Японская война 1904. Книга пятая

Глава 1

Порт-Артур, 20 октября 1904 года

Два солдата сидели у заполненной воском и старыми газетами консервной банки. Огонек в ней еле тлел, зато не давал дыма, и его нельзя было заметить издалека, а у них появлялся хоть какой-то свет даже под землей.

— Ты слышал? — первый бросил взгляд на загоревшиеся где-то в тылу огни. До смены и возвращения на передовую оставалось около часа: слишком много, чтобы сидеть молча, и слишком мало, чтобы поспать.

— Что? — второй с этим был не согласен и считал, что даже пять минут сна упускать нельзя.

— У меня знакомый работает на офицерской кухне, так там говорят, что инженеры Кондратенко по телеграфу получили сообщение из России.

— Врут, — спокойно ответил второй и начал устраиваться поудобнее. — Как бы они провод мимо японцев протянули?

— Так там радиотелеграф, который по воздуху. Наши японцев подкупили и прямо через тех специальные детали передали.

— А даже если и заработало что, — второй солдат и не подумал менять позу, — то какая разница? Думаешь, у остальных все хорошо? Когда новости еще приходили, так наших только громили. На реке какой-то, потом на железной дороге.

— А потом к нам 22-й полк приходил с Макаровым, — не согласился первый.

— И что? Один Макаров, даже если еще жив, все равно ничего не изменит, — второй уже начал посапывать, проваливаясь в дрему, когда по ушам внезапно ударил сигнальный гудок.

Пронзительно, остро, по-живому! И это была не тревога, просто на перекресток между сожженными складами и землянкой госпиталя первой линии выбрался хромающий поручик. Из штабных, но за месяцы осады разница между ними и полевыми офицерами почти стерлась: никто не отсиживался в тылу.

— Это что, за ним флаг стоит? — удивился первый солдат.

— Пожгли же их все еще в первый месяц, — второй все-таки не выдержал и приподнялся. — Говорят, японцы специально били по всем зданиям, где они висели. Зато теперь понятно, что медсестры шили со вчерашнего вечера.

А поручик тем временем дождался, чтобы побольше людей подобралось поближе, и поднял под самый нос потертый лист бумаги. Все солдаты, даже здесь, на задней линии, предпочитали передвигаться перебежками или под землей, а этот стоял во весь рост, словно приглашая врага ударить из пушек. Вот только японцам, которые раньше бы точно не преминули это сделать, в последние дни стало как будто наплевать на такие мелочи.

— Внимание! Внимание! — поручик говорил громко и четко. — Командование Порт-Артура доводит до личного состава информацию о том, как проходят боевые действия на других участках фронта… Так, в июле под Ляояном русская армия разбила части 1-й армии Куроки, 2-й армии Оку, 4-й армии Нодзу и обратила их в бегство!

— Врешь же… — начал было возмущаться кто-то, но его тут же остановили локтем в бок.

— Тихо! Слушай!

— В августе была проведена большая наступательная операция на реке Сяошахэ! 2-й Сибирский корпус генерала Макарова прорвал оборону японцев, и те были вынуждены отступить к свои позициям на границе Ляодуна и Кореи!

— Это в августе было… — тихо прошептал первый солдат. — А сейчас октябрь… Что же дальше⁈

— В сентябре русские войска под командованием генерала Макарова взяли город-порт Инкоу, подавив сопротивление японских частей и потопив 6 миноносцев и 1 броненосный крейсер «Асама», — продолжал поручик.

А народ уже не выдержал, и в толпе пошли шепотки.

— Опять Макаров…

— «Асама»! Мы же его видели во время того боя в августе! Подлый корабль, хорошо, что, наконец, отправился на дно!

— После этого… — поручик выдержал паузу, давая людям успокоиться. — Японский флот привел 4 крейсера для того, чтобы полностью разрушить Инкоу…

— Это конец.

— Там же укреплений нет.

— Жалко.

— Я там служил в прошлом году. Там не то что укреплений нет, там и пушки — старье, и город — как на ладони.

— И 2-й Сибирский корпус отбил эту атаку, потопив артиллерийским огнем еще один броненосный крейсер врага!

Поручик замолчал, давая солдатам осознать эту новость, потому что кому как не им, тем, кто уже столько жил и сражался рядом с морем, понимать, что именно сумели сотворить их товарищи.

— Ура! — закричал солдат, выбравшийся из землянки госпиталя с перевязанной головой.

— Да не может быть! — не выдержал другой. — Нельзя из полевых пушек крейсер подбить! Будь ты хоть Макаров, хоть сам господь бог…

На этот раз смутьяну достался не локоть в бок, а кулак по морде. Впрочем, поручик ни капли не смутился.

— Огонь, потопивший крейсер «Касуга», вела артиллерийская батарея из трофейных 8-дюймовых орудий под командованием полковника Афанасьева.

— Ура! — на этот раз радостный крик поддержали гораздо больше людей.

— В конце сентября русская армия перешла от подготовки к активному штурму позиций 2-й и 4-й японских армий у входа на Ляодунский полуостров…

— Совсем рядом с нами, — выдохнул второй солдат, и сна у него больше не было ни в одном глазу.

— 2-й Сибирский корпус прорвал оборону врага, две дивизии 4-й армии Нодзу были окружены и уничтожены, остальные отступили в сторону Квантуна. Японская армия… Японская армия… — у штабного поручика все же сбился голос.

— Да говори уже! — не выдержал кто-то.

— Японская армия теперь не осаждает Порт-Артур, а заперта тут, рядом с нами!

Поручик замолчал. Собравшиеся солдаты тоже молчали. Криков больше не было, кто-то смолил папиросу как в последний раз, кто-то тер грязными рукавами по лицу.

* * *

В госпитале на северной окраине Порт-Артура пахло карболкой и кровью. Раненых старались как можно быстрее возвращать в строй, но все равно из 400 изначальных мест сейчас было занято около тысячи. Из-за этого порой казалось, что в госпитале не хватает воздуха, вот только изменить это было никак нельзя. Разве что на последней неделе натиск японцев спал, и все немного выдохнули, но как долго это продлится? Никто не знал.

Когда в коридор пришел поручик из штаба и начал зачитывать последние новости, то сначала на его голос вышли только один фельдшер и лишь недавно поспавшая четыре часа сестра милосердия Ольга Иванова из общины святой Евгении.

— Русская армия отбросила врага от Ляояна… Враг бросает артиллерию и бежит…

Голос звучал глухо, но в этот момент в госпитале замолчали даже тяжелые раненые, чтобы не пропустить ни слова.

— Мальчики… Вы слышали? — обычно степенная сестра Вильгельмина Криг всхлипнула и обвела взглядом плотно стоящие койки и лежащих на них солдат.

Старый казак из Закавказской стрелковой, весь забинтованный, но живой, заплакал. Не от боли, а от того, что во всем вокруг неожиданно появился смысл.

— Инкоу и Ляодун в наших руках… — голос поручика отражался от стен и гулял по госпиталю.

— Это же совсем рядом! — один из молодых, которого лишь вчера привезли с позиции на горе Высокой, попытался встать на ноги.

— Тише, тише… — тут же бросилась к нему Вильгельмина и удержала на кровати. — А то швы разойдутся.

— Значит, уже скоро и до нас дойдут… Не забыли… — еле слышно сказал солдат на одной из дальних коек.

И столько было в этих двух последних словах! Сомнение, надежда, вера и в то же время боль. У девушек на глазах навернулись слезы, а потом Ольга внезапно ойкнула и прижала руку ко рту.

— А как же моряки наши? — покраснела она. — У них ничего не получалось, а тут обычная армия громит врага на суше и на море. Как бы не сорвались… Может, не говорить им пока?

— Ничего с ними не будет, — фельдшер, которому нравилась девушка, начал было сухо, но почти сразу забылся и воодушевился. — Я утром мимо них шел. Тогда было непонятно, а теперь все встало на свои места.

— А что там было?

— Они говорили про потопленные корабли, а потом каперанг Смирнов поднялся и…

— Что?

— Поднялся и так грозно сказал. Ну! За артиллерию! А потом был звон стаканов.

Кто-то рассмеялся. Ольга сказала, что она им еще покажет, если снова в госпиталь попадут. Фельдшер принялся оправдывать моряков, что они потом сразу же взяли лопаты и пошли помогать нестроевым восстанавливать укрепления.

А затем кто-то запел — тихо, фальшиво, так, что было даже не разобрать, то ли это какая-то солдатская песня, то ли «Боже, царя храни». Но его поддержали: сначала один голос, почти сразу второй, третий. Потом пел весь госпиталь, кто-то даже умудрился с койки вскочить, переполошив медсестер… Но это была добрая суета.

* * *

Сижу, думаю, что вчера мороз был на редкость злой, и это при том, что уже неделю по ночам держится минус 10. Вроде бы только октябрь, но половина оставленных на ночь ламп промерзла и потрескалась. И можно ли в такую погоду думать о наступлении? И можно ли не думать, когда столько людей на нас надеется и верит?

— Вячеслав Григорьевич, разрешите? — первым ко мне заглянул неугомонный Буденный. Ведь как специально выбрал время, ровно за минуту до того, что было оговорено, и в этом весь Семен.

— Заходите, — кивнул я, зная, что там уже и остальные рядом.

И действительно, вслед за Буденным зашел Врангель — в своей новой зимней бурке он занимал в два раза больше места, чем обычно. Словно огромный черный медведь. Сразу за кавалерией заглянули разведчики. Ванновский, Корнилов и Огинский. Первые двое все так же пока не очень ладят с третьим, но работе их соперничество даже помогает.

— Всем доброго дня, — полковник Афанасьев ввалился в фанзу с широкой улыбкой на лице. Как всегда после пристрелки новых пушек, у него было прекрасное настроение.

Мелехов и Шереметев зашли, наоборот, молча и на автомате. В последние недели именно на их плечи легла основная забота по организации наших позиций на границе Квантуна, так что неудивительно. Ну да ничего, процессы потихоньку налаживаются, дальше станет легче. По крайней мере, пока мы снова не пойдем в атаку.

Штабисты Лосьев, Борецкий, Брюммер, Кутайсов и Бурков выглядели ненамного лучше. Однако я проследил, чтобы они не забывали про сон, и теперь эта пятерка хотя бы не напоминала ходячие привидения, как это было в начале Ляодунской операции. Интересно, кстати, получается… Солдаты учатся воевать, а мы — командовать.

— Беда! — следом в комнату ворвался бывший поручик, а ныне капитан Славский, бешено вращая глазами и жестикулируя сразу обеими руками. — Китайцы поставки угольного масла задерживают! А у меня учения стоят! Я просил у Лосьева выдать мне тогда нормальной солярки, а тот отказался! Вот точно у него в роду евреи есть, хоть и не похож.

— Отставить, — остановил я Славского. — Во-первых, придержать солярку только для наступательных операций приказал именно я. Во-вторых, организационные вопросы вы решите сами и не здесь. Помните же, для чего я вас позвал?

Взгляд прошелся по собравшимся. Из привычных лиц не хватало только Хорунженкова, но того я пока отправил на разведку в сторону Кореи…

— Помним, — в дверях появились еще две фигуры.

— Александр Александрович, Георгий Карлович, проходите, — я кивнул на несколько отдельно стоящих стульев.

Если честно, до последнего были сомнения, что другие генералы заглянут на наше совещание, но вот, Бильдерлинг и Штакельберг пришли. Зарубаев проигнорировал, Линевич тоже посчитал излишним, но… Хотя бы так, хотя бы частично согласовав наши действия, мы уже существенно повысим свои шансы на успех.

— Итак, Вячеслав Григорьевич, — начал Бильдерлинг, заняв свое место, — так как именно вы планируете справляться с японской обороной? Я понимаю, что вы порой творили настоящие чудеса, но здесь, когда врага можно бить только в лоб, ситуация уже совсем другая.

— Поправлю, — я кивнул на оперативную карту, которая занимала всю стену фанзы. — У нас есть четыре направления, по которым мы можем нанести удар.

— Значит, в лоб и… Гарнизон Порт-Артура, — понял Бильдерлинг. — Если установить с ними связь и использовать в нужный момент, то даже остатки сил Стесселя смогут принести пользу. Но что еще? Неужели вы планируете фланговые операции, несмотря на прикрытие японского флота?

Я невольно вздохнул. Когда я сам прикидывал детали этого наступления еще месяц назад, то опирался на Маньчжурскую стратегическую наступательную операцию и гений маршала Александра Михайловича Василевского. Сейчас ему всего 9 лет, но в 1945-м именно он всего за 9 дней разгромил миллионную японскую армию. Мы во время прорыва на Ляодуне действовали по его заветам: обход, быстрый прорыв, нарушение связей и расчленение вражеских армий. Вот только в нашем случае японцы основные силы держали в тылу и смогли их сохранить, а для десантной операции на Квантуне у нас не было преимущества на море и Тихоокеанского флота.

К счастью, в моем распоряжении были воспоминания и о других сражениях прошлого и будущего. Пусть менее успешных и более кровавых, но которые подходили бы под нашу ситуацию. Например, штурм Перекопа… Я невольно бросил взгляд на Врангеля и поспешил кивнуть Лосьеву, чтобы тот начинал:

— Правый фланг, — Арсений шагнул к карте и показал подходы к перешейку, которые мы будем использовать. — Со стороны Ляодунского залива его прикрывают канонерки. Их пушки слабее, чем у крейсеров, зато они могут подходить сильно ближе к берегу. Поэтому с этой стороны мы будем использовать по минимуму технику и по максимуму людские ресурсы. Японцы, конечно, заметят накопление сил, но мы сможем добиться оперативной внезапности за счет того, что пойдем не во время отлива по отмели, а заранее наморозим себе путь с помощью валежника! Опыты уже проведены: если массы достаточно, то ледяная кашица очень быстро смерзается в полноценный лед даже в это время года, и мы получаем дорогу там, где нас в принципе не ждут. Ночи становятся все длиннее: если в начале месяца на темное время суток приходилось около 12 часов, то сейчас уже 13, к концу месяца будет 13 с половиной. Вполне достаточно, чтобы при должной тренировке проложить ледяную тропу в обход японских укреплений.

— Левый фланг, — я остановил возможные вопросы и попросил Лосьева двигаться дальше.

— На левом фланге со стороны Корейского залива ситуация одновременно проще и сложнее. С одной стороны, из-за высокой осадки крейсеров они фактически могут подойти на дистанцию выстрела только во время прилива. С другой стороны, именно это время наиболее подходит для нашей атаки. Ну и японцы не дураки. Зная о слабом месте морской поддержки, они подтянули на этот фланг побольше артиллерии и людей. Поэтому здесь мы будем строить мост. Естественно, не постоянный. Подготовим понтоны, усилим их, чтобы смогли выдержать вес броневика, проложим железную дорогу до побережья, чтобы суметь их быстро подвезти в нужный момент. Тут еще нужно много что проверить, но в теории мы сможем развернуть мост в обход японских укреплений всего за два часа.

— Значит, четыре направления, — Бильдерлинг переглянулся со Штакельбергом и посмотрел на меня. — И где же будет главный удар?

Очень правильный вопрос. Опытные генералы сразу поняли, что бить растопыренными пальцами — это путь в никуда. А значит, 3 направления из 4-х будут работать не на сам прорыв, а на то, чтобы обеспечить условия друг для друга и для главного удара.

— Прошу прощения, — я вежливо поклонился, — но этого я сказать не могу.

— Не доверяете? — нахмурился Штакельберг.

— Вам — доверяю, но информация из нашей армии стабильно утекает на сторону. У себя я могу контролировать этот процесс хотя бы частично, в чужих подразделениях — не буду даже и пытаться.

— И зачем же вы тогда нас позвали?

— Чтобы показать общую картину, чтобы договориться о том, где на этих направлениях мы сможем действовать вместе…

— И то, что часть этих действий в итоге окажется отвлечением внимания через, как вы сказали, утечки на сторону — это тоже часть плана?

А что тут сказать? Я просто кивнул в ответ, надеясь, что меня сейчас не пошлют, и… Не послали. Бильдерлинг со Штакельбергом в итоге оказались вполне разумными людьми и офицерами. Мы даже согласовали совместные действия во время будущего наступления. В идеале бы, конечно, они пустили к себе Ванновского с Огинским, чтобы те им чистку устроили, но… На такие резкие действия моей репутации еще не хватало.

— Так как же мы будем атаковать на самом деле? — высказался за всех Шереметев, когда оба генерала покинули фанзу и тут остались только свои.

И вот здесь уже можно было ничего не скрывать. Шпионы шпионами, риски рисками, но, чтобы добиться успеха, нам потребуется, чтобы все наши силы в этот раз действовали максимально синхронно.

— Итак, правый фланг начнет первым, — теперь рассказывал уже я сам. — Его задача — имитация атаки и отвлечение внимания. Перегонять людей по узкой ледяной дороге под огнем вражеской артиллерии — наша ситуация не настолько безнадежна, чтобы на такое идти. Тем не менее, сомневаться враг должен, как и заложить силы на удержание этого направления. Павел Анастасович, выделите для этого один полк?

— Выделим, — сурово кивнул Мелехов, а потом задумался. — Может, еще саперов? Поставим мины, попробуем подловить канонерки?

— Мы думали, — я почесал затылок, — но на такой глубине их будет сразу видно. А если глубже в море ставить, то там уже японцы патрулируют.

— Тем не менее, ночная постановка перед атакой может помочь, — не сдавался Мелехов. — Лодки есть, тем более ледяную дорогу с них и намораживать. А так выделим еще пару десятков на мины, кинем на это дело роту-другую и… Пусть японские канонерки и не взорвутся, но хотя бы не будут переть на рожон.

— Принято, — решил я. — Готовьте операцию с учетом минной постановки, но учтите… Сами саперы в день атаки нам потребуются на центральном направлении, — я дождался, пока Мелехов кивнет. — А теперь левый фланг. И вам, Степан Сергеевич, нужно будет уже не отвлекать, а на самом деле пробиваться в тыл к японцам.

— Всю дивизию даже на машинах я буду больше суток так перегонять, — нахмурился Шереметев.

— А вы устали, князь? — я нахмурился в ответ. На гражданке или в обычной обстановке не стал бы лезть другому человеку в душу, но сейчас не тот настрой полковника может стоить тысяч жизней.

Шереметев набычился. И куда только делся тот утонченный франт, скучающий по столице, с которым мы когда-то познакомились на Ялу? Сейчас это был воин, мужик, и отступать даже перед своим непосредственным начальством ему не хотелось. Молчание начало затягиваться…

— К черту, Макаров! — выдохнул Шереметев и врезал кулаком по столу. — Ну что ты за человек! Чуть что, так сразу давить!

— Ради дела, — я пожал плечами. — Так вы не ответили, Степан Сергеевич, устали?

— Не устал! Просто… Встретил старых друзей из Санкт-Петербурга, так половина из них наши победы и успехи ни в грош не ставит.

— Хм… — Брюмер не удержался и фыркнул.

— Смеешься? — Шереметев чуть не побагровел.

— Если бы, — тут же сбил весь накал штабист. — У нас тоже полно таких друзей, вот только… Они губу давят, а их отцы свои губы кусают, потому что понимают, что следующими генеральские погоны будут получать именно офицеры 2-го Сибирского. Вот и весь сказ.

— Думаете, просто завидуют?.. — Шереметев словно не мог поверить в такое простое объяснение, но тут же взял себя в руки. — Вячеслав Григорьевич, простите! Сорвался, даже не знаю, что нашло!

— Надеюсь, в деле такого не будет, — я смерил полковника взглядом, словно пытаясь понять, что это, случайность или что-то большее. Интуиция пока молчала. — Но вернемся к операции. Вам нужно будет перевезти не всю дивизию, хватит пары тысяч человек. Из них 440 — будут добровольцы Янь Сюня.

— А он тут при чем? — заинтересовался Шереметев.

— Он и его добровольцы в рамках операции срежут свои маньчжурские косы и постригутся коротко под японцев. Мундиры самурайские у нас тоже есть, знаки частей, что стоят на Квантуне, тоже подготовим.

— Значит, мы закинем эти две роты за японские укрепления, и они пройдутся по их тылам? — понял Шереметев.

— По тылам должны будут пройтись ваши люди, Степан Сергеевич, — пояснил я. — И да, шанс не вернуться из этой вылазки будет очень велик, так что тоже отбирайте только добровольцев. А люди Янь Сюня, изображая японцев, попробуют запустить волну паники и заставят хотя бы часть японцев побежать.

— Если ошибетесь, то вас окружат и уничтожат, — на всякий случай добавил Лосьев, который помогал мне в разработке плана.

— Даже если все пройдет гладко, держаться придется без припасов и подкреплений до нескольких суток, — я тоже не собирался ничего приукрашивать. — Но именно этот прорыв сможет помочь нам с главным ударом.

Я замолчал, все остальные тоже… Каждый ждал главного: как именно мы будем бить японцев на этот раз.

Глава 2

Стою, смотрю на своих офицеров и неожиданно понимаю: а ведь они ждут прежде всего чуда. Нового плана, который, как и каждый раз до этого, позволит победить врага малой кровью, вот только…

— Как однажды написал весьма разумный немец Мольтке, иногда заканчивается время маневров, и две армии должны просто столкнуться друг с другом, — я обвел всех взглядом. — Сейчас у нас именно такая ситуация. То есть мы будем отвлекать внимание, мы будем маневрировать на тактическом уровне, но пробивать оборону японцев придется именно по фронту, и тут уже ничего не изменить.

Несколько мгновений осознания, а потом каждый из офицеров кивнул, принимая новую реальность, и мы все вместе принялись дорабатывать детали главного удара. Начали с того, что попроще: как будем подводить артиллерию для подавления вражеских батарей…

— Если вы, Вячеслав Григорьевич, хотите, чтобы мы уложились в два часа, — бил кулаком о стол Афанасьев, — то нам нужно работать не с 8 километров, а хотя бы с четырех, а лучше вообще с двух!

— Невозможно! — спорил с ним Мелехов, — На таком расстоянии никакие насыпи рельсы не прикроют. Разобьют сначала их, а как бронепоезда встанут, так и их накроют.

— Тогда скажу сразу, у японцев там вся линия обороны в укрепленных позициях, большая половина которых залита в бетон. Мне, чтобы одну батарею нормально накрыть с безопасной дистанции, час может потребоваться — полчаса, если повезет. А их десятки! Вячеслав Григорьевич, вы же не могли этого не учесть?

На меня уставились два возмущенных взгляда.

Стало неуютно, и мелькнула мысль: может, имело смысл сразу всем все рассказать? И тут же исчезла. Мы ведь сейчас не столько меня послушать собрались, сколько проверяем план на прочность. Мои идеи, доработанные штабистами, против практиков, которым их и воплощать в жизнь.

— Ганс Оттович, ваша очередь, — кивнул я Брюммеру, и тот вышел к карте, сразу же ткнув пальцем в одну из сопок прямо по центру поля боя.

— Сейчас эта высота находится в серой зоне, но в ночь перед атакой мы ее возьмем. Тахтаревка, которую будем стараться вести вхолостую все эти дни, завернет и выведет прямо за нее.

— Расстояние? — сразу все понял Афанасьев.

— Тысяча восемьсот сорок метров до первой линии обороны японцев, так что, даже если они подтащат ручные минометы, до вас не добьют. Только пехота или гаубицы. Одних остановят части Павла Анастасовича, ну а другие… Вам просто нужно будет уничтожить их первыми.

— То есть мы загоняем за сопку поезд с нашими гаубицами, — Афанасьев гладил бороду и думал, — раскладываемся и бьем. Мне понадобятся наводчики.

— Поддержка с воздуха и координаты будут, это отдельная операция. Но обеспечим любой ценой, — кашлянул Ванновский.

— Тогда… — Афанасьев продолжал проверять идею на прочность. — Мы ведь там застрянем. Как только откроем огонь, японцы обложат, и о подвозе боеприпасов можно будет забыть.

— Поэтому мы готовим новый вариант бронепоезда, монитор, — на этот раз ответил я сам. — Никакого дополнительного бронирования, никакого лишнего запаса топлива. Только пушки с минимальным бронированием по кругу, чтобы вас случайными разрывами не посекло. А остальное — снаряды! Раза в три от нормы сможем нагрузить.

— Тогда… — Афанасьев еще несколько секунд кусал губы, а потом решительно махнул рукой. — Тогда справимся! Только один вопрос… А какие еще новые виды бронепоездов вы придумали?

Я даже немного растерялся от такого резкого перехода. С другой стороны, зная любовь Платона Львовича к пушкам на железной дороге, мог бы и догадаться.

— Мы еще думали о бронепоезде поддержки пехоты, со скорострельными пушками и пулеметами…

— Это было бы очень неплохо, — сразу загорелся Афанасьев.

— Однако эту нишу уже закрывают броневики, — остановил я его. — А ресурсов у нас не бесконечное количество, чтобы дублировать технику. Поэтому легкие орудия — для машин, а поездам оставим то, что только они и потянут!

— Осадная артиллерия и гаубицы, — задумался Платон Львович, а потом неожиданно просиял. — А это и правильно! Пусть все знают, что русские поезда пукалки не возят!

Буденный и Славский не выдержали и фыркнули, а потом и все остальные, словно подхватив волну, заулыбались. Всего несколько мгновений, но их хватило, чтобы дальше обсуждение пошло еще хлестче и еще полезнее…

— Не сможем мы второй раз под прикрытием броневиков к японским окопам подойти, — ругался где-то через полчаса Мелехов. — На Ляодуне враг не ждал такого, дал выбить даже мелкие батареи, а тут… Точно сохранит! И точно встретит. Сколько техники положим, чтобы только на одном участке прорваться? Пятьдесят машин, целую сотню? И то не факт, что получится.

А вот и возражение, которого я не ожидал. Бросил взгляд на Славского: тот готовится отвечать, но по нему видно, что в глубине души он согласен с каждым словом Мелехова.

— Какая сейчас броня стоит на ваших машинах, капитан? — опередил я его.

— 7 миллиметров, вы же знаете, — удивился тот.

— А если мы ее увеличим?

— Мотор не потянет, — вместо Славского ответил Мелехов.

— Уберем десантный отсек, — предложил я. — И… Уменьшим броню по бокам и сзади, но спереди увеличим хотя бы до 15 миллиметров.

— Если мы переделаем так несколько взводов под машины прорыва — это может и сработать, — воодушевился Славский. — Причем тут сыграет роль не только большая толщина! Мы же пробовали цементировать броню, как это делают на всех новых кораблях — раньше ее толщины для такого не хватало, но вот если будет миллиметров двадцать, то шансы появятся… — тут он заметил несколько недоуменных взглядов и принялся объяснять. — Крупп говорит, что придумал свой способ в 1893-м, до этого была похожая гарвеевская броня, а если послушать наших китайцев, то они пережигали сталь с углем уже тысячу лет. Тут смысл в том, что после такой обработки верхний слой брони становится более твердым и хрупким, а внутренний остается вязким. Такая комбинация будет крошиться, разрушаться, после пары попаданий потеряет половину своих свойств, но, главное, пробить ее будет гораздо сложнее, чем обычную однослойную. И мы действительно сможем попробовать бросить машины в лоб на японские пушки!

— Все равно, — Мелехов вытащил лист бумаги, набросал примерную грузоподъемность и вес новой брони. — Проходим прямо по краю. Любая неровность на дороге, лишняя горка, и машины встанут, а за ними и все наступление.

— А вот это уже точно не проблема! — на этот раз Славский сам нашел ответ. — Время у нас есть! Ночью все равно то наши, то японцы ходят на вылазки — так мы заодно не только рубежи для стрелков отметим, но и дороги расчистим. А в день атаки пустим по ним тяжелые броневики как по шоссе!

Шоссе в это время — это еще не то, что в нашем, но все равно звучит солидно. А главное, я теперь действительно верил, что перегруженные броневики справятся со своей задачей.

После этого мы перешли к обсуждению тактики пехоты. Как собираем резервы, как и где переходим в атаку, движение на дистанции, работа в окопах… Когда закончили, я обратил внимание на потухшие взгляды наших кавалеристов, которые привыкли, что в прорыве обороны они не участвуют, и теперь изо всех сил завидовали остальным.

— Петр Игоревич, — я позвал штабиста, который отвечал за подготовку кавалерийской части наступления.

Бурков вышел вперед, бросил быстрый взгляд на Буденного и Врангеля, с которыми немало времени провел как обычный офицер, а потом принялся рисовать линии еще одного прорыва по мелководью на правом фланге.

— Когда первая линия укреплений будет взята, когда часть сил отвлечется на атаку из Порт-Артура и прорыв Степана Сергеевича по понтонам, именно здесь у нас появится возможность быстро ввести в сражение кавалерию. Очень короткая возможность, чтобы здесь успела проскочить пехота. Броневики в воде да по мягкому дну тоже не пройдут, а вот вы… Сможете!

— Задача — разрушение тыловых коммуникаций японцев? — Врангель прищурился.

— Задача — оборвать подвоз снарядов, — пояснил Бурков. — Японцы их не экономят, зная, что всегда получат новые. И действительно подвоз из резервов полков и дивизий работает как часы! Вот только это не означает, что возле пушек всегда одинаковое количество снарядов. Есть просадки, когда много потратили, а резервы еще в пути, и именно в этот момент их лучше всего подловить. Не получится — паника в тылах тоже поможет. Но если сработать ювелирно, то мы тысячи жизней спасем!

— Сколько эскадронов нужно провести?

— Вас не будут ждать, но у японцев там везде укрепления, так что минимум полк.

— Значит, 6 эскадронов. Успеем?

— Как и с артиллерией, — снова кашлянул Ванновский, — мы будем следить, чтобы подобрать подходящее окно…

Врангель несколько долгих секунд буравил главного разведчика взглядом — понимаю, сложно доверить жизни своих солдат кому-то другому — но в итоге медленно кивнул. После этого обсуждения ушли больше в сторону организационных вопросов, а через два часа я и вовсе всех отпустил. Поговорили, каждому нарезали его кусок задач, и приниматься за них нужно было уже сегодня.

Мимо пробежал Лосьев: его ждали переговоры с Порт-Артуром, и там тоже свои сложности. Стессель сначала в принципе отказался обсуждать участие в наступлении, а когда я надавил, используя свои новые связи, то… Этот жадный и очень осторожный человек согласился выделить на него лишь 6 тысяч человек. И это при том, что на начало осады в городе находилось под 50 тысяч солдат, и сейчас больше 30 тысяч из них еще были в строю.

Впрочем, 6 тысяч в тылу врага — это гораздо больше, чем просто 6 тысяч. Надо было просто правильно ввести их в бой: чтобы и оборону не оголить, и через японские позиции вокруг Порт-Артура пройти, и ударить именно туда и тогда, когда будет нужно. Удивительно, сколько в будущем сражении зависело от связи, а ведь еще полгода назад про нее просто могли забыть, чтобы лишний раз не отвлекаться и дальше спокойно работать по старинке.

Освободился я в итоге только под самый вечер, и то все не успел. Завтра еще нужно будет заняться госпиталями, проверить каждое из направлений будущего наступления на месте, а еще… Очень не хотелось, но теперь по личному разрешению Его императорского Величества у нас тут почти на передовой гуляет целый зверинец, и хочешь не хочешь, а приходится тратить на него время.

Вот и сейчас… Пришлось сделать крюк и перед сном заглянуть в сияющий огнями иностранный городок, разбитый на месте старой китайской деревни в 15 километрах от линии фронта. Первым мне попался полковник Пикар — из всей новой братии он мне нравился больше всех хотя бы тем, что приносил пользу. Мы обменялись кивками, и полковник поспешил в темноту, где мелькнул оливковый мундир и серо-голубой шарф австрийского посланника. Этот, кстати, меня больше удивлял, чем раздражал.

Я-то думал, что Австро-Венгрия уже давно смирилась с лидирующей ролью Германии, но Карл Мария Александр фон Ауэршперг опровергал это всем своим видом. Он вежливо фыркал на любые рассуждения германского посланника фон Винклера, а еще любил отловить меня и с каменным лицом рассказать какую-нибудь историю времен наполеоновских войн. Я чуть было не заподозрил что-то совсем неприличное, но, к счастью, Огинский меня просветил.

Как оказалось, Ауэршперги — это довольно древний род, зародившийся недалеко от современной Любляны еще в 15 веке, и они довольно активно продвигали в Вене идею союза не с Берлином, а с Санкт-Петербургом. Так что наши успехи оказались им на руку, и теперь Карл Мария осторожно прощупывал почву. Лично я, помня весьма скромные успехи Австро-Венгрии в Первую Мировую, относился к этому без энтузиазма. С другой стороны, без австрийских армий на юге Россия смогла бы сосредоточить больше сил на севере против своего главного противника…

А в том, что с Германией у нас не сложится, я не сомневался. Уж Винклер в своем обшитом овечьим мехом фельдграу и надвинутой на глаза фуражке показывал это с первого дня. Ходил всюду, вынюхивал, а отчеты, которые он отправлял с телеграфной станции каждый день, занимали не меньше часа. И ладно бы это был случайный человек, но Винклеры — это старинный прусский род, всегда поддерживающий общую линию кайзера. А сам Манфред — тоже не кто-то там, а майор генерального штаба. Военный, а не дипломат — еще один маркер.

— Вячеслав, вы к нам надолго? — тут меня приметил американский посланник. Самый молодой из всей этой банды: Роберт Лоуренс Пейдж, 27 лет, потомственный денежный мешок из Вирджинии, а значит, ярый демократ.

— Присоединяйтесь, обсудите с нами, есть ли шансы у Паркера, за которого так болеет наш молодой друг, против республиканца Рузвельта, — помахал мне стоящий рядом с Пейджем англичанин.

Артур Перси Челмондей — лично я никогда не слышал раньше про эту фамилию, но, как оказалось, это довольно древний род. Впрочем, оно и видно: в любое время дня и ночи Артур Перси был в своем красно-коричневом мундире, спина прямая, словно там линейка пришита, а на горле шарф из шотландки. Он успел год провести в Южной Африке и с тех пор почему-то жутко боялся простуды.

— Не думаю, что Вячеславу это интересно, — замахал руками Пейдж, делая вид, что мы близкие друзья. — Давайте лучше обсудим сапоги нашего Артура. Не знаю, где он выкопал эти старые «Веллингтоны», но не кажется ли вам, что это попытка перещеголять самого Ауэршперга в его воспоминаниях о славных войнах против Наполеона?

Я только вздохнул. Именно поэтому я называю это сборище зверинцем, и мне очень хочется узнать, как же так вышло, что почти каждый иностранец, прибывший в нашу армию — это наглый молодой щегол. Вот когда мы японских наблюдателей захватили на Ялу, так там были вполне серьезные люди. Макартур, Гамильтон, да тот же Лондон — уже вполне известный и состоявшийся писатель. А мне прислали… Зеленых юнцов. Даже как-то обидно.

— Или… — вкрадчиво продолжил Челмондей. — Может, генерал хочет обсудить с нами, что будет делать, когда разобьет японцев на Квантуне и снимет осаду с Порт-Артура?

Провокация получилась несерьезная, но меня неожиданно накрыло. Я ведь на самом деле не раз думал, а что делать дальше. Высадка на остров, когда преимущество на море на стороне врага — это операция, которую не смогли потянуть ни Наполеон, ни вся военная машина Вермахта в 1941-м. Остаются самые разные, порой по-настоящему дикие варианты, так почему бы не попробовать проверить реакцию на них. Модель из двух человек будет, конечно, весьма сомнительной, но… Это лучше, чем ничего. Да и просто забавно может получиться.

— А почему бы и нет, — я тряхнул головой, прогоняя остатки сна. — Как мы все знаем, Япония — это противовес России в Азии, который каждая из ваших стран, словно заботливый садовник, растила у нас на заднем дворе.

— Как поэтично, — восхитился Пейдж, но глаза его зло блеснули, словно он на мгновение забылся и не удержал маску.

— Так вот если мы победим и остановимся, то обеспечим себе лет 10 мира, а потом, собравшись с силами, Япония продолжит эту войну.

— Вы все-таки планируете высадку на острова? — прищурил глаза Челмондей. — Каким образом?

Такое чувство, что несмотря на все свои 29 лет, он искренне верил, что я сейчас ему все и выдам, прямо на блюдечке. Впрочем, так ли это наивно, учитывая, что я знаю немало русских офицеров, которые не увидели бы в таком рассказе ничего странного?

— Зачем? — я широко улыбнулся. — Мы просто поменяем хозяина японскому псу. Без колоний на континенте у них нет шансов развиваться дальше, а значит, им придется пойти на наши условия. Смена правительства, отказ от всех обязательств преступного режима Мацухито…

— Это невозможно! — Челмондей побагровел.

— Это неприемлемо! — согласился Пейдж. — Но очень весело, старые пердуны в Вашингтоне сожрут все свои галстуки!

— Англия никогда не признает новое правительство Японии!

— Соединенные Штаты тоже. И почти наверняка мы введем против них эмбарго и блокаду.

— Что еще больше привяжет Японию к союзу с Россией, — между делом заметил я.

— России тоже придется непросто!

— Как сейчас? Кажется, мы справляемся, — я развел руками.

— Китай будет в ужасе от этого союза, — Челмондей словно искренне представил эту ситуацию. — Причем, даже если он не решится действовать официально, вас будет ждать новое восстание боксеров, на этот раз только против России.

— Я ни мгновения не сомневаюсь, что вам удастся организовать что-то подобное, — согласился я. — Так же я уверен, что 8 английских броненосцев в регионе и 2 американских вполне смогут доставить нам проблем — поэтому мы будем вынуждены начать действовать и на этом направлении. Уверен, императрица Цы Си примет обеспокоенность России влиянием на Китай недружественных стран и прекратит аренду портов Вэйхайвэя и Циндао.

— Вы еще и кайзера отсюда выкинете? — с восхищением спросил Пейдж, но тут же поспешил добавить. — Америка будет настаивать на том, что Китай должен, как и раньше, придерживаться принципа открытых дверей.

— Если зачищать свой задний двор, то до конца, — я, кажется, увлекся. — Ну, а в том, что 3-тысячный гарнизон Вэйхайвэя и 7-тысячный Циндао не смогут нас остановить, вы же не сомневаетесь?

Кажется, упоминание точных цифр придало моей истории еще больше реализма.

— Это будет война, — неожиданно тихо сказал Челмондей. — Большая война по всему миру… Она начнется в Азии, но потом перекинется дальше. В Афганистан и Персию, через которые ударят индийские части. Турция нанесет свой удар по Кавказу. Сербия и Болгария объявят о независимости…

— А это зачем? — поинтересовался Пейдж.

— Это свяжет руки Германии и России. Кайзеру придется помогать Австро-Венгрии, а царю — братьям-славянам. Тем не менее, Германия и Франция сцепятся еще и в Африке, и это только первый этап. Что будет на втором, я даже боюсь предположить.

— Хорошо, что мы обсудили все это только в теории, — широко улыбнулся я и, оставив обоих посланников провожать меня с широко открытыми ртами, развернулся и пошел к выходу.

Пожалуй, свой вклад в светскую жизнь на эту неделю я уже выполнил. Было, конечно, забавно немного пошутить, но всему нужно знать меру. А то вдали уже послышались голоса Юсупова и Витте, а общаться еще и с ними я точно был не готов. Пусть лучше они теперь объясняются с нашими гостями — может, даже повезет, и мне разрешат держаться подальше от всех этих собраний.

Мелькнула мысль: не сболтнул ли я чего лишнего? Но нет! Я поспешил успокоить сам себя: мы же точно не планируем сейчас большую войну, а про детали именно в рамках текущего конфликта я как раз ничего и не сказал… В темноте послышались торопливые шаги и знакомое хриплое дыхание.

— Джек? — я узнал Лондона.

— А я все слышал, — с ходу заговорил тот, догоняя меня. — Тоже пошел на прием, услышал ваш голос, а потом все эти страшилки про великую войну. Молодежь до сих пор то ли в ужасе, то ли в бешенстве, а идея не платить по долгам поразила даже меня… Вячеслав Григорьевич, разрешите мне использовать детали из этого разговора для рассказа. История о том, как мир вспыхнул и сгорел дотла — мне кажется, люди должны понимать, к чему все может прийти в итоге.

— А вы думаете, что люди, поняв, смогут это остановить? — я внимательно посмотрел на писателя.

— А кто, если не они? — тот просто пожал плечами.

Глава 3

Говорят, завтра начнется…

Фельдфебель Тюрин после перевода на броневики и сдачи экзамена на командира машины получил прапорщика — удивительно, как легко и быстро его заслуги признали и оценили во 2-м Сибирском. Но даже больше, чем этому, Тюрин радовался тому, что судьба не развела его с бывшим поручиком 19-й роты, который сейчас и командовал их отделением.

Три машины, которые перевели для усиления правого фланга. Они приехали сюда по ротации только вчера и целые сутки потратили на то, чтобы подготовить позиции для броневиков. Прошлый командир предпочитал просто держать технику в тылу, а Михаил Гордеевич сразу приказал копать полноценные окопы для их «Мусье». «Бори» — это броневики с боронами против мин, а «Мусье» — машины с французскими пушками.

Причем им повезло: стажировку они проходили на 37-миллиметровых, а тут попали на новые броневики с усиленным корпусом, куда установили уже 47-миллиметровую пушку Гочкиса.

— Тюрин! — Дроздовский окрикнул своего бывшего фельдфебеля, и тот сразу же подбежал к головной машине. — Как дела? Освоился?

Было видно, что он хотел спросить другое, но решил начать именно как командир отделения.

— Все хорошо, ваше благородие.

— Пристреляли новую пушку?

— Так точно, — вытянулся Тюрин, но потом уже немного по-свойски добавил. — Это так удивительно!

— Что именно?

— Пушки! Старая 37, эта 47 миллиметров — вроде бы разница всего чуть, издалека можно и перепутать. Но снаряды при этом на маленькой весят всего полкило, а сюда — все полтора килограмма будут. А еще нам артиллеристы лекцию читали, боеприпас в разрезе показывали. Так в старом только 20 граммов пороха было…

— Пироксилина.

— Точно, пироксилина! А в новом снаряде все 70 граммов! И дальше тоже все хитро: кажется, взрыв от такого должен стать в три раза сильнее, но нет! Осколки полетят всего на пару метров дальше, не на пять, а на семь, но вот взрывная волна — та да, гораздо мощнее будет…. Мы по разным укрытиям еще стреляли потом. Глиняные фанзы разносит в осколки, деревянные укрепления тоже нас не удержат, пулемет на открытой позиции — без шансов. А вот нормальный кирпич — если и взять, то не с первого раза. Бетон — тут только если осколками пытаться посечь. Ну и просто земля. Я иногда раньше думал, зачем столько копать, а тут нам наглядно показали! Тонкую насыпь первый же выстрел раскидает, а если хотя бы сантиметров 30 набрать, да еще водой пролить и ветки внутри уложить — и из нашей пушки такому укреплению уже только внешний вид портить.

Тюрин замолчал, сам от себя не ожидав такой длинной речи. А вот Дроздовский, наоборот, только разулыбался.

— Не удивительно, что тебя хвалят. Любишь ты машины, вон сколько всего заметил и понял. А что насчет нашей позиции скажешь?

Он махнул рукой, чтобы Тюрин забирался на головного «Мусье», бросил ему бинокль, а потом указал ему сначала вниз, на свой берег. Впрочем, что творится там, Тюрин знал и так. Редуты возле берега, за ними — скрытые от японских глаз лодки и горы хвороста. По ночам специальные команды выплывают с ним на середину залива и укладывают подводную тропу.

Сама идея не новая: говорят, что еще во времена Петра Великого хворост кидали в ледяную крошку, чтобы река быстрее схватилась. Сама по себе-то она может еще месяц гулять, а как появляется основа, так процесс и идет. Сначала такую дорогу хотели за ночь проложить, но полковник Мелехов в итоге придумал хитрее. Лодки ночью шли, закидывали хворост, но палками опускали его поглубже, чтобы дорога схватывалась чуть ниже уровня воды.

В итоге она потом сама по чуть-чуть нарастала, а главное, со стороны как будто ничего и не менялось. Та же ледяная крошка на поверхности, разве что в одном месте она как будто меньше двигалась, но разве догадается враг обратить внимание на такую мелочь?.. Тюрин поднял взгляд как раз в сторону японских позиций и разом напрягся. Там тоже вроде бы было все по-старому: редуты в сторону перешейка, несколько поменьше у берега и две батареи чуть дальше, но…

— Что-то изменилось, — выдохнул Тюрин.

— Что?

— Не понимаю, но я вчера смотрел, и было по-другому.

— Дороги, — подсказал Дроздовский. — Еще вчера вдоль берега были только тропы, а сейчас японцы расчистили полноценные дороги. По таким можно хоть пушки к воде выкатить, хоть колонной пройти.

— Думаете, японцы знают, что мы будем атаковать?

— Уверен, знают. Тем более, присмотрись к форме, — дал еще одну подсказку Дроздовский.

— Другие нашивки, — встрепенулся Тюрин. — Это… Точно, 12-я дивизия 1-й армии Куроки. Неужели японцы перекинули их сюда из Кореи?

— Нет, 12-я дивизия шла со 2-й и 4-й армией изначально, — покачал головой Дроздовский. — Но она и сама по себе опасна. Я спрашивал: во время прорыва наших у Ляодуна только они смогли оказать серьезное сопротивление, и опять же только они отступили, сохранив порядок — не будь этого, и потери японцев могли бы оказаться еще больше.

— Значит, против нас хороший японский генерал, и он собирается нас встречать. А то и… — Тюрин не договорил.

— Именно. Причем как раз в тот момент, когда мы на самом деле готовимся идти вперед.

— А мы готовимся?

— Пока приказа нет, но слухи и общая готовность… Я бы сказал, что завтра все и начнется.

— Тогда, — задумался прапорщик, — на планы генерала Макарова мы вряд ли повлияем, но сами… Может, выкопаем для наших броневиков еще одну укрепленную позицию? Запасную. Просто чтобы была.

Тюрин сначала ждал ответа, потом проследил за взглядом Дроздовского, и точно. Рядом с его броневиком уже стояла связка лопат.

— Руками? — вздохнул Тюрин. — А может, как на полигоне, приделаем ковш и машиной потянем? Быстрее будет.

— Ресурс мотора тратить не станем, — Дроздовский задумался, но покачал головой. — Заодно, пока копаем, дурные мысли под каску лезть не будут.

Прежде чем спрыгнуть за лопатой, Тюрин в последний раз бросил взгляд на японский берег. Интересно, а с той стороны кто-то так же стоит и смотрит за ними?

* * *

Хикару Иноуэ смотрел на русский берег.

— Ты уверен, что они атакуют завтра? — принц Катиширикава стоял рядом со своим другом чуть в стороне от основных позиций, чтобы никто не помешал разговору.

— Не завтра, так послезавтра, — нахмурился Иноуэ. — Видно, что русские закончили накопление сил, а значит, чего тянуть.

— Выходит, новое наступление. Некоторые люди в правительстве надеялись, что русские не решатся идти вперед в такие холода, и война отложится до следующего года.

— Северные варвары и испугаются зимы? — Иноуэ удивился, что кому-то могла в принципе прийти в голову такая мысль. — Наоборот, использовать привычную именно им погоду и превратить ее в еще одно преимущество — это было бы вполне в их духе.

— Ты часто упоминаешь их преимущества, — голос принца похолодел. — При этом я был в ставке маршала Оямы, и там видят ситуацию совсем по-другому. У нас больше солдат, короче плечо снабжения, и мы при этом еще и обороняемся! В таких условиях совсем не сложно вымотать врага, а потом снова отбросить его на север. А то и вовсе уничтожить русскую армию.

— Вот всех, кто так говорит, надо гнать из армии, и… Ояму повысили до маршала?

— Император решил, что это поднимет мораль наших солдат и офицеров.

— А еще русских.

— О чем ты?

— Одно дело, если они победят и захватят генерала. И совсем другое, если им достанется целый маршал.

— Хватит! — Катиширикава повысил голос. — Если ты потерял веру и не готов сражаться, просто скажи. Будет надо, и я лично займу твое место.

— Не стоит. Без опыта это будет стоить слишком много жизней 12-й дивизии.

— Хррр, — принц зарычал. — И когда ты успел стать таким грубым? Русское влияние? Иногда я, честное слово, жалею, что мы друзья. Иначе было бы так просто отправить тебя под трибунал гунко кай.

— Если бы мы не были друзьями, я бы не говорил что думаю, — Иноуэ пожал плечами. — Кстати, могу я рассчитывать на ответную любезность? До нас доходили слухи, что в Токио неспокойно.

— Ваш дядя Каору Иноуэ был застрелен, также неизвестный поджег английское посольство и стрелял в Хиробуми Ито.

Лицо Хикару окаменело. Они не были близки с дядей, но глава рода был важен для него как один из символов того, за что он сражается.

— Война за власть?

— За влияние на императора. Сторонники мира подняли головы, их попробовали заставить замолчать, но они выстояли.

— Спасибо, — поблагодарил Иноуэ, прекрасно понимая, что никому другому принц ничего такого бы не рассказал.

— Любезность на любезность, — сменил тему Катиширикава. — Я знаю, что тебя хотели перевести на правый фланг, где видели русские понтоны. Вряд ли они настолько безумны, что решатся переплавляться по ним под огнем нашей артиллерии, но там их активность точно выше, чем здесь. Раньше ты никогда не бежал от боя. Почему же сделал это сейчас?

— Ты поэтому приехал? — Иноуэ сжал губы.

— Если самый храбрый генерал из тех, кого я знаю, начнет бежать от боя, — Катиширикава смотрел прямо в глаза своему другу, — то судьба Японии будет решена в тот же миг. И я предпочел бы вернуться в Токио, зная ответ на этот вопрос.

Иноуэ кивнул. Рассказ о волнениях в столице, желание принца понять решимость армии — все складывалось в одну картину.

— Я не боюсь, но прорыв нашей обороны поручили Макарову, а он всегда старается обмануть наши ожидания, поэтому… — Хикару начал загибать пальцы. — Первое, я бы ждал атаки со всех направлений. Второе, выделил бы больше всего внимания тому флангу, где деятельность врага меньше всего заметна. И третье…

— Почему ты замолчал?

— Показалось, что нас слушают, но это просто ветер, — Хикару тряхнул плечами, сгоняя снежную крошку. — И третье! Если враг по-настоящему ударит с нашей стороны, я буду готов, чтобы остановить его. Но если он только отвлекает внимание и на самом деле сосредоточил силы на других направлениях, то получится, что именно тут он сам будет слаб. И уже я ударю прямо по нему!

— Это безумие!

— Это маневры. То, чему я за эти месяцы научился у русских, — Иноуэ на мгновение отвернулся и бросил взгляд на ледяную гладь Ляодунского залива.

Две ночи назад его разведчики чудом смогли заметить работы русских, и теперь Хикару планировал воспользоваться этим знанием. Мелькнула мысль, стоит ли говорить об этом даже принцу, но потом Иноуэ напомнил себе, что тот не раз выручал его и… Он предложил Катиширикаве немного проехаться. Десять километров на юг, где вдали от посторонних глаз 24-я пехотная бригада тренировалась быстро преодолевать водную преграду по только что намороженной ледяной дороге.

— И что это? — принц с удивлением оглядел покрытых ледяной крошкой солдат, только что пробежавших около сотни метров и теперь отогревающихся у огромного костра.

— Это, — тихо ответил Иноуэ, — наша возможность победить.

— Прямо победить?

— Знаешь, — в голосе генерала проснулась обида, — я уже два раза пробивал линию обороны Макарова, выходя ему во фланг и даже в тыл. Но оба раза меня останавливали, давая тому возможность переломить исход боя. Так вот, больше этого не будет! На этот раз 12-я дивизия пойдет до конца! Несмотря ни на что!

* * *

Сегодня Ляоян бурлил. Казалось бы, меньше месяца отсюда уехал министр внутренних дел, задавая моду потери интереса к войне, и вот… В город, словно совершенно не опасаясь грохота пушек, начали слетаться молодые девушки со всей империи. Кто-то заезжал на день-другой и спешил купить билеты назад, осознав, что реальность и фантазии могут сильно отличаться. Кто-то находил себя при госпиталях, где ни один врач не отказывался добавить к лекарствам для раненых немного молодости и красоты, что одним своим видом дарили всем вокруг юные гостьи.

А кто-то, несмотря ни на что, оставался сам собой, и этого тоже было достаточно, чтобы скромный городок на задворках империи начал сиять.

— Ты слышал? — шептались на улицах. — У нас давали представление девушки из самого Императорского театра!

— Из Мариинки?

— Типун тебе на язык, так говорить. Театр назвали в честь супруги Александра II, Марии Александровны, а ты… Мариинка. Тьфу!

— Да ладно тебе. А я слышал, что там какая-то совсем молодая девушка играла Одетту, в газете про нее, представляешь, написали «трепетная». У меня мурашки от одного этого слова, и как после такого идти своими глазами смотреть?

— Ты про Анну Павлову?

— Точно!

— Так она уже не такая и молодая, 24 года. И главное-то ты пропустил: к нам, говорят, приехала сама Матильда Кшесинская, не кто-то там, а прима-балерина.

— Наверно, к великому князю. Говорят, они раньше с Сергеем Александровичем были близки.

— Да что же ты все болтаешь! Услышит кто, головы не сносить.

— А я что? Например, злые языки болтают, что она и с самим государем роман крутила, так я же молчок.

— Ну, хватит!

— А ты не затыкай меня!

Два огромных купца с бородами по пояс чуть не набросились друг на друга, когда их едва не задела закрытая карета, и им пришлось спешно отскакивать в сторону.

— Людно тут стало, — вздохнул первый.

— Да, словно снова в столице, — согласился второй, и они, забыв про недавнюю ссору, направились в ближайший кабак. И не пожалели.

Там их ждали уже новые слухи, причем не только про балерин и высочайшие романы, а еще и про новую книгу Джека Лондона. На этот раз тот решил не дожидаться ее выхода в печати, а, говорят, по совету самого генерала Макарова, приехал в Ляоян, чтобы устроить публичные чтения. На русском языке, который он неплохо освоил за последние месяцы!

И город бурлил, выпытывая детали и готовясь сражаться за лишний билетик. Вот она, настоящая жизнь!

* * *

Завтра…

Обзор с 14-й сопки, где стоял мой штаб, был похуже, чем с высоты две тысячи двести десять, где расположился Линевич, но мне хватало. Тем более я предпочитал полагаться не на свои глаза, а на наблюдателей на воздушных шарах. Сейчас они в последний раз поднимались ввысь вдали от фронта, собирая информацию о движениях в японских тылах. Завтра они взлетят уже на передовой, в зоне поражения вражеских орудий.

— Может, не будем рисковать? — спросил стоящий рядом Ванновский. — Полковник Кованько даже с 6–8 километров довольно точно передает данные.

— Посмотрите налево, — ответил я. — Между нами и 15-й сопкой.

— Вижу. Там стоит одна из стационарных батарей, которые шрапнелью будут работать.

— А видите, что она укрыта сетками?

— Лоскуты с имитацией снега? — усмехнулся Ванновский.

— Между нами меньше километра, и вы все видите, а теперь… свяжитесь с 3-м шаром. Там же сейчас новенькие, которых готовит Кованько?

— Все верно, но зачем?

— Попросите их описать территорию рядом с 15-й сопкой…

Я отвернулся, а недовольный Ванновский исчез минут на двадцать. Потом вернулся, задумчивый и встревоженный.

— Они не видят, — выдал он. — Я чуть прямым текстом не намекал, но не видят.

— Человеческий глаз даже в компании с увеличительными линзами не совершенен, — я пожал плечами. — В этом нет ничего удивительного. Так что мы должны учиться обманывать чужие глаза и тренировать свои.

— Поэтому Кованько гоняет своих с фланга на фланг и заставляет описывать не только японцев, но и наши позиции? — понял Ванновский.

— Точно. Учит людей замечать врага по малейшим признакам, ну а офицеры Мелехова учатся маскироваться.

— А я? — немного с обидой спросил Ванновский.

— А тут моя вина, — признался я. — Знал, что вы работаете с шарами, но не учел, что в какие-то детали они вас не посвятят. Кажется, наша с вами система секретности наконец-то начала по-настоящему приживаться. А то, помню, раньше нос воротили, а теперь — распробовали. Даже от вас что-то утаили!

— Ну вот, теперь непонятно, то ли гордиться, то ли пепел для головы готовить, — махнул рукой Ванновский. — Кажется, мне до завтра нужно будет много узнать, но… Сделаем! Даже если шары не справятся, у меня ползуны на передовой почти в сотне метров от японцев смогли окопаться!

— А саперы?

— Прошлись во всей линии фронта, везде не земля, а сплошной камень. О подкопе и думать нечего…

Я кивнул — классические методы взятия укреплений отваливались один за другим. Еще и главный план постоянно приходилось дорабатывать.

Так, деревянные понтоны могли держать броневики только в теории, а на практике — края обламывались, и машины слетали в воду. Пришлось добавлять конструкции стальной каркас, что разом заставило увеличить размеры. А за ними поползло и все остальное: количество нестроевых, чтобы их перевозить, дополнительные части прикрытия и даже увеличение ширины дорог, что мы прокладывали на передовой и в тылу.

Еще японцы наловчились уничтожать наши тахтаревки. Мы ночью прокладываем, они днем бомбят. В Инкоу-то как было: мы что-то уложим, они постреляют, и следующей ночью нужно было поменять дай бог с десяток секций. А тут японские артиллеристы, кажется, были готовы палить с утра и до самого вечера, пока наблюдатели видели хоть один прямой кусочек стали. Иногда закрадывалась мысль, а во сколько нашим врагам обходятся такие обстрелы, но… Если мы не победим, все эти рассказы про дыру в чужом кармане не будут иметь никакого смысла.

В итоге пришлось все же делать насыпи, настоящие и ложные, и вести полевые дороги только за ними. Времени ушло больше, чем хотелось, но, может, оно и к лучшему. По крайней мере, за эти недели в Европе разрешились все проблемы с блокировкой 2-й Тихоокеанской эскадры, и она ушла дальше в сторону Африки. Теперь дело за нами. Чтобы показать, кто настоящий хозяин на суше, чтобы кораблям было куда прийти, чтобы и на море у нас тоже появился шанс…

— Кстати, чуть не забыл, — Ванновский хлопнул себя по лбу. — Вячеслав Григорьевич, я же изначально к вам по-другому вопросу приходил. Пришли новости от Александра Александровича.

— И как? — я бросил взгляд на разведчика. По идее, будь все плохо, он бы не стал тянуть, но…

— Хорунженков смог, — выдохнул тот. — Растянул силы Куроки, прорвался у Шигпу и дал силам полковника Кима просочиться в Корею.

Просочиться… Очень мягко сказано для почти 10 тысяч боевых корейцев, которых мы готовили все эти месяцы. Если Ким не подведет, если сможет заручиться поддержкой местных и начать снабжать себя, то станет очень грозной силой во вражеском тылу… А там, кто знает, во что все это выльется. Я на всякий случай уточнил, развернули ли уже дополнительную антенну, чтобы ловить возможные передачи из Кореи — и пока нет — а потом все же снова сосредоточился на Квантуне и нашем собственном бое.

Все-таки уже завтра…

А у нас с вами завтра 9 мая! Всех заранее поздравляем и…

Напоминаем, обновления идут каждый день с понедельника по четверг — поэтому новая глава будет в понедельник. Будем всех ждать!

Глава 4

Лавр Георгиевич Корнилов лично вел четверку разведчиков. Ночь еще накрывала землю, но все вокруг — светлое пятно за горизонтом, усилившийся мороз и тревожные шорохи морского бриза по снегу — говорило о том, что рассвет близко.

— Нет японцев, — рядом шептал успевший выдохнуться всего за час жандарм Швабов.

Странный он человек: тяжелый, уже в возрасте, но написал перевод из теплого Харбина на передовую. Еще и в разведчики попросился. Корнилов взял его больше чтобы доказать Швабову, что это не его, вот только бывший жандарм потел, жаловался, но сдаваться даже и не думал.

— Есть японцы, — ответил Корнилов и махнул соседней двойке, чтобы отошли еще метров на двадцать влево. — Каждое утро они пытаются обстрелять нас из своих мобильных мортир, а сегодня, думаешь, взяли выходной?

— С шаров бы их просто приметили, и все. Чего людей зря гонять, — продолжил ворчать Швабов.

— Ты считаешь, что японцы — дураки? Поднимем шары, и все мортирные расчеты откатятся назад.

— Ну вот, хоть так не постреляют.

— А то, что мы из-за пары легких мортир выдадим позиции своих шаров и сломаем игру артиллерии на весь день, ты не думал? — Корнилов начал злиться, но тут Швабов перестал спорить и замер.

Его уникальная способность, из-за которой полковник не отослал бывшего жандарма назад, несмотря на все его нытье. Корнилов не знал, где Швабов так наловчился слушать, возможно, какое-то природное чутье, доведенное до совершенства ежедневными попытками держаться подальше от начальства, но одно было точно. Швабов мог различить чужие шаги и дыхание на огромном расстоянии.

— Где?

— Два часа, — Швабов указал направление.

Корнилов махнул второй двойке, чтобы заходили с другой стороны, а сам пополз вперед. Они и раньше старались не подниматься от земли, но теперь движения стали еще медленнее и осторожнее.

— До той вершины и осматриваемся, — приказал Корнилов через пять минут.

Швабов, конечно, мог ошибиться, но он и сам уже чувствовал, что враг близко. Снег смешался с грязью и забился за края мундира и сапог, тело как будто должно было стать тяжелее, но полковник летел вперед. Риск? Да! Но даже Макаров уже перестал на него ругаться, понял, что Корнилова не исправить, и каждый раз говорил ему только одно. Сам можешь сгинуть, а вот людей береги. И Лавр Георгиевич берег.

Именно поэтому в первой двойке идет он сам…

— Японцы, — выдохнул Швабов, увидев, как буквально в полусотне метров от них раскладывалось сразу четыре мортиры.

— В 7-ю батарею целятся. Заметили, значит, гады, — Корнилов оценил на глаз направление и высоту выставляемых стволов.

Очень хотелось выхватить пистолет и просто перестрелять всех японцев, но полковник прекрасно понимал пределы своих сил. Именно поэтому он просто скинул со спины тубус с дальномером и рассчитал точные координаты цели. Теперь сползти немного вниз, чтобы точно не заметили, и перебежками назад. Времени мало.

— Готово, — держащийся позади пятый, связист, уже все понял и как раз закончил настройку телеграфа.

Тянущийся за ними провод в грязно-белой оплетке, чтобы не выделяться на фоне осенне-зимней Маньчжурии, шел аж до самой передней линии. Там их сообщение примут и передадут в центр, а оттуда уже на ближайшую батарею. Или не ближайшую, а ту, которую можно будет показать японцам… Сколько у них времени? Какое-то древнее чутье говорило, что быстро такое не провернуть, но Корнилов-то знал, что это не так.

— Ходу-ходу! — он подбадривал своих, пока они отползали, а потом и отбегали все дальше.

А потом земля затряслась. Японцев накрыло еще до того, как они выпустили хоть одну гранату. Первая кровь за сегодня… Корнилов хищно улыбнулся. Макаров в такое не верил, да он и сам считал предрассудками, но почему-то полковнику очень хотелось, чтобы в день наступления именно японцы первыми понесли потери. Как когда-то Пересвет победил Челубея, и потом была победа на Куликовом поле, так и сегодня его небольшой успех пусть принесет удачу всем остальным.

— Ходу-ходу! — повторил Корнилов, уже переходя на бег, а гул артиллерии над ними не затихал, а становился все громче. Битва за Квантун началась.

* * *

Сначала все шло по плану.

По центру японских позиций заработало не меньше десяти полных батарей, и в это же время на правом фланге вперед бросились солдаты подполковника Сомова. Часть выкатила на берег пушки, тут же накрывшие японскую сторону залива тоннами шрапнели, а другие бросились вперед по ледяной тропе, готовясь нарастить ее до вражеского берега.

Прапорщик Тюрин знал, что все это лишь для отвлечения внимания, но все равно на мгновение поверил в реальность атаки. Так слаженно действовала выделенная Сомовым рота. И те, кто на тропе, и те, кто помогал им со спущенных на воду лодок. Попытались ответить японские канонерки, но мины, которые порой ставили по ночам, сделали их осторожными. Вражеские моряки не понимали, что происходит, и просто били издалека, а ледяная тропа становилась все заметнее.

— Может, на самом деле надо нашим вперед идти? — тихо спросил замерший у руля механик Мышкин. Простоватый парень, из городских, мечтал после армии пойти в инженерное и вот смог урвать себе место почти по специальности.

— Японцы слишком долго молчат! — Дроздовский поднялся на своем броневике в полный рост и принялся осматривать противоположный берег в бинокль.

Мгновение напряжения, а потом все закрутилось, словно кто-то отпустил давно удерживаемую пружину. Михаил Гордеевич крикнул связисту, чтобы тот срочно передавал Сомову: их ждут, и нужно срочно отводить пехоту назад, пока не поздно! Сигнал прошел, подполковник даже среагировал, и часть солдат вернулась на берег, но потом… Японцы осознали, что мышка сбегает, и рванули следом.

С того берега ударило около 60 орудий, выбивая очень скромные запасы артиллерии правого фланга и мгновенно превращая мир вокруг в череду вспышек. Тюрин поспешил спрыгнуть под защиту брони и дальше наблюдал за происходящим уже только из-за обзорного щитка. Было жестко, но… Разве не этого они и хотели добиться? Чтобы японцы собрали против них как можно больше сил, отвлекая их с других направлений — так вот они!

— Пушки не бьют по мосту, — в трубке связиста булькнул голос Дроздовского.

Это они, пользуясь тем, что пока броневики стоят на месте, протянули между ними провод, а потом и динамики добавили.

— Что? — переспросил Тюрин.

— Японцы собрали столько орудий, но не бьют по мосту. Получается, они сами хотят им воспользоваться.

— Не может быть, — выдохнул Тюрин, но это было уже лишним.

На вражеском берегу появились целые колонны японских солдат, которые шли по тем самым расширенным дорогам, что они приметили еще вчера.

— Встретим их! Наших тоже немало! — выругался на своем месте Мышкин.

— Не встретим, — покачал головой Тюрин. — Японцы для того и поливают нас с таким остервенением, чтобы никто и голову поднять не мог.

— И что теперь? — Мышкин хлюпнул носом.

А в этот самый момент японцы зашли в море. Вернее, на свой край ледяной тропы! В теории Сомов должен был достроить его лишь в самый последний момент, и эта же пустота должна была уберегать наш берег от контратаки. Но японцы оказались умнее! Они все заметили, они заранее ночью нарастили свой край ледяной дороги и теперь наступали в обход русских укреплений.

— Если наш фланг сметут, то они в спину основным силам ударят, — выдохнул Мышкин.

В этот момент трубка снова заговорила голосом Дроздовского. Приказ по взводу — открыть огонь, разрушить переправу. И действительно! Тюрин оживился: ледяная тропа была вполне по силам их 47-миллиметровым пушкам, надо будет только поправить дистанцию на взрывателях. А на закрытой позиции они тут полдня простоят…

— Сбить опоры! — рявкнул Тюрин, и тут же двое солдат выскочили наружу.

Их укрытие построено так, чтобы съезд на огневую позицию был под углом. Выбиваешь бревна, и броневик сам туда сползает — и никакой заведенный двигатель раньше времени его не выдаст.

— Заряд полный! Огонь!

Первый выстрел, и Тюрин тут же дал корректировку:

— Вправо два деления! Дальность — минус 0.2 секунды!

Они не могли пристреляться заранее, но саму машину, саму пушку знали, как себя, поэтому буквально с третьего выстрела накрыли часть тропы, отсекая японцев. Ледяное крошево полетело во все стороны, вода заревела, взмывая в воздух тяжелыми фонтанами. К черно-белым цветам залива добавился красный, вот только…

— Они все равно идут! — выдохнул Мышкин.

Три броневика разрушили часть тропы, но японцы просто спрыгнули в ледяную воду и, подняв вверх руки с винтовками, чтобы не намочить их, все окутанные клубами пара, словно какие-то демоны, устремились к берегу. Их попытались встретить гранатами, но слишком разрозненно — чертовы пушки, не дававшие поднять голову, сыграли свою роль.

— На вторую позицию! — трубка прохрипела голосом Дроздовского.

Тюрин на мгновение опешил, но потом понял. Там совсем другой обзор: они смогут стрелять не только возле берега, но и дальше. А японцы уже сориентировались и грузили на лодки разобранные полевые пушки. Если они усилят себя еще и ими — вообще дело дрянь станет.

«Мусье» Дроздовского, взревев мотором, первым выскользнул на открытое место. Японские артиллеристы, давно пытавшиеся накрыть их, тут же оживились — град снарядов, падающих вокруг, стал гуще. Пока еще далеко от машин, но сколько им еще будет улыбаться удача? Тюрин указал Мышкину вторую дорогу, чтобы врагу снова нужно было пристреливаться… Третий экипаж должен был отправиться по еще одной тропе, но… То ли что-то там заметили, то ли командир просто растерялся, но они поехали прямо за ними.

Слишком заметная и жирная цель!

— Накроет же! — ругался Мышкин.

— Молчи! Сглазишь! — Тюрин просто молился.

Очередной снаряд разорвался прямо рядом с ними, правый край броневика подкинуло на полметра вверх. Машина с противным тягучим хрустом приземлилась обратно, а потом… Сталь на боку раскрылась, словно цветок, и Тюрина отбросило в сторону. Удар о переборку, и он потерял сознание.

Пришел в себя, кажется, в то же мгновение, но… Уж слишком сильно все поменялось. На лбу повязка: затянуто крепко и ровно. Рядом — два мертвых тела. Заряжающий и наводчик, Алексей и Михаил. Тюрин сглотнул, немного повернулся и увидел бледного Мышкина, вцепившегося в руль и куда-то гонящего машину прямо по кочкам.

— Что случилось? — Тюрин приподнялся на локте. К счастью, тело слушалось.

— Ваше! Ваше благородие! — Мышкин искренне обрадовался и чуть не разрыдался, рассказывая, что случилось после ранения Тюрина.

У них тогда ранило только его, а вот третий броневик разнесло на части. Еще четыре взвода машин были выбиты целиком — это японские канонерки, наплевав на мели и мины, все-таки подошли поближе и открыли прицельный огонь. Тем не менее, главное их отряд сделал: прикрыли отход пехоты, выиграли так необходимое время. И, наконец, пришел приказ тоже откатываться назад.

— Лешку убило, — хлюпал носом Мышкин, — когда мы на дорогу выехали. Там японцы все-таки перетащили несколько горных орудий и шрапнелью по нашим — прямой наводкой. Ну, Лешка и предложил шугануть их. Снова наших прикрыли, а потом его… прямо в грудь! Мишка встал на его место! Наводил пушку до самого конца, пока снова не пришел приказ отходить… А потом рухнул и затих. Оказывается, он уже давно был ранен, но терпел. До последнего. У меня сил-то только и хватило их уложить, чтобы по-христиански было, но что дальше делать…

— Ты молодец, — Тюрин сглотнул и сжал плечо молодого механика. — Ты сделал больше, чем вообще было возможно!

Он видел несколько сквозных дыр в броне: в одну так даже ящик со снарядами при желании можно было просунуть. Всё остальное тоже в пробоинах, ни одного целого куска, и то, что они при этом были еще на ходу — вот что было настоящим чудом… В этот момент идущий первым броневик Дроздовского начал замедляться, а потом и вовсе остановился.

Почему? Тюрин подошел поближе к одной из дыр в броне, осмотрелся. Взгляд сразу зацепился за балку, в которой можно было укрыться, а дальше… Всего в полукилометре за ней шла насыпь железной дороги. Одна из тех, по которым должны будут отправиться вперед бронепоезда прорыва.

— Жди! — крикнул Тюрин Мышкину и выпрыгнул из броневика.

Покачнулся, но устоял на ногах, а потом бросился к соседней машине.

— Михаил Гордеевич! — тут тоже все было в дырах, и прапорщик сразу разглядел Дроздовского. Живой.

— Живой! — тот словно прочитал его мысли, улыбнулся, а потом кивнул на все еще трещащий помехами передатчик. — А я вот только с Макаровым говорил.

— И что? Пришлют нам подкрепление? — выдохнул Тюрин, но потом увидел взгляд Дроздовского и напрягся. — Не пришлют?

— Нам подкинут пару туземных рот, они тут рядом и скоро подойдут.

— А артиллерия? Броневики? Поезда?

— Макаров сказал, что может отправить поезд. Он встанет за нами и остановит японцев, вот только…

Тюрин проследил за его взглядом. Там, где шла тахтаревка, еще продолжались работы. Если поезд приедет сейчас, то японцы просто разбомбят дорогу дальше, и тут он и встанет. Вместо того, чтобы помочь в атаке, как должен был!

— Если же мы продержимся хотя бы час, — Дроздовский сжал зубы, — тогда поезд сможет помочь нам на ходу, а потом пойдет дальше уже на основную позицию. Понимаешь?

— Понимаю, — просто ответил Тюрин. — Значит, час… Вроде бы не так уж и много!

И в этот момент из-за дальней сопки показались первые японские части. И как же много их было, как же плотно они шли!

* * *

Хикару Иноуэ чувствовал вкус победы.

Да, начало выдалось не идеальным. Русские что-то заподозрили и начали отходить, потом и часть ледяной тропы разбомбили, заставив наступающие роты идти вброд. И кто знает, сколько людей сляжет, когда начнет спадать атакующий запал… Вот только подобные мелочи не могли остановить настоящего японского солдата. Они ворвались в окопы, отбросили подавленную артиллерией русскую пехоту. Казалось, еще немного, и они задавят врага, разрежут весь правый фланг на части, возьмут в клещи и…

Не получилось. Всего чуть больше десятка русских броневиков все испортили. И ведь Иноуэ специально подтянул пушки, чтобы их выбить или хотя бы отпугнуть, договорился с флотом о поддержке, но… Командиры этих чертовых машин словно забыли, что такое смерть. Обстрел пехоты на переходе, потом подбитые лодки с горными пушками, которые были так нужны для прорыва второй и третьей линий обороны.

Все эти мелочи, одна за другой, привели к тому, передовые части 12-й дивизии рассекли русские порядки, но вот массы, чтобы превратить прорыв в окружение, им уже не хватило. И теперь было только вопросом времени, когда же враг остановится и в очередной раз даст бой… Снова меткий огонь на дистанции, снова гранаты вблизи и снова машины, прущие вперед, когда одной храбрости не хватает, и нужно добавить немного металла.

Иноуэ подошел к одному из подбитых броневиков. Стальная махина, закопченная от взрывов, и лежащие внутри тела. Неожиданно взгляд Хикару остановился на надписи. Белые буквы на боку машины — у них тоже была такая традиция, послания себе и врагу на бортах кораблей. А вот и на суше для них нашлось место.

— Что значат эти буквы? — надпись была неровной, было видно, что ее рисовали в спешке. Возможно, специально перед этим боем. — Что-то вроде «смерть японцам»?

Иноуэ постарался, чтобы презрительное выражение у него на лице смог рассмотреть каждый из офицеров свиты.

— Никак нет, — возразил молодой штабист, лишь недавно переведенный из Токио как раз за знание языков. — Тут написано «мстим за брата»…

В воздухе повисла тишина, и по спине Хикару пробежали мурашки. Почему-то только сейчас он задумался, а что будет, если русские победят? Если будут мстить до самого конца за каждого, кого потеряли на этой войне? Останется ли после этого хоть что-то от его Японии?

— Идем дальше! — он поморщился, загоняя все страхи поглубже, где они не будут мешать, и решительным шагом направился на вершину ближайшей сопки.

Там была еще одна позиция броневиков. Видимо, та самая, с которой один из отрядов начинал этот бой. Целый котлован, усиленный бревнами, опутанный проводами — как же сильно это отличалось от стоящих в голом поле полков в самом начале войны. И снова Хикару пришлось постараться, чтобы взять себя в руки. Дойдя до самого верха и повернувшись на север, он вытащил бинокль и оглядел позиции перед собой.

Поле, узкая гряда невысоких сопок, а потом рокадные дороги и мягкое подбрюшье всей группировки Макарова. Ему лишь бы добраться до него, и он уже никогда не отпустит такую-то добычу.

— Там, впереди… — Иноуэ увидел, как два броневика, все что осталось от стальной группировки на правом фланге, остановились на полпути между ним и его целью.

Неуклюже то ли съехали, то ли свалились в балку, а к ним словно мясо на скелет начали подтягиваться отступающие части. Еще недавно они бежали, потеряв волю к сопротивлению, но лишь увидели хоть намек на новую линию обороны и тут же забыли про страх… Иноуэ вздрогнул, осознав, как же это похоже на него самого! Вот только это ничего не меняло. Он — японский офицер, он должен победить, и он пойдет до самого конца, чего бы ему это ни стоило.

Обернувшись, он проследил, как на лодках и по остаткам ледяной тропы 12-я дивизия в полном составе перебирается на русский берег. Один рывок, снести эту последнюю жалкую линию обороны, и тогда они смогут снабжать себя уже по суше. А там и артиллерия подтянется. Если Макаров рассчитывал, что маневры — это его прерогатива, что японская армия снова будет просто стоять на месте — зря!

Неожиданно генерал покачнулся. Сначала показалось, ветер, но потом он понял — это от залпа целой батареи гаубиц, которые русские каким-то чудом подтянули почти вплотную к линии фронта. Ну вот, если все пойдет, как надо — он и до них доберется.

* * *

— Огонь! — полковник Афанасьев опять нарушил приказ и лично поехал вместе с поездом-монитором на главную позицию.

По бумагам она проходила как сопка номер 17, солдаты же из-за весьма скромной высоты прозвали ее гораздо проще. Прыщ! И вот за этим прыщом они пряталась, когда вся японская артиллерия начала по ним бить. Вот только японцы били вслепую, большинство пушек, стреляющих только по прямой, были и вовсе бесполезны, а их 8 гаубиц с наводкой от висящих в воздухе шаров… Они в этот момент были подобны ангелам смерти!

Глава 5

Капитан Боресков старался, как его учили дома, всегда держать стать.

— Костя! Шар крутит! — рявкнул и тут же высморкался его напарник, штабс-капитан от артиллерии Николай Николаевич Лисин. Его манеры, привитые и отточенные где-то под Тверью, раздражали и поражали.

Совсем не так Константин Михайлович представлял себе полеты, когда в 1902 году заканчивал по 1-му разряду офицерский класс по воздухоплаванию. Все оказалось гораздо жестче, грязнее, грубее…

— Держу! — Боресков бросил взгляд на флаг на боку аэростата. Поднялся, но еще полощется, играет на ветру — значит, можно удержать.

Капитан повис на рулевом канате, помогая вытянутому словно колбаса аэростату встать по ветру.

— Еще! — закричал Лисин.

— Лучше не будет! — ответил Боресков. — Кто же знал, что ветер так резко усилится. Очень близко к 10 метрам в секунду. Тут хорошо, что мы вообще держимся!

— Отметка 312! Батарея маскируется рядом с деревней! Виден дым от выстрелов! — перестав кричать на Борескова, Лисин перехватил трубку связи с землей и начал кричать уже им.

Ветер свистел, перебивая даже его ор, ледяные брызги намерзали на шар, на руки, на провода и даже на усы. Боресков растер лицо, разгоняя кровь, а потом поспешил снова броситься на канат. Сейчас пойдет обстрел, и Лисину нужен обзор, чтобы корректировать батареи.

— Квадрат 31, перелет, 100 метров назад, 50 метров левее.

— Квадрат 31, перелет, 20 метров назад.

— Квадрат 31. Накрытие. Батарея, шквальный огонь!

Последняя команда была уже лишней, это Лисин просто иногда забывался, что уже не на земле и не командует своими фейерверкерами и бомбардирами. Впрочем, после того, как первую батарею накрыли, и они начали наводить русские пушки на новые цели, реплики Лисина стали короче. На высоте быстро перестает хватать дыхания, да и разрывы японских снарядов словно намекали — нужно побыстрее.

— Пристреливаются, сволочи! — выругался Лисин, когда очередной разрыв разлетелся тысячами осколков буквально в сотне метров перед ними.

— И откуда только эта батарея вылезла? — голос Борескова на мгновение дрогнул.

— Прятали! Специально, чтобы нас достать, прятали, а разведка прозевала!

— Может, сразу на нее нацелить кого?

— После этой. Будем метаться — только артиллеристов собьем и никого вообще не достанем! — ответил Лисин, а потом, проследив за следами попаданий в японском тылу, снова закричал в трубку. — Квадрат 29! Недолет! Повторяю, недолет! 40 метров вперед!

И снова разрыв совсем рядом. Это уже другая батарея, и они выцеливают соседний аэростат. Там командир не выдержал, попытался перевести огонь на ближайшего врага, и, словно наказывая его за торопливость, новый разрыв обрушился прямо на шар. Боресков как раз смотрел в ту сторону и во всех деталях увидел, как пламя вспыхнуло сначала крошечной яркой точкой, а потом, обгоняя осколки, во все стороны рванула огненная волна.

— Ярко ушли! — Лисин на мгновение прикрыл глаза, но через мгновение уже снова орал на землю.

В итоге они добили вторую батарею, потом поразили гаубицу, что работала прямо по ним. Холод, который утром пробирал до костей, сейчас уже перестал ощущаться. А вот влажность повысилась. То ли Боресков вспотел, то ли облака пошли. Капитан просигналил вниз, чтобы их подняли до 800 метров, и видимость разом стала лучше.

— Восемьсот! — крикнул он Лисину, чтобы тот внес корректировку на дальномере.

— Принято, — ответил тот, а потом чуть задумчиво добавил. — А это не по нашу душу, как думаешь?

Боресков свесился и увидел, как около роты японцев двинулись вперед, несмотря на продолжающийся обстрел.

— Вижу что-то за спинами. Думаю, ручные мортиры — значит, точно за нами!

— Рота идет к нам, — Лисин вызвал землю. — Фронт — 150 метров, вышли из квадрата 15. Выйдут на дистанцию поражения минут за 10. Если побегут, то быстрее…

Не успел он закончить, как японцы побежали. Их накрыли сразу с нескольких батарей, но этот отряд вел кто-то опытный. Он умело проложил маршрут между сопок, прикрываясь от картечи, но даже так — их все равно должны были перехватить. Полковник Мелехов оставил рядом несколько рот прикрытия как раз на такой случай. Боресков не удержался и высунулся подальше, чтобы убедиться, что они успеют… И чуть не вылетел, когда всего в сотне метров от них рвануло.

— Это не мортиры! Ракеты! — только и крикнул Лисин, и аэростат закачало от воздушных волн.

Боресков вцепился в перила кабины, не очень уверенно, но повезло. Мокрые перчатки за считанные мгновения примерзли к деревянным поручням и помогли удержаться. Вот только взрывы продолжали греметь. Триста метров от них, четыреста, снова сотня. Боресков сам не заметил, как перекрестился и начал молиться. Лисин тоже что-то шептал себе под нос, правда, почему-то сжимая в руках то ли игрушку, то ли просто комок шерсти.

— Квадрат 29! Накрытие! Прижмите этих гадов! — несмотря на обстрел, Лисин не забывал о главном. И вот, минус еще одна японская батарея. Сколько их осталось?

Снова взрывы. Рядом с ними. Рядом с японцами. Боресков уже не растирал лицо, не думал о том, как выглядит — единственное, что его волновало, это чтобы аэростат не крутило, чтобы Лисин мог передавать координаты… Им перебило телеграфный кабель? Ничего страшного! Достать запасную катушку, один конец скинуть на землю, второй закрепить на передатчике. И снова работать!

Из шести аэростатов, которые подняли утром на первой линии, в воздухе осталось лишь два. И то со второго уронили катушку, так что теперь работали только флажками — слишком долго. А вот они: цель — корректировка — накрытие, цель — корректировка — накрытие… Японский отряд с ракетами снова попытался подобраться поближе, но на этот раз их встретили тачанки с пулеметами, приданные туземным полкам.

— Ни одной машины новой нет, — вздохнул Лисин, а потом рухнул на дно корзины.

— Так их для атаки все забрали, — ответил Боресков и только потом сообразил, что что-то не так. — Ты чего?

Забыв про руль, он бросился к товарищу и принялся осматривать его, пытаясь найти рану, но, кажется, подлый осколок попал как-то хитро.

— Помоги мне, поверну тебя, — Боресков попытался потянуть Лисина на себя.

— Ты чего, Кость? — тот удивленно остановил его руки.

— Ищу, куда тебя ранили.

— Да не ранили меня никуда!

— А чего сел тогда?

— Так все! — Лисин пожал плечами. — Кончились японцы. По центру больше ни одна пушка не стреляет.

— Не стреляет, и хорошо. Так и должно быть. Давай теперь по пехоте наводить!

— Зануда ты, Костя, — пробурчал Лисин, но потом все-таки поднялся на ноги и снова занял свое место.

А внизу к грохоту пушек добавился еле слышный на высоте рев дизельных моторов. Три батальона броневиков, каждый по 54 машины, ползли вперед неудержимой стальной ордой. А вместе с ними шла вперед пехота. 2-й Сибирский начинал атаковать по-настоящему!

* * *

Капитан Славский уже давно избавился от иллюзий. Неважно, как ты идешь в бой — на своих двоих, на коне, на тачанке с пулеметом или даже за броней нового тяжелого «Маньчжура» — все равно ты можешь умереть. Вот и сейчас. Они все рассчитали, подготовили дороги для прорыва, артиллерия и разведчики расчистили им путь, но… Несколько спрятанных японских батарей, несколько новых, подтянутых из тыла на кровавых мозолях и рычащем японском мате — и вот на боках каждой из передних машин появились свежие черные вмятины.

Разрывы шрапнели — неприятно, но совсем не критично. А потом был первый прилет в лоб, и сразу чем-то тяжелым — машину тряхнуло, она немного потеряла ход, но продолжила ползти вперед.

— Второй раз, — механик Сапогов считал удары. — Кучно бьют.

Славский сжал кулаки. Внешний слой брони отражает или даже разрушает снаряд, внутренний вязкий гасит его, не дает трещинам пройти. Первые выстрелы такая защита держит идеально, но вот если попадания идут кучно, меньше полуметра друг от друга, то трещины начинают сливаться в единую сетку. Пять попаданий, и начнется критическая деградация, когда защита «Муньчжура» станет не крепче глиняных китайских фанз. Неприятное свойство новой брони, вот только со старой — их бы еще первый снаряд прошил насквозь.

— Третье попадание, — прокомментировал Сапогов.

— Не вижу, откуда бьют! Но снарядов много, словно сразу несколько батарей сосредоточили огонь именно на нас, — наводчиком у Славского стоял бывший артиллерист Хмуров.

Старый дядька, который после ранения в ногу лишился былой ловкости. Вернее, хромал он на поверхности земли, а вот внутри броневика, постоянно помогая себе руками, он чувствовал себя как рыба в воде или как бандерлог Киплинга в ветвях деревьев. Быстро, свободно, а его точный глаз и легкая рука не раз помогали команде Славского поразить цель с первого-второго снаряда.

— Четвертое… — Сапогов продолжал считать.

— Ваше благородие, может, вам стоит перебраться на соседнюю машину? — а Хмуров нудить.

— Нет! Продолжаем движение, — ответил Славский.

Его потряхивало, и молодому офицеру точно не хотелось, чтобы его броневики повторили судьбу флота. В Желтом море японцы ведь точно так же поступили: били по головному кораблю, чтобы лишить остальных командования и воли к победе. Вот только… Его броневики другие! Не станет его, и ничего страшного: каждая рота, каждый взвод знает свою задачу и все равно ее выполнит. А если он сейчас бегать начнет, то вот такая трусость уже может сломить их волю к победе.

— Ваше благородие! — снова начал Хмуров, вот только неожиданно тяжелые снаряды, которые до этого били им прямо в морду, куда-то пропали.

Вместо них теперь летели шрапнель, какая-то мелочь из горных пушек первой линии и ничего больше. В общем, то, что они могли держать уже без проблем.

— Вернемся, надо будет найти Афанасьева и набить ему морду, — выдохнул Славский. — Слишком долго прикрывал! А потом… Ящик шампанского — каждому, кто нас спас. Все деньги потрачу, но долг верну!

Пользуясь тем, что обстрел ослаб, Славский забрался под крышу обзорной башни и через специальные бойницы с козырьками оглядел остальные машины. Действительно, именно им досталось больше всех: на других одиннадцати «Маньчжурах» были только еле заметные подпалины, которые даже добавляли шарма этим стальным гигантам. Впрочем, и малые снаряды могли сделать свое дело.

Неудачное попадание в нижнюю часть второго номера, еще и водитель не удержал руль — в итоге машину повело. Правое колесо съехало с расчищенной дороги, и «Маньчжур» капитально застрял, ревя двигателем и с каждой секундой закапывая себя все глубже и глубже.

— Второй! Отставить! — рявкнул Славский на специально выделенной для их машин волне. — Так не выберетесь, используйте бревно!

Мгновение тишины, и короткое «есть» подтвердило, что его услышали. Еще через пару секунд люки на застрявшей машине распахнулись, и наружу выскочили командир «Маньчжура» и заряжающий. Дружно подхватив закрепленное на боку машины бревно, они подтащили его к передним колесам и за считанные мгновения закрепили на специальных крюках…

Славский не мог бы разобрать это на таком расстоянии, но столько слышал раньше на тренировках, что до его ушей будто вживую долетел голос штабс-капитана Гордеева. Оборот! Двигатель «Маньжура-2» крякнул, бревно вместе с колесом пошло вниз, выталкивая машину вверх и вперед. Стоп! Отцепить бревно до того, как оно уперлось в днище броневика, снова закрепить спереди. Оборот! Еще недавно застрявшая без шансов машина снова была на твердой земле и могла двигаться вперед.

— Шестой номер, работаешь вместо второго! Второй — в строй и займи место шестого! — Славский внес корректировки.

Возможно, лучше было бы дождаться, пока второй вернется именно на свое место, но… Время! Время, которое стоит жизней на всех остальных направлениях, а каждый из командиров Славского умел атаковать и знал свой маневр на любой позиции. Вот они вышли на прямую наводку, и начали работать пушки. На ходу толку от них мало, но враг нервничает, и уже польза.

Потом они дошли до минных полей — все еще несколько довольно тонких линий, как и раньше. Держащиеся до этого позади «Бори» быстро расчистили дорогу, и снова вперед. Снова на полной скорости, прямо к линии японских окопов. За тридцать метров вперед полетели гранаты от пехоты прикрытия. Если японцы что-то и готовили, то все эти планы были разрушены на корню. А потом к самому краю окопов подлетели броневики.

Тяжелые «Маньчжуры» все так же держались носами к японцам, но это не помешало им довернуть пушки и, словно на полигоне, в упор пройтись по японским фестунгам. Бетон, как и положено, держал удар 47-миллиметровых снарядов, но облака пыли и летящая во все стороны серая крошка не давали поднять голову. А там и «Мусье» повернулись боками, поддерживая огнем через бойницы, и пехота залетела в окопы, добивая очаги сопротивления и расползаясь во все стороны.

Один узел обороны, второй… Они еще даже не успели закончить с дальними, когда саперы навели мосты через окопы, и броневики могли продолжить движение. Славский на мгновение бросил взгляд назад. 12 машин стояли без движения… Почти идеальный прорыв, но даже тут без потерь не обошлось. Две машины встали из-за поломок, 6 подорвали связками гранат, три подбили из осадной пушки… Какой-то японский лейтенант смог восстановить подбитое в начале боя орудие, а потом в упор, один за другим, разрядил его три раза. А еще одного «Маньчжура» японцы просто взяли на абордаж! Облепили, выломали люки и штыками перебили всех внутри…

Кровавая баня!

* * *

Княжна Гагарина смотрела, как прибывают новые раненые. Вдалеке было слышно грохот орудий… По регламенту основные госпитали нельзя было ставить так близко к линии фронта, но Макаров сказал, что они не проиграют. Зато сколько людей спасут, если почти всех можно будет отправить на операционный стол в течение часа!

— Ваше сиятельство, — молодая сестра из новеньких прибежала с новостями. — Раненых, что привезли с правого фланга на «буханках», уже разместили. Сейчас занимаются теми, кого доставили из центра на поезде, но…

— Что там? — нахмурилась Татьяна.

— Там около 10 человек из броневиков. Все в ожогах. Карл Степанович говорит, что при ожогах больше 15 процентов не выжить, а там все хуже…

— А Карл Степанович не забыл про инструкции, как действовать при ожогах, которые им специально спускали перед боем? — княжна вскинула голову и быстрым шагом направилась в приемное отделение.

Какой уже это раз? Приезжает новый доктор, привозит свои столичные привычки, и пока кулаками и добрым словом не вобьешь в него, как именно принято лечить во 2-м Сибирском, все пытается делать по-своему. Фразу про кулаки и доброе слово как-то сказал Вячеслав Григорьевич, он же привез и приказал отработать методику лечения ожогов. Давать обезболивающее, не допускать обезвоживания, при необходимости делать переливание крови, убирать некротическую ткань — ничего сложного, но они так уже вытащили несколько солдат, которых раньше бы признали безнадежными.

И теперь вытащат.

— Карл Степанович, говорят, вы решили саботировать работу моего госпиталя? — Татьяна зашла в палату и так посмотрела на новенького, что тот, несмотря на возраст и пару лет волонтерства в Южной Африке, вздрогнул.

Репутация княжны в медицинских кругах была устрашающей, и она не стеснялась пускать ее в ход ради пользы дела… Тут взгляд девушки упал на раненых, и узкая полосочка губ тут же превратилась в ласковую улыбку.

— Держитесь, ребята, — подошла она к ближайшему солдату 2-й бронированной роты, присела и погладила его по горячему лбу. — Вы сделали все, что можно и нельзя. Теперь наша очередь.

* * *

Стою, смотрю то ли на поле боя, то ли куда-то в пустоту.

Потери на начальном этапе операции оказались даже ниже расчетных, но все равно, как же сложно привыкнуть к бесконечной веренице с ранеными и телами, идущими в тыл. Еще и этот прорыв 12-й дивизии Иноуэ чуть не смешал все карты! Хорошо, что офицеры Мелехова при поддержке небольшого отряда броневиков смогли задержать их своими силами.

Полчаса они простояли почти в открытом поле и дали так жизненно необходимое время, чтобы спасение фланга не остановило основную операцию. Железную дорогу до 4-й позиции закончили с опережением срока, и восемь платформ с осадными орудиями, которые были так нужны на передовой, отправились вперед. Получилось идеально. Японцы, бросившие все силы на прорыв, оказались просто не готовы к такому огню. А там и конница Врангеля прошлась по их тылам, выжигая припасы и неосторожные батареи, отбившиеся от основных сил.

После этого 12-я дивизия еще оставалась грозной силой в очень неудобном месте, но в то же время мы фактически лишили их возможности двигаться дальше. А добивать? Можно и потом… Сейчас, главное, прорвать фронт.

— 13:00, — Лосьев напомнил о времени.

Сколько уже прошло с начала боя? Получается, восемь часов? Все наши успехи на фоне такой бездны времени сразу начали казаться гораздо скромнее.

— Первая линия обороны прорвана. Начали штурм второй, но японцы подтягивают резервы, — Ванновский передал информацию от наблюдателей.

— Западный и центральный отряды Бильдерлинга и Зарубаева тоже открыли огонь. 1-й корпус поддержал нас атакой, но у них пока без особых успехов.

Сражение начало затягиваться, а это значило, что пора вводить в дело резервы и задействовать все наши возможности.

— Начинаем операцию на левом фланге, и передавайте сигнал в Порт-Артур. Пришло время, — я на мгновение прикрыл глаза, пытаясь почувствовать рисунок боя.

Мы давили, я видел, что мы можем победить и так, но заканчивать сражение, а то и всю войну, оставшись без армии — это совсем не то, чего я, чего мы все ждали от этого боя.

Глава 6

Левый фланг с моей наблюдательной позиции было почти не видно, приходилось ориентироваться на доклады с шаров тыловой линии. Те, что на передней, продолжали работать исключительно на артиллерию и атакующие части, а вот эти могли и обстановку в целом передать.

— Рельсы заведены в море, начат спуск понтонов…

Я сжал кулаки. Естественно, сами поезда в море не заезжали, останавливаясь еще на твердой земле, но пару платформ, которые не жалко, мы загнали прямо в прибрежные волны Корейского залива, а дальше понтоны прямо по ним отправлялись в воду. Десять вагонов, на каждом по два девятиметровых понтона на бревнах. Огромная масса, если сгружать вручную, но если поезд правильно остановить, то инерция движения сама отправит их по направляющим. Оставалось только чтобы саперы на лодках успели их зацепить и направить в нужную нам сторону.

— Первая секция встала, — новый доклад. — Подходит второй поезд…

И опять тянутся томительные минуты. Уже слышно грохот пушек японских крейсеров, которые пытаются помешать нашей стройке на пределах дальности своей артиллерии, однако попасть на 10–12 километрах, да еще в такую низкую цель, почти нереально. Японцам могла бы помочь разве что удача, но бог сегодня был на нашей стороне.

— Вторая секция встала, саперы Галицкого успели состыковать их прямо на ходу…

— Дольше, чем с первой работали, — заметил я.

— Волны от взрывов качают понтоны, пришлось цеплять правый ряд канатов к поезду и немного маневрировать, — тут же добавил деталей Лосьев.

И снова ожидание. Секунды, минуты, часы пробили два. Час с начала второго этапа наступления.

— Правый фланг? — уточнил я.

— Дивизия Иноуэ блокирована. После того как Врангель пожег их тылы, отступили и пытаются перегруппироваться.

— По центру?

— Внутри японских позиций у нас дорог нет, а слякоть из снега и грязи там точно такая же, как и везде. Тяжелые «Маньчжуры» очень тяжело идут, а без них… «Мусье» помогли захватить уже 4 фестунга, и мы контролируем около километра второй линии укреплений, но… Легкие броневики японцы выбивают, поэтому пока медленно.

— Левый фланг?

— Шестую секцию не смогли зацепить, улетела в море… Работаем!

Я кивнул. У меня еще есть резервы, которые можно было бы кинуть на каждое направление, но… Слева еще рано, по центру — сейчас, пока японцы стоят крепко, там можно сжечь без пользы любые силы, а справа… Просто жалко. 12-ю дивизию мы сможем добить и потом, а каждый, кто будет брошен туда, уже точно не успеет потом поддержать прорыв. Если он будет.

Черные мысли закружились над головой.

— Японцы подтянули новые батареи на свой правый фланг. Огонь по понтонам усилен!

Проклятье! Мы должны были испугать их прорывом броневиков Славского, но они все равно рискнули разделить свободные пушки. И главное, сопротивление по центру не стало ни капли слабее. Или нам только хотят это показать? Я прислушался к себе… Ничего.

— Прекрасно, — я постарался, чтобы голос не дрогнул. — Скажите Шереметеву, чтобы вводил в бой 4-ю дивизию. От броневиков теперь работаем только по узлам обороны, обычные окопы пусть оставят штурмовым частям.

— Может быть, усилим? — предложил Лосьев.

— Все снайперские команды Буденного передайте в центр…

И снова ожидание. Грохот снарядов, треск промерзшей земли, людские крики. Сейчас гибло гораздо больше солдат, чем раньше, но… На этот раз я почувствовал: японцы тоже растерялись, они не знали, куда именно кидать резервы. И вот, наконец-то, с левого фланга пришел доклад, которого я так ждал.

— Понтоны встали! Первый взвод броневиков капитана Зубцовского зачистил берег. Начинается высадка пехоты.

Я выдохнул. Еще один кирпичик этого сражения встал на свое место.

— 12-я рота прикрытия броневиков переправилась. Отряд «Зорге-244» переправился и уходит в японский тыл.

Еще один выдох. До слуха долетело — кто-то из помощников Брюммера спросил у другого, а кто такой Зорге и почему 244. Естественно, ему никто не смог ничего сказать, потому что ответ в этом времени знал только я. Тому самому Зорге сейчас всего лишь девять, и о своей судьбе легендарный разведчик Советского союза, работавший как раз в Японии, только времен Великой Отечественной, пока даже не догадывался.

Впрочем, кое-кому мне название объяснить все же пришлось: надеюсь, получилось не слишком натянуто.

* * *

— Вперед! Вперед! Вперед! — Янь Сюнь вел две свои роты, стараясь, чтобы они как можно быстрее оторвались от точки высадки.

Конечно, он предпочел бы идти вперед в своем настоящем мундире, но в то же время план, предложенный Макаровым, не казался уроном чести. Да и название… Янь спросил у русского генерала, что оно означает, и тот рассказал удивительную историю из невероятно далекого прошлого. Гремела жесточайшая война того времени, родина генерала сражалась против страшного врага на западе, чьи армии почти дошли до ее столицы. При этом у русских были силы на востоке, которые можно было бы использовать для защиты, но тогдашний царь не знал, а не нападут ли на них еще и с той стороны.

И вот тот самый Зорге сумел не только внедриться в правительство врага с востока, не только узнал, что тот пока не планирует нападать и, более того, готовит совсем другую военную кампанию, но и сумел добыть доказательства этого. Ему поверили, дополнительные войска перевели на запад, столица была спасена, и враг остановлен. Увы, самого Зорге сумели поймать и казнить, и в том числе поэтому у его отряда такой номер. Двойка — в честь 2-го Сибирского, первая четверка — в честь готовности умереть за правое дело, вторая четверка — в знак смерти уже врага, который посмел встать у них на пути.

Достойное название, сильные знаки. Янь Сюнь в очередной раз убедился, что не зря выбрал для себя и своей родины именно таких союзников. И именно в этот момент японцы показали, что про них еще рано забывать. Отряд «Зорге» только добежал до ближайшей вершины, когда на прорыв к берегу пошло около батальона самураев. Воспользовавшись тем, что русские еще не успели окопаться по всему периметру, они прорвались сами и подтянули на телегах почти десяток горных пушек.

— Будут окапываться? — спросил у своего командира Су Ювей, молодой помощник Яня.

— Нет, — опытный маньчжурец уже все понял. — Они пришли сюда умирать…

И действительно, японцы словно и не собирались думать об обороне. Прикрывая себя только винтовками и штыками, все орудия они развернули в сторону моря. Небольшие горные пушки обычно не могут разрушить ничего серьезного даже с фугасными снарядами, но сейчас… Они были слишком близко к цели. Залп! Второй залп!

С третьим они не успели. 12 броневиков, первыми переехавшие на японский берег, развернулись и накрыли их из своих скорострельных пушек. Тоже не особо мощные, но на открытом пространстве каждый их снаряд забирал с собой то орудие, то пару японцев. Целый батальон таял на глазах, но те умирали с криком «Банзай!» на губах.

— Фука иляхун! Чтобы их пес подрал! — выругался Ювей, глядя, как с разбитых японскими пушками понтонов сползают в море сразу три броневика.

К счастью, их экипажи успели выбраться, но разом стало очевидно: если пехота еще сможет перебираться на японский берег, то вот машинам в ближайшие часы на переправе делать нечего. И будет ли у русских время, чтобы восстановить свой мост? Если японцы ударят покрепче и сомнут тот небольшой отряд броневиков, то и остальным уже точно не устоять. Их просто не успеет собраться достаточно, чтобы сдержать разворачивающиеся японские полки.

Янь Сюнь неожиданно понял, что их тоже уже никто не прикроет, и первая четверка оказалась гораздо реальнее, чем он мог подумать.

— Что же они делают? — рядом снова выругался Ювей.

— Кто? — Янь Сюнь проследил за его взглядом и тоже не сдержался.

Небольшой отряд русских броневиков вместо того чтобы окапываться, пытаясь выиграть своим такие драгоценные минуты и секунды, раскочегарил свои двигатели на полную и рванул вперед.

— Они атакуют. 12 машин и рота поддержки против целой армии! Они сошли с ума? — Ювей посмотрел на своего командира и наставника, словно сомневаясь, а ту ли сторону они выбрали.

А сам маньчжурец неожиданно вспомнил все те разборы самых разных ситуаций, что проводил с ними Макаров. И он ведь вправду ничего не имел против отступления, спасения своих солдат, даже всегда хвалил за подобные решения, но в то же время он говорил и другое… Когда у тебя нет места для маневра, когда тебя прижали к какой-то преграде, ты уязвим. Враг всегда найдет пушки мощнее, чем у тебя, и просто расстреляет издалека. Если же пойти вперед, но не переть бездумно, а управлять своим маневром, то уже только ты будешь выбирать время и дистанцию для боя.

— Они готовы умереть, но они точно не сумасшедшие, — покачал головой Янь Сюнь. — Герои.

— Просто бы окопались. Пока бы их расстреливали, другие успели починить мост.

— Японцы бы расстреляли и броневики, и мост. 37 и 47-миллиметровые пушки — это совсем не то, что позволило бы удержать их на безопасном расстоянии. Нет, капитан Зубцовский все сделал правильно. Движение — это его единственный шанс защитить переправу. Ударить так, чтобы врагам точно стало не до нее.

— Тогда и мы…

— Все верно! Мы тоже не будем жалеть себя! — рубанул рукой Янь Сюнь, и отряд «Зорге-244» снова побежал вперед.

На ходу роты разделялись на взводы, те на отдельные пятерки. Каждый знал свой путь, свою задачу. Кому-то взять под огневой контроль дорогу, кому-то уничтожить мост, кому-то просто идти по тылам и кричать, что русские прорвались и надежды нет… Каждый в отряде был добровольцем, каждый сказал, что готов умереть, и теперь они все знали, что это правда.

* * *

— Уже три часа дня, — тихо сказал Кондратенко, стоя у амбразуры старой китайской крепости прямо напротив центральной дороги, идущей сквозь весь Квантун.

Когда-то японцы попытались именно тут прорвать укрепления Порт-Артура, но их отбили, и постепенно боевые действия сместились на фланги. На ту же гору Высокую или высоту 203…

— Роман Исидирович, — тихо позвал генерал-майора подполковник Науменко, — вы точно уверены, что нам будет лучше всего атаковать японцев именно в лоб?

— Макаров считает, что лучшие японские части на флангах, а тут… Отдыхающие, отряды попроще, те, кто на ротации.

— Возможно… Но все же — бить в лоб…

— Я тоже считаю, что это лучшая возможность, — твердо ответил Кондратенко. — Тем более, наша задача — не просто прорваться, а еще и нанести удар по тем, кто сейчас сдерживает наши главные силы на границе Квантуна. А для этого нам нужна дорога.

— Где каким-то образом для нас вырежут японские патрули… — снова усомнился Науменко. — Я тоже верю в Макарова, но он все же не всесильный.

— Посмотрим, — просто ответил Кондратенко.

Разговор затих, на часах отмерило уже 17 минут четвертого, когда над центром Квантуна неожиданно взвились вверх две красные ракеты. Один из возможных сигналов, что они так ждали. Две зеленые значили бы, что пробиваться придется силой, желтые — отмену операции, а вот красные… Красные говорили о том, что все получилось.

— Если японцы перехватили наши переговоры и сейчас заманивают в ловушку, то сейчас все поляжем, — Науменко сглотнул, но, даже не дожидаясь ответа, отправился к своим солдатам.

— Выступаем! — отдал приказ Кондратенко, и вестовые полетели передавать его всем затаившимся вдоль линии фронта отрядам.

Конечно, все и так видели сигнал, все заранее знали, что делать, но Кондратенко предпочитал перестраховаться. Тем более что с ним сегодня в бой шло столько людей. Стессель выделил для атаки всего 6 тысяч, но еще 3 тысячи моряков наплевали на его приказ, и Кондратенко не стал им отказывать. Еще где-то полторы тысячи подтянулись из госпиталя. Те, кто уже почти выздоровел, но кого еще не успели перевести обратно в боевые части.

Итого больше десяти тысяч солдат, в полтора раза больше, чем Кондратенко рассчитывал и о чем успел рассказать Макарову. А еще у них был поезд и два вагона, забитых снарядами и пушками! Ориентируясь на опыт победных сражений, Кондратенко постарался выжать все из того, до чего мог дотянуться.

Грохот взрывов! Это на японские позиции обрушился удар самодельных гранат. Они не использовали пушки, чтобы не всполошить врага раньше времени — просто подлетели, оглушили, приняли в штыки и… Японцы побежали! На позициях по центру действительно оказались не лучшие их части.

— Ура! — кричали солдаты, которые так соскучились по победам.

— Полундра! — ревели моряки, втыкая штыки в растерявшихся врагов и мстя за свои потерянные корабли.

Генерал-майор Кондратенко смотрел на потрепанные разномастные мундиры, потертые винтовки и в то же время такие слаженные атаки. Гарнизон Порт-Артура шел в атаку.

* * *

Ругаюсь, мысленно бьюсь головой о стену.

Называется, выучил офицеров себе на голову! Сначала японцев, которые, вон, догадались бросить батальон на убой, но сорвать нашу переправу. Потом своих, которые плевать хотели, что остались с 12 броневиками и ротой прикрытия фактически в окружении, и пошли в атаку. Вообразили себя лисами пустыни? Раздражает!

— Есть новости с левого фланга? — спрашиваю и уже знаю ответ.

— Нет. Отряд Зубцовского сейчас в низине, и японские глушилки там совсем рядом — ничего не пробивается, но… Там еще точно стреляют! И наши продолжают подтягиваться на ту сторону.

— Сколько до восстановления понтонов?

— Минимум полчаса…

В этот момент над Квантуном взвились две красные ракеты. У нас с ними пока не особо ладилось, чтобы использовать повсеместно, но для отряда Янь Сюня я их выделил… Значит, китайцам удалось захватить станцию за Дальним, и теперь у Кондратенко появилась возможность вырваться на открытое пространство.

— Вводим все резервы по центру, — решил я.

Интуиция и новое чутье все еще молчали, но сейчас я и сам был готов принимать решения.

— У нас еще есть Буденный, — напомнил Бурков.

— Семен пусть еще подождет, — я покачал головой. — Врангель пока справляется и без него, а по центру… еще рано.

Мы сделали все, что могли, создали для японцев все возможные сложности, а для себя все возможные преимущества. И теперь надо было просто дать армии сделать свое дело… К половине пятого окончательно была прорвана вторая линия обороны по центру японских позиций. Принялись за третью… К пяти замолчал прорвавшийся в тыл к японцам отряд капитана Зубцовского. К половине шестого проскочивший сквозь японские тылы отряд из Порт-Артура ударил по пригороду Цзиньчжоу, и вот тогда пришло время для последнего моего личного резерва.

Конница и тачанки Буденного за считанные минуты пролетели мимо позиций, на взятие которых до этого ушли часы. Я ждал попытки обстрела, но ее было. Семен словно на учениях прорвался к Цзиньчжоу с нашей стороны. В городе казаки тут же спешились и один за другим начали зачищать дома. Они — с юга, с севера — моряки Кондратенко. Правый фланг японской армии трещал по швам: сказывался неудачный прорыв 12-й дивизии, который увел за собой немало сил, и теперь им банально не хватало солдат.

— Половина шестого, — напряженно напомнил Огинский, впрочем, сейчас не только он бросал взгляд на часы.

Хотя, если честно, можно было просто посмотреть на запад: солнце уже коснулось края земли. Еще минут пятнадцать, край полчаса, и сумерки сменятся полноценной тьмой. Время, когда сражения заканчиваются, и армии откатываются на свои позиции, чтобы восстановить силы перед завтрашним днем и продолжением схватки.

— Господи… — кто-то начал молиться.

— Неужели все-таки выстоят супостаты? — кто-то ругался.

Я думал о том, что у нас будет еще последняя попытка, когда мы подвезем и установим на «Маньчжуры» дуговые прожекторы. Последний шанс, что расслабившиеся было японцы все-таки не выдержат и побегут.

— Генерал! Генерал! — отталкивая остальных, ко мне подлетел Ванновский и, не сдержавшись, ухватил за плечи.

— Говорите, полковник.

— Сообщение от Степанова, — выпалил он, и я с небольшим запозданием вспомнил фамилию связиста, которого мы прикрепили к отряду Бильдерлинга. — Новости! 1-й Сибирский генерал-майора Штакельберга прорвал оборону японцев и идет на соединение с нашим десантом на берегу Корейского залива.

Я сжал в ответ плечи генерала, выскочил на улицу и забежал на наблюдательную позицию, чтобы увидеть все своими глазами. Враг действительно откатывался… Мы давили весь день, японцы держались и в итоге перекинули к местам прорыва слишком много сил. На спокойных участках фронта осталось до неприличия мало опытных солдат, и когда под вечер Георгий Карлович ударил силами целой дивизии — их просто некому было сдерживать.

Рвется там, где тонко.

— Обидно, что вся слава не нам достанется, — Брюммер засопел и, забывшись, вытер нос рукавом.

— Штакельберг мог не атаковать, его солдаты могли не идти до конца. Вся слава, что они получат, будет заслужена ими от первой до последней крохи, — сразу ответил я. — Что же касается нас, разве мы не знаем, какое большое дело сотворили? Знаем! И я позабочусь, чтобы остальные об этом не забыли. Так что отставить детские обиды, а лучше гордитесь тем, что мы больше не сами по себе. Этот бой — доказательство, что остальная армия теперь тянется за нами. И, скажу честно, для меня это ценнее, чем тысяча побед над Японией!

Кажется, услышали. Никто не ответил, но все снова с головой ушли в работу. Все-таки японцы хоть и отходили, но делали это организованно. Пара прорывов не решали исход боя, тем более когда тьма была так близко… И нам нужно было срочно продумать, где мы еще можем успеть, где будем уже окапываться, чтобы удержать возможные контратаки. Ночь — это время между сражениями, но его тоже нужно суметь пережить.

Глава 7

Стучит дизель, колеса то шелестят по чудом пережившему этот день снегу, то гремят по камням… А я думаю. Четыре тысячи — это наши предварительные потери в этом сражении. На удивление немного, даже с учетом того, что мы потеряли еще минимум столько же ранеными.

— Говорят, японцев там дальше под сто шестьдесят тысяч собралось, — Огинский потер лоб. — А как вы считаете, Вячеслав Григорьевич, почему в итоге получилось обойтись без большой крови?

— Мы навязали японцам свой бой, свои правила, поэтому и смогли не довести…

Я ответил, а в голове в это время билось… Без большой крови? Будущий я бунтовал, возмущаясь даже самой формулировке. Другой же я, местный, просто пожимал плечами. А можно ли было не сражаться? Нет. Можно ли было потерять меньше? Тоже нет. Тогда к чему теперь играть словами?

Я поправил накинутую на плечи солдатскую шинель. В одном мундире было уже холодно, а еще Огинский настоял. Раз уж я, несмотря на все возражения, решил лично объехать поле боя, то пусть уж хотя бы мой внешний вид не привлекает внимание. Хотя что-то мне подсказывает, что легкий броневик, который я одолжил для этой поездки, и без генеральских погон справлялся с этой задачей.

— Ваше превосходительство, смотрите, — фара выхватила из темноты сгоревшие остовы двух броневиков.

Кажется, это те самые, вокруг которых собрались отступающие части правого фланга и в итоге сдержали прорыв Иноуэ. Я приказал остановить машину и выпрыгнул наружу, приметив насторожившуюся группу солдат. Несколько рядовых, прапорщик и штабс-капитан.

— Михаил Гордеевич Дроздовский, — тут же вскинулся старший по званию, а у меня по спине побежали мурашки.

Знакомые имя и фамилия: не знал, что единственный белый генерал, за которым с фронта Первой Мировой пришли добровольцы, бывал на этой войне. И не знал, что Славский умудрился заманить его в свои сети. Впрочем, не зря…

— Расскажите про бой, капитан, — попросил я.

И мне рассказали. Про хитрость японцев, про их прорыв, про смелость тех, кто пал.

— … А потом, когда осталось всего по четыре снаряда, — взгляд Дроздовского затуманился, — мы их связали, заложили в «Мусье» и, когда японцы полезли внутрь, рванули. Вы бы видели, как они хотели добраться до наших машин — никто даже не подумал о ловушке, так что мы тем взрывом пару десятков человек точно зацепили.

— А потом?

— Потом вместе с пехотой отстреливались… — Дроздовский улыбнулся, и сидящие рядом выжившие повторили за ним. Совершенно искренне.

Вот же люди! У нас на правом фланге был взвод броневиков, 12 машин, 60 человек экипажей — осталось семеро, и все равно. Победили, не сдались, не сломались и, главное, готовы жить и продолжать сражаться.

— Спасибо, — от всей души сказал я.

Очень хотелось остаться, посидеть, нормально поговорить. Но дела — и мы с Огинским поехали дальше. Следующей остановкой был Цзиньчжоу. В старой китайской крепости, игравшей роль главного японского укрепрайона на их левом фланге, еще гремели выстрелы. Город был взят, но зачистка последних вражеских отрядов, попытавшихся укрыться в подвалах и на чердаках, будет идти еще несколько часов.

— Ну, как вам было вместо рубки на своих двоих поработать? — спросил я у Семена. — Не бунтовал народ?

— А чего им бунтовать? — отмахнулся Буденный. — На коне — это, конечно, привычнее, но нам и раньше штурмовать города приходилось. А по вашей науке, с гранатами, взрывами стен и пулеметами — совсем легко было.

— Легко… — неожиданно тускло подхватил до этого молчавший Кондратенко. — Действительно! Вот прям слишком легко все получилось. Мне Семен Михайлович рассказывал, что у него почти так же было. Полдня стояли, смотрели, а потом пошли вперед, и враг словно расступался перед нами. Мы линию обороны вокруг Порт-Артура прошли без остановки, а раньше после одной попытки контрудара можно было полк в полном составе в госпиталь отправлять! А потом? Этот ваш отряд «Зорге» — все станции, все мосты взяли, даже патрули куда-то в сторону отвели. Мы до Цзиньчжоу доехали как на праздник. Неужели японцы настолько слабы? А мы полгода перед ними дрожали и умирали под их обстрелами!

— Отставить, — остановил я генерала. Учитывая, что мы сейчас в одном звании, вышло почти уместно.

— А скажете, я не прав? Не легко получилось? — Кондратенко нахмурился.

— Видите этот броневик? — я ткнул рукой в машину, на которой приехал. — Слышите, как стучит двигатель?

— К чему вы?

— Сейчас поршни ходят плавно, но только потому, что там внутри залито масло. Кажется, что все легко, но не будет масла, и все мгновенно встанет. После чего, дай бог, останется небольшой шанс все починить, а не везти сразу на переплавку.

— Вы хотите сказать… — голос Кондратенко дрогнул.

— Смазка для армии — это кровь, — Семен же все сказал в лоб.

— Все верно. Гарнизон Порт-Артура держался, проливал кровь, и это дало шанс остальной армии зажать тут японцев. Мы шли вперед, атаковали со всех сторон, и это в свою очередь позволило вам прорваться. Все вместе же мы дали возможность корпусу Штакельберга рассечь японцев надвое. Вот уж кто мог бы сказать — и что тут сложного! Но нет, барон все понимает и первым делом приехал к нам, чтобы поздравить с общей победой. Теперь осознали?

— Спасибо, — Кондратенко ответил совсем не то, что я ожидал.

— За что? — теперь пришло мое время задавать вопросы.

— За то, что напомнили. Мы не одни, мы идем по следам тех, кто прокладывал этот путь до нас. Когда мы бьем японца, то с каждым ударом штыка за нами встают каре Суворова, за каждым залпом слышится крик бомбардиров Раевского, за каждым отчаянным рывком встает тень Белого генерала. И наша обязанность — не сокрушаться неудачами или упиваться победами. Наша задача — делать свое дело и помнить тех, кто был. А нас станут помнить те, кто будет.

— Помнить, — уже без всяких метафор и умных слов повторил Буденный, и в это мгновение он будто разом повзрослел на несколько лет…

После Цзиньчжоу я вернулся в центр. Темнота там, где еще недавно гремел бой, ощущалась совсем не так, как обычная ночь. Там-то тьма — это просто отсутствие света. А здесь тьма была живой: дымом, мокрой землей и кровью. Я невольно поднял воротник, словно пытаясь прикрыться от неожиданно навалившейся жути, и в этот самый момент увидел Шереметева.

Каждый вдох и выдох Степана Сергеевича превращались в облачка пара, играющие в свете фонаря броневика. Когда я уезжал, он еще бегал, проверяя готовность к возможным ночным контратакам, и вот выдались пара свободных минут. Кажется, первые за день. Я спрыгнул со своего «Мусье», подошел поближе и только тут заметил, что ошибся. Шереметев не отдыхал, а даже сейчас сидел, уткнувшись носом в карту и что-то чирикая старым сточенным почти до основания карандашом.

— Генерал? — он заметил меня только в самый последний момент. — А у нас тут вот…

Он обвел рукой позиции вокруг. Первыми, сразу после завершения боя, уехали эшелоны с ранеными. Сейчас же работали эвакуационные команды механиков и саперов. Они по очереди осматривали каждую из подбитых машин. Что-то получалось прицепить к тем, что на ходу, и своим ходом утянуть в тыл. Что-то приходилось волоком тащить к железной дороге: когда пути освободятся, пустим поезд с краном и постараемся вытащить к себе и их тоже. Ходовая, двигатели, пушки, броня, даже просто железная рама — все, что можно будет починить, снова пойдет в дело в мастерских Инкоу!

— Как думаете, — снова заговорил Шереметев, — завтра будет легче?

— Нам вряд ли, — я покачал головой. — Но вот японцам точно будет сложнее. Сейчас мы откинули их к Дальнему, причем удержали железную дорогу, и они унесли только то, что могли тащить на себе…

Удивительно, но когда через полчаса я встретил Мелехова на левом фланге, то у нас получился почти такой же разговор. Разве что вместо раскуроченных броневиков были побитые понтоны наплавного моста и изрытый взрывами пляж. Вот только потом Павел Анастасович поднялся, поправил скособочившийся мундир и, запрыгнув на броню, указал направление.

— Около километра…

Я не стал ничего спрашивать, уже догадываясь, куда мы едем. Место прорыва броневиков Зубцовского. Вот тут они расстреляли японские пушки, вот выехали на старую китайскую дорогу… Мы быстро проехали развилку, но я еще минуту смотрел назад. Получается, бывший поручик мог выбрать легкий путь: отправиться в японский тыл, пожечь там припасы… Двенадцать машин сумели бы немало дел натворить, и, главное, на открытом пространстве у них был бы шанс дождаться подкрепления. Но Зубцовский сделал другой выбор — свой! — и ударил навстречу идущим к понтонам японским частям.

— Мог уйти, а вместо это до последнего прикрывал мост, — Мелехов проследил за моим взглядом, он тоже все прекрасно понял. — Мы успели починить понтоны и закрепиться на этом берегу только благодаря ему. Сорок семь… Сорок семь минут он сдерживал японцев.

— Он выжил?

— Вот здесь они прорвались к японскому фестунгу, — Мелехов продолжал говорить. — Опять могли окопаться вокруг него, но… Зубцовский же понимал, что тогда их просто обойдут. Так что они просто набрали патронов, пулеметы, и снова вперед.

— Он выжил?

— Вот его машина, — Мелехов махнул водителю, чтобы тот притормозил, и я увидел в свете фонаря обугленный остов одного из наших броневиков. — Он называл его «Дедом», в честь своего… Тот воспитывал Зубцовского, когда отец погиб от лихоманки. Он же помог ему стать солдатом. И человеком. Как же обидно, ваше превосходительство, что на войне гибнут такие люди!

Мелехов закончил и замолчал. Я тоже ничего не говорил. Минута тишины, чтобы проститься с героем. И еще одна, чтобы Павел Анастасович успел прийти в себя. А вот теперь можно было и снова поговорить о деле… Бой, потери — мы обязательно будем их помнить, но завтра наступит новый день. И мы должны быть готовы.

* * *

Сегодня 3 ноября, второй день сражения за Квантун. Всю ночь и все утро мы подтягивали железные дороги как можно ближе к японским укреплениям, заставляя их сжимать и сжимать кольцо обороны. К 11 часам дня я доехал до новой штабной позиции, которую подготовили на одной из сопок к северу от Дальнего. Сюда не могли добить японские пушки, а вот у нас вполне получалось рассмотреть, что собой представляют их позиции.

Утренний туман, который сегодня выдался на удивление густым, начал спадать, и можно было увидеть, как метр за метром проступает панорама города-порта. Он походил на древнегреческий амфитеатр. Прибрежная низина, а вокруг — вырастающий все выше и выше город и холмы. Дальний лежал на южном берегу Талиенваньского залива. На западе, на входе в город, можно было разглядеть железнодорожную развязку, станцию и прямоугольник бывших казарм. В центре и на дальше на восток — административный район, где раньше квартировались большие чины из КВЖД, и уже были разбиты улицы под новые кварталы дорогой застройки. Юг Дальнего походил на деревню и был оставлен китайцам, которые когда-то работали на заказы Витте, а теперь делали то же самое для японской армии.

И, наконец, север — прибрежная линия. Западная часть ее пока была еще нетронута, а вот ближе к отрытому морю сплошной полосой шли причалы, склады, военные доки и места выгрузки… Я ожидал, что японцы могут пригнать туда флот, чтобы поддержать свою армию, но увиденное превзошло все ожидания. Если бы не туман, мы бы заметили это гораздо раньше, но… Теперь я смог разглядеть детали почти одновременно с полетевшими донесениями с поднятых в воздух аэростатов.

— Это же… — стоящий рядом со мной Лосьев потерял дар речи.

— Сотни кораблей, — выдохнул Брюммер.

— И это все, чтобы сражаться с нами? — Буденный, которого я вернул в резерв, потер щеки, разгоняя кровь.

— Нет. Чтобы сбежать, — вместо меня ответил Корнилов.

И все разом стало просто и понятно. Японцы, несмотря ни на что, готовились и к самому худшему варианту и за одну ночь успели нагнать целую кучу транспортов. На военных кораблях не так много места. На тот же крейсер можно дополнительно засунуть человек 400, на миноносцы — ну, 50, и то если не бояться перегруза. И именно поэтому сейчас порт был забит реквизированными гражданскими и торговыми судами — туда-то при желании можно будет посадить и всю тысячу. Кому как не мне знать — сами так плавали. Вот только сколько займет погрузка?

— Неужели уйдут? — рядом сжал кулаки Мелехов.

— Не уйдут, — мои кулаки тоже сжались. — Они думают, что так будет проще… Вот только, если армия думает о бегстве, она не будет сражаться. Вы же сами видели это утром. В отличие от вчерашнего дня лишь отдельные роты стояли до конца. Остальные просто отходили… Мы думали, что на позиции дальше, но они, оказывается, просто бежали.

— И как тогда будем действовать? — на лице Мелехова мелькнула кривая усмешка.

— Пробиваемся ближе, чтобы на сопках северной стороны смогли встать наши пушки. Будем накрывать берег.

— И все?

Я на мгновение задумался. С одной стороны, мы можем сэкономить сотни, даже тысячи жизней, если ограничимся обстрелом. Японцы понесут страшные потери, мы же не потеряем никого… Красивая победа. Но что дальше? Если они сбегут и высадятся в Корее, у них снова будет возможность для маневра. Снова поедут пополнения, снова полетят снаряды, нам снова придется выйти против готовой к бою японской армии, и в итоге людей погибнет только больше.

— И еще… — я на мгновение прикрыл глаза. — Готовьте броневики и штурмовиков. Будем прорываться к берегу! Рассечем японцев, прижмем их к морю, и у них останется только один выбор. Или смерть, или плен.

* * *

Принц Катиширикава слушал славных японских генералов и не верил своим ушам. Все, что они могли придумать — это бежать. Даже не встать насмерть, как полгода стоял гарнизон Порт-Артура, а бежать словно крысы. Причем ведь даже не от всей русской армии. Принц слышал доклады разведчиков, и отряды Бильдерлинга и Зарубаева до сих пор лишь готовились наступать. Вся операция окружения, весь этот огненный ад, обрушившийся на город, устроили солдаты одного только Макарова.

— Ваше императорское высочество, — перед принцем склонился один из офицеров Оямы. — С непреклонной преданностью прошу вас проследовать со мной на корабль. Мы не знаем, сколько еще сможем сдерживать русских, но они не должны захватить вас в плен.

Катиширикава выругался про себя. Витиеватые речи не могли спрятать страх в глазах этого японца. Был бы рядом Иноуэ, но… Его наступление не удалось, 12-ю дивизию окружили. Принц видел последний доклад, который Хикару передал с чудом прорвавшимся лейтенантом. Он писал, что совершил ошибку и теперь ответит за нее. 12-я дивизия не сдастся и будет сражаться до последнего, пока есть патроны, пока есть штыки… Вот так вот можно было умирать! А бегство — это позор!

Но у Катиширикавы просто не было сил сопротивляться. К крыльцу штаба подогнали лошадей, и они, расталкивая толпы людей, понеслись в сторону порта. Страх, бесчестье — вот чем был наполнен воздух, смешиваясь с ароматами пороха и гари. И чем ближе был порт, чем ближе корабли, тем явственнее они перебивали все вокруг. Голова принца рухнула на грудь от неподъемной тяжести стыда: возможно, Хикару был прав, решив, что после такого жить дальше не имеет смысла…

Катиширикава в последний раз поднял голову, огляделся и неожиданно увидел то, что не замечал ранее. Не все бежали! Вот рядом с причалом стоит лодка, а рядом пожилой офицер из Саппоро отказывается садиться, требуя вместо него отправить на корабль молодых солдат.

— Брат, прошу, ради меня, — один из рядовых падает на колени, но офицер только качает головой и подталкивает его к остальным.

— Иди. Выживи и скажи дома, что семья Мусаси не забыла, что такое честь.

Грохот. Русский снаряд ударился о берег совсем рядом, накрывая все дымом. Принц так и не смог разглядеть, выжил ли в лодке хоть кто-то. Но тут его зацепил другой разговор. Молодой капитан приказывал выкинуть из корабля лишний уголь, чтобы взять с собой больше людей. Кто-то из команды пытался объяснить ему, что им ничего не компенсируют, но капитан уперся.

— Нам не хватит денег, чтобы после этого снова выйти в море, — голос чуть не плакал. — Корабль, на который отец работал всю жизнь, придется просто продать!

— Надо — продадим! Но мы не бросим своих, — и капитан, стараясь не смотреть на команду, бросился к трюму, чтобы самому схватиться за лопату.

— Дорогу! — еще один полный силы голос.

Катиширикава закрутил головой, чтобы увидеть его обладателя, и вот… Из порта в сторону наступающих русских частей пробивалось несколько сотен человек. Почти все в повязках — получается, сбежали из госпиталя. На плечах винтовки, на потрепанных мундирах знаки таких знакомых родов. Фудзивара, Тайра, Минамото — весь цвет империи шагал вперед, чтобы выиграть остальным хотя бы лишнюю минуту. И этот порыв словно срывал ледяную корку, которая наросла на каждом в этих безжалостных водах.

Прорывающийся отряд рос, у принца даже на мгновение появилась надежда, но тут сквозь шум рвущихся снарядов и треск льда долетели панические крики.

— Русские броневики!

— Они вошли в город!

— Их не остановить!

— Десять минут, и они будут тут!

Идущие вперед солдаты даже не замедлились, но все это было бесполезно. Броневики, которые могли выдержать и залп из пушек, просто не заметят их порыва. Катиширикава оттолкнул руку, пытающуюся утянуть его на корабль, и запрыгнул на чудом уцелевшее ограждение. Отсюда было видно волнующееся море людей. В городе они давили друг друга. В море кто-то прыгал прямо в ледяные волны, чтобы хотя бы вплавь добраться до кораблей. И вот на окраине Дальнего показался первый броневик.

Черный от копоти, весь побитый, некрасивый — он не должен был принести столько проблем. Но принес… И это был конец. Катиширикава опустил руку на пояс, пальцы дрогнули, но все же нащупали рукоять танто, а потом… Русский броневик остановился. Грохот рвущихся снарядов тоже стал затихать.

Никто не понимал, что происходит, но в сердце принца снова ожила надежда. Русское наступление остановилось… Точно остановилось! Но почему?

От авторов. Удачный момент получился для конца недели)) Надеемся, вы простите нам эту небольшую интригу, но тут парой слов не обойтись. И лучше все показать без спешки… Так что ждем продолжения!

Глава 8

Санкт-Петербург, 4 ноября 1904 года

Вера смотрела на Казанский собор. Сейчас, когда низкие серые облака почти легли на его крышу, огромная колоннада казалась не творением людей, а мистическим проходом между небом и землей. А тут еще и праздничная литургия, звуки которой просачивались наружу вместе с ароматами воска и ладана.

— Богородице Дево, радуйся… — губы Веры невольно повторили одну из первых когда-то выученных ею молитв.

Верила ли она сейчас? Девушка не знала. Если Бог есть, разве бы он допустил, чтобы люди проходили через все достающиеся им мучения? Если Он есть, то разве допустит, чтобы она сделала то, что задумала?

В этот момент через распахнутые двери на Невский вышли священники, удерживая на вытянутых руках ту самую икону Казанской Божьей Матери. Люди вокруг начали молиться еще усерднее, удар колокола, и крестный ход начался… Вера шла вместе с остальными, стараясь ничем не выделяться и лишь изредка поднимая голову.

Вот снимают шапки случайные прохожие, скрипят створки дверей закрытых на время хода магазинов. Вера улыбнулась, вспомнив, как каждый раз страдают торгаши, представляя, сколько иначе смогли бы заработать на такой толпе. Но царь не велит, сдерживает жадность… На мгновение мелькнула мысль, а точно ли нужно убивать Николая, но тут рядом прошли несколько городовых, а то и агентов охранки, и Вера сжалась.

На нее никто даже не посмотрел — их привлек крик недалекого заводилы, попытавшегося разогреть толпу. Но сегодня у крикунов не будет ни единого шанса, причем их остановят не царские шавки, а ее братья. Эсеры в этот день следят за порядком, чтобы никто не помешал, чтобы ход точно дошел до Зимнего, где к ним должен присоединиться Николай, и тогда… Вера снова подняла голову и увидела, как среди полушубков купцов и женских платков мелькнула знакомая фигура.

Илья Парамонов, ее напарник. Многие в толпе несли свои иконы и хоругви, чем ближе к началу хода, тем их больше. Общественные организации, купечество, академии, чиновники, ветераны… Невский прошли довольно быстро, теперь Дворцовая, и толпа начала замедляться на короткий молебен. Вот только Николай все не появлялся! Вера была напряжена как струна, даже забыв смотреть себе под ноги.

— Где же царь? — народ рядом тоже начал волноваться.

— Неужели забыл про нас?

— Это все его жена-немка наущает против истинной веры…

— Нет! Идет царь!

— За кровью нашей идет! — тот же самый паникер, что недавно ругался на Александру Федоровну, быстро сменил тему причитаний, привлекая все больше и больше взглядов.

Сейчас еще охранка и жандармы подтянутся, но… Илья сработал четко: крепкий удар огромного кулака, и крикун под одобрительное ворчание толпы рухнул на землю. Мгновение, и о происшествии забыли, все внимание снова было сосредоточено на иконе и медленно идущем к ней царе. В парадном мундире, на лице улыбка…

— Как будто маску надел, — хмыкнул Илья, он уже стоял вплотную к Вере и незаметно для всех открывал свою икону, доставая из нее аккуратно сложенные части винтовки.

Теперь собрать их, пока их тела и святой Михаил прикрывают от посторонних взоров — все давно отработано и займет меньше минуты. Жандармы внимательно следят за толпой, но Вера стоит дальше, чем они привыкли искать. Ствол, ложе, затвор — все встало на свое место. Пришло время отправить в магазин патроны, но тут толпа заволновалась, заставляя девушку и Парамонова затаиться.

— Что там? — рядом подслеповато щурился старик с орденами еще за оборону Севастополя.

— Кто-то идет к царю… Английский посол, — ответил ему кто-то.

— Хардинг?

— Нет, какой-то Бьюкенен, его буквально вчера утвердили.

— И что?

— Подошел к царю, протянул бумаги, что-то зашептал на ухо… — самые высокие рассказывали остальным, что происходит.

Вере же не оставалось ничего другого, кроме как слушать, ждать и думать. Могла ли она выстрелить раньше? Нет — заранее собирать винтовку, как и проносить ее целиком было нельзя. Заметят! Будет ли шанс еще? Вера во все глаза следила за высокой фигурой с бледным лицом. Если царь сейчас оставит посла и свернет со всеми на Миллионную, она сделает свое дело, если же… Николай закончил молебен, а потом, благословив толпу, повернул обратно ко дворцу.

— Все было зря, — выдохнула Вера и вскинула голову к небу.

— Может, хотя бы губернатора подстрелим? — предложил Парамонов.

— Нет. Уходим, — девушка развернулась на месте и пошла пробиваться сквозь толпу в сторону набережной.

Она не видела, как в этот момент сквозь серые тучи пробился одинокий солнечный луч и словно попытался догнать ее. Не успел… Широкая спина Парамонова прикрыла девушку, так они и ушли. Тихо, незаметно, в тени. Но они еще обязательно вернутся!

Маньчжурия

Я злюсь? Нет! Я в самом настоящем бешенстве!

После вчерашнего упорного боя сегодня японская оборона рвалась на части словно рисовая бумага. Прорыв оставшихся на ходу пятидесяти броневиков Славского был рискованным решением, но он сработал. Забитый транспортами порт и десятки тысяч японцев в городе — все это мешало нормально работать корабельной артиллерии. А, когда мы так близко, уже и они оказались под ударом…

После рассечения Дальнего на две части нам только и оставалось, что подтянуть к берегу тяжелую артиллерию, отогнать Того и добить японцев, но тут прямо в ставку неожиданно ворвались те, кого я сегодня ждал, наверно, меньше всех. Николай Юсупов — холодный, спокойный, привычно собранный до последней складочки недовольно поджатых губ. И великий князь Борис Владимирович — внешне такой же идеальный, но изнутри… Даже неопытный человек сразу бы понял, что его трясет.

— Вячеслав Григорьевич, срочный приказ от Его Императорского Величества, — Борис бросил на стол запечатанную телеграмму. — Надо остановить наступление!

А вот и причина тряски. Великий князь тем временем оглянулся на своего спутника и, словно оперевшись на его ледяную уверенность в себе, продолжил:

— Сергей Александрович пытался передать вам сообщение по телеграфу, но… Это правда, что сказали ваши связисты? Вы приказали, чтобы из тыла вас не беспокоили?

— Да, я приказал в часы наступления не выделять для этого людей. Все они нужны для обработки сообщений на передовой.

— Вячеслав Григорьевич, вы так и не отдали приказа остановить наступление, — вмешался в разговор Юсупов.

— Я еще не прочитал телеграмму… — я очень старался держать себя в руках.

Медленно протянул ладонь, развернул немного влажный лист бумаги.

— Высочайший приказ, Санкт-Петербург, 4 ноября 1904 года, — мои губы шевелились в такт буквам. — С чувством глубокой признательности и сердечной гордости… Настало время показать врагу не только мощь русского оружия, но глубину и силу русского духа…

Много-много лишних слов. У меня даже вспыхнула надежда, что обойдется! Все-таки в это время было принято отдавать довольно общие приказы, чью витиеватость можно было толковать довольно широко — а мне бы только шанс! Увы, в конце все же нашлось то самое — приказываю остановить наступление на два дня. Написано собственноручно: Николай. Настоящая телеграмма, настоящий четкий и недвусмысленный приказ.

— Почему? — я поднял взгляд на посланников. А ведь специально отправили тех, кому нельзя будет отказать. Или можно?

Кажется, последняя мысль пришла в голову не только мне.

— Ваше превосходительство, — голос бледного как смерть Ванновского скрипел словно старое дерево на кладбище. — А может, ну их⁈ Добьем японца! А письмо — скажете, что не получили вовремя. А мы подтвердим.

— Или получили, — чуть смягчил слова своего начальника Огинский, — но на передовую новый приказ донести не просто. Одна проблема в центре связи, и армия еще пару часов будет мутузить японцев, прежде чем мы успеем остановить солдат.

— Да что вы себе позволяете⁈ — все-таки вспыхнул Юсупов, но на него никто даже не посмотрел.

— Вячеслав Григорьевич, вы только скажите… — Лосьев вместе со всеми остальными штабистами замерли в ожидании.

— Мы выполним любой приказ, — Буденный подошел поближе к гостям.

— Нельзя останавливаться! Ради тех, кого мы потеряли! Надо бить! — Мелехов и вовсе не сдержался, ухватив Юсупова за грудки.

Через мгновение осознал, что сделал, но все равно не отпустил. Изменился Павел Анастасович за последние месяцы, мы все изменились. Прошли огромный путь — от поражения на Ялу до прижатой к морю японской армии. Неожиданно в памяти всплыло похожее событие будущего. Дюнкерк! Вторая Мировая война, быстрый разгром Франции, остатки армии Третьей республики и ошалевшие от такого развития событий англичане прижаты к морю у Дюнкерка. Один крепкий натиск, и Германия могла бы их уничтожить! Но вместо этого остановила свои танки.

Даже в мое время никто не мог достоверно сказать почему… Что мы знали? Что Рундштедт опасался за фланги и хотел сохранить побольше сил для операций на юге Франции, что Геринг уверял, будто для срыва эвакуации хватит и одной авиации. Вот только… Разве стоили будущие успехи шанса уничтожить одного из главных врагов здесь и сейчас? А если все же ставка была на авиацию, то почему ее не подкрепили танками, когда стало понятно, что самолеты не справляются? Очень много вопросов.

Но только по причинам той остановки. А вот по ее итогам все было предельно ясно. Англия спасла свою армию, и поражение на поле боя стало победой в умах людей. В памяти невольно всплыли строчки из знаменитой речи Черчилля после этого… Мы будем сражаться на морях и океанах. Мы будем защищать наш остров, какой бы ни была цена. Мы будем сражаться на пляжах, мы будем сражаться на местах высадки, мы будем сражаться на полях и на улицах… Все в лоб, без полутонов — в тот день Англия словно изменила тому, как вела себя последние полвека, и обрела моральный стержень, которого ей так не хватало.

А что будет у нас? Что будет, если Япония так же спасется в последний момент? Станет ли это просто жестом милосердия или лишь укрепит и ожесточит наших врагов, выводя войну на новый уровень?

— Почему? — я повторил вопрос, с которого все и началось, глядя прямо в глаза великого князя Бориса. В отличие от Юсупова этот умел думать не только о себе.

— Вам недостаточно слова государя? Если вы прикажете вашим людям на телеграфе все-таки ответить на сообщения из Ляояна, то сможете лично узнать все у Сергея Александровича.

— Почему? — я не собирался отступать. — Вы же слышали, что сказали мои офицеры. И я, честное слово, совершенно с ними согласен. Так если вы приехали сюда не просто передать приказ, а искренне верите, что он должен быть выполнен, так дайте мне для этого причину.

— Это Англия…

— Борис, ты не должен ничего ему объяснять.

— Должен! — молодой великий князь упрямо опустил голову. — Английский посол Бьюкенен буквально несколько часов назад пришел к царю и предложил организовать переговоры. Англия берет на себя организацию, Япония примет все наши изначальные условия, но нам нужно остановиться.

— Почему⁈ — Мелехов снова не выдержал.

— Потому что иначе, — тут ответил я сам, — у нас в Азии не останется достойных врагов.

— Разве это причина?

— Для Англии — да. И сегодня они фактически выставили нам ультиматум. Или мы не добиваем Японию, сохраняя хоть какой-то противовес себе, как когда-то не добили Турцию, или они вступят в войну.

— К которой мы не готовы, — тихо добавил Борис. — 1-я Тихоокеанская эскадра не на ходу, 2-я — уязвима во время перехода, и даже в Порт-Артуре им потребуется еще около месяца, чтобы прийти в себя. Мы можем победить на суше, но тогда полностью лишим себя моря. Царь считает, что вы, если что, сможете победить еще раз. А пока есть возможность получить свое без лишних потерь, надо за нее держаться.

— Это ваше мнение? — спросил я. Все-таки вряд ли Борис лично говорил с Николаем.

— Это мнение дяди. У него тоже были вопросы…

Я замер.

Сложный момент. Сейчас я могу наплевать на правила и добить врага, подарив мир востоку страны на десятилетия вперед. Да, после такого в армии меня не оставят, но не стоит ли оно того? С другой стороны, я успел убедиться, что местные совсем не дураки. Если Николай поверил англичанам, если предпочел пойти на их условия, то правильно ли считать себя умнее его? Он-то в местном раскладе сил точно разбирается лучше.

— Вам известны предварительные условия, что нам предложили? Точные. Без общих слов. Все, что когда-то хотели.

— Маньчжурия и Корея признаются зоной интересов России, но никаких контрибуций и ограничений для Японии и ее армии.

Предложение действительно выглядело более чем привлекательно, но в голове почему-то билось только одно слово. Дюнкерк! Дюнкерк! Дюнкерк! Интуиция прямо-таки кричала, что нас обманут, и в то же время — после всего сказанного я просто не мог проигнорировать приказ царя.

— Остановить обстрел, отвести броневики… — выдохнул я.

* * *

После того, как я остановил наступление, великий князь с Юсуповым предпочли отойти подальше. Не ушли совсем, продолжая следить, чтобы я не наделал глупостей, но вот под горячую руку не лезли. И то польза. А вот мои офицеры, наоборот, словно только того и ждали, чтобы теперь уже без посторонних обсудить этот позор. Полчаса ушло на то, чтобы отдать приказы и убедиться, что все их услышали и поняли, а потом…

— Вячеслав Григорьевич, ну нельзя это так оставлять! — поймал меня Мелехов, на этот раз вместе с нагрянувшим в штаб Шереметевым.

— Ошибка это! — горячился тот. — Сейчас-то вроде жизни экономим, но разве милосердие остановит японцев? Нет! Выдохнут, соберутся с силами — и наши враги им помогут! — а потом снова ударят.

— И что вы предлагаете? — спросил я.

— Бить! — выдохнул Мелехов то, что и у меня самого крутилось в голове.

— Бить! — согласился Шереметев. — И пусть нас потом хоть в ссылку отправят, но… Зато наша совесть останется чиста, мы будем знать, что сделали то, что должны были. Что страна теперь спит спокойно!

— А если снова придет темное время, — продолжил Мелехов, — так вызовут, и мы опять сделаем свое дело. Разве не так?

— Не так, — я покачал головой.

— Вы что же, в нас не верите⁈ В себя не верите?

— Я верю, но в то же время я знаю, что наших сил будет уже недостаточно. Знаю! Если сейчас нам хватило для победы храбрости русского солдата и смекалки в использовании того оружия, что у нас уже было, то что дальше…?.. Представьте следующую войну! Войну не с Японией, а с настоящими великими державами, которые смогут копировать наши идеи и отвечать сталью на сталь. Не сотня броневиков в атаке, а тысячи. Не метры бетонных укрытый, а километры. Не миллион снарядов на год неспешной войны, а столько же в день, что обрушатся на армии по всему фронту от Балтики до Черного моря. Будем ли мы готовы к такой войне, если придем к ней только с тем, что у нас есть сейчас?

— Вы хотите сказать, что готовы идти на жертвы сегодня, чтобы у вас была возможность готовиться к чему-то подобному? — Шереметев нахмурился. — Вы верите в то, что мир закончится, как это расписано в последнем рассказе Лондона? Скажу сразу, люди считают это обычной страшилкой — ну, кто решится на подобные ужасы?

— Обычные люди — да, — неожиданно к нам присоединился Огинский, до этого наблюдавший за разговором со стороны. — А вот наши иностранные гости обсуждают этот сценарий как вполне реальный. И они в ужасе! Только не от смертей или масштаба бойни, а от того, что в этой истории Россия не боится бить врага. Не просто отвечает там, где на нее напали, а нападает сама там, где ей удобно. Не сдерживается! Не экономит снаряды! Каждый солдат и офицер знает, что делает. Понимаете?

— Не слишком ли далеко вы пытаетесь заглянуть в будущее? — нахмурился Мелехов.

— А пойдемте, я вам еще кое-что покажу, — неожиданно подобрался Огинский.

Я удивленно взглянул на бывшего помощника Куропаткина, но на его лице застыла каменная маска. Пришлось идти. Навстречу проехала колонна отходящих броневиков, потом прошли несколько передовых отрядов. И они пели. Были там хмурые лица, недовольные остановкой наступления, но большинство — радовались.

— Чувствуете? — тихо спросил Огинский, продолжая пробираться дальше.

— Что солдаты не хотят умирать? — возразил Мелехов. — Так это естественно. Но мы, как офицеры, должны смотреть не только на день вперед, но гораздо дальше.

— А еще помнить, что жизнь — это не только бьющееся сердце или возможность шевелить руками… — Огинский свернул к наблюдательной площадке и махнул в сторону побережья.

Я сначала бросил туда лишь быстрый взгляд, но в итоге просто не смог его оторвать. Мы уже полчаса не обстреливали Дальний, давая японцам спокойно сбежать, но… Там все равно царил самый настоящий ад. Как Мелехов с Шереметевым до сих пор не могли поверить, что мы просто так отпускаем врага, точно так же не верили в свое спасение и сами японцы. Им казалось, что в любой момент они снова услышат голоса труб, играющих приказ к атаке… И поэтому армия превратилась в толпу.

Люди ломились на корабли по телам упавших, они выталкивали в воду тех, кто уже уселся в лодки и с животным ревом прыгали на их место. Небольшие островки спокойствия, которые раньше сдерживали этот хаос, словно потеряли точку опоры. Люди падали, и никто их не поднимал. Берег, прибрежные воды — с каждой минутой они все больше покрывались телами. Да и на кораблях, забитых спасенными счастливчиками, было не сильно лучше. Крики сдавленных людей, отчаянные попытки единиц навести порядок.

Вот один из транспортов, пытаясь выйти из бухты, не справился с управлением и протаранил соседа. Хруст стали через мгновение сменился полным боли и ужаса людским криком. Два корабля сминали друг друга, а вместе с ними погибали сотни зажатых в тесных переборках солдат и гражданских, что попытались уйти вместе с ними.

— Это страшнее, чем война, — сглотнул Огинский, а его лицо болезненно исказилось.

— Это страшно, но война все же хуже, — не согласился Мелехов. — И главное, как эти ужасы доказывают вашу правоту?

— А вы представьте, что было бы, если бы мы продолжили атаковать! Если японцы и так гробят себя тысячами, то что было бы под нашим огнем? Что бы увидели солдаты, когда прижали бы врага к морю, идя последние метры по ковру из еще шевелящихся тел? Что стало бы с их душами?

— Так вы про это, — Мелехов только рукой махнул. — Может, стоит оставить подобное тем, кому и положено эти заниматься? Недаром в каждом полку есть передвижная церковь и священник.

— А я, пожалуй, соглашусь, это не только их дело, — заговорил молчавший до этого Шереметев.

— Скажете, что и сражаться теперь вовсе не надо?

— Надо. И приказ царя выполнять надо, — Степан Сергеевич говорил и словно сам пытался найти ответ. — Получается, мы не могли не остановиться, но зло ли это? Я вот вижу, что наша армия, не ввязавшись в эту бойню, смогла остаться армией, а не палачом. Я сам не видел, но отец рассказывал про польское восстание. Наша армия под рукой Паскевича вымотала и разбила мятежников, пощадив сдавшихся заговорщиков, а местные части потом устроили бойню. Так вот наши после этого остались солдатами, а поляки… Отец говорил, что видел тех солдат и офицеров, и в них словно что-то надломилось.

Посттравматический стрессовый синдром — я тут же поставил свой диагноз. В этом времени еще никто не считает, что ужасы войны могут стать причиной настоящей болезни, но я-то из будущего и не сомневаюсь, что это правда. И тогда… Не потерял бы я на самом деле армию, доведя до конца эту бойню?.. Если честно, я все равно предпочел бы добить японцев, но с другой стороны… В чем-то Огинский и Шереметев правы: в этой ситуации были не только минусы, но и плюсы.

Солдаты, которые не стали палачами. Солдаты, которые гордились, что могут позволить себе быть милосердными. Солдаты, которые заново открывали для себя, что такое быть частью русской армии. И это тоже было очень важно!

Глава 9

На второй день перемирия мы подъехали к Порт-Артуру. Только если к позициям врага впереди остальных обычно шел я со 2-м Сибирским, то теперь это место бодро заняли первые лица Маньчжурии. На коне с гордо вскинутой головой сидел великий князь Сергей Александрович, за ним, чуть позади, держались Витте, Линевич, Алексеев и еще несколько десятков человек, с которыми мне лично так и не довелось познакомиться.

На каждом столько золотой вышивки, что хватило бы на броневик, на этом фоне потрепанные роты защитников Порт-Артура, которые встречали нас радостными криками, смотрелись бедными родственниками. К счастью, сами солдаты и матросы совершенно не обращали на это внимание и просто радовались тому, что их спасли, что осада снята…

— Корабли починят! Наконец-то сможем в море выйти! — кричал незнакомый мичман.

А у меня на губах играла невольная улыбка. Вот так вот и закаляется настоящая сталь…

— Что вы сказали? — спросил у меня Кондратенко, который отбился от общей толпы и присоединился ко мне.

— Да вот, пришла в голову идея для рассказа про защитников Порт-Артура, хочу попросить Джека написать. Не откажетесь поделиться с ним парой историй?

— С огромным удовольствием, — быстро закивал Кондратенко. — А может…

— Если вы сможете пригласить на этот разговор и несколько местных героев из нижних чинов, это будет еще лучше.

Встречающие нас солдаты услышали этот разговор, и слухи тут же полетели во все стороны. А тем временем навстречу великому князю так же пафосно и дорого выехал комендант Порт-Артура, Стессель. В этом времени он не сделал ничего особенного для защиты города, но и ошибок, как в моем, тоже не натворил… Тем не менее, слушать, как хвалят того, кто должен был сдать город, мне не хотелось, и я попросил Кондратенко вместо этого показать мне местные укрепления.

Роман Исидорович с радостью согласился. Мы взяли лошадей и проехали мимо всех фортов, с первого по седьмой. Было видно, как разрослась сеть укреплений вокруг каждого из них, и как в то же время японские гаубицы разнесли до основания даже бетонные стены и перекрытия. Какие-то форты пострадали больше, какие-то меньше, но следы сражений были везде. Причем не только на суше. Побитые остатки 1-й Тихоокеанской эскадры тоже привлекали внимание. Пять броненосцев, один крейсер, десяток миноносцев.

— Сильно корабли пострадали? — спросил я у Кондратенко, кивнув на бухту.

— Из 12-дюймовок выбито только 4 штуки, — тот сжал губы.

— Из скольки?

— Из 19.

— А артиллерия поменьше?

— Из 54 6-дюймовок осталось 43, но большая часть уже снята и отправлена на поддержку береговых укреплений.

— Значит, если вернуть все на место, у нас на море еще может получиться грозная сила?

— Говорят, из Петербурга уже отправили лучших инженеров, но я не знаю, получится ли обойтись без замены ходовых машин.

— Получится. А если добавить еще 7 броненосцев 2-й Тихоокеанской, то мы даже с побитыми кораблями станем главной силой в Азии, — мое настроение еще немного улучшилось.

Да, с одной стороны, как-то много «если» получается, но с другой, мы уже столько изменили. Мой взгляд остановился на трубах «Ретвизана» — например, он теперь точно никогда не станет частью Японского флота и не будет поддерживать высадку интервентов в 1918-м. Даже если все остальное пойдет прахом, если я больше совсем ничего не сделаю — уже только за этим простым изменением будут стоять тысячи спасенных жизней.

Потом мы поднялись еще выше и дошли до горы Высокой. Столько слышал про эту высоту 203 и вот теперь смог увидеть вживую, и что тут сказать. Это место было похоже на шахту. Или на муравьиную нору! Сама гора — скалистая, без единого дерева, только редкий, мелкий кустарник. А в ней сотни редутов и ходов, объединенных в единую сеть. Пулеметные гнезда против пехоты, артиллерийские позиции на самых разных уровнях, от подножия горы до ее вершины.

Мы как раз поднялись к самой макушке Высокой, когда Кондратенко чуть не вздрогнул, заметив медленно ползущий в сторону Порт-Артура эшелон.

— Привык, что с той стороны только японцы, — вздохнул он. — Кстати, Вячеслав Григорьевич, а вы не знаете, что это едет? Грузы для флота?

— К сожалению, флоту я пока ничем не смогу помочь.

— Вы так ответили… это ваш поезд?

— Мой, — я улыбнулся. — Но что там, я пока не скажу. Давайте лучше спустимся, и вы сами все увидите.

Кондратенко пару раз пытался меня разговорить, но я держался до самого вокзала, а потом генерал и сам все понял. Красные кресты на каждом вагоне оставляли слишком мало места для маневра.

— Это лекарства?

— Лучше. Это лекарства, доктора и лучший организатор по медицинской части во всем 2-м Сибирском.

За спиной раздался еле слышный шелест шагов, и я даже со всем своим чутьем смог уловить их лишь в самый последний момент.

— Я рада… — голос княжны коснулся моего уха, а сама девушка на мгновение оказалась так близко, что я ощутил запах ее губ. Но вот мгновение прошло, и Татьяна Гагарина с хитрой улыбкой уже стояла прямо перед нами. — Я рада, что вы так высоко цените мои заслуги, генерал.

— Ценю? Вы, наверно, не видели последние отчеты доктора Слащева. Ваши госпитали за счет скорости развертывания и организации работы дают трехкратный рост по количеству спасенных жизней. И как после такого вас не называть лучшей?

— Ну, местные доктора уже успели назвать меня выскочкой и сказали, что будут рады лекарствам, но вот лечением займутся сами. А! Еще и врачей моих пробовали переманить…

— И вы?

— Мы начали разворачивать госпиталь рядом с вокзалом. Тут удобнее всего будет сортировать раненых, а уж в том, что мне их привезут… — девушка улыбнулась. — Я буду рассчитывать на вас, Вячеслав Григорьевич, и на страшный армейский произвол, против которого наша медицина ничего не может поделать.

Кондратенко, который сначала слушал наш разговор с расширившимися глазами, не выдержал и фыркнул.

— С произволом можете рассчитывать на меня. Моих солдат я вам разрешу осматривать и лечить по вашему усмотрению. С Фоком будет сложнее, но… Думаю, мне есть что предложить Стесселю, и мы решим все вопросы на его уровне.

Я на мгновение замолчал. Прекрасно понимаю, что именно Кондратенко может предложить коменданту Порт-Артура — славу. Славу не только защитника города, но и вдохновителя устроенного генералом прорыва. Обидно…

— Вы уверены? — я внимательно посмотрел на Кондратенко.

— А вы уверены, что ваши госпитали спасают больше жизней, чем обычные?

— Уверен.

— И я тоже.

Мы несколько секунд бодались взглядами, а потом я просто не выдержал и крепко обнял Романа Исидоровича. Настоящий мужик и настоящий офицер — как бы странно два эти слова не звучали рядом друг с другом. Особенно в этом времени.

— Если будет желание, то переводитесь к нам во 2-й Сибирский, — предложил я.

— Думаете, у вас найдется место для еще одного генерала? — удивился Кондратенко.

— А думаете, после Квантуна и Дальнего мне не дадут повышение?

— Если война закончится, то, может, и не дадут…

— Тогда можете не сомневаться, — моя улыбка растянулась на пол-лица. — Уже скоро 2-й Сибирский будет расти дальше, и толковый генерал, с которым я могу найти общий язык — это просто подарок судьбы.

Кондратенко все-таки мне не поверил. Начатые царем переговоры, бегство японцев, освобожденный Порт-Артур и идущие к нам корабли Рожественского — ему казалось, что наша сила делает мир неизбежным. Поэтому он отправился смотреть, как доктор Павлов будет проводить операции на черепах еще недавно считавшихся безнадежными раненых, а я… Остался на вокзале. По регламенту поезд разгрузят за два часа, а там, по пути на север, он закинет меня обратно к Дальнему.

— Значит, еще не все? — княжна в отличие от генерала поверила мне сразу и на все сто.

— Одна Япония могла бы сдаться, но… Она не одна.

— Как все это… неправильно. Мы же люди, не звери, чтобы только и уметь, что рвать друг друга до крови ради лишнего куска мяса.

— Знаете, — мне почему-то захотелось рассказать это именно княжне. — Когда я уезжал из Дальнего, Мелехов и Огинский поспорили. Павел Анастасович считал, что мы должны добить японцев любой ценой, а вот Алексей Алексеевич… Ему казалось гораздо важнее то, что мы смогли проявить милосердие. Что солдаты почувствовали, что одним этим сильнее любого врага. Но стоит ли милосердие и другие душевные порывы жизней?

— Как врач… — вздохнула Татьяна, — я бы сказала, что не стоит. Но я не доктор, я человек. И, глядя, куда с каждым днем все быстрее и быстрее катится мир, я уверена, что одним оружием это не остановить. Какие бы смертоносные силы мы ни поставили себе на службу, войны не прекратятся сами по себе. Их можем остановить только мы сами, а для этого… Как раз и нужно милосердие.

— Я…

— Я вижу, что вы пока мне не верите, — рука девушки поднялась и остановилась на моей щеке. Такой простой жест, но у меня от него мурашки по всему телу побежали. — Это не страшно. Вы очень умный, Вячеслав Григорьевич, однажды вы обязательно поймете.

Рука Татьяны скользнула вниз, но я в последний момент перехватил ее. Не то, чтобы я был готов поверить в благородство, душу и все такое, но… В этот момент я впервые по-настоящему об этом задумался. Задумался, почему здесь и сейчас эти вопросы поднимаются, почему они еще важны и почему, похоронив под тоннами сарказма и цинизма, про них совсем забыли в мое время.

Лондон

На чайных столиках из красного дерева лежали последние номера «Таймс» и «Джейнс Файтин Шипс», в креслах из толстой кожи помимо лорда Чарльза Бересфорда сидели пять джентльменов и два гостя. Один, из Франции, что иронично, носил совсем не французскую фамилию, а другой, из Соединенных Штатов, и вовсе отзывался на свою с запозданием, что говорило о том, что ее придумали совсем недавно. Возможно, специально для этой встречи.

— Почему переговоры с Россией еще продолжаются? — спросил американец. — Разве вы не хотели оборвать их, как только японская армия окажется в безопасности?

— А вы не читали доклады от молодого Пейджа, которого приставили к армии Макарова?

— К армии Линевича.

— Я все же буду называть армию по имени того, кто приносит ей победы. Так вы читали?

— Его речь про великую войну, которой Лондон теперь пугает дам на вечерних чтениях?

— К черту детали. Разве вы не видите главного? Этот рассказ показывает, что военное видение России кардинально изменилось. Уроки Крымской и Турецких войн выучены и переосмыслены, они готовы не просто сдерживать удары, а бить сами. Подумайте: что бы сделали царские чиновники раньше, введи мы блокады каких-то товаров? Просто начали бы искать внутренние ресурсы, пытаться перетерпеть, считая, что нам тоже придется непросто. Наивная попытка выиграть на чужом поле боя, где мы можем писать те правила, которые нужны именно нам. А что было в том рассказе? Никакого сдерживания, удар на удар…

— Бредни одного генерала, Николай на такое не пойдет.

— Идеи даже одного генерала не могут взяться из воздуха. Так или иначе их формирует общество, а значит, у нас появилась очередная важная задача. Найти этот новый центр силы и по возможности уничтожить.

— То есть вы хотите завершить войну как есть? — не сдавался американец. — Не боитесь, что через пару лет, когда Россия обживется на новых территориях, она закроет их для всех остальных? Или даже не через пару… Придет эскадра Рожественского, и уже летом 1905-го все наши дела в Китае и Японии окажутся под ударом.

— Одни цели — вовсе не повод отказываться от остальных, — лорд Бересфорд пожал плечами. — Англия оценила новое оружие русской армии, и в ближайшие дни мы начнем свое производство так называемых броневиков. Отдельные площадки откроют «Виккерс», «Вулсли» и… — он бросил взгляд на француза и дождался его кивка. — Также мы рассчитываем на мощности «Шарон» и «Дьон-Бутон».

— И что вы будете выпускать?

— Улучшенную модель «Симмс», прототипы которой были освоены еще два года назад. Кто бы мог подумать, что мы не нашли этой идее применения, а русские превратили ее в главное орудие победы.

— А оружие и броня? — подал голос один из молчавших до этого джентльменов.

— За техническую часть отвечают Фредерик Симмс и Хайрем Максим. Они изучили итоги сражений при Ляодуне и Квантуне и считают, что пушки для броневика избыточны. Лишний вес, медленная стрельба. Пулемет калибра 7,62 на круговой платформе, броня 6 миллиметров, оптика от «Барр и Страуд» — в итоге мы получим машину, которая окажется в разы быстрее, точнее и дешевле русских. За три месяца мы сможем сделать около тысячи штук и к началу новой военной кампании поставить их в Японию.

— А что у вас? — молчаливый лорд посмотрел на американца. Тот думал было придержать детали, но не выдержал взгляда.

— Мы собрали команду, — начал тот. — За техническую часть отвечает Генри Лиланд, тот самый, который два года назад основал «Кадиллак мотор компани». За оружие — Элберт Холл, он, кстати, тоже склоняется к тому, что на броневик нужно ставить не пушку, а пулемет, и как раз дорабатывает для этого последнюю модель «Браунинга». В качестве базы можно использовать уже готовые моторы и корпуса от «Вайт модел Ди» и «Томас Флаер 22», останется только добавить броню. И тогда через три месяца мы смогли бы поставить Японии уже две тысячи машин.

— Итого три тысячи, — задумался Бересфорд. — Более чем достаточно, чтобы переломить ход войны, русским при всем желании столько не собрать.

— Если они не воспользуются помощью со стороны. Германия тоже запускает две линии. Легкие машины на базе Даймлера с броней всего 4 миллиметра, зато сразу с тремя пулеметами МГ-08, и тяжелые на базе «Эрхарт ЕВ-4», броней и вооружением для которых будет заниматься уже сам Крупп. Также еще зашевелились Австро-Венгрия, Италия, Испания — в общем, варианты есть…

— Неважно, — французский гость оборвал американца. — Если что, все лишние машины на рынке мы выкупим для себя. Нам они в любом случае пригодятся в Африке, а России пора напомнить ее место. А то они уж слишком увлеклись своей игрой и забыли о своих главных обязательствах.

Бересфорд улыбнулся про себя. Французы за долгие годы противостояния с Англией многому у нее научились, в том числе и умению вовремя ослабить того, кого в глаза будут называть другом и союзником. Появится возможность, они ударят и по ним, но сейчас… Именно Россия подставилась, показав слишком много силы, и надо было ставить ее на место.

* * *

Сорок восемь часов перемирия подошли к концу, но из Петербурга пришло сообщение, что война откладывается еще на неделю. Впрочем, сейчас все равно некому было сражаться. Наши основные силы были на Квантуне, японцы — в полном составе убрались на Корейский полуостров, оставив после себя только забитый телами город. И вот пришло время вернуть в Дальний русский флаг.

Я хотел было сразу отправиться в штаб, когда меня перехватили Огинский с великим князем Борисом и попросили лично доехать до брошенного порта. Судя по их лицам, там меня ждало что-то необычное, так что я не стал отказываться и перехватил поводья приведенного для меня коня. Незнакомый и довольно дикий, будет трясти. Зато по пути можно будет задать пару интересных вопросов.

— Ваше высочество, — кивнул я Борису и тут же продолжил. — А почему вы не уехали из Дальнего вместе с Юсуповым? Прикоснулись бы к славе снятия осады с Порт-Артура…

— Думаете, я остался, чтобы проследить за перемирием и чтобы ваши офицеры ничего не натворили? — Борис ответил вопросом на вопрос.

— Уверен, что нет. Вы успели меня узнать и понимаете, что ни они, ни я свое слово не нарушим. Так почему?

— Я… — Борис сглотнул. — Хотел убедиться, что был прав, когда убеждал вас выполнить приказ.

— Готовность нести ответственность за свои решения и поступки. Достойно, — я был удивлен.

Но тут удивился еще больше. Среди лежащих на берегу тел стоял молодой японец в черном мундире с золотыми пуговицами — значит, офицер. Геральдику на воротнике не разглядеть, а вот орден на груди — что-то очень важное и дорогое. Вот, значит, зачем сюда попросили заехать именно меня. Я поправил поводья и повернул коня в сторону японца.

— Спасибо, что не стали давить тех, кто еще жив, — японец опустился на одно колено, потом положил катану поперек вытянутых ладоней и склонил голову.

Он что, думал, что я мог бы приехать сюда на броневике?

— Что он хочет? — осторожно спросил Борис, который тоже оказался не в курсе происходящего.

— Вы давно не были на войне? — я невольно улыбнулся. — В 1812 году подобные сцены, только в исполнении французов, не были редкостью.

Я спрыгнул с коня, подошел к замершему японцу и взял его катану. Несколько секунд внимательно ее рассматривал, а потом протянул обратно.

— Я принимаю вашу сдачу в плен и, понимая, зачем вы это сделали, с искренним уважением возвращаю ее вам.

— И зачем я остался? — японец вскинул голову.

— Чтобы проследить, что мы не бросим ваших раненых, тех, кого еще можно спасти, — я пожал плечами. — Меня зовут Макаров Вячеслав Григорьевич, генерал-майор Русской императорской армии.

— Я — Катиширикава-но-мия Ёсихиса, член императорского дома Ямато, генерал армии Его Императорского Величества, — японец представился.

Большая шишка, вот только возиться теперь с ним… И ведь не отправишь такого куда-нибудь в тыл, еще обидится, и я получу скандал на ровном месте. Разве что… Я бросил взгляд на Бориса и улыбнулся: великий князь — это не только проблемный подчиненный, но еще и идеальный человек, чтобы сбросить на него такого пленника.

— Вячеслав Григорьевич? — Борис поежился. — Вы что-то задумали?

— Ничего подобного. Просто проследите за нашим гостем, оформите все положенные бумаги, потом можете показать ему лагерь, но… Обязательно загляните к Ванновскому, он приставит к вам человека и поможет организовать все так, чтобы принц не увидел ничего лишнего.

Я помахал растерянно переглянувшейся парочке и поехал обратно в город. На берегу все уже было решено, а у меня оставалась еще целая куча своих собственных дел… Пусть за двое суток перемирия мы и успели немного прийти в себя, разобраться с ранеными и поврежденной техникой, но другие-то задачи никуда не делись. Наладить поставки продовольствия, организовать ночевки, ротацию, потом разбор японских позиций, перепись взятой добычи. От выкопанных мин и снятой колючей проволоки до новой батареи гаубиц, которую просто забыли в одном из брошенных составов на железной дороге.

И, конечно, самое главное. Я каждый день искал людей, которые могли бы сделать 2-й Сибирский сильнее. Среди других частей, среди раненых, среди добровольцев. Офицеров, инженеров, даже ученых-теоретиков. Я не сомневался, что уже скоро враг попробует перехватить инициативу, но и мы не будем стоять на месте!

Глава 10

Новый корпус Путиловского завода располагался чуть дальше от порта, чем старые здания. Не очень удобно, особенно сейчас, когда еще не успели подвести ветку железной дороги. С другой стороны, рядом протекала река Екатерингофка. Короткая, всего четыре с хвостиком километра, зато по ней можно было выйти и на фарватер Невской губы, и на Обводный канал, и на Большую Неву.

— Хорошее место, — кивнула сама себе Анна Нератова и несколько раз выдохнула, собираясь с мыслями.

— Анна Алексеевна, — почти сразу же сбил ее Сашка Микулин, студент из Михайловского инженерного, которого девушка привлекла в качестве помощника. — Ваш отец передает, что задержал новое собрание акционеров на месяц. Так что надо постараться, чтобы в следующий раз вам было что им показать.

— Покажем, — уверенно сказала Анна, хотя внутри этой самой уверенности ей очень не хватало.

Зайдя внутрь будущего цеха, девушка огляделась. Высокие потолки, чистые полы, стены и огромные окна — даже без оборудования и рабочих тут уже чувствовался размах… Впрочем, одних станков и простых людей для создания того, что ей нужно, было катастрофически мало. Прежде всего Анне были нужны инженеры, которые смогут направить процесс, довести до ума идеи… Собственно, их сейчас ей и нужно было убедить присоединиться к проекту, к заводу, к ней!

Осмотрев на ходу еще один будущий цех, девушка открыла неприметную дверь и зашла в следующее помещение. Уже небольшое, но обставленное. Стол, стулья, чай с печеньем и они.

— Доброго дня, господа, — Анна улыбнулась и оглядела тех, кого ей удалось собрать.

Тринадцать мужчин, все в возрасте, с хмурыми взглядами, в каждом из которых явственно читается вопрос «и что же я тут делаю». Еще один мысленный вдох-выдох, Анне пришлось приложить все усилия, чтобы не поправить юбки, пряча за их шелестом смущение и отвлекая внимание от покрасневших щек. Вдох-выдох. Очень страшно. С другой стороны, пути назад нет. Если она сейчас не справится, то все мечты будут растоптаны на корню: никто больше никогда не станет воспринимать ее всерьез. И тогда… Может, действительно начать, как советовал в переписке Макаров?

— Если честно, изначально я думала, что будет проще собрать молодых инженеров, — Анна чуть не вздрогнула, увидев, как сразу несколько человек напряглись, словно собираясь встать. — Даже с кем-то поговорила. Но, как оказалось, молодежь сейчас больше интересует накопление капиталов и карьера. А сделать что-то для России без государственных денег, без высоких покровителей и под смех тех, кто не верит, что мы можем обойти другие страны — все в один голос заявили, что это для стариков, которым уже нечего терять. Собственно, так я и собрала именно вас. И теперь главный вопрос: как вы смотрите на то, чтобы годик поработать ради будущего нашей армии?

Анна замерла. Сейчас либо все разом закончится, либо…

— А вы умеете удивить… Анна Алексеевна, верно? — первым улыбнулся мужчина с похожей на треугольник головой и такой же бородой. Владимир Григорьевич Шухов, инженер, автор множества статей по добыче нефти и проектированию сложных конструкций, от мостов и башен до артиллерийских платформ. Впрочем, последнее он, кажется, пока не афишировал.

— Хорошая шутка, — согласился его сосед, также приехавший из Москвы Николай Егорович Жуковский. — Новые дела — это не для молодых, а для старых. Надо будет рассказать Дмитрию Павловичу и остальным нашим в Аэродинамическом институте.

Дмитрий Павлович — это Рябушинский, меценат, энтузиаст и одна из проблем, с которой Анне надо будет иметь дело. Мало ведь найти нужных людей, мало их убедить, надо будет их еще и увести на Путиловский хотя бы на год. А того же Жуковского ей так просто точно не отдадут.

— Это не шутка, — девушка покачала головой. — Просто я решила быть с вами с самого начала предельно откровенной. Потому что без этого вы мне не поверите. Точно не настолько, чтобы согласиться остаться.

— И во что же мы не поверим? — следующий вопрос задал человек не в гражданском, а в военном мундире.

Александр Григорьевич Дукельский — с этого года начальник артиллерийского технического бюро и один из создателей 10 и 12-дюймовых башен для броненосцев типа «Пересвет» и «Ретвизан». Один из важнейших людей в будущем проекте, если, конечно, у нее все получится. Анна снова медленно вдохнула. Выдох…

— Вячеслав Григорьевич Макаров выделил все свои средства, а Путиловский завод готов предоставить все свои мощности, чтобы в ближайшее время Россия смогла создать новый перспективный броневик. Даже два. Один — тот, что мы должны будем поставить в серию уже через месяц, и второй — здесь у нас будет запас примерно до 1907 года.

— И зачем вам мы? Прежде всего, я? — следующий вопрос задал Николай Александрович Шапошников. — Или, думаете, без профессионального математика ваши инженеры сами ничего не посчитают?

Анна мысленно выругалась. Как же с ними со всеми тяжело: неудивительно, что того же Шапошникова со скандалом попросили из Московского технического. Хорошо, что остальные пока молчат. Девушка быстро пробежалась взглядом по всем занятым стульям.

Доливо-Добровольский — исследователь трехфазной системы тока и ее применения в разных системах приводов. Шателен — электрические машины и трансформаторы. Поморцев — создатель и энтузиаст оптики для изучения облаков, но и для прицелов эти наработки более чем подойдут. К нему же в пару Алексей Николаевич Крылов — сейчас заведующий Опытовым бассейном и большой специалист по системам стабилизации орудий при качке.

По связи, увы, не удалось вытащить Попова, зато Анна смогла пригласить его недавнего помощника, Рыбкина, который как раз отошел от дел и был не особо занят. И Розинга — этот, правда, специализировался на чем-то совсем странном. Хотел научиться передавать даже не звук, а изображение, но безумные идеи — это еще не повод отказываться от хорошего специалиста. По орудиям же девушка рассчитывала на одного из недавно принятых в Михайловское училище профессоров, Леонида Лазарева, двух опытных инженеров со старых линий, ну и на инструкции, присланные самим Макаровым.

— Ваша задача, Николай Александрович, очень простая и в то же время невероятно сложная, — Анна окончательно взяла себя в руки и все-таки ответила на заданный математиком вопрос. — Если у нас получится то, ради чего я вас собрала, это будет значить — тысячи новых машин для армии. Совершенно новых! И людей нужно будет учить ими пользоваться. Не загонять под пушки и на мины, не сжигать без толка, а выжимать каждую лошадиную и человеческую силу, что мы туда заложим! А для этого нужно будет учить. Создавать опытные классы, учиться самим, а потом передавать этот опыт уже в боевые части. Не сухими учебниками, а на практике, не «кто хочет, тот и учит», а вбивая новые знания палками. До соплей и кровавого пота!

— Кажется, у вас, Анна, не очень простые отношения с учебой, — хмыкнул Шапошников, но было видно, что он остался доволен. А там и остальные начали просыпаться.

— Так какой же броневик вы от нас хотите? — спросил за всех Шухов.

— Мощный! Нам нужен двигатель хотя бы на 100, лучше на 200 лошадиных сил. Броня, которая сможет держать выстрел любой полевой пушки. Конструкция, что заставит попотеть даже самого опытного артиллериста, который попробует по нам попасть. Нужны будут скорость, проходимость, надежность. Нужны будут обзор, связь и, конечно, орудие, с которым такие броневики смогут играть роль не поддержки, а ядра прорыва вражеской обороны.

— Красивые слова, — возразил Дукельский. — Я бы тоже не отказался создавать лучшие орудийные башни для нашего флота, вот только всегда есть ограничения. И те же броневики «Шаррон» или то, что использовал против японских дикарей Макаров — будем честны, это максимум, что возможен на текущем уровне развития промышленности.

— Но все ли мы знаем об этом текущем уровне? — Анна вытащила из рукава платья письмо Макарова. — Вот Вячеслав Григорьевич пишет, что при разборе затонувших «Асамы» и «Касуги» он обнаружил в башнях очень интересную систему стабилизации. Где-то использовались пружины, а где-то специальные стержни, которые сдерживали инерцию разворота за счет скручивания, добавляя ходу ствола плавности.

— Это торсионные стержни, — немного растерянно начал Дукельский и, заметив, что не все понимают, что это, поспешил добавить. — Есть несколько способов противодействия качке. Пружина работает за счет сжатия, рессора — за счет изгиба, ну и торсион — за счет скручивания. Мы их использовали, чтобы компенсировать возвратный импульс тяжелых орудий после выстрела. Но при чем тут ваши броневики?

— А давайте покажу! — Анной уже овладел самый настоящий азарт.

Вскочив на ноги, девушка подошла к выходу и распахнула дверь в цех, куда за это время как раз успели завести две машины. Одна — типичный броневик, рамы для которых сейчас собирались на Путиловском, а вторая… Она выглядела словно волк рядом с собакой. Вроде бы и похоже, но в то же время сразу понимаешь, кто тут домашний питомец, а кто — машина для убийства.

— Что это? — спросил Шухов.

— Вторая машина — это образец. Генерал Макаров собрал его сразу после штурма Инкоу и отправил к нам, чтобы мы смогли увидеть на практике некоторые его идеи.

— Внутри гораздо больше места, — Жуковский, словно мальчишка, забрался наверх и заглянул в люк.

— Здесь как раз используется экспериментальная подвеска из трех торсионных валов, — пояснила Анна. — К сожалению, у них оказалась очень низкая надежность, и поэтому пока в боевых машинах от них отказались, но в будущем…

— Меньше веса, больше места, — Жуковский как фанат авиации сразу оценил плюсы.

— Рассчитать и изготовить торсионы для машины весом в три тонны будет очень сложно, — Дукельский как практик был настроен гораздо более скептично.

— Три тонны — это только сейчас кажется много, — Анна бросила быстрый взгляд на письмо Макарова. — К 1907 году мы должны выйти на 10 тонн, причем не для тяжелого, а для среднего броневика.

Собравшиеся мужчины переглянулись, и теперь к сомнениям в их взглядах тоже добавился азарт.

— А это что? — Шателен залез внутрь макаровского броневика и, приметив следы проводов, нашел нишу с дополнительным бронированием.

— Место для радиотелеграфа, который питается от динамо-машины. Тут же антенна, которую можно выдвинуть до трех метров в высоту.

— А сама станция?

— Вячеслав Григорьевич хотел бы сохранить эти свои наработки в тайне. Впрочем, здесь у нас развязаны руки, и если сделаем лучше, то он готов платить от тысячи рублей до миллиона за каждое нововведение в зависимости от степени его полезности.

— До миллиона? — на этот раз вскинулся Розинг. — Не знал, что Макаровы так богаты.

— У Вячеслава Григорьевича разрешение лично от царя на развитие своего города на Дальнем Востоке. И, как я слышала, только на днях он продал китайцам каких-то тракторов на 20 миллионов. Так что в его финансовой состоятельности можно не сомневаться.

— А это что? — Крылов очень внимательно изучал скелет броневика, замеряя углы и что-то набрасывая в небольшом красном блокноте. И вот он приметил несколько трубок в задней части машины.

— Это еще не доработанная система, — Анна снова сверилась с записями. — предполагается, что в ближайшем будущем враг станет наводить на нас свои пушки с аэростатов, поэтому Вячеслав Григорьевич предлагает прикрываться от них дымовым облаком. По этим трубам, как по мортирам, где-то на двадцать метров вверх выкидываются специальные гранаты. Если так сделает целый взвод, то заметить машины с воздуха станет практически нереально, и у нас появится возможность перекидывать целые соединения даже по открытому пространству.

— Очень интересно, — закивал Крылов. — Но тогда нам бы в команду еще химиков, чтобы правильно рассчитать составы для таких гранат.

Теперь пришла очередь уже Анны делать заметки. Девушка на мгновение отвлеклась, а когда подняла голову, вся собранная ею команда работала сама по себе. Они что-то обсуждали, о чем-то спорили. А потом одна за другой начали рождаться идеи того, что они смогли бы разработать для армии. Вернее, сначала эти энтузиасты были готовы остановиться на самом первом пришедшем в их в головы варианте, но тут уже Анна сделала то, ради чего и пришла сюда. Напомнила им о сроках, о критериях, которые точно нужны армии… И работа закипела вновь.

Казалось бы, что можно сделать за один день? Но они успели очень много!

* * *

Сижу, расшифровываю послание из Санкт-Петербурга от Анны Нератовой. Слава репутации Путиловского, деньгам и амбициям девушки — она смогла собрать вокруг себя поистине интереснейших людей. А уж предложенные ими варианты будущих броневиков… Ближайшая версия, которую они начнут массово собирать уже через три недели, оказалась не столь революционной, как мне бы в глубине души хотелось, но и так эти ученые мужи смогли нащупать несколько решений, до которых я просто не додумался.

Например, бензиновые двигатели. Я-то уперся в дизели, но здесь и сейчас разработанные в том числе и для набирающей силу авиации моторы давали большие обороты, весили всего ничего и, главное, почти не вибрировали. Да, технологически они были сложнее, но их уже выпускали, и купить готовые моторы вместе с лицензией было несложно. Так, команда Нератовой нацелилась на 30-сильный французский «Панар», который уже опытно собирали в России. И в качестве запасного варианта — на 40-сильный «Даймлер», но с германскими лицензиями было сложнее, так что пока непонятно, что в итоге выгорит.

В качестве перспективного двигателя выбрали 8-цилиндровый «Рено» — с ним придется, конечно, много работать, запуская производство почти с нуля, зато в итоге мы могли замахнуться на сердце для будущих машин с мощностью 120–150 лошадиных сил.

— Что думаете? — я подвинул бумаги Мелехову и стал ждать его реакции.

После бегства японцев Павел Анастасович замкнулся в себе, и вот я решил попробовать так его вытащить. Да и учитывая, что именно он участвовал в запуске половины моих производств, скрывать что-то от Мелехова я точно не видел смысла.

— Если расточить цилиндры и бензин найти почище, то сможем и двести выжимать, — тот кивнул. Пока без особого энтузиазма. — Маленькие моторы тоже можно будет разогнать. Только где столько бензина взять?

— Пришлют, — я потер руки. — У нас и у самих теперь связи на Кавказе, и наши новые друзья с нефтью на ты. Вот тут расчеты.

— Так, — Мелехов почесал лоб. — расход 60 литров на 100 километров, в среднем броневик делает 30 километров в день, итого 18 литров. В месяц это половина тысячи примерно. То есть на 200 машин, как у нас было перед Цзиньчжоу, нужно 108 тысяч литров или 86 тонн бензина. А это…

— Всего пятьсот бочек по 200 литров, — я довольно закивал. — Когда думал без цифр, казалось, что-то нереальное будет. А посчитали, и вполне. А если еще сделать специальные железнодорожные цистерны, то пяти штук хватит, чтобы перевезти месячный запас.

— Надо будет еще правильно хранить этот бензин. И доставлять, — задумался Мелехов.

— Анна пишет, что бензин стабилизируют, так что нам останется просто не нагревать и не открывать бочки или цистерны раньше времени.

— Тогда… выкопаем подземные хранилища. Еще нужно будет выделить часть старых броневиков, чтобы все это развозить по полю боя. И для хранилищ с бензовозами понадобится охрана, а то больно уж лакомая цель для диверсантов получается.

— Тогда, — я сделал себе пометки, — возьмите на себя хранение и доставку, охрану же я скину Ванновскому. Дальше?

Мелехов кивнул, и мы продолжили изучать, какие машины в итоге сможем получить. На первых броневиках корпус будет еще, как и сейчас, клепанным, но дальше обещали уже полностью сварной. Дальше броня — даже на средних машинах с учетом увеличенной мощи ее можно будет усилить до 15 миллиметров и…

— Сейчас продолжаем ставить 47-миллиметровые пушки или пулеметы, — читал я. — А вот в новой модели обещают разместить полноценную 76-миллиметровую пушку. С укороченным стволом, но полноценную!

Почему-то мне кажется, что наши ученые уж слишком размахались, и потом придется довольно сильно урезать наши хотелки. Но сама готовность пытаться идти так далеко — уже впечатляла.

— Уже хочется это увидеть, — в отличие от меня Мелехов, в котором не осталось и следа от недавней хандры, просто поверил. Вот он целебный эффект машин с большими пушками на взрослых мужиков. — А еще бы поскорее опробовать на японцах!

— Опробуем, — я не сомневался, что, несмотря на перемирие, у нас еще точно будет для этого шанс.

И от готовых решений мы перешли к вопросам, в которых Анна и ее команда еще сомневались. Подъемная командирская башня — было интересно, но пришлось вычеркнуть, слишком много места занимал подобный механизм. Двойной мотор для тяжелых вариантов машин — да. Покупка лицензии некоего Кегресса… Незнакомое имя. Я вчитался в детали и через минуту удивленно отложил бумаги. Кто бы знал, что в это время уже было что-то подобное?

— Думаете, надо? — спросил Мелехов, увидев, как я ставлю пометку «да». — Все-таки гусеничная тележка вместо задней пары колес существенно утяжелит машину.

— Зато повысит проходимость. И «Бори» можно будет без опаски использовать. А если к модели 1907 года мы ее доработаем, чтобы всю машину целиком поставить на гусеничную платформу, то наши броневики смогут проехать по любому бездорожью!

— Кстати, а названия для них уже есть? — неожиданно встрепенулся Мелехов.

— Нет.

— Тогда можно?

— Ну, попробуйте, — мне стало интересно.

— Первый, который будут делать еще по нынешним схемам, давайте назовем «БМ-5 Артур».

— БМ — броневая машина. Пять — потому что в 1905 году их начнут поставлять. А Артур — потому что мы все это время шли его освобождать?

Мелехов закивал. Действительно — просто, понятно и не пустой звук для каждого, кто топтал вместе с нами маньчжурские пыль, снег и камни.

— А для перспективного?

— А для него… Давайте предложим выбрать солдатам и офицерам из броневых частей! Они понесли огромные потери, но ни разу не дали усомниться в своей храбрости. Можно?

— Можно, — решил я. — Это действительно будет справедливо.

Глава 11

Ноги князя Ито бесшумно ступали по тщательно отполированным доскам из темного дерева, которыми был выстлан пол императорской резиденции. Сколько им лет? Сколько ног, колен и голов касались их за эти годы? А сколько видели ширмы бёбу? На них самих изображены безмятежные горные вершины, но люди-то совсем другие… И словно напоминание об этом среди рисунков природы были добавлены цитаты древних героев и мудрецов. Чтобы ни одно поколение японцев не забывало о доблести предков!

Взгляд Ито скользнул дальше. Окна, прикрытые рисовой бумагой — мягкий свет, мягкая сила, которой и должна была стать Япония, но… Яркое пятно современных латунных ламп и провода, налепленные на древние стены — зачем они? Зачем уничтожать старое ради нового? Зачем спешить, забывая, что даже новые дома хорошо стоят только на крепком фундаменте?

— Хиробуми, а вот и вы, — маркиз Сайондзи Киммоти сделал еле заметный шажок навстречу Ито.

Князь огляделся, и сразу стало понятно, почему старый либерал, вечно боящийся усиления армии, так встревожен. Все остальные собравшиеся были из ястребов. Маршал Ояма и генерал Ноги, прибывшие лично оправдываться за поражение под Порт-Артуром. Контр-адмирал Сибаяма Дзиро — представитель флота. Странно, что не сам Того… И, конечно, увеличивший втрое свое состояние на военных заказах граф Ямагута Аритомо.

— Жалко, что Каору не сможет сегодня быть тут с нами, — немного лениво заметил тот, и Ито понял, что с трудом держит себя в руках.

Его сторонника чуть не убили, и этот человек сейчас фактически признается, что это его люди нанесли подлый удар.

— Не стоит ругаться, — в зал неспешно зашел император Минамото и сразу же махнул рукой, показывая, что сегодня можно обойтись без церемоний. — Давайте лучше сразу перейдем к делу. Ивао, — его взгляд уперся в маршала Ояму, — расскажите нам, как же так получилось, что наша армия, несмотря на все пополнения, несмотря на миллионы иен, потраченных на тонны снарядов и оружия, была разбита за считанные дни.

— Макаров…

— Макаров — знаю. А вы знаете, что мне теперь каждый день приходится переписываться с Николаем? И в декабре к нам приедет русский посол, чтобы подписывать мирное соглашение, которое лишит нас любых территорий на континенте?

— Так, может, это и к лучшему? — Ито воспользовался повисшей паузой. — Россия, получив то, что хочет, сможет пойти на нужные нам уступки. Я слышал, что они продают Китаю машины для обработки земли… Не знаю, насколько они полезны, но разве это не говорит о главном? Россия готова торговать, она готова открывать свой рынок, и Япония смогла бы добиться большего торговлей, а не военной силой.

— Что ж, тогда я буду рад, если именно вы, Хиробуми, станете представлять нас на переговорах, — на лице императора на мгновение мелькнула злая усмешка. — Только помните, нужно успеть до прихода 2-й русской эскадры, пока хотя бы на море мы можем диктовать свои условия.

Ито ожидал возражений, споров, но все молчали, словно… Словно уже успели все обсудить еще до его появления и теперь просто играли спектакль. Пустые разговоры, пустые обсуждения — встреча заняла целый час, но затраченное время и усилия лишь укрепили Ито в его подозрениях. Покинув дворец и добравшись до экипажа, он подал руку ожидающей его даме.

— Не боитесь, что вас узнают? — спросил Ито у своей спутницы, как только за ними закрылась дверца.

— В Японии не принято смотреть на лица женщин, — Казуэ Такамори пожала плечами. — Тем более когда у нее в руках зонт и всегда можно спрятаться в его тени.

Девушка выглядела предельно собрано, но в то же время на ее губах то и дело мелькала улыбка. Ито невольно вспомнил, как встретился с ней и ее братом в Пекине, и как они выставили свое условие. Хоть тушкой, хоть чучелом, но вернуться на родину… Он тогда спросил, отпустит ли их Макаров, но эти двое ни мгновения не сомневались, что тот согласится. И потому что не терпит держать свое окружение силой, и потому что знает, что здесь они тоже смогут приносить ему пользу.

Тогда Ито сомневался, что двое беглых Такамори действительно окажутся полезны, но вот…

— У меня будет задание для вас с братом, — он внимательно посмотрел на Казуэ.

— Я слушаю, — та моментально стала предельно серьезной.

— Мои противники слишком спокойны, и я вижу для этого только одну причину. Наши английские и американские союзники что-то им пообещали, и вы должны узнать, что именно.

— Как?

— Надо проверить порты, которые контролируются семьей Ямагута. В Нагасаки и Йокогаму они бы не полезли, слишком там все на виду. А вот порт Кобе… Там много складов для английских товаров из Индии, также там есть дороги до промышленного района Осака-Киото. Надо будет проникнуть туда и узнать, что замыслили наши противники.

— Хорошо, — Казуэ задумалась, а потом неожиданно добавила. — А что вы скажете про Сасебо?

— Военная база, порт буквально на пару кораблей. Вряд ли небольшая поставка смогла бы настолько вдохновить нашего императора. Нет, тут нужна рыбка покрупнее.

— И тем не менее, мне кажется, стоит проверить и его тоже, — Казуэ отвела взгляд в сторону, но все же продолжила спорить.

Князь Ито неожиданно понял, что его это раздражает, но в то же время… Опыт и чутье, которых набрались Такамори во время работы на Макарова, не стоило сбрасывать со счетов.

— Хорошо, проверьте все. Буду ждать вашего доклада. И помните, от вашей решительности может зависеть не только судьба этой войны, но и судьба всей Японии.

* * *

Стучат колеса поезда, еду в госпиталь и думаю о том, что я бы и просто так с радостью туда заглядывал. Есть там приятные лица, есть… Но сегодня причина более привычная для военного времени: в сознание пришел захваченный нами в плен японский генерал и попросил о личной встрече. Ну и как дворянину мне в такой просьбе отказать сложно.

— Вячеслав Григорьевич, — дверь отворилась, в купе заглянул Ванновский и покачал головой. — Алексеев все так же отказывается идти на контакт.

— Жаль… — я тоже изобразил сожаление.

Изобразил, потому что уже успел смириться, что к флоту меня точно не подпустят даже на пушечный выстрел. Это стало понятно еще во время поездки в Порт-Артур, потом, когда наместник в первый раз уклонился от разговора, ощущения переросли в уверенность… А у меня была такая идея, как можно повысить шансы нашего флота против японского даже до прихода 2-й Тихоокеанской! Кстати, на эту идею меня навели как раз Ванновский и его разведчики.

Они после Ляодуна взяли за привычку, как идут вперед, разматывать за собой катушку провода для телеграфа. Мол, это особый понт и шик — навести батарею, сидя в кустах чуть ли не с телефонной трубкой. С другой стороны, пока ни одного аппарата они не потеряли, так что я не мешал, а потом заметил, как Корнилов гоняет мастеров, заставляя сделать провод потоньше, полегче, да обертку промаслить так, чтобы хоть по лужам его тянуть…

И ведь загонял, добился своего! А я подумал, что если такой провод закрепить на торпеде да поставить простейшее реле, чтобы крутило хвост влево-вправо, то точность подобных атак вырастет в разы. Да что там точность — мы с такой штукой сможем хоть за угол бить. Конечно, будут и сложности — сделать плавник, чтобы провод не цепляло, следить за изоляцией, чтобы не коротнуло. Но оно того стоило, особенно если не упираться в текущие характеристики торпед.

Тем более что многое можно поправить прямо тут, в Маньчжурии. Нарастить корпус, увеличить запас топлива и хода, и мы бы таких дел наворотили… Но флоту это оказалось не интересно, о чем мне прямо и сказали. И теперь оставалось либо забыть про них, сосредоточившись только на суше, либо… Повспоминать частных энтузиастов, которые как раз в это время начинали делать первые подводные лодки.

А подводная лодка, если довести ее до ума, да с моими наработками даже в одиночку сможет попить крови хоть Японии, хоть ее покровителям. В общем, я написал в Санкт-Петербург Анне, чтобы она попробовала договориться с Григоровичем и Бубновым о покупке построенного в 1902 году «Дельфине». Не помню, приняли его на вооружение или нет, но до Первой Мировой войны особых побед у подводного флота не было, так что шанс договориться будет. Хоть с создателями, хоть с морским министерством…

Эх, если бы получилось привезти к нам уже готовую лодку, это был бы идеальный вариант. Нет — впрочем, тоже ничего страшного. Можно будет попробовать через них же собрать копию с учетом пары моих пожеланий. Ну и на крайний случай, если столичные инженеры будут перегружены или просто не пойдут на контакт, у меня под боком всегда останется Порт-Артур.

А в Порт-Артуре, как известно, есть некто Михаил Петрович Налетов — автор будущего первого в мире подводного минного заградителя «Краб». Его энтузиазм, мои возможности — и даже с местными силами к началу навигации 1905 года можно будет попробовать что-то сделать… В общем, по флоту я пока ждал ответов, не стесняясь просить то, что мне нужно, хоть все десять раз. Как бы тот же Алексеев скоро от меня не то что скрываться, бегать не начал.

— И еще… — Ванновский нарушил повисшую паузу, и, судя по его виду, следующая новость тоже была не из приятных.

— Говорите.

— Из Инкоу пришел странный доклад. Он должен был проходить по ведомству Алексея Алексеевича, да и жандармерию о таком сразу стоит предупреждать, но… Я взял на себя смелость придержать его и сначала сам по всем убедиться. А еще хотел вас попросить посмотреть. У вас взгляд легкий, вдруг заметите что-то, что мы пропустили.

— Глеб Михайлович, успокойтесь и давайте к сути. Что случилось?

— Темная месса. Больше двадцати мертвых тел, выложенных в форме странной фигуры. Все залито кровью… Если слухи поползут, то вас могут обвинить…

— В чем? — мне стало интересно.

— Ну, с точки зрения церкви… Попустительство бесовщине, а если захотят, то можно и к тому, что не защитили православную святыню, притянуть. Вы же понимаете, что как старший офицер вы по умолчанию должны знать все, что происходит на вашей территории. А значит, разрешили или, край, не остановили.

— А с точки зрения государства?

— Статья 185 уголовного уложения 1845 года с учетом редакции 1885-го — тут есть прямое наказание за оскорбление религии и кощунство, — Ванновский шпарил как по писаному, вот что значит образование. — Но мы военные, тут важнее будет устав, вот только и он не на нашей стороне. Вы же помните строчки: клянусь всемогущим богом быть верным государю императору и православной вере… Так что формально тут и нарушение устава можно приписать. При желании.

Ванновский не продолжил, но и так было понятно, что злопыхателей с желаниями у меня хватает.

— И наказание?

— Самое легкое: от отстранения до увольнения со службы. А если смогут что-то доказать, то разжалование и ссылка.

Я кивнул. Ситуация из странной глупости разом превратилась в серьезную проблему. Если бы мне самому нужно было убрать себя же из армии, то подобная подстава могла показаться неплохим решением. Вводит в смущение простых солдат, подрывает авторитет побед — мол, добыты не честью и храбростью, а черным колдовством. И время подобрано грамотно. Те, кто мог бы за меня вступиться во время активной фазы войны, сейчас просто умоют руки. Грядет мир, как считают в Ляояне, Харбине и Санкт-Петербурге, а значит, боевые генералы вполне могут и отправиться в отставку.

— Что ж, вы были правы, Глеб Михайлович. В такое место обязательно нужно будет заехать и проверить, не оставили ли наши враги каких-то следов, — решил я.

Посмотрим, что за ловушку мне тут решили устроить.

* * *

Поручик Измайлов проверял караул вокруг места преступления в ожидании приезда полковника Ванновского.

— А вы слышали новый анекдот про Буденного? — донесся до него голос одного из жандармской двойки на входе в фанзу с телами.

— Какой?

— Конница Буденного стояла перед обрывом. И все бы ничего, если бы не одно «но».

Второй жандарм заржал во весь голос, а поручик поморщился. Эти-то в сражениях не участвовали, не видели, как этот самый Буденный и его казаки прямо под пули скакали. Говорили, правда, что в тот момент японскую артиллерию уже подавили, но вот Измайлову показалось, что грохот пушек и свист пуль был ничуть не реже, чем до этого. И как после такой храбрости можно смеяться, причем над своими же?

Поручик уже хотел было приструнить жандармов, когда первый снова заговорил, причем на этот раз решил пройтись по самому Макарову.

— А что ты думаешь о генерале? — спросил он. — Я вот на завтраке общался с остальными нашими, и все считают, что принести в жертву десять своих солдат, чтобы победить японцев и спасти тысячи — это нормально.

— Я… — по голосу было понятно, что второй жандарм искренне растерялся. — Я не думаю, что это дело рук генерала. Да его и не было в это время в Инкоу.

— Так это мы нашли это капище вчера, — стало слышно, как первый начал размахивать руками. — А когда его устроили? Мы же не знаем. И как ты еще объяснишь, что генерал каждый раз так легко побеждает? Все остальные не могут справиться, а он и корабли потопил, и два раза линию обороны, которую германцы делали, прорвал. Ну, не бывает подобного просто так!

— А я думаю, что просто наши солдаты сильнее. А еще на нашей стороне правда. Вот японцы сражаются за Англию и Америку, а мы за себя. Да и местные к нам больше тянутся. Мы им помогаем, они нам — так ведут себя на своей земле, и тогда она тебе и помогать начинает.

— Видишь, ты тоже почувствовал, что земля помогает! — ни капли не смутился первый жандарм. — Значит, все правильно! Генерал тоже это понял и призвал древнюю силу нам на помощь…

И вот тут уже поручик не выдержал. Если до этого он допускал, что это просто попытка скоротать время, когда солдаты могут болтать о любых глупостях, то теперь… Уж больно складно первый из них клеветал на генерала. Уж больно ловко выкручивал слова своего товарища.

— Не двигайся, а то стрелять буду, — поручик вышел из укрытия, направив пистолет на замершую парочку.

Второй жандарм тут же растерялся, а вот первый встретил Измайлова лишь злобным прищуром.

— Как зовут? — Измайлов выдерживал дистанцию, как их учили на курсах по задержанию.

— Юлиан Кшивицкий, — представился первый жандарм, гордо вскинув голову.

— Петя… Петр, — второй еще ничего не понял. Ну да что с него взять, еще молодой.

— Петя-Петр, снимай ремень и вяжи руки Юлиану, — приказал Измайлов и приготовился в случае чего стрелять.

Поляк несколько мгновений мерился с ним взглядом, но потом все же не рискнул дергаться и завел руки за спину. Петр их связал, потом по команде Измайлова проверил карманы и вытащил оттуда и из-за пояса два револьвера. Дальше надо было конвоировать пленника в дежурную часть, но… Неожиданно к ним приехали. Собственно, сам дежурный капитан, разом побледневший, стоило ему только увидеть связанного Кшивицкого и Измайлова с оружием в руках, за ним полковник Ванновский, начальник разведки всего 2-го Сибирского, и… Последним с удивленной улыбкой показался сам генерал Макаров.

— За что задержали товарища? — спросил он, опередив остальных.

Еще и слово какое выбрал — «товарищ», словно проверяя.

— Заподозрил… — Измайлов чуть голос не потерял. — Сначала он анекдот про Буденного рассказал. Обидный.

Поручик был уверен, что генерал рассердится, но тот лишь улыбнулся и попросил рассказать, что именно он услышал.

— Ну да, не очень анекдот. Мне больше другой нравится. Выходит Буденный к казакам, все молчат. Буденный хмурится и говорит: разговоры в строю разрешаю, но только по делу. И шепотом.

Измайлов несмело улыбнулся.

— А хотите про меня? Тоже буквально вчера услышал, — Макаров неожиданно воодушевился.

— Обидный хоть немного или опять только похвальбы? — сквозь зубы буркнул Кшивицкий. Измайлов хотел было его одернуть, но генерал снова его остановил.

— Можно и обидный, только этот постарее будет. Зато как раз под ситуацию, — он криво усмехнулся. — Привели Макарова на допрос к царской охранке и спрашивают: признаешь, что злоумышлял против государя? Нет. Мы тебе зубы выбьем! Уже выбили. Мы тебя расстреляем! Стреляли в меня и не только из винтовок. Мы тебе жизнь испортим! Так нет у меня больше жизни, только служба… Ладно, иди командуй армией!

Ванновский не удержался и хмыкнул. Измайлов перевел растерянный взгляд с полковника обратно на генерала, потом на пленного поляка, который растерялся даже больше, чем когда на него пистолет наставили.

— В общем, как-то не очень у нас пока с анекдотами, надо смешнее придумывать, — закончил тем временем Макаров и уже цепко, по-военному, посмотрел на Измайлова. — А что-то кроме них было?

— Было, — выдохнул поручик и рассказал про остальную часть разговора.

На этот раз генерал понимающе кивнул и даже согласился, что Измайлов действовал совершенно правильно.

— Хороших вы людей вырастили, Глеб Михайлович, — поблагодарил он полковника, а потом приказал отвести его на место происшествия.

Самого Измайлова, когда он увидел все это впервые, чуть не вырвало. А Макаров лишь холодно огляделся, всматриваясь в какие-то только ему понятные детали. Изрезанные тела, кровь, странные фигуры…

— Внешний круг, смотрите, из пальцев выложены римские шестерки, — Ванновский тоже старался держаться уверенно. — Все вместе образуют непрерывное число зверя.

— Для трехзначных чисел у латинян были отдельные цифры, — Макаров покачал головой. — Работай тут кто-то серьезный, да по древним текстам, точно бы учли. А так — постановка для школьников.

— Школьников? — побледнел Ванновский и прикрыл мундиром лежащее перед ним женское тело. — Вы думаете, что любой смог бы так изрезать еще живых людей⁈

— Видите кровь? — Макаров же словно проводил лекцию для тех самых школяров. — Ее много в рисунках, но совсем нет возле ран. Что это нам говорит?

— Не знаю, — осторожно ответил Измайлов.

— Точно, вы же не медики. Но, возможно, видели в бою. Если ударить живого человека штыком, кровь польется целой струей. Если же тыкать труп, то в нем только дырок прибавится, а кровь если и натечет, то совсем немного.

— Получается, — задумался Измайлов, — эти тела изрезали уже после смерти?

— Именно. Причем, учитывая, что все убитые — белые люди, взять их могли либо в городских моргах, либо у нас в военных.

— А почему не привезти откуда-то издалека?

— Тела бы испортились, а тут процесс разложения только пошел. День с учетом морозов, может быть, два… — Макаров повернулся к Ванновскому. — Нужно будет провести проверку по всем моргам: не пропадали ли у кого трупы. Потом опознание. На случай, если это займет время, зарисуйте лица. Когда найдем пропажу, проверьте по списку операций и процедур, когда они были у нас, когда исчезли — тогда можно будет выйти на исполнителей.

— Что значит исполнителей? — тихо спросил Измайлов.

— Исполнители — это те, кто выполнил грязное дело. Есть ведь преступления, которые человек сам задумал, сам исполнил. А есть другие. Если человек богат, то он может нанять кого-то, чтобы тот все сделал за него. И тогда один будет исполнителем, другой заказчиком.

— Все верно, — пришел в себя Ванновский, — в уложении о наказаниях 1845 года уже как раз выделяют исполнителей, подстрекателей и пособников.

— Вот их всех нам и нужно будет найти, — подвел черту Макаров. — Привлеките наших докторов, пусть тоже осмотрят тут все от и до, может, еще что-то заметят. И начинайте копать. Причем не стесняйтесь привлекать молодых, — он неожиданно кивнул на Измайлова. — Как видно, они и дела не боятся, и головы у них светлые. Пусть покажут себя.

— Если будет много посторонних, то очень скоро новость доберется до прессы, — Ванновский еще сомневался.

— Если наш друг, — Макаров указал на пленного поляка, — действовал тут не сам по себе, а я в этом уверен… Тогда и наши враги уже обо всем знают. И они же пришлют прессу, когда им это будет надо. Так что поднимаем волну сами, когда они еще не готовы, и… Найдите преступника, пока меня не отстранили. Как вы там сказали, Глеб Михайлович, преступное попустительство бесовщине? Вот и не будем его допускать.

В этот момент поручик Измайлов впервые понял, чем на самом деле может закончиться это дело. Не просто страшной историей, а отстранением генерала… А если японцы снова нападут?

— Я все сделаю! — выпалил он и тут же поправился. — Мы все сделаем! Можете спокойно воевать, а со всеми внутренними врагами уже мы разберемся!

В этот момент поручик почему-то вспомнил деда, как тот рассказывал ему историю семьи… Их род, внесенный в Бархатную книгу, считался от черниговского воеводы Шаина. Тот пришел из степи, дал слово верно служить русскому царю, и с тех пор его потомки ни разу не нарушили даже буквы из той клятвы. А теперь пришла его очередь. Когда понимаешь, ради чего стараешься, ради чего нужно просыпаться по утрам и пахать до поздней ночи — вот она настоящая жизнь.

Глава 12

— Дрянь!

Удар тяжелой мужской ладони бросил Веру на пол.

— Бесполезная дрянь! — удар ногой прошел совсем рядом, а потом Станислава оттащили в сторону, но он еще долго кричал. — Столько людей! Я столько людей привлек! Охранка арестовала Людвига и Владимира! Мы поссорились с купцами, что оплатили беспорядки, которых не было! Деньги, люди — и все зря, только потому что одна трусливая дрянь испугалась выстрелить!

— Раз такой смелый, сам бы и стрелял, — Вера поднялась и плюнула под ноги кровью.

— Мне или кому-то еще нужно учиться! И мы будем это делать, раз ни на кого больше нет надежды. А ты могла бы закончить все еще неделю назад.

— Царь все время был прикрыт.

— Стреляла бы в тех, кто встал между вами! Упали бы и освободили тебе дорогу.

— Один выстрел, и суета прикрыла бы царя еще больше.

— Не оправдывайся!

— Не говори о том, в чем не разбираешься. Я сделала то, что должна была — сохранила в тайне наше оружие и возможность выстрелить с такой дистанции, не привлекая лишнего внимания, еще раз. А вот ты, как сам же и сказал, потерял людей и деньги. Ты! И не пытайся перекладывать свою вину на меня.

— Ах ты… — Станислав снова попытался броситься на Веру, но на этот раз девушка была готова.

— Знаешь, что это? — в ее руках мелькнул стальной ребристый шарик. — Нет? Зря — это граната. Маленькая переносная машинка смерти, и если твоя рука еще хоть раз меня коснется, то я засуну ее тебе в штаны.

— Вера, успокойся, — Чернецкий, который до этого молча стоял у стены, ощутимо занервничал.

— Да чего ее слушать! Чтобы такая трусливая дрянь решилась умереть вместе со мной… — Станислав с усмешкой протянул руку вперед, собираясь схватить Веру за шею, но девушка вывернулась.

Одно смазанное движение, и она, оттянув лацкан, засунула гранату под пиджак Станиславу. Тот дернулся, и Вера, воспользовавшись мгновением растерянности, скользнула к нему за спину, прижимаясь к ней, словно любовница, и пытаясь удержать его руки. Естественно, надолго ее сил не хватило. Станислав вырвался, но и гранате много не нужно было. Похожий на хлопок взрыв отбросил уже мертвое тело назад, вбивая его в стену вместе с девушкой.

— Ты! — заревел помощник Станислава, зажимая бок, куда попал один из осколков.

— Тебе не стоило так себя вести, — Чернецкий тоже был в бешенстве. Его чиркнуло по щеке, но, кажется, больше никто не пострадал.

— Стойте на месте, — скинув с себя мертвого Станислава, Вера поднялась на ноги. — Прошлая граната называется РГА — ручная граната атакующая, ее смысл в том, чтобы кинуть во врага, а тебя самого осколки почти не задели. А вот эта уже РГО — ручная граната оборонительная, — в руках девушки показался новый шарик. — Знаете, почему ее так называют? Потому что бросают только из окопа, а иначе рядом просто не выжить.

— Не трогайте ее! — тут же закричал Чернецкий, останавливая качнувшихся было вперед мужиков. — Вы же видели, она сумасшедшая! Взорвет и не поморщится!

— Правильный выбор, — продолжая удерживать гранату, Вера быстро прошлась по комнате.

Сначала забрать остальное оружие, закинуть в сумку деньги, запасную одежду… Ее провожали восемь ненавидящих молчаливых взглядов, но девушка не обращала на них внимания. Вера мысленно смирилась со смертью еще когда ее закинули в загон с пленными в Согёне полгода назад, потом она не раз видела старуху в армейском госпитале, после — когда ее пытались использовать и убить германские шпионы… И вот теперь смерть пришла, надев лица ее старых товарищей.

Было даже не обидно. Просто сегодня Вера поняла, что на самом деле может рассчитывать лишь на себя. Макаров вот хочет изменить мир, но полагается на других, и это его главная ошибка. Вера же будет верить лишь в себя, и поэтому у нее все обязательно получится. Покинув доходный дом, где она снимала квартиру, девушка в очередной раз усмехнулась. Тут был взрыв, а все делают вид, что их это не касается. Люди привыкли жить в раковинах, в футлярах, забились туда и не хотят показываться, но ничего… Она вытряхнет наружу всех и каждого. Всех и каждого!

Впереди, перебивая огни остального города, сиял Зимний.

* * *

Оставив расследование на разведку и контрразведку, я отправился к пленному японцу, ради которого и заскочил в Инкоу. В процессе заодно перечитал доклад, где именно мы уже пересекались и как в итоге его взяли в плен. И это оказалось довольно интересно. 12-я дивизия была той самой силой, с которой мы сталкивались с самого начала этой войны. Обход на Ялу, тот самый поезд, что чуть не прорвал наши позиции под Дашичао, все-таки прорыв под Ляояном и еще один на Сяошахэ. Почти моя японская копия, которая отличается только… А чем, собственно?

— Очень приятно познакомиться с вами лично, Хикару Иноуэ, — сказал я, заходя в комнату и встречаясь с парой хмурых черных глаз. — Скажу честно, удивлен, что нам удалось взять вас в плен.

— Приятно познакомиться, — японец поклонился. Резко, но уважительно. А потом так же ответил и на вопрос. — Я ошибся.

— Расскажете?

— Мы начали бой с прорыва по ледяной тропе через пролив. Многие намокли, я мог остановиться и дать им просохнуть, но решил, что еще час-другой, пока бег и атака греют тела, помогут им продержаться. Не помогли. Уже к обеду половина 12-й дивизии падала без сил, а я уже не мог ничего сделать. Я остался, чтобы умереть вместе с ними, но судьба решила по-другому. Рядом взорвался снаряд, меня оглушило, и в себя я пришел только у вас в госпитале.

— Если что, ваши люди — те, что выжили — тоже лежат тут, — рассказал я. — После того, как мои доктора заканчивают лечение моих солдат, они всегда берутся за ваших. Лично я бы предпочел, чтобы они больше отдыхали, но…

— Да, душа тоже важна для врача. Так ведь говорят христиане вроде вас?

— Я имел в виду, что практика тоже важна, и на японцах мои доктора набивают руку, чтобы потом спасти больше русских солдат. А про душу — как оказалось, об этом больше заботится наш государь, а мы… Смотрим проще.

Кажется, я смог удивить Иноуэ, глаза которого удивленно расширились.

— То есть вы могли бы оставить человека без помощи, если он ваш враг?

— Вы путаете. Я бы не бросил даже врага, но… Если стоит выбор, а учитывая, что ресурсы всегда конечны, и он всегда стоит, то тогда, выбирая между одним своим и хоть миллионом врагов, я всегда выберу своего.

— А если, чтобы спасти одного, нужно рискнуть тысячей?

Философские разговоры. Я хотел было закончить беседу и не тратить зря время, но в памяти неожиданно всплыло будущее Японии. Интервенция в Гражданскую, миллионы вырезанных китайцев во Вторую Мировую, пытки и издевательства над пленными… Откуда все это взялось? Можно ли в принципе доверять подобным людям?

— Прошу прощения, — я поднял руки, останавливая Иноуэ. — Вы же просили о встрече не чтобы обсуждать философские вопросы.

— И все же прошу, — японец еще раз поклонился. — Для меня будет важно услышать ваше мнение. Готовы ли вы пожертвовать одним человеком ради блага большинства или же есть что-то большее?

Упорный… С другой стороны, раз этот генерал настолько готов открыться, то почему бы не попробовать поговорить по душам. Тем более я как раз вспомнил одну подходящую историю. Проблема вагонетки, которую только в 1987-ом сформулировала Филиппа Фут. Железная тележка катится по рельсам, впереди развилка и выбор. Куда ее направить: на пути, где лежит только один человек, или же туда, где их пятеро?

Выглядит несложно, но это только начало. И я рассказал Иноуэ условия задачи.

— Ответ очевиден, — японец даже удивился. — Если можно спасти пятерых вместо одного, нужно сделать это.

— На самом деле не очевиден. Некоторые люди считают, что с точки зрения морали убийство даже одного человека недопустимо. Поэтому они останутся стоять, и только случайность решит, что в итоге случится.

— Как глупо… А еще какие есть варианты? — нахмурился Иноуэ.

— Еще можно сыграть в бога. Попытаться собрать информацию об этих людях, изучить их жизни и оценить, кто из них больше достоин спасения. Например, если бы на левом пути лежал ваш император, а справа — пять безымянных китайцев, разве ваш выбор бы не изменился?

— Изменился, — Иноуэ сглотнул. — А что выбрали бы вы?

— Мне нравится способ, когда мы переключаем пути два раза. Второй — когда передние колеса уже повернули в одну из сторон. После такого вагонетку заклинит, и никто не умрет. Кстати, это тоже не уникальное решение. Попытка сломать задачу, где условия тебя не устраивают — это тоже часть личностного портрета. Кстати, давайте еще раз, но чуть поменяем условия. Будет не вагонетка, а операция. Есть пять раненых, которые умрут без операции, и один живой солдат, который мог бы стать их донором. Вы оставите все как есть или же прикажете врачам вырезать из единственного целого все органы и спасти тех пятерых?

— Это невозможно!

— Это если еще не сегодняшний, то уже завтрашний день медицины. Итак, ваш ответ, Хикару! В прошлый раз вы начали с того, что пять жизней важнее одной, здесь по факту те же условия. Режем?

— Нет… Нет!

— Но почему? В чем для вас разница — в том, что будет больше крови? Поверьте, с точки зрения неотвратимости смерти между вагонеткой и скальпелем не так много разницы.

— Прекратите!

— Зачем? Вы начали этот разговор, так давайте доведем его до конца. Режем?

— Я не буду отвечать.

— И это тоже ответ, — я перестал давить. — Помните, я рассказал, что в истории с вагонеткой были те, кто не мог решиться, и вы еще сказали, что это глупо? Теперь вы оказались в их числе.

— Это неправильно… Зачем вы это делаете?

— Еще одна ситуация, — я проигнорировал вопрос. — Впереди пулемет. Перед ним вы и пять ваших товарищей. Вы можете прикрыть их грудью, и тогда один из них точно успеет бросить в стрелка гранату. Нет — возможно, вы все умрете. Решение?

— Прикрою! — на этот раз Иноуэ не сомневался.

— Значит, вам нравятся герои? Вернемся назад, тот случай с операцией — а что, если тот единственный уцелевший солдат сам согласится? Вам просто нужно дать добро: он погибнет, но останется героем, а его товарищей спасут. Что скажете?

— Согласен. Тогда согласен, — Иноуэ выдохнул и вытер выступивший на лбу пот. Кажется, он еще довольно слаб, стоило ли так давить? Пока я размышлял, японец успел собраться и сам задал следующий вопрос. — А вы, генерал? Что выбрали бы вы?

— Я? С операцией слишком много подводных камней — шансы, что все приживется, не так велики, а еще… Я категорически против того, чтобы жизнь превращалась в товар. В случае вагонетки — это случай. В случае операции — мы создаем прецедент, когда чужую жизнь можно купить. Вы вот оказались готовы продать ее за честь и славу. Потом найдется кто-то, кто подберет цену в золоте, кто-то другой собьет ее до серебра, а потом и до пары медных грошей. Нет, я бы не хотел оказаться в таком мире, поэтому спасать, ломать правила — это да, а вот менять жизни — это уже нет.

— А война? — Иноуэ подобрался. — Разве война — это не тот же обмен жизней на славу и честь?

— Вы правы, подобное возможно, и я очень боюсь, что однажды война станет именно такой. Кошмар, которой порой снится по ночам… К счастью, пока война — это еще не размен, а борьба за будущее своей родины. За лучшую жизнь для людей вокруг, для своих детей.

— Кажется, я понимаю, — Хикару на мгновение прикрыл глаза. — И я спрошу последний раз: зачем вы все это говорили? Зачем все эти странные вопросы? Если не ответите и сейчас — пусть так. Но мне бы хотелось знать.

Я не мог выдать всю правду, о чем думал перед этим разговором. Но в процессе я понял еще кое-что важное, и вот это точно можно было сказать.

— Мы похожи, — честно признался я. — Вы повторяли очень многое из того, что делал я, но в итоге ваше желание стать лучше, ваш талант и жажда победы привели к смерти тех, кто пошел за вами. Я пытался понять, в чем именно мы похожи, что нас связывает, чтобы не повторить эту ошибку.

— И вы поняли? — голос японского генерала дрогнул.

— Да, я понял и продолжу идти своим путем, — ответил я. — А теперь к вам. Зачем вы хотели меня видеть?

— Я хотел понять, в чем ваша сила. Чем вы отличаетесь от меня, что смогли не проиграть.

Как иронично, что и в этом мы оказались похожи.

— И поняли?

— Да, — Иноуэ грустно улыбнулся. — Возможно, однажды я напишу об этом хайку. Первые строчки уже точно есть. Пять жизней на весах. В руке нож и страх…

— А третья строчка?

— Она появится только когда эта война закончится. Не раньше.

* * *

Я покинул белый квартал, выделенный для пленных японских солдат и офицеров. Кстати, Ванновский с Огинским сначала возражали, считая, что не стоит держать их вместе в таком количестве, но они просто не учли, что я не собираюсь просто так кормить и давать кров тысячам здоровых лбов. Вот и сейчас — я всего десять минут ехал по улицам Инкоу, а мимо прошли аж два строительных батальона, которые мы использовали для расширения города и заводских площадок.

В бывшей мэрии меня встретили Кутайсов и Корнилов. Павел заменил Лосьева по городским проектам после того как тот был вынужден все свое время уделять армии, ну а Лавр Георгиевич сразу после Дальнего попросил перевода туда, где есть чем заняться. И вот теперь проверял на прочность все продуманные Огинским правила безопасности.

— Китайцы волнуются, — вместе приветствия встретил меня Кутайсов. И, спрашивается, куда делись его старые замашки начинать любые обсуждения издалека?

— Из-за чего?

— Говорят, что японцы крадут их работу. Что мы им платим меньше, поэтому и привлекаем на работы чаще, а местные в итоге сидят без дела.

Я вздохнул. Мы действительно платили японским пленным. Суммы чисто символические, но с ними они работали гораздо охотнее, выкладываясь на полную и не думая о беспорядках. Кто бы знал, что решение одной проблемы приведет к другой.

— А мы на самом деле меньше привлекаем китайцев? — спросил я.

— Фронт работ ограничен, японцев без дела оставлять нельзя, так что да… Для китайцев порой просто не хватает строек.

— Можно увеличить выплаты японцам, — предложил Корнилов. — Тогда местным будет не на что жаловаться.

— Это не решит проблему. Дело ведь не в жалобах, а в работе… — я задумался. — Платежи за переданные Китаю тракторы уже поступили?

— Пока только часть суммы, остальное будут перевозить постепенно в течение года, — ответил Кутайсов.

— А вы же знаете, что мы не тракторы им отправили, а восстановленные броневики? — на всякий случай уточнил Корнилов.

— Знаю и… Значит, деньги у нас есть. Тогда не экономим. Если работ в городе нет, то отправляйте китайцев на строительство железнодорожной ветки на запад вдоль побережья.

— В сторону Пекина? — удивился Кутайсов. — Но даже с учетом тех толп, что приехали сюда на подработки, это займет не меньше пары лет. Тем более, если начинать сейчас, практически в начале зимы. Может, лучше сделать дополнительные ветки в сторону И-Чжоу, Фушуня и Янтая? Запустим двустороннее движение — станет проще возить продукты и уголь. Если развивать порт, то он нам пригодится.

Я задумался. В словах графа действительно был смысл. У китайского угля не очень хорошая репутация, но это прежде всего из-за низкой культуры производства и попыток экономить на всем, на чем только можно. Та же Япония, получив эти шахты в моей истории, вполне смогла использовать их для будущего технологического рывка. И пусть я сам делаю акцент на двигатели внутреннего сгорания, но без угля не могли обходиться даже в 21 веке, так чего бежать от него сейчас?

— Решено, — я кивнул. — Основные усилия — на расширение веток и создание нормальных дорог до шахт. Еще напрягите все наши связи и контакты, пусть попробуют достать оборудование для коксования — если и заниматься углем, то будем делать это на уровне. И… Дорогу на запад надо все-таки начать.

— Для войны? — впервые с начала разговора Корнилов по-настоящему воодушевился.

— Скорее всего, нет… Но пусть наши враги думают, что у нас есть, ну или по крайней мере будет эта возможность. Кстати, а кто повез наши тракторы в Пекин?

Я неожиданно осознал, что, сосредоточившись только на прибыли от соглашения с Китаем, как-то упустил из виду сам процесс. А то ведь, если ударить в грязь лицом, можно запросто лишиться контракта и будущих поступлений, на которые у меня большие планы. Французские деньги, к счастью, еще тоже помогают держаться на плаву, но с учетом всех будущих проектов их одних точно не хватит.

— Во главе отряда по рекомендации Славского поставили капитана Дроздовского, — Кутайсов быстро сверился с бумагами.

Михаил Гордеевич? Я вспомнил, как встретил его сразу после штурма Квантуна — этот точно справится. И перед китайцами не стушуется, и боевые машины покажет, ну и наш единственный настоящий трактор, который мы все-таки закинули в эту партию. И для достоверности, и просто чтобы новый товар показать… Я в этот момент даже пожалел, что сам не могу хотя бы на неделю сорваться в Пекин и лично посмотреть, как там все пройдет.

— Кстати, англичане стали вести себя на территории большого Китая гораздо активнее, чем раньше, — добавил Корнилов. — У нас там, конечно, шпионов нет…

— Шпионы — это у врага. А у нас — разведчики или секретные агенты. К слову, как вы тогда все это узнали?

— Секретный агент — хорошо звучит, — разулыбался Корнилов. — А узнали просто. Отправили казаков с приемником, вот они сидят рядом с Пекином и записывают все, что получится засечь. Увы, там все зашифровано, но нам достаточно и того, что англичане теперь круглые сутки не замолкают. Не к добру это.

Не к добру — мысленно согласился я. Но Дроздовский ведь все равно справится.

Глава 13

Капитан Дроздовский нервничал даже больше, чем во время настоящего боя. Там-то хотя бы всегда ясно, кто враг и куда бить, а тут… Вроде бы у них официальный контракт с Китаем, но в то же время корабли, на которых их довезли до Тяньцзиня, разгружались глубокой ночью. Переход до Пекина так же пришлось проводить при свете Луны; хорошо, что за дорогами в этой части страны старались следить, а то еще неизвестно как бы показали себя только-только восстановленные после Ляодуна машины.

— Как механики? Всего хватает? — спросил Дроздовский у поручика Тюрина, принявшего командование головным броневиком его отряда.

— Взяли ремкомплектов с запасом, — тот только рукой махнул. — Они даже довольны. В Инкоу хоть и платят хорошо, но работать порой приходилось круглые сутки. А тут пока мы днями стоим, все даже выспаться успели.

— Хорошо, — выдохнул Дроздовский, а потом повернулся ко второму командиру, отправленному вместе с ними. Полковник Янь Сюнь, покрывший себя славой во время прорыва левого фланга у Цзиньчжоу, всматривался в крыши показавшегося впереди пригорода Пекина. — Что-то заметили?

— Не то чтобы заметил, но… По идее, нас должны были встретить, а никого нет, — маньчжур незаметно для себя коснулся груди и несколько раз покрутил новенькую медаль.

Памятную, за взятие Квантуна, которую вслед за Инкоу и Ляодуном выпустил Макаров. Дроздовский так же невольно коснулся своей. Черный круг с четырьмя красными полосками, похожими на удар звериной лапы, и надпись: «Храбрость и ум бьют силу».

— Может, просто задерживаются? — предположил Тюрин и тоже коснулся медали, словно завершая ритуал.

Еще пять минут тишины, а потом Янь Сюнь не выдержал и окликнул Дроздовского.

— Думаю, нам надо ехать не к Пекину, а повернуть на следующей развилке к Фэнтаю.

— Почему именно туда? — Михаил Гордеевич ни капли не удивился.

О том, что в Китае все может пойти не так, его сразу предупреждали. А значит, надо было готовиться к чему угодно, в том числе и к проснувшейся интуиции опытного маньчжура.

— Нам же нужен полигон, чтобы показать свои машины? — ответил вопросом на вопрос командир отряда «Зорге».

— Верно.

— И вот с ними в Китае после восстания ихэтуаней не так много вариантов. Есть, например, полигон Баодинской военной академии, но туда довольно долго добираться из Пекина, а никто из высших сановников не захочет оставлять двор даже на неделю. Дальше полигоны есть прямо рядом с Тяньцзинем, но это порт, иностранцы, а значит, гарантированно чужие глаза, от которых не спрятаться. Тем более если нас ждали там, то мы уже упустили свой шанс… Но нам же это не интересно, и тогда остается только Фэнтай: полигон новой Бэйянской армии, которую правительство Цы Си безуспешно пытается создать после реформы 1895 года.

— Значит, едем туда, — кивнул Дроздовский, отдал несколько приказов, в том числе и не останавливаться с рассветом.

Если интуиции Янь Сюня говорила, куда ехать, то его собственная прямо-таки кричала, что нужно поспешить. И вот где-то через час впереди показались несколько ровных прямоугольников. Казармы, стрельбище, поле для отработки постройки и штурма более-менее серьезных укреплений. В глаза Дроздовскому бросилось отсутствие ангаров — значит, даже если все пройдет хорошо, снова ночевать под открытым небом. Ну да ничего, он еще покажет местным силу новой техники, а потом и объяснит, как за ней правильно ухаживать.

— Сколько у нас будет времени, чтобы привести себя в порядок после перехода? — спросил он у Янь Сюня, приметив еще и трибуну, на которой замерло около десятка человек.

Значит, они угадали и прибыли куда и когда надо. Теперь осталось только показать себя, а приемка, как не раз говорил генерал Макаров — это дело важное, подходить к нему спустя рукава нельзя.

— Время? — Янь Сюнь нахмурился. — Скорее всего, у нас его не будет. У союза с Россией все-таки слишком много врагов. Впрочем, вы уже и сами могли это понять по тому, как нас тут встретили. Вернее, не встретили.

Нас… Дроздовский невольно отметил, кого командир отряда «Зорге» считает своими, мысленно улыбнулся, а потом отдал приказ по отряду.

— Остановка, перерыв 10 минут. Проверить машины, привести себя в порядок…

Если кто-то и рассчитывал застать их врасплох, то зря. А еще… Несколько взводов броневиков на марше, которые несутся прямо на тебя — это очень и очень внушительно. Уж точно впечатляет гораздо сильнее, чем формальный проезд перед трибуной…

* * *

— И когда приедут эти ваши броневики? Кажется, они не очень пунктуальны? — Дуань Фэнь, один из главных заказчиков новой арамейской реформы, деловито посмотрел на потертый брегет.

«Позер», — мелькнуло в голове у Икуана, но внешне он никак не показал своего раздражения.

— Мы передали сообщение, что будем ждать их к 9 утра, у русских есть еще 20 минут. Тем более, вон то облако пыли — разве это не они?

— Действительно, стальные машины выглядят очень внушительно, — Цзайфэн торопливо вскинул бинокль, стараясь поскорее рассмотреть знаменитые русские броневики.

И это называется принц-регент… Икуан снова вздохнул про себя. Официально императрица Цы Си отправила Цзайфэна в качестве независимого арбитра, чтобы они с Дуань Фэнем не тянули на себя одеяло, но… Хватит ли молодому регенту опыта? Икуан прекрасно помнил, каким воодушевленным тот прибыл после поездки в Германию, как восхищался кайзером, и только брак с дочерью генерала Жунлу вроде бы вправил ему мозги.

Впрочем, даже если не Цзайфэнь, у Икуана еще была надежда на двух армейских полковников. Один был как раз из рода Жунлу, а второй — приближенный самого Юань Шикая. Последний успел собрать в своих руках немало власти, и если почувствует, что новые броневики смогут усилить его главную вотчину, армию, тоже не останется в стороне.

— Почему они встали? — Дуань Фэй снова попытался испортить Икуану настроение.

— Сломались? — предположил прилипший к биноклю Цзайфэн.

— Перед боем — а показ перед столь славной комиссией не менее сложен, чем реальный бой — принято оценивать обстановку. Уверен, наши гости просто хотят показать себя во всей красе, — Икуан попробовал добавить в ситуацию немного лоска.

Неужели этот мужлан Янь Сюнь не получил его послание и не подготовился к показу? Или… Спина Икуана покрылась холодным потом: посланника перехватили? Он бросил быстрый взгляд на остальных собравшихся… Но смогут ли тогда русские сообразить, чего на самом деле от них ждут? Лишние вопросы, неуверенность — это же может все испортить!

— Едут. Снова едут! — нарушил повисшую тишину Цзайфэнь.

Облако пыли начало разделяться, и сам Икуан не выдержал и вырвал у одного из адъютантов бинокль. Плевать на приличия, он должен знать, что происходит. Вот машины набирают ход — часть, разгоняясь, двинулась по дороге. А основные силы съехали в поле и начали разворачиваться дугой. У этих скорость была явно меньше, но разгоряченная сталь касалась покрытой изморозью травы, и вместо пыли броневики начали окутываться клубами пара.

— Что они делают? — Цзайфэнь опустил бинокль и повернулся к Икуану.

Если бы тот мог ответить!.. К счастью, вместо министра заговорил один из полковников.

— Они показывают свои возможности. Первый отряд демонстрирует рывок, с помощью которого они могли бы быстро добраться и захватить какую-то важную точку. Например, железнодорожную станцию, мост… или просто высадить стрелков, чтобы растянуть силы врага.

— А остальные?

— Остальные — это армейское наступление. Машины идут, прикрывая друг друга — каждая словно ядро прорыва, за которым могли бы ворваться в ряды врага обычные солдаты. Тут их нет, но я пытаюсь представить, как Бэйянская армия смогла бы остановить такую атаку, и не вижу…

— Вы не сгущаете краски? — Дуань Фэнь нахмурился. — Броневики — не абсолютная сила. Японцы уничтожали их десятками.

— А русские экономили тысячи солдатских жизней и прорывали их позиции, — полковник из ставки Юань Шикая оказался достаточно дерзок, чтобы не бояться возражать целому губернатору и одному из важнейших сановников империи.

— У Китая достаточно солдат, чтобы мы могли не идти на поклон за какими-то машинами!

— Война похожа на игру «Три героя». Солдаты идут против солдат, артиллерия — против артиллерии, но броневики меняют правила. Словно русские могут показывать и камень, и ножницы, и бумагу, а у всех остальных по-старому только две фигуры. Так можно ли победить такого врага, когда ты сам загоняешь себя в угол?

— Игра — это игра, а в реальности Соединенные Штаты делают такую бумагу, что ее не возьмут русские ножницы, а сталь, из которых штампует свои ножницы Англия, может раздробить вековой камень. Вот она современная правда…

Продолжить спор они уже не успели, потому что броневики подобрались к полигону, и рев двигателей начал заглушать любые попытки поговорить. А тут еще машины остановились, и заработали пушки. Один выстрел, почти сразу второй, третий… Икуан насчитал, что за минуту каждая машина выпустила не меньше 10 снарядов, а головной броневик выдал их чуть ли не все двадцать.

В этот момент наместник вспомнил, что в командирской машине русский экипаж, остальные же укомплектованы из маньчжуров, что пошли на службу к Макарову. И да, те показали неплохие результаты, но русские… Они были слишком хороши. А тут еще снова заревели моторы, и, рванув вперед единой стальной волной, броневики вылетели на полигон. От построенных на последних учениях укреплений не осталось живого места, а потом рядом с жалкими остатками еще недавно грозной линии окопов и блиндажей замерли броневики, грозно водя жалами пушек и торчащих из бойниц винтовок.

Рев, грохот, скрежет… Икуан даже представить не мог, как живые люди могут находиться внутри этой дикой стаи и, более того, управлять ей. Глаза армейцев зажглись огнем, Дуань Фэнь испуганно пискнул, а потом… Двигатели разом остановились, на головном броневике распахнулся люк, и со странным изяществом оттуда выскочил молодой русский офицер. Икуан разглядел погоны и выдохнул — всего лишь капитан, а уже устроил такое.

— Капитан Русской Императорской армии Михаил Гордеевич Дроздовский с опытной партией сельскохозяйственных тракторов ТР-01 прибыл!

И он еле заметно поклонился, ожидая ответа — впрочем, на подобную мелочь никто не собирался обращать внимание. А Цзайфэнь и вовсе, совершенно забыв про свой статус, оставил место и поспешил вперед, чтобы своими глазами осмотреть новое оружие китайской армии. Впрочем, успокоил себя Икуан, теперь хотя бы можно не волноваться, что хоть кто-то посмеет оспорить подписанный им контракт.

Русские броневики поедут в Пекин, китайское золото польется в карманы Макарова. Главное, чтобы генерал не забывал, что их сделку можно сорвать не только с их, но и с его стороны.

* * *

Еду в Ляоян на встречу с Витте. Сергей Юльевич всеми правдами и неправдами сумел выбить себе право провести переговоры с Японией и теперь желал перед этим пообщаться со всеми значимыми офицерами нашей армии. Не знаю, каким я оказался в этом списке, но… Мне тоже было интересно послушать, что будет спрашивать Витте, что его интересует в такой момент. А еще я бы спросил, правда ли он верит, что этот мир возможен…

Но до этого еще два часа пути, а пока я разбирал накопившиеся бумаги по 2-му Сибирскому и заодно слушал пару солдат, стоящих в карауле перед моим вагоном.

— Видел медали сибиряков? — спрашивал тот, что постарше.

— Видел. Георгиев немного, а вот своими медальками увешаны с ног до головы. И какой в них толк, игрушки же просто, — второй, помоложе, тянул звуки и из-за этого создавалось ощущение, что он в самые важные моменты как будто подвывает.

— Игрушки? Кто знает, — старый продолжил рассуждения по-своему, неспешно и тягуче. — Я бы вот не отказался знать, кто свои медали получил за дело, а кто за выслугу лет или перекладывание бумаг в тылу. Сибирские вон всех своих всегда узнают. И поддержать готовы, потому что каждый помнит, как вместе ходили в атаку, как рисковали жизнью.

— Свои, чужие… Может, сейчас все и кичатся, а пройдет пара лет, и забудут. Как про Очаков и покоренье Крыма.

— Я бы не забыл, — просто ответил старик.

— Но ведь ненастоящая медаль! Цена которой — полкопейки!

— Полкопейки, говоришь? Я вот видел последнюю со шрамами. Ты вот знаешь, из чего сделаны красные полоски?

— Не знаю. И меня больше волнует вопрос, зачем христианской армии звериный символ на медали. Вот ты бы не постыдился такое носить?

— Постыдился? Эти полоски — каждая как символ одного из четырех ударов, что принесли 2-му Сибирскому победу. Конечно бы, я не стыдился! И, ты знаешь, когда их предложили частям Штакельберга, что тоже участвовали в атаке, ни один из них не отказался. И каждый носит с гордостью.

— Стекляшки!

— Что?

— Красные полоски — это стекляшки. Можно сколько угодно говорить, что на медали пустили сталь с разбитых пушек врага, но полоски-то — обычное стекло.

— Что бы ты знал!

— Правда глаза режет?

— Правда? Это рубиновое стекло!

— Все равно стекло!

— Это фиолетовый пурпур Кассиуса, — неожиданно в спор вмешался один из офицеров. Причем не просто заткнул рядовых, как это порой бывает, а… Сделал это очень красиво.

— Пурпур? — переспросил молодой. — Что это значит?

— Говорят, это стекло изобрел немецкий химик Андреас Кассиус. Видите, какой в нем глубокий красный цвет, его очень непросто получить, — стало понятно, что офицер показал уже свою медаль. — Только добавление золота особым способом дает подобный эффект.

— Золота? — выдохнул теперь старый.

— Да! Старый рецепт, который был утерян после падения Римской империи, а потом восстановлен. Вот только были и те, кто смог сам пронести его сквозь века.

— Китайцы! Что работают на генерала!

— Точно, он придумал эту медаль, дал им сталь и золото. А они собрали эти медали как символ нашего мужества и пролитой крови, без которой не было бы этой победы.

Больше никто уже не возражал. Ни старый солдат, ни молодой — не знаю, о чем они думали, а я вот размышлял о легендах. Ведь действительно рецепт рубинового стекла я приметил у китайцев, вот только они использовали для него не золото. Вернее, был рецепт и с ним, но мои умели добиваться подобного эффекта за счет растворения в стекле мельчайших крупиц меди. Около 1 процента от массы, потом специальный обжиг с ограниченным доступом кислорода, потом еще один на малой температуре, и вот оно — рубиновое стекло.

Реальность оказалась проще легенд, но, как бы там ни было, медали работали… Если бы все остальные дела и задумки удавалось так же просто довести до конца. А то вот прямо перед поездкой получил письмо из Санкт-Петербурга, и там все шло совсем не так хорошо, как хотелось бы. Я-то надеялся на скорые новости по «Крабу», а вместо этого Анна рассказала, что у нашей ученой братии уже стало не хватать энтузиазма. А там и потери пошли.

Так, Жуковский получил телеграмму от Рябушинского и уехал обратно в Москву — хорошо, основные его идеи уже были включены в проект. Шателен исчез молча, так и не дождавшись, пока мы перейдем к практической части по электрике. К счастью, другие инженеры по этому направлению у нас еще были… Потом мы потеряли Крылова: этот хотя бы извинился, но тоже почти перестал приходить — сказалась загрузка по его основной занятости в Опытовом бассейне.

У нас еще оставалось ядро тех, кто мог продвинуть что-то новое, но… Стало очевидно, что команда звезд — это не такое уж и простое дело. И кто останется от нее через две недели? А к концу месяца? В итоге весь остаток пути до Ляояна я думал над тем, не совершил ли я ошибку, замахнувшись на столь серьезный технический прорыв. Может, для начала стоило просто нарастить массу броневиков, наработать навыки, собрать собственные идеи с тех, кто ими занимался? Это было бы так разумно, так правильно, но увы: все мое чутье, все мои инстинкты прямо-таки орали, что времени у нас совсем нет.

Паровоз загудел, подходя к станции, и я вынырнул из своих мыслей, выглянул в окно — и Ляоян совсем не походил на военный город, каким был еще пару месяцев назад. В поле еще были видны следы укреплений, но именно следы. А в самом городе кипела совсем другая жизнь. Вывески театральных выступлений, балетов и литературных чтений. Десятки мальчишек, разносящих газеты, и сотни, даже тысячи модно одетых дам и молодых людей, прибывших в Маньчжурию, чтобы оказаться поближе к победе.

— Злитесь? — ко мне в купе заглянул Огинский и сразу все понял по одному выражению лица.

— Вспомнил, что сейчас в Порт-Артуре, например, спит всего по паре часов в день Татьяна Гагарина. Делает все, чтобы госпиталь работал как часы и продолжал спасать тысячи русских жизней. А тут…

Напротив вокзала как раз остановился экипаж, и из него плавно, словно падающий вишневый лист, вышла закутанная в явно очень модное платье дама. Почему одни готовы жизнь положить ради Родины, а другие просто прожигают свободные часы и минуты без всякой пользы? Разве это справедливо?

— Кажется, это к вам, — Огинский проследил за моим взглядом, а там увидел и куда идет эта модистка.

— Не думаю, — я покачал головой. — Да, поезд у перрона один, наш. Но тут десятки других офицеров, так что, скорее всего, это их знакомая.

— Не думаю, — теперь уже Огинский покачал головой. — Не думаю, что Матильда Кшесинская могла бы найти в этом поезде кого-то другого, достойного беседы с ней, кроме вас. Так что вы, Вячеслав Григорьевич, знаете о балете?

Глава 14

От необходимости общаться с королевой русского балета настроение совсем испортилось. И зачем еще она пришла… Что-то узнать для великого князя, для кого-то в столице, может быть, вообще, для поляков? Я потер лоб, пытаясь вспомнить, а что именно мне известно о Кшесинской из будущего. И ничего не получилось.

— Добрый день, Вячеслав Григорьевич, — балерина заглянула ко мне в купе, наполнив его запахом тяжелых французских духов.

— Добрый день, Матильда Феликсовна, — я внимательно прошелся взглядом по стоящей передо мной гостье.

На вкус из 21 века я бы не назвал ее красоту вызывающей или выдающейся, но какое-то странное очарование в ней точно было. Мягкий взгляд, искренняя улыбка, еще и волосы были собраны в две кички по бокам головы — совсем по-детски.

— Это называется балетный пучок, — Кшесинская проследила за моим взглядом. — Большинству хватает одного, но у меня волосы густые, и, когда занимаешься, только так их и можно удержать.

— Вы еще занимаетесь? — спросил я. — Мне казалось, вы сейчас уже стали больше покровительницей русского балета…

— Пока будут силы — буду заниматься, — балерина снова улыбнулась. — Балет ведь чем-то похож на армию. Пока девушки видят, что я могу сделать все 32 фуэте «Лебединого озера», я смогу вести их за собой. Ошибусь — смогу остаться частью стаи, и никто даже не покусится на мою еду, но вот вожаком после такого уже не быть.

Чем именно это похоже на армию, она прямо не сказала, но и так все было понятно. А я посмотрел на эту еще совсем молодую девушку с настоящим уважением. Совсем не тот настрой, который нужен на серьезный разговор.

— Вас кто-то послал? — я не выдержал и, пока совсем не поплыл, задал вопрос в лоб.

— А ведь у меня многие спрашивают именно это, — Кшесинская ни капли не обиделась. — Однако я всем отвечаю одно и то же: меня интересует только балет.

— Но зачем тогда вы здесь?

— Хотела познакомиться, — она пожала плечами. — Вы — герой этой войны, образ, который еще несколько лет, а то и больше, будет вдохновлять миллионы людей по всей стране. Я хотела увидеть вас вживую, почувствовать вашу силу, энергию… Теперь, когда я буду сама танцевать героев или даже ставить движения кому-то другому, в каждом из них будет немного от вас. А значит, мои балеты станут еще реальнее, еще более живыми.

Я не чувствовал в словах Кшесинской фальши, но в то же время поверить в них было очень непросто.

— И никаких покровителей, которые стоят за вами?

— А кто стоит за вами, Вячеслав Григорьевич? — балерина усмехнулась. — За некоторыми людьми действительно видны тени сильных мира сего, но за вами — просто пустота. Вы сражаетесь ради себя и потому что можете это делать. Я танцую тоже ради себя и потому что могу. Вы ищете союзников, чтобы сделать свою армию сильнее. Я ищу вдохновения, чтобы мои представления могли коснуться самой человеческой души. Все просто.

— А политика?

— Танцы — сами по себе.

— Верю, — неожиданно для себя признался я. — Но, если вы не работаете на врагов России… То почему бы тогда вам прямо не поддержать царя и свою Родину? Если вы скажете хоть одно слово, то весь русский балет пойдет за вами. И скажу честно, единение общества вокруг армии очень помогает на передовой.

— Мы уже говорили об этом и с Ники, и с Сергеем, — Кшесинская пожала плечами. — Кажется, очень просто поддержать своих, стать еще одним знаменем, но… Не знаю, поймете ли вы, Вячеслав Григорьевич, но я знаю каждую девушку, что сейчас танцует на высоком уровне. Все они любят Родину, но сумеют ли они правильно выразить это? Поверьте, мы не мудрецы и чаще занимаемся, чем читаем… Мне кажется, что сама идея, когда известный в чем-то одном человек начинает рассуждать о другом — это неправильно. Из-за него в итоге могут просто не услышать тех, кто на самом деле в этом разбирается…

В целом справедливо.

— Но просто же поддержать можно?

— А всегда ли армии нужно идти в атаку? Не нужно ли иногда отступить, перегруппироваться? А мы ведь, поддерживая, сможем только толкать вперед и ничего больше. А еще… Возможно, вам еще предстоит через это пройти, но когда ты делаешь то, что тебе спускают сверху, то внутри умирает какая-то малая часть души. У кого-то сразу, кто-то держится дольше. Но я видела, как очень хорошие балерины просто ломаются: они двигаются, но в них больше нет страсти, искренности, и они становятся никому не интересны. Так что я стояла и буду стоять на том, что русский балет и политика не должны смешиваться.

— Тем более, — я неожиданно понял кое-что важное, — русский балет, даже не поддерживая политику и армию прямо, одной своей славой делает нас сильнее. Сам по себе. Знаете, Матильда Феликсовна…

— Можно просто Матильда.

— Знаете, Матильда, кажется, вы помогли понять мне кое-что важное. Танцуйте, приносите России славу на своем поле боя, а я буду работать на своем.

— Вы интересный человек, — Кшесинская улыбнулась. — Спасибо, что поговорили, что поняли. И, если когда-то про эту войну напишут балет, я бы с радостью в нем станцевала.

Вот так мы и поговорили. Я еще несколько минут смотрел вслед этой еще молодой, но в то же время такой взрослой девушке. И внутри больше не было злости: только решимость, только готовность идти до конца. Возможно, так и должен работать русский балет?

* * *

Сергей Юльевич давно мог бы снять себе приличный дом, но предпочитал жить «на ногах», в собственном вагоне, когда в любой момент можно сорваться с места и приехать к нужному человеку. Сегодня, впрочем, нужный человек сам ехал к нему, и бывший министр финансов честно признавался себе, что возможность погонять Макарова была ему приятна.

— Заметили за ним что-то в последнее время? — спросил он у своего адъютанта. Тоже Огинский, как у Макарова, и если раньше Витте не обращал на это внимание, то теперь тоже считал определенным знаком.

— Мне удалось напомнить одному человеку из окружения своего младшего брата о том, чье слово на самом деле играет роль в империи, — быстро закивал тот. — Теперь мы получили подтверждения тем радиоперехватам, что нам удавалось добыть раньше. Каждое утро, ровно в шесть ноль-ноль, личный связист Макарова передает на восток одну и ту же фразу. В Корее хорошая погода.

— Точно на восток?

— Проводили замеры, сигнал сильнее всего именно с той стороны, а учитывая, что макаровцы используют направленные антенны… Точно!

Витте задумался, какие дела у генерала могли бы возникнуть в Корее, но… Все его части были на месте, после Дальнего он если и отправлял куда солдат, то только в Инкоу да в помощь Порт-Артуру. Но что тогда? Сергей Юльевич очень много поставил на будущие переговоры, которые могли бы перезапустить его карьеру, и не хотел упустить ни одной мелочи.

Если бы война шла неудачно, то хватило бы одного его имени и возможности для Николая перекинуть весь негатив возможных уступок на кого-то другого. А вот из-за успехов пришлось показать, что и он умеет держать руку на пульсе, и союзники в столице не подвели. Напомнили имя, подсказали, какие это дает возможности, да и Сергей Александрович поручился. Вот только, чтобы сделать все правильно, мало знать, куда можно отступить, нужно знать и болевые точки врага. А для этого Витте был нужен Макаров.

За окном началась суета, и Сергей Юльевич, даже не подходя к нему, понял, что гость уже приехал. Отправив Николая ему навстречу, он занял свое место и еще раз оглядел диспозицию. Макаров будет напротив окна — солнце не прямо в глаза, но неудобно. Стул мягкий, внешне не отличается от стула Витте, но сделан специально на заказ с небольшим уклоном. Сидеть на таком можно только в постоянном напряжении…

Бывают люди, которым нужно помочь расслабиться для правильного разговора, а бывают Макаровы — и из этих свое можно выбить только силой.

— Доброго дня, Сергей Юльевич, — генерал заглянул в купе с широкой улыбкой.

— Добрый день, граф Маньчжурский, — ответил Витте и довольно отметил про себя, что Макаров, кажется, успел позабыть о дарованной ему награде.

И очень зря. Дворянский титул открывает очень много дверей, гораздо больше, чем мундир с золотыми эполетами. С другой стороны, подобный подход говорит и о том, что Макаров четко понимает свою силу и не пытается замахнуться на большее. Об этом стоило подумать…

— Говорят, вас можно поздравить с тем, что государь именно вам доверил переговоры с Японией, — Макаров первым нарушил паузу, чего никогда не позволяли себе те, кто видел себя ниже Витте.

И Сергей Юльевич невольно вспомнил последнюю переписку с Николаем. Некоторые люди наивно считают государя слабым — зря, он совсем не такой. Даже соглашаясь на это перемирие, он прекрасно понимал, ради чего нужна пауза их врагу. Но в то же время она была нужна и России.

— Вы же против мира? — неожиданно для самого себя Витте задал вопрос в лоб. — Скажу честно, у меня были мысли, что вы можете не выполнить приказ. Там, в Дальнем…

— У меня были мысли это сделать, — ответил Макаров. — Но России нарушение вертикали сейчас нужно меньше всего.

— Опасаетесь волнений? Последний крестный ход, наоборот, прошел максимально тихо.

— Опасаюсь. Спокойнее всего ведь перед бурей. А некоторые люди, увлекшись личными интересами, порой просто не понимают, куда могут завести пробужденные ими силы.

— Вы что-то знаете?

— Не то, чем мог бы поделиться, — Макаров развел руками.

Впрочем, Витте и так услышал достаточно. Когда генерал на дальнем краю империи столько знает о волнениях в столице — значит, они точно вышли за границы разумного. А ведь Витте не раз говорил почувствовавшим свою власть промышленникам, что они слишком спешат. Увы, люди, сумевшие так быстро сколотить капиталы, почему-то верили, что смогут так же быстро перекроить под себя и страну. А то, что лес рубят, щепки летят — бывает. Их же не коснется. А тут Макаров говорит, что коснется, и непонятно, то ли он на себя намекает, то ли просто видит что-то, чего они пока не замечают.

— Хорошо, пусть, — Витте не стал настаивать. — Вернемся к Японии. Почему вы против мира?

— Врага нужно добивать.

— Любой ценой?

— Иногда любой, но… — Макаров вздохнул. — Я понимаю, что сейчас не тот случай. И я также понимаю, что мир поможет довести 2-ю Тихоокеанскую до Порт-Артура и привести ее в порядок.

— Англичане были готовы атаковать нас после Гулльского инцидента, и государю пришлось пойти на уступки Франции и даже Германии, чтобы надавить на них. Скажу честно, возможно, нам было бы проще, если бы эскадры Рожественского просто не было.

— Забавно, — неожиданно Макаров рассмеялся. — В Англии fleet in being — флот самим фактом своего существования помогает давить на врагов и решать задачи. А у нас флот этим своим существованием только создает проблемы.

— Вы это из-за Алексеева, который не допустил вас до моря? Будет, — теперь уже Витте усмехнулся. Он не хотел признавать это, но разговор с генералом получался интересный. Честный, открытый, давно такого не было.

— Вы правы, наши моряки могут очень много. У нас бывали дни славы под Андреевским флагом в прошлом, будут и потом. А две эскадры… Если мы сможем их соединить, вы только представьте, как будет подгорать у наших врагов и союзников. 13 броненосцев в Азии! Кто еще может себе такое позволить!

— Подгорать? — Витте попробовал на вкус новое слово. Вульгарно, ярко, но интересно. Впрочем, это не меняло главного. — У Франции и Англии флот сильнее.

— Вы упускаете из виду, что мы, Россия, почти не зависим в Европе от моря. У нас есть там интересы, но не больше. Припечет — снова перегородим Финский залив минами, как в Крымскую, и больше нас нигде с моря и не взять. А что будет, если Англия или Франция настолько ослабят свой флот? Нет, они просто не могут позволить себе такой роскоши.

— Предлагаете мне подороже продать возвращение части наших кораблей? — усмехнулся Витте.

— В том числе. Однако я все же не думаю, что вы сможете договориться.

— Сомневаетесь во мне?

— Считаю, что мы стали слишком сильны, и наши враги с союзниками просто не могут себе позволить все так и оставить. И одна из причин, почему я так ничего и не сделал под Дальним — мы еще не готовы. Война точно продолжится, мы точно будем еще терять тут тысячи жизней, но… Мы с каждым днем становимся сильнее, и эти тысячи сейчас помогут потом сохранить миллионы.

— Вы опять про свою великую войну.

— Вы можете верить или нет, — Макаров только вздохнул, — но попробуйте посмотреть на мир не мерками 19 века или через розовые очки иллюзий, а с точки зрения того, что великие державы и их союзники сейчас делятся на два лагеря. Кто-то, опоздав к дележу пирога, требует свой кусок мира, кто-то защищает уже взятое, кого-то загоняют в рамки силой, кого-то деньгами… Подумайте.

— Я подумаю, — не стал спорить Витте. — Но, может, вы скажете мне, что сами планируете делать дальше?

— Воевать, — Макаров развел руками. — У меня все просто. Я — меч, это то, что я могу делать лучше всего. Поэтому я готовлюсь сражаться, чтобы любой враг знал, что на пути к мягкому мясу империи его всегда встретят.

— Я обратил внимание, — немного сменил тему Витте, — что вы раз за разом говорите о верности империи, но не Николаю. Вы не доверяете Николаю Александровичу?

— Мы не знакомы лично, так что я не могу составить свое суждение о государе. Но вы слышали мое суждение о вертикали, и разрушать ее перед грядущей войной я считаю огромной ошибкой.

— А, например, слухи об Александре Федоровне и ее связях с Германией вас не смущают? — Витте прошелся по грани с этим вопросом, но Макаров уже показал, что зря не болтает, так что риск был минимален.

— Немецкая принцесса, которая при этом с шести лет жила в Англии и кого королева Виктория называла любимой внучкой и Солнышком? Насколько я слышал, они с государем сначала на английском общались, так что если бы я подозревал какие-то связи, то совсем не с Германией. Но опять же, мы лично не знакомы, и поэтому я не могу говорить о каких-то качествах императрицы.

— Спасибо за честный ответ, — Витте на мгновение задумался, а потом задал последний вопрос. До этого разговора, если бы ему кто-то сказал, что он решится спросить подобное в лоб, Сергей Юльевич бы рассмеялся. А тут… — Сможете ли вы разбить японцев еще раз? И сможете ли сделать это, если их усилят наемными частями из, скажем, Индии и Филиппин?

Сергей Юльевич не сомневался, что генерал прекрасно поймет, кого он на самом деле имеет в виду.

— Да, — Макаров ответил быстро и четко, но потом добавил. — Однако мне нужно будет точно знать, на какую технику и оружие смогут рассчитывать наши враги в этом году. И в следующем. От этого будет многое зависеть, так что, если вы при случае поделитесь информацией, буду очень благодарен.

— Я… поделюсь, — кивнул Витте. После этого он бросил взгляд на так и не тронутые стулья и чай — они все это время проговорили, стоя на ногах.

Что ж, каким бы сложным человеком ни был Макаров, когда он стоит за спиной, вести переговоры будет гораздо проще. Даже немного жалко, что в итоге его убьют. Иногда герои приносят гораздо больше пользы мертвые, чем живые. И это время уже близко.

* * *

Иду, размышляю… Сначала Кшесинская оказалась совсем не такой, как я думал, потом разговор с Витте вместо выяснения отношений прошел почти нормально. В чем разница? Почему полгода назад Сергей Юльевич был готов меня сожрать, а сейчас спокойно слушает?.. Я заметил мирно стоящих рядом друг с другом братьев Огинских. Помахал рукой Николаю, кивнул Алексею. И дальше мы шли уже вдвоем.

— Не обижаетесь больше на брата за тот случай, когда он пытался вас задержать? — спросил я.

— Обижаюсь, — Огинский подозрительно беззаботно крутил головой по сторонам. — Однако мы поговорили, и он задал мне очень простой вопрос. А сделал бы я так же ради вас?

— И вы?

— А я просто вспомнил Дальний. Как не только я, как все наши офицеры были готовы нарушить приказ самого царя, так что… Мы не помирились, но мы поняли друг друга, — тут Огинский убедился, что рядом точно никого нет, и засунул руку под мундир, показывая край конверта. — Это Николай передал, подарок от Витте.

— Подарок? И что там?

— Он знает о наших проблемах с тем ритуалом и придержал несколько публикаций на эту тему.

— В смысле, наши публикации, которыми мы хотели сорвать планы злоумышленников? — я нахмурился.

— И наши, и чьи-то еще. На имя заказчика пока так и не получилось выйти. И это было правильное решение.

— Почему?

— Вы не знаете государя, а я просто не подумал, но… Вера Николая Александровича очень сильна. Он верит в бога, в себя, в приметы. И не сказать, что у него для последнего не было повода. Но в нашем случае — если бы ваше имя оказалось запятнано с точки зрения церкви, то, выбирая между доводами разума и веры, государь точно бы выбрал второе.

Я почему-то сразу вспомнил историю появления Распутина в окружении Николая. Действительно, порой здравый смысл и логика могут совсем перестать работать.

— Значит, мы теперь должны Витте?

— Не думаю, — Огинский покачал головой. — Мне передали этот конверт только после вашего разговора, то есть… Это скорее уже ответная благодарность Сергея Юльевича.

— Кстати, мне показалось, он стал ко мне лучше относиться, — я поделился недавними размышлениями. — А раньше мы постоянно ругались. Есть мысли почему?

— Признание ваших заслуг?

— Мне кажется, ему особо нет дела до военных успехов. Разве только посмотрит, как они влияют на его собственные дела.

— Тогда… — Огинский неожиданно улыбнулся. — Все еще проще. Раньше вы были выскочкой, а теперь вы граф. Сергей Юльевич всегда обращал внимание на титулы. А еще, мне кажется, вы не правы насчет побед. Они тоже важны. И все вместе — ваши успехи, репутация, связи, титул — все это делает вас равными. Вас не зазорно слушать, с вами не зазорно соглашаться, вы стали для Витте частью его круга. А со своими, даже соперниками и врагами, дела ведут совсем по-другому.

— Интересно, — я по-новому взглянул на свои отношения с обществом. — Ладно, вернемся к делу. Вы же продолжаете расследование, есть какие-то подвижки?

— Мы вычислили, когда и где именно украли тела для мессы. Очень активно включился в дело тот новенький, Измайлов, но… Пока больше ничего.

— Что ж, — я задумался. — Тогда предлагаю попробовать пойти не по хлебным крошкам, а срезать дорогу и сразу проверить тех, у кого есть возможность и мотив.

— Ваших недоброжелателей довольно много. Только я сотню легко насчитаю.

— А если брать только тех, кто при этом хорошо знает Николая, понимает, что тот может простить, а что точно нет, и кто не будет стесняться использовать даже такие грязные методы?

— Тогда… — Огинский понял, на кого я намекаю, и в его взгляде мелькнула недобрая искра. — Тогда разрешите я вас оставлю, надо кое-что проверить.

Глава 15

Я сделал небольшой круг по Ляояну, и если в прошлый раз яркие цвета и крики обычной жизни вызывали раздражение, то теперь я словно заново узнавал свою Родину. А то все свободное время проводил в армии, во 2-ом Сибирском, но Россия-то гораздо больше. Вот начал обращать внимание на доходные дома, в которых размещались все приехавшие. У кого-то люкс на пару этажей, а у кого-то каморка-скворечник под крышей.

И на улицах люди все разные. Кучкой идут со смены рабочие с железной дороги, чинно шагают им навстречу пара городовых, на каждом углу стоят лоточники. У кого-то булки с самыми разными начинками, от редкой в этих местах капусты до рыбной жарехи, у кого-то портсигары со специальными насадками, которые так любят офицеры. Например, у многих наших набиты женские ножки и цифра 2 — понятно к чему…

— Газеты! Газеты! Свежие газеты! — это бегают вокруг мелкие пацаны.

Сейчас начинают работать рано — и деньги лишними не будут, и дома делать особо нечего. Я снова закрутил головой. Теперь осматривал вывески на ближайших домах. Сапожники, портные, модистки, книжные лавки. И когда только успели приехать или вернуться? Плакаты: часть, как и раньше, с пропагандой, но появилось много и обычных. Реклама публичной лекции по гигиене фон Бергмана, какой-то приглашенный физик должен был рассказать о природе света… Люди стояли, внимательно изучая листовки, и было видно, что это может быть им не очень интересно, но точно модно.

Еще в моде точно были венские кафе. Конечно, Ляоян успел разрастись после того, как тут появилась железная дорога, заматереть, но почти десяток подобных заведений на две центральные улицы — это уже перебор. С другой стороны, сейчас день, а в каждом кафе почти не было свободных мест. Люди сидели с булками, кофе и газетами, вчитываясь и обсуждая последние новости.

— Выступление! Выступление! Сегодня в шесть вечера на площади героя обороны Порт-Артура генерала Стесселя! — корча гримасы, мимо прошла пятерка артистов. Два гимнаста, и целых три клоуна…

Почему-то от мыслей, что именно клоуны облюбовали названную в честь Стесселя площадь, мне стало смешно. Настроение скакнуло вверх, и я даже не сразу понял, что делаю по центру уже второй круг. Все-таки Ляоян не такой уж и большой город. И тем не менее я постоянно замечал тут что-то новое. Раньше я старался просто не думать, что буду делать, когда закончится война. Наверно, было страшно представить себя в совсем чужом мире, без опоры… Но вот я смог приглядеться и понял, что тут может быть интересно.

Не идеально, и я еще многое попробую сделать лучше, но интересно! И это тоже очень важно… С этими мыслями я свернул в сторону вокзала и своего поезда, который уже должны были подготовить к возвращению в Инкоу, и тут меня перехватил взволнованный Огинский.

— Вячеслав Григорьевич, я уж было подумал, что потерял вас, — выпалил он.

— Я вроде не маленький, чтобы так расстраиваться.

— Конечно! Просто я решил вывести заказчика той мессы на чистую воду, отправил Юсупову письмо, и теперь без вас просто не обойтись, — Огинский ужасно нервничал и из-за этого постоянно прыгал с одной мысли на другую, ничего, по сути, не объясняя.

Пришлось остановиться, попросить его успокоиться, и вот только тогда получилось во всем разобраться. Как оказалось, Огинский, как и я, пришел к выводу, что во всем виноват Юсупов — но как вывести на чистую воду целого князя? Тут и родилась светлая идея: заставить его все сделать самому. Огинский написал анонимное письмо, в котором требовал у Юсупова тысячу рублей за молчание, иначе все расскажет. И газетчикам, и в армии, и даже во все женские салоны подкинет признание.

— А женские салоны зачем? — удивился я.

— Некоторые люди не боятся ни черта, ни общества, но… Вот в глазах дамы сердца все равно хотят выглядеть идеалом.

— Возможно. И что дальше по плану?

— Если слухи о Николае Юсупове верны, то он такого не спустит! Найдет наглеца и свернет ему шею.

— Вернее, найдет того, кого считает наглецом, — я улыбнулся. — Думаете, он отправится искать исполнителей, тех, кто делал для него грязную работу?

— А кого еще ему подозревать? — развел руками Огинский. — Вот только сейчас я приставил людей за ним следить, но… На вечер он объявил прием, и уже туда так просто будет не попасть.

— Объявил внезапно… — задумался я. — Да, шансы, что именно там он захочет пообщаться с кем-то из исполнителей или, возможно, посредником, довольно высоки. Прятать тайны на самом видном месте — иногда это даже работает… И вы хотите, чтобы на этот прием пришел я? Но у меня тоже нет приглашения.

В памяти невольно прокрутились детали, как я в прошлый раз занимался прикрытием тайных операций на балу. Только с Казуэ, и тогда ведь все чудом не дошло до крови.

— Вам нужно будет только остаться в городе, — объяснил мне нюансы Огинский. — Слухи пойдут сразу, и у распорядителя Юсупова не будет ни единой возможности вас проигнорировать. Точно не генерала победы. А там просто возьмете меня с собой, и все. Один день, один вечер, и проблема с Юсуповым будет решена!

— Пусть так, — мне уже самому было интересно, чем все это закончится.

* * *

Я оценил место встречи. Не особняк, но каким-то образом Николай Юсупов выбил себе в личное пользование целый дом бывшего китайского мандарина. Два этажа из крепкого кирпича и уютный внутренний дворик. На стенах персидские ковры, очень редкие и дорогие в это время, а вот я… С трудом удержал улыбку от ассоциации с любой советской квартирой, где точно такие же украшения встречали гостей на полу и стенах.

Впрочем, все остальное уже сильно отличалось. Мебель — красное дерево и тяжелые бронзовые вставки, в углу икона, несколько крупных картин на военную тему. Причем одна из них, кажется, кисти самого Верещагина. Ну и музыка. Даже не представляю, где здесь, в Ляояне, Юсупов сумел найти камерный квартет со скрипкой и виолончелью — но нашел. И словно специально ни одного армейского музыкального инструмента.

— Прошу прощения, — мимо меня проплыла незнакомая дама, окутанная кружевами и тем же тяжелым модным ароматом, что я утром унюхал у Кшесинской.

И не у нее одной были те же самые духи. Опять мода. Даже голова стала немного кружиться. Я сделал шаг в сторону и чуть не столкнулся с незнакомым офицером — похоже из штабных. Тот сначала чуть не покраснел от злости, но потом узнал меня и поспешил отойти. А я так ничего и не сказал: от этого тоже чем-то пахло. К счастью, глаз зацепился за приоткрытое окно, и я поспешил занять стратегическую позицию.

Юсупов? Я попробовал найти его взглядом, но князь явно меня избегал. К счастью, за ним следит Огинский, так что ничего страшного. Кого я еще тут знаю? Где-то вдали мелькнули Сергей Александрович и Борис — оба великих князя о чем-то увлеченно говорили и не обращали внимания ни на кого вокруг. Показалось несколько балерин — их я узнал по важно шагающей во главе Кшесинской.

Вокруг меня же никого не было, словно люди специально избегали. Слухи про мессу все же пошли? Или тут что-то другое?.. Даже несколько дам, которые было сворачивали к моему окну, в последний момент резко уходили в сторону. Я что такой страшный?

— Ну вы даете, Вячеслав Григорьевич! — неожиданно рядом со мной появился Джек Лондон. — Взгляд бросите — аж до мурашек.

— Серьезно?

— Даже у меня мурашки, — американец в качестве доказательства вытянул руку, словно на ней можно было что-то разглядеть в тусклом свете свечей и керосиновых ламп.

— Как у вас тут дела? Как чтения? — я решил сменить тему разговора.

— Прекрасно, — Лондон просиял. — И это невероятно, насколько русским людям могут быть интересны книги. Я ведь сначала читал только тот последний рассказ, но они кричали «бис», и я читал другие. Иногда даже свои старые, иногда на английском. И меня все равно понимали и хлопали.

— Возможно, это вдохновит вас на что-то новое, — я искренне порадовался за Джека.

— А еще, — тот сверкнул глазами, — кажется, я встретил ту, с кем готов провести свою жизнь. Она балерина, она прекрасна, она просто завораживает с одного взгляда… И вот она.

Джек указал в сторону стайки Кшесинской. Сначала мне показалось, что писателю приглянулась Анна Павлова, но нет. Его влюбленный взгляд остановился на совсем другой девушке: невысокой черноволосой, но с огромными васильковыми глазами. Действительно, завораживает.

— Я рад за вас, — я снова поздравил Джека, но в памяти невольно всплыл утренний разговор. — А вы уверены в своем выборе? Просто я сегодня узнал, что хорошие балерины всю свою жизнь посвящают именно балету. Так сможете ли вы быть счастливы, зная, что ваша любовь либо отказалась от себя, либо проведет рядом лишь малую часть отведенного вам времени?

Совершенно не люблю лезть в чужие души, но Джек мой друг. А еще мне почему-то казалось очень важным самому найти ответ на этот вопрос.

— Конечно, смогу, — он, к счастью, ни капли не обиделся. — Я ведь все понимаю, тем более, у меня есть мои книги. Каждому будет чем заняться, а даже несколько минут по вечерам со своим человеком дают больше, чем несколько часов в чужой толпе. Да и вам ли не понимать меня, Вячеслав Григорьевич? Вот вы разве не думали сделать предложение Татьяне?

— Что? — я удивленно замер.

— Ну, вы же так смотрите друг на друга. И вы восхищаетесь ей, а она вами. И если вы думаете, что у вас куча своих дел и не будет времени на семью, то бросайте эти глупости. Настоящая семья не мешает, а только помогает найти себя. Когда есть кому подставить плечо, когда есть ради кого идти до конца, всегда можно добиться гораздо большего.

— И… — я все еще не мог прийти в себя. — Вы думаете, Татьяна ждет моего предложения?

— Не знаю, как она, — усмехнулся Лондон, — а вот ее родители недавно подсылали ко мне доктора фон Бергмана и пытались узнать о ваших планах. Я, конечно, ничего не сказал, но… Иногда ведь нужно заканчивать с маневрами и просто идти вперед. Может быть, пришло время?

Я не знал, что сказать, а потом рядом показался официант с подносом и алкоголем.

— Если вы решите сказать «да», то, может, вот он повод выпить вместе? — Лондон ухватил два бокала побольше и протянул один из них мне. Точно, мы же договорились, что если и пить, то только вместе.

— А возможно, вы и правы! — я протянул руку и перехватил тонкую стеклянную ножку.

В памяти одна за другой крутились картины с Татьяной. Какой она была раньше, какой стала, как легко дышится и улыбается, когда она рядом…

— Возможно или?.. — американец решил идти до конца.

— Закончим эту войну, и я сделаю ей предложение, а там посмотрим… Что ответят старому офицеру, который не знает слов любви.

— Ха! — Лондон хохотнул.

А потом мы чокнулись и выпили. Я думал, в бокале будет шампанское — недаром в стороне стояли целые батареи бутылок «Абрау-Дюрсо» и «Вдовы Клико» — но Лондон, как оказалось, сумел выцепить для нас настоящей водки. Охлажденный хрусталь и качество «Московской особой» скрали запах, и я лишь в самый последний момент осознал, что именно с таким энтузиазмом залил себе в горло…

Огненный шквал, прокатившийся по всему телу, быстро сменился шумами в голове. Мелькнула мысль, что от одной, пусть и большой, стопки ничего не будет… Но это старому мне! А вот местный Макаров в свое время любил выпить, потом больше полугода воздержания после моего появления, и теперь тело с радостью ухватилось за возможность вспомнить былое.

— Прошу, — пока мысли еще были ясными, я ухватила Джека за руку, — выведите меня на улицу.

На стене слева висело зеркало, и мое отражение в этот момент почему-то даже не думало открывать рот. Значит, только подумал, не сказал…

* * *

Следующее утро я встретил с тяжелым похмельем и больной головой. Хотя бы у себя в вагоне и без посторонних лиц рядом — уже хорошо. Выглянул на улицу, мимо проходили незнакомые офицеры из новых полков. Обычно такие старались держаться подальше от моей хмурой физиономии, но тут… Остановились, помахали, пожелали хорошего дня. Ощущение, что вчера могло случиться что-то, чего я сам пока не помнил, стало сильнее.

— Алексей Алексеевич! — позвал я, и, к счастью, Огинский появился буквально через пару секунд.

— Что вчера было?

— Взяли! — просиял Огинский. — Юсупов встретил старого товарища, а тот резко поехал за город. Ну, мы и перехватили.

— Не сразу?

— Обижаете. Взяли уже на месте: и связного, и исполнителей. Двое уже признались во всем и расписали такие детали мессы, которые случайный человек никогда не назовет. Так что это точно наши злодеи. Еще полдня, мы все зафиксируем, и можно будет брать Юсупова.

На последней фразе голос Огинского немного дрогнул. Было видно, что ему все-таки не по себе от масштаба фигуры, на которую он замахнулся. Мне тоже было неуютно, но в отличие от Дальнего тут причин откладывать решающий бой точно не было.

— Когда всех возьмете, посадите в отдельные купе и готовьте к отправке в Санкт-Петербург.

— Тут не будем судить?

— А мы можем? — мне стало интересно.

— Дворяне, конечно, нельзя назвать неподсудными, но… — Огинский поморщился. — Юсупов не военный, значит, трибуналы не для него. Для дворянского суда преступление слишком серьезное. Выходит, остается только Правительствующий Сенат.

Все, как я и сам уже вычитал в местных сводах законов. Увы, с князьями в 1904 году можно было сделать не так много. И Правительствующий Сенат — высшие чиновники с 1 по 3 ранги, назначенные лично царем — были и первичной и вторичной инстанцией в таких процессах. Правда, своих они предпочитали никогда не наказывать строго, и часто самой главной угрозой было отстранение от государственных дел.

Страшнейшая кара для меня и сущая мелочь для Юсупова… Впрочем, он сам позаботился о том, чтобы дело вышло громкое и максимально неприятное для Николая, так что, несмотря на общую практику, все еще оставались неплохие шансы, что царь, особенно на волне победы, продавит и жесткое решение. В общем, с Юсуповым и его кознями мы хотя бы на время закончили, осталось разобраться, что же я такого вчера натворил.

Я выдохнул и, наконец, перешел к этому страшному вопросу. А то ведь репутация штука такая: ее сложно получить, но очень легко растерять.

— Вы напились, — улыбнулся Огинский, — пели. Вы вроде не из Москвы, но песня про подмосковные вечера вышла очень душевной. А потом вы рассказывали то ли про войну, то ли про идею для новой книги Лондона. Что-то про звезды, штурмовые корабли на подступах к Ориону… Кажется, в этот момент кто-то даже что-то записывал.

Я сглотнул. С другой стороны, если я наболтал про какие-нибудь си-лучи, то пусть наши враги и союзники потратят время и силы, пытаясь создать что-то подобное. И если все только этим и закончилось, то даже не страшно.

— А потом люди увидели, что вы не из мрамора, что вы такой же обычный человек, как и они сами, и начали задавать вопросы… — продолжил Огинский.

А я понял, почему со мной сегодня начали здороваться. Значит, не из мрамора… Может, я все-таки слишком много думал о репутации?

— Какие вопросы? — неожиданно осенило меня.

— Про старые сражения, про тактику, про службу…

— И что я сказал? — в животе заныло.

— Ну, мне понравилось присказка про то, что в армии нет плохого настроения, а только кросс и построения. А еще к вам пытался пролезть с вопросами какой-то журналист, не слышал, что он сказал, но вы ответили, что… Границы России заканчиваются только там, где остановились ее броневики, и не метром раньше.

— Еще?

— Еще кто-то из штабистов допытывался, нужно ли копать столько окопов, если их все равно так быстро берут. Пока только мы, но ведь и другие научатся.

— А я?

— А вы сказали, что лично проследите, чтобы все, кто не копают, были обязательно посмертно награждены орденом сутулого.

Не знаю из каких глубин памяти полезли все эти премудрости, но вроде бы не так уж и плохо. Огинский вон улыбается, случайные офицеры приняли нормально. Неожиданно взгляд зацепился за часы — уже было почти десять. Чуть не схватившись за голову, я бросился в вагон связистов. Неужели опоздал⁈

Но уже на входе меня перехватил Чернов.

— Ваше превосходительство, — вытянулся он. — Если вы про утреннее сообщение, то я взял на себя смелость сам его отправить. Все, как и обычно: в Корее хорошая погода.

Я выдохнул. Повезло… А в другой раз может и не повезти — в общем, до конца войны больше никакой выпивки, даже по особым поводам. Я вспомнил, за что именно мы чокались с Лондоном, и на лице появилась невольная улыбка.

* * *

Всю следующую неделю я смог посвятить работе со своими офицерами. С утра до вечера разбирали каждый эпизод последних сражений, что-то сразу переигрывали, иногда в теории, иногда даже на практике. Параллельно шли работы по восстановлению Дальнего и Порт-Артура — ими занимался Алексеев. И Инкоу — здесь уже все процессы взяли на себя Мелехов и неожиданно Шереметев. Так уж вышло, что изначально Степан Сергеевич держался подальше от хозяйственных дел, но чем дальше, тем больше он понимал, сколько пользы крепкий тыл и хозяйство дают армии. И вот созрел, чтобы начать расти над собой.

Уважаю.

Я поправил мундир, накинул сверху шинель, в которой разъезжал уже месяц, с самого начала холодов, а потом собрался было выбираться в сторону мастерских, где мне обещали показать четвертый прототип нового броневика… И тут в комнату ворвался Ванновский, потрясая сжатым в руке листом бумаги. Телеграфный шрифт было видно сразу, так что я мгновенно понял, откуда ветер.

— Витте?

— Витте. Они, наконец, согласовали место для проведения переговоров, и сегодня утром Сергей Юльевич выехал в Ханой. Со стороны Японии будет князь Ито, он тоже уже должен был отправиться.

— Значит… — я на мгновение прикрыл глаза, прикидывая, точно ли все учел. — Время начинать.

Мы вместе с Ванновским дошли до телеграфа и впервые за все время отправили на восток новый сигнал. «Время для чая 14:00». И теперь все зависело от Александра Александровича.

Глава 16

Александр Александрович Хорунженков потер нижнюю часть спины, плавно переходящую в ноги.

— Я слишком стар, чтобы столько ездить верхом, — простонал он, почувствовав, как кровь снова разливается по затекшему телу.

Второй день в пути, еще и этой ночью поспать не получилось. Всё переходы, и до рассвета еще нужно пройти около пяти километров.

— Зато сколько мы успели, — возразил ему полковник Ким.

Пока еще полковник… Потому что если их план сработает, то его взлет будет мгновенным и очень ярким, если же нет — от них не оставят и следа.

— Как думаете, а как давно наш вполне обычный рейд по дальним тылам превратился в такое? — спросил Хорунженков у своего спутника.

— Думаю… Я очень много над этим думал, — Ким на мгновение закусил губу. — И мне кажется, что у генерала появились эти мысли еще тогда, когда мы впервые пришли записываться во 2-й Сибирский.

— Группа «Зорге» вполне показала себя и в рядах армии, — напомнил Хорунжеков. — Если бы основные силы японцев ушли в Корею, то уже не Янь Сюню, а вам могла бы достаться слава лучшего диверсионного отряда.

— Я не так выразился, — покачал головой Ким. — Да, мы могли бы показать себя и как часть большой армии, но в то же время… Генерал точно учитывал, что нам, возможно, придется действовать и самостоятельно.

Дальше им пришлось прерваться на переправу через Тэдонган. Несмотря на то, что лодки были подготовлены передовыми отрядами еще со вчерашнего вечера, все равно в темноте это было непросто. Еще и леса, холод… В глубине души Хорунженков опасался, что корейцы могут просто растеряться, но нет. Они выехали на южную окраину Согёна, и к ним один за другим начали подтягиваться гонцы от подходящих с других направлений отрядов. Из города сообщения передавали с помощью зеркал. Первая группа у почты, вторая у телеграфа, третья у редакций газет, четвертая у казарм, пятая на десять километров восточнее, в порту у морских батарей… Да, приходится бить широко и растягивать силы — но иначе нельзя!

Хорунженков на мгновение прикрыл глаза, успокаиваясь — привычка, которую он подсмотрел у Макарова, и она на самом деле помогала. Темнота, все вокруг исчезает, остаешься только ты и твои мысли. Но и они сейчас лишние. Гасишь их одну за другой, пока не останется последняя. Про то самое главное, что должен сделать именно ты, именно сегодня. Открываешь глаза, и мир становится таким простым и понятным.

— У нас есть еще сорок минут, — Хорунженков посмотрел на часы. — Если не будет сигнала, начнем действовать по плану «Б».

План «Б» — это тоже штурм города, к которому они готовились с того самого момента, как два дня назад получили сообщение от Макарова, что время пришло. «Время для чая» — сигнал начинать. «14:00» или же два часа дня — это отсчет, два дня для лучшего старта. И вот подручные Кима использовали каждую оставшуюся минуту, чтобы подготовиться к штурму. В Согён, смешиваясь с местными, набивалось все больше корейцев 1-го Добровольческого отряда. У каждого была своя цель, своя задача — сотни точек изнутри, с которых начнется штурм. И одна мощная атака снаружи, которая не оставит врагам и шанса.

— Два гвардейских японских полка, — Хорунженков услышал шепот Кима. — Еще полгода назад я бы сказал, что даже у 20 тысяч иррегуляров нет против них и шанса. С учетом флота и укрепленных позиций добавил бы, что шансов не будет и у сорока. А сейчас нас всего десять тысяч, и я не сомневаюсь, что мы справимся.

— Звучит, как молитва.

— Я каждую свободную минуту молю предков о помощи, — легко согласился Ким.

Хорунженков не стал ничего отвечать, это было бы неправильно. С другой стороны, что плохого в том, что кто-то чувствует поддержку своих дедов и прадедов, если это придает уверенности в себе, помогая понять, что ты не ничтожная песчинка в часах истории, а часть огромной силы, что тянется из настоящего куда-то в вечность.

Двадцать минут. Хорунженков бросил взгляд на часы — сигналов от последних групп все не было. Впрочем, сам он верил в их успех меньше всего. Все-таки одно дело просто пробраться в город, и совсем другое — пролезть на корабли, а потом вырубить часовых, чтобы твои товарищи на лодках смогли добраться до дежурных канонерок.

— Пять минут, — Ким сам озвучил время.

Кажется, все-таки план «Б», а значит, группы, которые возьмут береговые батареи, должны будут развернуть их в сторону японских кораблей на рейде и атаковать. Атаковать и подавить любой ценой, потом что если у японцев останется поддержка с моря, если им будет куда отойти и перегруппироваться, то все это закончится только очень большой кровью.

— Александр Александрович, вам тогда нужно будет…

— Я знаю, встать между городом и портом, и не дать японцам собрать силы в кулак.

Хорунженков нахмурился. Один его батальон против тысяч японцев — кажется, и из этого похода 1-й конно-пехотный вернется с огромными потерями.

— Готовимся к выступлению! — Хорунженков вскинул руку, криком загоняя мысли куда подальше, а потом в последний раз повернулся к Киму. — Тогда с казармами уже сами. И да поможет нам Бог!

Кореец не успел ничего ответить, потому что за горизонтом загрохотали пушки. Одна, две, потом еще столько же, а вскоре от связистов прилетел чей-то яростный крик. Сообщение от шестой группы.

— Канонерка «Удзи» захвачена, при поддержке береговых батарей начали сражение со второй японской лодкой!

В этот же момент, ориентируясь на звуки канонады, вперед пошли и остальные части. С почты и из редакций газет сигналили светом, с телеграфа, как и с кораблей, отчет пришел по радио, но его слушали уже только штабисты 1-го Добровольческого. Командиры уехали на передовую, уводя за собой основные силы. Хорунженков возглавил атаку на японские казармы, заблокировав основные силы согёнского гарнизона, а полковник Ким лично отправился по главной дороге.

Пока враг был в смятении и не мог собраться, надо было использовать каждое мгновение, чтобы стать еще сильнее. От ворот Потхонмун до храма Сунъин — он ехал словно ожившая легенда, а вокруг, завороженные развевающимся над ним стягом древней империи, собирались местные жители. И никакие японцы, пытающиеся вырваться из города, никакие выстрелы, гремящие то тут, то там, и даже кровь на штыках передовой сотни не могли их напугать.

— Видите знамя? — шептали люди. — Черный круг — это душа воина.

— Красный феникс — это знак власти и возрождения.

— И форма, черная с красным, совсем как на старых картинах.

— Неужели древняя империя вернулась?

* * *

Сегодня утром без объяснения причин меня срочно вызвали в Порт-Артур, благо из Инкоу до ставки Маньчжурской армии было всего несколько часов езды. Пришлось докидывать свой вагон в один из составов, на которых мы продолжали возить в еще только приходящий в себя город продовольствие и другие мелочи, которых там сейчас было просто не сыскать.

По пути, уже примерно представляя, о чем будет разговор, я мысленно начал к нему готовиться, но начало удивило даже меня.

— Вячеслав Григорьевич, вы что-то знаете об этой глупости с возрождением империи Корё? — великий князь Сергей Александрович выглядел невыспавшимся и злым.

Мне на мгновение стало его жалко, и я даже не стал шутить на тему «что вы имеете в виду».

— Я получил сообщение от своих разведчиков из Кореи… — начал я.

— Каких разведчиков? В какой Корее? Мы же пытаемся договориться с Японией о мире! — возмутился стоящий чуть позади великого князя Стессель, и я быстро оглядел остальных собравшихся.

Все самые высокие лица. От флота Алексеев и Стессель, от армии Линевич и Бильдерлинг. На столе стопка телеграмм — кажется, недавние события вызвали немалую бурю.

— Вы все верно сказали, мы пытаемся договориться, и поэтому о моих разведчиках никто не слышал раньше. И не услышит потом!

— Что вы знаете, генерал? — нахмурился Сергей Александрович. — А то господа сомневаются, но лично я уверен, что это ваших рук дело.

— Возрождение династии Корё, которую нынешняя династия Чосон свергла еще в 14 веке? — я широко улыбнулся. — Не стоит приписывать мне совсем уж фантастические дела. Мои люди просто следили за корейскими добровольцами, которые не разделяли позицию императора Коджона, фактически продавшего свою страну Японии. Собственно, благодаря этому я тоже получил информацию о захвате Согёна и возрождении на территории севера полуострова древней империи. Они даже наследника одной из второстепенных ветвей нашли, народ его поддержал, так что все выглядит очень серьезно.

— Серьезно или нет, Россия не поддерживает бунты! — рявкнул великий князь.

— Даже если эти бунты за восстановление монархии, против предателей, поддержаны народом и, главное, очень лояльны нам?

— Какой смысл в этой лояльности? — заговорил Стессель. — Япония уйдет, а мы получим Корею, где на долгие годы будет идти эта никому не нужная война.

— Если еще кто-то так решит, и японцы уйдут, чтобы подкинуть нам эту головную боль, то это прекрасно! — я начал злиться. — У Коджона нет и шанса против нового императора. Если не вмешиваться, то северяне наведут у себя порядок за пару месяцев. При нашей поддержке это можно сделать еще быстрее, а заодно включить ее в будущие торговые договора как часть нашего взноса. Очень хорошая сделка. Вот только неужели тут хоть кто-то думает, что японцы не попытаются зацепиться за континент? Корея — их последний шанс остаться империей, тянуть откуда-то соки для новой войны с нами.

— И поэтому вы устроили этот бунт, чтобы им помешать? — осторожно спросил Алексеев.

— Я ничего не устраивал, — я покачал головой, даже не подумав попадать в такую грубую ловушку. — Но я считаю, что Россия обязана использовать ситуацию для своей пользы. Поддержать тягу корейского народа к свободе, осудить захватнические устремления японского милитаризма. Ну и на переговорах — если раньше отход хотя бы с севера Кореи был бы уступкой, то теперь это уже ситуация на земле, и Сергею Юльевичу будет немного проще.

— Свобода, милитаризм — чушь! — Стессель единственный из собравшихся продолжил спорить.

Не очень осмотрительно. Все остальные успели обратить внимание на задумавшегося Сергея Александровича и промолчали.

— Значит, вы не участвовали в этом? — великий князь проигнорировал побледневшего коменданта Порт-Артура.

— Я занимался обучением корейских добровольцев, я отправил их туда, и я рассматривал такую вероятность, — отрицать очевидное я не собирался.

— Отдавали ли вы приказ?..

А вот и самый неприятный вопрос — кажется, что тут сложного, бери и ври, но в то же время мне почему-то казалось, что это будет очень и очень неправильно. Повисла пауза, я уже почти было решился, но тут в комнату ворвался адъютант великого князя.

— Ваше высочество, — он уставился на Сергей Александровича, — вы сказали приносить сообщения от Сергея Юльевича без задержки, чем бы вы ни занимались.

Великий князь развернул бумагу, несколько секунд вчитывался, а потом не выдержал и хмыкнул.

— Если бы кто сказал, что хитрый лис и боевой генерал предложат одно и то же, не поверил бы, но вот, — он кинул бумагу на стол. — Витте пишет, что будет использовать это восстание для давления на Японию. Он уже потребовал, чтобы они не смели отправлять войска на территорию, которую обещали уступить нам перед переговорами. Также он неофициально похвалил тягу корейского народа к свободе и просит поддержать эти слова в наших газетах.

— А осуждать японский милитаризм не просит? — молчавший все это время Бильдерлинг даже улыбнулся.

— Нет, но мы добавим это от себя. Звучит неплохо, — решил великий князь.

Вопрос, который чуть не поставил меня в тупик, оказался забыт под ворохом новых обсуждений. Меня только спросили, известно ли мне что-то еще, и попросили держать в курсе, если с востока придут еще какие-то новости. Вот и поговорили… Я вышел из здания комендатуры и неожиданно осознал, что все закончилось слишком быстро. А до того, как поезд будет готов ехать назад, у меня еще точно есть пара часов.

Не успел я задуматься, чем бы заняться, как на меня неожиданно выскочил Кондратенко и с ходу ухватил за руку.

— Вячеслав Григорьевич! — он крепко сжал мою ладонь. — Случайно услышал, что вы у нас, а я как раз хотел с вами поговорить.

— Решились на перевод?

— Нет, — Кондратенко улыбнулся, все еще считая мои слова шуткой. — Но я хотел бы представить вам капитана Леонида Николаевича Гобято. Он во время осады изобрел одно интересное оружие, но у меня не хватает влияния и денег, чтобы дать ему ход. А вы… Вы можете гораздо больше, а эти минометы — они на самом деле могут помочь нашей армии!

Я чуть не поперхнулся. И как я мог забыть! Минометы! О флоте подумал, о пушках, бронепоездах, вон даже эрзац-танки понемногу клепаем — причем в прямом смысле слова — а самое дешевое и эффективное решение для штурма окопов вылетело из головы. Ведь в чем его плюсы? Миномет очень дешев, и его смогут собирать даже мои китайцы! Дальше: миномет стреляет навесом и, закидывая довольно мощные мины, может поражать даже укрепленные окопы. При этом в отличие от пушек, его могут нести всего пара человек, а время готовности стрельбы на любой позиции занимает меньше минуты!

А Гобято, к которому сейчас вел меня Кондратенко? Это же пионер, создатель этого самого нового оружия! С таким-то человеком мы быстро доведем эту штуку до ума… Я уже мысленно начал представлять структуру новых частей: добавим для начала по паре минометных двоек в каждую роту. Штурмовые пятерки вызывают их огонь на то или иное направление, и в итоге мы получаем возможность проламывать чужие позиции даже на таком невысоком уровне.

Я был полон энтузиазма, когда меня провели на полигон, когда пожимал руку Гобято, а потом увидел его… Миномет, который походил больше не на привычные в мое время «Поднос» или «Василек», а на обычную пушку. Еще и снаряд — на шесте! И вроде бы идея, для чего это, понятна — длинная палка помогает стабилизировать полет, но все равно.

— Мы сначала собирали минометы на базу укороченных 76-миллиметровых гаубиц, но потом с флота передали ненужные им пушки Гочкиса, и мы переделали уже под них, — рассказывал Гобято. — Снаряд-то все равно получается надкалиберный, так что 47 или 76 миллиметров — уже не так важно.

— И на сколько стрелять получается? — спросил я, с трудом скрывая разочарование.

Вот только мои ожидания — это только мои проблемы, а убивать на корню энтузиазм и веру в себя талантливого изобретателя я не собирался.

— 400–600 метров, — ответил Гобято.

— Точность?

— Тут пока не очень: мы, скорее, бьем в направлении врага. Но при должном количестве снарядов накрыть окопы — точно не проблема.

— Иногда нужно накрыть именно быстро и точно, — я все-таки не выдержал.

— У нас были ограничены ресурсы, но, если будет возможность, я бы очень хотел довести свое оружие до ума, — вскинулся Гобято. — Добавим прицелы, вроде тех, что используют на пушках. Доработаем таблицы стрельбы, и точность вырастет.

— Начальную скорость мины замеряли?

— Нет, — Гобято с Кондратенко переглянулись.

— Миномет стреляет за счет удара капсюля при опускании мины в ствол?

— Так точно.

— Значит, метров 50–60 в секунду. Мало, но мы легко сможет увеличить скорость за счет более длинного ствола. Не 40–60 сантиметров как сейчас, — я вздохнул, оглядев разномастный парк первых минометов, — а хотя бы метр, и будет уже проще.

— Но мы использовали готовые стволы, а тут что-то с нуля надо будет делать. И это сразу тянет другие проблемы, например, придется еще и лафет придумывать.

— Лафет не нужен, — сразу отмахнулся я. — Тяжело, дорого, да и опять же зачем?

— Но как тогда стрелять? Руками держать?

— Так вон же у вас вариант с треногой, — я указал на одну из моделей. — Снизу к стволу добавим еще пластину-упор. Заодно отдачу от выстрела будет принимать на себя. Прицел угловой. Оптику, вы правы, нужно добавить. А еще пузырьковые уровни, по горизонтали и вертикали.

— Ватерпасы?

— Точно. И еще надо доработать мины. То, что получается сейчас — с палками — слишком сложно. Слышали же, в прошлом году братья Райт в Америке летали и прямо в полете управляли своим планером? В Москве сидит целый Жуковский и считает аэродинамику любого тела. В общем, палки нам совсем не нужны. Делаем цельные мины, просто добавляем к ним оперение и смотрим результаты.

— Тоже с нуля.

— А тут в том и прелесть, что ничего сложного. Стальная болванка, снизу капсюль и оперение, сверху взрыватель, все что посередине — пироксилин. Меньше лишнего, больше разрушений. Если готовы попробовать, то я в свою очередь готов выделить вам один из заводских корпусов в Инкоу, вместе с рабочими и всеми необходимыми припасами. Но мне нужно полноценное оружие, которое можно будет массово производить, которым я смогу насытить сначала 2-й Сибирский, а потом и всю армию.

Я мысленно вздохнул. Начал разговор с того, что не хотел уж слишком давить на Гобято, а в итоге вывалил все, что вспомнил. Впрочем, Леонид Николаевич, надо отдать ему должное, не смутился от моих замечаний, и наверно, это меня и захватило. Говорил и говорил, а он записывал. И теперь оставалось только понять, правильно я все понял или нет.

— Сделаем, — после паузы Гобято решительно тряхнул головой и крепко пожал протянутую мной ладонь. — Только… А как быстро вам нужен результат?

— Думаю, — я мысленно прикинул, — пара месяцев мира у нас еще осталась, но потом нас снова будут ждать японцы, а то и еще кто… Так что к тому времени мне бы хотелось получить не просто минометы, но солдат, которые будут уметь их использовать. Соответственно, новый прототип желательно показать уже… Завтра сможете?

— Если в Инкоу сегодня же получу людей, материалы, инструменты… Смогу! — Гобято сглотнул. Кажется, такой скоростью я сумел его удивить, даже больше, чем всеми требованиями по миномету.

— Тогда через час буду ждать вас на вокзале, — мы еще раз крепко пожали друг другу руки, и я оставил Гобято с Кондратенко. Кажется, этим двоим было что обсудить напоследок.

Глава 17

Леонид Николаевич Гобято начинал осаду Порт-Артура в полной уверенности, что уже скоро главная армия разобьет японцев и хотя бы на суше сможет их прикрыть. Все оказалось совсем не так просто… Победы пришли, но позже, тяжелее, и сам Леонид Николаевич успел проводить в последний путь немало хороших солдат. И обидней всего было, когда враг обстреливал их навесом из гаубиц и мортир, а они умирали и ничего не могли сделать.

Винтовки и обычные пушки были бесполезны против японских окопов, и тогда-то, растирая по рукам чужую кровь, Гобято придумал, как же все-таки до них добраться. Сделать упрощенную мортиру. Вместо толстого ствола — простой гладкий, вместо казенника — просто закидывать все в ствол, вместо вращения для точности полета — хвостовое оперение, вместо дорогого снаряда — дешевая мина. Докрутили немного, пустили в дело и достали японцев. Не один раз достали! Даже жалко немного стало, что к ним так быстро пробились, и он не успел по-настоящему развернуться…

Так он думал, но ровно до того момента, как к нему на полигон заглянул генерал Макаров. Вообще, Гобято привык, что многие офицеры, особенно в высоких званиях, довольно прохладно относятся к новинкам, особенно таким, которые так непритязательно выглядят. И сначала Макаров, несмотря на всю его славу, показался одним из них. Сморщил нос при виде минометов, хоть и постарался это не показать. Якобы незаметно!

Вот только Леонид Николаевич-то все приметил и уже приготовился было ругаться. От злости, от обиды, что последняя его надежда так глупо расплывается, словно фата моргана. А потом Макаров вставил ему фитиль!

— Все остальные отчитывали меня за слишком простой вид, а он взял и потыкал носом, что, наоборот, недостаточно просто, — выдохнул Гобято, провожая генерала взглядом.

— Разве? — спросил Кондратенко. — Вроде бы ничего такого он и не говорил.

— Да⁈ Сейчас, когда Макаров разложил по полочкам, все кажется таким очевидным. Более длинный ствол, и скорости снаряда с оперением хватит, чтобы он летел прямо без всяких доработок… А пластина для устойчивости и гашения отката? По идее, с ней даже можно не доводить ствол после каждого выстрела. Бросил мину, прикрыл уши, та улетела точно в цель — следующая!

— И сколько выстрелов в минуту так сможете сделать? — заинтересовался Кондратенко.

— Думаю, все двадцать, но нужно смотреть на практике… По прицелу я еще до конца не представил, как будет лучше всего его приспособить, но одно точно!

— Что?

— Эти идеи стоят того, чтобы воплотить их в жизнь! — Гобято выдохнул, а потом развернулся.

Если он планирует успеть на поезд Макарова, то времени-то осталось совсем немного. Надо подать рапорт, собрать вещи, сказать своим хотя бы пару слов.

— До свидания, — Леонид Николаевич крепко пожал руку Кондратенко, благодаря за протекцию и те месяцы, что они провели рядом в осажденном Порт-Артуре.

— Вы правы, до свидания, — Роман Исидорович ответил неожиданно воодушевленно. — Увидимся на вокзале.

И, прежде чем Гобято успел что-то сказать или спросить, сорвался с места и побежал. Неудивительно: если Кондратенко тоже собрался съездить в Инкоу, то и ему нужно было очень и очень много успеть… Встретились они снова уже только в поезде, но и там поначалу оказалось не до разговоров. Через пять минут после отправления их перехватил Огинский, а потом до самого Инкоу инструктировал по технике безопасности. Как проходить на территорию цеха, что можно брать с собой внутрь, что наружу, как вести себя при появлении посторонних. Даже как заполнять и хранить бумаги.

— Голова пухнет, — честно признался Гобято, когда они, наконец, вышли из поезда и получили два свободных часа, чтобы заселиться в положенные на время командировки в Инкоу квартиры.

— Но интересно, — возразил Кондратенко. — Никогда не видел, чтобы так вели дела. И, учитывая успехи генерала Макарова, в этом точно есть смысл.

С такой точки зрения Гобято на ситуацию не смотрел, и теперь ему стало еще интереснее, а что же будет ждать его дальше. Сам город не очень впечатлял — всюду стройки, рабочие, которые вывозят мусор и подвозят стройматериалы. Впрочем, сами квартиры оказались теплыми и уютными. В каждую даже провели воду и электричество.

— У меня в обеих комнатах по лампочке. И в коридоре тоже! — рассказывал воодушевленный Гобято, когда они с Кондратенко собрались ехать на завод. — Еще есть отдельная над рабочим столом, и туда же выведено три дополнительных провода. Интересно зачем?

— Я спросил, — ответил Кондратенко. — И комендант рассказал, что многие мастера берут не секретную работу домой. И провода как раз могут пригодиться, чтобы запустить какие-то приборы.

— Интересно, — Гобято довольно потер руки. Чем дальше, тем больше волнение отступало в сторону.

А уж когда они проезжали мимо других цехов, и он краем глаза разглядел, что там творится… Под одной крышей лили сталь, под другой крепили броню на машины, под третьей собирали что-то совсем сложное, похожее на корабельные башни под пушки, только совсем маленькие. Потом они свернули в сторону, проехали мимо таблички «Осторожно, огнеопасно» и минут на пять застряли на проверке документов.

Следующие цеха были уже полностью закрытыми, но Гобято сразу узнал знакомый до боли запах пироксилина. Вот к чему был тот знак! Территория, где работают с оружием, со взрывами, и теперь это было и его место тоже. Свой цех он увидел издалека. Высокое здание, метров шесть до потолка. Без окон, но внутри свой генератор и большие электрические лампы, под которыми можно было работать хоть вечером, хоть ночью.

И люди, его люди! Гобято обвел взглядом два десятка человек, приданных его цеху. Трое счетоводов, четверо бывших артиллеристов, остальные рабочие — с ними нужно будет познакомиться и лично узнать, в чем они лучше всего разбираются. Как сказал Макаров, новый миномет ему нужен уже завтра, а значит — пора начинать!

* * *

Поездка в Порт-Артур прошла очень удачно. Операцию в Корее все приняли без особого скандала — впрочем, тут бы еще дождаться окончания переговоров и реакции из Санкт-Петербурга. А потом Гобято, миномет и, неожиданно, Кондратенко, который, пусть пока и временно, решил составить компанию своему товарищу.

А стоило мне зайти в штаб, как меня выдернул Буденный, попросив о личной беседе.

— Слушаю, — я внимательно смотрел на Семена, и тот выглядел каким-то одновременно потерянным и болезненно возбужденным. Что это с ним? — Только не говорите, что вы тоже влюбились!

— А кто еще влюбился? — немного растерялся Буденный.

— Джек Лондон. Нашел балерину своей мечты, так что теперь надо будет смотреть, как это скажется на его трудоспособности.

— К счастью, у меня пока без подобных сложностей, — Семен немного расслабился. — Но разговор все равно важный. Про кавалерию!

— Что-то случилось? — мне разом стало не до шуток.

— Нет, у нас все в порядке, но… — Семен на мгновение замялся, но тут же сжал кулаки. — Я же вижу, к чему все идет! Да, пока мы приносим пользу, но уже только на узком участке фронта, в частных задачах и с огромной подготовительной работой.

— Взятие Цзиньчжоу — это не совсем частная задача, — я уже понял, к чему идет разговор. — Или вы сравниваете себя с пехотой или броневыми частями? Да, сейчас для них больше задач, но и там без подготовки тоже не обойтись. Бросим кого угодно в лоб без поддержки, и враг перестреляет хоть штурмовиков, хоть технику, хоть вас. Тем более, кавалерия до сих пор остается самым быстрым и гибким инструментом, что доступны мне на поле боя. И пока вас никто и ничто не сможет заменить.

— Вот именно! Пока! — Буденный набычился. — Замена пусть нескоро, но уже близко. И я же не дурак, я вижу, что новые броневые части берут на себя все те задачи, что раньше были только нашими. «Маньчжуры» играют роль тяжелой рыцарской кавалерии, «Мусье» — это кирасиры, баланс между огнем, подвижностью и броней. Новые легкие машины, над которыми сейчас думают у Мелехова — это гусары и уланы, у которых они заберут разведку, фланговые маневры и охоту на слабые цели. Броневики для перевозки пехоты — это полный аналог наших казачьих частей, которые мы готовили все это время как революцию в военном деле и которые… Уже уходят в прошлое.

— И многие так думают? — тихо спросил я, поражаясь про себя, как же Буденный успел вырасти за столь короткое время.

— Многие боятся так думать. Им страшно услышать ответ, узнать, что все было зря. А я просто больше не могу молчать!

В этот момент к нам подлетел Врангель и, бешено вращая глазами, без лишних слов ворвался в разговор:

— Мы хотим переучиться на броневики! — выпалил он.

Значит, спелись.

— Мы и двести сорок наших ребят! — дополнил Черного Барона Буденный. — Мы, прежде чем вас искать, со всеми поговорили, обсудили! И если вы, Вячеслав Григорьевич, дадите добро, мы землю есть будем, но выучимся заново!

— А не жалко? Раньше вон, учились, и все зря. А тут ведь все с самого начала придется начинать, вы точно готовы? — спросил я.

— К черту сожаления! Время сейчас такое, что нельзя стоять на месте, и кому, как не нам это понимать! — только и махнул рукой Семен.

— Коней только жалко, — вздохнул Врангель, — но дело важнее!

Я несколько секунд стоял, думал. Несколько сотен будущих офицеров и мехводов на новые броневики могли решить мои проблемы с кадрами на несколько месяцев вперед. Кавалерия действительно начинает терять свою роль, а тот же Буденный, несмотря на насмешки в моем времени, никогда не стеснялся учиться. Да и Врангель тоже. Один вопрос…

— Допустим, я с вами соглашусь, но отказываться полностью от кавалерии в ближайшие годы я не могу. Кто сможет вас заменить?

— А мы были готовы к этому вопросу! — Семен широко заулыбался.

— Поэтому позвольте вам представить, — Врангель сделал шаг в сторону и замахал руками, кого-то подзывая. — Бывший начальник штаба Забайкальской казачьей дивизии генерала Ренненкампфа, полковник Антон Иванович Деникин.

В этот момент я обратил внимание на шагающего к нам офицера. Ранняя лысина заставила его перейти к короткой стрижке, но шикарные черные усы и массивные скулы все равно придавали ему по-своему лихой и дикий вид. Вот, значит, какой он, еще один будущий белый генерал.

— Ваше превосходительство, — Деникин прихрамывал на правую ногу, но все равно бодро поклонился и по-щегольски щелкнул пятками. — Если вы разрешите, то я уже сегодня подам рапорт о переводе во 2-й Сибирский. На такие сейчас не принято отвечать отказами, да и с Павлом Карловичем мы дружны, так что уже завтра смогу принять дела. Обещаю, не подведу.

И вроде бы все было сказано хорошо и правильно, но все равно где-то внутри меня продолжал грызть червячок сомнения. Впрочем, почему бы тогда просто не устроить небольшую проверку?

— Не подведете? Или потом, как эти двое, сбежите на броневики?

Вот сейчас и узнаем, кто такой сейчас Антон Иванович — обычный штабист, который ищет место потеплее, или же у него найдутся амбиции, которые смогут стать топливом для моей кавалерии.

— Сбегу! — все-таки не разочаровал меня Деникин. — Но сначала научусь всему, что умеют казаки 2-го Сибирского! А вот после обязательно буду проситься, чтобы вы взяли меня дальше!

А вот и новая схема пополнения бронированных частей начала вырисовываться. Сначала кавалерия, как то, что ближе и понятнее простым людям, потом, как наберутся опыта — на машины. Через год-другой, понятное дело, можно будет от этой ступеньки отказаться, но сейчас плавность и понятность лишними не будут.

— Решено, — я кивнул. — Готовьте бумаги, бунтовщики. И ищите Славского, будем обсуждать, как ему будет лучше выстроить обучение с учетом вашего опыта.

* * *

— Не жалеешь, Петр Николаевич? — спросил Буденный у Врангеля, когда они вышли на улицу.

— У нашего рода есть девиз: франгас нон флектис — сломишь, но не согнешь. То есть мы, Врангели, можем ошибиться, можем не справиться, потому что не сдюжили или не хватило таланта, но никогда… Никогда мы не откажемся от своего долга, потому что страшно!

— А у меня тоже девиз, — неожиданно даже для себя ответил Семен. — Не родовой, а общий, армейский. Русские не сдаются.

— Ха! — Врангель коротко хохотнул и хлопнул своего друга по плечу.

Мимо как раз прошел отряд солдат с броневиков — кажется, русская команда, вернувшая после доставки машин в Китай. Навстречу им так же быстро пролетели какие-то незнакомые офицеры — судя по форме, из Порт-Артура. Семен невольно задумался, насколько же разные люди собираются вокруг 2-го Сибирского. Вот взять даже его. О чем он думал полгода назад? О чем мечтал?.. Сейчас же развлечения или новое звание уже казались совсем не такими важными. Вон, они с Врангелем напросились в броневики, но при этом даже не обсудили заранее, кем там будут.

И вообще, а осталось ли в нем что-то от старого Буденного?

— Петр, — Семен неуверенно позвал своего товарища. — Вот ты меня давно знаешь, скажи, а кто я?

— Ты — Буденный.

— Нет, может, я был Буденным раньше. А сейчас?

— Мне тоже грустно отказываться от прошлой жизни, шагать в неизвестность, — неожиданно все понял Врангель. — А если ты боишься, что потерял себя, то у меня для тебя очень простой вопрос. Вот если бы кто-то сейчас покусился на честь 2-го Сибирского, вот здесь, прямо перед тобой, что бы ты сделал?

— Вызвал бы на дуэль.

— А что первым делом сделал старый Буденный, только-только увидев Макарова, когда решил, что кто-то покусился на нашу сотню?

— Наставил на него карабин, — Семен чуть не покраснел от воспоминаний.

— Ну вот! Что раньше, что сейчас — в глубине души ты все тот же. Только манер добавилось, да мозги лучше работают. Я ведь, скажу честно, никогда не думал, что ты сможешь так хорошо себя показать. А ты вон, уже города берешь! Даже завидно, что генерал так легко в тебе это заметил.

Буденный улыбнулся. Немного от гордости, немного от того, что рядом есть тот, кто его так хорошо знает.

— А как насчет пари? — предложил он вслух.

— Кто быстрее в звании вырастет? — прищурился Врангель. — На броневиках ведь не как в кавалерии все может оказаться… Сложно будет.

— А чего друг с другом мериться, — только и махнул рукой Семен. — Я вот точно генералом стану, как придет время.

— Ха, генералом!

— И ты станешь, в этом нет сомнений. А пари я предлагаю макаровское. Кто приметит у себя в отряде новичка, который лучше всех себя покажет, тот и победил. Но, чур, учить можно, но в бою не помогать!

— Пари, — Врангель крепко пожал руку Буденного.

И так, обсуждая свою будущую учебу и службу, они дошли до 7-го полигона за железнодорожной станцией, где работали броневики. И прямо у входа их уже встречали: бывший поручик Славский широко улыбался, сверкая зубами и новыми погонами с тремя звездочками.

— А мне уже все рассказали, — он крепко обнял Буденного с Врангелем, потом сделал шаг назад и продолжил уже без тени улыбки. — А теперь к делу. Говорят, с вами придут 240 человек — вот их вам сразу и припишем. И по тридцать броневиков.

— Почему по тридцать? — сразу спросил Буденный. — Экипаж «Мусье» — пять человек, значит, по 24 машины должно быть.

— Так кто же вас, пятерых новичков, сразу внутрь пустит? — Славский развел руками. — На каждый броневик выделю также по опытному офицеру. И, начиная с завтра, они вас начнут гонять.

— И нас тоже? — уточнил Врангель.

— И вас, — кивнул Славский. — У нас так принято. Каждый новичок должен хотя бы по неделе отъездить на месте мехвода, командира и стрелка. Мехвод даже две недели, потому что половину срока придется провести на сборке, чтобы знал каждый винтик своего броневика.

— Отъездим и узнаем, — мгновенно согласился Буденный.

— Надо — значит, надо, — кивнул Врангель. — А что дальше будет?

— Когда вы отработаете все сами, когда увидите каждого из своих на каждой позиции — вам как будущим броневым офицерам нужно будет составить экипажи. Назначить каждого на его место, возможно, кого-то прогнать. Как вы правильно посчитали в начале, максимум у каждого получается по 24 броневика — полная рота. Минимальный состав — 12 машин. А сколько по факту у вас выйдет, сколько вы людей примете и возьмете с собой — это уже только вам решать.

— Решим, — Буденный видел цель и думал только о ней.

— Вопрос, — а вот Врангель сначала хотел разобраться во всех деталях. — Если мы тоже проходим практику, то как мы сможем следить за другими, понять, кто и в чем на самом деле хорош?

— А как вы будете делать это в бою? — Славский, было видно, уже не раз встречался с подобными сомнениями. — Там у вас тоже не будет времени стоять за спиной у каждого, и своих задач меньше не станет. Так что вспоминайте, за что генерал Макаров вас повышал, берите себя в руки и думайте, как все организовать так, чтобы все успеть!

После этого Славский познакомил Буденного и Врангеля с приписанными к броневикам штабистами, которые занимались бумагами, и куда-то убежал.

— Зазнался, — фыркнул Буденный.

— Даже обидно, — согласился Врангель.

— И что будем делать?

— Ты же и так знаешь.

— Новое пари. Друг с другом соревноваться смысла нет, а вот кто первым обставит Славского, тому…

— Ящик шампанского.

— Мало.

— Снимем целую юкаку на ночь!

— Девушки — это хорошо. Но все равно мало.

— Тогда… Вместе совершим небольшой подвиг, чтобы Макаров не отказал, и назовем в честь победителя броневик.

— А вот это уже дело.

Два бывших кавалериста переглянулись, рассмеялись, а потом крепко пожали друг другу руки. На коне, на машине — неважно, они все равно собирались стать лучшими.

Глава 18

Казуэ Такамори стояла на проходной порта Сасебо, скромно удерживая руки на переднике с красным крестом. В порт Кобе на прошлой неделе получилось пробраться гораздо проще. Сайго переоделся в рабочего, они оглушили одного из новеньких, и все. Тут же оказалась настоящая система пропусков, и вот пришлось придумывать план посложнее.

— Словно снова у Макарова, — прошептал Сайго, изображающий роль носильщика.

— Тихо, — Казуэ стрельнула взглядом по сторонам.

— А кто услышит? Рядом никого нет.

— Тут вполне может быть человек, умеющий читать по губам. Я бы такого точно поставила.

— И поэтому я прикрыл рот, — Сайго приподнял ладонь и сверкнул широкой улыбкой.

— Позер, — Казуэ еще немного опустила голову, чтобы глубокий капюшон точно скрыл ее лицо. — Лучше скажи, ты точно вчера все сделал?

— Точно. Запустил в бараки комаров, что подручный Ито привез из Индокитая, утром проверил, что больше половины рабочих пошли красными пятнами. Да если бы у меня не получилось, то разве бы стал кто приглашать в порт Красный крест?

— Я бы сделала, что от меня ждут, а потом взяла бы на горячем, — Казуэ вздохнула.

Очень тяжело было что-то планировать, пытаясь представить на месте врага кого-то очень умного. Раньше все получалось проще: надо было лишь вообразить, что остальным никогда не сравниться с дочерью семьи Такамори и делать свое дело. Она так и жила… Но потом пришел Макаров и все испортил. После знакомства с ним пришлось представлять врагов все умнее и умнее, учитывать все больше и больше нюансов, а так ведь может никаких нервов не хватить!

В этот момент из комнаты охраны показался английский солдат с телеграфной трубкой в руках. Да, у них тут по всем ключевым объектам была протянута проводная связь, а еще — вся безопасность состояла из одних только чужаков. Ни одного японца: еще одна причина, почему пришлось придумывать такую сложную легенду.

— Проходите, — наконец, сказал англичанин на своем языке, даже не сомневаясь, что его поймут.

— Куда?

— К шестому корпусу. Это прямо, потом направо и до конца, там собрали всех заболевших.

Казуэ ожидала, что к ним приставят сопровождение, но, кажется, до такого английская предусмотрительность еще не дошла.

— Дилетанты, — прошептала она сквозь зубы, когда они удалились от входа и свернули совсем в другую сторону.

— Ну, что-то они пытаются делать, — вступился за англичан Сайго. — Да и со стороны мы так ничего и не смогли разглядеть. Все грузы во внешнем периметре всегда прикрыты, и ни одного сбоя за целых два дня.

Тут им пришлось замолчать. Надо было вскарабкаться на крышу ближайшего склада, а потом поверху перебраться поближе к морю. Туда, где разгружались корабли, туда, где были самые свежие поставки, в которых им и нужно было разобраться. Пробираться пришлось почти полчаса, чтобы никто не заметил. Еще и постоянно приходилось оглядываться, пытаясь понять, не подняли ли тревогу из-за пропавших на территории порта представителей Красного креста, но пока было тихо.

— Листы стали, — Сайго спрыгнул вниз и проверил первый из примеченных ими заранее складов.

— Может, броня?

— Вряд ли, толщина всего 4 миллиметра. От чего такой защищаться?

— Ну, кто знает. Ползем дальше.

И они поползли. На следующем складе спуститься не получилось. Тут было слишком много охраны и рабочих, которые расставляли длинными рядами странные черные бочки.

— Шпренгштоф номер два, — Казуэ смогла разглядеть маркировку на одной из них.

— Взрывчатка? — нахмурился Сайго. — Аптекой не пахнет, так что вряд ли это шимоза, да и не возят ее в бочках. Сладковатых ароматов пироксилина тоже не чувствуется, а в таком закрытом помещении без них было бы не обойтись.

— Надпись на германском, — напомнила Казуэ.

— Точно! А помнишь, генерал рассказывал про их новую взрывчатку? Ее можно плавить, значит, как раз будет удобно перевозить в бочках. Запаха тоже нет — один к одному.

— Выходит, поставка из Германии, — Казуэ нахмурилась. — Проклятье! Чем больше чужаков влезет в нашу драку, тем сложнее будет ее остановить!

До следующего склада они добирались почти час. За это время кто-то все-таки обратил внимание, что гости так никуда и не пришли — на дорожках, причалах и бортах кораблей появились усиленные патрули, но наверх пока еще никто не смотрел. А они ползли дальше. Перекресток — налево можно было перебраться, не слезая на землю, но прямо впереди был самый большой складской комплекс.

— Налево? — спросил Сайго. — Ты же помнишь, по прямой мы выйдем за зону прикрытия Харуто.

Харуто — это бывший капитан одного из кораблей, вывозивших японскую армию из Дальнего. Выкинув груз и лишний уголь, он искал кредиты и деньги, чтобы выйти еще хоть в один рейс, но ему их никто не дал. В итоге корабль ушел за старые долги, семья отвернулась, а Харуто оказался на улице, где его и подобрали сначала люди князя Ито, а потом и сама Казуэ. Потеряв все на войне, коснувшись ее уродливой сути и увидев ужас бойни, которую могли устроить русские, но не стали этого делать, он быстро согласился, что мир — это единственное, что может спасти Японию.

Дальше осталось обучить его немного работать со снайперской винтовкой, которую Казуэ заказала, составив детальную схему по воспоминаниям о том, что видела в армии Макарова. И они получили третьего боевика, который был так нужен, чтобы прикрыть спину в сложных операциях.

— Пойдем прямо, — ответила Казуэ брату.

— Ты уверена? Это риск.

— Я чувствую, нам нужно проверить тот склад.

— Тогда идем, — просто согласился тот.

Еще час ожидания, и потом, запомнив график движения патрулей, они сумели тихо спуститься на землю. Теперь нужно было спрятаться в тени неразобранных ящиков. Они стояли на открытом месте, но если принять правильную позу так, чтобы каждая часть тела, согнутая под неестественным углом, не напоминала человека, то взгляд спешашего солдата просто скользнет мимо. И… Получилось. Очередной патруль скрылся за поворотом, и они рванули через дорогу.

Десять метров до стены, меньше десяти секунд до того, как они снова окажутся наверху, в безопасности.

— Стоять! Что вы тут делаете? Вас все потеряли! — из-за угла вышел растерянный рабочий.

Поправляет завязки на штанах — ходил в туалет, одежда чистая, новая, еще и пистолет на поясе, на который тут же упала правая ладонь — значит, все-таки не рабочий, а кто-то из мелкого начальства. Не повезло, такого продавить будет сложнее.

— Мы заблудились… — начала было Казуэ, но японец уже пришел в себя.

— Эй! Джон! Джон! Я нашел их! — с каждым словом он говорил все громче, а пальцы на пистолете сжимались все сильнее.

Грохот выстрела. Эхо заметалось по порту, запутывая следы, и японец даже не понял, что именно услышал.

— Это Харуто, — шепнул Сайго, не двигаясь, чтобы не спугнуть.

Еще выстрел. Снова мимо, но на этот раз японец что-то заподозрил.

— А ну, тихо! — рявкнул он на брата с сестрой, вытянув пистолет из кобуры, и закрутил головой.

В отдалении раздался топот бегущих ног — сразу два патруля были совсем близко.

Третий выстрел. Пуля ударила прямо в центр груди крикуна, и тут же следом прыгнул Сайго. Левой рукой он перехватил пистолет, мешая нажать на спусковой крючок и окончательно выдать их. Правой зажал рот японца, не давая тому издать и звука. Четыре секунды — и тот окончательно затих. Еще четыре, и они закинули закутанный в плащ труп на спину Сайго. Еще двенадцать секунд ушло, чтобы замести следы и забраться на крышу.

— Если они сразу остановятся именно тут и начнут осматриваться, то найдут, — Казуэ сжала кулаки.

Но им повезло. Эхо выстрелов путало следы, охрана не знала, куда точно бежать, а так как рядом не было ничего подозрительного, они просто пролетели мимо. Еще и затоптали все, что могло бы выдать брата с сестрой кому-то более внимательному.

— Ждем ночи, — Казуэ решила не спешить и действовать дальше только когда все уже хоть немного успокоятся.

— Как думаешь, — Сайго постарался расслабиться, — а у Макарова мы бы смогли так же на заводы залезть? Раз уж у вас не сложилось, то, может, украдем у него технологию какого-нибудь самого лучшего броневика? С ней нас в любой стране мира примут с распростертыми объятиями.

— А я думала, ты домой хотел вернуться. А тут — любая страна…

— Хотел. Но мне казалось, что если вернемся, то все сразу и станет по-старому. Словно в детстве. А это, оказывается, уже утеряно безвозвратно. Нет ни нас, ни былой Сацумы, даже Япония сама по себе уже кажется чужой.

— И поэтому бежать?

— Глупо, правда?

— Конечно, глупо. А еще мы бы ничего не украли у Макарова — нас бы вели с самого начала. А дойди до стрельбы, русские рабочие уже через секунду выскочили бы на улицу, и нам было бы уже не скрыться.

— Вот видишь, всё слишком другое! — прикрыл глаза Сайго. — Там вышли бы все, а у нас — один-единственный надзиратель показал нос, и то потому что в туалет приспичило. А остальные? Просто остались на своих местах, словно им все равно, словно ничего не интересно!

— Так разве мы не за это сейчас сражаемся? — Казуэ улыбнулась. — Чтобы был мир, чтобы мы вернули уверенность в себе, чтобы научились бороться за себя.

— А это поможет?

— Уже помогает. Вспомни Харуто.

— Как он два раза промазал?

— Как он три раза стрелял в японца, в своего. А ведь ты помнишь, как он потерял все из-за того, что пытался спасти хотя бы пару лишних человек. А тут — убийство. И он оказался готов!

— Я, кстати, сомневался, решится он или нет.

— А я — нет, иначе бы никогда не взяла его третьим. Но Харуто, когда осознал, за что мы сражаемся, очень сильно поменялся. И остальные так же смогут изменится, мы все станем сильнее.

— Главное, во всей это борьбе не потеряться, — неожиданно серьезно ответил Сайго. — А то станем, как эти русские эсеры. Им лишь бы убить, лишь бы разрушить, а то, что будет с их родиной, даже не на втором месте.

— Думаешь, они не смогут остановиться, когда добьются своего? Думаешь, мы не сможем остановиться?

Сайго не ответил, но Казуэ и так поняла, о чем тот сейчас думает. Остановиться или нет — это не главная проблема, самое страшное, что, превратив себя в меч всего хорошего против всего плохого, можно упустить момент, когда сменится рука, которая тебя держит. И в итоге ты сам разрушишь то, что хотел бы защитить даже ценой жизни. Древняя проблема, очень древняя, о которой писали еще греки, когда описывали трагедию обезумевшего героя, убивающего свою семью.

Казуэ думала об этом до самого вечера, когда солнце скрылось за краем горизонта, и еще час после, пока они выжидали, чтобы темнота стала совсем уж непроглядной. А потом Сайго спрыгнул вниз и, подпалив маленькую керосиновую горелку, принялся откидывать в сторону брезент, которым были укутаны расставленные за день грузы. Первый ряд: непонятные шестерни, поршни. Второй: бочки с маслом и коробки с резинками. Третий и все остальные…

— Моторы, — Сайго вскарабкался наверх по скинутой Казуэ веревке и замер рядом. — Там десятки, даже сотни моторов. Причем не маленькие, на пару лошадиных сил, а большие, минимум на двадцатку.

— Видел маркировку?

— Моторы в масле, не разглядеть, а вот на упаковке… Первый ряд — там все подряд, от «Даймлер мотор компани» до «Ремингтон Ко», при том что вторые точно не занимаются моторами. А дальше: большинство ящиков шли с надписью «Сельскохозяйственные инструменты». И что это нам дает?

Казуэ еще раз переспросила про маркировку с первого ряда. Вылезли еще французские, испанские и английские названия. Могло показаться, что это весь мир неожиданно решил встать с Японией плечом к плечу, но на самом деле ответ был несколько проще. Кто-то очень могущественный банально использовал наработанные линии поставок самых разных компаний, чтобы тайно — максимально тайно — перевезти в Сасебо свои грузы.

И действительно, этот порт не смог бы переварить что-то слишком крупное — если бы союзники начали везти оружие целиком. Но они везли запчасти! Множество небольших узлов, которые потом так легко было перевезти всего 80 километров до Нагасаки, где уже спокойно организовать сборку. Это ведь Макаров первым показал, что даже на передовой можно легко устроить такой завод. Что уж говорить про готовые производства.

Великие державы потому и великие, что всегда умели перенимать успешный опыт.

— И что дальше? — тихо спросил Сайго.

— Надо осмотреть еще несколько складов, чтобы понять, что именно они будут собирать.

— А разве не ясно? Броневики. Сталь в листах — это все-таки броня, теперь моторы — что еще это может быть?

— Пожалуй, ты прав, но все равно нужно будет продолжить обыск. Просто представь, что нас послал Макаров. Что бы он сказал, если бы мы вернулись только с тем, что знаем сейчас?

— Он бы нас похвалил.

— Это да. Мы поработали, а он всегда хвалит за работу. Но что потом?

— Потом бы он точно спросил, каких именно броневиков ему ждать на поле боя. Их характеристики, в идеале сильные и слабые стороны.

— И мы можем все это достать!

— Для Макарова?

— Это решать князю Ито. Мы же достанем все это ради мира и Японии.

— Не потеряй себя, — неожиданно ласково ответил Сайго, а потом погладил сестру по голове.

— Ну, хватит!

— А еще… — Сайго не обратил внимания на возмущение Казуэ, — я рад, что ты вспоминаешь генерала. Чем дальше, тем больше — возможно, ты еще поймешь, какой хорошей парой он мог бы стать для тебя.

— У него уже есть пара. Та княжна из госпиталя.

— Ревнуешь? Ты тоже, считай, княжна! — Сайго только улыбнулся. — И если соберешься, я уверен, ты еще обязательно покоришь этого русского варвара. Кто бы там рядом с ним ни крутился.

Казуэ ничего не ответила, на сердце в этот момент почему-то стало теплее. Гораздо теплее, чем обычно.

* * *

Сижу, смотрю на море из окна штаба, считаю снежинки. Война на паузе, дела, кажется, делаются сами по себе, и весь мир замер в ожидании результата переговоров в Ханое. Даже у меня в штабе все начали замедляться, как будто не веря, что кто-то решится продолжить бойню.

— Говорят, пленных поменяют всех на всех, — словно просто так заметил Брюммер.

— Будет хорошо, — сразу встрепенулся Ванновский. — Сколько людей, которых пришлось ставить надсмотрщиками, сразу освободится!

— И вы считаете это нормальным? — Брюммер словно ждал именно такого ответа. — Сколько у японцев наших пленных? Дай бог, пара тысяч, а их солдат только во 2-ом Сибирском на работах почти в десять раз больше трудится.

— Как раненых поставим, будут все сорок, — меланхолично добавил Мелехов. — И скажу честно, мне бы не хотелось их отдавать. У многих из них в отличие от китайцев есть хотя бы начальное образование, в итоге все работы и стройки идут быстрее. Мы с ними и хранилища для топлива, и дополнительные дороги до шахт уже проложили. Если так пойдет, то к середине следующего года и до Пекина на самом деле доберемся.

— Кстати, они требуют новые тракторы, готовы даже больше платить, — добавил Лосьев.

— Тракторы или броневики? — уточнил я.

— Броневики. Тракторы им тоже понравились, но их они хотят заказать прямо перед сезоном.

— Странные они, конечно. Столько энтузиазма из-за уже устаревшей техники, — Шереметев оторвался от отчетов, в которых с каждым днем закапывался все больше и больше. Как бы не перегорел, но я готов был рискнуть. Если справится, то из Степана Сергеевича вполне может и генерал получиться.

— Так деньги, — пояснил тем временем Огинский.

— Деньги? Они же тратят их целые горы и готовы спускать еще больше!

— Кажется, вы упускаете одну очень важную деталь, — Огинский подошел поближе к Шереметеву и добавил трагическим шепотом. — Тратят они деньги государственные, а получают — свои.

— Поясните, — нахмурился Шереметев.

— Вспомните, как Китай покупал что-то до нас. Только с огромной наценкой! Мы же предложили им броневики по общим для всех ценам и… Как вы думаете, стали ли они прописывать это официально? Я вот уверен, что порядок цен в официальных документах указан совершенно обычный. Вот только если раньше чиновники на английских или американских заказах могли получить только десять процентов, то наши партнеры забирают себе всю половину.

— Значит, с нами будут работать самые жадные, — нахмурился Шереметев. — Разве это не плохо для репутации?

— А на обычных условиях к нам бы вообще никто не пошел. Ради чего бы им рисковать? А мы дали эту причину. Вот только… Что будет дальше, я пока тоже не представляю.

Повисла пауза, было слышно только как ветер все громче свистит в трубах.

— Могу рассказать, — вмешался я в разговор. — Дальше будет три варианта. Мы продолжим развивать только то, что начали. Наши партнеры будут сорить деньгами, отдаляться от народа и портить себе и нам репутацию. Итог? Англичане и остальные, ясное дело, воспользуются моментом и скинут идиотов под аплодисменты улицы и двора.

— А второй вариант? — спросил Шереметев.

— Второй — мы расширяем поток и ассортимент поставок. За счет этого расширяем и круг лиц, которые будут получать от нас пользу. Чем больше партнеров, тем выше у них конкуренция, и тем больше у нас возможностей продавливать свои условия. Например, не наглеть, вкладывать часть прибыли во что-то для людей. И тогда, если нам дадут хоть немного спокойных годков, сковырнуть наших ставленников станет гораздо сложнее.

— Был еще третий вариант, — напомнил заинтересовавшийся Огинский.

— Третий — это фантастика. В нем сам Асиньоро Икуан доходит до всего, что мы бы делали по второму плану, и делает то же самое сам. Но я бы на такое не рассчитывал.

Все немного посмеялись, а потом снова взялись каждый за свои дела. Тренировки старых, формирование и обучение новых частей. К нам продолжали идти добровольцы, я ждал скорого поступлений первой партии «БМ-05 Артур» с Путиловского — дел меньше не становилось. Но мысли при этом все равно раз за разом скользили только к одному. Как же там, в Ханое⁈

Глава 19

Серый утренний туман поднимался от мостовых, смешиваясь с паром от множества тяжелых паровозов. Анна Алексеевна Нератова приехала на Николаевский вокзал еще вчера, чтобы убедиться, что первый эшелон с новыми броневиками уедет точно в срок. Ее эшелон!

Девушка поправила модное серое пальто с черным овечьим воротником и заметила, что перчатки все в угольной пыли. Чуть не измазалась! То-то отец с дедом бы посмеялись… Хотя, а когда они в последний раз это делали? После возвращения из Маньчжурии — ни разу. То ли ей некогда было замечать, то ли семья Нератовых наконец начала гордиться своей дочерью.

Анна улыбнулась. Она вот сама собой очень гордилась. Было сложно, в процессе она потеряла почти всю свою команду, остались только Дукельский и Розинг. И то — первый почти не занимался текущим броневиком, пытаясь довести до ума торсионы для следующего поколения. А второй — немного помог по электрике, но опять же почти все свое время тратил на три вещи: попытку передать не звук, а изображение, придумать, зачем это нужно на войне, и пригласить ее, Анну, куда-нибудь прогуляться.

Если бы не свои, Путиловские и армейские инженеры, которые подключились в процессе и подхватили все задумки ветреных светил отечественной науки, то все могло бы встать уже через неделю. Но они справились! Довели до ума то, что было можно, выкинули то, что нельзя, запустили линию… И вот первые пятьдесят машин отправляются на восток. Через неделю поедет второй эшелон, через две — еще один, и так далее.

— Россия сосредотачивается, — Анна подошла к ближайшему вагону и коснулась ладонью наспех прибитой кем-то из путейцев деревянной таблички.

Маньчжурия, Инкоу — два таких простых слова, которые сегодня в столице знает каждый.

— Горчаков? — неожиданно Анна услышала чей-то хриплый голос.

Обернулась. Рядом стояла незнакомая девушка в слишком легком для ноября платье, да и пальто выдавало, что она переживает не самые легкие времена. Поношенное, а на рукаве то ли шов разошелся, то ли след от ножа.

— Что вы имеете в виду?

— Что это слова Горчакова. Россия не злится, Россия сосредотачивается. После них мы стали главным бенефициаром Франко-прусской войны и вернули себе флот на Черном море.

— Точно, — кивнула Анна. — А я вот сразу не вспомнила, просто пришло в голову, само по себе.

— Бывает, — девушка усмехнулась. — Я вот не ожидала, что приду сюда сегодня, но… Что-то потянуло. Меня, кстати, зовут Вера.

— Анна.

— Очень приятно.

На мгновение повисла пауза — самое то, чтобы разойтись и больше не вспоминать друг друга, но Анна почему-то не могла избавиться от мысли, как они с этой случайной девушкой похожи. Не внешне и не словами… Может быть, горящими глазами, которыми не принято смотреть на оружие, но они не могут по-другому.

В этот момент свет мигнул и погас. Некоторые говорили, что модное электрическое освещение было просто не создано для Санкт-Петербурга и его погоды. Другие — наоборот, что этот мертвенный тусклый свет очень подходит медлительной столице и болотам, на которых она построена. Анне же… ей просто хотелось, чтобы на улицах поскорее появились более современные провода и более мощные лампы, вроде тех, что они сами ставили на броневики. Яркие, живые, которые могли работать даже под водой. Непобедимые — то, что на самом деле подходит жителям ее города.

— Я, наверно, пойду, — Вера развернулась и закрутила головой в поисках буфета.

На часах пробило шесть утра, и значит, там как раз должны были поставить свежий самовар. Неожиданно мимо пробежало сразу несколько жандармов, а где-то вдали раздались тревожные трели свистков.

— Тела! Тела! Четверо убитых! — крики быстро гасли во влажном воздухе, но они все равно все слышали.

— И адская машинка…

— Проклятье! Нужно вызывать Вячеслава Константиновича…

Потом крики разом затихли — скорее всего, появился кто-то из начальства, но Анна и так поняла, что тут произошло. Почти произошло. Попытка подрыва ее поезда, ее машин — и только чудо смогло остановить проклятых террористов.

— Мне пора, — Вера поклонилась и уже повернулась в сторону выхода с вокзала, когда Анна ее остановила.

— Подождите, — попросила она. — Постойте немного рядом, мне так будет спокойнее.

— Хорошо, — Вера замерла на месте.

— И раз мы тут стоим… А что вы думаете, будет мир или нет?

— Ну, вы, учитывая, что готовите оружие для фронта, точно верите в войну, — Вера стояла, опустив взгляд.

— Это правда, а вот вы не ответили. Во что вы верите?

— Я тоже верю в войну, — с вызовом ответила Вера.

— Почему?

— Потому что я ее видела.

— Ваша семья служила где-то в Азии?

— Моя семья предпочитает политику в столице, — Вера криво усмехнулась. — А вот мне довелось побывать в Маньчжурии. Даже видела Макарова.

— И как он вам?

— Он тоже верит в войну. И готовится к ней даже тогда, когда остальные засовывают головы в песок! И поэтому тогда, когда человеческая подлость приводит к тому, к чему и должна привести, именно он готов к ней лучше всех.

— Прямо-таки подлость?

— Вы с Путиловского? — Вера ответила вопросом на вопрос. — Наверно, дочь одной из тех семей, которым позволили управлять заводом.

— Нам никто не позволял, мы сами…

— Полно! Лучше вспомните, что было еще полгода назад. Если вы что-то покупаете в Европе, то платите тысячи рублей наценок и роялти. Если же вы каким-то чудом создадите что-то, что можно продать уже на запад, то на этот товар тут же накинут пошлины и еще за доставку убедят скинуться. И в том, и в другом случае большая часть денег будет оставаться там, где и должна. Вот так все это было задумано и работало.

— В чем-то вы правы. Мы обсуждали продажу лицензии на новые машины во Францию, но они упирают на то, что Шарон создавала что-то подобное еще два года назад. И поэтому отказываются платить. Но это общемировая практика. В той же Америке точно так же ставят под сомнение лицензии Маркони, считая, что лавры первооткрывателя принадлежат их Николе Тесле.

— И их прогнут, и вас прогнут, — Вера не думала лезть за словом в карман, и куда только делать та стеснительная девушка, которая еще недавно незаметно стояла в углу вокзала. — Вернее, у вас еще есть шансы. Если Макаров дожмет японцев, если наша армия станет в разы сильнее всех остальных — тогда у них просто не останется выбора, кроме как платить любые деньги, чтобы не отстать еще больше. Увы, их жировые запасы позволят даже так продержаться лет десять и за это время наверстать отставание. Так что готовьтесь, Анна Алексеевна Нератова! Если уж вы решили ввязаться в эту войну, то будьте готовы идти до конца.

— Я так и думала! — тут же вскинулась Анна. — Вы меня знаете! И вы не просто так ко мне подошли! Еще и от жандармов точно прятались!

— Пряталась, — кивнула Вера. — Те шесть тел, о которых говорила охранка…

— Четыре!

— Шесть. Два лежали в стороне, и они сразу их не заметили. Так вот те шесть тел — это действительно моих рук дело.

— Та адская машинка? — напомнила Анна.

— Они хотели взорвать поезд, хотели показать, что не дадут царскому псу набрать еще больше силы.

— Это вы про Макарова?

— Про него. И я считаю, что он сейчас нужен России. Царь, чиновники — вот многие из них совсем не нужны, а он — нужен. И поэтому я решила сделать то единственное, что умею — убить тех, кто встал на пути.

— А ко мне подошли?

— Случайно. Кто-то из наших… Бывших моих! Был на связи с жандармами и сразу их привел. Пришлось прятаться — а что может быть милее и безопаснее, чем две беседующие девушки?

— Я бы сказала, что может быть опаснее… — Анна задумалась.

С одной стороны, все, что сказала Вера, было совершенно не важно. Она убийца, и она должна за это ответить. С другой стороны, почему все остальные используют правила только для своей выгоды? Как Вера правильно сказала — из них десятилетиями тянули деньги, тянули кровь рабочих и души тех, кто не давал им себя защитить. Так, может, хватит⁈ Она не судья, чтобы решать, кто прав и кто виноват. Но ей точно нужен человек, который знает, как работают все эти борцы за справедливость, который сумеет защитить не только этот, но и следующие поезда с броневиками и другими грузами.

Ее поезда!

— Вера…

— Вера Георгиевна.

— Вера Георгиевна, а как вы смотрите на то, чтобы поработать на меня?

* * *

Сергей Юльевич Витте уже две недели жил и работал в Ханое, и за это время столица французского Индокитая успела ему категорически надоесть. Даже погода раздражала! И пусть в Ляояне уже были холода, а тут температура редко опускалась ниже 20 градусов. Пусть местные искренне радовались прохладе после душного влажного лета. Но вот сам Витте страдал от пыли!

Она была везде: в воздухе, поднимаемая худощавыми рикшами и детьми, закутанными в обрывки одежды из синего хлопка, в доме — в занавесках, на одежде, даже в чашке с чаем, что ему каждое утро ставили на стол. А еще пыль была на нем самом! Витте с остервенением провел рукой по волосам, выдохнул, а потом с привычной для всех последних передовиц улыбкой вышел на улицу.

Сегодня его встретили только две одинокие вспышки, но Сергей Юльевич все равно жизнерадостно помахал журналистам. Остальные привыкли, что он и так каждый день после переговоров заглядывает в «Метрополь», и теперь предпочитали по утрам отсыпаться. Эти же двое оказались более въедливыми, а значит, потраченное на них время может потом принести пользу. В переговорах не бывает мелочей. Особенно когда от них зависит твоя карьера.

Витте дошел до автомобиля, специально привезенного вместе с ним «Лесснера-12», ловко запрыгнул на пассажирское сиденье и махнул водителю, чтобы стартовал в сторону резиденции генерал-губернатора. Огромный внушительный особняк, построенный в стиле барокко, был окружен огромным, под стать ему, парком, где любых случайных людей готовы были встретить французские патрули. Министр колоний Думерг, взявший на себя хлопоты по организации переговоров с японцами, очень трепетно относился к секретности.

— Я все подготовил, — на месте Витте встретил помощник, протягивая очередную стопку бумаг.

Темные синяки под глазами показывали, что ему приходится непросто. Еще бы, две недели почти без сна, но Витте взял за правило прорабатывать каждый вариант возможного соглашения во всех деталях. Даже те, которые, он знал, японцы точно не смогут принять. Но он готовился — вернее, заставлял Николая готовить — огромные стопки бумаг, на которых, казалось, лишь подписи двух императоров нужно поставить, и дело в шляпе. Мелочь, но тем сложнее его оппонентам было сопротивляться его давлению. Отрабатывая тысячи мелочей, они тратили силы, позволяя ему отстоять самое главное. Время.

— Добрый день, — князь Ито сегодня приехал пораньше и встретил Витте в малой гостиной. Один, без единого помощника. Впрочем, с его почти идеальным знанием русского они были ему особо и не нужны.

— Николай, подожди снаружи, — Сергей Юльевич принял приглашение поговорить наедине и отпустил своего адъютанта, который, если не дурак, воспользуется моментом и хоть немного доспит.

— Благодарю, — Ито кивнул и сразу перешел к делу. — Сергей Юльевич, мы здесь уже две недели и при этом не продвинулись вперед ни на шаг.

— Если бы вы просто выполнили все условия, что обещали нам до переговоров… Хотя бы вывели войска из Кореи. И дело бы точно пошло быстрее.

— Я уже говорил, желание сохранить хоть какие-то территории на континенте — это желание лично императора Мацухито. И разве это не ваши офицеры помогли корейцам отхватить север полуострова? Со своей стороны соглашусь, это получилось эффектно, но точно не помогло нам сблизить позиции.

Витте постарался сохранить каменное выражение лица. Это все Макаров, и пусть у него не было никаких доказательств, но бывший министр не сомневался, что это дело рук именно шебутного генерала. И ладно бы хоть предупредил! Нет, его заставили подстраиваться прямо на ходу! Впрочем, японцам пришлось гораздо хуже. Все-таки одно дело иметь возможность встретить русскую армию вдали от столицы Кореи и вымотать ее на бездорожье, и совсем другое, когда макаровские броневики фактически могут в любой момент выйти на дистанцию одного хорошего рывка до Сеула.

И опять его вспомнил!

— А мне кажется, — Витте говорил медленно, чтобы Ито точно понял каждое его слово, — что мы, наоборот, стали ближе к единственному возможному выходу. На суше вы не сможете победить. Любая попытка возобновить боевые действия приведет ко второму Дальнему, и на этот раз никто пса императора останавливать не будет.

— Мы же решили говорить прямо, так давайте продолжим. А что будет после этого? — Ито смотрел прямо в глаза Витте. — Япония лишится армии — допустим, это так. Но кончится ли война? Мы опять вывезем всех, кого сможем, и начнем высаживать десанты по всему побережью. Вы ждете флот! Но дойдет ли он, если начнется война?

В том, что японцы учитывают фактор подхода 2-й Тихоокеанской эскадры, Витте не сомневался. А вот акцент на слове «допустим» — раньше Ито не сомневался в силе русской армии, а тут… Что изменилось?

— Вам есть что мне рассказать? — он встретил взгляд князя.

— Вы можете думать, что против вашего флота выступит только адмирал Того. Возможно, если бы мы встретили его по частям, это бы так и было. Но если ваш флот объединится, если станет главной силой на востоке, то другие великие державы просто не смогут остаться в стороне.

— И чего же нам опасаться? — спросил Витте, продолжая делать вид, что они все еще говорят о флоте.

Ни он сам, ни японский князь не сомневались, что французы, не допустив сюда другие страны, сами точно не откажутся проследить за ходом переговоров. И не важно, людей они для этого используют, древние каналы в стенах или модные электронные устройства… Главное, любые договоренности уже через час будут у Думерга, а за очень нескромное вознаграждение — уже к вечеру и у любой другой заинтересованной стороны.

— Тысячи бронированных снарядов из Англии, САСШ и Франции встретят ваши корабли.

— Правильно говорить бронебойных, — Витте нахмурился. — И вы думаете, что снаряды к вам придут даже из Франции?

— Если Россия станет так сильна, как вы хотите, то кто откажется от возможности немного заработать и одновременно выровнять баланс в мире!

— И если Японии останется половина Кореи, то…

— То у нас вместе с ней останется возможность расплатиться с долгами, и я смогу убедить императора поддержать статус-кво…

Разговор действительно получился очень откровенным. Они обсуждали детали еще два часа, и только потом Витте вышел на улицу.

— В «Метрополь»? — на всякий случай уточнил Николай, уже готовясь поворачивать налево.

— Домой. На телеграф, — Витте покачал головой и ухватился за кресло, когда от резкого рывка руля вправо его вжало в липкую кожаную обивку.

Несколько секунд они ехали молча, но потом адъютант все-таки не выдержал.

— Война? — задал он самый главный вопрос.

— Кажется, да, — Витте недовольно наморщил лоб. — Князь рассчитывает, что сможет продать мои уступки своему императору, вот только даже он уже вряд ли что-то способен изменить.

— Что изменить?

Витте помолчал, а потом, решив, что все равно именно Николаю готовить телеграммы в Маньчжурию и Санкт-Петербург, начал посвящать его в намеки японского князя. Акцент на сухопутную армию, а потом якобы оговорка.

— Он сказал про тысячи бронированных машин, которые поставят японцам сразу несколько великих держав. И я понимаю, почему они боятся нашего усиления, почему, несмотря на все ограничения, что мы готовы были взять на себя ради мира, хотят решить вопрос более кардинально… Но столько сил, столько денег. Если это правда, то сможем ли мы справиться? Не получим ли еще одну Крымскую войну, когда России постараются напомнить ее место?

— Макаров справится, — неожиданно спокойно, в отличие от своего начальника, ответил Николай Огинский. — Я говорил с братом, так они с того самого утра у Дальнего, когда было заключено перемирие, готовятся к продолжению войны.

— Мы и в Крымскую готовились, — Витте покачал головой. — Вот только даже легкие победы над Турцией совсем не помогли против Англии и Франции. Нет, тут нельзя переть на рожон. Только осторожность, только здравый смысл…

Николай несогласно покачал головой, но он знал Сергея Юльевича, знал, что, когда тот упрется, его уже не переубедить. Поэтому он и молчал. Не было смысла спорить, а вот письмо Алексею… Да, написать письмо брату, по которому он успел соскучиться за эти две недели, было бы совсем не лишним.

* * *

Стою, слушаю, думаю, не дать ли кому в морду… Сегодня Линевич собрал на совещание командиров всех отрядов и объявил о крупных перестановках. Мы со 2-м Сибирским отходим в резерв, перекрывая треугольник Ляоян — Дашичао — Инкоу. Западный отряд Зарубаева усиливает гарнизон Порт-Артура и готовится удерживать побережье Квантуна. Восточный отряд Бильдерлинга с героическим 1-м корпусом Штакельберга уходят в Корею, чтобы помочь дружественному корейскому народу сдержать возможную агрессию японцев.

И опять полумеры, опять разделение сил и чрезмерная осторожность!

— Вы все поняли, Вячеслав Григорьевич? — меня спросили отдельно, видимо, обратив внимание на хмурую физиономию.

— Конечно, я все понял… — покинул ставку я с таким грустным и потерянным видом, что меня даже трогать никто не стал.

Из чужих, ясное дело. Свои-то встретили уже на вокзале.

— И что? — сжав зубы, спросил Ванновский.

— Как и сказали ваши знакомые, нас отводят в тыл.

— А мы?

— Учитывая, сколько усилий наши враги потратили на то, чтобы этого добиться… Делать мы этого, конечно, не будем.

Глава 20

Сижу в венской кофейне, которую открыли при шлемопрокатном заводе в Инкоу. И это не я придумал. Рабочим дали право выбора, провели голосование, и вот теперь они могут после работы заходить сюда, баловаться кофием с булками. Желающих в реальности, правда, оказалось не так много, но сюда и обычные горожане заглядывают, и военные. Все-таки антураж: завод в окне, целая стена с касками, тут невольно появляется повод вспомнить, как тебя чудом минула смерть.

А там и в кабак по соседству можно перебраться, и вот в нем со свободными местами было уже совсем туго.

— Опять пьют, — сидящая напротив меня Татьяна тоже посмотрела на ту сторону дороги и покачала головой. — Это же вредно. Может быть, вы своим авторитетом, Вячеслав Григорьевич, просто запретите такие заведения? Хотя бы у себя в Инкоу!

— Нельзя что-то просто запретить, ничего не предложив взамен, — ответил я и поглубже надвинул на глаза шляпу с широкими полями.

Да, я был вынужден в последние дни выходить в город только в такой маскировке. Гражданское пальто и американская шляпа — в таком виде меня даже Буденный не сразу узнал, что уж говорить про случайных встречных девиц… И да, именно от стаек этих хищниц, приехавших сюда, кажется, со всех концов России, я и прятался. А все перемирие — из-за него не было даже приличной причины, чтобы прогнать их подальше в тыл.

— Почему ты говоришь, что ничего не предлагаешь? — возразила тем временем Татьяна. — У тебя в каждой роте есть клуб. Можно читать, можно спектакли ставить, можно технику разную собирать, от оружия до новых приемников. Куча всяких дел! И люди туда ходят.

— Именно. Ходят те, кому интересно. Те, кому нет — не ходят, и если их загнать силой, то все это дело быстро превратится из школы и кузницы кадров в профанацию.

— Скажешь тоже, кузница кадров. Это же не университет и даже не училище.

— Это другое, — согласился я. — Вот только именно в таких кружках солдаты и добровольцы могут набраться опыта, чтобы, например, прийти на завод уже не просто рабочим, а специалистом. Все ведь разные: кто-то рожден для войны, кто-то — чтобы создавать. И моя задача — это не равнять всех под одну гребенку, а дать им шанс проявить себя. Люди на самом деле очень умные: увидят пользу для себя — станут чаще ходить на кружки. Если не останавливаться, то рано или поздно, найдя для каждого его дело, всех завсегдатаев этих кабаков перетянем.

— Значит, думаешь об этом? — улыбнулась Татьяна. — Это после того твоего выступления у Николая Феликсовича? Говорят, твои речи про сражения в космосе прямо по телеграфу отправили самому Герберту Уэллсу, тому самому, который написал книги про человека-невидимку и войну миров. У меня есть знакомая, которая следит за его творчеством, так, говорят, они с молодым социалистом Черчиллем всю ночь обсуждали, шутил ты или нет.

— А ты шутишь? Черчилль — и социалист? Мне казалось, этот молодой человек после Англо-бурской избирался в Палату Общин как раз от консерваторов.

— Иногда удивляюсь, сколько ты знаешь о всяких мелочах. А потом раз, и не в курсе про что-то совсем очевидное, — Татьяна улыбнулась. — Черчилль действительно избирался от консерваторов, но потом со всеми перессорился. Раскритиковал реформу армии Бодрика и, главное, не просто между своих, а без предупреждения отправил все это в виде статьи в газету. После такого не удивительно, что он перебрался в либеральную партию, а за общение с лейбористами и вовсе заслужил прозвище социалиста.

Смешно… Учитывая будущие отношения Черчилля с Союзом, даже очень. История порой умеет пошутить. Вслух я этого, конечно, говорить не стал, только улыбнулся. И снова поправил шляпу, потому что именно в этот момент в кофейню заглянула стайка хищниц. Две молодые девушки и две сорокалетние дамы. Последние, кстати, самые опасные, по крайней мере из тех, что приехали по мою душу. Огонь в глазах, полное отсутствие страха и готовность идти по головам.

— Кстати, в газетах пишут, что эскадра Рожественского вышла из французского Мадагаскара и идет к берегам Индии, — Татьяна мечтательно прикрыла глаза.

Она еще верила, что приход русского флота будет означать конец войне. Я же продолжал видеть в нем только тикающий таймер, отсчитывающий мгновения до того, как враг снова пойдет вперед. Не сможет не пойти… Кстати, странно. В моей истории 2-я Тихоокеанская эскадра дошла до Индии только в марте, а тут все закрутилось гораздо быстрее. С другой стороны, у нас Рожественский после падения Порт-Артура был вынужден ждать эскадру Небогатова, чтобы у него был хоть какой-то паритет по силам с японцами. А здесь — Порт-Артур устоял, остатки 1-ой Тихоокеанской активно приводились в порядок, в общем, затягивать Зиновию Петровичу не было никакого резона.

— Макаров! Это Макаров! — от громкого крика, раздавшегося от стола с хищницами, я чуть не подскочил, но, к счастью, Татьяна успела меня удержать.

— Это они про Огинского, — шепнула она, и я бросил взгляд на улицу.

Там действительно проехала моя официальная пролетка, а внутри сидел закутанный в мою же зимнюю шинель Алексей Алексеевич. Это, кстати, его личная задумка: изображать меня, чтобы в будущем при необходимости я мог бы появится там, где меня совсем не ждут. Я представил, что такое может пригодиться и на войне, и в жизни, так что сразу дал добро.

И вот теперь можно со стороны оценить реакцию на себя.

— Он такой мужественный.

— И красивый…

Я почувствовал, что краснею. Все-таки любовь и восхищение — страшный наркотик.

— Гораздо красивее, чем на фотографиях, — заметила одна из старших хищниц.

— Точно, — закивали остальные.

— Там кажется, что у него нос картошкой. А тут же видно — очень благородный профиль.

— Нос картошкой! — Татьяна не выдержала и фыркнула, чуть не подавившись чаем.

— Никакая не картошка, — я поднял чашку повыше, пытаясь в отблесках фарфора разобрать свое отражение. — А даже если и она, то совсем немного.

В этот момент Татьяна все-таки подавилась, пришлось вскакивать, чтобы помочь ей. Залили полстола, и я только в последний момент вспомнил про лежащие там бумаги. К счастью, те не пострадали, но намек от судьбы, что пора и делом заняться, получился довольно жирный.

— Поработаем? — я посмотрел на девушку, пытаясь понять, не обижается ли та.

А то после того свидания на открытом воздухе у нас все никак не получалось собраться просто так. Только как сейчас: когда мы могли выделить друг другу лишь пару свободных минут во время перерыва, а потом — снова в дела…

— Работаем, — Татьяна решительно кивнула и погрузилась в отчеты по больнице.

Я же принялся изучать наброски уставов, которые в последние недели заставлял писать всех своих офицеров. Старые-то, конечно, официально никуда не девались, но сейчас уже каждому, даже просто понюхавшему порох на этой войне, становилось понятно, что времена изменились. И нужны были новые правила и нормативы для огневой подготовки, штурма окопов, да даже для переходов, организации стоянок и охранений.

Сейчас вот мне досталась записка от Шереметева. В ней Степан Сергеевич сначала детально описывал весь тот опыт, который накопили наши штурмовики за эту войну. Атака за огневым валом, использование гранат, прохождение укреплений, от минных полей до колючей проволоки, работы внутри вражеских окопов… Тут мой взгляд остановился на основных ударах штыком, которые было удобно использовать в узком пространстве, и я невольно вздохнул.

Сами подходы — с помощью бронепоездов, броневиков, минометов и гранат — мы более-менее проработали и постоянно продолжаем улучшать. Но вот работа внутри — здесь еще конь не валялся. Винтовка все-таки была слишком длинным оружием, которое создавалось совершенно для другой войны, а тут… Мне бы дробовики, вроде тех, что использовали американцы в Первой Мировой. Или лучше автоматическое оружие. А еще бы нормальную броню, хотя бы для первых штурмовых взводов…

— Не получается придумать? — Татьяна заметила мои сомнения.

— Наоборот, слишком много вариантов. На все точно не хватит ни времени, ни сил, а значит, нужно выбирать.

— Не можешь сделать — купи, — пожала плечами девушка. — По крайней мере, в нашем военном министерстве смотрят на дело именно так. Не хватает своих сил — покупают, а потом постепенно, когда появляется время и знающие люди, уже начинают свое производство.

Купить? Я задумался. С одной стороны, методы наших чиновников от армии мне не особо нравились, да и результат у них в итоге вышел не очень. С другой стороны, сама-то идея звучит очень разумно. Мне нужно ручное оружие для окопной войны, я знаю, что для этого подойдет, и знаю, где взять в огромном количестве по весьма скромной цене. Так надо брать!

Закупим в Америке «Винчестер Модел 1897» — тот самый легендарный помповый дробовик. На какое-то время этого хватит, а потом, не тратя ресурсы на промежуточное решение, мы сразу начнем разрабатывать и строить производство под следующий этап — автоматы. Тем более, в 1904-м уже и Федоров начал свою службу в Артиллерийском управлении, и где-то тут, в Маньчжурии, служит сам Дегтярев. Да и другие таланты, уверен, в России точно найдутся.

И обязательно что-то придумают, а пока…

— Спасибо за совет, — я сжал руку Татьяны.

— Я рада, что помогла… — девушка на мгновение смутилась. — Иногда мне кажется, что однажды ты взлетишь так высоко, что просто перестанешь слушать других. Ты ведь очень часто идешь против всех правил, но в итоге все равно оказываешься прав. Это как испытание, постоянная проверка на прочность. Но ты крепче стали, мой Слава.

Мы несколько очень долгих секунд смотрели друг другу прямо в глаза. Очень хотелось плюнуть на все и остаться тут, но… Я же крепче стали и сначала должен был сделать все, чтобы закончить эту проклятую войну!

* * *

Александр Александрович Бильдерлинг выехал на позиции за городом Кэсон. По суше они бы сюда добирались несколько недель, но благодаря перемирию получилось воспользоваться морем. Было нервно, когда на горизонте мелькали дымы японского флота, но они использовали за раз не так много кораблей, чтобы Того мог решить, что нападение стоит свеч.

— Уже двадцать тысяч перевезли, дальше будем подтягивать по пять тысяч в день, — доложил Штакельберг.

Если самому Бильдерлингу пришлось по пути заехать в Согён, соблюсти правила приличия по отношению к новой династии Корё, то вот Георгий Карлович был на месте с самого начала. И, надо сказать, поработал он очень даже неплохо: взгляд Александра Александровича радовался, осматривая целые километры непрерывных укреплений. И когда только успели⁈

— Ну, тогда рассказывайте и показывайте, что тут у вас есть, — Бильдерлинг предложил не тратить время зря и указал на оборудованную рядом наблюдательную позицию.

— Можно, но… Тут фронт вытягивается на десятки километров, так что лучше будет на карте.

Бильдерлинг вздохнул: и где те славные времена, когда можно было встать враг напротив врага и честно ударить навстречу, чтобы проверить, кто сильнее? В чем Макаров точно прав, без маневров сейчас никуда. И когда в армию уже официально придут его бронированные машины? Из столицы доходили слухи, что в декабре планируют проводить конкурс. Будут путиловская машина, германская, французская, и даже американцы заявились, хоть и в последний момент.

Глупо, конечно. Зачем искать на стороне, когда есть своя, причем единственная в мире модель, показавшая себя в реальном бою? Еще и ждать… Если прикинуть, то даже в самом лучшем случае раньше марта армии ничего не светит. Разве что он пойдет на поклон к Макарову… Но как же не хочется!

Тем более что Бильдерлинг и так знал, что будет после его просьбы. Макаров, как обычно, склонит голову вправо, а потом спросит прямо в лоб, как быстро Западный отряд угробит все переданные ему машины, если попытается использовать их без знающих офицеров. И ведь будет прав.

— Вот общий план, — прямо в центре штаба 1-го корпуса стоял стол с огромной картой, на которой можно было легко узнать Корейский полуостров.

Обе столицы, Сеул и Согён, ключевая дорога, идущая с юга на север, мосты, возможные места высадки. Ну, и их позиция. Город Кэсон находился примерно между столицами, чуть южнее него протекала река Имджинган, уходя дальше в сторону Сеула, на востоке — дорога. Две ключевые артерии, по которым японцы в случае чего могли бы быстро перекинуть силы на север.

— Восточнее совсем дорог нет? — уточнил Бильдерлинг.

— Если идет больше батальона, то нет. Коли японцам хватит дурости туда сунуться, то мы просто отрежем их от снабжения — и будет избиение младенцев. Но они не полезут, не дураки.

— Я, если честно, вообще не думаю, что они решатся снова пойти вперед, — вздохнул Бильдерлинг.

— А вот Макаров верит, что пойдут, — Штакельберг даже не заметил, как в этот момент коснулся памятной медали 2-го Сибирского за взятие Квантуна. И это совсем не мелочь, когда генералы носят самодельные награды, еще и от других частей.

— Он может много чего думать, но сейчас его здесь нет.

— Вообще-то… — Штакельберг кашлянул.

— Что?

— Самого Макарова здесь нет, но здесь его солдаты из 1-го конно-пехотного. А еще корейские ополченцы из Добровольческого.

— И что они тут делают?

— Помогают строить укрепления. Вернее, они и построили большую их часть, причем еще до нашего прихода. Нагнали рабочих, привезли материалы.

— За чей счет?

— Макаров все оплатил из своего кармана, и, как я понимаю, эти деньги очень помогли империи Корё в ее первые дни. Вы еще не сталкивались, наверно, но если пройтись по местным улицам, то к вам будут подходить люди и благодарить, что помогли им спастись от голода.

— Но почему они благодарят нас? Это же даже не Россия все оплатила, а лично Макаров.

— А он говорит, что Россия. И люди, которые видят реальную, мгновенную пользу от дружбы с нами, могут быть очень благодарны.

— Сумасшедший дом, — Бильдерлинг вытер, выступивший на лбу пот. — Вернемся к укреплениям. Каким образом Макаров и его люди поняли, что нас отправят именно в Кэсон? Хотя…

Бильдерлинг еще раз осмотрел карту перед собой. И действительно, а других сильных линий, где можно было бы выстроить оборону, просто не было. Либо чистое поле, либо — если опираться на реки под Согёном или даже Ялу, то отдавать врагу высоты и, соответственно, облегчать жизнь его артиллерии.

В этот момент, отвлекая Александра Александровича от мыслей, вдали что-то загрохотало. Не выстрелы, но что-то до боли знакомое.

— Что это? — посмотрел он на Штакельберга.

— Железнодорожные части. Макаров тоже использовал пароходы и пригнал сюда четыре паровоза и несколько тонн тахтаревки. Сейчас прокладывают линии в тылу: для бронепоездов и просто для переброски подкреплений с фланга на фланг. Учитывая длину фронта и наши временно ограниченные силы, очень полезное решение.

— И кого еще он сюда прислал? — Бильдерлингу очень хотелось спорить и ругаться, но в то же время польза от предложенной его армии помощи была очевидна.

— Разведка с двадцатью аэростатами, рота пластунов и столько же саперов. У них старшим полковник Корнилов, он сейчас работает в устье Имджингана, минируют вход, чтобы японские корабли точно не зашли нам в тыл, но вечером хотел подъехать и представиться вам.

— Значит, он еще и мины прислал, — Бильдерлинг закатил глаза, а потом не выдержал и улыбнулся. — А броневики есть?

— Две роты.

— Я забыл, это сколько в машинах?

— Обычно от двенадцати, но эти расширенные учебные. В них по 22 машины, и капитан Дроздовский готов предложить любым желающим записаться, пройти проверку — и в случае успеха обучение. Скажу честно, из 1-го Сибирского мне подали прошения, чтобы записаться, больше сотни человек. Я их еще не подписывал, ждал вас.

— Подписывайте, — вздохнул Бильдерлинг, а потом решительно сжал кулаки. — Пусть учатся, а когда в армию приедут уже наши броневики, то мы еще посмотрим, сможет ли 2-й Сибирский удержать звание лучшего в армии!

— Так точно, — Штакельберг, обычно собранный и сдержанный, широко улыбнулся.

А Бильдерлинг в этот момент задумался, а когда это армия из серой рутины успела превратиться в место, где интересно, где ты на острие прогресса, где на самом деле собираются лучшие люди страны.

— Чуть не забыл, — Бильдерлинг увидел бегущего к ним адъютанта и снова вытер пот со лба. Настроение опять испортилось. — Я приехал не один. Сергей Александрович дал личное разрешение, и со мной прибыла команда наблюдателей. Молодые, шебутные ребята, особенно тот американец Пейдж — совершенно не обращает внимания на правила приличия. Надо будет их куда-то пристроить и…

— И присмотреть, — нахмурился Штакельберг. — У нас нет специально обученных людей, но я попрошу вашего разрешения, чтобы привлечь к делу полковника Корнилова.

— Стоит ли? — Бильдерлинг задумался. — Не будет ли наша суета со стороны выглядеть слабостью?

— Пусть выглядит как угодно, — рубанул рукой Штакельберг и снова коснулся макаровской медали. — Главное, что рядом чужие, и мне совсем не хочется, чтобы из-за гостеприимства пострадали мои солдаты.

— И тем не менее, — Бильдерлингу все-таки надоело, что с ним все постоянно спорят. — Они — официальные наблюдатели и сами не позволят себе лишнего. Тем более вы совершенно не учитываете, как наша скрытность будет выглядеть со стороны: словно мы не готовимся защищаться, а сами планируем нападать. Так что еще раз нет, если вы не думаете о репутации русской армии, то я возьму это на себя.

Бильдерлинг закончил, грозно засопев. И пусть в глубине души его уже мучили сомнения, а стоило ли так защищать чужаков, но и отступать от своего решения он не собирался.

Глава 21

— Пленные возвращаются с условием, что они больше не будут участвовать в этой войне, — Хикару Иноуэ с сомнением смотрел на офицера генерального штаба, который встретил его сразу после спуска на берег в Нагасаки.

Почему-то ему казалось, что русские не отпустят его так просто. Тот же Макаров мог бы гордиться подобной добычей, но… Кажется, русский генерал в отличие от него самого совершенно не собирался считать друг друга главными соперниками. После того единственного разговора он больше не заходил, а потом и вовсе в рамках создания хорошего фона для переговоров Ито и Витте договорились об обмене пленными. России возвращались взятые в плен моряки и офицеры с «Рюрика» и «Новика», Япония же получала назад Хикару.

Очень странный обмен, и вот Иноуэ, наконец, узнал, зачем за него заплатили такую цену.

— Я повторю еще раз, — офицер из старшей семьи Минамото смотрел на Хикару, с трудом скрывая презрение. — Вы попали в плен, вы запятнали свою честь, но в то же время опыт ваших прошлых сражений показывает, что вы лучше других понимаете тактику русских. Поэтому именно вам император приказывает возглавить одну их новых броневых дивизий. И помните, ваша честь принадлежит ему, не вам, а значит, не вам и решать, что вы можете, а что нет.

Бесконечное самомнение и бесконечное непонимание новой войны. Хикару не знал, откуда именно Япония получила или получит столько техники, но разве не очевидно было, что одного ее количества будет совершенно недостаточно, чтобы победить Макарова?

— Я повторю, что я служу императору, но моя честь принадлежит только мне и роду Иноуэ. Поэтому я отказываюсь нарушать условия обмена.

— Проклятье, Хикару! — в глазах офицера впервые мелькнуло что-то человечное. — Нам нужны опытные офицеры! Вы были единственным, кто несколько раз пробивал оборону Макарова. Но раньше вам не хватало сил! Теперь же они будут. Разве вам самому не нужна эта победа?

— В прошлый раз, когда я решил победить любой ценой, это стоило мне половины 12-й дивизии, — зубы Иноуэ скрипнули.

— Отомстите.

— Да поймите! Чтобы победить Макарова, мало собрать такое же оружие, как у него. Дашичао, Ляоян — я учился у него. Макаров пересадил пехоту на лошадей — и я тоже. Он делал глубокие обходы, бросая вперед даже артиллерию — и я опять же повторял за ним. Но одного повторения никогда не оказывалось достаточно. Мы словно играем в сёги. Нам показали одну стратегию, мы ее повторяем, нам показывают еще, мы снова повторяем, просто не понимая, что ходов не два, не десять — их тысячи.

— Последний раз спрошу: вы готовы исполнить приказ императора? — офицер так ничего и не понял.

— Нет, — Иноуэ вздохнул и завел руки за спину, позволяя встречающим его солдатам военной жандармерии кэмпэйтай снова себя связать.

Возвращение на родину оказалось совсем не таким, как он думал, а камера, куда его отвели, была даже хуже, чем та квартира, в которой его держали в Ляояне. Ирония судьбы! Следующие несколько дней Хикару сидел один — к нему заходили только передать еду — и у него не оставалось другого выбора, кроме как раз за разом прокручивать в голове все свои решения. Как он оказался именно здесь и сейчас? Могло ли все пойти по-другому? И есть ли шанс — у него, у его родины?.. Несмотря на отказ возглавить новую дивизию, Хикару все равно любил Японию и каждый вечер молился предкам, чтобы те вразумили императора и остановили эту войну.

Пока еще не поздно…

В коридоре снова раздались шаги. Иноуэ сидел взаперти, ожидая решения о своей судьбе уже неделю, но до этого ни разу не слышал именно таких. Подобравшись, Хикару подошел вплотную к двери и замер справа от нее. Он еще до конца не понимал, чего ждать, и, главное, что он сам будет делать, если там враг… Но и просто сидеть, отдавшись чужой воле, он не собирался. Все-таки одно дело отказаться от войны, и совсем другое — от борьбы совсем.

— Я сейчас открою дверь, — с той стороны раздался тихий женский голос. — Мы поговорим, и я уйду. Так что прошу, без глупостей. Если вы, генерал, меня сейчас огреете и сдадите кэмпэйтай — это будет до ужаса глупо.

— Кто вы?

— Возможно, вы меня не знаете, — дверь отворилась без единого звука, и в комнату вошла молодая девушка. — Меня зовут Казуэ.

— Ваши глаза… Вы из рода Такамори, — Иноуэ сразу узнал характерные черты лица. Одновременно ледяные и живые — словно змея перед атакой.

— Это сейчас не важно. Важно кого я представляю.

— И кого?

— Вы слышали о тех людях, что хотели бы заключить мир с Россией? Кстати, ваш дядя был одним из них.

— Если бы со мной хотел поговорить дядя Каору, то точно бы послал не вас.

— В вашего дядю стреляли, он уже несколько недель лежит без сознания, и некоторые люди считают, что его наследник не должен продолжать его дело.

Хикару сразу все понял. Его с самого начала смутили условия, на которых его вытащили из плена — слишком щедрые для России. И возможность получить сильного командира броневой дивизии, причем без всяких гарантий, никак их не компенсировала. А вот деньги рода Иноуэ — совсем другое дело! Если бы он пошел на сделку, купленный возможностью поквитаться с Макаровым, то невольно стал бы частью партии войны. Не только сам, но и всеми возможностями и ресурсами семьи.

Как же хорошо, что он не стал спешить.

— И что вы хотите? — спросил Иноуэ вслух.

— Собственно, те, кто меня послал, хотели, чтобы вы просто понимали всю ситуацию.

— Я все понял.

— Тогда… — девушка сделала шаг назад, чтобы выйти из комнаты, но в последний момент замерла. — Еще один вопрос, лично от меня. Если бы у вас была та самая броневая дивизия и возможность решить судьбу Японии, как далеко вы бы пошли?

Если недавно внутри Иноуэ была только злость на тех, кто пытался втянуть его в свои интриги, кто ради власти и денег поставил страну на грань, то теперь к ней добавилось что-то новое. Хикару невольно представил, как ведет сотни броневиков по Токио прямо к императорскому дворцу, как новый сегунат стальной рукой направляет Японию в светлое будущее, сплавляя в единое целое технологии и традиции…

— Нет! — Хикару вскинул голову и резко покачал головой, разгоняя миражи. — Если вы рассчитываете, что я стану вашим мечом, то зря. Да, мне тоже не нравится, куда нас ведут, но… Если в интриги и политику вмешается еще и армия, то вы даже не представляете, сколько крови может пролиться!

В памяти Хикару снова прокрутились все детали разговора с Макаровым. Убить меньше, чтобы спасти больше — раньше решение казалось таким очевидным, но теперь… Иноуэ не собирался жить по правилам, которые ставят перед ним такой выбор. И, кажется, его решимость заставила задуматься даже эту Такамори со змеиной улыбкой.

* * *

Бернгард фон Бюлов родился в старой мекленбургской семье. Его отец, а честь которого он и получил свое имя, занимал пост государственного секретаря в министерстве иностранных дел при Отто фон Бисмарке, и это в какой-то мере определило будущее нового фон Бюлова. Бернгард закончил Лозаннский университет, потом Лейпцигский по специальности право. Впрочем, все это образование не помешало ему пойти добровольцем на Франко-прусскую войну и взять в бою свое первое офицерское звание.

После победы, оказавшись перед выбором, продолжить военную карьеру или вернуться к учебе на юриста, Бернгард выбрал второе. И снова удачно. За следующие тридцать лет он успел побывать во всех крупных европейский странах и в 1900 году заслуженно занял пост рейхсканцлера, приготовившись отстаивать интересы Германии теперь уже на новом уровне.

— Это точная информация? — кайзер Вильгельм закончил читать доклад Бюлова и поднял на него свои холодные ледяные глаза. Некоторые говорили, что подобный пронзительный взгляд был разве что у русского царя Николая, только не второго, который решил продать интересы страны за французские кредиты, а первого.

— Никаких сомнений, — ответил Бюлов. — Соглашение, заключенное летом между Англией и Францией, касается не только разделения влияния в Египте и Марокко. Там еще и около десяти секретных статей. Нам удалось узнать только одну из них: Франция уступает Англии Ньюфаундленд, но и одного этого достаточно, чтобы понять главное. Они поделили мир, и если в ближайшее время соглашение заработает, как и задумано, то их союз будет укрепляться все сильнее.

— Проклятье! — обычно спокойный Вильгельм врезал огромным кулаком по столу.

Бернгард прекрасно понимал его реакцию — возможности экспорта Германии вышли на второе место в Европе, но без колоний экономика уже начинала задыхаться. А союз Англии и Франции грозил поставить крест на очень многих планах.

— Ваше величество… — кашлянул Бюлов.

— Разве они не понимают, что этим союзом просто не оставляют мне выбора? — кайзер поднялся из-за стола. — Я и так с трудом сдерживаю всех, кто хочет вложиться в большую войну. Деньги Мендельсонов и Берлиндеров, сталь и уголь Тиссена, оружие Круппа… Даже химики из «Байер» и электрики из АЕГ ищут военных контрактов. И теперь я просто не смогу им отказать. С другой стороны…

Кайзер замолчал, несколько минут ходя из стороны в сторону.

— Ваше величество…

— Вы же всегда говорили, что нам нужно быть активнее в Китае и Азии, так? — Вильгельм чуть не ткнул в Бюлова пальцем.

— Там много денег, и рынки еще не распределены.

— Возможно, союз Англии и Франции в чем-то нам даже и сыграет на руку, — Вильгельм перепрыгнул на следующую тему, заставив Бюлова вздохнуть. К счастью, через мгновение кайзер все объяснил. — Россия! Раньше они казались мне слабыми, и не было смысла идти даже на небольшие уступки Ники, но сейчас… Русская армия очень хорошо себя показывает. Причем не раз и не два, а системно, на дистанции! Нам бы пригодился их опыт. А России пригодились бы наши деньги и товары — потому что одним им всю Азию точно не проглотить.

— Вы думаете, Николай решится прибрать себе весь Китай? — Бюлов задумался. Настолько дерзкий вариант развития ситуации он раньше даже и не рассматривал.

— Он бы, может, и не решился, но… Его тоже загоняют в угол! Англия и США помогают японцам даже во время якобы переговоров, Франция устранилась. Внутри России тоже немало тех, кто хотел бы заработать на военных заказах. А мы как раз начали больше общаться…

— Вы про вашу помощь русскому флоту после Гулльского инцидента?

— Именно. Французы промолчали, и только угроза Германии не дала Англии решиться напасть на русский флот. Николай был очень благодарен. И мы можем развить этот успех. Кажется, его военное министерство хотело проводить в декабре смотр новых броневиков. Думаю, нам надо отправить туда лучшее, что у нас получилось, не жадничать с ценой и… Пусть туда съездит кто-то достаточно серьезный, чтобы его мнению о России мы смогли довериться. Например, тот майор, которого мы недавно перевели в Большой Генеральный штаб.

— Эрих фон Людендорф, — подсказал Бюлов. — Это действительно очень талантливый офицер, который как раз работает над развертыванием нашей армии, но… Есть одна проблема, которая может помешать сближению с Санкт-Петербургом.

— Если вы про ту группу, которую, кстати, именно русские вырезали в Маньчжурии, то мы с Ники это уже обсудили. Не страшно. Так же и военные советники, которые помогают японцам — если мы их отзовем, то это как раз будет очень хорошим показателем наших добрых намерений.

— Это еще не все… — Бюлов сглотнул, уже представляя реакцию Вильгельма. — Некоторые наши компании, увидев вашу заинтересованность в ослаблении России, заключили частные контракты с японской стороной. Так, Карл Дуйсберг из «Байер» лишь на днях хвастался, что отправил на восток крупную партию новой взрывчатки.

— Жадные глупцы, — Вильгельм прикрыл глаза. — И сделал он это, конечно, только из лучших побуждений?

— Чтобы провести полевые испытания и предложить нашей армии уже проверенный продукт.

— Ладно, неважно, — Вильгельм махнул рукой. — Вряд ли небольшой груз привлечет много внимания, а нет… Если у нас появятся общие интересы, пара недоразумений никогда не помешает договориться. Так что отправляйте наших в Санкт-Петербург, и я буду ждать новостей.

Бюлов краем глаза заметил, что в коридоре показался фон Плесс, управляющий двором, а значит, к кайзеру пришел кто-то еще, а его время вышло. Обидно, но… Возможно, решение заключить союз с Россией действительно принесет Германии пользу. Вместе они легко уравновесят Францию с Англией, и тем придется существенно подвинуться, возможно, даже без большой войны. В том, что все обойдется миром, Бюлов ни капли не верил.

Враг не уступит то, что считает своим, без боя. А Германия не сдастся, причем даже не потому, что они такие жадные. Просто если остановиться… Вон, рядом прекрасный пример империи, которой больше некуда расти — Австро-Венгрия. И куда это ее привело?

* * *

Ефрейтор Палкин перевелся в разведку месяц назад и с тех пор почти все время учился. Как прятаться самому, как замечать прячущегося врага, как подбираться ближе, как передавать информацию… Самым сложным было разобраться в устройстве радиотелеграфа, который в случае поломки он должен был суметь починить при помощи стандартного ремкомплекта. Экзамен Палкин уже два раза завалил — не справится в третий, и отправят либо в рядовые, либо на выход.

Уходить не хотелось, и он бы даже сейчас сидел учился, но… Экзамены вовсе не освобождали от боевых заданий, и сейчас тройка Палкина дежурила в секрете в десяти километрах южнее Кэсона и реки Имджинган.

— А ты знаешь, какой сегодня праздник? — сидящему на наблюдательной позиции Савве стало скучно, и он начал искать, с кем бы поговорить.

— 6 декабря — день святого Николая Чудотворца, — ответил ему Михал со своим скрипучим польским акцентом. Он тоже устал сидеть в тишине и сразу же обрадовался возможности размять хотя бы язык.

— И не только, — хитро улыбнулся Савва. — Что еще?

— День святого Александра Невского и заодно именины государя, Николая Александровича, — Палкин прервал разговор на корню и прижал палец к губам. — Тихо. Или вы хотите, чтобы японцы вас заметили?

— Да как они нас заметят? Сверху все засыпано, следы убрали. У нас выгребная яма даже под землей! — Савва неожиданно сорвался.

Оно и понятно. Парень из недавних пополнений: вроде бы и пороха понюхал, но прошел только Ляодун и Квантун. Когда 2-й Сибирский наступал, когда громил врага…

— Не стоит недооценивать противника. То, что ты не сидел сутками под их обстрелами, не спал вполглаза, чтобы успеть отбить их ночные вылазки, вовсе не значит, что они этого не умеют.

— Умеют, не умеют — какая разница! Я, может, и не сидел под обстрелами, но я видел горящий Дальний. Мы им так наподдали, что теперь они точно к нам не сунутся.

— Тихо! — подскочив к Савве, Палкин на всякий случай зажал ему рот.

Вроде бы все как раньше. Деревья, тени, даже пение птиц — ничто не выдавало чужого присутствия, но внутри Палкина что-то оборвалось. А полковник Корнилов прямо-таки вбивал в них науку верить в себя.

— Да нет там никого, — Михал встал рядом и тоже осмотрел окрестности. — У нас тут обзор во все стороны. Хворост разбросан, а на дальних подходах еще и мины закопаны. Будь рядом японцы, уже бы нашумели.

— Вызывайте центр… — Палкин пару мгновений сомневался, но потом все-таки решился.

Кажется ему или нет, но тревогу по своему сектору он поднимет с зеленого уровня до желтого. Благо проводные телеграфы — не радио — ему доверяли. Савва картинно пожал плечами, но все-таки пошел в угол, куда был заведен кабель. Старый телеграф с иероглифами, купленный через китайцев, стоял закутанный в брезент. Удар ключом, еще один…

— Господин ефрейтор, — голос Саввы, неожиданно решившего обратиться по уставу, дрогнул. — Сигнала нет.

— На позицию, смотри в оба! — рявкнул Палкин и сам прыгнул к передатчику.

Проверил кабель, контакты, крепление всех элементов — ничего. Поискал темные пятна на случай если они что-то сожгли — тоже пусто.

— И что теперь? — Михал сжал кулаки.

— По уставу… Если аппарат внешне цел, а сигнал не идет, мы по умолчанию считаем, что провод перерезан вражескими диверсантами. А значит…

Палкин понял, что ему не хватает воздуха, и сделал паузу. В голове мелькнула мысль, что уже через неделю им должны были выдать сигнальные ракеты как раз на такой случай, но не успели. Сложно их делать, долго везти. Обидно, но уже ничего не исправишь.

— А значит, — продолжил он, — по уставу мы посылаем рядового Кобылкина пробираться к нашим. А мы с рядовым Ковальчиком его прикроем. Все ясно?

— Так точно! — Савва вздрогнул, а потом быстро закивал.

Следующие пять минут Палкин его инструктировал. Напоминал, чтобы таился — учитывая, что японцы перерезали кабель, они могли и ждать посланника. К счастью, Савва вроде бы пришел в себя, опыт какой-никакой у него был, и Палкин заставлял себя верить, что тот обязательно справится. И вроде бы даже все началось хорошо: Савва вылез из схрона, прополз метров двести и только в низинке поднялся на ноги, тут же переходя на бег.

Прикрывать не потребовалось: врагов рядом не оказалось, но это еще ничего не значило… Пять минут — тишина, десять — тишина, пятнадцать — и вот где-то вдали раздались выстрелы. Все-таки японцы!

— Убежит. Он обязательно убежит, — молился про себя Михал.

Палкин тоже хотел молиться, но его взгляд раз за разом возвращался к передатчику, а память — к уже дважды заваленному экзамену. Ведь чем отличается проводной телеграф от радио? Да сущей мелочью: добавил антенну, генератор искровых колебаний, и готово. Сложно? Да. Невозможно? Точно нет!

И тут гремящие вдали выстрелы стихли. Всего их вышло тринадцать, значит, один из японцев не дострелял до конца свой магазин на пять патронов. А какая для этого может быть причина? Только одна: больше не по кому стрелять, и новость о японцах до центра никто не донесет. Вернее, теперь попробуют они с Михалом, но враг их явно ждет, и шансы не велики. Разве что… Взгляд Палкина остановился на запасной катушке провода, и он решился.

— Михал, — стянув с винтовки штык и примотав к нему один конец провода, Палкин оценил получившуюся конструкцию. — Это нужно вытащить наружу и закрепить на дереве повыше.

— Что это будет? — спросил тот.

— Антенна. А я пока смотаю генератор… — Палкин судорожно вспоминал дважды заваленный экзамен.

Сначала сердечник — для него пойдут гвозди, что они использовали для строительства. Как раз длинные и крепкие. Поверх изоляция — ее заменит обычная вощеная бумага — и первый слой обмотки. Толстого медного провода из ремкомплекта хватило как раз на пятьдесят плотных витков. Палкин, высунув язык, загнул концы — один к батарее, второй к прерывателю. Теперь снова изоляция и второй слой обмотки. Сюда уже пошла тонкая проволока из проводов. С ней пришлось провозиться гораздо дольше: Палкин не помнил сколько точно нужно витков, но в памяти засело, что не меньше тысячи.

Вот он и крутил — даже пальцы начало сводить. Уже вернулся Михал, без лишних слов снова засев на наблюдательном пункте, а он все продолжал. Вообще, Палкин не умел считать до таких больших чисел, но он помнил, как их учили. Минута — примерно шестьдесят оборотов, значит, тысяча — это примерно 17 минут намотки, плюс то время, что он потратил, чтобы очистить провод.

— Кто-то идет, — сверху раздался предупредительный шепот Михала, и ефрейтор остановился.

Наверно, хватит. Теперь к одному концу внешнего провода подсоединить искровик от обычного передатчика, к другому — провод антенны. Питание и прерыватель тоже пошли от телеграфа, и вот он момент истины. Питание, искры… Палкин не знал точно, получилось у него или нет, но он раз десять передал зазубренный намертво экстренный код. Дежурная станция просто не смогла бы его пропустить!

А потом можно было выдохнуть, взять винтовку и залечь рядом с Михалом. Если враг думает, что, обрезав провод, застанет их врасплох, то очень зря!

Глава 22

Александр Александрович Бильдерлинг ждал новостей о подписанном мире, но вместо этого к нему ворвался Корнилов и треснул о стол накарябанной от руки расшифровкой телеграммы. Ни одного понятного слова, только код, которым привыкли мучить свои мозги во 2-м Сибирском.

— Что это?

— Отряд ефрейтора Палкина передает сигнал — на них напали японцы. Группы слева и справа от него не отвечают на сообщения, так что это не случайный отряд противника. Они идут широким фронтом, и это профессионалы.

— Возможно, просто технический сбой? — Бильдерлингу все еще не хотелось верить в худшее.

— Один — случайность, два — еще туда-сюда, три — точно нет! Нужно высылать вперед легкие отряды, чтобы встретить врага и хотя бы понять, с какими силами он идет.

— Хорошо, я передам ваши опасения в ставку, — решил Бильдерлинг, — однако излишне рисковать людьми, даже вашими, я не буду. Силы и возможности японцев мы уже видели, вряд ли они смогут так быстро удивить нас чем-то новеньким.

Про себя же Александр Александрович в этот момент обдумывал полученные от Витте сведения. Тому про это намекнул князь Ито, Сергей Юльевич передал Линевичу, последний уже ему самому и… Слишком длинная цепочка, чтобы безоговорочно поверить в тысячи японских броневиков. Тем более со своей стороны он и так сделал все, что мог: продолжил усиливать линию обороны и заказал новые пушки. А смущать людей — лишнее это.

— У меня для вас послание от Вячеслава Григорьевича, — Корнилов, увидев, что его не слушают, вытянулся по струнке и выхватил из нагрудного кармана толстый конверт.

— Что это?

— Генерал знал, что вы будете сомневаться…

— Знал? — Бильдерлинг нахмурился. Ему не нравилось, что кто-то посмел хвастаться тем, будто бы предсказал его поведение.

— Знал, — Корнилов не дрогнул и продолжил так же твердо. — А еще он сказал, что и сам бы сомневался, получив информацию только из одного источника, тем более такого как Сергей Юльевич. Однако у Вячеслава Григорьевича есть еще подтверждения.

— Кто?

— Адъютант Витте.

— Огинский-старший? — Бильдерлинг задумался. — Николай из достойной семьи и не стал бы врать просто чтобы поддержать шефа. Но он же не один?

— Еще есть подтверждения из Японии. Имя оттуда Макаров назвать уже не готов, но… В этом конверте полное техническое описание машин, которые мы можем встретить на поле боя. А также варианты противодействия.

Бильдерлинг хмыкнул, не веря до конца в подобную подготовку со стороны обычного генерала — даже такого, как Макаров — но все же открыл конверт, и там действительно… Был очень подробный отчет.

— Не беспокоить меня, — Александр Александрович подал знак заглянувшему было адъютанту, а потом опустился на стул, раскрутил ручку лампы, чтобы светила ярче, и принялся читать.

Сначала главное: Макаров выделил у японцев две основные модификации броневиков. Американец под кодовым именем «Кабан» и англичанин под кодовым именем «Заяц». Оба легкие, построены на раме от обычного автомобиля без особых доработок. Орудия — пулеметы, у одних «Максим», у других «Браунинг». Ключевое отличие: у «Кабанов» мощнее мотор и возможны вариации с легкими мортирами, у «Зайцев» только пулемет, зато он располагается в круговой башне и оснащен очень хорошей оптикой для работы на дистанции.

Задумавшись, чего ждать от такого врага, Бильдерлинг перевернул страницу и тут же наткнулся на варианты возможного использования японцами их новой техники. Самый плохой на взгляд Макарова был бы при грамотном взаимодействии броневиков с пехотой, что дало бы им возможность пусть не сразу, но брать любые русские укрепления. Самому же Бильдерлингу больше всего не понравился вариант, когда такие машины собираются в колонны. Да, у такой тактики были риски, но и шанс прорвать фронт на всю глубину, окружить врага, лишить снабжения и маневра… Ему бы очень не хотелось оказаться под таким ударом.

И словно назло всему, чуть дальше Макаров как раз писал, что японцы, которые… цитата «не обладают должным опытом и пониманием современной бронированной техники»… именно этим путем и пойдут.

— Вы считаете, что они уже перешли в полноценное наступление? — Бильдерлинг поднял голову и посмотрел на макаровского разведчика.

— Никак нет, — Корнилов покачал головой. — Япония только начала получать поставки с техникой, так что… Еще месяца полтора-два у них уйдет на формирование ударных отрядов. Генерал, и я с ним согласен, думает, что атака возможна где-то в январе. Первый срок в день Крещения Господня. Это было бы в духе японцев: попытаться застать нас врасплох, используя такой праздник.

— Подождите, если вы ждете врага так нескоро, что же вы такую панику развели из-за пропажи связи? Получается, Ояма сейчас просто подтягивает к нам поближе свои силы.

— Так мы все можем и ошибаться, — Корнилов пожал плечами. — А еще… Чем раньше мы сядем японцам на хвост, тем больше всего мы сможем о них узнать. А ну как броневики — это совсем не главное, что они нам приготовили.

— Допустим, — про себя Бильдерлинг все-таки немного выдохнул и уже гораздо спокойнее продолжил чтение макаровского послания.

После описания возможной тактики японцев шли меры противодействия. Создание укрепленных узлов, огневых мешков… Бильдерлинг внимательнее вчитался в описание последних: значит, мины, между ними проход, в который заманивается враг, а само это место заранее пристреливается сразу из нескольких батарей. Хитро. Дальше: окопы, противоброневые рвы, колючая проволока.

Бильдерлинг снова начал злиться, и если бы Макаров стоял тут перед ним, то ему бы точно досталось. Но его не было. Хитрый волчара — надавал советов, а сам остался в стороне… Про кого-то другого Александр Александрович сказал бы, что тот бежит от ответственности. Но Макаров — совсем другое дело. Учитывая, что его советы всегда работают, получается, сейчас он просто дает возможность ему, Бильдерлингу, забрать всю славу себе.

Что ж, просто так, из гордости, он от такого точно отказываться не будет.

* * *

— Эй, Бильдерлинг!

Хорунженков обернулся на крик, сначала с грозным оскалом, но потом увидел идущего к нему Мелехова и первым сжал его в объятиях.

— То, что меня тоже зовут Александром Александровичем, вовсе не повод давать мне такие прозвища, — улыбнулся он.

— Прости, соскучился по тебе, — Павел Анастасович только рукой махнул.

— А я-то! — вздохнул Хорунженков. — Уже который месяц в Корее. Сначала Ялу, потом Согён — хорошо, там смогли почти неделю отдохнуть. А теперь вот помогаем готовить Кэсон к обороне.

— Кстати, как тут у вас? — спросил Мелехов и добавил уже потише. — Меня как раз Макаров послал своими глазами все посмотреть. Оценить ваш опыт, возможно, поделиться какими-то нашими наработками.

Полковник шустро крутил головой, одобрительно кивая на выстроенную вдоль Имджингана линию укреплений. Особенно ему нравилось, что тут по заветам 2-го Сибирского выкопаны не только окопы, но и переходы между ними. А уж некоторые замаскированные позиции и вовсе походили на настоящие произведения искусства.

— Бильдерлинг окапывается и подвозит подкрепления, уже почти 60 тысяч тут собрали, — рассказывал тем временем Хорунженков. — Японцы тоже подтягивают силы, и их раза в два больше. Неужели у вас там никто не понимает, чем это может закончиться?

— Переговоры, — вздохнул Мелехов. — Все верят, что Витте дожмет японцев, тем более что они постоянно идут на небольшие уступки.

— Ага, и за счет них тянут время и готовятся взять все обратно силой.

— В ставке считают, что вы продержитесь хотя бы пару недель. Или отойдете — умирать за Корею никто вас не заставляет. А там подтянутся основные силы и снова добьют врага.

— Тьфу, — только и сплюнул Хорунженков. — Опять все словно в начале войны, когда все считали, что смогут голыми руками завалить врага. Но японцы-то стали гораздо хитрее и сильнее. Даже для нас, 2-го Сибирского, стали. Не знаю, что там поменялось у них в штабе и кто присел Ояме на мозги, но у них даже подход теперь другой.

— Расскажи! — тут же подобрался Мелехов. — Я ведь в том числе и за этим сюда приехал.

И Хорунженков принялся вводить его в курс дела — не как в отчетах, которые регулярно отправлялись в ставку, а прямо на местности, на пальцах показывая, что и как.

— У нас сейчас война разведок. Что мы, что они стараемся подобраться поближе и оценить вражеские силы, — рассказывал Хорунженков. — Для этого в воздухе постоянно висят аэростаты, а по передовой ползают пластуны. С обеих сторон, понимаешь? То есть японцы в этом держатся почти на равных с Кованько и Корниловым!

— А если кто-то в серой зоне столкнется? Как расходятся? Миром или…

— Стреляют. Что японцы, что наши — там настоящая рубка идет. А в штабах делают вид, что ничего страшного. Бывает. Вот только каждый, кто проводит тут хоть один день, больше не сомневается — войне быть.

— По людям я понял, — задумчиво кивнул Мелехов. — А что по аэростатам? Как с ними борются?

— А тут интересно, — настроение Хорунженкова немного улучшилось. — Сначала японцы придумали собирать сразу несколько Гочкиссов на одну раму и расстреливать наши издалека. До километра такая конструкция вполне работала — шар прошивает, тот идет вниз и… Тут его клеят, зашивают, и через полчаса он снова в небе как новенький.

— Обидно им, наверно?

— Конечно! Эти группы, чтобы подобраться на дистанцию стрельбы, ведь довольно сильно выдвигаются, ну а мы на них охотимся. Итого за полчаса без одного аэростата им приходится платить десятком пулеметов, а то и больше.

— Как-то не похоже на опасных врагов, про которых ты до этого рассказывал.

— Так в том-то и дело, что это только начало было. А потом японцы все поняли, осознали и начали пробовать новую тактику — ракеты. Старые, еще с деревянными палками — их можно запускать почти с двух-трех километров.

— Попадают? Они же летят плюс-минус сотня метров. И это в лучшем случае.

— Так там фугасная начинка, осколки летят во все стороны. Десять ракет, чтобы пристреляться, десять, чтобы попасть — в итоге нам аэростаты с первой линии пришлось увести.

— А вы японцев как прижали? А то я смотрю, их шары тоже только в тылу висят.

— У нас ракет нет, но мы снайперов придумали использовать. Разведка готовит точку, мы туда выдвигаем тройку из конно-пехотного, у нас-то ребята очень опытные. Тут еще руку набили — в общем, если до аэростата можно дострельнуть, мы его снимаем!

— Шар? Сколько попаданий нужно? И как быстро японцы его поднимают?

— Мы не по шару бьем, — улыбнулся Хорунженков. — Только по наблюдателю, тем более что японцы на своих по одному человеку поднимали вначале. Очень удобно — убиваешь его, а внизу пока еще сообразят, что наверху что-то не так. Бывало, что и по полдня могло пройти.

— Вначале? — Мелехов понял, к чему все идет.

— Именно. Потом они стали, как и мы, ставить летунов парами и даже тройками. Ну и от передовой отвели. Так и живем.

Они еще несколько часов ходили по лагерю Восточного отряда, обсуждая подготовку к будущему сражению, а потом Хорунженков не выдержал и задал самый главный вопрос.

— А что Вячеслав Григорьевич? Он-то верит в наступление японцев?

— Конечно, верит, и… — тут Мелехов сделал паузу и наклонился поближе к Хорунженкову, чтобы точно не услышал никто посторонний. — Поверь, мы тоже готовимся! Когда придет время — просто продержитесь!

Александр Александрович немного выдохнул и уже без всяких задних мыслей спросил о новостях из столицы.

— У нас все обсуждают официальную приемку нового броневика. Говорят, туда уже приехали англичане, американцы, немцы… Как вы думаете, они привезут туда свои основные машины или попробуют сохранить что-то в тайне?

— Генерал уверен, что привезут основные: как он сказал, ни одна тайна не стоит упущенного военного контракта, а там каждая из сторон считает себя лучше других.

— Это точно. А наши… В смысле путиловские машины будут?

— Генерал убеждал Нератовых придержать «Артуров» или хотя бы тяжелую модель, но… Путиловскому заводу тоже нужен этот контракт, и они хотят показать все, что у них получилось.

— Значит, через неделю о наших новых машинах будут знать в каждой приличной столице?

— Будут, — кивнул Мелехов. — Вот только броневики — это не просто сталь, это еще и умение ее применять. Вы бы видели, что на последних маневрах творил Буденный… А еще, думаю, мы сумеем удивить врага количеством и парой местных новинок. В общем, неприятно, но не критично.

— Тогда… — Хорунженков поправил усы и хитро подмигнул. — Может, тогда выпьем за победу русского оружия на грядущем испытании? Мне как раз тут из Дальнего прислали пару интересных французских бутылочек.

— А почему бы и нет, — согласился Мелехов. — За победу русского оружия — я всегда готов поддержать! По крайней мере, пока официально у нас еще мир…

* * *

Тяжёлые тучи висели над заснеженными холмами Красносельского полигона. Между мачтами, развеваясь на холодном ветру, реяли флаги четырёх стран: России, Великобритании, Германии и США. Анне Нератовой подобный жест казался излишним, но глава приемной комиссии, военный министр Виктор Викторович Сахаров, решил проявить уважение к гостям.

— В испытаниях участвуют следующие модели… — капитан Таршин медленно покрывался снегом, но все так же монотонно зачитывал регламент мероприятия.

В отличие от него все остальные офицеры комиссии, гости и представители заводов отошли в специальный отапливаемый вагончик, откуда уже в спокойной обстановке могли наблюдать за своими и чужими машинами. Очень серьезные люди: Анна до последнего думала, что сюда отправится не она, а отец, но тот в последний момент передумал.

— Это твоя машина, и только ты сможешь продать ее, показав, чего она на самом деле стоит, — сказал он. — А знакомства… Если будет контракт, для них еще появится время. Не будет — и они опять же ничего не будут стоить.

И вот Анна стояла здесь, комкая снятые для приветствий перчатки, и молилась. Все остальные выглядели гораздо спокойнее. Военный министр Сахаров даже играл легкую скуку, глава исполнительной комиссии Тихомиров изображал воодушевление, а вслед за ним сверкали глазами и приглашенные эксперты. Полковник Колубякин от артиллерии, полковник Молчанов по автомобильной части, профессор Дубровин, эксперт по броне, и от Военно-инженерной академии подполковник Еланский.

Гости, наоборот, старались вести себя сдержанно, при том что это были точно непростые люди. От Северо-Американских Штатов приехал Генри Лиланд — сам начальник нового броневого завода. От Франции был капитан Поль Лагранж: без своего броневика, но министр решил не отказывать союзникам в доступе на такое мероприятия. Дальше — лорд Барслетт, один из хозяев «Вулсли», где собирали английские машины. И отдельно от всех держался майор Людендорф — то ли в пику чужим союзам, то ли чтобы потешить знаменитое прусское высокомерие.

— На полигон приглашается первая машина. «Виккерс-Симмс МК2», — капитан Таршин, отмечая начало главного действия, даже добавил в голос торжественных нот. Совсем немного.

Анна про себя фыркнула: ну, не могут англичане обойтись без того, чтобы пустить пыль в глаза. МК в названии — это «марк», версия, то есть «броневик, версия вторая». Что очень странно, учитывая, что первая версия нигде не была представлена и никак себя не показала.

Тем временем английский броневик выехал на площадку, и надо было признать, катил он очень резво, легко проламывая намерзшую поутру ледяную корочку. Да и внешне выглядел очень привлекательно: весь начищенный, словно праздничный самовар, во все стороны так и полетели солнечные зайчики. Один из них попал прямо в глаз Сахарову, но военный министр только улыбнулся. Кажется, яркая игрушка ему понравилась.

Тем временем броневик доехал до первой огневой отметки, замер, потряхивая корпусом, а потом разразился пулеметной очередью. Первый щит на дистанции в триста шагов разнесло на куски, второй же на дистанции 800 остался невредим.

— Кажется, у них во время поездки сбило прицел, — пометил что-то у себя Колубякин. — Надо будет потом на месте посмотреть.

Анна прикрыла глаза, вспоминая, сколько они у себя боролись с этой тряской. Как сначала пытались избежать, особенно после установки нового двигателя, потом поняли, что это в принципе невозможно, и смирились. В хорошем смысле слова — то есть начали отрабатывать десятки вариантов креплений каждого узла, чтобы свести результаты тряски к нулю. Англичане, видимо, не посчитали это нужным — ну да они на броневиках еще ни разу в бой не ходили.

— Цена «Виккерс-Симмс МК2» будет 130 тысяч рублей, — тем временем продолжил уже сам лорд Барслетт. — В эту сумму входят пулемет и 5 тысяч патронов для него. Также мы готовы сделать скидку в 10% при условии покупки партии больше тысячи штук в течение года.

— Какая максимальная скорость? И как скоро вы готовы начать поставки? — задал пару вопросов Тихомиров.

— По дороге «Марк-2» может развивать до 50 километров в час, — лорд обрадовался возможности похвастаться. — Что же касается сроков, мы готовы привезти первую партию в Санкт-Петербург уже через два месяца.

Англичане — два месяца… Анна сделала себе первую пометку. Это была просьба Макарова обратить внимание на заявленные сторонами сроки. И сначала девушка не могла понять, какое ему до этого дело, но потом поделилась с Верой, и та сразу все объяснила. Если машины так быстро привезли — значит, где-то уже построены линии по их сборке. Но если при этом поставки могут начаться не сразу, то это говорит только об одном — сейчас броневики собирают для кого-то другого. Для кого? Ответ очевиден. И тогда готовность поставлять машины России — это явный срок завершения прошлого заказа и рубеж, когда, получив свое, японцы могут пойти в атаку.

— Вот так, даже в столице от меня есть польза, — еле слышно сказала сама себе Анна, но неожиданно ее услышали.

Тихо подошедший почти вплотную германский майор попробовал мило улыбнуться и отвесить комплимент.

— Конечно, от вас есть польза. Ваша красота украшает нашу встречу, и мы навсегда запомним ее, даже если русский броневик окажется немного слабее, чем машины по-настоящему развитых стран.

— Вы так думаете? — Анна с трудом подавила раздражение.

— А есть сомнения? — майор пожал плечами. — Например, англичане точно поразили вашего министра ценой. Также их конструкция очень надежна, а оптика позволяет добиться отличной точности на дистанции ближнего боя. Очень хорошее сочетание для современной маневренной войны.

— Хорошее? — Анна чувствовала, что ей лучше промолчать, но не смогла сдержаться. — Кажется, ваше представление о тех задачах, которые на самом деле должны решать на поле боя броневики, очень сильно отстает от современности.

— Зря вы так, — майор сжал губы. — И я говорил об английском броневике, мы же в Германии стараемся смотреть не только в настоящее войны, но и в будущее. И очень скоро вам придется удивиться, когда вы узнаете, что кайзер разрешил к вам привезти.

— Очень сомневаюсь, — Анна поняла, что сдерживаться теперь нет смысла, и решила тогда уж просто вывести пруссака из себя. И, кажется, получилось: тот покраснел под стать своему карминово-красному воротнику и поспешил отойти подальше.

Так тебе! Девушка улыбнулась, празднуя эту небольшую, но все-таки победу, а на полигон тем временем пригласили американский броневик.

Глава 23

Снегопад на полигоне усилился.

— Модель «Линкольн-Вайт»… — капитан Таршин тряхнул бумагой, переданной ему американской стороной, пытаясь избавиться от мокрых липких хлопьев. — Двигатель — 45 лошадиных сил, собирается на отдельной линии в Детройте, специально доработан, чтобы повысить крутящий момент и позволить машине идти по бездорожью. Броня — 4 миллиметра, особая разработка, может выдержать на 50% больше, чем такие же обычные литые пластины. Два пулемета «Браунинг», могут работать как отдельно, так и — при закреплении специальной системы — синхронно.

Анне пришлось приложить немало усилий, чтобы не закатить глаза. Все же умеют американцы пустить пыль в глаза. И вроде бы все цифры, что они называют, средние и ничем не выдающиеся, но насыпали побольше слов «особый» да «уникальный», и вот уже вся комиссия ждет, а как же этот броневик себя покажет.

Тем временем «Линкольн-Вайт» выехал на вторую полосу, и стало понятно, что американцы заявили его не просто на прогон и стрельбу, как англичане, но еще и на полосу препятствий. Камни, подъемы и спуски — броневик на самом деле преодолел их довольно легко. Но вот потом была грязевая яма, и «Линкольн» там просто застрял, прокручивая колесами и зарывая себя все глубже.

— Это конец, — до Анны долетел довольный голос лорда Барслетта.

— Это реализм, — а вот Генри Лиланд был совершенно спокоен, словно все происходящее было им и задумано. Или на самом деле было?

— Что вы имеете в виду? — спросил Сахаров.

— Мы хотели напомнить, что реальный бой никогда не бывает идеальным. Даже лучшие машины обязательно будут вылетать с дороги, застревать… И что тогда? — американец наслаждался моментом.

А тем временем из машины выскочил солдат, вытащил из-под днища крюк на канате и, разматывая его, побежал вперед.

— Канат закреплен на лебедке, которая запитана от общего двигателя, что дает ей достаточно мощности, чтобы вытащить броневик в любой ситуации, — продолжал вещать Лиланд.

Солдат тем временем добежал до пары деревьев, обогнул вокруг них, а потом закинул крюк на свой же канат. По сигналу поднятой вверх руки броневик заурчал, и узел затянулся. Потом урчание стало громче, в воздухе появился еле ощутимый запах гари, но машина на самом деле смогла себя вытащить.

На полигоне пулеметы Браунинга тоже неплохо себя показали, прямо-таки уничтожив ближнюю мишень и задев дальнюю.

— «Линкольн-Вайт», — Генри Лиланд поклонился, заканчивая свое шоу. — Цена — всего сто тысяч рублей, при этом пулеметы при желании вы сможете установить на него совершенно любые!

— Значит, они не входят в стоимость? — лорд Барслетт не смог удержаться от ехидного замечания, и это немного смазало итоги выступления.

«Линкольн» тем временем отъехал на стоянку, встав рядом с английским броневиком, и надо было сказать, что чистенький и блестящий «Виккерс-Симмс» на его фоне смотрелся выигрышнее. Пока впечатления от представления были ярки, это казалось не важным, но что будет через час или к концу испытания? Анна сделала несколько пометок в блокноте на будущее и приготовилась наблюдать за следующей машиной.

Вперед как раз вышел майор Людендорф, и, отодвинув в сторону капитана Таршина, он решил с самого начала лично провести показ германской техники.

— В отличие от предыдущих компаний мы привезли с собой две машины, — он говорил на русском с довольно-таки сильным акцентом, но понять его было совсем не сложно. — Позвольте представить вам легкий броневик «Даймлер МГ-3».

Цифра три сразу добавила названию солидности, но на этот раз в отличие от английского «Марка» Анна не сомневалась, что все по делу. МГ — по-немецки «машингевер», то есть автоматическое оружие. В данном случае явный намек сразу на три пулемета, и действительно, германский броневик смотрел стальными стволами сразу в три стороны.

— Пулеметные позиции могут вращаться на 185 градусов, таким образом полностью прикрывая броневик со всех сторон и в то же время давая возможность вести полный огонь прямо по курсу движения, — продолжал Людендорф. — Отдельно отмечу, что позиции водителя и каждого стрелка прикрыты дополнительной броней, помимо стандартных 4 миллиметров. Таким образом машине не страшен винтовочный огонь даже с близкого расстояния.

Анна с трудом сдержала улыбку — а все-таки неплохо немец прошелся по англичанам с французами. Прямо не уколол, но каждый сейчас наверняка подумал, что у них-то броня не усиленная, а значит, всегда есть шанс, что ценную машину или экипаж внутри повредят самой обычной пулей, цена которой и до рубля не дотягивает.

Анна ждала, что майор покажет еще что-то интересное, но нет — остальную часть программы «Даймлер» откатал точно так же, как и все остальные. Но вот потом…

— И второй броневик, — Людендорф сделал паузу, давая немецким механикам вывести из ангара настоящего монстра. — «Эрхарт ЕБ-47», кодовое имя «Элефант».

— Что за маркировка ЕБ? Раньше не встречал у вас такую, — уточнил Тихомиров как глава комиссии, во все глаза рассматривая махину.

В высоту новый немецкий броневик достигал всех трех метров, огромные заклепки намекали на не менее толстую броню. И 47-миллиметровая пушка вместе с двумя пулеметами по бокам — все это смотрелось очень грозно.

— ЕБ — это сокращение от Эрзац Батальон, то есть заменитель целого батальона, — ответил Людендорф. — И мы уверены, что «Элефанту» вполне под силу справиться с этой задачей. В нем стоит новейший дизель на 78 лошадиных сил, благодаря которому мы смогли поставить усиленную броню со всех сторон. Пушка с системой отдачи и патронной подачей снарядов позволяет вести огонь со скоростью до 20 выстрелов в минуту даже со средне обученным экипажем.

«Элефант» тем временем неспешно выехал на линию стрельбы. Грохот пулеметов — первая мишень разлетелась на куски, потом отработала пушка — цель на 800 шагах впервые с начала испытания была поражена, но на этом Людендорф не остановился. По его просьбе были вынесены дополнительные щиты на 1200 и 2000 метров.

— Как вы знаете, последние войны показали, что уже с 2 километров стороны начинают открывать беспокоящий огонь, — продолжал немец. — Точность 47-миллиметрового оружия на такой дистанции достигает всего 20–40 процентов, но с нашей скорострельностью за 1–2 минуты экипаж гарантированно поразит цель даже с учетом естественных укрытий.

На седьмом выстреле самая дальняя мишень действительно оказалась подбита.

— С дистанции в 1200 метров считается возможным вести прицельный огонь, — продолжал Людендорф. — И тот, кто подавит врага на этом рубеже, получит серьезное преимущество. При этом «Элефант» при точности в 60–80% поразит цель на такой дистанции в течение 10 секунд.

Майор не стал продолжать, но Анна и так поняла, на что он намекает. Полк при поддержке одной-единственной подобной машины сможет подавить любые попытки врага сопротивляться. И без каких-либо потерь. Почему-то Макаров, когда они обсуждали, для чего ему нужны броневики, почти не рассматривал подобные тактики. Не подумал? Или… Девушка прокрутила в голову свою будущую речь с включенными туда тезисами генерала — и выходило, что это, наоборот, германцы не все учли.

— И сколько стоит такой «Элефант»? — спросил, наконец, Сахаров.

— 220 тысяч рублей, — Людендорф спокойно озвучил цену, и она была… Невысокой.

Анна невольно вспомнила, как еще недавно Макаров продавал за те же двести тысяч совсем простенькие машины. А тут такой гигант! Его бы еще до ума довести, и цены бы такому броневику не было. Девушка осознала, о чем именно она только что подумала, и невольно улыбнулась.

Тем временем короткое обсуждение последнего показа закончилось, и все повернулись к ней. Обычно русская техника не вызывала такого интереса, но… Все знали, что Путиловский работает с генералом Макаровым, помнили о том, что он единственный по-настоящему применял броневики в бою, и поэтому ждали. Шансы удивить, в целом, оценивались как невысокие — но впервые за долгое время они хотя бы были.

— Анна Алексеевна, прошу, — министр Сахаров улыбнулся девушке.

— Конечно, — Анна улыбнулась в ответ. — Позвольте представить вам первую машину Путиловского завода «БМ-05 Артур». Внутри стоит двигатель на 40 лошадиных сил, благодаря которому машина может развивать скорость до 30 километров в час.

«Артур» как раз прокатился по укрепленной дороге перед вагончиком и выбрался на полосу препятствий.

— Обратите внимание, насколько плавно идет машина — что позволяет в кратчайшие сроки после остановки подготовиться к стрельбе… — девушка один за другим подчеркивала ключевые отличия Путиловского броневика.

И для нее это были не просто громкие слова — она выстрадала каждое из них! Сколько времени они убили на расчёты — форма корпуса, положение мотора… Кажется, мелочи, но даже один лишний килограмм влиял на центровку, а значит, и на то, как броневик ехал, как работали все закрепленные на нем механизмы. В итоге раз десять все переделывали, и это уже только чистовые версии, но оно того стоило.

Вот как раз «Артур» выехал на дистанцию стрельбы и поразил те же мишени, что до этого и «Элефант». Очень хотелось обратить внимание на то, что, пусть скорость стрельбы была и ниже, чем у немца, но зато первый, самый важный, выстрел «Артур» сделал быстрее. Увы, но некоторые вещи, якобы чтобы не оказывать давления на комиссию, нельзя было говорить вслух. Себя представлять — можно, а вот сравнивать — это уже только их дело.

И Анне оставалось надеяться, что Сахаров и Тихомиров на самом деле смогут это заметить. Последняя часть: девушка коротко рассказала про броню от 8 до 12 миллиметров, которая могла держать и шрапнель, и пулеметные очереди. А потом обвела взглядом собравшихся:

— Вопросы?

— Да, у меня есть, — полковник Молчанов, до этого не проронивший ни слова, тут же сделал шаг вперед.

Анна невольно вспомнила, как отец предупреждал ее о том, что в комиссии могут быть люди, прикормленные другими заводами. Тот же Обуховский в случае их проигрыша вполне мог бы рассчитывать получить часть заказа кого-то из иностранцев. Министерство ведь точно будет требовать переносить технологии в Россию, а значит, вот он и кусок пирога.

— И что вас интересует?

— Скорость, — Молчанов криво улыбнулся. — По сравнению со всеми другими броневиками ваша машина была значительно медленнее. Я понимаю, что вы пожертвовали скоростью, чтобы навесить на нее больше брони, но разве не очевидно, что это лишние деньги, которые окажутся выброшены на ветер, стоит только «Артуру» попасть под огонь вражеской артиллерии?

Анне пришлось очень постараться, чтобы сдержаться. Еще и эти самодовольные улыбки, мелькнувшие на лицах американца и англичанина, сразу понявших, что как минимум один член комиссии уже на их стороне.

— Прежде всего, хочу выразить свое удивление, что вы не ознакомились с отчетом об использовании бронированных машин, который генерал Макаров отправил в Военно-инженерную академию, как раз чтобы все наши офицеры были в курсе реального опыта их применения.

Полковник Еланский ничего не сказал, но быстро закивал, подтверждая слова девушки о том, что такой отчет на самом деле был. Стало немного легче.

— Таким образом, генерал Макаров выделяет три основных вида броневых машин в зависимости от стоящих перед ними задач, — продолжила Анна. — Легкие, вроде тех, что в большинстве своем были представлены сегодня. Они отличаются скоростью, удобством в разведке, но из-за тонкой брони не могут использоваться в армейских операциях.

— Попрошу! — не выдержал Людендорф. — Вы думаете, что тот же «Даймлер» окажется бесполезным при прочих равных?

— В теории, господин майор, — Анна вспомнила, как совсем недавно думала о том, в чем же немец ошибается, — вы правы. Но на практике не бывает такого, что полк идет на полк, стенка на стенку. Есть другие виды войск, есть артиллерия, как нам только что напомнили, в конце концов. Так сколько продержатся ваши броневики против укрепленной батареи или даже залитого в бетон пулемета?

— Для такого у нас есть «Элефант».

— И это правильно! «Элефант» — это тяжелый броневик, ему вполне найдется место и в армейском наступлении. «Даймлер» — легкая машина, которая подошла бы для разведки или доставки пехоты на передовую, но… Для первого в армии пока хватает кавалерии, а для второго вы ничего в вашей машине не предусмотрели. «Артур» же — это средний броневик: при схожей с «Элефантом» мощности орудий, у него меньше защиты. В то же время в отличие от легких машин, помните, он вполне способен держать шрапнель и пулеметы. Достаточно, чтобы показать себя на поле боя, и… Путиловский завод уже развернул линию и готов начать поставки «Артуров», начиная с января — до 200 штук в месяц.

Анна закончила и выдохнула. Если сначала ее слушали со смесью снисхождения и обиды, то под конец настроение изменилось. Кто-то вспомнил, что она говорит не свои слова, а Макарова, а кто-то просто включил логику и понял, что все это в принципе имеет смысл.

— Вы не поспешили, уже вложив столько денег в производство? — усмехнулся лорд Барслетт. — Или эта комиссия не более чем фарс, и решение уже принято?

Министр Сахаров вспыхнул, но быстро растерял весь апломб и, кажется, даже собрался извиняться. Но Анна его опередила.

— Обычно наши иностранные гости приходят уже с готовыми производствами, что ставит их в более выгодные условия. Но на этот раз мы решили сыграть на опережение, — девушка улыбнулась, — и нашли частного спонсора, который даже в случае нашей неудачи с контрактом для Военного министерства готов выкупать любое количество произведенных нами броневиков.

— Макаров? — уточнил Лиланд.

— Макаров, — кивнула Анна.

Это была домашняя заготовка, согласованная с генералом, и сейчас девушка видела, как кипят мозги у иностранных гостей. С одной стороны, им хочется оставить Путиловский без заказов, с другой — армия все равно получит эти броневики. Вернее, их получит Макаров, а для японцев и их союзников это будет даже хуже, чем общие поставки. Генерал-то точно найдет им лучшее применение. А еще в воздухе невольно повисал вопрос: а если кто-то другой выкупит контракт с Путиловским, то не получится ли так, что русская армия вообще останется без новых машин?

Анна ждала реакции, но пока все решили сделать вид, что ничего не услышали.

— Если с вопросами по «Артуру» мы закончили, то позвольте представить вам тяжелый броневик Путиловского завода. Скажу сразу, эта машина еще в разработке, поэтому начать поставки мы сможем не раньше марта…

Девушка оборвала себя, увидев, что ее просто никто не слушает — все взгляды и внимание комиссии оказались сосредоточены на полигоне, куда как раз выехал покрытый паром от таящего на нем снега новый броневик.

— Почему у него шесть колес? — Сахаров не выдержал регламент и сразу стал задавать вопросы.

— У машины два мотора, что позволяет сохранить ход в случае повреждения одного из них, — Анна немного слукавила. На самом деле, в отличие от немцев, у них пока просто не было одного достаточно мощного мотора, чтобы потянуть тяжелый броневик. Пришлось импровизировать. — Также есть возможность вывести переднюю или заднюю ось на отдельные моторы, что добавит броневику проходимости.

— Почему машина такая низкая? Разве с более высокой башни не будет удобнее стрелять? — снова проявил себя Молчанов. И снова неудачно.

— По более высокой машине и попадать будет удобнее, — отбила выпад Анна, а потом начала комментировать стрельбу, где помимо стандартных деревянных мишеней были добавлены и стальные щиты. — Мы используем листы стали в 4 и 6 миллиметров толщиной…

Девушка сделала паузу, броневик как раз разнес на части первые две мишени. И каждый — каждый член комиссии и даже гость! — невольно бросил взгляд в сторону стоящих в стороне легких броневиков. Никаких сравнений в лоб, но очень легко было представить, что будет с ними после такого попадания.

— А теперь финальный этап. Обстрел броневика, чтобы мы могли представить, что с ним будет на самом деле в реальном бою.

Если до начала выступления Анну потряхивало, то теперь она была совершенно спокойна. Тем более что подобные обстрелы они устраивали и у себя. Сначала огонь из винтовок — отработала целая рота — осмотр. Большая часть пуль просто отскочила от скошенных листов брони, парочка застряла, но не пробила. Обстрел из Максима — результат тот же.

— 76-миллиметровая пушка образца 1902 года, снаряды: первые 5 — шрапнель, еще 5 — фугасные, — Анна и сама чувствовала, что от лица девушки подобные слова звучат очень странно, но никто уже совершенно не обращал на это внимание.

Все — и члены комиссии, и иностранцы — достали бинокли, чтобы во всех деталях рассмотреть, как именно броневик выдержит подобный обстрел. Впервые с того момента, как они заявились на конкурс, Анна задумалась о том, что, возможно, Макаров был прав. Что уж слишком много иностранцы узнают об их технике — вон как им интересно, ничего кругом не замечают, а про свою даже и забыли! К счастью, генерал сказал и еще кое-что.

— Пусть смотрят, — она всего лишь читала это послание, но при этом слышала его голос как вживую. — Даже если что-то заметят, если скопируют — плевать! Нам все равно нужно очень быстро расти, так что пара промежуточных решений, которые они после такого повторят, как бы в итоге не принесли им больше вреда, чем пользы.

* * *

Читаю письмо из Санкт-Петербурга. Предварительные испытания прошли успешно, все машины, и Путиловские в том числе, допустили до основных испытаний, где их уже погоняют гораздо серьезнее. Впрочем, решение о приеме нового броневика на вооружение будет приниматься не столько на полигонах, сколько в Зимнем и кабинете министра финансов. Политика, деньги — без них никуда. Кстати, насчет последнего: заготовка с возможностью выкупить мой контракт у Путиловского сработала.

— И кто попался в сети? — спросил Огинский, когда я показал ему письмо Анны.

— Англичане. Лорд Барслетт предложил выкупить все, что Путиловский сделает до официального контракта с военным министерством.

— Не рискованно? — нахмурился Огинский. — Все-таки это могли бы оказаться и наши броневики.

— Ты же знаешь темпы обучения и подготовки инфраструктуры. Мы в месяц больше 200 машин с новой сборочной линии, о которых Анна тактично умолчала, все равно освоить не сможем.

— Но все равно… Враг-то станет сильнее.

— Враг так хотел получить свое, что был вынужден заключить контракт на три года по фиксированной цене. Да, в ближайшие пару месяцев это усилит англичан, а через них и японцев. Зато все остальное время будет тянуть из них соки! «Артуры» уже к марту подешевеют, к лету устареют, а англичане будут платить за них до 1908 года!

— Платить и спонсировать наши новые разработки.

— Именно! — я кивнул.

Про себя я еще раз прикинул сроки: даже первая партия английских «Артуров» не должна была успеть до японского наступления. А потом… Если мы все сделаем правильно, это не будет иметь никакого значения!

Глава 24

Отряд младшего унтер-офицера Палкина снова закопался под землю. Только если до этого они отслеживали перемещение японцев на позициях южнее Кэсона, то теперь их кинули на восток. Редкие деревни, полное отсутствие дорог — по такой земле нельзя было провести армию, это всем известно, но полковник Корнилов подстраховался и все же разместил с этой стороны несколько десятков секретов.

Январь в Корее — это самый холодный месяц в году: ночью температура опускалась порой до минус восьми градусов, днем поднималась до минус двух. Копать было тяжеловато, зато хотя бы метелей не было, а снег если и шел, то сухой и легкий. Один раз все запорошило как раз после того, как они закончили копать, и это очень удачно скрыло все следы. Словно подарок на подступающее Крещение.

— Савва, через пять минут контрольный отзвон в центр, — напомнил Палкин.

После того, как японцы навалились на них в прошлый раз, обрезав почти все линии связи, полковник Корнилов внес изменения в устав. Теперь сидящие в засаде отряды должны были регулярно выходить на связь, подтверждая, что у них все хорошо. Не вышли вовремя — и уже без всяких сигналов в центре поймут, что японец близко.

— Савва! — снова позвал Палкин, увидев, что его солдат парит где-то в своих мыслях. — Актер, проснись!

— Да не актер я! — встрепенулся Савва.

— Актер-актер, — довольно закивал Михал. — Кто так ловко свалился и притворился мертвым, что даже японцы поверили, будто достали тебя?

— Все верно, — согласился Палкин. — Вот закончится война, всей разведкой скинемся и отправим тебя учиться дальше. В театре будешь играть, возможно, даже императорском.

Савва сначала смущался, что не смог пробраться мимо японцев, но шутки были не злые, и он понемногу и сам начал гордиться тем, что смог обмануть целое отделение японцев. Ему бы в тот момент еще гранату, и вообще бы хорошо было.

— А вы… — тем не менее, вслух Савва и не думал сдаваться. — А вас, господин младший унтер-офицер, после того как вы целое радио в чистом поле собрали мы в Московское инженерное училище отправим! А если будете хорошо учиться, то и в саму Николаевскую академию.

— Вот и правильно, — Михал хохотнул. — Вы идите учиться, а я тут останусь — и тогда все повышения только мои…

Неожиданно он оборвал себя на полуслове, все остальные тоже замерли.

— Ничего не вижу, — признался стоящий на наблюдательной позиции Палкин.

— Звуки птиц… — пояснил Михал.

— Кричат, — напрягся младший унтер-офицер. — Вроде все как обычно.

Птиц, несмотря на календари и прохладу, в Корее было много — климат тут мягкий, многие в своих полетах на юг в итоге тут и останавливались. Поэтому в воздухе всегда стоял легкий гомон.

— Не все… — пояснил Михал. — Те, что у земли сидят, кричат как обычно. А те, что повыше хищные, уже замолчали. Разве не слышите?

Палкин не слышал. Савва попробовал пошутить, что теперь Михалу тоже есть куда поступать, но его никто не поддержал. Птицы ведь просто так ничего делать не будут. Палкин на всякий случай сразу же отправил в центр сигнал о переходе на желтый уровень опасности, а потом вскарабкался на наблюдательную позицию.

— Ну что там? Видно хоть чего? — нервничал Савва.

— Нет, — Палкин даже на всякий случай протер линзы бинокля, чтобы точно ничего не пропустить. Небо было серое, словно перед грозой, и приходилось всматриваться изо всех сил, чтобы хоть что-то разобрать.

Палкин снова поднял бинокль, а потом неожиданно осознал, что это не небо серое, а огромная стена пыли поднялась и идет к ним. Первая мысль была — буря. Вторая — не бывает пылевых бурь зимой. А потом он почувствовал, как земля под ними дрожит и трясется, словно от страха.

— Что там? — Савву начало потряхивать.

— Броневики… Японские броневики, — Палкин, наконец, смог разобрать отдельные точки в прущей на них серой массе.

Сколько же их, что земля так ходит, что они смели снег, промерзшую землю и подняли облака пыли даже посреди зимы? Он успел передать в центр уже красный код, а потом по прямой линии еще пару минут отвечал на вопросы из главного штаба… Увы, потом связь пропала — похоже, японцы не просто перли вперед, но и глушили радиосигналы, забивая перед собой все частоты. И теперь их отряд оказался предоставлен сам себе.

— У нас есть выбор, — голос Палкина дрогнул. — Мы можем отойти… Свое дело мы сделали, и, учитывая количество машин врага, никто нас не осудит. Но… Я вот смотрел на их армию и не видел пехоту. Броневиков много, но их никто не прикрывает.

— Вы сражаться предлагаете? — выдохнул Савва.

— Нет, — покачал головой Палкин. — Просто сидим до последнего, считаем японские броневики. Если нас не заметят и пройдут дальше, то потом передадим в штаб уже точные цифры.

— Согласен, — Михал даже думать не стал. — Вы же знаете, я бегать не люблю. Да и на практике на броневике ездил… Изнутри наше укрытие им ну никак не разглядеть!

— Я… Согласен! — было видно, что Савву потряхивает, но он взял себя в руки. — Тем более, без меня вам нормально крышу не обрушить.

— Тогда ждем… — выдохнул Палкин и запрыгнул обратно на наблюдательный пост.

Савва и Михал разбежались по углам и ухватились за привязанные к опорным балкам специальные канаты. Если хорошенько дернуть, то крыша съедет, и пока они не прокопают новый путь наружу, до них вообще будет не добраться.

Сам же Палкин — в одной руке бинокль, в другой карандаш, к стене прижат планшет с листом бумаги — быстро писал. Он мысленно разделил прущую на них орду на небольшие квадраты, потом, внимательно вглядываясь в один из них, постарался посчитать количество броневиков. Примерно 20 машин, квадратов же он изначально выделил… Тоже двадцать.

— Четыреста… — прохрипел Палкин. — Четыреста броневиков! И это только здесь! Те, что идут в обход, в тыл нашей армии!

Он перепроверил свои расчеты, а потом махнул Савве с Михалом. Те обрушили крышу, оставив только небольшой лаз для поступления воздуха. Не было ни света, ни звуков — на какое-то время все исчезло, и только земля продолжала трястись. Все сильнее, сильнее, сильнее… Неожиданно со страшным ревом и треском что-то пронеслось прямо над ними. Еще раз! Треск стал громче, с потолка полетели целые комья земли, а рядом с Михалом вонзилась в землю не выдержавшая и развалившаяся на две части балка. К счастью, броневая армада зацепила их лишь краем.

Через час Палкин разрешил выбираться. Подхватив лопаты, они принялись расширять воздуховод. Земля была твердая — промерзшая и слежавшаяся — но каждому из них хотелось как можно скорее увидеть свет. В итоге, сменяя друг друга, они расширили ход минут за пятнадцать. Не так, чтобы по нему можно было свободно перемещаться, конечно, но вот кто-то потоньше уже вполне мог бы выбраться и оглядеться.

— Я готов, — Савва сразу понял, для кого эта задача.

Даже на руки поплевал, а потом пополз, опираясь на стены и на подставившего ему спину Михала.

— Еще, еще немного… — до Палкина долетал его шепот. А потом… — Они еще здесь. Полкилометра от нас проехали, не больше, — выдохнул только-только высунувший наружу голову Савва.

— Что делают?

— Стоят и… Чинятся. Между машинами ходят механики, стучат по колесам ключами, что-то сразу крутят. Еще заправляются. На каждом броневике висят бочки, вот их тоже снимают и заливают.

Чтобы не рисковать, Савва после этого сполз обратно. Через час наружу вылез уже Палкин, но картина не изменилась — японцы все еще занимались проверкой техники, и только перед самым вечером решились на еще один рывок. Их армада больше не казалась неудержимой силой, что уже завтра выйдет в тыл русской армии. Остановки на ремонт и заправки очень сильно крали время, позволяя пройти в день дай бог километров пятьдесят, но… Даже пятьдесят километров — это немало, а четыреста броневиков — это четыреста броневиков.

Смогут ли они справиться с такой мощью? Тем более что это лишь один из японских отрядов.

* * *

Хасэгава Ёсимити искренне гордился, что именно ему доверили броневую дивизию 1-й армии Куроки. Не выскочке Иноуэ, а тому, кто на самом деле этого заслуживал — ему. Сегодня-завтра он обойдет русские укрепления, расчищая путь для основных сил, которые идут за ним по пятам, и, наконец, сможет переломить ход этой ужасной войны.

— Господин генерал, надо останавливаться, — предупредил Хасэгаву командир «Линкольн-Вайта», который он выбрал в качестве главной машины своей армии.

— Надо — останавливайтесь, — недовольно поморщился Хасэгава.

Его раздражало, что русские по донесению разведки тратили на подобные технические мелочи гораздо меньше времени. Взять, например, заправку: они были вынуждены таскать прямо на броне бочки с топливом, готовясь скинуть их в случае начала боя. А тот же Макаров придумал специальные машины. В каждой запас топлива на взвод броневиков: когда приходит время, она заезжает внутрь строя, от установленной на ней бочки раскидываются в стороны пять шлангов, и сразу пять броневиков заправляются. Быстро, никакого риска, что прямо на тебе подорвут бочку с топливом, и… Сами они так сделать просто не успели.

Неожиданно Хасэагава заметил, что к его машине подошел, но не решается заговорить полковник Асада.

— Что-то случилось? — спросил он сам.

— Нет, тайсё, — выпалил тот, сначала бодро, но тут же смутился и добавил уже тише. — А как вы думаете, мы на этот раз сможем победить?

И это гвардейский офицер? Хасэгава вздохнул, но в то же время он видел, как, отвлекаясь от работы, в их сторону бросают взгляды десятки солдат и офицеров. И этот вопрос, который задал Асада, был важен для всех.

— Сможем или нет, зависит только от нас, — начал Хасэгава, и люди стали опускать взгляды. Храбрые речи и громкие слова уже давно перестали работать, но генерал еще не закончил. — Тут лучше спросить, а что изменилось в нашей армии, что могло бы помочь нам победить? И тогда я отвечу. До начала этой войны наш штаб и маршал Ояма ориентировались на опыт Франко-прусской войны, как самой крупной и современной. Мы учились у Мольтке, мы пытались сделать русским Седан, но… Они смогли превзойти даже наших учителей! И кто-то бы после такого опустил руки и сдался, но точно не Япония. Ведь в чем наша сила? Мы очень умны, очень дисциплинированы — мы выучили все преподанные нам уроки. Мы взяли у русских все, что они могли нам дать! Хватило бы этого для победы? Кто знает… Но мы Япония — и мы учимся не только у них. Помимо русских мы взяли лучшее у Англии и Северо-Американских Штатов — их технику. Вот он наш путь! Брать лучшее от всех, не боятся, внедрять, идти вперед до конца!

Хасэгава чувствовал, что достучался до солдат, но чего-то не хватало. Самой малости…

— Вы еще не знаете, — продолжил он, — но, пока мы только отправились в обход, на остальных участках фронта война уже началась. Неделю назад император отозвал князя Ито с переговоров, а сегодня телеграммой признал очевидное. Если русский царь не хочет мира, то мы дадим ему войну. И вдоль побережья сейчас атакует 2-я армия Оку при поддержке броневой дивизии из 375 броневиков, как у нас. А по центру… Там войска в бой ведет сам маршал Ояма, и там мы собрали больше тысячи новейших «Линкольнов» и «Симмсов». Тысяча двести орудий при поддержке ста сорока аэростатов — сейчас они вбивают в снег и грязь русские позиции. И даже если сюда придет Макаров, то сколько у него броневиков? Под Дальним было 200, сейчас в лучшем случае 400. И это очень мало! А кто еще сможет им помочь? Разве что бог… Но бог сегодня на нашей стороне.

Хасэгава закончил речь, и вся 1-я танковая дивизия разразилась криками «банзай». Солдаты наконец-то снова смогли поверить, что они обязательно победят.

* * *

Иностранные наблюдатели в полном составе сидели на водонапорной башне Кэсона. Только здесь, выполняя формальное требование не подходить к линии фронта ближе чем на десять километров, они могли своими глазами следить за тем, как начинается новый этап войны. Сегодня утром вместе с первыми ударами церковных колоколов пришли новости из Ханоя: князь Ито не вернется на переговоры, император Мацухито разрывает перемирие и снова идет вперед.

— Как думаешь, русские потеряли время из-за Крещения или это японцы стали настолько сильны? — Роберт Лоуренс Пейдж, как это и было принято у них в Вирджинии, говорил в лоб.

Естественно, когда это было нужно. Когда нет — например, когда он получил новости о грядущем разрыве перемирия еще неделю назад — он спокойно промолчал и даже виду не подал.

— А есть сомнения? — усмехнулся Челмондей.

Он тоже все знал заранее и сегодня пришел на наблюдательную позицию еще в четыре утра. В итоге они с Пейджем вдвоем смогли стать свидетелями битвы за воздух. Русские аэростаты держались храбро, мобильные отряды разведчиков открыли настоящую охоту за шарами японцев, но почти сто аэростатов — это сила, с которой остается только смириться.

Японцы быстро меняли выбитые шары, артиллерия перепахивала серую зону, пресекая любые попытки до них добраться, и вот итог. Русские потеряли 6 аэростатов, а остальные отвели в тыл, японцы потеряли 20, но смогли сохранить за собой воздух на первой линии. И теперь корректировали артиллерию, наводя сотни пушек за раз то на один укрепрайон русских, то на другой.

— У меня есть сомнения, — пруссак Винклер в последние недели как будто сумел забыть все свои предубеждения и начал по-настоящему всматриваться в работу русской армии. — Не про первый натиск — тут японцы перехватили инициативу, это бесспорно. Вот только что дальше? Они бьют по позициям Западного отряда уже половину дня, но даже первая линия еще держится.

— Они отходят во время огневого вала, — заметил Ауэршперг. — Не очень храбро.

— Зато очень разумно. Не теряют лишних солдат, а когда сами японцы пробуют идти вперед, то всегда успевают встретить их огнем.

— И все же, — австриец задумчиво кусал губы. — Очень опасная тактика. Пока солдаты полны сил, это может сработать. Но одна ошибка, стоит появиться усталости и сомнениям, и получится ли уже у царских офицеров загнать своих крепостных обратно под японские пули и снаряды.

— Они уже давно не крепостные, — возразил Винклер.

— И зря, — невпопад ответил Ауэршперг. — Некоторым стоит с рождения знать свое место.

Он бросил взгляд на Пейджа, отчего американец криво усмехнулся. И эти будут учить их жизни…

— Иногда империи с возрастом становятся сильнее, а иногда, как люди, просто превращаются в бесполезные развалины.

— Да как вы смеете? — тут же взвился Ауэршперг.

— Тихо! — остановил всех Челмондей. — Потом разберетесь, можете хоть постреляться, но сейчас не мешайте смотреть…

Все это время царские солдаты только оборонялись, опираясь на подготовленные заранее огневые позиции. Но чем дальше, тем больше русских пушек были вынуждены замолкать — и хорошо если их получалось просто оттащить в тыл или на запасную позицию. А японцы, пользуясь этим, собирали вперед все больше сил, подтягивали ближе свою артиллерию, а теперь еще и броневики. Сразу две колонны по сорок машин готовились идти в новую атаку, чтобы поддержать начавшую уставать пехоту.

— Пробьют или нет? — Пейдж повернулся к остальным и подставил ладонь, принимая ставки. — Моя — да. Уж больно активно работают японцы — им только зацепиться за русские окопы, а там и остальные силы сразу вперед пойдут.

С этими словами Пейдж вытащил из кармана часы на толстой золотой цепочке и, покачав туда-сюда, опустил на ладонь. Жирный залог: формально никто не заставляет ставить такие же дорогие вещи, но тут собрались люди непростые, и им воспитание не позволит продешевить.

— Пробьют, — Челмондей выхватил лист бумаги и написал расписку, ответив деньгами. Десять тысяч фунтов: неплохо.

— Пробьют, — Ауэршперг тоже не стал оригинальничать. — Русские много показали на этой войне, но всему есть предел. И если честно, русская армия давно свой прошла.

Австриец вытащил дешевый серебряный медальон, ценности которому придавал только спрятанный внутри девичий портрет одной из дочерей Франца-Иосифа — Марии Валерии. На нем она была еще юна и прекрасна, на деле же сейчас ей было уже под сорок, а десять детей и брак с троюродным братом не добавили красоты… Очень символично: вылитая Австро-Венгрия… Пейдж с усмешкой кивнул, принимая ставку, а потом они все вместе повернулись к последнему члену их четверки.

— Ну и что скажет Германия? — Челмондей подначил Винклера.

— Германия скажет, что… — пруссак задумался, а его взгляд скользил по полю боя. — Германия скажет, что верит в воспитанных Макаровым офицеров…

Пейдж тоже глянул в ту сторону: из тыла вперед выдвигались две роты броневиков капитана Дроздовского. Мелочь, которая вряд ли что-то изменит.

— Ваша ставка?

— Моя шпага, — Винклер решился и вытащил из ножен клинок, с которым ходил еще его дед. Лезвие за эти десятилетия потемнело, но за ним ухаживали, и оно отвечало взаимностью, сохранив не только внешний вид, но и боевые свойства.

Винклер согнул шпагу, показывая ее крепость, закинул обратно в ножны и бросил на руку Пейджа. Сражение внизу осталось тем же, что и раньше, но теперь четверка наблюдателей следила за ним с гораздо большим интересом, чем раньше.

Глава 25

Джек Лондон сидел над очередными страницами истории Русско-японской войны. Что-то он видел изначально и сам, что-то ему рассказал сегодня Макаров, и вот строчки одна за другой ложились на лист бумаги.

После поражений на Квантуне и особенно под Дальним к январю 1905 года Япония оказалась в очень сложной ситуации. Императору Мацухито и его окружению, чтобы сохранить власть, просто необходимо было продемонстрировать всем свою силу. И внутренним противникам курса, и союзникам, спонсирующим Японию техникой, но главное — ее врагам и союзникам России. Чтобы ты не спешили поддерживать русского царя и его цепного пса генерала Макарова.

Лондон хмыкнул, написав последний пассаж, на мгновение задумался, но в итоге не стал ничего править. Книга готовилась к печати в Америке и Европе, а там такие яркие обороты только добавляли интереса… Дальше.

В Токио понимали, что Россия обладает тактическим и техническим превосходством, однако планировали перехватить инициативу, рассчитывая на количество вовлеченных ресурсов и техники. Сил на работы сразу по нескольким направлениям, как в 1904-м, у Японии уже не хватало, но так было даже проще. Сосредоточив все свои ресурсы в районе Сеула и создав несколько ударных группировок, маршал Ояма получил возможность атаковать собранные у Кэсона силы Западного отряда Русской Императорской армии.

11 января император Мацухито подписал оперативный приказ за номером 6 о проведении наступления, получившего кодовое название «Хонкаку», что значит «штаб» или «цитадель». Отдельное внимание помимо тактических и стратегических инициатив было уделено пропаганде. В части наступающей японской армии было включено больше 50 фотографов и корреспондентов, которые каждый день направляли свои заметки и снимки в редакции по всему миру.

Лондон опять остановился, задумавшись о том, откуда у Макарова могли появиться такие точные сведения. С одной стороны, очевидно — у него есть в Японии агенты, но с другой — чужаков там сразу заметят. А местные — как он смог убедить японцев поверить в себя больше, чем в своего императора?.. Но надо продолжать.

12 января генерал Макаров выступил на совещании ставки армии, настаивая на подготовке к отражению грядущей атаки. Ожидая скорого наступления на Кэсон, он требовал не просто усилить линию защиты, но и подготовить резервы, которые после отражения первого вражеского натиска смогли бы перейти в контрнаступление. Генералы Линевич и Бильдерлинг выступили против активных встречных боев, но великий князь Сергей Александрович неожиданно поддержал Макарова.

Воспользовавшись дружескими отношениями с режимом Корё и закрытостью Согёна от иностранных наблюдателей, 2-й Сибирский корпус начал тайную переброску резервов к столице северной Кореи. Одновременно с перемещениями армии проводились учения новых бронированных соединений. После конкурса броневиков в Санкт-Петербурге генерал получил точные характеристики японских машин и собрал по их подобию маневровые мишени, которые использовались для обкатки тактики будущих сражений. Прежде всего, командиры рот учились использовать компактные дальномеры, корректировать огонь своих соединений и поражать врага еще до того, как японцы могли бы им ответить.

Лондон снова остановился и сменил перо на карандаш. Следующие полчаса он старательно рисовал схематическую карту будущего поля боя. Два главных направления удара. Правый фланг русской армии прикрывал низину у реки Имджинган, опираясь на укрепления в деревне Амсил. Левый фланг и центр держали главную дорогу с опорой уже на целый укрепрайон треугольника Баджан-Джандан-Сегук. Еще одним опасным направлением выглядел находящийся в тридцати километрах восточнее Йончон, где можно было бы обойти прикрывающие Кэсон высоты, но дальность позиции и нежелание генерала Бильдерлинга растягивать свои силы привели к тому, что это направление удерживала всего одна дивизия.

Лондон добавил к карте зарисовки русских укреплений. Минные поля, противоброневые рвы, окопы полного профиля, блиндажи и залитые бетоном огневые позиции. Какие бы силы ни собрали японцы, прорвать такое им точно будет непросто, и тогда… Джек невольно задумался: а если они тоже знают о русских укреплениях, будут ли переть на них в лоб или же все-таки сменят направление главного удара? Взгляд писателя снова скользнул направо и опять остановился на маленькой серой точке.

Деревня Йончон.

* * *

Стою. Можно было бы и сесть, но знаю — стоит расслабиться, и могу просто уснуть. Я вместе со всем штабом на ногах уже почти 24 часа с того самого момента, как 16 января в 4:30 утра маршал Ояма начал атаку на Кэсон.

В воздух были подняты аэростаты, собранные, кажется, со всего мира. Английские модели, американские, итальянские и, кто бы ожидал, испанские. Японцы разбили их на отряды по три шара в каждом и даже успели оснастить командирские телеграфом для скорости корректировки приписанных к ним батарей. Не знаю, смог бы я что-то придумать на месте Бильдерлинга, которому пришлось отражать эту атаку, но Александр Александрович просто отвел наши оставшиеся аэростаты в тыл.

Точно так же он поступил и с бронепоездами, которые без точной наводки больше рисковали сами, чем могли нанести вреда. Скрытые же на земле батареи стреляли по врагу до последнего, задержав того почти на четыре часа. Потом Бильдерлинг, потеряв больше 40 пушек, приказал оттаскивать то, что можно, на дальние позиции, а атаки встречала уже только пехота.

— Поступают сообщения из деревни Амсил, — Лосьев, как всегда, держал для меня руку на пульсе событий. — 5-й и 6-й Сибирские корпуса, несмотря на попытки отходить назад во время обстрела, потеряли уже до 10 процентов состава.

Я только кивнул. Ожидаемо: эти корпуса — одни из самых свежих на фронте, их доформировали-то уже только после Ляояна, и солдаты просто не успели сработаться. А отойти во время обстрела твоих позиций и потом вовремя вернуться — это один из самых сложных тактических маневров. К счастью, правый фланг пока трогали меньше всего — даже зимой низины и болота в устье реки Имджинган оставляли слишком мало места для маневра.

— Японец попробовал бросить вперед две роты броневиков, — оборвал мои мысли Брюммер. — Но из-за сложностей рельефа остановился и использует их для поддержки пехоты.

Я кивнул — все еще не страшно. Японские генералы пока еще осторожничают, но время работает против них. Не прорвут наши позиции — мы подтянем подкрепления. Они не могут это не понимать. Поэтому попытались проскочить первую линию обороны нахрапом еще утром. Получили по носу, собрались и вот снова лезут вперед.

— Выдвижение японцев у деревни Джандан, — с центрального участка фронта пришли новые вести.

— Пехота или?..

— Пока пехота. Это части 22-й дивизии. Бильдерлинг снова выдвигает вперед броневики Дроздовского.

Я сжал кулаки — не жалеет ресурса машин Александр Александрович, да и людей моих тоже не жалеет. Впрочем, Дроздовский пока огромный молодец — очень грамотно действует: с умом, не спеша, словно не в бою, а на учениях.

— С аэростатов второй линии передали векторы выдвижения, которые пока не прикрываются артиллерией японцев, — новости летели одна за другой. — Обе броневые роты вышли на позиции… Все-таки их ждали, заработали три скрытые батареи, но Бильдерлинг кинул вперед еще и бронепоезд. Прикрыл броневики, а те в свою очередь накрыли наступающую 22-ю дивизию. Короткий обстрел, а потом, пока японцы не успели повернуть побольше батарей в эту сторону, быстрое отступление.

Я на мгновение выдохнул. Обеспечив себе преимущество в артиллерии, японцы получили возможность давить, но наши пока компенсировали количество врага маневром и умудрялись отбиваться. В течение дня было отражено еще несколько атак по всей линии фронта, и только на левом фланге напротив деревни Сегук японцам удалось закрепиться и организовать плацдарм на нашем берегу реки Имджинган.

А на следующий день все началось заново. Захват воздуха, мощный артиллерийский навал, а потом — атака сразу по всем направлениям. В 4:50 стоящий на высоте 212 перед деревней Сегук 14-й полк 1-го Сибирского корпуса заметил подобравшихся вплотную солдат и броневики японцев и успел отступить на основные позиции. А вот на соседней позиции командир 15-го не успел так быстро среагировать, и там уже пришлось вступить в неравный бой. Тем не менее, труса никто не праздновал, бой затянулся почти на два часа и один раз даже переходил в рукопашную.

Японцы в итоге не выдержали и просто окружили их, подтянули артиллерию, засыпали сталью, и вот тогда уже 15-й полк пошел на прорыв. Из 1280 солдат и 623 нестроевых к своим прорвалось всего 520 человек. Тем не менее, это позволило задержать японское наступление, подтянуть резервы и еще на сутки остановить линию фронта.

— Вячеслав Григорьевич, — Лосьев, как и остальные наши, спал сегодня только обязательные 4 часа, и из-за этого у него еле заметно дергался левый глаз. — Уже третий день японского наступления пошел, не пора ли наши основные силы в дело вводить?

— Броневики японские видели? — я подошел к окну с видом на реку Тэндоган и потянулся.

— Нет.

— А они есть, — коротко подвел я итог. — И пока японцы не пустили в бой основные силы, срываться нам рано.

— А почему, думаете, они не спешат? — уточнил со своего места Ванновский.

— О, они спешат, очень спешат, — я приоткрыл окно, набрал выпавшего ночью снега и растер щеки. Сразу стало бодрее.

— Не понимаю. Они же только снаряды тоннами сыпят да пехоту вперед посылают.

— И саперов, — напомнил я. — Вы же читали подробный отчет по первому дню, который прислал Корнилов.

— А саперы — это подготовка путей атаки для тех самых броневиков, — понял Брюммер.

— Японцы не дураки, видели, как мы мины закапывали, так что на убой свою технику отправлять не хотят. А вот как придет время…

— Новое наступление! — оставленный за дежурного Борецкий закричал и даже замахал руками. — Японцы начали расширять плацдарм у Сегука. Бильдерлинг перебросил туда остатки броневиков Дроздовского при поддержке 1-го конно-пехотного, но полноценную атаку им не остановить.

Я задумался. Прорыв линии обороны нам, конечно, не нужен, но и спешить с резервами, пока не обозначилось направление главного удара, тоже нельзя. Это сражение с загибающимися флангами вокруг Кэсона с каждым часом все больше напоминало мне 1943 год и уже другую дугу, Курскую. И многие слышали про сражение под Прохоровкой, но не все знали, что изначально немцев готовились встречать совсем на других направлениях.

Там были по-настоящему неприступные линии обороны, там были собраны главные силы, но враг все это увидел и сместил направление главного удара. Героизм наших солдат помог сдержать натиск лучших немецких армий и успеть подтянуть резервы. Но стоит ли до такого доводить? И есть ли тут своя корейская Прохоровка? Так ничего и не сказав, я вернулся в штаб и еще раз уставился на карту.

Деревня Амсил — правый фланг, Джандан — центр, Сегук — левый фланг. Здесь мы готовы встретить врага, но что, если… Взгляд скользнул на восток и остановился на деревне Йончон. Тут нет дорог, до нее сложно добраться — еще полгода назад в подобном маневре не было бы никакого смысла. Но сейчас у японцев есть броневики, с их помощью даже без дорог они могут обеспечить себе огневое прикрытие. А у нас там?.. Одна из резервных дивизий.

— Вячеслав Григорьевич, может, отправим на помощь к Сегуку хотя бы броневой полк Буденного? — все-таки не выдержал Лосьев.

— Не хотя бы… У нас всего три броневых полка, — я думал. — Но усилить часть позиций нужно. Прикажите Мелехову, чтобы выдвинул дивизию Сомова к Сегуку, а Ванновскому… Что нужно усилить наши патрули у Йончона.

— Далеко же.

— Далеко, — согласился я. — Но что-то мне совсем неспокойно.

Так закончился третий день японского наступления, а на четвертый японцы воспользовались тем, что Бильдерлинг отодвинул русскую артиллерию еще дальше в тыл, и подтянули свои пушки к самому переднему краю. Благодаря этому дерзкому маневру и превосходству в воздушной разведке они смогли накрыть не только первую линию укреплений, но и все дороги, по которым мы подвозили туда припасы.

Смена бойцов резко стала невозможной, запасы снарядов и патронов, завезенные еще ночью, начали показывать дно. Офицеры один за другим стали отдавать приказы экономить, и это словно стало сигналом для японцев. Ровно в 11 утра 20 января 1905 года маршал Ояма наконец двинул вперед свои броневики. Уже не отдельные взводы, прощупывающие русские позиции, а полноценные броневые дивизии.

Сотня легких английских «Зайцев» ползли по переправам, проложенным по болотам и притокам реки Имджинган. Столько же броневиков атаковало по центру вдоль главной дороги Сеул-Согён, и огромный кулак в двести американских «Кабанов» с мортирами и столько же «Зайцев» нацелились на Сегук… Вот только это были еще не все японские силы.

— Бильдерлинг открыл огонь из всех скрытых до этого батарей, — и снова новости летели одна за другой.

— Японская артиллерия отвечает. Наши батареи выбивают, но и японские броневики горят.

— Атака на Амсил захлебнулась.

— Атака вдоль дороги остановлена.

— Атака на Сегук… продолжается. Южная часть деревни за японцами.

— Что с резервами?

— Подходят… 1-й корпус Штакельберга продолжает удерживать позиции справа от Сегука, не давая ее окружить. Слева горы и броневики Дроздовского.

— Сколько их осталось?

— Восемь. Японцы ведут за ними настоящую охоту, но они хорошо сработались с Хорунженковым. 1-й конно-пехотный наводит, броневики работают из-за пределов дальности японцев.

И снова равновесие. Японцы давят, но мы держимся. Скоро еще подойдут части 2-й дивизии Мелехова, станет полегче. Да и Павел Анастасович будет поактивнее использовать наши возможности в обороне… Вот только я все еще не мог успокоиться. По донесениям из Японии, враг мог рассчитывать почти на 3 тысячи машин, а тут… только треть! С другой стороны, Ояма начал наступление довольно рано, и еще не все могли собрать. Но всё равно! Даже так где-то должна была оставаться еще почти тысяча броневиков, и эта неопределенность не давала принять решение.

И вот!

— Срочное сообщение! — Чернов не стал тратить время на обычную записку и лично ворвался в штаб. — Донесение от секрета под Йончоном!

— Японцы? Сколько?

— Четыреста! Передают, что видели почти целую дивизию броневиков и не только. Вслед за ними идет и пехота. Наши срисовали не меньше дивизии, но части разные, так что там как бы не вся 1-я армия Куроки.

Я на мгновение замер, обдумывая, идет ли с ней 12-я дивизия вместе с генералом Иноуэ, которого у нас так своевременно выменяли. Мгновение, и мысли полетели дальше. Плевать на японца, все равно мы воюем не от врага, а от себя. И теперь, когда мы знаем все направления удара, можно и нам выдвигаться вперед.

Получится ли из этого Корейская дуга, будет ли Прохоровка-Йончон — кто знает. Но в одном я не сомневаюсь, мы просто обязаны победить. И, несмотря на тысячи японских броневиков, у нас все для этого есть!

— Выдвигаемся! — я сказал то, что уже давно ждали во всем 2-м Сибирском. — Штаб должен быть готов переезжать через полчаса. А 3-й броневой полк Буденного пусть выдвигается прямо сейчас. Задача — любой ценой задержать японцев. И он знает, что делать.

* * *

Тройка ефрейтора Палкина за ночь смогла обогнуть японские танки и проскользнуть к своим у Йончона за считанные часы до того, как японцы плотно на них навалились. Палкин знал, что до этого они тратили дни на артиллерийскую подготовку и расчистку подходов, но сейчас перли в лоб, сразу и всеми силами.

Около пятидесяти машин остались на поле перед деревней. Часть перевернулась, сорвавшись в специальные ямы, другие подорвались на минах, но десятки и сотни других броневиков доехали до Йончона и теперь поливали из пулеметов и винтовок ближайшие укрепления. Небольшие отряды поддержки закидывали гранаты в дома и за перекрывающие улицы баррикады.

Защитники деревни огрызались. 4-я стрелковая дивизия под командованием генерал-майора Шатилова была из свежих: мощный удар одной из самых опытных японских армий оказался последним, что они ожидали, но солдаты держались. Помогала вера в недавние победы, надежные укрепления и, конечно, потери, которые несли японцы. Вот очередной броневик собрался рвануть вперед, и его неожиданно встретили не только винтовочным огнем, но и спрятанной в одном из домов горной пушкой.

Сталь прогнулась, внутри что-то захрустело, и броневик с нацарапанным на боку британским флагом замер на месте, словно врезавшись в стену. Еще два остановились сами. В четыре пулемета они ударили по дерзкой пушке, но остановка — это шанс не только для них.

— Вперед! — крикнул Палкин и вместе с другими оставшимися в деревне разведчиками побежал к японцам.

У каждого в правой руке граната Лишина — даже если половину из них подстрелят, кто-то да добежит. Но повезло: японцы отвлеклись на пушку, а они уже совсем рядом. Бросок. Палкин целил между передних колес, примерно под командирскую башенку. Именно там, по переданным им схемам, располагался двигатель броневика, и даже если осколки и взрывная волна не доберутся до экипажа, то машина встанет надолго.

Взрыв. Взрыв.

— Ура! — Палкин вскинул руку вверх и закричал.

Небольшая победа, но насколько же легче задышалось, когда стало понятно, что даже сталь не может их остановить. В итоге резня в Йончоне продолжалась еще несколько часов. Японцы отжали последних защитников к самому краю деревни, но все-таки откатились назад. Кто-то попытался закричать от радости, но его остановили.

Это был совсем не конец. Просто японские броневики догнала пехота, и теперь они собирались идти вперед, прикрывая друг друга. И это было уже гораздо страшнее. Палкин, который один раз попал на учения капитана Дроздовского и видел, как люди и техника могут работать вместе, на мгновение замер. Но отступать все равно было некуда. Побегут — японцам только проще станет их добить. А так они хоть немного, но еще увеличат счет за эту победу.

— Ждем! — по команде отряд ефрейтора расползся по остаткам домов.

Прижимаясь к земле, сам Палкин как никогда ясно чувствовал, как та дрожит от рева моторов, от топота тысяч ног. И эти шаги, этот перестук становились все ближе и ближе. Казалось, они окружают его со всех сторон, но так не должно было быть… Ефрейтор не выдержал, поднял голову, а потом и вовсе вскарабкался на стену, наверно, последнего уцелевшего на километры во все стороны дома.

И впереди все было по-прежнему: японцы, броневики и… Взрыв! Одна из блестящих машин на всем ходу закопалась носом в землю, а когда дым развеялся, стало очевидно, что этого носа у нее просто нет. Сквозная дыра, развороченные тела и катящееся по земле отвалившееся колесо. Еще не смея поверить, Палкин обернулся, и… с севера на деревню накатывалась еще одна волна.

Русские броневики — в отличие от англичан и американцев они казались серыми, приземистыми, неказистыми, но их пушки уже на таком расстоянии уверенно били по врагу. Между броневиками бежали солдаты в такой родной форме, в воздух поднимались аэростаты, а еще, доносимые попутным ветром, еле слышно звучали знакомые слова.

— За нами Россия, Москва, Петербург… — боевой гимн 2-го Сибирского, казалось, с каждой секундой становился все громче.

— Макаровцы! — обрадовался кто-то из солдат.

— 3-й броневой полк подполковника Буденного, — поправил его другой.

А серые машины продолжали обстрел растерявшихся японцев.

Конец 5-й книги.

Надеемся, вам понравилось. И если да, то будем очень благодарны за лайки и комментарии)) От себя же скажем просто — продолжению быть!

Как обычно, возьмем паузу в две недели — нужно собрать очень много нового материала про… Обойдемся без спойлеров. Но будет интересно!

Так что не забудьте подписаться на серию, на авторов. Можно еще посмотреть другие наши книги: есть другие альтернативки, есть фэнтези и фантастика.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Японская война 1904. Книга пятая

Content

Японская война 1904. Книга пятая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Nota bene