я обернулся. Заметил стоявшую рядом с входом в гардероб Клавдию Ивановну — та общалась с техничкой.

Женщины при виде нас прервали разговор. Директриса поспешила не к нам, а к блестевшему на стене в вестибюле зеркалу. Махнула рукой — позвала нас за собой. Зосимова сошла с места лишь после меня (она словно предварительно убедилась в том, что я не проигнорировал зов Клавдии Ивановны). Мы подошли к директрисе — та встретила нас внимательным взглядом. Директриса выглядела спокойной. Но я заметил, как нервно вздрогнула у неё под кожей на шее тонкая жилка. Клавдия Ивановна подняла руку, потёрла пальцем мою щёку — убрала с неё незамеченный Леной след помады.

Директриса сообщила:

— Василий, только что в школу пришла Светлана Клубничкина. Она сказала, что чувствует себя значительно лучше. Света заверила, что примет участие в спектакле.

Директриса посмотрела мне в глаза.

— Василий, я уверена: ты понимаешь, — сказала она, — что ребята очень долго готовились к сегодняшнему выступлению. Все мы видели, как их расстроила отмена спектакля.

Клавдия Ивановна покачала головой.

— Лена заверила, что мы без проблем вернёмся к прежнему сценарию концерта. Если уберём из него твои, Вася, номера. Все, кроме тех песен, которые запланировали изначально. Из регламента немного выйдем. Но это не критично. Я уверена, что наши гости этого и не заметят. Компенсируем затраченное на концерт время: слегка урежем длительность танцевального вечера.

Директриса не отвела взгляда — она будто следила за моей реакцией на её слова.

Зосимова прикоснулась к моему плечу.

— Вася, мы оставим вашу следующую песню, — сообщила она. — Её мы убрать не успеем. Потому что хор вот-вот закончит выступление, а следующих артистов я пока не предупредила об изменениях в сценарии. Точнее, о возвращении к прежнему сценарию. Поэтому ближайший номер снова твой, Вася. Твой и Лёши Черепанова: теперь вы снова выступите вместе.

Я кивнул, ответил:

— Понял.

Лена будто бы вымученно мне улыбнулась, прислушалась.

— … Он упал возле ног вороного коня… — пропел хор.

— Уже упал, — сказала Лена.

Взглянула на директрису и сообщила:

— Мне пора.

Зосимова повернулась ко мне и добавила:

— Готовьтесь, Вася. Скоро ваш выход.

— Мы готовы, — заверил я.

Лена бросила взгляд в зеркало, поправила пилотку.

Я проводил Зосимову взглядом до актового зала.

Лена приоткрыла дверь — детские голоса стали громче.

— … Передай, дорогой, что я честно погиб за рабочих…

Клавдия Ивановна повторила Ленины слова:

— Готовься, Вася.

Она стряхнула с моего плеча видимую только ей пылинку и заявила:

— Ты хороший и ответственный товарищ, Василий. Спасибо тебе.

* * *

Около служебного входа в актовый зал я увидел сидевшего на стуле Черепанова. Рядом с Алексеем замерли Лукина и Степанова — они беседовали с Лёшей, выглядели сердитыми. Издали я услышал их голоса, но не разобрал слов.

Взглянул на стоявших у двери комсомольцев, которые отвечали за оповещение разместившихся в спортзале артистов. Они подглядывали через щель в актовый зал, где ещё звучала музыка.

У окон рядом со спортивным залом я увидел Максима Григорьевича. Учитель литературы наблюдал за моим приближением, то и дело поправлял на лице очки.

Иришка заметила меня, замолчала.

Взглянули в мою сторону Надя и Лёша.

— Вася, ты уже знаешь, что эта дура Клубничкина припёрлась в школу? — спросила Лукина.

Она тряхнула волосами, ухмыльнулась.

Я ответил:

— Да, мне только что сказали.

Иришка всплеснула руками и заявила:

— Она пришла спасти концерт! Представляешь⁈ Героиня! Сидела бы лучше дома, да лечилась клизмами. Явилась, когда её не звали. Всё нам испортила.

Иришка сердито шаркнула ногой.

Надя Степанова нахмурилась, поджала губы.

Черепанов вздохнул и спросил:

— Вася, что дальше? Мы сегодня ещё выступим? Или уже всё?

— Выступим, Лёша, — сказал я. — Как минимум: следующий номер наш. И ещё три песни в финале первой части концерта. Те песни, которые мы с тобой репетировали дольше других.

Я плеснул в стакан воду из графина, смочил горло. Отметил, что в актовом зале стихла музыка. Услышал звуки аплодисментов — они не заглушили печальный вздох Черепанова.

— Вася споёт всего лишь три песни, — проворчала Иришка. — Потом мы полконцерта будем смотреть на эту Клубничкину. Гадство-то какое. Отменили спектакль, так уже оставили бы всё, как есть!

Лукина махнула рукой.

Я заметил, как Надя извлекла из кармана карамельку и протянула её Лёше. Черепанов бросил конфетную обёртку на кучу других фантиков, что лежали рядом с ним на столе. Сунул карамельку в рот, раскрошил её зубами.

— Надеюсь, Светка во время спектакля слова забудет, — проворчала Лукина, — или споткнётся.

Я взглянул на Черепанова и сказал:

— Лёша, приготовься. Сейчас выходим.

Алексей кивнул, заработал челюстями — захрустел конфетой.

Из актового зала один за другим вышли хористы. Они растерянно моргали, словно ослеплённые яркой вспышкой или ошеломлённые своим собственным выступлением и реакцией на него публики.

Детей встречал Максим Григорьевич. Он громко нахваливал их пение, руками разворачивал детей в сторону входа в спортзал. Школьники послушно меняли направление движения, точно шли во сне.

Я махнул рукой — Черепанов вскочил со стула, вытер о ткань пиджака ладони. Он взглянул на Степанову. Надя ему улыбнулась.

Иришка подошла к двери, вытянула шею и выглянула в зал.

Овации публики стихли.

Я услышал голос Зосимовой.

— … Хористы молодцы, — сказала Лена. — Они ещё вернутся, и порадует нас своим пением. А сейчас я снова приглашаю на эту сцену учеников десятого «Б» класса нашей школы Василия Пиняева и Алексея Черепанова. Ребята исполнят для вас…

Радостные возгласы и аплодисменты заглушили слова Лены.

— … Музыка Матвея Блантера, стихи Михаила Исаковского, — объявила Зосимова. — «Катюша»!

Я вошёл в зал и поспешил к лестнице. Поднялся на сцену, подошёл к ведущей. Улыбнулся зрителям. Краем глаза заметил, как слегка неуклюже взобрался по ступеням Черепанов.

Отрепетированным жестом Лёша поприветствовал публику и прошёл к пианино. Лена спустилась в зал. Голоса гостей школы стали тише, меня рассматривали десятки пар глаз.

Алексей раскрыл нотную тетрадь. Сделал он это скорее по привычке, нежели из необходимости. Я не сомневался: музыку этой песни Черепанов сыграл бы, не глядя на ноты.

Я снова повернулся лицом к залу и сказал:

— Товарищи, я уверен: вы все прекрасно знаете слова песни, которую мы с Алексеем сейчас исполним. Поэтому прошу вас: не стесняйтесь — подпевайте. Как говорил Владимир Владимирович Маяковский: «Голос единицы тоньше писка. Кто его услышит? Разве жена! И то если не на базаре, а близко…»

— Ты громко пищишь! — крикнули из зала.

Я узнал голос. Отыскал взглядом его владелицу: Наталью Андреевну Иванову.

Ответил:

— Согласен с вами. Мой писк неплохо натренирован и отрепетирован.

Сидевшая в зале публика отреагировала на мои слова смехом.

Я заметил, что после моих слов повеселел даже Леонид Аристархович Некрасов — он продемонстрировал мне свою искривлённую старыми ожогами улыбку.

— Надеюсь, вы всё же поддержите меня, — сказал я. — Не сомневаюсь, что все вместе мы споём превосходно.

Обернулся и скомандовал:

— Лёша, поехали.

Черепанов кивнул и опустил руки на клавиши. Прозвучали первые ноты. Я улыбнулся, скользнул взглядом по лицам сидевших в зале людей — мой взгляд встречали улыбками.

Я заметил, как гости распрямили спины.

Вдохнул и пропел:

— Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой…

Увидел, что мой призыв всё же услышали: работники тракторного завода и педагоги сорок восьмой школы пошевелили губами.

Я не услышал, но прочёл по губам, как они повторяли за мной:

— … Выходила на берег Катюша, на высокий берег на крутой…

* * *

Я солировал.

Мне сейчас подпевали множество голосов.

Я видел, что пел даже поддавшийся общему настроению Черепанов.

— Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой…

В составе такого большого и разноголосого хора я выступил впервые.

Отметил, что в актовом зале сейчас не было слушателей — только исполнители.

Люди уже не стеснялись, пели в полный голос:

— … Выходила на берег Катюша, на высокий берег на крутой!

Лёша отыграл финал композиции. Будто бы с сожалением опустил руки.

Музыка смолкла, смолкли и голоса певцов.

Я замер на краю сцены и похлопал в ладоши.

Воскликнул:

— Браво! Спасибо! Это было здорово!

Сидевшие в зале люди переглянулись. Они тоже поаплодировали — на этот раз не только мне и Лёше, но и друг другу, и самим себе. Гости концерта (ненадолго ставшие его участниками) улыбались, обменивались впечатлениями о совместном пении.

Мы с Алексеем исполнили ритуал: поблагодарили публику за внимание. Я заметил, что Лёша в этот раз держался на ногах уверенно. И всё же я придержал его за плечо, когда мы спускались по ступеням со сцены.

Публика словно опомнилась: проводила нас персональными овациями. Люди вставали с мест, поворачивались в нашу сторону, хлопали в ладоши. Скрипели кресла, шаркали по полу ноги, звучали голоса и смех.

Прошагавшая мимо нас Зосимова показала поднятый вверх большой палец.

Она шепнула мне на ходу:

— Молодцы, мальчишки.

Вслед за Лёшей я дошёл до предусмотрительно распахнутой двери служебного выхода. Шагнул через порог в прохладу школьного коридора. Услышал за спиной, как ведущая объявила следующий концертный номер.

Я посторонился, пропустил в зал улыбчивых балалаечников. К нам подошла Надя Степанова. Она плеснула в стакан воду, напоила Черепанова. Алексей уселся на стул, прижался спиной к стене, запрокинул голову.

— Клёво мы выступили, правда? — сказал он. — Надя, ты слышала, как мы пели?

Степанова сообщила, что тоже нам подпевала: вместе со всеми. Призналась, что видела «сквозь щель» наше выступление. Ещё она сказала, что Иришка пошла к кабинету директрисы — там сейчас собрались участники школьной театральной студии.

Пару минут мы обменивались репликами. Пока со стороны гардероба в ведущий к спортзалу коридор ни вошла Лукина. Моя двоюродная сестра не забыла мои наставления: она шагала с прямой спиной. Хмурилась, покусывала губы.

Иришка подошла к нам, сообщила:

— Они всё ещё там, у директрисы.

Лукина схватила меня за руку — я почувствовал, что кончики её пальцев были холодными.

— Кто, они? — спросил Черепанов.

— Генка, Ермолаевы и Клубничкина, — ответила Надя.

Лукина кивнула.

— Дверь закрыта, — сказала она. — Я не услышала, о чём они говорили.

Иришка вздохнула и добавила:

— Только что явилась Ленка Зосимова, и я ушла. Хотя, понятно, конечно, что они там обсуждают. Свой спектакль, что же ещё.

Иришка фыркнула.

— Просят, небось, чтобы директриса отменила все Васины песни, — сказала она. — Чтобы эта гадина Клубничкина сегодня дольше покрасовалась на сцене. Она же спасла концерт! Она же такая благородная! Гадина.

Лукина скривила губы, шаркнула ногой.

Пробормотала:

— Весь праздник нам испортила.

— Вася, так мы на сцену больше не пойдём? — спросил Алексей.

Он поднял на меня глаза.

Посмотрели на меня Надя и Иришки, повернулись в мою сторону и дежурившие у двери комсомольцы.

— Мы исполним три песни, — ответил я, — в самом конце первой части концерта. Как и планировали раньше. Так мне сказали директриса и Зосимова. Так что, Лёша, ты пока не расслабляйся.

— Если и эти песни у вас не заберут, — произнесла Иришка. — Из-за этой… Клубничкиной. Так бы ей сейчас…

Лукина сжала кулаки, но не договорила. Она сощурила глаза и взглянула в сторону гардероба, откуда только что пришла.

Я услышал перестук каблуков — из-за поворота появилась Зосимова.

Лена подошла к нам — в её взгляде мне почудилось негодование.

Зосимова остановилась около меня, прижала к груди папку.

Сказала:

— Василий, после номера балалаечников снова твой выход.

— Разве его не отменили? — спросил Черепанов.

Лена тряхнула головой.

— Нет, — сказала она. — Пока продолжим концерт, как запланировали сегодня днём.

Зосимова бросил взгляд через плечо и сообщила:

— Я не поняла, что у них там произошло. Пусть разбираются. У нас сейчас на это нет времени.

Лена повернула лицо в сторону двери актового зала, прислушалась — в зале всё ещё дребезжали струны балалаек.

Зосимова обернулась ко мне, махнула заплетёнными в косу волосами.

— Вася, сейчас я объявлю твой номер, — сказала она. — Тот, который указан в моём сценарии.

Лена постучала пальцем по папке.

Добавила:

— Споёшь. Как и запланировали. А дальше… посмотрим.

Балалайки смолкли.

— Всё, я пошла, — заявила Зосимова. — Василий, приготовься.

Комсомолец услужливо приоткрыл дверь — Лена перешагнула порог.

Лукина, Черепанов и Степанова скрестили на моём лице взгляды.

— Так я буду сегодня играть, или уже всё? — спросил Алексей.

— Вася, как думаешь, что там произошло? — спросила Иришка.

Она кивнула в сторону кабинета директрисы.

Я пожал плечами, ответил:

— Скоро мы всё узнаем.

* * *

— … Музыка Вениамина Баснера, слова Михаила Матусовского, — объявила ведущая. — Песня называется «На безымянной высоте». Исполняет ученик десятого «Б» класса Василий Пиняев.

Я поднялся на сцену — мы с Леной обменялись улыбками.

Зосимова покинула подмостки.

Я набросил на себя ремешок гитары, остановился в двух шагах от края сцены и сказал:

— Песня из кинофильма «Тишина».

Зал притих.

Я сыграл вступление, пропел:

— Дымилась роща под горою, и вместе с ней горел закат…

Мой голос звучал тихо, но я не сомневался: меня прекрасно слышали даже сидевшие в дальнем ряду гости.

— … Нас оставалось только трое из восемнадцати ребят…

* * *

— … У незнакомого посёлка, на безымянной высоте.

Я замолчал.

Притихла гитара.

По лестнице застучали каблуки поднимавшейся на сцену Зосимовой.

Я посмотрел на блестевшие от слёз глаза сидевших в зале людей и тихо сказал:

— Спасибо.

Пошёл навстречу ведущей.

Звуки аплодисментов прозвучали, когда я уже подошёл к двери служебного хода.

* * *

В коридоре я первым делом увидел улыбку на Иришкином лице. Лукина стояла в шаге от замолчавшего при моём появлении Генки Тюляева. Надя и Черепанов сидели на стульях — Степанова при виде меня вскочила с места, одёрнула задравшийся подол платья. Братья Ермолаевы замерли около окна (плечо к плечу); они смотрели на меня исподлобья, настороженно.

Я огляделся — не увидел в коридоре ни черноволосую Галину, ни Свету Клубничкину. Заметил, что около двери спортзала под присмотром Максима Григорьевича в колонну по двое строился очередной детский коллектив (эти пионеры тоже были в пилотках — я заподозрил, что перед выступлением они передавали друг другу головные уборы, как эстафетную палочку).

Иришка бросилась мне навстречу и звонким голосом объявила:

— Вася! Спектакля не будет!

— Почему? — спросил я.

Лукина сообщила:

— Гена… мальчишки сказали директрисе, что не выйдут вместе с Клубничкиной на сцену!

Я посмотрел на Тюляева и повторил:

— Почему?

Генка потёр верхнюю губу (будто проверил, не появились ли там усы).

— Мы так решили, — сказал он. — Вместе с парнями.

Тюляев пожал плечами, указал на Ермолаевых — те кивнули.

Геннадий ухмыльнулся и добавил:

— Светка расстроилась. Но ничего, переживёт. Так что отдуваться на сцене за всех нас сегодня будете вы с Черепановым.

Генка развёл руками. Иришка снова улыбнулась и взяла Геннадия за локоть — Тюляев горделиво приосанился.

В сторону актового зала прошагал ведомый учительницей музыки отряд пионеров.

Черепанов поднял на Генку глаза и заявил:

— Мы справимся.

— Не сомневаюсь в этом, — сказал Тюляев.

Он прижал локоть (и Иришкины пальцы) к своим рёбрам.

Надя Степанова вынула из кармана конфету и передала её Черепанову.

В актовом зале снова зазвучала музыка.

Поглядывавшие на сцену комсомольцы распахнули дверь. В коридор вышла Лена Зосимова. Она поправила гимнастерку, взглянула на Тюляева и Ермолаевых.

Лена спросила:

— Ну? Что вы решили?

— Спектакля не будет, — сообщил Геннадий.

Он решительно приподнял подбородок.

Я заметил, как Иришкины пальцы сжали Генкину руку, смяли на ней рубашку.

— Понятно, — сказала Зосимова.

Она устало вздохнула, покачала головой. Указала на меня и на Черепанова папкой.

— Василий, Алексей, — сказала она, — сейчас снова будет ваш выход. Приготовьтесь.

— Всегда готовы, — ответил я.

— Мы не подведём, — заверил Алексей.

Глава 17

В третий раз за сегодняшний день Черепанов поднялся на сцену уже не испуганный — с улыбкой на лице. Хотя его щёки всё ещё пылали румянцем. Внешне невозмутимо Черепанов уселся за пианино, неспешно отыскал в нотной тетради нужные страницы. Демонстративно размял пальцы. Сообщил мне о готовности. Я отметил, что в зрительный зал Алексей по-прежнему смотрел редко. Он будто бы всё ещё опасался: наше выступление слушателям не понравится, и они прогонят нас со сцены сердитым свистом.

Но свист мы не услышали и на этот раз. Наше появление на сцене гости школы встретили овациями. Они прослушали музыку и мой Голос, затаив дыхание. Затем проводили нас с Черепановым до двери служебного хода дружными аплодисментами. На своё место у стены в коридоре Лёша уселся степенно — не плюхнулся в него, как после предыдущих выступлений. Он принял из рук Нади стакан с водой, сделал полдюжины маленьких глотков. Выслушал хвалебные речи, которыми наградила наше выступление Иришка.

Четвёртый и пятый раз Лёша ходил на сцену уверенным шагом. В шестой — Черепанов поднялся на подмостки уже словно с ленцой. Он точно заслуженный артист дежурной улыбкой отреагировал на ставшие уже ему привычными аплодисменты. «Ленин всегда с тобой» мы исполнили чётко, как на финальных репетициях. Публика встретила эту песню хорошо. Мы уступили сцену хору «Дети Октября», походу обменялись улыбками с ведущей концерта. Вернулись к своим местам в коридоре — Лукина и Тюляев там беседовали о кино.

Лёша поблагодарил Степанову за вновь поданный ему стакан с водой, смахнул со лба капли пота.

Черепанов взглянул на меня и заявил:

— Никогда не думал, что у артистов такая тяжёлая работа.

Он покачал головой.

— Я устал, — сообщил Лёша. — Такое ощущение, что я сегодня в одиночку поле вспахал. Хотя раньше считал: все эти порхания на сцене — сплошное развлечение.

Я заметил, что Тюляев и братья Ермолаевы ухмыльнулись.

— Соберись, Лёша, не раскисай, — сказала Иришка. — Вася в два раза чаще тебя сегодня выступал. Но молчит, не жалуется.

Черепанов ухмыльнулся.

— Ну, ты сравнила, — ответил он. — Вася же прирождённый артист. Вон, как публика на него реагирует. Он на сцене чувствует себя, как рыба в воде. А я уже мечтаю о тишине. Всё же, сцена — это не моё. Я бы лучше тридцать контрольных по математике сейчас решил. Вместо оставшихся трёх выходов на сцену.

Алексей покачал головой.

— Нет, сцена — это точно не для меня, — заявил он. — Уже ненавижу это пианино. Ноги устали от ходьбы по ступеням. До сих пор не по себе, когда на меня смотрит такая толпа народа. Уже не страшно, но… неприятно. Вот что вам кажу: я человек умственного труда. Я правильно сделал, что бросил эту музыкалку.

Он устало вздохнул, поднял на меня глаза и пообещал:

— Вася, но концерт я сегодня доиграю. Выдержу. Честное слово.

* * *

Черепанов выдержал, как и обещал.

Финальный номер концерта мы с Лёшей исполнили энергично.

— … Надо верить, любить беззаветно… — подпевали нам тоже подуставшие гости.

Сменившая нас на сцене ведущая толкнула небольшую речь, поблагодарила работников тракторного завода за посещение нашего праздничного мероприятия. Зосимова пожелала всем счастья и удачи — высказала эти пожелания идеологически грамотно, помянув коммунистическую партию и Ленинский комсомол.

Объявила об окончании концерта.

— Как это, конец⁈ — крикнули из зала. — А когда мы узнаем результаты конкурса⁈

Зосимова замерла на сценке, не дошла до ступеней. Её глаза растерянно блеснули. Озадаченно хрюкнул стоявший рядом со мной у стены (под портретом Карла Маркса) Лёша Черепанов. Застыли и уже поднявшиеся на ноги гости. Все посмотрели на Наталью Андреевну Иванову, жену учителя физкультуры из сорок восьмой школы.

— Нет, это как называется⁈ — снова воскликнула Иванова. — Когда моего мужа награждать-то будут⁈

Лена взглянула на меня — словно с упрёком. Я усмехнулся и пошёл на сцену. Поднялся по ступеням, остановился около Зосимовой (чья пилотка устало склонилась к левому Лениному уху). Я поднял руки — привлёк к себе внимание. Улыбнулся и объявил, что произошло «маленькое недоразумение»: мы не поздравили победителя конкурса.

Детали «конкурса» я не объяснил. По улыбкам на лицах вновь усевшихся в кресла гостей я понял: многие из работников тракторного завода сообразили, о каком именно конкурсе я сказал. Отметил, что женщины не сохранили в секрете от своих коллег мои визиты к ним с портретами физруков. По залу прокатились насмешливые шепотки.

Я объявил:

— В честь бесспорного победителя нашего шуточного конкурса…

Указал рукой в зал, где сидел рядом с женой Илья Муромец.

— … Ильи Фёдоровича Иванова…

— Моего мужа! — уточнила Наталья Андреевна.

— … Я исполню песню, впервые прозвучавшую в Концертном зале Чайковского в Москве, где её исполнил Дважды Краснознамённый ордена Красной Звезды ансамбль песни и пляски Советской армии.

Я подошёл к пианино, поднял клап.

Повернулся лицом к зрительному залу и сообщил:

— Музыка композитора Анатолия Новикова, стихи поэта Якова Шведова. Песня называется: «Смуглянка».

Я сыграл короткое вступление и запел:

— Как-то летом на рассвете заглянул в соседний сад, там смуглянка-молдаванка собирает виноград…

* * *

Гости покидали сорок восьмую школу неохотно и в хорошем настроении. Почти все они подходили к стоявшей в вестибюле директрисе и выражали ей восхищение состоявшимся концертом. Многие из гостей особенного выделяли «того мальчика, Васю, который прекрасно пел» — об этом мне рассказала Лена Зосимова, провожавшая работников тракторного завода вместе с Клавдией Ивановной. Некоторые гости похвалили меня «лично». Они уже в верхней одежде заглянули в актовый зал (где старшеклассники раздвигали ряды кресел, создавали танцплощадку), пожали мне и Лёше Черепанову руки. Они сказали, что мы с Алексеем «большие таланты».

Пожала мне руку и Наталья Андреевна Иванова — она всё же пожурила нас за то, что мы «чуть не забыли» о победе на конкурсе её мужа. Иванова оказалась разговорчивой женщиной. Она нам рассказала: её муж «по часу в день» ухаживал за своими усами и каждое утро делал зарядку, чтобы не обзавестись «пузом». Поведала она нам и о том, что песню «Вечер на рейде» впервые услышала ещё во время войны, в родном Ленинграде. Пожелала мне удачи и счастья. Заверила, что у «такого красивого сладкоголосого парня» с любовью проблем не возникнет. Она подмигнула стоявшей рядом с нами Иришке. Иванова вновь испачкала мне щёки помадой.

— Ладно, — сказала Наталья Андреевна, — побегу я. Поищу своего Смуглянку. Пока этого красавца-мужчину не увели наглые бабы.

Она снова улыбнулась нам и поспешила прочь из зала.

Лукина хмыкнула и объявила:

— С сегодняшнего вечера наш Илья Муромец стал Смуглянкой.

* * *

Магнитофон в актовый зал принесли Генка Тюляев и братья Ермолаевы. К тому времени школьники уже развернули ряды кресел и сдвинули их к стенам (освободили в центре зала площадку для танцев). Я не без удивления взглянул на здоровенный ящик, весивший под тридцать килограмм. Видел, как Ермолаевы не без труда взгромоздили магнитофон на сцену. Парни со знанием дела установили на нём катушки с плёнкой. При первой проверке звучание магнитофона показалось мне не самым приятным. Но громким. Я заметил, как улыбнулись собравшиеся в стайку около сцены девчонки, едва только в актовом зале прозвучала музыка.

— А как же Вася? — воскликнула Надя Веретенникова (она явилась на танцы в коротком голубом платьице — то и дело одёргивала его подол, словно силилась дотянуть его до колен). — Вася нам тоже споёт?

— Я хочу песню про медведей! — поддержал вопрос Веретенниковой девичий голос.

— Вася обещал, что про чёрного кота споёт!

Делегация девчонок двинулась в мою сторону. Я заметил, как побледнел стоявший рядом со мной Черепанов. Увидела Лёшину реакцию и Надя Степанова.

Она заявила:

— Девочки, Вася и Лёша устали. Они сегодня уже много песен исполнили.

— Вася обещал, что споёт! — заявила Веретенникова.

На моём лице скрестились взгляды уже явившихся в зал старшеклассниц. Посмотрела на меня и Лена Зосимова, скромно стоявшая в стороне от других школьников.

Я поднял руки и ответил:

— Конечно, спою. Раз обещал.

Услышал девичьи голоса:

— Про медведей!

— Про кота!

— И про медведей, и про кота!

Я улыбнулся, сказал:

— Будут вам коты с медведями.

Заметил, как наряженная в платье своей мамы Иришка стрельнула глазами в сторону Тюляева.

— Я бы уже сейчас станцевала, — сказала Лукина. — Чего мы ждём-то?

Она оглянулась на Зосимову.

— Я не возражаю, — ответила Лена. — Давайте начнём.

Она указала на Ермолаевых и сообщила:

— Мальчики пообещали, что обеспечат музыку.

— Сперва Пиняев споёт! — воскликнула Веретенникова.

Старшеклассники снова скрестили взгляды на моём лице.

Я пожал плечами и уже привычным маршрутом поднялся на сцену.

Повернулся к смотревшим на меня снизу вверх школьникам, объявил:

— Впервые на этой сцене!..

Мои слова спровоцировали смешки в зале.

— … Ученик десятого «Б» класса Василий Пиняев! — сказал я. — Товарищи, давайте поприветствуем это юное дарование!

Похлопал в ладоши — школьники поддержали меня аплодисментами.

Я прошёл к пианино. Уселся на стул, поднял крышку.

Сказал:

— Музыка Арно Бабажданяна, слова Леонида Дербенёва. Песня называется «Лучший город Земли». Исполняет пока ещё не народный артист СССР Василий Пиняев.

Я коснулся пальцами клавиш — пианино послушно ожило.

По залу полилась бодрая мелодия.

На лицах школьников сверкнули улыбки.

— Ты никогда не бывал в нашем городе светлом, — пропел я, — над вечерней рекой не мечтал до зари…

* * *

Танцевальный вечер начался без официального объявления о его начале. Лена Зосимова не взяла на себя роль ведущей — эта роль поначалу досталась мне. Я спел одну за другой три песни. После «Лучший город земли» я исполнил «Песню о медведях» и «Чёрный кот». Пел; смотрел, как собравшиеся в центре зала старшеклассники танцевали твист. Плясали в основном девчонки. Они делали вращательные движения ногами, размахивали локтями. Я видел, как вытанцовывали Иришка, Лена Зосимова, Надя-маленькая и Надя-большая. Заметил и парней: компанию школьницам в центре зала составили Черепанов, Тюляев и Ермолаевы.

Ещё во время концерта Надя Степанова мне сообщила, что Клубничкина вновь «почувствовала слабость и головокружение» — одноклассники проводили Свету домой. Ушёл и Митрошкин. В актовом зале сейчас находились только школьники. Иришка мне сказала: видела, как учителя собрались в кабинете литературы — «праздновали». Я пел и посматривал в зал. Отметил, что большинство парней расселись на сдвинутых к стене креслах и наблюдали за танцующими школьниками со стороны. Они поглядывали на девчонок, словно коты на сметану. Но близко к ним пока не подходили: набирались решимости и поджидали «медленных» танцев.

Я решил, что время для первого медленного танца наступило.

Отыграл финал песни «Чёрный кот», повернулся лицом к раскрасневшимся от плясок школьникам и сообщил:

— Музыка Александры Пахмутовой, стихи Михаила Матусовского. Песня из кинофильма «Девчата». «Старый клён».

Я опустил руки на клавиши и запел:

— Старый клён, старый клён, старый клён стучит в стекло, приглашая нас с друзьями на прогулку…

Отметил, что первой танцующей парой стали Надя-маленькая и Лёша Черепанов. Надя положила руки на плечи Алексея — заметно смутившийся Черепанов прижал ладони к Надиной талии. Они посмотрели друг другу в глаза, улыбнулись. Примеру Нади и Лёши с небольшой задержкой последовали Тюляев и Лукина: Геннадий взял Иришку за руку… — уже через секунду вторая пара покачивалась в такт музыке рядом с первой. Не растерялись и Ермолаевы. Братья быстро отыскали себе партнёрш для танца среди замерших в ожидании девчонок. Высокий блондин из одиннадцатого «А» тоже нашёл себе партнёршу: свою одноклассницу.

— … Оттого, что ты идёшь по переулку…

Не приглашённые на танец девчонки печально побрели к стоявшим у стены лавкам — в сторону, противоположную той, где восседали ещё не созревшие для танцев парни. Вместе с другими школьницами к стене пошла и Лена Зосимова: парни наблюдали за ней, но на танец с красавицей комсоргом не отважились. Я наблюдал за Леной со сцены — она не показалась мне расстроенной или обиженной, точно подобная ситуация происходила с ней не впервые. Зосимова спрятала руки за спину, улыбнулась; наблюдала за тем, как танцевали другие школьники. Изредка она посматривала и в мою сторону.

— … Снегопад, снегопад, снегопад давно прошёл…

В воздухе актового зала ещё витали оставленные здесь работниками тракторного завода запахи парфюма. Запашок табачного дыма усилился: потянуло дымком от сидевших на креслах у стены парней. За онами уже стемнело. Зал сейчас освещали лишь лампы, спрятанные в шарообразных плафонах люстр. Я нажимал пальцами на холодные клавиши пианино, чуть раскачивался. Стул подо мной поскрипывал. Музыка заглушала скрип пола под ногами танцующих пар. Я пел, не обращал внимания на усталость. Хотя и чувствовал, что сегодняшний концерт отнял у меня много сил и энергии.

— … Посмотри, посмотри, посмотри на небосвод…

Я заметил, что Иришка и Геннадий почти не разговаривали. Они смотрели друг другу в глаза, будто гипнотизировали друг друга взглядами. Они не прижимались друг к другу — контактировали лишь их руки и взгляды. Иришка и Гена двигались в такт музыке, не медлили и не торопились. Черепанов и Надя тоже сохраняли между собой «пионерское» расстояние. Вот только Лёша (в отличие от Генки) не умолкал — он шевелил губами, вываливал на свою партнёршу ворох информации. Надя Степанова слушала Черепанова с интересом. Она то и дело кивала: соглашалась с Лёшиными утверждениями.

— … Оттого, что кто-то любит гармониста.

Я замолчал.

Стихла музыка.

Я накрыл клавиши пианино крышкой и объявил о том, что моё сегодняшнее выступление закончено. В зале раздалось разочарованное мычание. Я поднял руки и сказал, что все свои обещания выполнил. Заявил, что тоже намерен танцевать. Встал со стула и пошёл к ведущим вниз ступеням. Сцену я покинул без сожаления. Подошёл к замершим посреди зала старшеклассникам, выслушал адресованные моему Голосу комплименты. Пропустил мимо ушей просьбы спеть ещё — внимание школьников переключилось на братьев Ермолаевых, которые поспешили к стоявшему на сцене магнитофону.

Вскоре в зале вновь зазвучала музыка.

Голос Нонны Сухановой запел:

— Нам бы, нам бы, нам бы, нам бы всем на дно. Там бы, там бы, там бы, там бы пить вино…

Танцевальная площадка вновь заполнилась танцующими школьниками.

Я выплясывал рядом с Черепановым и Иришкой.

Вместе с собравшимися в зале старшеклассниками подпевал:

— … Эй, моряк, ты слишком долго плавал!..

* * *

Сегодня я сообразил, что не танцевал уже много лет. Особенно: популярные сейчас в СССР танцы. Но моё нынешнее молодое тело не растеряло наработанные на занятиях по хореографии и на московских танцплощадках навыки. Я самозабвенно дёргался под бодрую музыку; даже вспомнил названия тех движений, которые выполнял. Танцы давались легко, двигался я уверенно. Кировозаводские старшеклассники посматривали на меня с интересом и с завистью. Они не стеснялись — копировали мои движения.

Я слышал звучавший в актовом зале смех — радостный, незлой. Мелькали девичьи колени, сверкали волосы в уже чуть растрепавшихся причёсках, топали каблуки. Девчонки по-прежнему на танцплощадке были в большинстве. Но и парней стало больше: не все они усидели в креслах у стены. Образовались кружки танцующих школьников: старшеклассники поделились на группы — по классам. Лишь в нашей компании смешались представители разных классов: я, Степанова, Черепанов, Иришка, Тюляев и братья Ермолаевы.

Медленная мелодия снова чувствительно проредила ряды танцующих. Часть прежних пар не распались — снова танцевали вместе Лёша и Надя-маленькая, Иришка и Генка. Блондин из одиннадцатого «А» и Ермолаевы нашли себе новых партнёрш. Мне в руки буквально свалилась Надя-большая. Веретенникова повисла у меня на шее, пригласила на танец. Я улыбнулся, положил руки ей на талию. Заметил, как Надя-большая победно взглянула на рассматривавших нас старшеклассниц — те понуро побрели к креслам.

Снова уселась в кресло и Лена Зосимова. Я снова поразился тому факту, что ни один школьник не отважился на танец с комсоргом школы. Хотя видел: парни на Зосимову посматривали. Неужели ждали, когда она сама их пригласит? Я усмехнулся, закружил прильнувшую к моей груди партнёршу в танце. Посмотрел в радостно сияющие глаза Веретенниковой — невольно вспомнил, как вот так же танцевал со своей второй женой: она всегда смотрела мне в глаза, будто не замечала никого вокруг.

За медленным танцем последовали три «быстрых». Центр зала вновь стал многолюдным. Снова слышался перестук каблуков, звонкий смех. Я танцевал лицом к пристроившейся в наш «круг» Наде Веретенниковой; следил за тем, как в паре шагов от меня покачивались заплетённые в косу волосы Лены Зосимовой. Заметил, как будто бы случайно соприкасались в танце руками Лукина и Тюляев. Видел, как не сводили друг с друга глаз Лёша Черепанов и Надя Степанова.

В зале снова прозвучала неспешная мелодия.

В мою сторону метнулись сразу несколько девчонок. Я поднял руки, и заявил, что «танцую сейчас с другой». Догнал вновь направившуюся к креслам Зосимову, взял её за руку.

Лена остановилась, обернулась. Удивлённо вскинула брови.

Я улыбнулся и сказал:

— Потанцуем.

Глава 18

— На вечернем сеансе в небольшом городке… — пропел записанный на плёнку голос Эдуарда Хиля.

Под прицелом множества любопытных глаз я повёл Зосимову к центру площадки. Лена не сопротивлялась. Мы остановились между двумя уже танцевавшими парами. Я развернулся к Зосимовой лицом, посмотрел в её глаза. Поднял правую руку Лены на уровень своего плеча. Другую свою руку положил на левую сторону Лениного бедра. Проделал всё это автоматически, но неспешно. Наградил партнёршу за покладистость улыбкой. Зосимова улыбнулась мне в ответ — слегка иронично.

— … Это было недавно, — пел Эдуард Хиль, — это было давно…

Мы с Леной медленно двинулись по окружности, раскачивались взад и вперёд. Смотрели друг другу в глаза — с лица Зосимовой всё ещё не исчезла усмешка. Я вёл — Лена послушно двигалась вслед за мной, не выбивалась из ритма. Она прижала руку к моему плечу, чуть приоткрыла рот — я увидел, как блеснули её зубы. Отметил, что Лена не опускала взгляд на ноги. Она словно не сомневалась: пальцы я ей во время танца не оттопчу. Я снова подумал о том, что глаза Зосимовой походили на глаза киношной Мальвины.

— … В то, что с юностью нашей, — звучал записанный на плёнку голос, — расстаюсь навсегда…

Краем глаза я заметил: на нас посматривали танцевавшие рядом с нами пары. Но не поворачивал голову — мы с Леной будто бы боролись взглядами. Я чувствовал тёплые женские пальцы в своей руке. Ощущал, как Зосимова чуть сжала моё плечо. Отметил, что Лена уже не улыбалась — смотрела на меня словно с любопытством. Но не задала вопрос. Я тоже танцевал молча. Слушал музыку и голос Хиля. Наслаждался танцем. Я не отягощал себя беседой: сегодня подустал напрягать голосовые связки.

— … Что же вальс этот старый всюду ищет меня? — спросил Хиль.

Я рассматривал голубые глаза. Видел в них отражения своего лица. Дважды за время танца заметил, как Зосимова опускала взгляд на мои губы. Встречал эти взгляды улыбкой. Вспомнил о том, что каждый медленный танец со своей второй женой я неизменно завершал поцелуем. Невольно представил, каковы на вкус губы комсорга школы. Мне показалось, что у Лены порозовели мочки ушей. К финалу танца Зосимова задышала чуть чаще. Но двигалась она всё так же легко и послушно.

— … Это было недавно, — сообщил Эдуард Хиль, — это было давно.

Музыка стихла. Танцующие пары будто бы с неохотой замерли. Мы с Леной тоже остановились. Не сразу, но я выпустил Ленину руку — она опустила её с секундной задержкой, словно вдруг задумалась. Зазвучали голоса. Я услышал, как тихо рассмеялась Иришка, как хихикнула Надя Степанова. Я поблагодарил Зосимову за танец. К краю зала её не проводил, потому что из магнитофона вновь полилась бодрая ритмичная мелодия. Я шагнул к Лене, чуть склонился к её уху.

Сказал:

— Следующий танец тоже мой.

— Ладно, — ответила Лена.

Она кивнула, улыбнулась. Покачнула волосами — кончик косы на секунду выглянул из-за Лениной спины. Зосимова взглянула на уже выплясывавших твист Иришку, Надю-маленькую, Тюляева и Черепанова. Не отвернулась от меня — присоединилась к нашему «кружку». Лена сверкнула глазами, задвигалась под ритмы музыки. Я вновь отметил, что танцевала она хорошо. Снова почувствовал себя юнцом — выдал серию заученных в юности движений, спровоцировал восторженные возгласы школьников.

* * *

Перед следующим медленным танцем в мою сторону снова ринулись наперегонки девчонки. Они расталкивали локтями конкуренток, грозно сверкали глазами. За этим наблюдала Зосимова. Она не пошла к стоявшим у стены креслам — Лена остановилась там, где очутилась, когда зазвучала новая песня. Она отыскала взглядом мои глаза, улыбнулась.

Наблюдала за тем, как я с притворной скорбью в голосе объявил претенденткам на танец со мной скорбную весть: снова танцую с Зосимовой — потому что «уже пообещал». Девчонки стрельнули в сторону Лены глазами. Но сдержали возмущение — побрели к креслам. Хотя до кресел дошли не все: некоторых перехватили по пути всё же осмелевшие парни.

— Опустела без тебя Земля… — пропел голос Майи Кристалинской.

Я подошёл к Зосимовой, взял её за руку. Вновь окунул взгляд в омут её голубых глаз. Уже привычно положил руку на Ленино бедро и повёл танец. Успешно избегал столкновений с другими танцующими парами — сейчас их количество уже перевалило за полтора десятка. Заметил, как Лена чуть сощурилась и сократила расстояние между нашими телами.

— Василий, надеюсь, ты помнишь наш разговор? — спросила Зосимова.

Я почувствовал на мочке уха тепло её дыхания.

Сказал:

— О том, что тебе нравятся мужчины постарше?

Лена отстранилась, кивнула.

Я прочёл по её губам ответ:

— Да.

— … Только пусто на Земле одной… — пела Кристалинская.

Я склонил голову, произнёс:

— Помню. Потому я с тобой и танцую.

Зосимова пошевелила бровями.

— Что это значит? — спросила она.

— Это значит, что у наших танцев не будет продолжения, — сказал я. — Потому что продолжение я не хочу.

Лена удивлённо вскинула брови. Моргнула. Затем взглянула в сторону наблюдавших за нами девчонок. Она будто только сейчас заметила, что мы с ней были в центре внимания: почти все сидевшие в креслах школьники наблюдали за нашим танцем. Парни смотрели на нас с ухмылками на лицах — девчонки перешёптывались и хмурили брови.

Я покачивался в такт музыке, словно на волнах. Не оглядывался по сторонам — рассматривал лицо своей партнёрши по танцу. Сообразил, что звучавшая сейчас в зале песня называлась «Нежность». Я прислушался к голосу Майи Кристалинской. Вспомнил слова Александры Пахмутовой (написавшей музыку к этой песне) — их цитировали в книге, которую я переводил на немецкий язык.

В той книге они звучали примерно так: «Шёл шестьдесят седьмой год. Мосолову позвонил Гагарин — поздравил с днём рождения и попросил меня к телефону. Я подошла к телефону. Гагарин говорит: „Алечка, я хочу сказать, что Володя Комаров перед полётом просил передать вам с Колей благодарность за песню 'Нежность“. Это был последний полёт Комарова».

— … Так же падала листва в садах…- пела Кристалинская.

«Эмма, назови мне точную дату, когда погиб космонавт Владимир Комаров».

«Господин Шульц, советский космонавт Владимир Комаров погиб при спуске к Земле во время полёта на корабле „Союз-1“ двадцать четвёртого апреля тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года».

«Ещё больше года. Спасибо, Эмма».

Зосимова снова посмотрела мне в лицо и кивнула.

— Вася, я тебя поняла, — сказала она. — Продолжения не будет.

Пару секунд мы с Леной смотрели друг другу в глаза — затем улыбнулись.

В актовом зале звучала песня:

— … Опустела без тебя Земля…

* * *

После четвёртого моего танца с Зосимовой девчонки уже не устремлялись в мою сторону, услышав звуки «медленной» музыки. Хотя они и посматривали на то, как я неизменно шагал навстречу комсоргу школы, брал её за руку и прижимал к бедру Лены свою ладонь. Не приглашали девицы танцевать и Генку Тюляева: тот весь вечер не отходил ни на шаг от моей двоюродной сестры, которая сегодня привлекала к себе не меньше мужских взглядов, чем Лена Зосимова. Не заметил я и попытки разлучить Черепанова и Степанову — те не отходили друг от друга, будто бы не замечали никого вокруг себя.

Я отметил, что каждая последующая песня привлекала на танцплощадку всё большее число школьников. На креслах у стены во время «быстрых» музыкальных композиций оставались лишь те, кто действительно отдыхал, брал паузу до следующего танца. Да и во время «медляков» на танцплощадке стало не столь просторно, как было в начале танцевального вечера. Раз пять я замечал, как в актовый зал заглядывали преподаватели сорок восьмой школы: чаще других приходил Максим Григорьевич (трижды). Но в зале они дольше, чем на минуту, не задерживались — возвращались к своей «учительской» компании.

Третье пришествие Максима Григорьевича ознаменовалось сообщением о том, что «через полчаса танцы заканчиваем». Оно вызвало в актовом зале гул разочарованных голосов. Особенно негодовали те, кто большую часть танцевального вечера провёл в кресле у стены. Они только-только сбросили оковы стеснительности. Хмурили брови и те девчонки, кто лишь сейчас обрёл партнёров и прочувствовал прелесть медленных танцев. Злились они не на учителя литературы — на парней, которые долго набирались смелости. Уже вдоволь наплясавшиеся школьники переглянулись и обменялись репликами о том, как быстро пролетело время.

* * *

Танцевальный вечер закончился очередным медленным танцем. Завершали мы его уже под присмотром директрисы, замершей в дверном проёме главного входа в актовый зал. Музыка стихла — её сменили печальные вздохи. Первая волна школьников устремилась к гардеробу. Но большинство старшеклассников задержались. Мы вернули на прежние места ряды кресел, вновь превратили танцевальный зал в зал для проведения торжественных собраний.

В гардеробе парни и девчонки прятали свои яркие рубашки и платья под невзрачными куртками. Маленькими, но шумными группами старшеклассники устремились к выходу из школы. Попрощались со мной Черепанов и Степанова. Иришка сообщила мне, что сразу домой не пойдёт — прогуляется с Генкой. Я застегнул плащ, набросил на него ремешок гитары. Заметил стоявшую в вестибюле около настенного зеркала директрису, подошёл к ней.

Выслушал от Клавдии Ивановны похвальные слова: директриса похвалила мои сегодняшние выступления на сцене. Она сообщила, что концерт прошёл «превосходно». Заявила, что гостям наше праздничное мероприятие понравилось. Сказала: работники тракторного завода интересовались — не повторим ли мы «нечто подобное» в марте. С Клавдией Ивановной я беседовал до тех пор, пока ни увидел Зоимову: та появилась из гардероба в короткой красной куртке.

Лена попрощалась с директрисой и со мной.

Я догнал Лену у двери.

Заявил:

— Провожу тебя.

Мы вместе вышли на улицу.

Зосимова остановилась, подняла на меня глаза.

— Василий, спасибо, — сказала она. — Но я дойду сама.

Я заметил, как позади Лены в кабинете директрисы зажгли свет.

Пожал плечами и ответил:

— Конечно, дойдёшь. Я в этом и не сомневался. Но нам по пути.

Лена вскинула брови.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

Тут же смущённо улыбнулась и сама себе ответила:

— Ах, да. Ты же приходил вместе с Веней. Тогда…

Она пожала плечами.

— Ладно, пошли, — сказала Зосимова. — Если хочешь.

Лена первая сошла с места и неспешно зашагала мимо окон директорского кабинета. Я в три шага догнал её, пошёл рядом. Отметил, что Зосимова спрятала руки в карманы куртки — не взяла меня под локоть, как это обычно делала Иришка.

С десяток метров мы прошагали молча.

Затем Лена сообщила:

— Фёдору понравилось, как ты пел. Он сказал, что ты талантливый парень, что у тебя превосходный голос. Федя пообещал, что поговорит о твоём участии в концерте на День города с его организаторами.

Зосимова повернула голосу — взглянула на меня.

— Фёдор всегда выполняет свои обещания, — заверила она.

Я ответил:

— Это хорошая новость. Надеюсь, что к его мнению прислушаются.

Зосимова повела плечом.

— Обязательно прислушаются, — заверила она. — Фёдор Митрошкин очень авторитетный человек. В горкоме комсомола его слово имеет большой вес. Его там все уважают. И не только там.

Я кивнул, поправил на плече ремешок гитары.

Пару минут мы снова шли молча.

К вечеру похолодало — под ногами у нас хрустела покрывшая мелкие лужицы ледяная корка.

— Василий, — вновь нарушила молчание Зосимова, — ты хорошо танцевал. Ты занимался танцами? Сколько лет?

— Столько же, сколько и вокалом…

Я сообщил Лене о том, в какие секции и кружки меня ещё до школы определила бабушка. Повеселил Зосимову рассказом о своей «борьбе» со скрипкой. Рассказал о том, как впервые пел на «большой сцене» в составе хорового коллектива «Пионер». Описал, как выглядел изнутри Государственный Кремлёвский дворец. Поведал историю своей встречи с Никитой Сергеевичем Хрущёвым.

Лена заявила, что тоже пять лет ходила в танцевальный кружок во Дворец пионеров. Вот только сказала, что танцами она так и не увлеклась, как не понравилась ей и игра на ненавистной мне скрипке. Мы признались друг другу: пиликанье смычка по струнам всё ещё раздражало нас. Посмеялись, когда вспомнили о том, что расставание со скрипкой стало одним из лучших воспоминаний детства.

До Лениного дома мы добрались неожиданно быстро, хотя и не спешили к нему. Прошли под светившими во дворе дома фонарями — тени у нас под ногами то удлинялись, то становились короче и почти исчезали. Около Лениного подъезда я отметил, что Зосимова по пути из школы так и не взяла меня под руку. Хотя рукав её куртки во время ходьбы то и дело тёрся о рукав моего плаща.

Мы подошли к двери подъезда — Лена остановилась, обернулась.

— Спасибо, что проводил, Вася, — сказала она.

— Не за что, — ответил я.

Пожелал Лене спокойной ночи, поправил ремешок гитары.

Зосимова окликнула меня, когда я уже повернулся к ней спиной.

Я замер, оглянулся — Лена скрестила на груди руки, усмехнулась.

— Василий, а ты сдержал слово, — сказала она. — Молодец. Действительно… никакого продолжения.

Зосимова покачала головой, потёрлась подбородком о воротник куртки — пошевелилась лежавшая на земле позади Лены тень.

Я развёл руками, ответил:

— Надеюсь, я тебя не расстроил.

— Нет, Пиняев, не расстроил. Но… ты меня заинтриговал.

Лена чуть склонила на бок голову, словно взглянула на меня под иным углом.

— Василий, у тебя кто-то есть? — спросила она. — Я имею в виду: ты встречаешься с девушкой?

Я покачал головой.

— Нет.

Зосимова недоверчиво сощурилась.

— Но тебе кто-то нравится, — сказала она.

Я пожал плечами.

Лена кивнула и заявила:

— Нравится. По твоим глазам вижу. Эта девушка из нашей школы?

— Нет, — повторил я.

Снова качнул головой.

Зосимова улыбнулась.

— Она осталась в Москве? — спросила Лена. — Как её зовут? Я никому не проболтаюсь.

В окне на первом этаже шумно закрыли форточку.

Сразу в двух окнах погасили свет.

— У неё удивительное имя, — ответил я. — Александра.

Зосимова на секунду задумалась и заявила:

— Хорошее имя. Старшего брата Ленина звали Александром.

Я усмехнулся, отсалютовал рукой.

Сказал:

— Спокойной ночи, Лена. Увидимся в школе.

— Спокойной ночи, Вася, — сказала Зосимова. — Я уверенна, что твоя Саша тебя дождётся.

* * *

За тонким слоем покрывших тёмное небо облаков виднелась луна. Сейчас она была лишь светлым пятном, как спрятанная за тюлевой шторой лампа. Звёзды я на небе не увидел: им не хватило яркости, чтобы просветить облака. Лёгкий ветерок поглаживал мне щёки и уши. Я шёл в направлении Иришкиного дома. Придерживал рукой висевшую у меня на плече гитару. Прислушивался к хрусту льдин, появившихся к вечеру на подмёрзших лужах.

Вспомнил вдруг слова, которыми меня проводила Зосимова. «Я уверенна, что твоя Саша тебя дождётся», — сказала Лена. Я почувствовал, что улыбнулся.

«Эмма, найди страницу моей жены в „Фейсбуке“. Прочти, что я там написал после Сашиной смерти».

«Господин Шульц, уточните, пожалуйста, запрос».

«Эмма, найди страницу Александры Шульц в социальной сети „Фейсбук“. Уточняю: Александра родилась в Москве седьмого января тысяча девятьсот пятьдесят первого года».

«Господин Шульц, страница не найдена. Но я нашла семнадцать страниц пользователей социальной сети „Фейсбук“, зарегистрированный под именем Александра Шульц…»

«Тысяча девятьсот пятьдесят первого года рождения среди них есть?»

«Совпадение с заданным параметром по году рождения пользователя не обнаружено».

«Тогда это не наши Саши, — сказал я. — Такие меня сейчас не интересуют».

Я свернул во двор Иришкиного дома.

Издали заметил, что в комнате моей двоюродной сестры не горел свет. Окно Иришкиной спальни выглядело безжизненным чёрным прямоугольником. Я поймал себя на том, что сейчас снова напевал: «…Опустела без тебя Земля…»

Вздохнул, качнул головой. Вспомнил, как много раз при помощи Эммы выводил на экран монитора страницу своей второй жены (лёжа в палате гейдельбергской клиники). Рассматривал на экране Сашины фотографии. Бесчисленное количество раз тогда я прочёл мною же оставленное на стене Сашиной страницы сообщение о том, что Александра Шульц скончалась «после долгой и продолжительной болезни».

«Эмма, найди мне информацию об Александре Витальевне Пиняевой, которая родилась в Москве седьмого января тысяча девятьсот пятьдесят первого года».

«Господин Шульц, найдено одна тысяча двести семь…»

«Посвящённая ей страница в Википедии есть?»

«Найдено…»

«Прочти ту, которая на русском языке», — скомандовал я.

«Александра Витальевна Пиняева (родилась седьмого января тысяча девятьсот пятьдесят первого года, Москва, СССР) — советский государственный и партийный деятель, Герой Социалистического Труда (тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый год), лауреат Государственной премии СССР (тысяча девятьсот восемьдесят первый год) и премии Ленинского комсомола (тысяча девятьсот семьдесят седьмой год), кавалер двух орденов Ленина, супруга… Родилась в Москве…»

«Эмма, стоп! — сказал я. — Погоди. Повтори. Я не услышал: чья она супруга?»

«Господин Шульц, данная информация отсутствует».

Я усмехнулся.

«Так я и подумал».

Покачал головой и добавил:

«Эмма, спасибо, что не разочаровала».

«Пожалуйста, мистер Шульц», — ответила виртуальная помощница.

* * *

Иришка вернулась домой, когда я уже помылся и улёгся в постель.

Я услышал, как скрипнула дверь, когда Лукина крадучись вошла в комнату.

На Иришкиной половине комнаты вспыхнул свет настольной лампы — я зажмурил глаза.

Лукина подошла к моей кровати.

— Вася, ты спишь? — спросила она.

— Сплю, — ответил я.

Иришка улыбнулась.

Она присела на кровать рядом с моим плечом и заявила:

— Вася, мне нужен твой совет.

Глава 19

На улице (за окном) в небе маячило прикрытое тонким слоем облаков светлое пятно луны. Оконное стекло в комнате чуть вздрагивало от порывов ветра. Я вздохнул, повернул голову. Посмотрел на Лукину. Обнаружил: Иришка уже сбросила с себя кофту, но ещё не сняла платье своей мамы (которое сидело на ней превосходно).

Свет настольной лампы горел у Иришки за спиной — он не освещал её лицо. Но я всё же рассмотрел большие чёрные зрачки в широко открытых глазах моей двоюродной сестры. Почувствовал, что от Лукиной пахло духами и табачным дымом (последствие прогулки в компании Генки Тюляева).

— Что стряслось? — спросил я. — Генка сделал тебе предложение?

Иришка кивнула.

— Да, Гена попросил, чтобы я вступила в школьный театральный кружок, — сообщила Лукина.

Она замолчала. Не сводила глаз с моего лица.

Я зевнул.

— Геннадий сказал, — продолжила Иришка, — что из меня получится хорошая актриса. Гена верит, что до восьмого марта я выучу роль Ульяны Громовой, которую раньше играла Светка Клубничкина. Он говорит, что роль Громовой буквально создана для меня. Геннадий попросил, чтобы я на следующем концерте заменила Клубничкину.

Иришка дёрнула плечами.

Она прикоснулась холодными кончиками пальцев к моей руке, сказала:

— Клубничкина всё равно скоро уйдёт в другую школу. Может, даже до восьмого марта. Будет несправедливо, если ребята из театрального кружка до конца учебного года больше не сыграют ни в одном спектакле. Так Генка считает. Я с ним согласна. Вася, или я не права? Ведь Клубничкина сама виновата, что так случилось. Разве не так?

Лукина накрыла мою руку холодной ладонью.

— Вася, — сказала она, — ты ведь сам мне рассказывал мне об этих… о системах Станиславского и Чехова. Я много о них думала. Честное слово. Решила, что в жизни обе эти системы тоже пригодятся. Ведь мы же часто притворяемся. Как актёры. Вот я и думаю: почему бы не опробовать эти системы в театре? Тем более что появилась такая возможность. Как считаешь?

Я сдержал зевок и процитировал Шекспира:

— Весь мир — театр, а люди в нём актёры.

Иришка тряхнула волосами.

— Вот и я так подумала, — сказала она. — Думаю, что на сцене мне понравится. Может, и мне поаплодируют так же громко, как хлопали сегодня тебе. Во время концерта сегодня я подглядывала в зал. Видела, как вы с Лёшей стояли на сцене. Зрители восхищались вашим выступлением. Вы казались такими… будто бы знаменитостями.

Лукина улыбнулась, спросила:

— Вдруг и у меня так же получится? Чем я хуже Клубничкиной? А ведь даже ей аплодировали!

Иришка вздохнула. Погладила меня по руке.

Она нерешительно улыбнулась и сказала:

— Как думаешь, Вася? Мне согласиться? Генка пообещал, что поможет.

Я услышал в голосе сестры жалобные ноты.

Ухмыльнулся, ответил:

— Соглашайся. Ты ведь и сама этого хочешь.

— Хочу. Но побаиваюсь: вдруг не получится? Тогда Генка решит, что я хуже Клубничкиной.

Я покачал головой — потёрся волосами о наволочку.

Левой ладонью накрыл пальцы Иришкиной руки.

— Сестрёнка, ты не хуже и не лучше Клубничкиной, — сказал я. — Ты другая. Ты — Иришка Лукина, моя двоюродная сестра. Именно так о себе и думай. Никак иначе. Все эти сравнения оставь для неуверенных в себе людей. Пусть они измеряют свою красоту линейкой, взвешивают свой ум на весах. Сестрёнка, новые вызовы и задачи — это прекрасно. Попробуй. Ведь ты же этого хочешь.

— Хочу, — едва слышно ответила Лукина.

Я заметил, как она нерешительно улыбнулась.

— Тогда вперёд, сестрёнка. Иди на сцену. Только прими совет: не будь Клубничкиной. Света Клубничкина — плохая роль. Играй Ульяну Громову и прочих персонажей пьес. Но только на сцене — не в жизни. В жизни будь сама собой. Потому что именно тебя выбрал Генка Тюляев. Помни об этом. Ему не нужна другая — ему нужна ты. Пусть другие тебе подражают. Оригинал всегда лучше копии.

Лукина дёрнула плечом, фыркнула.

— Вот ещё. Я и не собиралась Светке подражать.

Иришка выдержала секундную паузу и добавила:

— Потому что Клубничкина дура.

Иришка шумно вздохнула.

— Завтра же скажу Генке, что попробую…

— Не пробуй, сестрёнка, — поправил я. — Сделай.

— Ладно, — согласилась Лукина. — Скажу Геннадию, что поучаствую в пьесе. Это будет интересно.

Иришка снова посмотрела мне в глаза.

— Проверю обе системы, — сказала она. — Узнаю, какая мне больше понравится: система Станиславского или система Чехова. Надеюсь, что утру Тюляеву нос. Потому что он плохо отозвался о подходе к актёрскому мастерству Михаила Чехова. Назвал его систему ненадёжной. Но я-то понимаю: Генка говорил это потому, что Михаил Чехов преподавал за границей.

Лукина встала с кровати, поправила платье.

— Спасибо, братишка, — сказала она. — Ты мне очень помог. Как и всегда.

Она улыбнулась и пожелала мне спокойной ночи.

— Спокойной ночи, сестрёнка, — ответил я.

Иришка шагнула к шкафу. Снова замерла.

— Мы с Генкой сегодня поцеловались, — едва слышно сообщила она.

Взглянула на меня и уточнила:

— Это Генка меня поцеловал. В губы. Когда мы прощались около подъезда.

Лукина затаила дыхание.

— Тебе понравилось? — спросил я.

Иришка дёрнула плечом.

— Не знаю. Я толком ничего не поняла.

— В следующий раз разберёшься, — сказал я.

Заметил, как моя сестра кивнула и мечтательно улыбнулась.

— Наверное, — сказала она. — В следующий раз обязательно разберусь.

* * *

Утром в четверг двадцать четвёртого февраля главной темой разговоров учеников десятого «Б» класса стало возвращение нашей классной руководительницы.

Разговоры о том, что в Новосибирске Лидия Николаевна вышла замуж, стихли после рассказов Черепанова. Лёша посоветовал одноклассникам «не молоть ерунду». Он в общих чертах пересказал услышанную нами от самой Лидии Николаевны историю о её замужестве и об «ошибочной» похоронке.

Уже на следующей перемене эта история перекочевала из нашего класса в другие. К Черепанову (как к главному эксперту по истории семьи Некрасовых) подходили ученик десятого «А» и одиннадцатых классов, забрасывали его уточняющими вопросами.

* * *

На перемене после урока физики я заглянул в спортзал, где у десятого «А» завершился урок физкультуры. В тренерской комнате я застал Илью Муромца. Принёс ему извинения за украденный нож. В качестве компенсации вручил Илье Фёдорову добытый во время стычки с Романом Шипулей трофей — сказал, что для нарезки хлеба «выкидуха» вполне сгодится.

Иванов от моего подношения не отказался. Он пару раз опробовал работу механизма самодельного выкидного ножа. Особого восторга по поводу моего подарка физрук не выказал (хотя и бросил нож на полку рядом с блестящими кубками). Хмурый Илья Фёдорович посмотрел на меня и заявил, что одной только «выкидухой» я за свой проступок не рассчитаюсь.

Затем Физрук будто бы неохотно похвалил моё вчерашнее выступление. Поинтересовался, приму ли я участие в концерте в честь Международного женского дня.

Он выслушал мой ответ, кивнул.

Иванов указал на меня пальцем и заявил:

— С тебя песня, Пиняев. Посвятишь её моей жене. Договорились?

Я кивнул и ответил:

— Сделаю, Илья Фёдорович. Не вопрос.

Иванов чуть сощурил глаза.

— И чтобы в этой песне ты мою Наташку тоже как-нибудь обозвал, — потребовал он. — Пусть там тоже будет что-то такое нелепое… наподобие этой твоей Смуглянки. Ты меня понял?

Илья Фёдорович покачал головой и признался:

— Меня уже трясёт от этой дурацкой клички. Звучит-то как!.. глупо: Смуглянка. Спасибо тебе, Пиняев. Удружил. Ведь было же у меня нормальное прозвище: Илья Муромец…

* * *

Пятым уроком сегодня (вместо занятий литературой) нашему классу поставили немецкий язык. Об этом нас ещё в среду предупредил Максим Григорьевич (он заявил тогда, что с удовольствием недельку отдохнёт от общения с нами).

Обсуждение личной жизни нашей классной руководительницы к тому времени не закончилось — поэтому ученики десятого «Б» встретили классную руководительницу любопытными взглядами.

Мы дружно и радостно прокричали:

— Guten Tag, Лидия Николаевна!

— Guten Tag, liebe Leute! — ответила Лидия Николаевна.

Она улыбнулась и прошла к своему столу.

Я отметил: вчера мне не почудилось — Некрасова действительно выглядела моложе, чем до поездки в Новосибирск. Да и её улыбка мне впервые показалась не просто доброй, а ещё и весёлой.

Весь урок я любовался похорошевшей Лидией Николаевной. Посматривал и на свою сестру Иришку — та заметно волновалась, потому что её позвали на репетицию спектакля: сегодня после уроков.

После звонка Лидия Николаевна задержалась в классе.

Она попросила, чтобы задержался и я.

Лишь только кабинет немецкого языка опустел, как Лидия Николаевна вручила мне деньги: двести рублей, которые я одолжил ей для поездки в Новосибирск.

— Вася, ты меня очень выручил, — сказала она. — Спасибо.

— Не за что, Лидия Николаевна, — ответил я. — Вы прекрасно выглядите. Отдых пошёл вам не пользу.

Я сунул деньги в карман, развернулся, чтобы пойти к выходу.

— Вася, постой, — сказала Некрасова.

Я замер.

Лидия Николаевна стрельнула взглядом в направлении приоткрытой двери. Пару секунд мы слушали доносившиеся из школьного коридора детские голоса.

Затем Некрасова взглянула на меня и сообщила:

— Вася, я… не сказала никому, даже своему мужу. И не скажу. Честное слово.

Она покачала головой.

Я заметил, что её окрашенные хной волосы на фоне окна будто бы приобрели ярко-рыжий оттенок.

Кивнул, произнёс:

— Хорошо.

Лидия Николаевна вздохнула.

Мне показалось, что она вдруг смутилась: у Некрасовой порозовели щёки.

— Вася, — сказала она, — я… понимаю, что мне уже много лет. Не в моём возрасте идти на такое. Но я вспомнила, как ты говорил, что в сорок пять лет жизнь только начинается. Я подумала: будь что будет. Лучше сейчас, чем никогда. Вася, я решила… что рожу ребёнка. Если получится, конечно. Лёня меня поддержал, хотя я вижу: он за меня переживает.

Лидия Николаевна повела плечом.

— Вася, я к чему это сказала… — произнесла Некрасова.

Она заглянула мне в глаза и чуть смущённо заявила:

— Если у нас с мужем родится мальчик, я обещаю: мы назовём его Василием.

* * *

— Что класуха от тебя хотела? — спросил Черепанов.

Во время моего разговора с Лидией Николаевной он дожидался меня в коридоре — теперь сопровождал до кабинета истории.

— Похвалила наше вчерашнее выступление на концерте, — ответил я.

— А мне она почему ничего не сказала? — удивился Алексей.

Я развёл руками и сообщил:

— Понятия не имею.

Черепанов вздохнул.

— Вот так всегда, — сказал он. — Жизнь — несправедливая штука.

И тут же воскликнул:

— Кстати! Я только что узнал. Пока ты болтал с классухой.

Лёша улыбнулся.

— Представляешь, — сказал он, — Светка Клубничкина забрала свои документы из школы! Мне об этом пацан из её класса сказал. У них сейчас литература — вон в том кабинете. Говорят, что она в тридцать шестой школе учиться будет. Потому что там лучше преподают иностранные языки. Так Клубничкина подружкам своё решение объяснила…

Я шагал рядом с Черепановым по школьному коридору, слушал его болтовню.

Но думал я не о Клубничкиной, а о словах Лидии Николаевны.

«Эмма, найди мне информацию о Некрасове Василии Леонидовиче, уроженце города Кировозаводск тысяча девятьсот шестьдесят шестого года рождения».

«Господин Шульц, точное совпадение всех заданных параметров не обнаружено. Найдено…»

«Стоп, Эмма. Замени в поиске шестьдесят шестой год на шестьдесят седьмой».

«Господин Шульц, точное совпадение всех заданных параметров не обнаружено. Найдено…»

«Стоп, Эмма. Погоди».

Я посмотрел на Черепанова.

— … Галька, её подруга, говорила… — рассказывал Лёша.

«Эмма, найди мне информацию о Некрасовой Василисе Леонидовне, уроженке города Кировозаводск тысяча девятьсот шестьдесят шестого года рождения».

«Господин Шульц, я нашла полное совпадение заданных вами параметров поиска на трёх страницах в социальных сетях. Ещё обнаружено двадцать семь источников, где…»

«Страницы в соцсетях принадлежат разным людям, или одной и той же женщине?» — спросил я.

«Одной, — ответила Эмма. — Некрасовой Василисе Леонидовне. Она на всех трёх страницах указала местом своего рождения город Кировозаводск, дату рождения — третье декабря…»

«Кем она работает в две тысячи двадцать шестом году? Это она тоже указала?»

«Василиса Леонидовна сейчас заведует кафедрой иностранных языков в Кировозаводском государственном университете».

* * *

После уроков я заглянул в актовый зал, где проходила репетиция школьного театрального кружка. Я уселся в последнем ряду, в отдалении от сцены. Наблюдал за тем, как Иришка по бумаге зачитывала вслух реплики Ульяны Громовой, а Генка и черноволосая Галина поясняли моей двоюродной сестре нюансы доставшейся ей роли.

Я отметил, что театральные актёры выглядели бодрыми и весёлыми. Они не блюли траур по покинувшей их кружок Клубничкиной. Ермолаевы дурачились. Генка Тюляев втолковывал Иришке азы актёрской работы. Галина строила парням глазки, то и дело улыбалась.

Я слушал звучавший на сцене диалог.

— … Мою сестру угнали в рабство в Германию! — сообщила Галина.

Она всплеснула руками — как и всегда после этой реплики.

Иришка, сменившая Клубничкину в роли Ульяны Громовой, тряхнула листами сценария и спросила:

— Кого угнали?

Голос Лукиной прозвучал уверенно, тревожно.

Генка Тюляев расправил плечи, нахмурил брови.

— Немцы вывезли из нашего города уже восемьсот человек, — ответил он. — Я знаю: уже готовы списки ещё на полторы тысячи человек. Наших людей отправляют в рабство!

Галина покачала головой, трагично вздохнула.

— Что будем делать? — спросила она.

— Нужно их освободить! — заявила Иришка.

Лукина решительно взмахнула листами сценария.

Ермолаевы, Галина и Тюляев скрестили взгляды на её лице.

— Ульяна, что ты предлагаешь? — спросил Тюляев.

— Как мы отвлечём немцев? — воскликнул со сцены Сергей Ермолаев (теперь я различал братьев по цвету одежды).

Лукина грозно сощурила глаза, сжала кулаки (чуть смяла края сценария).

— Мы покажем им концерт! — сказала Иришка.

Она торжествующе улыбнулась. Геннадий на сцене на шаг приблизился к моей двоюродной сестре.

Я отметил: сейчас Гена посмотрел на Иришку вовсе не как Олег Кошевой на Ульяну Громову — скорее, как шекспировский Ромео на Джульетту.

— … Правильно! — сказал Тюляев. — Тогда весь немецкий гарнизон соберётся в клубе!..

Генка взял Иришку за руку, приосанился.

Он выдал длинный монолог.

Я усмехнулся: не припомнил, чтобы Тюляев в этой сцене раньше прикасался к руке Клубничкиной. Хотя я видел эту часть пьесы не однажды — с участием Клубничкиной.

Я скрипнул креслом, скрестил на груди руки. Прислушивался к репликам актёров. Слушал голоса старшеклассников и слышал, как дребезжали от порывов ветра оконные стёкла в актовом зале.

За игрой актёров я следил не без интереса. Уже через четверть часа после начала репетиции я отметил, что Иришка избавилась от скованности в движениях. Теперь Лукина вела себя на сцене согласно роли: стала настоящей советской патриоткой и яростным борцом с немецко-фашистскими оккупантами. Её Ульяна Громова мало чем походила на ту Громову, которую раньше изображала Клубничкина — я посчитал это хорошим признаком.

«Эмма, найди страницу моей двоюродной сестры в любой из социальных сетей, — попросил я. — Ирина Викторовна Лукина. Родилась двадцать пятого декабря тысяча девятьсот сорок восьмого года в СССР, в городе Кировозаводск».

«Господин Шульц, полное совпадение всех заданных параметров не обнаружено. Но я нашла восемь страниц в социальной сети Фейсбук, владелицами которых значится Ирина Лукина тысяча девятьсот сорок восьмого года…»

«Которая из этих Ирин родилась в Кировозаводске?»

«Господин Шульц, ни в одном из этих случаев нет совпадения по месту рождения».

«Тогда это не Иришкины страницы, — сказал я. — Или есть совпадение по дате рождения?»

«Есть совпадение по году и месяцу рождения».

«Какого числа родилась та Ирина?»

«Седьмого декабря…»

«С прошедшим днём рождения эту Лукину. Но сейчас она меня не интересует».

Я скрестил на груди руки. Смотрел на свою двоюродную сестру, которая расхаживала по сцене. Слушал её не на шутку встревоженный голос, следил за выражением её лица.

«Эмма, месяц назад мы нашли Иришкину страницу, — сказал я. — Тогда она существовала. Поищи информацию о моей сестре иначе. Возьми за основу те же данные, но измени фамилию. Разыщи мне информацию об Ирине Викторовне Тюляевой. Не только в соцсетях. Посмотри на всех сайтах. Что там пишут о Тюляевой в ваших интернетах?»

«Господин Шульц, — ответил голос Эммы, — найдено двести восемьдесят три страницы, где присутствуют все заданные вами для поиска данные. Ещё существуют две тысячи триста две страницы, где…»

«Страницы в Википедии есть?»

«Господин Шульц, есть страница Википедии на русском языке…»

«Замечательно, Эмма. Прочти, что там написали о моей двоюродной сестрёнке».

«Ирина Викторовна Тюляева, — сказала моя виртуальная помощница, — родилась двадцать пятого декабря тысяча девятьсот сорок восьмого года в городе Кировозаводск, СССР. Советская актриса театра, кино и телевидения, эстрадная певица, композитор, режиссер, сценарист, писатель, народная артистка СССР, Лауреат Государственной премии РСФСР имени братьев Василевых, Герой Социалистического Труда. Жена министра внутренних дел СССР Геннадия Юрьевича Тюляева…»

* * *

Вечером, перед сном, Иришка снова пришла к моей кровати и спросила:

— Вася, как ты считаешь, есть у меня хоть немного актёрского таланта?

Она дожидалась моего ответа, задержав дыхание. Словно от моего вердикта зависело её будущее.

Я улыбнулся и ответил:

— Ты прирождённая актриса, сестрёнка. Без шуток. Я уверен, что тебя на актёрском поприще ждёт большое будущее.

Глава 20

В пятницу двадцать пятого февраля мы шли в школу втроём, по подтаявшему снегу. Температура прошедшей ночью не опускалась ниже нуля, поэтому снежная каша не покрылась ледяной коркой. Под ногами у нас не весело хрустели льдинки, а хлюпала грязная жижа. Генка и Иришка всю дорогу обсуждали итоги вчерашней репетиции театрального кружка.

Тюляев авторитетно заявил, что Лукина прекрасно вошла в роль. Генка пообещал, что восьмого марта мы с Черепановым уже не присвоим себе всё зрительское внимание — на этот раз театральные актёры нашей школы всё же покажут зрителям подготовленный спектакль и получат свою долю оваций.

Иришка слушала Тюляева, мечтательно улыбалась.

* * *

Первым уроком у десятого «Б» в пятницу снова был немецкий язык.

До самого звонка Черепанов и Лукина спорили о том, что важнее: «физика или лирика».

Их спор прервало появление в классе учительницы.

— Guten Morgen, liebe Leute! — сказала Лидия Николаевна.

— Guten Morgen, Лидия Николаевна! — ответили ученики десятого «Б».

— Присаживайтесь, — разрешила учительница.

Десятиклассники опустились на лавки.

Некрасова замерла около первой парты среднего ряда, пробежалась глазами по лицам школьников. Задержала взгляд на моём лице. Едва заметно улыбнулась.

— Пиняев и Черепанов, — сказала Лидия Николаевна, — вас вызвала к себе Клавдия Ивановна. Она ждёт вас сейчас в своём кабинете. Прихватите с собой портфели, ребята. Как я поняла, у вас сегодня занятий в школе не будет.

По классу прокатились завистливые вздохи.

— А что случилось? — спросила с места Надя Веретенникова.

Её вопрос повторили сразу несколько голосов.

— Я уверена, что Василий и Алексей нам с вами об этом обязательно расскажут, — сказала Лидия Николаевна. — Завтра. А пока мы с вами займёмся немецким языком.

* * *

— Вася, как думаешь, зачем мы понадобились директрисе? — спросил Черепанов. — Почему класуха сказала, чтобы мы прихватили с собой вещи? Мы на немецкий уже не вернёмся?

— Лёша, я знаю пока не больше, чем ты. Сейчас нам всё скажут. Не волнуйся. Не думаю, что нас ждут плохие известия. Иначе Лидия Николаевна не говорила бы с нами таким спокойным тоном.

Тишину в школьном коридоре нарушали только наши шаги.

Алексей вздохнул.

— Может… это из-за Клубничкиной? — сказал он. — Может, это она на нас нажаловалась?

— Сейчас узнаем, Лёша, — пообещал я. — Потерпи немного.

* * *

В кабинете директрисы пахло свежезаваренным чаем. За окном ещё не рассвело. На листьях расставленных по кабинету растений, блестели капли влаги. Клавдия Ивановна сидела за столом, делала записи в тетради. Она посмотрела на нас, чуть сощурила глаза. Аккуратно положила авторучку на страницу.

Директриса обменялась с нами приветствиями.

— Проходите, ребята, — сказала она. — Василий, придвинь к столу ещё один стул. Присаживайтесь.

Я обменялся взглядами с Владимиром Лениным, который посматривал на нас с портрета на стене. Прогулялся к красному знамени, взял стоявший рядом с ним стул. Подсел к уже разместившемуся за столом напротив директрисы Черепанову. Отметил, что при свете ламп Лёша выглядел бледным, будто испуганным.

Первым делом директриса похвалила наше выступление на концерте, состоявшемся в среду вечером. Она заявила, что мы с Лёшей «очень выручили» и её, и всю школу. Клавдия Ивановна проговорила это, глядя на Черепанова. Директриса рассказала, что гости остались довольны подготовленным школой мероприятием.

В контексте недавнего концерта она не выделила ни меня, ни Алексея — говорила о нас, как о едином коллективе. Директриса заявила, что уверенна: мы с Алексеем ещё не раз продемонстрируем свой талант до окончания учебного года. Пообещала нам всяческую поддержку, как от своего имени, так и от лица комсомольской организации школы.

Сказала она и о школьном театральном кружке. Клавдия Ивановна буднично упомянула о переходе Клубничкиной в другую школу. Сообщила, что побеседовала с актёрами о будущем кружка и выяснила, что моя двоюродная сестра заменит покинувшую кружок актрису. Выразила надежду, что в марте «февральская ситуация не повторится».

— Впереди ещё много концертов, — сказала директриса. — Очень важно, чтобы у наших актёров всё наладилось. Потому что в следующий раз, мне кажется, заменить их будет не так просто.

Она покачала головой.

Черепанов встрепенулся.

— Клавдия Ивановна, — сказал он, — если понадобится, мы с Василием и в следующий раз поможем! Если нужно, мы снова отыграем хоть двадцать песен. Только скажите! Ведь так же, Вася?

Я кивнул.

Директриса улыбнулась.

— Алексей, Василий, я в вас и не сомневалась, — заверила она. — Уверена, что вы снова бы пришли к нам на помощь. Если бы смогли. Вот только сомневаюсь, что у вас это получится.

Клавдия Ивановна посмотрела на меня и сказала:

— Василий, я не забыла, о чём мы говорили с тобой в среду утром. Помню о твоём желании выступить в мае на сцене Дворца культуры — на концерте, посвящённом юбилею нашего города. Знаю, что ты рассчитывал на помощь Фёдора Митрошкина. Но я навела справки и выяснила, что организацию этого концерта поручили моей хорошей знакомой, Веронике Петровне Моргуновой.

Директриса выдержала двухсекундную паузу.

— Вчера я встретилась с Вероникой Петровной, — сказала она, — так случайно вышло. Но поговорила я с ней о вас, мальчики, не случайно. А потому что ценю, оказанные мне услуги. И отвечаю добром на добро. Я выяснила, что по этому же поводу Моргунова уже имела беседу с Митрошкиным. Тот отзывался о вашем выступлении очень хорошо. Я тоже похвалила вас, ребята.

Клавдия Ивановна постучала пальцем по столу.

— Вероника Петровна знает меня давно, ещё с сорок третьего года, — сообщила она. — Помнит, что я никогда не лукавила. Поэтому прислушалась к моим словам. Она заинтересовалась вами, ребятки. Сказала: если вы покажете себя хотя бы всего на порядок хуже, чем отозвались о вашем выступлении мы с Митрошкиным, то она добавит ваши номера в весенние концерты.

Директриса улыбнулась, заявила:

— Я никогда не преувеличиваю, когда хвалю чужие таланты и достижения. Поэтому не сомневаюсь: уже на День космонавтики вы споёте со сцены Дворца культуры имени Сергея Мироновича Кирова. Я с удовольствием посетила бы этот концерт. Вот только предвижу: время его проведение пересечётся с праздничным мероприятием в нашей школе.

Клавдия Ивановна развела руками.

— А вот на концерт в честь юбилея нашего города я обязательно приду. С гордостью посмотрю на представителей сорок восьмой школы, которые выступят вместе с лучшими музыкальными и танцевальными коллективами нашего города. Вася, Лёша, вы талантливые ребята. Не сомневаюсь: однажды у входа в нашу школу появятся памятные таблички…

Директриса подняла руки, продемонстрировала нам ладони.

— … Где напишут, что здесь учились Василий Пиняев и Алексей Черепанов.

Клавдия Ивановна мечтательно улыбнулась.

— Такое обязательно случится, — сказала она. — Я в этом почти уверена.

Директриса вновь постучала по столу и сообщила:

— Я договорилась, что Вероника Петровна прослушает вас уже сегодня. В десять часов она встретит вас у центрального входа во Дворец культуры имени Кирова. Так что не задерживайтесь, ребята. Отправляйтесь туда прямо сейчас. Времени у вас предостаточно, не опоздаете. Учителей я предупрежу, обещаю. Удачи вам, мальчики. Верю: всё у вас получится.

* * *

Дворец культуры имени Кирова находился в двадцати минутах езды на трамвае от дома Лукиных, на пресечении улицы Ленина с улицей Кирова. Он и с виду походил на дворец — трёхэтажный дом с каменными колоннами у центрального входа, украшенный надписями «Ленинизм — знамя нашей эпохи!», «Слава рабочему классу!» и «Народ и партия — едины!». У входа во Дворец культуры толпились граждане (словно у кинотеатра перед очередным сеансом). Они общались, выпускали в воздух клубы табачного дыма. Рядом с гражданами по лужам бродили голуби — ворковали, будто просили закурить.

На остановку «Дворец культуры имени Кирова» мы с Черепановым приехали в половине десятого — предварительно заглянули в квартиру Лукиных, оставили там портфели со школьными принадлежностями. Алексей заметно волновался, от чего говорил почти без умолку. Он пересказал мне статью из прошлогоднего номера журнала «Юный техник» о ракетных ранцах. Заявил, что скоро все автомобили и самолёты оснастят подобными реактивными двигателями. Перескочил на воспоминания о позавчерашнем танцевальном вечере. Признался, что танцевал на нём больше, чем за всю свою предыдущую жизнь.

Черепанов печально вздохнул при виде величественных колонн Дворца культуры, его щёки покрылись розовыми пятнами. Он шёл рядом со мной на прямых ногах, то и дело хмурил брови. Я невольно вспомнил, что подобным образом Лёша вёл себя позавчера в начале концерта: тогда он тоже был в предобморочном состоянии. Я не успокаивал Черепанова — в прошлый раз Лёша не прислушался к моим речам. Но я всячески отвлекал его от мыслей о грядущем «прослушивании»: вплоть до того, что вступил с ним в спор о перспективах использования реактивных ранцев и о будущем самолётостроения.

Мы всё ещё спорили, когда ступили за порог центрального входа Дворца и пошли по широкой каменной лестнице. Я заметил, как навстречу нам поспешила невысокая чуть сутулая женщина. Она преградила нам путь и поинтересовалась — не на встречу ли к Веронике Петровне Моргуновой мы пришли. Женщина представилась. Пообещала, что предупредит Веронику Петровну о нашем появлении. Она проследила, чтобы мы оставили верхнюю одежду в гардеробе, проводила нас по каменным лестницам к входу в Большой концертный зал. Распахнула перед нами дверь, указала рукой в сторону сцены.

— Ждите там, товарищи, — сказала она. — Вероника Петровна скоро придёт.

Женщина ушла.

Черепанов первый вошёл в зал, робко.

Я подтолкнул его в спину и тоже ступил на покрытый ковровой дорожкой пол. Обнаружил, что зале царил полумрак. Свет горел только внизу, на сцене — там светило несколько ярких ламп. Я вдохнул — почувствовал запах лака и древесины. Увидел приспущенный (с виду тяжёлый) бордовый занавес и стоявший на сцене чёрный концертный рояль. Я обогнал замершего в проходе у верхнего ряда кресел Черепанова, побрёл к сцене. Рассматривал по пути зрительный зал. Отметил, что Большой концертный зал действительно выглядел большим — в подобных залах я не бывал давно (я точно ни разу не был в подобном после Сашиных похорон).

Ковровая дорожка приглушила мои шаги. Я спускался по ступеням между рядами, разглядывал спинки кресел — при плохом освещении они выглядели абсолютно одинаковыми и будто новыми (это впечатление дополнял запах лака). Прикинул: вполне возможно, что к грядущему юбилею города этот зал действительно обновили — в ожидании «важных» гостей. Я взглянул на украшенные круглыми плафонами светильников стены (лампы внутри плафонов сейчас не горели). Посмотрел на прятавшийся в полумраке потолок, расстояние до которого с каждым моим шагом увеличивалось. Почувствовал, как сердце чуть ускорило ритм сокращений.

— Сколько же здесь народу поместится? — спросил шагавший позади меня Черепанов.

Лёша говорил вполголоса, но в тишине зала его я чётко услышал каждое произнесённое им слово. Черепанов остановился у меня за спиной, словно не решился пройти дальше. Лёша втянул голову в плечи, посматривал вокруг себя широко открытыми глазами. Вел себя, будто неопытный деревенский житель, впервые очутившийся рядом с небоскрёбами. Я снова мазнул взглядом по рядам зрительских мест. Отметил, что в этом зале выделенная зрителям площадь делилась на три яруса. Похожие залы я видел в Москве, когда пел в составе детского хорового коллектива. Я повертел головой, прикинул количество рядов и длину каждого ряда.

— Примерно восемьсот человек, — ответил я. — Плюс-минус сотня. Он побольше нашего школьного актового зала. Но не гигантский. Скажем так: не самый большой, но довольно вместительный. Хороший зал. Не Большой зал Государственного Кремлёвского дворца, конечно. Даже не Малый. Но мне нравится.

Я оглянулся — заметил, как Черепанов покачал головой.

— Восемьсот человек, — повторил Лёша. — Это ж…

Он вцепился рукой в спинку кресла, словно на мгновение потерял равновесие.

Кресло чуть покачнулось — вслед за ним едва заметно покачнулся и весь ряд.

Черепанов вздохнул. Он вновь повертел головой.

— Здесь все ребята из нашей школы поместятся, — заявил Алексей. — Вместе с учителями.

— Поместятся, — согласился я.

— Это ж… целая куча народу.

Я улыбнулся и кивнул.

— Чем больше зрителей… то есть, слушателей, тем лучше.

Лёша стрельнул в меня взглядом — мне показалось: Черепанов не согласился с моим утверждением. Я вспомнил, как Алексей реагировал на заполненный зрителями школьный актовый зал в начале позавчерашнего концерта. Снова окинул взглядом Большой концертный зал дворца культуры и невольно посочувствовал Черепанову. Хотя сам себе признался, что я испытывал противоположные чувства. Большое количество зрителей меня не пугало — скорее, вдохновляло. Я улыбнулся и продолжил движение между рядами кресел. Всё ближе подходил к сцене: туда, где одиноко стоял чёрный рояль.

Я сам себе признался, что издали этот музыкальный инструмент выглядел очень эффектно. Стоял он на точённых украшенных профилированными шайбами деревянных ножках. Его примерно двухметровой длины покрытый чёрным лаком крыловидный корпус поблёскивал в свете горевших над сценой ламп. По своим габаритам он походил на салонный рояль — на похожем инструменте я играл в музыкальной школе. Рояль своим присутствием словно добавил концертному залу солидности. Он точно говорил, что в этом зале «всё серьёзно». Одним лишь своим присутствием он будто бы убеждал гостей зала: на этой сцене выступали «настоящие» артисты.

По ступеням я поднялся на сцену. Сразу отметил, что та была заметно больше, чем подмостки в актовом зале сорок восьмой школы. Но не столь просторной, как сцены московских концертных залов, где я выступал в детстве. Крыло рояля сейчас было опущено — инструмент словно отдыхал. Я вспомнил, как бабушка мне в детстве объяснила, зачем на рояле обычно поднимали эту «большую крышку». Она мне долго втолковывала, что звук — это невидимые волны. Они отражались от приподнятой крышки и уходили в сторону зрительного зала. Поэтому рояли и ставили на сцену так, чтобы клавиши всегда смотрели в левую от зрителей сторону.

— Я на таком никогда не играл, — сказал остановившийся позади меня Черепанов.

Он указал на рояль.

— Обычное фортепиано, — сказал я. — Ничего страшного.

Пожал плечами.

— М-да, уж, — выдохнул Алексей. — Ничего…

Он вновь нахмурился.

Я повернулся лицом к Черепанову (а заодно и к окутанному полумраком зрительному залу). Невольно затаил дыхание при виде огромного количества сейчас пустующих кресел — моё воображение мгновенно заполнило зал людьми: те выжидающе замерли, устремили на меня свои любопытные взгляды. Я представил, как посмотрят на меня сотни пар глаз. Ощутил пробежавшую по телу бодрящую энергию. Не сдержал улыбку, вздохнул полной грудью и чуть зажмурился. Заметил: Черепанов тоже взглянул на зал — увидел, как Лёша вздрогнул и поёжился, словно в лицо ему дохнуло холодом.

— Вася, а может… без меня? — спросил Алексей.

— Что, без тебя? — уточнил я.

— Ну… может, ты без меня выступишь здесь на концертах? — ответил Черепанов.

Он заглянул мне в глаза.

Предложил:

— Или попроси Иришку — она тоже неплохо играет на пианино.

Черепанов пожал плечами.

— Иришка теперь актриса, — напомнил я. — Она учит роль отважного молодогвардейца. Играет на сцене вместе с Генкой Тюляевым. Так что на помощь Лукиной в этом деле надежды нет.

Лёша снова бросил взгляд на безлюдный зал, судорожно сглотнул.

— Вася, мне кажется, — произнёс он, — что и от меня здесь толку не будет. Не моё это дело — выступать на сцене. Я даже своё имя от страха забуду, когда на всех этих креслах появятся люди.

Алексей покачал головой, сказал:

— Их же будет здесь почти тысяча! И все посмотрят на нас… на меня. Мне сейчас-то здесь жутко. Не представляю, как выйду сюда во время концерта. Это всё… как ночной кошмар.

Лёша указал рукой в зал — мне почудилось, что его растопыренные пальцы чуть вздрогнули. Я улыбнулся и взглянул на обитые красной тканью кресла первых рядов. Бабушка мне всегда говорила, что именно там обычно сидели «самые важные» гости концертов. Она говорила, что пригласительные билеты на эти места таким гостям выдавал отдел культуры. Я и сам в детстве замечал, что с первых рядов на меня частенько посматривали «узнаваемые» лица — я их уже видел раньше либо в газетах, либо на афишах, либо в гостях у моих родителей. Я вспомнил, что со сцены даже дважды смотрел на сидящего в первом ряду Никиту Сергеевича Хрущёва.

Рядом со мной тоскливо вздохнул Черепанов.

Я посмотрел на него и тихо сказал:

— Лёша, я сейчас озвучу тебе очень важную информацию. Секретную. Пообещай, что ты никому её не перескажешь. Даже Наде Степановой. Даже своим родителям. Потому что за разглашение такой информации нам с тобой могут…

Я приподнял брови и провёл указательным пальцем по своему горлу.

Черепанов вздрогнул. Он тут же покачал головой.

— Я… никому, — заявил Лёша.

Он снова нервно сглотнул и спросил:

— Так может, не надо… мне ничего рассказывать?

— Надо, Лёша, — сказал я. — Хочу, чтобы ты понял, почему для меня так важен этот концерт в честь юбилея нашего города. Хочу, чтобы ты подумал и решил: нужен ли этот концерт тебе.

Черепанов дёрнул плечом.

— Тогда… ладно, — выдохнул он. — Говори.

Я приблизился к Алексею и едва ли не на ухо ему сказал:

— На празднование юбилея нашего города приедет Юрий Гагарин.

— Кто?

— Гагарин. Первый космонавт Земли.

Лёша поднял на меня глаза.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

Я усмехнулся.

Мысленно произнёс: «Ты сам мне об этом рассказал, Лёша. Тогда: в две тысячи тринадцатом году, в Нью-Йорке. Сказал, что видел Гагарина собственными глазами».

Я заглянул Черепанову в глаза.

Алексей растерянно моргнул.

— Мне об этом рассказал друг, — признался я. — По секрету.

Я показал рукой в зал.

— Только представь, Лёша, — сказал я, — Гагарин сядет где-то вот там, в первых рядах. Ты увидишь его вживую, не на картинке. Он будет всего в нескольких метрах от сцены. Мы с тобой его хорошо рассмотрим. Представляешь?

Черепанов взглянул на спинки кресел первого ряда, схватился за голову.

— Представил, — пробормотал он. — Ещё и Юрий Гагарин здесь будет. Только этого мне и не хватало…

Глава 21

Три месяца спустя.

22 мая 1966 года. Дворец культуры имени С. М. Кирова

* * *

Я сидел на деревянной лавке в арьерсцене. Вдыхал растворённый в воздухе табачный дым. Прислушивался к пению женского хора «Ударницы», что доносилось со сцены Дворца культуры имени Кирова. Слушал ровное биение своего сердца.

Слышал и беседу сидевших рядом со мной участников ансамбля художественной самодеятельности «Буревестник», чьим солистом я числился с конца февраля этого года.

Парни обсуждали состоявшиеся сегодня в Кировозаводске праздничные мероприятия. Я чувствовал по их голосам: музыканты нервничали перед выходом на сцену.

— Эдик, ты уже видел Гагарина?

— Когда? Я с самого утра здесь, вместе с вами. Моя сеструха его видела. Сегодня днём. Уже доложила мне об этом. Видела Юрия Алексеевича издалека, почти не рассмотрела его лицо. Говорила, что он маленького роста. Он с трибуны выступал, на площади Дзержинского. Там народу было — мама не горюй! Сеструха рассказала: все норовили пробраться к трибуне и к Гагарину поближе. Чуть не случилась давка.

— Зря мы не пошли.

— Да ладно. Все ноги бы нам оттоптали.

— Эдик, а здесь, в зале? Здесь ты уже посмотрел на него?

— Не-а. Я выглядывал в зал. Но отсюда его не видать.

— Девчонки говорили: он в первом ряду сидит. В центре.

— Не. Я не увидел.

— Сейчас увидим. Со сцены.

— Ага. Посмотрим на него.

— Что-то я волнуюсь, парни.

— Все волнуются. Не ты один.

— Все, кроме нашего Васи. Вон, смотрите. Его как будто и не волнует, что нас сейчас сам Гагарин будет слушать.

— А чего ему волноваться? Он ещё малым был, когда в Кремле выступал. Он же сам нам об этом рассказывал.

— Вась! — окликнул меня звонкий голос Эдика.

Я посмотрел на парней из ансамбля — те нервно переминались с ноги на ногу, пыхтели сигаретами.

Эдик меня спросил:

— Вася, ты совсем не волнуешься?

Парни скрестили взгляды на моём лице.

Я пожал плечами и ответил:

— Чего мне волноваться? Мы с вами на эту сцену уже не первый раз выходим. Да и эту песню мы неплохо отрепетировали. Всё будет хорошо, парни. Выдохните. Расслабьтесь и получайте удовольствие.

— Легко сказать: расслабьтесь… — пробормотал Эдик.

Эта его фраза мне напомнила о Лёше Черепанове, который на сцене так и не «расслабился».

* * *

Три месяца назад мы с Алексеем Черепановым вполне уверенно исполнили для явившейся нас послушать Вероники Петровны пять музыкальных композиций. Моргуновой наше выступление понравилось — она не поскупилась на похвалы. Уже на следующий вечер Вероника Петровна познакомила нас с числившимся при Дворце культуры ансамблем народной самодеятельности «Буревестник». Парни из «Буревестника» были старше нас (работали на тракторном заводе). Поначалу они не слишком обрадовались нашему появлению — до первой совместной репетиции, когда они услышали мой Голос.

А вот музыкальные способности Черепанова парней не впечатлили. Мне показалось, что Лёша этому факту искренне обрадовался. Несколько дней он мне доказывал: выступление на сцене ему не нравятся. Говорил, что с удовольствием бы взглянул на Юрия Гагарина. Но только не со сцены Дворца культуры. Доказывал мне, что ансамбль «Буревестник» не нуждался в дополнительном «клавишнике». Заверял: в случае необходимости поднимется вместе со мной на сцену — окажет мне поддержку. Доказывал, что сейчас такой необходимости не было. В итоге я согласился с его доводами.

Восьмого марта мы с Лёшей снова выступили на концерте в сорок восьмой школе. Исполнили пять песен. Во второй части концерта я полюбовался на свою двоюродную сестру, которая к тому времени освоилась в роли театральной актрисы. Иришка блистала на сцене: это признала даже черноволосая Галина, подруга покинувшей сорок восьмую школу Светы Клубничкиной. Не случайно именно Иришка в финале концерта получила в награду за своё выступление самое большое количество букетов (три букета красных гвоздик для двоюродной сестры оплатил я — подарили их Лукиной «обычные зрители»).

После восьмого марта моя жизнь сделала очередной поворот: начались почти ежедневные репетиции с ансамблем «Буревестник». Генка, Лёша, Надя Степанова и примкнувшие к их компании братья Ермолаевы после школы засиживались дома у Лукиных. Вот только я на этих посиделках присутствовал редко. Потому что сразу после школы ехал во Дворец культуры имени Кирова. Частые репетиции не стали для меня в новинку. Да и не были они теперь такими же изматывающими и напряжёнными, как репетиции в мою бытность участником детского хорового коллектива, существовавшего при Гостелерадио СССР.

Двенадцатого апреля состоялось моё первое «официальное» выступление на сцене Дворца культуры в качестве солиста ансамбля народной самодеятельности. Мы тогда исполнили три песни. Зрителям наше выступление понравилось. Перед концертом в честь дня рождения Владимира Ленина моё имя уже красовалось на афише. Там написали: «Василий Пиняев и ансамбль 'Буревестник». Я пусть и числился ещё с марта месяца в составе «Буревестника», но даже на концертах обязательно произносили мою фамилию — на этом настояла Вероника Петровна (она будто считала: советские граждане помнили мои детские выступления).

На праздничном первомайском концерте мы с парнями из «Буревестника» снова отметились тремя песнями. Эти же песни мы спели со сцены Дворца культуры и девятого мая. Перед торжествами в честь трёхсотлетнего юбилея Кировозаводска нас внезапно расстроили: на праздник пригласили известных артистов из Москвы и из Ленинграда — наше участие в концерте оказалось под вопросом. Вопрос с нашим выступлением решился, когда Веронике Петровне Мироновой сообщили: праздничные мероприятия в Кировозаводске посетят «важные» гости из столицы, в составе которых приглашён и Юрий Гагарин.

Вот тогда и решился вопрос с нашим участием. Потому что у нас в репертуаре была «подходящая» песня. Об этом нам Вероника Петровна сообщила лично. Она сказала, чтобы мы настраивались. Заявила: мы выйдем на сцену лишь один раз. Парни из ансамбля восприняли это известие так, словно нас пригласили не на хорошо знакомую нам сцену во Дворце культуры имени Кирова, а в Государственный Кремлёвский дворец. Пять дней подряд мы отрабатывали на репетициях только одну музыкальную композицию, точно не исполняли её до этого ни разу. В эти дни я стал для парней «образцом спокойствия».

В воскресенье двадцать второго мая я приехал во Дворец культуры рано утром. Встретился здесь с парнями из ансамбля «Буревестник». Не пошёл вместе с Черепановым, Тюляевым, Ермолаевыми, Иришкой и Надей на площадь Дзержинского, где мои друзья надеялись «хоть одним глазком увидеть первого космонавта Земли. В прошлый раз Лёша Черепанов увидел Гагарина издали. Я не сомневался, что при поддержке такой большой и дружной компании он теперь подойдёт к трибуне ближе, чем 'тогда». Я во время уличного шествия и народных гуляний репетировал во Дворце культуры, слушал взволнованные речи музыкантов.

* * *

— «Ударницы» уже заканчивают, — сказал Эдик. — Приготовьтесь, парни. Сейчас объявят наш выход.

Он сигаретой указал в сторону сцены.

Я увидел, как музыканты ансамбля «Буревестник» нервно затянулись сигаретами, словно испытывали никотиновое голодание.

Взмахнул рукой, отогнал от своего лица клубы табачного дыма. Встал, подошёл к висевшему на стене зеркалу. Оценивающе взглянул на свою причёску (в начале этого месяца я не по моде коротко подстригся), заглянул в свои глаза, изогнул губы в приветливой улыбке. Отметил, что выгляжу спокойным и уверенным в себе. Поправил приколотую к моему пиджаку медаль «За отвагу на пожаре»; мазнул пальцем по комсомольскому значку, словно стёр с него пыль.

Заметил, что умолкли ещё секунду назад доносившиеся со стороны сцены голоса хористок. С десяток секунд ещё звучала на сцене музыка, пока и она не стихла. Но тишина не случилась. Сперва я слушал тихие взволнованные голоса собравшихся в арьерсцене артистов, которые (как и я) дожидались своей очереди выйти на сцену. Затем их заглушили походившие на бурю овации — звуки аплодисментов мощной волной хлынули на нас из зрительного зала.

Музыканты буревестника поспешно утопили недокуренные сигареты в банке с водой — овации зрителей заглушили шипение окурков в жидкости. Гитаристы ринулись к своим оставленным около стены, за лавкой, музыкальным инструментам. Я почувствовал вибрацию пола секунд за пять до того, как мимо нас прошли раскрасневшиеся участницы женского хорового коллектива. Хористки стрельнули в меня и в музыкантов «Буревестника» игривыми взглядами, пожелали нам удачи.

— Парни, соберитесь, — скомандовал Эдик. — Один выход на сцену, и пойдём пить пиво.

— Я бы уже сейчас пивка хряпнул.

— Ага. Ты уже хряпнул на прошлой репетиции…

— Парни, соберитесь, — сказал Эдик.

Мы выстроились в колонну по одному. Я стал впереди других. Я всегда на концертах выходил на сцену первым. Потому что сразу же шёл к стойке с микрофоном и отвлекал на себя внимание зрителей, пока парни занимали места на сцене. Эдуард обычно шёл следом за мной. Ему предстоял путь к роялю. Прочие музыканты изредка менялись местами. Мы замерли, затаили дыхание — в зале стало тише. Заговорили ведущие концерта. Они снова напомнили зрителям о юбилее города.

Объявили наш номер:

— … Василий Пиняев и ансамбль народной самодеятельности «Буревестник»!

Пауза — аплодисменты.

— Ребята представляют город Кировозаводск.

Название города тоже вызвало овации.

— Они исполнят для вас песню «Трава у дома».

На этот раз овации прозвучали совсем тихо, словно название песни гостей концерта не впечатлило.

— Встречайте! — хором сказали ведущие.

Я сделал короткий выдох и шагнул на сцену. Мысленно попросил прощения у Владимира Мигули и у Анатолия Поперечного, чью ещё не написанную песню наш ансамбль (с моей подачи) вероломно присвоил. Я посмотрел в глаза шагнувшим мне навстречу ведущим концерта. Вернул на своё лицо приветливую улыбку. Краем глаза заметил, как блеснула у меня на пиджаке медаль. Почувствовал на себе многочисленные взгляды собравшихся в зале люде — ещё до того, как увидел повёрнутые в нашу сторону лица.

Первым делом я отыскал глазами сидевшего в первом ряду около сцены Юрия Алексеевича Гагарина. Заметил его знаменитую улыбку. Увидел: первый космонавт Земли вместе с прочими гостями концерта поприветствовал наше появление вялыми аплодисментами. Сердце в моей груди чуть замедлило ритм сокращений: успокоилось. Моя улыбка стала искренней — я адресовал её советским гражданам, собравшимся сейчас в Большом концертном зале Дворца культуры имени Кирова.

Я помахал гостям концерта рукой, подошёл к стойке с микрофоном. Привычным движением настроил положение микрофона под свой рост — он был на десяток сантиметров повыше, чем у самого высокого из пары ведущих концерта. Краем глаза заметил, что Эдуард занял место на банкетке около рояля. Он подал мне сигнал, что «всё в порядке»: инструмент ему достался от прошлых исполнителей готовым к работе. За прочими музыкантами я не следил — перенёс своё внимание на зрителей.

Невольно представил, как бы отреагировал на пристальное внимание собравшихся сейчас в зале людей Черепанов. Отметил, что свободных мест в зале не было — несколько человек даже сидели на ступенях в проходах около дальних рядов. Я отметил, что гости театра разглядывали не только моё лицо, но и мою медаль. Это Вероника Петровна Моргунова настояла на том, чтобы я сегодня надел свою награду — я не возразил ей, потому что и сам намеревался прихватить медаль на сегодняшний концерт.

Я сказал несколько приветственных слов гостям концерта — чуть потянул время до того момента, когда Эдуард мне просигналил: все музыканты готовы к выступлению. Я снова задел взглядом Гагарина. Заметил, что Юрий Алексеевич не спускал с меня глаз, но при этом прислушивался к словам сидевшего справа от него мужчины — тот говорил, чуть склонившись в сторону первого космонавта Земли. Гагарин улыбался, едва заметно кивал, словно соглашался с некими утверждениями.

Я снял со стойки микрофон, обернулся к музыкантам и начал отсчёт:

— Раз, два, три. Поехали.

Ожил рояль, подали голоса гитары, принялся за работу ударник. Я повернулся лицом к зрителям — краем глаза увидел: сидевший рядом с Гагариным мужчина замолчал. Лицо первого космонавта Земли стало серьёзным — лишь его глаза сохранили чуть насмешливый блеск. Музыка отвлекла собравшихся в зале граждан от обсуждения собственных проблем. Они скрестили взгляды на моём лице. Я посмотрел на сидевших в креслах второго яруса людей. Поднёс к губам микрофон.

— Земля в иллюминаторе, — пропел я, — Земля в иллюминаторе, Земля в иллюминаторе видна…

Лицо Гагарина стало задумчивым.

— … Как сын грустит о матери…

Сидевшие в креслах зрительного зала люди замерли без движений, будто услышали голос сказочной сирены. Они смотрели в сторону сцены, где сейчас хозяйничал я и музыканты ансамбля «Буревестник». Зрители словно позабыли о проблемах, которые обсуждали вплоть до того момента, когда по залу промчались первые звуки моего голоса. Такой же эффект я наблюдал и во время прошлых моих выступлений в этом зале. Мой Голос будто бы завораживал услышавших его людей.

— … И снится нам не рокот космодрома…

Глаза собравшихся в концертном зале Дворца культуры граждан блестели, подобно россыпям звёзд на безоблачном ночном небе. Я скользил по этим глазам-звёздам взглядом. Впитывал энергию, которую они излучали. Преобразовывал её в звуки своего Голоса. Слышал, как мне подпевали рояль и гитары. Барабанная установка словно дублировала ритм, который отстукивало моё сердце — я не сомневался, что в этом же ритме сейчас бились и сердца всех собравшихся в этом зале людей.

— … Путями не избитыми, — пропел я, — прошит метеоритами простор…

Мне почудилось вдруг, что вся моя прошлая жизнь была лишь выдумкой, тревожным сном. Потому что в том сне я видел в советских газетах некрологи с фотографиями Юрия Гагарина, перечёркнутыми чёрной полосой. Сейчас я точно помнил, как держал одну такую газету в руках тогда, в ГДР, когда служил в армии — это воспоминание теперь казалось глупой и злой выдумкой. Потому что Юрий Алексеевич Гагарин сидел сейчас в первом ряду зрительного зала, всего в нескольких метрах от меня.

Я встретился взглядом с его глазами, пропел:

— … И снится нам не рокот космодрома…

Я заметил, что первый космонавт Земли был так же околдован звуками моего голоса, как и прочие собравшиеся в зале советские граждане. Гагарин чуть заметно улыбался: не иронично — мечтательно и печально. Он будто бы сейчас представлял застывшую за иллюминатором космического аппарата планету Земля, освещённую солнечными лучами. А я смотрел на него и гнал из головы воспоминания о его фотографиях в газетах, перечёркнутых чёрной полосой и выделенных чёрной рамкой.

— … А снится нам трава, трава у дома, — повторно спел я, — зелёная, зелёная трава.

Звуки моего голоса ещё не стихли. Звучавшая в зале музыка будто бы жонглировала ими. Я почувствовал, как сердце в моей груди пропустило удар. Это заметил только я: ударник сработал чётко. Музыканты прилежно доигрывали композицию. Хотя я уже неспешно вернул микрофон на стойку. Я прошёлся взглядом по всё ещё походившему на фотографию залу (сидевшие в нём люди казались абсолютно неподвижными). Запечатлел вид этого зала в памяти, мысленно с ним попрощался.

Музыка смолкла — сидевший на банкетке Эдик подмигнул мне, у него на виске блеснула капля пота. Я скорее почувствовал, чем услышал или заметил, как перевели дух гитаристы. Зал пока безмолвствовал, он пока не понимал: наше выступление закончено. К стойкам с микрофонами поспешили ведущие концерта. Я заметил, что на их лицах застыли приветливые, но словно ненастоящие улыбки. А вот на лицах людей в зале появились улыбки искренние: радостные, мечтательные, слегка растерянные.

Улыбнулся и Юрий Гагарин. Заметил я улыбки и на лицах всех сидевших неподалёку от первого космонавта Земли граждан. Отметил, что Фёдор Митрошкин разместился в третьем ряду, почти в десяти метрах от Гагарина, по соседству с Вероникой Петровной Моргуновой — не иначе как рядом с Юрием Алексеевичам заняли места главные люди города Кировозаводск (выглядели они солидными и важными). Первыми среагировали на окончание песни не они — волна оваций хлынула с дальних рядов.

Она быстро докатилась до сцены. Занимавшие места в первых рядах зрительного зала «важные» люди в солидных костюмах тоже поддержали её: аплодировали они вполне искренне, как и Юрий Алексеевич Гагарин. Ведущие на сцене замешкались, поправляли на стойках микрофоны — ждали, когда грохот аплодисментов поутихнет. Музыканты ансамбля «Буревестник» выстроились позади ведущих в шеренгу, наслаждались овациями зала. Я воспользовался моментом: снял один из микрофонов со стойки.

— Товарищи, — сказал я, — минуту внимания!

Звуки моего голоса устремились в зал. Они помчались навстречу всё ещё накатывавшим на сцену звукам оваций. Краем глаза я заметил удивление на лице Эдика: никакие речи после выступления мы обычно не произносили — раскланивались и под аплодисменты уходили за сцену. Растерявшиеся, было, ведущие шикнули на меня. Но не оттеснили меня, и микрофон у меня из руки не выдернули: не сумели. Они удерживали на лицах улыбки, но я заметил в их взглядах растерянность.

— Товарищи! — вновь обратился я к зрительному залу.

Глава 22

Шум аплодисментов стал тише, будто эмоции гостей поостыли при звуках моего голоса. Но зрители пока не обменивались впечатлениями — смотрели в сторону сцены, заинтригованные моим неожиданным обращением. Они наблюдали за тем, как я достал из кармана пиджака распечатанный конверт. Видели, как я неспешно вынул из него выдернутый из тетради лист. Я развернул бумагу и поднял её над головой. Взгляды зрителей, собравшихся в Больном концертном зале Дворца культуры имени Кирова, сместились с моего лица на страницу из тетради, которую я им показал.

— Товарищи, — сказал я, — это карандашный рисунок. Его нарисовал мой друг. Он превосходный художник. Он всего за один урок математики нарисовал портрет Юрия Алексеевича Гагарина.

Я потряс над головой развёрнутой страницей.

Зрители, услышавшие иронию в моих словах, улыбнулись.

Улыбнулся и Гагарин: теперь он улыбался вежливо и слегка смущённо. Я со сцены показал рисунок Черепанова Юрию Алексеевичу и всем остальным зрителям.

Сказал:

— Мой друг не попал на этот концерт. Билет ему не выделили, а купить билет в кассе он не сумел. Поэтому он попросил об услуге меня: попросил, чтобы я сегодня передал его рисунок Юрию Алексеевичу.

Я увидел в первых рядах зрителей волнение — сидевшие там граждане выясняли, что происходит на сцене, и запланировано ли это действо в сценарии концерта.

Краем глаза я заметил раскрасневшееся лицо Вероники Петровны Моргуновой.

Снова нашёл взглядом глаза Гагарина.

— Юрий Алексеевич, — сказал я. — Это вам. Подарок от моего друга Алексея. Мой друг очень старался. Теперь я вижу, что портрет получился очень похожим на оригинал. Сейчас я вам его принесу.

Я вернул разгневанным ведущим микрофон. Заметил, что Гагарин привстал. Но я не подошёл к краю сцены — направился к спускавшимся в зал ступеням. При этом я не опускал правую руку, где между большим и указательным пальцами сжимал край (нарисованного Черепановым ещё в январе) рисунка и конверт с заполненными полями адресов и с погашенной штампом маркой. Я сошёл к первому ряду. Подумал вдруг: многие ли сейчас сообразили, что я показывал им карандашную копию обложки журнала «Огонёк» за шестьдесят первый год — ту, с которой улыбался Юрий Гагарин.

— Товарищи, — неуверенно произнёс ведущий, — это был ансамбль народной самодеятельности «Буревестник». Давайте проводим музыкантов аплодисментами.

Ведущие показали зрителям пример: похлопали в ладоши. Возглавляемая Эдиком колонна музыкантов зашагала за сцену — парни оглядывались на меня. Посматривали на меня и зрители. Поэтому они проводили «Буревестник» недружными и неуверенными овациями. Я шёл по ковровой дорожке между креслами первого ряда и краем сцены. Держал руки поднятыми на уровень лица, показывал зрителям рисунок и открытые ладони. Замечал обращённые на меня ироничные, любопытные, но чаще недоумённые взгляды. Прикрытое медалью сердце подсчитывало мои шаги и будто бы меня поторапливало.

Я улыбался сидевшим в зале зрителям. Не выпускал из поля зрения обращённое в мою сторону лицо Гагарина. Я не пошёл на поводу у сердца — передвигался неторопливо. Не опускал руки. Всем своим видом показывал беспечность и дружелюбие. Будто проносил по рингу табличку с номером следующего раунда. Ведущие на сцене продолжили концерт (как ни в чём не бывало). Похвалили выступление ансамбля «Буревестник» (моё имя не произнесли, словно из мести за моё нарушение регламента). Они объявили следующий номер: озвучили название приготовившегося к выходу на сцену коллектива.

Я дошёл до замершего в кресле Гагарина. Почувствовал на себе колючие взгляды сидевших неподалёку от первого космонавта Земли людей, облачённых в строгие костюмы. Юрий Алексеевич встретил меня ироничной улыбкой, за которой он спрятал смущение. Гагарин протянул в мою сторону руку — я передал ему рисунок Лёши Черепанова (вчера я действительно пообещал Алексею, что отдам этот портрет Гагарину лично в руки, хоть Черепанов меня об этом и не просил). Я вдохнул запах одеколона «Шипр». Пожал протянутую мне космонавтом руку — отметил крепость рукопожатия.

— Юрий Алексеевич, — сказал я. — Нам нужно поговорить. Сегодня. С глазу на глаз. Это очень важно. Вопрос жизни и смерти.

Я вслед за рисунком передал первому космонавту Земли конверт.

Гагарин принял его у меня, но не опустил на него взгляд.

— Я не шучу, — сказал я. — Это вопрос ЕГО жизни и смерти.

Я указал на конверт и добавил:

— Жду вас после концерта. За сценой. Уделите мне всего пару минут.

Гагарин удивлённо приподнял брови и всё же посмотрел на конверт.

— Это… от Юры Гарнаева? — сказал он.

Юрий Алексеевич заглянул в конверт — обнаружил, что тот пуст.

Он поднял на меня глаза.

Я выпрямился и повторил:

— За сценой. После концерта. Юрий Алексеевич, всего пара минут: с глазу на глаз!

Я на шаг попятился к сцене. Держал руки поднятыми на уровень груди — показывал Гагарину и сидевшим рядом с ним людям свои пустые ладони. Юрий Алексеевич посмотрел мне в лицо, кивнул. В зале зазвучала бодрая музыка. Я заметил обращённые на меня многочисленные взгляды. Выделил из них выразительный взгляд Вероники Петровны Моргуновой. Он будто бы сказал: сегодня я пел со сцены Дворца культуры имени Кирова в последний раз. Я улыбнулся: печально. С поднятыми руками направился в обратный путь. Сердце не сменило ритм, оно всё так же подсчитывало мои шаги.

* * *

За сценой меня первыми встретили хмурые музыканты ансамбля «Буревестник». Они не поздравили меня, как обычно, с удачным выступлением. Первым делом они поинтересовались, не сошёл ли я с ума. Потом спросили, что именно я отнёс Гагарину — я честно ответил парням, что подарил первому космонавту Земли рисунок своего друга и одноклассника Лёши Черепанова («того самого, помните его?»). Мне показалось, что парни мне не поверили. Я уселся на давно облюбованную лавку, вытянул ноги. Эдик склонился надо мной, принюхался. Он повернулся к музыкантам ансамбля и покачал головой.

Музыкантов оттеснили от меня ведущие концерта. Они обрушили на меня гневные речи и угрозы. Бесновались: сверкали глазами, грозно притопывали ногами. На фоне доносившейся со стороны сцены музыка их кривляние выглядело забавно. Оно позабавило не только меня — улыбнулись и приготовившиеся к выходу на сцену артисты (исполнители народных танцев). Я ответил ведущим, чтобы они поберегли голоса. Прижался спиной к стене и устало прикрыл глаза. Прикинул, что до окончания концерта осталось примерно полчаса. На возгласы ведущих я не реагировал — вскоре те смолкли, будто исчерпали энергию.

Вслед за ведущими меня побеспокоил невысокий неприметный мужчина со светло-русыми жидкими волосами и колючим взглядом (серый костюм на нём смотрелся не как праздничный наряд, а будто униформа). Мужчина замер рядом со мной, пару секунд разглядывал мою одежду. Он словно фиксировал в памяти все её детали. На сцене всё ещё звучала музыка, раздавался топот ног танцевавшего там коллектива. Неприметный мужчина посмотрел мне в глаза — моё сердце отсчитало пять секунд: всё это время мы с мужчиной мерились взглядами. Мужчина вынул из кармана удостоверение, показал мне его обложку.

— Комитет государственно безопасности, — сказал он. — Василий Богданович, вы отдали Гагарину конверт. Что лежало в этом конверте?

— Ничего, — ответил я. — Я дал Гагарину пустой конверт и страницу из ученической тетради с карандашным рисунком.

— Что за письмо было в конверте?

Мужчина говорил спокойно, вежливо. Смотрел мне в глаза.

Вот только его вежливость звучала, будто скрытая угроза.

— Там было письмо от Заслуженного лётчика-испытателя СССР Юрия Гарнаева, — ответил я.

— Где сейчас это письмо? — спросил представитель КГБ.

— Оно у меня во внутреннем кармане пиджака.

— Дайте его мне.

Мужчина протянул руку в мою сторону.

Я отметил, что ногти у него на пальцах были аккуратно подстрижены. Сквозь чуть выветрившийся запашок табачного дыма почувствовал запах одеколона «Шипр». Сунул руку в карман — мужчина чуть сощурил глаза. Я сжал край письма двумя пальцами. Медленно извлёк письмо из кармана. Так же неспешно протянул его представителю КГБ. Мужчина выдернул письмо у меня из руки. Он на шаг отдалился от меня — примерно минуту я слушал музыку и наблюдал за тем, как представитель КГБ читал послание Гарнаева. Я видел, что мужчина наблюдал и за мной. Запах одеколона исчез, словно он мне лишь померещился.

— Это всё, что было в том конверте? — спросил наряженный в серый костюм мужчина.

— Всё, — ответил я.

Мужчина пару секунд сканировал моё лицо взглядом, словно проверял мой ответ детектором лжи.

— Зачем вы дали конверт Гагарину? — спросил он.

— Чтобы привлечь его внимание.

— Зачем?

Я дёрнул плечами.

— У меня в кармане ещё кое-что лежит, — сказал я. — Достану?

Мужчина выдержал двухсекундную паузу.

Он кивнул и ответил:

— Достаньте.

Я повторил те же манипуляции, которые недавно проделал с письмом — на этот раз я вынул из кармана открытку. Но не вручил её представителю КГБ — лишь показал ему. На лицевой стороне открытки было чёрно-белое фото Юрия Гагарина (с майорской звездой на погоне). Обратная сторона открытки не была заполнена — там красовалась отпечатанная в типографии надпись «Первый в мире лётчик-космонавт Герой Советского Союза ЮРИЙ АЛЕКСЕЕВИЧ ГАГАРИН» и похожий на герб знак с аббревиатурой «ИЗОГИЗ», серпом и молотом. Рамка для открытки и строки для адреса пустовали.

— Зачем это? — спросил представитель КГБ.

— Это открытка, — ответил я. — Хочу, чтобы Гагарин её подписал.

Мужчина будто пару секунд обдумывал мои слолва.

— Дайте её мне, — сказал он. — Гагарин её подпишет. Вам её скоро вернут.

Мужчина протянул к открытке руку.

Но я не отдал ему картонку с изображением первого космонавта Земли — покачал головой.

Я положил открытку на лавку рядом с собой (фотографией вниз), накрыл её ладонью.

— Нет, — сказал я. — Юрий Алексеевич пообещал, что подойдёт ко мне после концерта. Вот тогда он её и подпишет.

— Василий Богданович, не глупите, — сказал представитель КГБ, пристально посмотрел мне в глаза, нахмурил брови.

Теперь он выглядел грозным.

— Пиняев, вы понимаете, что у Гагарина сегодняшний день расписан поминутно? У него там куча важных и нужных встреч. Встреча с вами у него не запланирована. Это вам понятно? Поэтому ваша встреча не состоится.

Я отметил, что музыка и топот ног на сцене не смолкли.

Бросил взгляд на часы. Лишь после этого взглянул на лицо своего собеседника и снова покачал головой.

— Юрий Алексеевич пообещал, что встретится со мной, — сказал я.

— Этого не случится, Василий Богданович. Даже не мечтайте.

В голосе представителя КГБ прозвучали металлические нотки.

Мужчина сунул письмо Юрия Гарнаева в свой карман.

Музыка смолкла. На сцене вновь зазвучали голоса ведущих. Зал ответил на их призыв взрывом оваций. Под моими ногами задрожал пол. В арьерсцену вернулся наряженный в национальные костюмы танцевальный коллектив. Снова усилился запах табачного дыма — артисты запыхтели сигаретами сразу же, как только скрылись с глаз публики. Танцоры прошагали мимо меня — они вполголоса делились друг с другом впечатлениями от своего выступления. Следом за ними ушёл представитель КГБ; он ничего не сказал мне напоследок. Перешли ближе к сцене готовившиеся к выходу на публику музыканты.

Я поднял с лавки открытку, посмотрел на чёрно-белый фотопортрет Гагарина. Отметил: этот Юрий Алексеевич выглядел чуть моложе, чем тот, которого я увидел недавно в зрительном зале. Я положил открытку рядом с собой на сидение, вновь прислонился спиной к холодной стене. Взглянул на взволнованные лица готовившихся к выступлению музыкантов. Почувствовал, что немного им завидую: я бы тоже сейчас с удовольствием шагнул на сцену, взглянул бы на лица зрителей, порадовал бы сидевших в зале советских граждан своим пением. Я вздохнул, усмехнулся. Сверился с часами, прикрыл глаза.

«Эмма, назови мне сегодняшнюю дату», — сказал я.

«Господин Шульц, сегодня пятница двадцать второе мая две тысячи двадцать шестого года», — ответил голос моей виртуальной помощницы.

«Какая погода сейчас в Гейдельберге?»

«В городе Гейдельберг сейчас двадцать четыре градуса по шкале Цельсия…»

«Прекрасно, Эмма. Почти, как у нас в Кировозаводске».

Я вздохнул.

На сцене вновь зазвучала музыка.

«Эмма, что там происходит сегодня в мире? — спросил я. — В этом вашем две тысячи двадцать шестом году. Найди русскоязычный новостной сайт. Озвучь мне последние новости…»

* * *

«…Пятый день продолжается забастовка рабочих нефтяной отрасли, — говорила Эмма, — вызванная решением правительства о сокращении добычи нефти…»

«Стоп, Эмма», — скомандовал я.

Голос виртуальной помощницы смолк.

Я прислушался. Переждал овации публики (они прозвучали громко, но будто бы вяло: словно гости концерта устали аплодировать). Я проводил взглядом покинувших сцену артистов. Взглянул на спины подглядывавших на сцену танцоров, представителей выступившего недавно детского коллектива. Прослушал обрывки прощальной речи ведущих концерта.

Ведущие замолчали. Послышался шелест опустившегося занавеса. Он чуть приглушил раздавшиеся в зрительном зале голоса и смешки покидавших свои места зрителей. Ведущие прошли мимо меня, они обожгли моё лицо недовольными взглядами. Я снял пиджак, бросил его рядом с собой на лавку. Посмотрел на циферблат часов.

* * *

Гагарин пришёл за кулисы через семь минут после окончания концерта. В сопровождении группы солидно наряженных граждан. Всё ещё скрывавшиеся здесь от своих руководителей школьники-танцоры узнали первого космонавта Земли, обалдевши приоткрыли рты. Гагарин одарил детей своей знаменитой улыбкой, отыскал меня взглядом — я сидел у стены в полном одиночестве, прижимал ладони к скамье (под правой ладонью прятал открытку). Дети к Гагарину не подошли, словно испугались сопровождавших Юрия Алексеевича строгих граждан в деловых костюмах. Они следили за ним, широко распахнув глаза.

Я поднялся на ноги — без резких движений. Выждал, когда ко мне подойдут Гагарин и его сопровождающие. Снова отметил, что Юрий Алексеевич выглядел сейчас заметно старше, чем на моей открытке. Ростом он был примерно с Лёшу Черепанова — шагавшие рядом с первым космонавтом Земли граждане возвышались над Гагариным минимум на треть головы. Я посмотрел на Юрия Алексеевича сверху вниз (но не свысока). Заметил, как он взглянул на мою медаль. Гагарин и его спутники обступили меня с трёх сторон. Их глаза блеснули. Взгляд первого космонавта Земли мне показался усталым.

Гагарин вновь улыбнулся и рукой указал на медаль.

— Василий Пиняев, — сказал он. — Из Кировозаводска. Бывший москвич. Бывший участник детского хора. Комсомолец-герой. Который этой зимой спас парнишку во время пожара. Я помню тебя, Василий. Ты смелый парень. Жена показывала мне статью о тебе в «Комсомольской правде». Даже две статьи — во второй написали, что тебя представили к медали. Не знал, что тебя уже наградили. Эту медаль ты заслужил. Поздравляю.

Первый космонавт Земли уже во второй раз за сегодняшний день пожал мне руку.

Затем он показал мне конверт: тот самый, который полчаса назад получил от меня.

— Ты хотел поговорить со мной, Василий, — напомнил Гагарин. — Говори.

Я посмотрел Гагарину в глаза и напомнил:

— Юрий Алексеевич… наедине.

Тут же добавил:

— Это очень важно. Вопрос жизни и смерти.

Гагарин чуть сощурился, кивнул. Он повертел головой — посмотрел на своих сопровождающих.

Его спутники недовольно нахмурились.

— Товарищи, — сказал Гагарин, — вы не оставите меня и комсомольца-героя? Буквально на пару минут. Товарищи, я помню, что у нас запланировано на этот вечер. Уверяю: я вас надолго не задержу.

Я почувствовал на своём лице испепеляющие взгляды. Но были и любопытные. Солидно одетые «товарищи» одарили первого космонавта Земли улыбками — очень разными: одни улыбнулись иронично, другие льстиво и угодливо. Они переглянулись, неохотно всё же отступили от меня и от Гагарина на полдюжины шагов. Загалдели, словно показали: им не было дела до моей беседы с Гагариным. Я отметил, что теперь на меня и на Юрия Алексеевича с одной стороны смотрели юные танцоры — с другой на нас поглядывали похожие на важных чиновников солидно одетые граждане.

Гагарин снова показал мне конверт и сказал:

— Слушаю тебя, герой. Что тебе написал Юра Гарнаев? Какой у тебя ко мне «вопрос жизни и смерти»?

Космонавт посмотрел на меня без своей фирменной улыбки — его взгляд стал серьёзным.

Я чуть склонил голову и сообщил:

— Юрий Алексеевич, одиннадцатого июля в Англии начнётся чемпионат мира по футболу. Сборная СССР на этом чемпионате победит в своей отборочной группе. В четвертьфинале наши футболисты со счётом два-один обыграют Венгрию. В полуфинале мы проиграем с тем же счётом два-один сборной ФРГ. А в матче за третье место мы с всё тем же «два-один» уступим португальцам. Запомните: наша команда в трёх финальных поединках на чемпионате мира сыграет с одинаковым счётом «два-один». Но лишь однажды он будет в нашу пользу. Победят на чемпионате англичане. Они в финале обыграют немцев со счётом четыре-два: победят в дополнительное время.

Я пристально посмотрел Гагарину в глаза. Заметил недоумение в его взгляде.

— Юрий Алексеевич, чемпионат мира завершится тридцатого июля. Тогда вы убедитесь в правдивости моих слов. Найдите меня. Обязательно. Я буду здесь, в Кировозаводске. Тогда я вам расскажу о том, как в следующем году двадцать четвёртого апреля на конечном этапе спуска на Землю из-за отказа парашютной системы корабля «Союз-1» погибнет лётчик-космонавт инженер-полковник Владимир Михайлович Комаров. А ещё расскажу, как в том же году шестого августа во время тушения большого лесного пожара во Франции в катастрофе вертолёта Ми-6ПЖ погибнет заслуженный лётчик-испытатель Юрий Александрович Гарнаев.

Я указал на конверт в руке Юрия Гагарина — первый космонавт Земли опустил на него взгляд.

Сердце у меня в груди отсчитывало потраченные на разговор секунды.

— Юрий Алексеевич, расскажу вам, как двадцать седьмого марта шестьдесят восьмого года во время тренировочного полёта на самолёте МиГ-15УТИ, — сказал я, — вблизи деревни Новосёлово Киржачского района Владимирской области погибнут первый космонавт Земли полковник Юрий Алексеевич Гагарин и инженер-полковник Владимир Сергеевич Серёгин. Прощание с Гагариным и с Серёгиным состоится тридцатого марта шестьдесят восьмого года. Урны с их прахом установят в Центральном Доме Советской Армии. На Красной площади состоится траурный митинг. Урны с прахом Гагарина и Серёгина захоронят у Кремлёвской стены с воинскими почестями.

Глава 23

Я снова почувствовал запах табачного дыма — это закурили сразу несколько человек, что явились в арьерсцену вместе с Юрием Гагариным. Мужчины посматривали на меня и на затылок застывшего передо мной Гагарина. Натужно вели беседу: они словно изображали занятость. Столпившиеся по другую сторону от нас школьники тоже шушукались, то и дело потирали глаза — точно доказывали себе, что не спят и видят первого космонавта Земли наяву. Под потолком мигнула лампа — она будто бы поторопила меня. Я указательным пальцем прикоснулся к конверту, который был сейчас в руке Гагарина.

— Юрий Алексеевич, — сказал я, — письмо от Юрия Александровича Гарнаева я вам, к сожалению, не покажу. С полчаса назад его у меня забрал серьёзный товарищ из КГБ. Не думаю, что увижу это письмо снова. Хотя мне было приятно перечитывать те хвалебные слова, которыми меня в своём письме наградил ваш друг. Очень надеюсь, что однажды я познакомлюсь с Юрием Александровичем.

Я дёрнул плечом.

— Юрий Алексеевич, мне понадобится ваша помощь. А вам — моя. У нас с вами много общих дел в будущем. Я на это надеюсь. Тридцатого июля семьдесят первого года при возвращении на Землю из-за разгерметизации спускаемого аппарата «Союз-11» погибнут сразу три космонавта: Добровольский Георгий Тимофеевич, Пацаев Виктор Иванович и Волков Владислав Николаевич.

Я вздохнул и сказал:

— Всех этих людей можно спасти. Как и многих других. Если вы мне в этом поможете. Но бессмысленно говорить об этом сейчас. Пока не завершился чемпионат мира по футболу. Ведь так? Я повторяю вам вновь: сборная СССР займёт на этом чемпионате четвёртое место. Трижды в конце она сыграет со счётом два-один. Чемпионами станут англичане. Они в финале победят сборную ФРГ.

Я усмехнулся.

— Юрий Алексеевич, то же, что случилось с письмом Гарнаева, произойдёт и со мной: я тоже исчезну в неизвестном направлении. Если вы с кем-либо поделитесь содержанием нашего разговора. Но это ещё полбеды. Страшно то, что моё общение с людьми из Комитета государственной безопасности СССР не спасёт ни вас, ни ваших друзей. Почти не сомневаюсь в этом.

— Почему?

Гагарин произнёс свой вопрос тихо и спокойно.

— Потому что официальную версию гибели Юрия Гагарина и Владимира Серёгина не опубликуют. Что выглядит более чем странно. Версий вашей гибели будет множество. Среди прочих мелькнут версии намеренного саботажа и преднамеренного убийства. Поэтому я и говорю именно с вами. Вы единственный человек, которому я верю. Ни с кем другим говорить о будущем не стану.

Я посмотрел в чуть сощуренные глаза Гагарина.

«Эмма, диктуй письмо».

«Здравствуйте, мои милые…» — прозвучал у меня в голове голос виртуальной помощницы.

— Здравствуйте, мои милые, горячо любимые Валечка, Леночка и Галочка! — повторил я. — Решил вот вам написать несколько строк, чтобы поделиться с вами и разделить вместе ту радость и счастье, которые мне выпали сегодня. Сегодня правительственная комиссия решила послать меня в космос первым. Знаешь, дорогая Валюша, как я рад, хочу, чтобы и вы были рады вместе со мной. Простому человеку доверили такую большую государственную задачу — проложить первую дорогу в космос!..

Гагарин едва заметно вздрогнул.

— Юрий Алексеевич, вы вспомнили это письмо? — спросил я. — Вы написали его десятого апреля шестьдесят первого года, за два дня до своего исторического полёта в космос. Так мне сказали. Это письмо долгое время лежало в служебном сейфе. Только после авиакатастрофы под Киржачом это письмо передадут вашей супруге… вашей вдове Валентине Ивановне.

— Что всё это значит? — спросил Гагарин.

Он не нахмурился — напротив: чуть улыбнулся.

— Как ты объяснишь все эти… свои слова? — спросил Гагарин.

— Никак, — ответил я.

Покачал головой и сказал:

— Что толку в объяснениях, если сейчас мои слова кажутся вам лишь хорошо спланированным розыгрышем? Разве не так? Поэтому пусть они пока останутся просто словами. До окончания чемпионата мира, когда вы посмотрите на них уже под иным углом. Потому что точный сценарий финальной части чемпионата мира по футболу не спланирует никто, даже КГБ СССР.

Я улыбнулся и напомнил:

— Найдёте меня в августе, Юрий Алексеевич. Я буду здесь, в Кировозаводске. Обещаю. Вот тогда мы с вами обо всем подробно поговорим. С глазу на глаз, разумеется. Без свидетелей. Вы не пожалеете.

Пару секунд мы с Гагариным смотрели друг другу в глаза.

— Значит… четвёртое место? — тихо сказал Юрий Алексеевич.

Даже я едва расслышал его слова.

— Не веришь ты в наших футболистов, комсомолец Пиняев, — сказал Гагарин. — Все мои друзья считают, что в этом году мы непременно станем чемпионами мира.

— Скоро мы это узнаем, Юрий Алексеевич. Через два месяца.

Гагарин кивнул.

— Ты прав, Василий. Скоро узнаем.

Я поднял с лавки открытку и заранее приготовленную авторучку. Протянул их Гагарину.

Спросил:

— Подпишите, Юрий Алексеевич? Для моего друга. Для того, кто нарисовал ваш портрет.

Гагарин усмехнулся.

— Разумеется.

Ответил он громко, уже не таясь.

Юрий Алексеевич присел, положил открытку на лавку — я опустился на корточки рядом с ним.

Гагарин взглянул на меня и спросил:

— Как зовут твоего друга?

— Напишите, — сказал я, — приемнику Королёва, будущему Главному конструктору Алексею Черепанову от первого космонавта Земли Юрия Гагарина.

Юрий Алексеевич удивлённо приподнял брови.

— Главному конструктору? — едва слышно произнёс он.

Глаза Гагарина иронично блеснули.

Я кивнул, серьёзным тоном ответил:

— В тысяча девятьсот восемьдесят девятом году Алексей Михайлович Черепанов станет генеральным конструктором Ракетно-космической корпорации «Энергия» имени С. П. Королёва. Уже через год после его назначения корпорация разработает прототип аппарата межпланетной связи «Радио-1» и автоматизированный межпланетный грузовой корабль «Прогресс-М». В две тысячи первом году под его руководством построят первую жилую исследовательскую станцию на Луне. В две тысячи восьмом году Алексей Михайлович возглавит программу по строительству жилой исследовательской станции на Марсе. Именно при его непосредственном руководстве программой «Марс для людей» в две тысячи двадцатом году на поверхности красной планеты возведут первый полностью автономный жилой блок, в котором поселятся первые жители города Королёв-на-Марсе.

Юрий Алексеевич качнул головой и сказал:

— Как в фантастическом романе.

— Лучше, — сказал я.

Гагарин улыбнулся и спросил:

— Сколько лет сейчас этому твоему будущему гениальному конструктору?

— Семнадцать, — ответил я. — Семнадцать ему исполнилось неделю назад. В мае он закончит школу. Летом поступит в Московский авиационный институт имени Серго Орджоникидзе.

Гагарин снова покачал головой, улыбнулся.

Взял наизготовку авторучку.

— Будет строить самолёты? — сказал он. — Молодец твой друг. Целеустремлённый. Интересный, похоже, человек этот Алексей Михайлович Черепанов. Обязательно с ним познакомлюсь.

Юрий Алексеевич взглянул на своё изображение на открытке и добавил:

— Но не сейчас. Пусть пока спокойно готовится к экзаменам. После летнего чемпионата мира мы с ним повидаемся. Когда наша сборная трижды сыграет два-один и в матче за третье место проиграет португальцам.

— А сборная Англии выиграет золотые медали, — напомнил я.

Гагарин кивнул.

— Да, я запомнил. Англичане станут первыми. Сыграют с немцами четыре-два.

Юрий Алексеевич вскинул на меня глаза и сказал:

— Хотя я всё же верю в наших советских футболистов. Они достойны стать чемпионами. Надеюсь, Василий, что ты ошибся.

* * *

Гагарин ушёл, увёл с арьерсцены своих солидно одетых спутников. Убежали и школьники — они помчались рассказывать приятелям о том, что видели («вот как тебя сейчас») Юрия Гагарина. Я сунул в карман пиджака подписанную первым космонавтом Земли открытку. Вновь уселся на лавку и тяжело вздохнул, словно очень устал. Посмотрел на зависшее в воздухе серое облачко из табачного дыма.

Примерно минуту я не шевелился. Дышал ровно. Представлял, как в это самое время Юрий Алексеевич и его спутники шли мимо опустевших кресел к выходу из зрительного зала. Я не сомневался, что Гагарина сейчас расспрашивали обо мне. Не сомневался я и в том, что Юрий Гагарин сейчас улыбался — эта улыбка будто бы обезоруживала его собеседников.

«Эмма, — сказал я, — когда и по какой причине умер первый космонавт Земли Юрий Алексеевич Гагарин? Найди мне, что пишут об этом в вашем интернете».

«Господин Шульц, — ответил голос виртуальной помощницы, — первый лётчик-космонавт Земли Юрий Алексеевич Гагарин погиб десятого августа тысяча девятьсот семьдесят девятого года недалеко от города Алма-Ата, Казахская ССР. При заходе на посадку самолёт „Ту-134“, на котором летел Гагарин, врезался в гору. Причина — экипаж нарушил схему захода, отклонившись от неё почти на пятнадцать километров. Помимо Юрия Гагарина вследствие этой авиакатастрофы погибли ещё восемьдесят девять человек…»

«Стоп, Эмма. Спасибо. Семьдесят девятый год, говоришь?»

Я покачал головой, вздохнул.

«Результат не идеальный, но приемлемый, — сказал я. — Подкорректируем и его. В своё время. До семьдесят девятого года ещё много воды утечёт. Поэтому я считаю: операция по спасению Гагарина движется успешно. Но она ещё не завершена. Очень надеюсь, что сборная СССР по футболу меня не подведёт. Эмма, озвучь мне результаты матчей нашей сборной по футболу в четвертьфинале и в полуфинале чемпионата мира шестьдесят шестого года. Ведь советские футболисты всё же вышли тогда в полуфинал?»

«Господин Шульц, на состоявшемся в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году в Англии чемпионате мира по футболу сборная команда СССР заняла четвёртое место. В матче за третье место советские футболисты проиграли команде из Португалии со счётом два-один. В четвертьфинале чемпионата мира футболисты из СССР обыграли сборную Венгрии, а в полуфинале проиграли сборной из Федеративной Республики Германия. Оба матчи завершились со счётом два-один».

«Прекрасно, Эмма. Пока всё идёт, как и должно. Пожалуй, до августа я воздержусь от резких движений. Победа сборной СССР на чемпионате мира по футболу была бы прекрасным результатом. Только не в нашем случае. Это ведь не последний чемпионат. В семидесятом году пройдёт следующий. Как там выступила сборная СССР?»

«Господин Шульц, в тысяча девятьсот семидесятом году футболисты из СССР победили в своей отборочной группе. В четвертьфинальном поединке они обыграли сборную Уругвая со счётом один-ноль. В полуфинальном поединке советские футболисты в дополнительное время одолели сборную Бразилии. Этот матч завершился со счётом два-один. В финале чемпионата мира футболисты сборной СССР победили сборную Италии со счётом три-один и завоевали золотые медали мирового первенства».

«Вот! — сказал я. — Прекрасно. Ведь могут же… если им слегка помочь. Молодцы, парни. В этом году обойдутся четвёртым местом. Так надо. Пусть немного поднаберутся спортивной злости. А с семидесятого года они возьмутся за ум. Мы с тобой, Эмма, им в этом поможем. Да и Юрий Алексеевич им подсобит. Поговаривали: к футболу он неравнодушен».

Я встал с лавки, потянулся. Тут же замер и прислушался. Услышал голоса и смех. Но они доносились не со сцены и не из зрительного зала — с противоположной стороны. По скрипучему полу я прошёлся тем же путём, каким пару минут назад покинули арьерсцену Юрий Гагарин и его спутники. Вспомнил, как совсем недавно во главе ансамбля 'Буревестник’я выходил на сцену Дворца культуры.

Выглянул на сцену — никого там мне увидел. Лишь заметил слабо освещённый сейчас рояль. Тяжеловесный бордовый занавес отделил сценические подмостки от зрительного зала. Мне почудилось, что сцена стала тесной. Я неспешно прошёлся по ней. Слушал звуки своих шагов. Они устремились в сторону зрительного зала. Но не добрались до него — запутались в плотной ткани занавеса.

Черный рояль стоял с поднятой крышкой, будто огромная чёрная птица взмахнувшая крылом. Музыканты не опустили и клап. Рояль будто бы улыбнулся при виде меня, продемонстрировал мне свои чёрные и белые зубы-клавиши. Сердце у меня в груди пропустило удар. Я печально вздохнул. Подошёл к роялю, нажал на клавишу «до» пятой октавы — рояль будто бы попрощался со мной.

Мне почудилось, что он спел: «…До свиданья, наш ласковый Вася…»

— Скорее… не до свидания, а прощай, Василий Пиняев, — сказал я. — Так будет точнее. И честно.

Я усмехнулся, уселся на банкетку. Окинул взглядом клавиатуру, посмотрел на поднятый клап. Сердце в груди билось ровно — оно будто обозначало ритм. Я взглянул на занавес. В своём воображении увидел заполненный людьми зрительный зал, представил блеск сотен пар глаз. Я опустил руки на клавиши — рояль охотно откликнулся на прикосновения моих пальцев.

Я отыграл вступление.

По сцене закружили звуки музыки.

— На трибунах становится тише, — вполголоса пропел я, — тает быстрое время чудес…

* * *

Из Дворца культуры я ушёл один — не в сопровождении музыкантов ансамбля, как это обычно случалось. Будто невидимка я прошёл мимо столпившихся около центрального входа людей.

До дома Лукиных я доехал в трамвае. По дороге рассматривал через запылённое стекло проплывавшие за окном фасады домов и украшенные зелёной листвой кроны деревьев.

Мне казалось, что я на протяжении всего пути слышал музыку и свой собственный голос, который напевал: «…До свидания наш ласковый Миша, возвращайся в свой сказочный лес…»

* * *

В квартире Лукиных я застал шумную компанию: не только Иришку, её родителей и Генку Тюляева — моего возвращения с концерта дожидались ещё и Лёша Черепанов с Надей Степановой. Шумный квартет школьников набросился на меня с расспросами, едва я только переступил порог Иришкиной комнаты.

Я подробно пересказал им события сегодняшнего дня: с того момента, когда явился утром во Дворец культуры имени Кирова. Описал, как вместе с парнями из ансамбля репетировал перед концертом. Сообщил, что парни очень нервничали — чего не случалось перед предыдущими нашими совместными выступлениями.

— Ещё бы, — сказал Черепанов. — На прошлых концертах Гагарина не было. Вася, так ты его видел?

— Видел, — ответил я.

— Ты… правда, отдал ему мой рисунок? — спросил Алексей.

Я кивнул.

— Конечно. Как и обещал. И ещё…

Я достал из кармана открытку, вручил её Черепанову.

— Это тебе в дополнение к тому нашему подарку на день рождения.

— Ух, ты! — выдохнул Черепанов.

— Покажи! — воскликнули Надя и Иришка.

Девчонки ринулись к Алексею, заглянули в открытку. Подошёл к Черепанову и Генка Тюляев. Он поверх Иришкиного плеча взглянул на сделанную Гагариным на открытке надпись.

— Приемнику Королёва, — прочёл Лёша вслух, — будущему Главному конструктору Алексею Черепанову от первого космонавта Земли Юрия Гагарина. До встречи.

Алексей сглотнул и повторил:

— До встречи…

Черепанов поднял на меня глаза, растерянно моргнул и спросил:

— Вася, что значит: до встречи?

Я пожал плечами.

Сказал:

— Вот встретишь Гагарина, и сам у него об этом спросишь.

— Мы видели его! — заявила Иришка. — Юрия Гагарина! Сегодня! На трибуне!..

Лукина радостно улыбнулась. Рассказала, как сегодня она, Генка, Надя, Лёша и братья Ермолаевы подобрались на площади Дзержинского к самой трибуне — в то самое время, когда с трибуны с поздравительной речью обратился к горожанам первый космонавт Земли Юрий Алексеевич Гагарин.

Иришка поделилась со мной впечатлениями.

— Он такой же, как на этой Лёшиной открытке! — заявила Лукина.

— Он такого же роста, как и я, — сообщил Черепанов.

— Он посмотрел на нас и улыбнулся, — сказала Надя.

— Я вот подумал сегодня, — произнёс Тюляев, — может, мне всё же в лётное училище пойти?

Генка посмотрел на меня.

Я заметил, с каким недоумением на него взглянула Иришка.

— Гена, мы ведь договорились, что поедем в Москву, — сказала она. — Ты поступишь в МГУ на юридический факультет. А я пойду в Театральное училище имени Щукина. Гена, мы ведь договорились!

Тюляев опустил взгляд на мою сестру и чуть заметно дёрнул плечом.

— Гена, ну какой из тебя лётчик? — спросил Черепанов. — Посмотри на себя в зеркало. Ты же прирождённый милиционер! Будущий начальник Московского уголовного розыска. Гроза всех преступников Советского Союза.

Алексей несильно стукнул Тюляева по плечу и заявил:

— Гена, расслабься. Не нервируй Иришку. Прими, как должное: таких, как ты, не берут в космонавты.

Лукина неуверенно улыбнулась — её поддержали улыбками Лёша и Надя. Я тоже усмехнулся. На всякий случай всё же сделал Эмме запрос о будущем Геннадия Юрьевича Тюляева. Виртуальная помощница повторила, что первого декабря две тысячи восьмого года Геннадия Тюляева назначили министром внутренних дел СССР.

* * *

В воскресенье двадцать второго марта Иришкины родители вернулись домой с праздничных гуляний ближе к полуночи. К тому времени Черепанов и Степанова ушли. Покинул квартиру Лукиных и будущий министр МВД СССР Генка Тюляев.

Вместе с Виктором Семёновичем я просидел до полуночи на кухне, выпил чашку чая. Рассказал Иришкиному отцу о своей сегодняшней встрече с Юрием Гагариным. Послушала наш разговор и Иришка.

Перед сном она пришла к моей кровати, улеглась рядом со мной.

— Вася, так ты не передумал? — спросила она. — В этом году ты в институт не пойдёшь?

Я зевнул и ответил:

— Твой папа мне пообещал: меня возьмут на тракторный завод учеником токаря.

— Но ты ведь сам рассказывал, что тебя звали в Москву, — сказала Лукина. — Я говорила с этим твоим приятелем и ансамбля, с Эдиком. Он говорил: что тебя запросто примут в любую консерваторию на вокальный факультет.

— С выступлениями я завязал, сестрёнка. Это был мой последний концерт.

— Почему?

— Я так решил. Пойду на завод.

Иришка вздохнула.

— Не понимаю, — сказала она. — Почему ты не поступишь хотя бы в институт? С твоим-то знанием иностранных языков!

— Поступлю, — ответил я, — но позже.

— Почему не в этом году?

— Мне нужна рабочая биография. Поэтому я поработаю год на тракторном заводе. Потом отслужу три года в армии. Лишь затем пойду в ВУЗ. Как я тебе и говорил. Я всё давно решил. Мои планы не изменились.

Я зевнул.

Лукина покачала головой.

— Вася, но зачем тебе это? — спросила она.

Иришка приподнялась на локтях, посмотрела мне в глаза.

— У меня большие планы на эту жизнь, Иришка.

— Какие ещё планы? — удивилась Лукина. — Вася, о чём ты говоришь?

— Всё очень просто, сестрёнка, — сказал я. — Мне интересна партийная карьера. Понимаешь? Не карьера артиста или учёного. Подамся в партийную номенклатуру.

Иришка недоверчиво хмыкнула и спросила:

— Партийная карьера? Вася, ты серьёзно? Что в ней может быть интересного? Вася, это же скучно! Тебе такая жизнь не понравится.

Иришка мотнула головой.

Я улыбнулся.

Заявил:

— Согласен с тобой. Поначалу это будет очень скучная жизнь. Но ничего. Поскучаю. Это будет полезно для всех.

— Вася, давай лучше с нами: в Москву! — сказала Иришка. — Будет весело! Вот увидишь!

Она погладила меня по плечу.

Я покачал головой и ответил:

— Не в этот раз, сестрёнка. Я уже вдоволь повеселился — в прошлый раз. Теперь я поработаю.

Эпилог

22 мая 2026 года, Москва, СССР

* * *

«…В Демократической Республике Техас пятый день продолжается забастовка рабочих нефтяной отрасли, вызванная решением правительства о сокращении добычи нефти…»

В дверь постучали.

— Алиса, стоп, — скомандовал я.

Доносившийся из стоявшего на письменном столе динамика голос виртуального помощника смолк.

— Саша, заходи, — сказал я.

Дверь приоткрылась — в кабинет заглянула моя жена, Александра Сергеевна Пиняева. Вместе с Сашей в кабинет проник и аромат плюшек с корицей. Я с сожалением посмотрел на давно опустевшую кофейную чашку, что стояла у края стола — я не вспомнил, как давно я её опустошил.

Александра переступила порог, поспешно прикрыла дверь — словно испугалась: из кабинета сбежит моё рабочее настроение. Она бесшумно прошла по мягкому ковру до письменного стола. Окинула взглядом лежавшие на столе пухлые папки, взглянула на притихшую колонку «Алиса».

— Вася, ты не забыл, что через полчаса к нам придут Гагарины? — спросила Саша.

Я снял очки, положил их поверх папок. Потёр глаза.

Ответил:

— Помню, Сашенька. Потому и задержался. Изучал материалы, которые прислал вчера Черепанов. Потому что Юра первым делом спросит, как продвигается Черепановская программа «Марс для людей».

Саша удивлённо приподняла брови.

— Разве Юра не следит за этой программой? — спросила она. — Я думала, это Гагарин нам сегодня расскажет об освоении космоса. Ведь у тебя и помимо космоса проблем хватает. Разве не так?

Я взял жену за руку, сказал:

— Юрию Алексеевичу теперь не до марсианской программы Черепанова. Он сейчас полностью погружён в испытания двигателя «ТРК-18». Ведь это разработка его внука, разве ты забыла?

Александра пожала плечами.

Спросила:

— Вася, так это правда, что мы скоро полетим в другую звёздную систему?

Я улыбнулся.

— Вот у Юрия Алексеевича сегодня это и узнаем. За ужином.

Александра нахмурилась.

Я вспомнил: она вот также хмурилась при виде меня в те оба раза, когда мы с ней впервые встретились.

— Вася, так не честно. Неужели тебе сложно мне ответить?

— Сашенька, — сказал я, — не сердись. Мне в этом месяце было не до программы межзвёздных полётов. Но Юрий Алексеевич неделю назад обмолвился: в ней случился прорыв. Сегодня он нам расскажет подробности.

Я погладил жену по руке.

Александра строго посмотрела мне в глаза.

— Вася, ты помнишь, что пообещал мне два года назад? — спросила она.

— Назвать в честь тебя новую улицу в городе Королёв-на-Марсе?

— Вася, не отшучивайся. Ты мне обещал, что скоро выйдешь на пенсию. Как это сделал Юра Гагарин. Он передал тебе пост Генерального секретаря ЦК КПСС в две тысячи восьмом году. Ты работаешь на этом посту уже восемнадцать лет. Не пора ли взять с Юры пример и стать обычным советским пенсионером? Чтобы мы могли хотя бы два раза в год спокойно отдыхать на Байкале, как это делают Гагарины. Когда уже наступит это твоё «скоро»?

Саша насупилась.

Я развёл руками, ответил:

— Юра руководил страной двадцать три года. А я работаю на этом посту чуть меньше восемнадцати лет. Я ещё не выработал пенсионный стаж. Потерпи ещё лет пять, Сашенька. Ладно?

Александра сверкнула глазами.

— Вася, ты примерно те же слова сказал мне два года назад.

— Тогда я не называл точный срок, — ответил я. — Теперь у тебя есть чёткий ориентир. Ты довольна?

Саша взглянула на меня сверху вниз, положила ладонь мне на плечо.

— Хочешь сказать, через пять лет ты сдашь дела приемнику и пройдёшь полный курс омоложения? — спросила она.

— На счёт курса омоложения я ничего не говорил…

— Вася!..

— Но я пройду его, если сочту нужным.

Саша улыбнулась — я будто бы вновь увидел перед собой ту девятнадцатилетнюю девчонку, с которой «случайно» повстречался в Москве, когда вернулся из армии.

— Ладно, Василий Богданович, — сказала Александра. — Двадцать второго мая две тысячи тридцать первого года я напомню тебе твои сегодняшние обещания. Вот увидишь.

Саша прищурилась.

Я пожал плечами.

— Не сомневаюсь в этом.

Саша посмотрела на папки с отчётами и спросила:

— Как дела у Черепанова? В новостях говорили, что население города Королёв-на-Марсе в прошлом месяце перевалило за три сотни человек. Когда мы уже пройдёмся по Марсу без скафандра.

Я усмехнулся.

— Ещё не скоро, Сашенька. Но Лёша пообещал, что через десять лет наша марсианская колония станет полностью самодостаточной. Только просит на это денег. Очень много денег. Как обычно.

— Ты увеличишь его программе финансирование? Ещё?

Александра недоверчиво приподняла брови.

Я пожал плечами.

— Сегодня посоветуюсь по этому поводу с Юрием Алексеевичем. Потому что строительство второй орбитальной станции «Звезда КЭЦ» обойдётся нашему бюджету недёшево. Не всем такие траты понравятся.

— Какая ещё вторая станция? — спросила Саша. — Зачем Лёше она понадобилась? В новостях говорили, что «Звезда КЭЦ» работает исправно. Внук моей знакомой там трудится, отправляет грузовики на Марс.

Я постучал пальцем по картонной папке, сообщил:

— Черепанов мне тут расписал перспективы. Его расчеты показали, что при запуске в эксплуатацию станции «Звезда КЭЦ-2» грузопоток между Землёй и Марсом увеличится в полтора раза.

— Зачем это нужно? — спросила Саша. — Что нам это даст?

Я откинулся на спинку кресла.

Посмотрел на покрытое тонкой сеточкой мимических морщин лицо своей жены.

— При таком раскладе терраформирование Марса пройдёт почти в три раза быстрее, — сказал я. — Согласно утверждениям Черепанова. Мы уже через два года после запуска второй станции увеличим население Марса на сто семьдесят процентов.

Я снова указал на папки и добавил:

— Лёша сравнивает освоение Марса с колонизацией Америки. Его расчеты показывают, что именно с Марса лежит дорога в другие звёздные системы. Он доказывает, что именно скорейшее освоение Марса — наша важнейшая задача на ближайшие десятилетия.

Саша пожала плечами.

— Вася, а куда нам спешить? — спросила она. — Ведь мы с тобой в любом случае не доживём до завершения этого вашего «терраформирования». Что через сто лет мы полетим к другим звёздам, что двести — в масштабах мировой истории это незначительные отрезки.

— Резонный вопрос, Сашенька. Важный. Мы обсудим его сегодня с Юрием Алексеевичем.

Саша улыбнулась, взяла со стола пустую чашку. Она шагнула в сторону выхода, но вдруг снова замерла. Она повернулась ко мне и будто бы укоризненно качнула головой.

— Мне сегодня утром позвонила дочь, — сказала она. — Рассказала, что в субботу была на выступлении нашего внука в концертном зале гостиницы «Россия». Пожаловалась, что твоя сестра явилась туда в компании этого старого ворчуна Высоцкого. А ведь в прошлом месяце Высоцкий снова назвал нашего внука бездарностью! Я читала его интервью в «Комсомольской правде».

— Но Высоцкий ведь пришёл на концерт? — сказал я.

— Пришёл.

— Как ты думаешь, кто по собственному желанию будет почти два часа слушать «бездарность»?

Саша усмехнулась.

— Вот и я дочери так же сказала, — заявила она. — Высоцкий просто завидует нашему мальчику. И его таланту. Я рада, что хоть наш внук не сглупил и не зарыл свой талант в землю, как это сделал его дед.

Александра вздохнула.

— Вот выйду на пенсию и спою на сцене вместе с внуком, — пообещал я.

— Представляю это зрелище, — сказала Саша. — Вася, что бы ты ни пел, весь зал будет слушать твоё пение только стоя.

Я дёрнул плечом.

— Главное, чтобы слушали.

Саша покачала головой.

Она указала на часы и напомнила:

— Вася, у тебя осталось двадцать минут, чтобы привести себя в порядок до прихода Гагариных.

— Успею, — пообещал я.

Саша ушла, прикрыла за собой дверь кабинета.

Я снова потёр глаза.

«Эмма, назови мне сегодняшнюю дату», — сказал я.

«Господин Шульц, сегодня двадцать второе мая две тысячи восемьдесят шестого года, — ответила Эмма. — Среда».

«Прекрасно, Эмма. Чем порадовала нас эта среда? Озвучь мне сегодняшние новостные заголовки».

«Господин Шульц, главной новостью дня стало заявление Генерального секретаря Центрального комитета Коммунистической партии Европейского Союза о своей скорой отставке по состоянию здоровья…»

Я слушал приятный голос моей виртуальной помощницы и рассматривал висевшие на стене моего кабинета фотографии. Каждая из этих фото напоминала мне о том или ином этапе моей нынешней жизни, так не похожей на мою прошлую жизнь. Я рассматривал лица людей на этих фотопортретах и прислушивался к рассказу Эммы.

«…Сегодня, двадцать второго января две тысячи восемьдесят шестого года, на аллее К. Э. Циолковского в городе Королёв-на-Марсе впервые в этом году распустились цветы на яблоне, — говорила Эмма. — Как и в прошлом году, первым зацвело дерево, подаренное городу первым космонавтом Земли Юрием Алексеевичем Гагариным. Это долгожданное событие стало сигналом для начала семнадцатого по счёту ежегодного Марсианского фестиваля цветущих яблонь…»

Конец

Уважаемые читатели! Спасибо вам за поддержку!

Нажмите на сердечко («нравится»), если история Василия Пиняева развлекла вас.

Подпишитесь на мою страницу АТ, чтобы не пропустить начало публикации новых книг!

До встречи!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Таких не берут в космонавты. Часть 3

Content

Таких не берут в космонавты. Часть 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог

Nota bene