Анастасия Строкина

Сны Бонго

Информация от издательства

Публикуется впервые

Строкина, Анастасия

Сны Бонго / Анастасия Строкина; ил. А. Николаевой (A. Owl). — Москва: МИФ, 2025. — (МИФ. Книги-события).

ISBN 978-5-00214-895-0

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Строкина А., 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2025

Поиски Зубагайла. Август

1

Камышовая кошка Сильвестра всегда шипела, когда её не слушали. Или слушали невнимательно. А этот броненосец… «Куда он там смотрит, когда я говорю о таких важных вещах?» — подумала Сильвестра и шикнула на рассеянного броненосца:

— Эй, Хотото! Ты, случайно, не забыл, что мы тут решаем, как спасти наш лес? И как заполучить Травяной Океан? А? Хотото!

Но броненосец даже не пошевелился. Он замер и смотрел в одну точку — куда-то за Великамень, в сторону холма Жёлтого Аиста.

— Ворчунль! Ты ближе всех к нему. Постучи этому мечтателю по панцирю, — попросила Сильвестра. — Может, он очнётся!

Старый ёж Ворчунль недовольно фыркнул, поднял пушистую можжевеловую веточку и легонько стукнул Хотото по его жёсткой, непробиваемой броне.

— Краси-и-ивая! — протянул броненосец и повернулся к друзьям. — Неяркая, но красивая.

Взгляд его был растерянным и радостным.

— Куда ты смотришь? Там что-то страшное? — спросила летучая мышь Крылан.

— Хорош ёж! Кто это там красивый? — пробурчал Ворчунль.

— Ты вообще с нами?! — возмутилась Сильвестра.

— Да тише вы, тише, — прошептал Хотото. — Что вы так шумите? Звезда, говорю, красивая. Я её сегодня открыл. Это моя звезда! И она, похоже, упала…

Броненосец Хотото не любил громких звуков, суеты и приключений с погонями и опасностями: ему больше нравилось сидеть себе спокойно в норе или лакомиться муравьями на палочке. Чужие приключения и истории его тоже не занимали — разве что рассказы об устройстве мира и особенно ночного неба. Но никто в лесу ничего такого не мог ему рассказать — и потому все открытия Хотото приходилось делать самому. Кто его знает, зачем маленькому броненосцу всё это огромное небо, но Хотото мог ночи напролёт разглядывать звёзды и даже придумал им собственные названия: Чуа, Котори, Юно… Он, конечно, догадывался, что у этих звёзд есть и другие имена, но понятия не имел какие.

Броненосец не просто смотрел на ночное небо, как смотрят влюблённые или одинокие мечтатели. Вовсе нет! Он изучал его — слушал, как оно дышит, измерял звёзды самодельным звездометром, следил за их сиянием, за их расположением на небе — и неизменно записывал свои наблюдения в блокнот из коры, на обложке которого, если переводить со звериного языка, было начертано когтем: «Заметки о звёздах и планетах броненосца Хотото». Он вёл этот блокнот для себя и для какого-то неизвестного читателя, который — броненосец верил — однажды найдёт его записи. Только он не знал, будет ли этот читатель с Земли или с другой планеты. «Там, на других планетах, — думал Хотото, — тоже живут любители звёзд. И они тоже броненосцы, а может люди, а может ещё кто-то. Мыслящие камни. Существа, о которых здесь и не подозревают».

— Пф! — хмыкнул Ворчунль. — Мало тебе звёзд на небе, так ты новую себе придумал!

— Это не я её придумал! Она сама сияет, — объяснил Хотото. — И не на небе, а где-то здесь, может, зацепилась за ветку. Думаю, она просто упала. И я её нашёл! Понимаете, это я её нашёл! И теперь я всем расскажу про неё и назову её, как захочу!

— Она же скоро погаснет! — не унимался Ворчунль. — И зачем тогда её называть?

— А затем, что когда у тебя есть имя, то и гаснуть, наверное, не так страшно.

— Но ты всегда зовёшь звёзды по-своему! — сказал Крылан. — Только твоих имён никто не знает!

— Потому что я зову их сам для себя. А теперь я назову звезду для всех! По праву первооткрывателя!

— А почему же ты думаешь, что первый открыл её? — спросил Ворчунль. Он считал, что звёзды и их имена — это что-то несерьёзное, что-то слишком далёкое от леса, а значит, наверняка бесполезное.

— Я так думаю, потому что я так чувствую! С другими звёздами такого не было!

Терпение камышовой кошки Сильвестры закончилось. Она вскочила, выгнула спину, вздёрнула хвост и зашипела. Её глаза сверкали дикой звериной силой. Все тут же уставились на неё. Сильвестру побаивались и уважали. Никто, кроме неё, не мог организовать поход против группки лесных бандитов, претендующих на чужие территории, или экспедицию в соседний лес за полезными травами, какие не растут в их Пурпурном лесу. Или вот как сейчас. Именно она созвала сегодня ежа Ворчунля, броненосца Хотото и летучую мышь Крылана — троих самых верных друзей, — чтобы решить главный вопрос последних двух лун: как найти Зубагайла, поймать его и привести к Вуперу — дикому кабану, наследному правителю всего Пурпурного леса? За поимку Зубагайла тот обещал отдать Травяной Океан — огромную лесную поляну с прудом посередине, на которую имеет право ступать только её хозяин. Всех остальных поляна заглатывает и опускает на чёрную глубину, туда, куда не добираются ни подземные черви, ни кроты. И никто ещё оттуда не возвращался. Впрочем, никто ещё туда и не проваливался, потому что никому не хотелось проверять на себе это древнее проклятие.

2

Ворчунль, Хотото, Крылан и Сильвестра дни и ночи мечтали об этой поляне. Пока она принадлежит Вуперу, никто не может попасть туда, но, если Травяной Океан окажется в их лапах…

«Тысяча ежей! Я устрою себе самый безопасный, самый уютный дом, — думал Ворчунль, — соберу сухих листьев со всего леса, натащу травы — будет мне мягко, тепло, темно и спокойно. Никто не посмеет беспокоить старого ежа! А если я заскучаю и захочу послушать историю, то здесь у меня всегда под боком будет этот бестолковый броненосец. И у него непременно найдётся история про звёзды. Или Крылан расскажет мне свой сон. Или Сильвестра поделится своими победами. Но с ней лучше просто так не болтать: она кошка важная, знаменитая».

«Я присмотрю себе высокую ветку старого тутовника», — мечтал Крылан. Это было единственное дерево на поляне, широкое, большое: в таком не страшны даже сильный ветер и дождь. Многие желали бы поселиться у его корней или в кроне. «А какие сны мне приснятся на этой ветке! Сны с ягодным ароматом. Так и слышу, как все вокруг просят меня: “Расскажи! Расскажи!” Ну я, конечно, расскажу. Но не всем. Ежу не буду. Он над моими снами только посмеётся. С него станется! А ещё, — размышлял Крылан, — я буду лакомиться нектаром полянных цветов. Таких больше нигде не растёт! И все летучие мыши и летучие собаки станут мне завидовать! А я гордо так взмахну крылом: “Да! Я Крылан с Травяного Океана! Вот так!” И тогда, может, Клео обратит на меня внимание. И я от радости принесу ей нектар в цветочной чашечке: “Вот, угощайся! Никто тебе такого не подарит!”» Клео была крылатой собакой, и в её больших глазах красиво отражалась луна.

«Я буду защищать границы нашей поляны! — закрыв глаза, мечтала камышовая кошка Сильвестра. — Ни один неприятель, ни один хищник не сможет подойти к нам ближе, чем на сто шагов! И пусть все в лесу знают: Сильвестра — хозяйка Травяного Океана!»

Здесь, среди высокой травы, она собиралась отдыхать от вечных погонь, от удачной и неудачной охоты, от опасностей, неприятностей и трудностей дикой кошачьей жизни. Больше всего на свете Сильвестра хотела создать из этой поляны настоящую собственную страну, где бы жили только её друзья — Ворчунль, Крылан и Хотото, — куда бы не смела ступить ни одна чужая лапа, где бы она засыпала под ежиное ворчание, под рассказы о звёздах, под хлопанье крыльев и не думала о том, что в любой момент на них могут напасть неприятели. Здесь, в укромном, надёжном месте, у неё могли бы появиться котята. Сильвестра не то чтобы мечтала о потомстве — её звериная душа была одинокой до самой тонкой шерстинки, до самой хрупкой косточки, — и даже друзья иногда чувствовали, что их воинственная кошка должна побыть наедине с лесом, что лучше ей не мешать. Но всё же иногда ей хотелось поделиться с кем-то секретами охоты, научить выпускать когти так, чтобы все кругом разбегались, передать кому-то талант к шипению и рычанию, сверканию глазами, внезапному пружинному броску. В самом деле, не станет же она медлительному Хотото рассказывать о том, как это — быть боевой кошкой. Или старому ежу? Или бестолковому Крылану? Нет, для такого как раз и понадобился бы котёнок, который смог бы потом напомнить другим — тем, кто придёт после, — о силе и славе камышовой кошки Сильвестры.

«Поляна? — размышлял Хотото, когда его мысли иногда отрывались от неба и спускались на землю, к траве и корням. — Поляна — это хорошо. Я построю там станцию для наблюдения за звёздами и смастерю огромный звездометр. Всем же понятно: чем он больше, тем точнее будут измерения! Сильвестре, конечно, не понравится, что я займу столько места на поляне, но она всё же добрая кошка, хоть и вредная. Я пообещаю ей назвать какую-нибудь из звёзд её именем — она порычит, пошипит, но в конце концов согласится и разрешит мне изучать звёзды на поляне. Главное, никто не сможет прийти к нам и сломать мою станцию!» Несколько раз уже на его звездометр обрушивались разные напасти: то жуки-короеды насквозь его прогрызали, то зайцы ломали, то птицы растаскивали с таким трудом подобранные детали для своих гнёзд.

Но поляну нужно было ещё заполучить, а значит, поймать злейшего Зубагайла. Задача сложная, и не всякий в лесу с ней справится, в этом Сильвестра была уверена. Мелкие грызуны, птицы, неповоротливые кабаны не были ей достойными соперниками. «Таким точно не под силу сразиться с Зубагайлом», — сразу решила камышовая кошка и вычеркнула их из списка конкурентов. А вот волки, рыси, росомахи — хитрецы ещё те.

— Вы же не хотите, чтобы кто-то нас опередил? — спросила Сильвестра, и усы её задрожали. — Вы же не хотите, чтобы кто-то поселился на этой поляне, занял её и стал бы жить в радости и безопасности? А мы бы продолжили сражаться за каждый день, отбиваясь от вражьих когтей и клыков. Ну? Что вы молчите?

Крылан, висевший на ветке вниз головой, приподнял крыло и робко произнёс:

— Не хотим. — И снова спрятался в своём коконе.

Ворчунль повторил:

— Тысяча ежей! Не хотим.

Все посмотрели на Хотото.

— Я с вами! — сказал он. — Ну что вы так смотрите на меня? С вами я! Что нужно делать?

— Прошу больше не отвлекаться на глупости! — обратилась Сильвестра к броненосцу. — Если ты с нами, значит, и будь с нами! А не со своими звёздами! Итак! Приступим к созданию плана!

И они стали решать, что бы такое придумать, как опередить прочих охотников за Травяным Океаном, как найти, где скрывается Зубагайл, и — самое трудное — как поймать его и привести к вожаку кабаньей стаи.

3

Сойка, барсук с енотом и волколис видели в лесу кого-то, похожего на Зубагайла. Они, конечно, понятия не имели, как он выглядит на самом деле, но слышали, что этот празверь может становиться высоким, точно сосна, или вовсе исчезать из виду — как ему вздумается. Они слышали, что Зубагайл умеет жить вечно и бесконечно — пока не выйдет время, — потому он и празверь, что ходил по Земле ещё до появления людей и животных и что, может, он останется один на планете, когда уже больше никого на ней не будет. Каждый обитатель Пурпурного леса знал, что этот празверь страшен, зол и голоден, а значит, опасен и беспощаден.

Сойка, барсук с енотом и волколис были уверены, что именно Зубагайл ни с того ни с сего появился в лесу и бродил там втайне ото всех, замышляя что-то ужасное. И следы его появления были столь заметны, что и речи не было о ком-то или о чём-то другом.

У лисы пропали секретные запасы еды — целых две курицы, которые она, рискуя шкурой, добыла там, где живут люди. Кто виноват? Зубагайл!

У ежа — не Ворчунля, а у его приятеля — обрушился листвяной домик, и всё внутри этого домика перевернулось. Кто виноват? Зубагайл!

У лосей заболотило тропу, и она стала неудобной, непроходимой. Кто виноват? Зубагайл!

А у зайца вдруг испортился мех: сделался тусклым и редким. Кто виноват? Зубагайл!

Сойка, барсук с енотом и волколис рассказали Вуперу — вожаку кабанов — о том, что видели. И заволновался он, и перестал спать, и даже хрусткие жёлуди его не радовали. Тогда кабан решил пожертвовать своим богатством — лишь бы изловить Зубагайла и чтобы всё было как прежде. Вупер объявил, что отдаст право владения Травяным Океаном тому, кто доставит ему в дубовый замок празверя — живого или мёртвого — до того, как сова Серафима прокричит в третий раз. Она всегда кричит три раза ровно перед рассветом, когда месяц тает и становится тонкой линией, за которой уже начинается утро.

— Ни на единый взмах мышиного хвоста позже! — постановил кабан Вупер. — Иначе Травяной Океан не достанется никому!

Очень кабану не хотелось расставаться со своим драгоценным лесным приютом, и втайне ото всех он надеялся, что Зубагайла поймают и приведут ему хотя бы на мгновение, но позже назначенного срока, и тогда ему останутся и поляна, и празверь. Больше всех на свете Вупер ненавидел Зубагайла и мечтал расправиться с ним. Все в лесу об этом знали, но никто никогда не спрашивал почему.

— Так поспешите! — прохрюкал Вупер и рассёк копытом траву. — Спасём наши дома от Зубагайла-разрушителя! А победу самого ловкого, быстрого и смелого отпразднуем на Травяном Океане — если его новый хозяин позволит нам ступить в свои владения!

Звери заволновались. Каждый уже представлял себя тем самым новым хозяином желанной поляны, безопасного уголка, куда бы никогда не ступала лапа неприятеля, где бы можно было мирно отдыхать и ни о чём не думать, кроме разве что о сытом будущем дне.

Кроты и мыши объединились и ринулись по тёмным подземным коридорам в разные стороны, пытаясь из-под земли учуять, где же притаился неуловимый Зубагайл. А потом — такой у них хитрый план — они сообщат о находке медведям, и те просто повалят злодея на землю и приволокут к Вуперу. Но тогда поляну им придется делить с кротами и мышами. Впрочем, медведей это нисколько не смущало. Лисы и росомахи собрались у оврага и придумывали что-то своё — тайный замысел, о котором они, конечно, никому и не думали говорить. Насекомые сдали свой жгучий яд шмелям-бомбардирам, которые приготовились атаковать страшное чудище в надежде заполучить землю со сладкими цветами. Маленькие пернатые тоже решили действовать сообща: в случае победы они бы устроили общий дом на единственном дереве поляны — тутовнике — и жили бы, не тревожась о том, что их может поймать на ужин куница или горностай. Больше прочих Сильвестра опасалась шайки волка Кривозуба — он был самым ловким из всех и самым сильным.

И только рысь и ястреб охотились поодиночке. В случае победы они ни с кем не хотели делить поляну. В случае поражения ни с кем они бы не разделили свой последний вдох.

Камышовая кошка Сильвестра отлично понимала рысь и ястреба, но, как бы она ни любила одиночество, друзей она любила больше и знала наверняка, что победа, разделённая с ними, будет в сотни раз радостнее, а поражение не покажется концом света. «Зачем мне одной такая большая поляна?» — решила Сильвестра и созвала друзей на совет.

Вечер близился к закату. В чёрных зрачках камышовой кошки задрожали огоньки уходящего солнца.

— Я вот, например, считаю, — сказал Ворчунль, — что нам нужно затаиться и устроить этому празверю ловушку. Чтобы он попал в неё и не смог выбраться. Тысяча иголок ему под зад!

Сильвестра взбодрилась. Наконец-то её нерасторопные друзья стали хоть что-то предлагать!

— Это отличная мысль! — обрадовался Крылан. Больше всего в идее Ворчунля ему понравилось то, что тогда не нужно будет гоняться за этим Зубагайлом по всему лесу, а потом ещё и сражаться с ним. Но тут же он сообразил, что не всё так просто. — Мысль отличная, — повторил Крылан. — Но как Зубагайл попадёт именно в нашу ловушку? Наверняка и другие придумали то же самое и теперь вообще ловушки на каждом шагу! Самим бы не угодить! Ну я ладно, я летучий, а вы…

— Да! Но если мы будем бояться чужих ловушек и ждать, то дождёмся, что поляна достанется кому-то другому, кто сообразительнее и хитрее нас! — сказал Ворчунль. Он хоть и был старым ежом, но откуда-то в нём появилась эта молодая, неистовая жажда приключений.

— Вот бы ещё представлять, кого именно мы ищем, — вздохнул Хотото. — Его же никто толком и не видел. Одни только слухи.

— Ну уж, я думаю, Зубагайла мы точно узнаем, — прошептал Ворчунль. — Мне вообще кажется, что он где-то совсем рядом. Я как будто чую его. — И ёж медленно пошевелил носом — так, чтобы все увидели, как он красиво, даже искусно это делает.

— То есть где рядом? — испугался Крылан и огляделся. — Где нам его искать?

Сильвестра и Хотото насторожились. Все готовились к встрече с Зубагайлом — но не так же скоро!

Ворчунль снова принюхался:

— Ну вот, я чую чужой запах! Прямо рядом… вот… вот… очень сильный… — Он опустил голову к земле и направился в сторону мшистого камня. — Лесные угодники! Какой сильный запах! Зубагайл! Он здесь! В подземном лабиринте!

И ёж принялся топтаться — быстро и громко.

— Ты в своём уме, старый оболтус? — Из-под земли показалась маленькая ушастая голова полёвки. — Зачем так тарабанить по моей крыше? Это же я, Мус-Мус! Как, по-твоему, громила Зубагайл поместится в моей норе?

Ворчунль был разочарован. Перепутать запах Мус-Мус с запахом празверя! Для бывалого ежа это настоящий позор. Он посмотрел на заходящее солнце, пошевелил ушами и пробухтел, что на закате у него обоняние не очень..

— А ночью-то — о! У! Ночью-то у меня нюх что надо! — бодрился Ворчунль, но видно было, что он расстроен до самой луны.

— Ладно-ладно, — пропищала Мус-Мус. — Не зря ты меня выстучал из норы. Под землёй многое виднее, чем на земле.

Крылан встрепенулся и подлетел к полёвке поближе. Сильвестра и броненосец тоже тихонько подошли к ней. И только Ворчунль не шевелился: он будто притворился камнем.

4

Мус-Мус была старой подругой Ворчунля. Когда-то давно, лун, наверное, семьдесят назад, между ними родилось чувство, похожее на лесную нежность. Они всюду бродили вместе, охотились по ночам, а однажды Ворчунль принёс Мус-Мус подгнившую ягоду дикой вишни. Ничего вкуснее она с тех пор не пробовала! И никто никогда больше ей не дарил ничего прекраснее.

— Ну так и что? — спросила Сильвестра, и ей как будто стало неловко от того, что она, дикая камышовая кошка, ждёт, что ей скажет какая-то там мелкая мышь. Но делать было нечего: никаких идей у них пока не появилось, и если Мус-Мус что-то предложит, то и ладно. Лучше пусть эта знакомая мышь поможет им, чем Травяной Океан достанется волку, лису или, что ещё хуже, — полчищу насекомых. Такого позора Сильвестра точно не переживёт!

— Мои сестрицы, — звонко пропищала Мус-Мус, — говорят, что…

— Давай-ка потише! — рыкнула Сильвестра. — Ещё не хватало, чтобы все об этом услышали!

— Давай-ка повежливее! — вдруг вступился за подругу Ворчунль.

Мус-Мус засмущалась и шёпотом продолжила:

— Так вот, мои сестрицы говорят, что звери не зря тревожатся: Зубагайл и правда сейчас в нашем лесу! Они слышали его топот — и этот топот не спутаешь ни с чем! Такого нет ни у одного из наших, четырёхлапых! И даже у человека! А слух у моих сестриц отменный, это уж вы не сомневайтесь!

— Ну мы и без твоих мышастых сестриц знаем, что он тут! — вмешался Крылан. — Нам бы понять, где именно его искать!

— В том и дело, — загадочно прошептала мышь, — что он везде! Одна моя сестрица слышала его в своей подземной норе на западе леса, там, где заброшенный муравейник. Другая — на востоке, у Горелой Сосны, а третья — там, где начинается Великий Овраг. И у Оврага он был совсем недавно, а может и до сих пор там сидит!

— У Великого Оврага живёт мой кузен Грульфо, — сказал Ворчунль. — Он ещё всегда хвастается, что у них на юге, у Оврага, теплее, и опавшие листья пахнут крепче, и червяки жирнее…

— На юге, говоришь? — переспросила Сильвестра. — Значит, если он уже побывал на западе, у муравейника, на востоке, у Сосны, и на юге, у Оврага, то есть шанс, что сейчас он отправится на север.

— А что у нас на севере? — заволновался Крылан.

— На севере — Травяной Океан и мы, — ответил Хотото. Он всегда точно знал, где какая часть света, и легко умел находить направление по звёздам.

— Так что получается? — Ворчунль тревожно зашуршал сухими травинками. — Страшный Зубагайл сейчас идёт прямо на нас?

Крылан дёрнул лапкой, Сильвестра насторожилась, Мус-Мус на всякий случай подошла поближе ко входу в нору, а Хотото как будто и не понял, о чём они все, как будто никто ему не страшен, даже сам Зубагайл!

Мус-Мус спряталась в норе и тут же вынырнула обратно:

— Сестрицы говорят, он ещё там, у Оврага! — пропищала она.

— Да откуда они знают? — фыркнула Сильвестра.

— А мы только что были в подземном переходе у Великого Оврага! — раздались три голоска из подземелья. — Мы только что оттуда! — И три чёрных усатых носа показались из норы.

— Он точно там! — сказала одна сестрица.

— Дышит как дракон! — пропищала вторая.

— Никуда не уходит! — уточнила третья.

— А слух у моих сестриц лучший во всём лесу! — гордо сказала Мус-Мус. — Они всегда слышат, кто там ходит над нами: волк, лиса, лось или прыгучий хорёк! Ни разу ещё не ошиблись!

— Я думаю, он там, потому что Великий Овраг — самое укромное место в лесу! — решил Ворчунль. — Мой кузен Грульфо всё время хвастается, что у них на юге, у Оврага, такие потайные чащи, куда никто не забредает! Ни одна лапа! Ни один хвост!

— Ну уж ни один! — с недоверием хмыкнул Крылан.

— Скорее всего, так и есть, — подтвердила Сильвестра. — Даже я там не была! А это значит, что Овраг и в самом деле глухое местечко — как раз такое, чтобы спрятаться от всех и неожиданно напасть!

— И что всё это значит? — спросил Хотото. — Мы все пойдём на юг?

— На юг! За ужасным Зубагайлом! — подхватил Крылан, хотя он весь до кончиков крыльев дрожал от страха.

— Травяной Океан будет наш! Это говорю вам я, гроза червей и собиратель гнилых ягод! — гордо сказал Ворчунль и посмотрел на Мус-Мус. Он, конечно, разделил бы свой новый безопасный дом с ней. Только этот дом нужно было ещё добыть.

— На юг! — скомандовала Сильвестра! — Поход к Великому Оврагу начинается!

5

— Но, — сказала камышовая кошка, подумав, — неправильно будет, если мы все вместе пойдём к Оврагу. Да, мыши уверены, что Зубагайл до сих пор там. Но мы не знаем, что ему придёт в голову.

— Если она у него есть! — перебил Крылан. — Я слышал, Зубагайл так страшен, что у него даже головы нет!

— А что там у него? — спросил Хотото.

— Так! Сосредоточьтесь! — Сильвестра начинала злиться. — Мы не можем все отправиться к Оврагу. Кто-то должен остаться здесь. Кто-то должен пойти к Горелой Сосне и кто-то — к заброшенному муравейнику. Мы не знаем, где точно находится Зубагайл. Возможно, мыши что-то перепутали и на самом деле он сейчас не у Оврага, а на западе или на востоке леса.

— Он точно у Оврага! — пропищали мышиные сестрицы.

— Всем внимание! — сказала Сильвестра. — Овраг я беру на себя. Мыши уверены, что Зубагайл там. И лучше, если он попадётся мне на клыки, а не на иголки старого Ворчунля.

Ёж недовольно повел носом, но промолчал.

А камышовая кошка продолжила:

— К Горелой Сосне отправится Крылан. Он ловкий и летучий и, если что, сумеет спрятаться внутри соснового ствола. К заброшенному муравейнику пойдёт ёж. Он знает, как устроены муравейные жилища, и в случае опасности скроется внутри этого насекомьего дома.

— Я пойду с Ворчунлем! — вдруг пропищала Мус-Мус. — В таком сложном походе понадобится помощь друга!

— Помощь мыши? — с недоверием переспросила Сильвестра. — Впрочем, идите вдвоём. Лишь бы найти это чудище и поймать его! Здесь, на севере… — задумалась она. — Здесь останется Хотото. И я очень надеюсь, что сюда Зубагайл не заявится! Потому что ты, броненосец, наверняка с ним не справишься! Ну а если вдруг он всё же окажется здесь, ты его как-то задержи. Не знаю… Расскажи ему про звёзды… Нет, лучше ничего не говори! Просто стой и смотри, как ты обычно смотришь. Это точно смутит Зубагайла. Он замешкается. А тем временем сестрицы Мус-Мус найдут нас, и мы все примчимся сюда — то ли спасать тебя, то ли сражаться с чудовищем. Лесные угодники! Пусть только он не вздумает идти на север!

Камышовая кошка тяжёлой лапой подкатила камешек к Крылану.

— Это будет твоё оружие. — Потом она подцепила клыками острую ветку и водрузила её на ежиные колючки. — А это — тебе! Надеюсь, не пригодится! — Она огляделась в поисках того, что можно было бы взять с собой для защиты, но в конце концов решила: — Мне ничего такого не надо — у меня клыки и когти. Ну что, в путь?

— А мне? — спросил Хотото. — Как мне защищаться, если у меня не получится его задержать? Если он нападёт на меня?

— Сворачивайся в шар и укатывай куда подальше!

Ворчунль подошёл к Мус-Мус и торжественно произнёс:

— Да хранит нас лес! Тысяча ежей!

И вместе они отправились к заброшенному муравейнику.

Крылан с камешком в лапе подлетел к Сильвестре и повторил за ежом:

— Да хранит нас лес! — И улетел к Горелой Сосне.

Камышовая кошка тревожно посмотрела на Хотото:

— Я очень надеюсь, что ты не встретишься с Зубагайлом!

— Не волнуйся! — ответил броненосец. — Я смогу постоять за себя, если что. И за Травяной Океан тоже! Удачи, Сильвестра!

— Удачи, Хотото!

Мышиные сестрицы запищали — то ли от радости, то ли от страха. Они хотели, чтобы Травяной Океан достался их друзьям: тогда Ворчунль пригласит на заветную поляну Мус-Мус, а она уж точно не бросит сестриц, и заживут они в самом безопасном месте в лесу!

6

Сумерки уже спустились на верхушки деревьев, и нужно было поторопиться, чтобы к рассвету привести Зубагайла в логово кабана Вупера.

Камышовая кошка Сильвестра бежала изо всех сил. Её быстрые лапы сделались ещё быстрее: на них как будто выросли маленькие крылья, так что она почти не касалась земли. Она выдыхала горячий воздух, ноздри её раздувались, сердце стучало так громко, что кошка боялась, не слышен ли этот стук на весь лес, не спрячется ли Зубагайл, почуяв её приближение.

«Только бы волк Кривозуб и его шайка — выхухоль с куницей — не опередили меня! Только бы успеть первой!» — думала она непрестанно и бежала к Великому Оврагу, не замечая ничего вокруг. Они с волком давно друг друга недолюбливали и соперничали то за добычу, то за звание самого сильного. А теперь вот — за Травяной Океан.

«Ещё немного, ещё немного — вон там, за холмиком, за медвежьей берлогой, за червивым ручьём — там уже и Овраг. Скорее бы, скорее!»

Вдруг камышовая кошка почувствовала, как земля уходит у неё из-под лап. Ещё мгновение — и она оказалась на дне неглубокой ямы. «Проклятый Кривозуб! — сразу подумала она. — Расставил ловушек!» Сильвестра попыталась было выбраться, но не смогла встать: правая лапа, на которую она упала, нестерпимо болела.

— Попался! Попался! — закричали выхухоль с куницей, подбежали к ловушке, заглянули в неё, но тут же разочарованно отошли.

— Это не он, — сказала выхухоль.

— Это Сильвестра, — сказала куница. — Что будем с ней делать?

К ловушке приблизился серый, огромный Кривозуб. — Пусть посидит пока тут, — решил он. — Отдохнёт от поисков Зубагайла. — Он оскалил жёлтые, кривые клыки. — Не будет нам мешать!

И они побежали дальше, в сторону Великого Оврага.

«Нет, нет! Только не это! — Сильвестра отчаянно била хвостом по земле и от злости и досады прижимала уши. — Откуда вообще они узнали про Великий Овраг?»

На самом деле Кривозуб и слыхом не слыхивал про то, что Зубагайл затаился у Оврага: волк со своей шайкой рыскал по лесу наугад, в надежде хоть где-то отыскать невиданное чудище. Они повсюду нарыли ям-ловушек, но пока, кроме зайца, старой лисы, двух бурундуков и Сильвестры, так никого и не поймали.

«Хоть бы у Ворчунля или Крылана получилось! — просила она небесную заступницу всех диких кошек. — Хоть бы им удалось заполучить Зубагайла!»

В успех Хотото она не верила. Изо всех сил камышовая кошка стучала здоровой передней лапой по земле, надеясь, что сестрицы Мус-Мус её услышат и приведут на помощь друзей.

7

Подлетев к Горелой Сосне, Крылан почувствовал жуткий страх — огромный, наверное раз в пять больше него самого. Такой страх пришёлся бы впору крупному зверю, когтистому хищнику, а маленького Крылана он будто бы поглотил целиком, так что бедняга не видел даже, куда ему нужно лететь. Перед глазами у него потемнело.

«Где? Где здесь Зубагайл? — думал он и вглядывался, вслушивался в тишину закатного леса. — Вдруг он сейчас набросится на меня? И проглотит! И внутри этого чудища будет ещё темнее, чем ночью! Вдруг он схватит меня сильной лапой и разорвёт на клочки? И никогда уже меня не отыщут! Вдруг он долго станет держать меня за крылья и щекотать острым когтем? А-а-а! Святая Крылана! Спаси меня!»

От страха Крылан бросил камень, который держал в лапке, во что-то большое и тёмное, не разглядев в ночном небе, кто там.

— Нет! Нет! Не трожь меня, страшенный Зубагайл! Отстань! Провались! Пропади! — кричал Крылан. Но камнем он попал не в чудовище, а в дремавшую на ветке тетёрку. Та издала странный звук, похожий то ли на крик, то ли на смех, и улетела.

Крылан понял наконец, что это вовсе не Зубагайл. Но легче ему от этого не стало. Страх внутри его крохотного тельца сделался ещё сильнее, ещё больше.

«А может, ну его? Может, повернуть обратно? Скажу им, что не было никого у Сосны. Никто не проверит! А как же Клео? — Мысли мелькали одна за другой, появлялись и тут же улетали. — Если я не поймаю Зубагайла у этой Сосны, то нам не достанется Травяной Океан, и тогда Клео так и не обратит на меня внимания. Потому что я ей не нужен просто так, а только с деревом на самой безопасной, самой красивой поляне… И зачем тогда мне её внимание, если просто так я ей не нужен? Стоит ли ради неё рисковать жизнью и крыльями? Нет! Точно не стоит! А вот ради Хотото… Он так мечтает об этой поляне. И Ворчунль тоже. И Сильвестра. Но все они проживут и так, без Травяного Океана. А без меня? Ведь если Зубагайл меня съест, то у них больше не будет Крылана. И они загрустят. Или не загрустят? А-а-а! Что же делать?»

Он несколько раз облетел Сосну и… отправился к Великому Оврагу.

«Скажу, что никакого Зубагайла я не нашёл. Может, его там и правда нет. И вообще, может, Сильвестра сейчас сражается с ним одна, а тут как раз я подлечу. Вдвоём всегда лучше! Может, я там нужнее, чем здесь! А если нет? Ну как нет, когда да? Или всё-таки нет?»

И он летел, летел к Великому Оврагу. Но вдруг откуда-то снизу, почти из-под земли, услышал вопль Сильвестры. Он подлетел к яме, заглянул в неё и прислушался.

— Сильвестра? Ты?

— Кот побери! Кто же ещё? Конечно я!

— А что ты тут делаешь? — удивился Крылан.

Сильвестра терпеть не могла глупых вопросов, но в этот раз решила не злиться и сквозь зубы объяснила:

— Кривозуб со своей шайкой нарыли ловушек по всему лесу. И… вот… я…

Крылан подумал о том, как же ему повезло, что у него есть крылья, и ещё решил, что он правильно сделал, когда полетел не к Горелой Сосне, а к Великому Оврагу. Счастливая мысль зажглась в нём, как гнилушка в темноте: «Значит, я тут нужнее!»

— Значит, я тебе нужен! — радостно повторил он вслух.

Камышовая кошка недовольно рыкнула и с подозрением спросила:

— А чего это ты такой весёлый? Может, ты поймал Зубагайла?

— Н-нет, — замялся Крылан. — Его там не было. И я… подумал: он здесь. Но сначала я сразился с пернатым чудовищем. А потом… потом п-прилетел тебе п-помочь.

— Ну так помогай! — Сильвестра теряла терпение, а вместе с ним и надежду на успех. — У меня ранена лапа. Можешь натащить сюда веток, чтобы я по ним выбралась?

— Веток? Каких?

— Слушай! Или ты сейчас же мне поможешь, или, когда я всё-таки выберусь отсюда, я ни косточки от тебя не оставлю! Похуже любого Зубагайла! — не выдержала Сильвестра.

Нельзя так долго испытывать терпение камышовой кошки.

«Ну это она сгоряча, это она сгоряча, — повторял про себя Крылан. — Она же добрая кошка. И всех нас любит. Даже без этой поляны». Впрочем, времени на долгие размышления у него не было: он поднимал веточки и относил их в яму Сильвестре. Но все они были тонкие и хрупкие, и кошка по ним не могла выбраться наружу.

«Хоть бы Ворчунль мне помог!» — подумал Крылан и полетел подальше, к старой лиственнице: под ней всегда лежали ветки — похоже, как раз на случай, если кому-то срочно нужно будет выбраться из ловушки.

«Хоть бы скорее добраться до этого Оврага!» — раздался знакомый голос в траве.

— Ворчунль? Старый ёж? — обрадовался Крылан так, что от его писка у ежа и Мус-Мус зазвенело в ушах. — Как ты тут оказался? Я только что о тебе подумал! Ворчунль! Мус-Мус! А тут такое! В общем, Сильвестра… — И он в красках рассказал о том, как летел помогать камышовой кошке сражаться с Зубагайлом, но вдруг услышал её кошачий вой из-под земли… Про то, что до Горелой Сосны он так и не добрался, Крылан промолчал. — Ну а вы с Мус-Мус? Нашли Зубагайла? Какие новости?

— Да никаких. Мы пришли к этому муравейнику…

— Не мы, а ты! — поправила Мус-Мус. — Мой друг ёж такой смелый! Сказал, чтобы я подождала его под листом черники. — И она вздохнула, очарованная смелостью Ворчунля.

— Лесная лихорадка! А вдруг бы этот монстр обидел тебя? — спросил ёж.

— А вдруг — тебя? — заволновалась мышка.

— Ну ладно вам! Давайте без этой вашей лесной нежности! — вмешался Крылан. — Что по делу?

— По делу — ничего! — ответил ёж. — Не было там никого! И мы решили отправиться к Великому оврагу. Мало ли что там! Может, Сильвестре нужна наша помощь! А по пути мы забыли, куда и зачем шли, и всю дорогу вспоминали, как много лун назад бегали по лесу, искали ягоды — только и мелькали наши лапы. Сейчас мы идём медленно, и даже ровная тропинка кажется дорогой в гору. Да ещё с этой палкой на иголках!

— Это потому, что мы постарели с тобой, Ворчунль. Постарели.

— Давайте об этом потом! Сейчас надо спасти нашу кошку! — спохватился Крылан.

— Так чего мы стоим? — Мус-Мус решительно дёрнула хвостом.

Ворчунль по-прежнему тащил на спине большую палку, которую дала ему Сильвестра перед походом на Зубагайла.

— А где твой оборонительный камень? — спросил Ворчунль.

— Да вот, — ответил Крылан, — пришлось по пути сразиться с каким-то пернатым чудовищем. Знаешь, наш лес полон опасностей!

— Пернатое чудовище? — с недоверием переспросила Мус-Мус, но они уже подошли к яме.

— О! Почти вся компания в сборе! — сказала камышовая кошка. — И конечно, без добычи!

— Зато мы пришли тебя спасать! — гордо заявила Мус-Мус.

Сильвестра поморщилась. Она и в страшном сне не могла представить, что однажды из ловушки Кривозуба её будут вытаскивать ёж и две мыши, пусть даже одна из них — с крыльями. Какое унижение! Но делать нечего. И она стала медленно карабкаться по палке, которую скинул Ворчунль. Но как Сильвестра ни старалась, всё равно не могла ступить больше двух шагов и снова падала на дно.

Вдруг над ними раздался шорох крыльев и оглушительный странный звук — не то крик, не то смех.

«Нет-нет! Только не это!» — подумал Крылан. Он узнал этот звук. Точно так же кричала птица, в которую он бросил камень.

— Так вот ты где! — завопил тетерев. — А я тебя по всему лесу ищу! Ну-ка, тащи сюда свой мышиный зад! Сейчас я с тобой разделаюсь!

— Что здесь происходит? — зашипела из ямы Сильвестра. — Зачем тебе мой друг?

— Друг? — снова загоготал тетерев. — Ну и друзья у тебя, камышовая кошка. Может, поэтому ты сидишь в яме?

— Да что такое-то? Вы кто? — пропищала Мус-Мус.

— Я сын той самой тетёрки, в которую ваш, как вы говорите, друг бросил камень! Моя бедная матушка потеряла несколько перьев! И ещё теперь она хромает! Я не могу всё это просто так оставить!

— А! Вот это и есть то самое пернатое чудовище! — догадалась Сильвестра.

— Святые ежи! — взмолился Ворчунль.

— Стойте! Стойте! — пропищала Мус-Мус. — Уважаемый тетерев, не сердитесь. Наш друг, понимаете, он… слепой! Ну, в смысле, почти слепой! Так ведь, Крылан?

— Я? — удивился Крылан.

— Да! Он уже в детстве не видел дальше вытянутого крыла! — подтвердил Ворчунль.

— Слушай, как тебя зовут? — спросила Сильвестра разъярённого тетерева..

— Мохноног!

— Помоги лучше мне выбраться отсюда, Мохноног. Видишь, в каком я дурацком месте? А потом будешь рассказывать своим курицам, что спас камышовую кошку Сильвестру!

— Не курицам, а тетёркам! — поправил её Мохноног. — Вообще-то, я прилетел сюда за крылатой мышью!

— Оставь нашего друга! — попросил Ворчунль. — А взамен… взамен мы назовём новую звезду именем твоей матушки! Наш лесной астроном Хотото как раз только что обнаружил такую звезду!

— Целую звезду? — задумался Мохноног.

— Всю! Без остатка! — подтвердила Мус-Мус.

Мохноног замешкался, поводил головой, расправил крылья и важно произнёс:

— Ну что же, на звезду я согласен! Тогда завтра после заката мы с матушкой прилетим к вам, и ваш астроном покажет нам эту звезду и торжественно назовёт её! В нашем присутствии!

Тетерев распушил хвост и собрался было улететь, как Сильвестра зарычала:

— Нет! Так не пойдёт! За целую звезду ты должен ещё помочь мне выбраться отсюда!

Мохноногу так хотелось сделать необычный подарок матушке, что он согласился.

Сильвестра подгребла лапой прутик. Один его конец она зажала в зубах, а за другой схватились Крылан, Ворчунль, Мус-Мус и здоровяк тетерев. Он тащил мышку за хвост и отчаянно бил крыльями. И пока они тянули, Сильвестра медленно поднималась по ветке, которую принёс Ворчунль. Шаг за шагом, ещё немножко, самую малость, ещё шажочек… последнее усилие — и наконец Сильвестра оказалась на свободе!

Лапа её болела, но, к счастью, уже не так сильно.

— Мы должны проверить всё у Великого Оврага! Может, Кривозуб побежал в другое место! Может, Зубагайла там не было, а теперь он пришёл. Нельзя просто так сдаваться! — сказала она.

— Так вот ты где! — раздался чей-то чужой голос. — Что ты тут делаешь с этими клыкастыми, с этими непернатыми? — Матушка Мохнонога приземлилась рядом с Мус-Мус, подальше от камышовой кошки.

— Вы ещё кто? — возмутилась Сильвестра. Слишком много всех оказалось вокруг.

— Я Софонисба! — представилась гостья.

— Будьте здоровы! — сказал Крылан.

— А! И ты здесь, несчастный! — гостья уставилась на Крылана. — Мой сынок ещё не оборвал тебе крылья?

Ворчунль толкнул Крылана и прошептал:

— Это имя такое. Со-фо-нис-ба.

— Так что вы тут все делаете в ночи? — ещё раз спросила Софонисба.

— Некогда объяснять! — шикнула камышовая кошка. — Можете полететь с нами, как раз сверху виднее будет.

— Куда лететь? Зачем? — разволновалась матушка Мохнонога.

— К Великому Оврагу! — объяснил Ворчунль.

— Мы ищем Зубагайла! — пропищал Крылан.

— Ты лучше молчи, несчастный! — сказала ему Софонисба. — У меня до сих пор лапа болит!

— У меня тоже болит! — и Сильвестра выставила больную лапу вперёд. — Но это не повод стоять на месте! — И она захромала в сторону Великого Оврага.

За ней по земле семенили старый ёж и Мус-Мус, а по небу летели Крылан, Мохноног и его матушка Софонисба, которая то и дело причитала:

— Что происходит? Нет, что всё-таки происходит?

8

Хотото стоял, провожая взглядом друзей, которые спешили сразиться с Зубагайлом за Травяной Океан.

Он смотрел, как робко и неровно полетел Крылан. Его уносило то вправо, то влево, как будто был сильный ветер или как будто он не понимал, куда лететь. «Вот бы Крылан перестал бояться всего на свете!» — подумал Хотото.

Он смотрел, как ловко засеменили Мус-Мус и Ворчунль. Их хвостики едва касались земли. «Вот бы они подольше шуршали лапками по сухим листьям и мы бы встретили много новых лун вместе, мои дорогие старый ёж и старая мышь», — подумал Хотото.

Он смотрел, как быстро побежала Сильвестра, как пружинили её большие, тяжёлые лапы. «Вот бы у этой красивой кошки каждый день была вкусная еда и она бы ни о чём не переживала!»

Хотото долго стоял в тишине и радовался ей, потому что немного устал от звуков, суеты и даже от самого желания заполучить заветную поляну. «Если Травяной Океан будет наш — это замечательно, — думал он. — Но если он достанется кому-то ещё, то и в этом нет ничего плохого. Кто-то от этого наверняка станет счастливее, а у нас просто ничего не изменится. И мы по-прежнему будем жить у двух сосен. Здесь тоже неплохо. Северная сосна защитит нас от ветра, южная — от зноя. А от злых клыков и когтей мы и сами сможем защититься». Он вглядывался в даль и гадал: придёт сюда Зубагайл или нет? Какой он? Правда ли такой страшный, как все говорят? А почему они так говорят, если даже не видели его?

Хотото размышлял, вслушиваясь в тишину, и не заметил, как мысли про поляну куда-то улетели — может, вслед за его друзьями, может, просто на небо. Он не заметил, как снова попал во власть этого странного света, который принял за свет только что упавшей звезды. Броненосец сделал шаг в сторону загадочного сияния: он первый раз пошевелился, с тех пор как остался стоять в одиночестве. А потом он сделал ещё один шаг и ещё… Чем ближе он подходил к звезде, тем свечение становилось ярче.

«На этот раз я уверен! Это звезда! Это моя звезда! Она сорвалась с неба и, наверное, упала на ветку. И теперь висит там, не знает, как выбраться».

Тихо, чтобы подземные сестрицы Мус-Мус не услышали, он пошёл туда, где мерцал таинственный свет. Шаг за шагом, шаг за шагом он уходил от двух сосен, а свет делался ярче и ярче, переливался жёлтым, зелёным, голубоватым. Хотото забыл о времени и не смог бы сказать, сколько он шёл к этому сиянию — несколько вдохов или долгую лесную вечность. Он пробирался по корням, старательно обходил чужие норы и муравейники, несколько раз упал в ямы, оставленные кабанами, но ничто не могло его остановить на пути к своей звезде.

«Сейчас-сейчас, погоди, я сниму тебя с ветки, я назову тебя красивым именем!» — шептал он сам себе, и звук этих мыслей помогал ему идти дальше. Он смотрел под лапы, чтобы не оступиться, и изредка поднимал голову — проверить сияние. «Есть!» — радостно думал он и снова опускал голову.

Вдруг Хотото услышал пчелиный гул. И пчёлы прожужжали:

— Не подходи близко!

Броненосец остановился и поднял голову. Перед ним сияла та самая, неяркая, но такая красивая звезда. И сияла она сама по себе, будто из темноты, которая ещё темнее ночи.

— Хорошо, — сказал Хотото. — Но, вообще-то, я пришёл, чтобы дать тебе имя.

— Спасибо, — ответил пчелиный голос. — Но у меня уже есть имя. Меня зовут Зубагайл. Возможно, ты даже слышал обо мне.

— Зубагайл? — удивился Хотото и только тогда вспомнил, что весь лес ищет это странное существо, что тому, кто его поймает, достанется поляна Травяной Океан. — Я слышал. И все здесь в лесу слышали. Зачем ты вернулся?

— Раз в сто лун я возвращаюсь сюда. И всегда в конце лета. Чтобы посмотреть на зверей, на то, как они изменились. На то, как они живут. Я жду своего часа, чтобы прийти и остаться. Но мой час ещё не настал.

— А можно мне посмотреть на тебя?

— Ты и так смотришь на меня.

— Но я ничего не вижу.

— Значит, это не так важно — видеть. Зато ты слышишь меня.

— Но, вообще-то, я пришёл на сияние. Что это такое сияет на тебе? Я думал, это звезда…

— Это мой глаз. Он у меня всего один, и я им смотрю. Я вижу, что ты похож на камень, только с лапками.

— У меня такой панцирь. Я броненосец.

Зубагайл помолчал. А потом ещё тише произнёс:

— Я помню время, когда в здешнем лесу обитали разные звери: тамарины, муравьеды, тапиры, койоты, пумы и даже красивая птица такахе. Но они больше не живут здесь. Разбрелись по другим землям. И мне кажется, совсем забыли о тех днях.

— Ты, наверное, много всего помнишь, раз ты такой древний, как говорят у нас в лесу! — сказал Хотото.

— Я и есть память. Бесценная лесная память! Кто-то её боится, кому-то она интересна, но большинству здешних жителей нет до неё никакого дела. Они слишком заняты своими норами и запасами на зиму, чтобы подумать о том, что было в прошлом.

— Мне интересно это узнать, Зубагайл! Расскажи!

— Правда? Что ты хочешь узнать?

— Самое важное. Чтобы потом написать об этом.

— А ты умеешь?

— Ну… я веду заметки про звёзды и планеты. Царапаю когтем по коре. У меня специальный коготь. Я заточил его о камень.

Зубагайл сделал долгий вдох и пчелиным голосом, — а другого у него и не было, — рассказал броненосцу свою историю. А ещё рассказал о прежней жизни в этом лесу, о зверях и птицах, которые разбрелись по другим землям, о предках самого Хотото.

Ночь двигалась к рассвету, и, хотя по-прежнему было темно, в воздухе уже запахло утренним пробуждением. Броненосец особенно любил это время, когда звёзды как будто сияют из последних сил и ты смотришь на них, смотришь, не можешь насмотреться, но вдруг мгновение — и они все растаяли, превратились в рассветную дымку.

— Спасибо тебе, Зубагайл, — сказал Хотото. — Мне, конечно, немного жаль, что моя звезда оказалась твоим глазом, но история, которую ты поведал, тоже немножко звезда. И я обязательно её запишу.

— Я думал, никому здесь не нужна моя история, — прошептал Зубагайл. — Только я прошу тебя: ничего не говори обо мне и о том, что узнал.

— Но почему? Ведь это всё изменит! Всё станет по-другому!

— Нет, — ответил Зубагайл. — Они должны сами понять. Они должны захотеть что-то изменить. И тогда придёт мой час. Просто ещё не время. На рассвете я уйду. А пока посижу и посмотрю вокруг.

— Слушай, Зубагайл, — сказал Хотото, — лучше уходи прямо сейчас! За тобой охотится весь лес. Тому, кто тебя поймает, кабан Вупер обещал поляну Травяной Океан!

— О! — обрадовался Зубагайл. — Как мне повезло, что ты меня нашёл и предупредил! Спасибо тебе, броненосец. Твой предок был славный зверь! Помни о нём. Когда-нибудь я вернусь сюда, и другие звери тоже вернутся. Однажды меня не захотят ловить, а захотят слушать. Однажды мне поверят. И я буду жить в самом мирном лесу, и ты найдёшь меня там.

И он ушёл в темноту, слился с ней, сделался ночью, которая вот-вот превратится в утро. Зелёно-жёлтая звезда погасла.

История Зубагайла, записанная броненосцем Хотото

Вряд ли кто-то в Пурпурном лесу сказал бы вам наверняка, кто такой Зубагайл, откуда он и почему его нужно бояться. А если бы вы задали здесь такие вопросы, то на вас посмотрели бы как на приезжего чудака, который только что ступил в этот лес и понятия не имеет о самых простых вещах, знакомых каждому местному жителю едва ли не с первого вдоха.

Но, как бы то ни было, у всего есть своя история. Нужно только знать того, кто её расскажет.

История Зубагайла началась в те далёкие времена, когда герои легенд и преданий ходили по земле, смеялись, печалились, размышляли за ужином о новых подвигах. Они и представить не могли, что через тысячи лет их имена всё ещё будут напоминать о смелости одних и малодушии других, о том, что если кто-то выбирает тёмную сторону, то кто-то другой непременно отыщет дорогу к свету. Одни герои сражались, истекали кровью, побеждали злых правителей, чудовищ, заезжих бандитов, а другие ни разу и не держали меча в руках, но всё равно считались героями — за храбрость, которую можно проявить не только в бою, за дерзость говорить правду. Вот как раз таким и был Каменноглазый Ирм.

Подвигов он не совершал, а всё, что делал, — бродил по городу, наблюдал за людьми и переводил их поступки, настроения, желания, радости, обиды, предательства и верность на язык песен. Эти истории он пел под мелодии джамбузизы — кленовой дощечки с пятью струнами. Люди слышали сказания Каменноглазого Ирма, узнавали в них себя и страшно его ругали: какое он имеет право петь про то, что торговец обманул покупателя, что врач не разобрался в болезни и погубил больного, что судья за деньги оправдал виновного, что учитель не любит детей, что люди друг друга не слышат, не понимают, что жрец не верит в бога, что в военных походах можно завоевать чужие земли, но при этом потерять свою собственную?.. И тогда люди бросали в него камни, ветки, гнилые плоды, выливали на него грязную воду со своих высоких этажей. Но и там, на высоте, за толстыми стенами, не могли они спрятаться от песен Каменноглазого Ирма и белели от злости и краснели от ненависти.

Впрочем, не все его прогоняли и желали ему поскорее сгинуть где-нибудь в тёмном лесу. Кто-то же назвал его героем? Кто-то же сохранил его имя? А те и сохранили, кто хотел, чтобы правда звучала, но у кого не хватало смелости на этот звук, не хватало голоса. Вот они и передавали истории об Ирме Каменноглазом от одного поколения другому, чтобы во всякие времена среди людей появлялся кто-то похожий на него.

По одной из таких легенд, Ирм Каменноглазый бродил не один, а со своим другом — лесным празверем по имени Зубагайл. Этот празверь не такой, как прочие животные: передвигается он на задних лапах, как человек, но передние лапы у него длинные — почти до земли; если подойти к нему близко, то он станет ростом со столетнюю корабельную сосну, а стоит отойти подальше, как он делается ниже и ниже, пока совсем не исчезает из виду. Шерсть на нем свисает спутанными клочьями, в которых поселились певчие пчёлы. И чем вы ближе к Зубагайлу, тем громче поют его пчёлы. И звучат они, как будто из глубины, как будто это земля гудит, раскрыв чёрную-чёрную пасть. А сам он от рождения был безголосый, беззвучный, и неизвестно, что у него на уме, потому что он всё время молчит. Глаз у Зубагайла был всего один и скрыт за шерстью, поэтому никто его не видел и никто не знал, что там прячется, какая тайна, но все были уверены, что в нём поселился ужас и что ни при каких обстоятельствах нельзя в него заглядывать, иначе погибнешь, пропадёшь, сгинешь.

Но Ирм не боялся празверя. И даже в их первую встречу не испугался. Как-то раз раненый Зубагайл прихромал на площадь Старого Фонтана, где часто отдыхали жители городка. Из грязной звериной лапы торчал осколок стекла и капала синяя кровь. Увидев Зубагайла, все разбежались с криками и проклятиями — никому не хотелось приближаться к огромному, лохматому чудовищу или — что хуже всего на свете! — увидеть его глаз. Один только Ирм подозвал его к себе, вытащил осколок из тяжёлой лапы, промыл рану, а потом и вовсе расчесал Зубагайла, погладил его и накормил. Никто прежде не гладил Зубагайла, никто не называл его красивыми человеческими словами.

С тех пор стал Ирм ходить по городу с Зубагайлом. Но если самого Ирма с его вечно звучащей джамбузизой ещё как-то терпели, то с таким зверем места среди людей ему не оказалось. Их прогоняли отовсюду, кричали на них, бросали комья земли, а однажды ночью, когда Ирм и Зубагайл спали в заброшенном сарае у поля, люди построили высокую каменную стену вокруг города — такую высокую, что даже Зубагайл, который умел становиться ростом с корабельную сосну, и тот оказался ниже этой неприступной стены.

Ирм и празверь оказались за пределами города, и идти им было некуда. Вернее, они могли идти куда угодно, и они ещё никогда не были такими печальными, такими одинокими, такими свободными и такими счастливыми.

Певец и Зубагайл отправились на пустырь, который простирался за большой беловерхой горой. И там, на этом пустыре, они решили создать лес для всех зверей, в котором бы все жили в мире и радости — и хищники, и слепые подземные грызуны, и когтистые птицы, и червяки, и даже певчие пчёлы, что обитали в спутанной шерсти Зубагайла. Семечко за семечком стали они высаживать сосны, и выросли сосны, и их пурпурные шишки зажглись под самыми облаками. И пришли к ним звери — со всех концов света: муравьеды, слоны, пантеры, броненосцы, северные олени, песцы, бегемоты, рыси… Каждый зверь приносил по семечку из своих земель, и стали в их лесу расти и южные деревья — высокие, с широкими листьями, с ароматными белыми цветами, — и северные — пониже, робкие, с нежной, хрупкой листвой. И стали звери жить в этом лесу, и всё было у них хорошо, а Ирм и Зубагайл радовались и думать забыли о том, что когда-то их прогнали из города, что когда-то им было одиноко и страшно. Ирм выучил звериный язык и поселился в пещере у подножия горы, стоявшей неподалёку от леса, а Зубагайл жил где придётся: он не умел любить какое-то одно место и обустраивать дом. И по-прежнему он прятался ото всех и никому не смотрел в глаза, кроме Ирма: так он привык, так ему было спокойнее.

После того как всё в лесу устроилось, Ирм снова взял джамбузизу и принялся петь — уже на зверином языке — о том, что видел. А видел он и хорошее, и разное. Были, например, среди зверей благородные — те, кто помогал слабым, кто пускал в свою нору бездомных, кто делился добычей. Но были и хитрецы, плуты, воришки, предатели, зачинщики драк и даже войн — те, для кого не существовало Закона общего леса, закона, по которому звери должны жить в мире, радости и согласии. Появились среди лесных обитателей недовольные правдивыми песнями старого Ирма, но больше всех злился кабан Розарио. Он задумал стать звериным властелином, а Ирм с его джамбузизой ему очень мешал. Вдруг он споёт о том, о чём никто не должен знать? Вдруг он раскроет все его гнусные тайны? И после таких песен звери не выберут Розарио своим властителем, а, напротив, прогонят его.

Розарио мечтал о власти, и никто не должен был стоять у него на пути! Он пожелал переписать Закон общего леса и подчинить всех своей воле, чтобы не было больше звериного братства, а был бы он главным и все бы подчинялись ему одному. Чтобы он сам стал законом.

Первый шаг Розарио к мечте был жестоким. Однажды ночью он задушил новорождённого оленёнка — сына красивой оленихи Белой Лилии. Все в лесу её любили и даже верили, что она — потомок какого-нибудь звериного божества — такой она была благородной, гордой и прекрасной. В ту же ночь Розарио спрятал оленёнка в корнях далёкой сосны, что росла на краю леса, а сам наутро отправился к Белой Лилии — стал утешать её, пообещал, что непременно отыщет её сына, что никакому злу он не позволит твориться в их Пурпурном лесу. И повсюду Розарио разнёс весть о пропаже оленёнка и о печали несчастной Белой Лилии, и все подземные и небесные жители — и те, что селились в траве, и те, что строили гнёзда на самых высоких ветках, — заплакали вместе с Белой Лилией и отправились искать оленёнка.

А хитрый Розарио на третью ночь подкинул мёртвого оленёнка в пещеру Ирма и сделал вид, будто нашёл его там.

— Как же так? — возмутились звери. — Мы тебе так доверяли, Ирм!

— Как ты мог?

— Зачем тебе ребёнок Белой Лилии?

И тут вперёд вышел Розарио и сказал зверям:

— Кажется, я догадываюсь, в чём тут дело. Это ужасное преступление, и у него есть причины. Струны на джамбузизе Ирма стали старыми, и он решил их поменять. А знаете, из чего у него струны? Из жил молодых оленей! Вот он и убил сына нашей любимой Белой Лилии! Так накажем его!

— Накажем! — кричали звери.

— Накажем!

— Смерть за смерть!

Ирм ничего не понимал. Вернее, он и не хотел понимать. Ему было ясно, что здесь и сейчас творится какое-то зло и после того, как оно свершится, лес уже не будет прежним. Но Ирм ничего не мог изменить, а только вышел и тихо произнёс:

— Не нужно меня наказывать, потому что я не виноват. Но если бы я и был виноват, то неужели вы думаете, что моя гибель сможет вернуть оленёнка или сделать вас счастливее? Неужели вы думаете, что моя кровь утрёт слёзы несчастной Белой Лилии?

— Он пытается нас одурачить! — прорычал Розарио. — Не верьте ему! У нас есть доказательство! Оленёнок найден в его пещере!

Одни звери принялись неистово лаять, рычать, шипеть и топать в знак того, что Ирм Каменноглазый виновен, и что его нужно наказать. Другие же сомневались в словах кабана Розарио, но так как им не нравились правдивые песни Ирма, то они просто молча наблюдали за происходящим. Были и те, кто поверил Ирму, кто заподозрил неладное в таком яростном стремлении уничтожить его. Они просили не спешить и во всём разобраться, только их никто не слышал и все продолжали кричать:

— Долой Ирма!

— Наказать!

— Наказать!

— Наказать!

Гнев охватил зверей, и они закидали Ирма камнями, так что тот упал и уже больше никогда не смог подняться.

Звери ещё потопали немного, порычали и разошлись по своим норам — кто-то в радости, кто-то в смятении.

Розарио добился своего и стал правителем леса и всех зверей. Многие были счастливы, что никто не поёт правдивых песен и можно жить как вздумается — лишь бы дружить с Розарио. Другие просто молча приняли новый закон. А те, кто отказался дальше жить в лесу, ушли обратно в свои земли. И только броненосец, выходец из тропических лесов, сказал, что он хоть и не согласен с Розарио, но никуда не уйдёт из Пурпурного леса, который стал ему родным, а останется и будет жить в память об Ирме и о том времени, когда здесь, на этой земле, было звериное братство.

Одноглазый Зубагайл не сразу понял, что произошло. Через три дня после суда над Ирмом, на закате, празверь пришёл к своему другу и увидел, что тот лежит у входа в пещеру и жизни в нём больше нет. Понял Зубагайл, что никто уже не посмотрит в его глаз, никто не назовёт его добрым человеческим словом, никто не расчешет его спутанную шерсть, в которой гудят пчёлы. Тогда он поднял Ирма и стал расти, расти, пока не сделался высоким, как корабельная сосна. А потом он ушёл и унёс с собой Ирма. И никто никогда его с тех пор не видел. Времени прошло столько, что если бы минуты были каплями, то набрался бы целый океан. Все и забыли про странного празверя, кроме потомков кабана Розарио.

Из поколения в поколение в кабаньем семействе передаётся страх перед Зубагайлом. И при одном только упоминании его имени все кабаны гневаются и готовятся к войне. Потому что празверь Зубагайл, этот вернейший друг Ирма, знает то, что не должен знать ни один обитатель леса. И если правда однажды станет явью, тогда власти кабанов в Пурпурном лесу наступит конец. А пока время для правды не пришло и нужно подождать.

9

— Кот побери! Наконец мы тебя нашли! — проревела Сильвестра.

Звери вернулись к двум соснам и, не увидев Хотото, подумали самое страшное. Тогда они отправились на поиски друга все вместе: камышовая кошка, ёж с мышью, Крылан и тетерев со своей матушкой.

— Я уже представила, что ты попал в лапы Зубагайла! — кричала кошка. Она злилась и радовалась одновременно.

— Как хорошо, что ты живой! — пропищала Мус-Мус.

— А знаешь, найти тебя целым и невредимым в сто раз важнее, чем найти этого вашего Зубагайла! — сказал Крылан.

— Ёж тебе под брюхо! — пробурчал Ворчунль. Он так волновался за друга, что чуть не потерял все иголки.

— Как же я рад вас видеть! — Хотото всё ещё не мог пошевелиться. У него в ушах до сих пор звучал пчелиный голос Зубагайла. Но нужно было возвращаться к лесной жизни — жизни, в которой тебя ждут и любят друзья. — А это кто? — спросил он, глядя на тетерева и его матушку.

— Я Мохноног, тетерев.

— А я Софонисба!

— Будьте здоровы! — отозвался Хотото.

— Это имя такое! — объяснил Ворчунль. — И вообще-то сейчас тебе надо назвать этим именем твою звезду. Ну, ту, которую ты открыл!

— Пожалуйста! — взмолился Крылан. — Иначе мне конец!

— Как у вас всё успело запутаться за ночь! — удивился Хотото. — Я очень не хочу, чтобы с Крыланом случилось что-то нехорошее. Но, к сожалению, моя звезда погасла.

— Так! — Мохноног выступил вперёд. — Или ты сейчас же называешь звезду именем моей матушки, или я от вашей мыши с крыльями оставлю только писк!

Броненосец задумался. Звёзды уже таяли, и ярче всех на небе светила…

— У меня есть идея! — воскликнул он. — Видите этот шар за облаком? Самый большой, самый яркий! Это Луна.

— Мы и без лесных астрономов знаем, что это! — возмутился тетерев.

— Но она Луна в последний раз. Потому что отныне она будет называться…

— Софонисба! — подсказал ёж. — Он хорошо знал это имя: когда-то, в его далёком детстве, так звали его двоюродную тётку. Но с тех пор, кажется, это имя больше никогда и нигде не звучало.

— Точно! — подхватил Хотото. — Только представьте: утром все лесные звери соберутся, посмотрят на небо и скажут: «Софонисба спряталась. Новый день пришёл!» А вечером они снова поднимут головы и воскликнут: «Софонисба вышла! Начинаем ночную охоту!» И время будут исчислять Софонисбами. И любоваться по ночам тоже станут на Софонисбу!

— Соглашайтесь! — вмешался Крылан. — Это гораздо лучше, чем какая-то никому не известная звезда! Это, можно сказать, вселесная слава!

Тетерев с матушкой согласились и, невероятно довольные собой, отправились восвояси. А броненосец, ёж, полевая мышь, Крылан и камышовая кошка медленно и устало побрели к своим двум соснам.

— Как думаете, это Кривозуб поймал его? — беспокоилась Сильвестра. — Или кто-то другой?

— Не знаю… Странно, что его нигде не было! — вздохнул Крылан. — Ни у муравейника, ни у сосны, ни у оврага…

— Иголку тебе в холку! — буркнул ёж. — Ты ведь так и не долетел до сосны! Может, он там как раз и сидел!

— Нет! Не было его там! — сказал вдруг Хотото. И все посмотрели на него.

— Откуда ты знаешь? — спросила Сильвестра. — Ты что-то видел? Что-то слышал?

Хотото помолчал, и эта тишина жужжала у него в ушах, как певчие пчелы.

— Не видел! — ответил он наконец. — Просто мне кажется, его вообще не было!

Утром по лесу разнеслась весть о том, что никто так и не сумел раздобыть Зубагайла.

— Ну хотя бы поляна не досталась Кривозубу! — обрадовалась кошка.

— А жаль, что теперь у нас не будет безопасного местечка, — вздохнул Крылан.

— Но почему? — не унимался ёж. — Почему его так никто и не нашёл? Тысяча ежей!

— Просто ещё не время, — ответил Хотото. — Значит, ещё не время.

Фью. Ноябрь

Листья на деревьях всё желтели и желтели, начался листопад, зашумели осенние ветры — настала поздняя осень. ˂…˃…В холодном воздухе кружилась только бабочка, последняя в этом году[1]

Г. Х. Андерсен

Только не это.

Пожалуйста, только не это!

Нет! Нет-нет! Нет! Я не хочу!

Не бросайте меня!

Не оставляйте меня!

Братцы-перья!

Мне будет холодно одному!

И как же далёкая страна?

А красивая южная река?

А крик морских чаек?

Утка, пожалуйста!

Дорогая утка!

Я не хочу!

Не хочу!

Не хочу-у-у-у!

В первый день последнего осеннего месяца в небе появилось пёстрое перо. Его обронила дикая утка, которая вместе со стаей летела в нежную южную страну.

В паутине синего паука — осень,

И в утином крике издалека — осень,

И у речки, среди камней, — осень,

И в тяжёлом жёлуде у корней — осень,

А внутри меня — август, август,

И поэтому я так радуюсь,

И поэтому так тепло мне,

И поэтому так светло мне,

И поэтому звёзды, что астры,

Распускаются жёлтым,

Красным,

И горят до самого до рассвета,

Не осенние —

Звёзды лета!

Перу вовсе не хотелось прощаться с тёплой уткой: там, среди других перьев и пуха, на тёплой утиной груди, ему жилось спокойно, безмятежно. Там у него даже было звание — покровное перо первого ряда! И имя — Фью.

Это имя досталось перу неслучайно.

Однажды старый селезень, вернувшись с зимовки, рассказал друзьям и подругам про далёкую тёплую реку — Фью-ме-воль-тур-но, как её называют местные утки.

«И течёт она, такая красивая, по городам, под каменными мостами, мимо старых зданий, то вправо возьмёт, то влево — длинная-длинная, широкая, древняя!

И впадает она в солёное море, по которому ходят большие корабли, а над ними летают великие чайки — не чета нашим озёрным!

И кричат эти чайки так громко, что волны останавливаются на полпути, а рыбы в страхе залегают на дно.

Но и утки в тех краях тоже не отстают!

Бока у них жирные, круглые, согретые южным солнцем, и плавают они по той реке важно, как птичьи короли, и никого не боятся, а наоборот — над всеми они хозяева!»

Утки слушали, разинув клювы, а потом разгорячились, захлопали крыльями, замекмекали и разом опустили головы под воду. Вынырнув, они уже забыли про неведомую реку и отправились по своим озёрным делам.

Но пёстрое перо не смогло легко расстаться с рассказом про Фью-ме-воль-тур-но. И с тех пор, пролетая над озером, оно мечтало, чтобы вода не заканчивалась за островком у дороги, а длилась и длилась — до самого моря. Перу нравилось думать, что на свете есть то, что никогда не заканчивается. Эти мысли делали его счастливее.

Река, которая впадает в море,

На неморские реки не похожа:

Солёный ветер шепчет ей истории —

Мурашки по речной прозрачной коже,

А без таких историй жить не может

Река, которая впадает в море.

И рыбы в той реке чуть-чуть морские,

И водоросли,

И ракушки тоже,

И снятся им подводными ночами

То крики чаек

Над белыми волнами,

То корабль с пурпурным флагом,

Что вот-вот причалит,

И все кричат

На берегу

И машут —

Руками,

Цветами,

Шарами

Воздушными…

Любая утка на реке

Вам скажет:

«Послушайте,

Как хорошо, когда впадает

Жара в прохладу,

Ночь — в утро,

Грусть — в радость,

Дорога — в лес.

Как хорошо, когда на свете есть

Так много песен и историй.

Как хорошо, когда река

Впадает в море!»

Пёстрое перо ещё нигде не было, ничего не видело, кроме озера, где родилось, и тихонько мечтало о приключениях и далёких невероятных полётах. Оно то и дело вспоминало рассказ старого селезня, с выдохом повторяя название реки: «Фью, Фью, Фью…» Только продолжение слова оно забыло, и другие перья так его и прозвали — Фью. Долго же они смеялись над своим впечатлительным братом: им было всё равно, что там, за пределами уютной утки, — родное ли озеро, небо ли, земля ли далёкой страны.

«Ну и смейтесь! — думал Фью. — Зато больше ни у кого из вас нет такого свистящего имени! Вообще никакого имени нет!»

У пера было три дома.

Первый — сама утка: тёплая, мягкая, родная. Фью нравилось слушать, как стучит её сердце, как она перебирает лапками в воде и причмокивает клювом.

В утке жило много перьев: большие и поменьше, яркие, с фиолетовым отливом, и неприметные, серо-коричневые; были перья с тяжёлым жёстким стержнем и лёгкие, пуховые — желтоватые, бурые, цвета молочного мороженого. Фью обитал на утиной груди и был гораздо легче, чем его сильные, крепкие братья, которые жили в крыльях и хвосте. Он никогда не участвовал в спорах маховых перьев на крыльях с рулевыми — в хвосте:

— Ну и куда бы вы без нас улетели? — с вызовом спрашивали братьев маховые перья.

— Мы хотя бы разбираемся в направлении полета! — отвечали рулевые.

— Больно нужно знать, куда там свернуть, если ты вообще не летишь! — ухмылялись маховые.

А в это время утиный пух вздрагивал и шептал:

— Конечно, правы те, кто в хвосте! — Но тут же добавлял: — И те, кто в крыльях, тоже правы!

Фью не вмешивался в споры, а просто молча радовался, что у него есть такая пёстрая и всё-таки дружная семья.

Другой дом был в воображении. Это та самая река, чьим именем прозвали его братья-перья. Фью ещё не видел её, но уже успел полюбить за ласковую воду зимой, за старинные каменные мосты, за изгибы и путь к солёному морю.

А третий дом Фью любил не за что-то, а просто так. Здесь, к югу от северо-запада, где старательно строят гнёзда большекрылые аисты, где деревянные дома помнят грохот карет по мостовым, а луга и поля тянутся за горизонт, здесь, на островке в середине Чёрного озера, родилась его утка.

Здесь и сам он впервые увидел, как в июньской воде переливается солнце, как огромное старое дерево на обрывистом берегу отражается в озере, обнажив кривые, сильные корни, — будто хочет сделать шаг вперёд и поплавать вместе с утками. Фью побаивался этого дерева — ночью оно выглядело особенно страшным, — но в то же время считал его своим родственником. «Ну и что, что оно не умеет летать! И потом, это ещё нужно доказать. Может, по ночам, когда никто не видит, оно летает над озером или даже над целым миром. А утром не успевает вернуть корни в землю — так и торчит, точно вот-вот сорвётся в воду!» Фью знал наверняка: если вдруг однажды это старое дерево не вернётся из своего ночного полёта, если однажды земля не примет его обратно, то всё здесь станет другим: и берег, и островок в озере, и само озеро, и даже утки. Всё сделается обычным и утратит связь друг с другом. Придётся заново учиться понимать это место, обживать его, делать его родным. Поэтому он любил дерево, любил даже свой страх и трепет перед ним.

Давно кора бы

Рассыпалась в труху,

Но держит что-то.

Оно похоже на корабль

Древнего флота,

И викинги на нём ночами

Пируют звонко,

Цветные рыбы косяками

Плывут вдогонку.

А злую землю не унять,

Шипит: «Пора бы

И на покой!»

Ей не понять:

Оно — корабль!

И так не хочется ему

Стоять на мели.

Не торопи его, земля,

Ведь ты — сильнее.

Место, где пёстрое любопытное перо появилось на свет, было таким красивым, что никаких слов не хватит описать его — ни утиных, ни человеческих. На небе ли, на земле не было для пера ничего роднее, ничего прекраснее Чёрного озера, в котором отражается не только огромное старое дерево, но и крохотный замок императора, правившего целую вечность назад. Больше всего в этом замке Фью нравилась высокая башня с флажком на красном шпиле и широкие окна, что смотрели прямо на озеро. Иногда по вечерам Фью так долго вглядывался в них, что ему казалось, будто в пустоте старинных комнат появляется призрак хозяина замка.

Возле замка всегда было много людей. Одинокие и в компаниях, нарядные — в шляпах, с зонтами, с бусами — и такие, как будто вышли на прогулку у дома, надев первое, что попалось, — они шумели, смотрели то на замок, то на уток, кидали им хлеб. Всякий раз Фью боялся, что вот сейчас его утка съест слишком много хлеба, станет тяжёлой, неповоротливой и не сможет взлететь. Тогда ей придётся зимовать на озере, холодить лапки об лёд, искать еду на замёрзшей земле и, конечно, забыть о далёкой тёплой реке, которая уходит в море. Но, по счастью, его утка была медлительной и нерасторопной, и хлеб чаще всего доставался её более шустрым и ловким братьям и сёстрам. «Ну и ладно! Это вовсе не полезно! Это даже вредно!» — успокаивала себя утка, постукивая клювом, и деловито ныряла, поднимая к небу пуховый зад.

Фью любил погружаться под воду вместе с уткой: холодные капли обнимали его, пытались зацепиться, но соскальзывали, и он всегда выныривал на свет сухим.

Как же это здорово! Из воды — и в небо!

С высоты утиного полёта Фью видел озеро, птичий островок на нём, замок с башней и луг, на котором синели незабудки, садик с розовыми кустами, улицу с резными деревянными домами и дальше, дальше — красивый город с птицами и людьми. Летнее солнце согревало его — до самой тонкой, самой невесомой пушинки.

А по вечерам на озере становилось прохладно. В середине июля, прощаясь с белыми ночами, небо обретало нежный синий цвет — уже не светлый, как в июне, но ещё и не обычный, ночной. И на этом синем небе стаи чаек казались белыми лепестками, которые кто-то случайно разбросал среди облаков.

Перед сном его утка по привычке опускала голову в воду, искала что-то вкусное, догадываясь, впрочем, что никакая еда ей уже не попадётся. Но она всё равно причмокивала, жевала пресную ряску, а потом прятала голову под крыло.

Только утиный сон был хрупким. От каждого шороха, от всякого взмаха крыльев и плеска воды утка вздрагивала и оглядывалась: не все ещё спали на озере. Одни птицы с шумом садились на воду, другие — взлетали, птенцы копошились у островка, поросшего высокой травой. Даже глубокой ночью утка спала лишь наполовину: то правый, то левый её глазок чутко следил за всем, что происходит вокруг. Слух её всегда был настороже, крылья, а значит и перья, — всегда наготове.

Но в редкие минуты, когда всё же наступала утиная тишина, Фью казалось, что нет на свете места спокойнее и нежнее, чем Чёрное озеро.

Накинется, бывает, грусть,

Как дикий зверь —

Средь бела дня,

И лапой прижимает —

Хрусь,

И нет счастливого меня.

И я лежу, лежу, и вот

Врастает в землю мой живот,

Я будто бесполезный груз,

И, кажется,

Не поднимусь,

Не разбегусь

Я никогда.

О, грусть!

Но я глаза закрою:

А там, внутри, — такое!

Там радость меня не бросила,

Там бесконечное озеро,

Там камни греют бока,

Там над водой — облака,

От самого солнца до дна —

Утиная тишина.

С пернатыми помолчу.

Взлетаю.

Лечу.

Как ни пытался Фью удержаться за любимую утку, но всё же ему не повезло, и он оторвался и выпал из дружной семьи перьев и пуха.

А может, наоборот, ему повезло?

Только он пока ещё ничего не понял. Снаружи было холодно, и Фью растерялся: он не знал, куда ему теперь лететь.

Ему стало

страшно,

грустно,

одиноко,

зябко,

неуютно,

непонятно.

Фью улетал всё дальше и дальше от шумной стаи.

Но больше всего на свете ему хотелось вернуться на прежнее место — поближе к знакомому стуку утиного сердца. Он даже согласился бы без перерыва на сон слушать споры братьев и вздохи пуха — лишь бы снова оказаться дома. В тепле и спокойствии. Лишь бы снова у него появилась мысль о тёплой реке в далёкой солнечной стране. Ему показалось, что эту мысль у него забрали, вырвали из его нежных пушинок и бросили в ледяную воду.

А всё же ничего не поделаешь: листок, который упал с ветки, снова на ней не вырастет. Так и перо не сможет вернуться в свой тёплый птичий дом, в котором бьётся торопливое сердце.

Фью думал, что он

Больше никогда

Не встретит свою утку,

Не согреется,

Не найдёт дом,

Не подружится,

Не обрадуется,

Не будет мечтать,

Как вдруг

Он увидел

НЕБО.

«Странно, — решил Фью. — Я, кажется, уже давно лечу. И только сейчас понял, что я лечу — по небу. И что оно красивое! Разное».

Я лечу по небу, лечу,

Я не знаю, где запад, а где восток,

То ли солнце садится, то ли восход,

Невесомый маленький самолёт —

Я лечу по небу, лечу.

И плывут облака, облака

Налегке,

Нет печалей у них в голубом далеке —

Только солнечный свет.

Я кричу им: «Привет!»

Я кричу им: «Пока!»

Я лечу по небу, лечу.

И не знаю я,

Что там и кто впереди,

Но сейчас

Ты с земли на меня погляди,

Помаши мне и улыбнись!

Здесь такая красивая высь!

Здесь бело,

И светло,

И пестро,

И простор,

И лечу я по небу —

Простое перо —

Серой утки родное перо.

Фью замер от удивления — перед небом, перед его красками, его неровным дыханием, его бесконечным движением.

— Ты кто? — пропищал рядом с ним голосок.

Перо огляделось и поначалу не поняло, кто это к нему обратился. Но потом всё же увидело что-то маленькое, белое, почти прозрачное, с едва различимым узором внутри.

— Я утиное перо по имени Фью! Выпало и лечу. А ты?

— Снежинка.

Фью никогда прежде не видел снежинок и про снег знал только со слов уток, которые беседовали однажды на рассвете в самом начале июня.

«Лишь бы успеть до первых холодов! — озабоченно сказал селезень, подёргивая завитком на хвосте. — В прошлом году снежинки появились раньше обычного!»

«Мек-мек! — согласилась утка. — Нужно бы вылететь пораньше».

«А вот кряквы с Белого озера остались тут на зиму, слышала?»

«Мек-мек! — подтвердила утка. — И ничем хорошим это для них не кончилось! Лично я больше всего на свете не хотела бы встретиться со снегом! Ни с единой снежинкой! Мек-мек!»

С тех пор Фью побаивался снежинок и представлял их себе злобными существами с острыми клыками. От их укусов, думал Фью, в утках застывает кровь, и они тут же становятся как камни и замертво падают на дно.

— Снежинка? — удивлённо переспросил он.

— Ну да, — смутилась снежинка. — Так мне сказали в облаке, где я родилась.

— И у тебя нет острых клыков?

— Не знаю. Вроде бы нет, — ответила снежинка. — Но, может быть, и есть. Как они выглядят? Я просто совсем, совсем ничего не знаю о мире. Кроме того, что очень хочу увидеть землю. Какая она? Скажи!

Фью задумался.

«Утка моя всё дальше и дальше, — вспомнил он. — Скоро она прилетит в южную страну, ступит на тёплые камни, от которых пахнет листьями высоких нездешних деревьев, солнцем, спокойствием». Он с тоской подумал, что так и не успел узнать, какой он — южный берег, но зато полюбил запах весенней земли у его родного озера: от неё пахнет не спокойствием, а, наоборот, волнующим ожиданием: вот-вот станет по-настоящему тепло, и червяки уже зашевелились, и корни очнулись от долгого сна, и дожди пролились на эту землю — она вздохнула, раскрылась солнцу. Только память о снеге ещё жива, и последние зимние сны летают над высокой травой. Скоро-скоро они совсем исчезнут, растворятся в жарком воздухе. Фью любил слушать, как утка ходит по весенней земле. Он чувствовал себя частью этого берега, этой воды и наступающего долгого лета.

Что важнее всего для земли?

Первый дождь после долгой зимы,

Первый хрупкий и робкий росток,

Первый — сонный ещё — ручеёк,

Первый летний рассвет над сосной,

Первый гриб на поляне лесной,

Первый шорох листвы у ствола,

Первый зверь, что уснул до тепла,

Первый снег, что летит не спеша,

Первый

Шаг.

Он хотел было рассказать про землю своей новой приятельнице — снежинке, но её больше не было рядом: она улетела или растаяла. Первые снежинки часто тают, так и не коснувшись земли.

Фью позвал её:

— Снежинка-а-а!

Но вместо тонкого голоска в ответ он услышал вой холодного ветра.

— Ты какой? Попутный или встречный? — спросило у ветра пёстрое перо.

— Разве теперь это для тебя важно? — ответил ветер. — Теперь ты само по себе, и тебе всё равно, куда лететь! Теперь для тебя всякий ветер — попутный!

Когда Фью жил в семье, они с братьями обсуждали ветер. Он слышал, как рулевые перья переговаривались в хвосте: «Правый-правый! Ветер сменил направление! Включаем усиленный режим!» или «Левый рулевой! Бери западнее против ветра!» А маховые перья в крыльях любили пошутить — как всегда — над братьями в хвосте. «Таким ветром только рулевых пугать!» — смеялись они, когда ветер усиливался. Или вот ещё: «С этим ураганом наша утка останется без хвоста!» А бывало и так: «Теперь дует как надо! Утку подгоняет, и нам легче!»

Но сейчас… Фью не знал, куда он летит. И если ветер направится на юг, то и он с ним; а если — на север, значит, и он туда. Фью стало грустно: он привык, что ему всегда известно направление. И без этого знания он чувствовал себя неуютно, как если бы человек вышел на улицу в одной пижаме. Или даже без неё!

А ветру — хоть бы что! Где ему понять одинокое перо?

У-у-у-у-улечу я далеко,

Захвачу я об-ла-ко

Серое — с собой!

Станет это облако

Тучей дождевой

И прольётся

На сову,

На листву,

На траву

И на чью-то непокрытую

Го-ло-ву.

А я ветрище —

Вдаль-летище —

Грозный Ветробой!

Буду я деревья гнуть,

Нагоню на город жуть,

Нагоню на город мрак,

Распугаю всех собак,

И синиц, и воробьёв,

И нечёсаных котов!

А я ветрище —

Вдаль-летище —

Страшный Ветробой!

Пробегу по серым крышам,

Постучусь в ночные окна —

Все пускай меня услышат,

И зажмурятся, и охнут,

Вздрогнет недотрога-кактус,

Под столом сожмётся такса,

Но ты сиди, и радуйся,

И размышляй о том,

Как хорошо, когда есть дом,

Любимый, тёплый дом!

А я ветрище —

Вдаль-летище —

Дикий Ветробой,

Умчусь на север,

Ту-чу-чу

Я прихвачу

С собой.

— Да ладно тебе! Не кисни! — сказал ветер. — Подумаешь, бросили тебя! Зато теперь ты свободный! Теперь с тобой может приключиться любая невероятная история! А в утиной стае — только путь на юг и обратно. Я, конечно, не тёплая птица, зато я умею летать быстрее любой утки! Вот так! — И ветер подхватил перо, закружил его, поднял до самого облака — со скоростью, не знакомой рассудительной водной птице.

Ветер ещё немного покружил Фью и опустил его на крышу высокого дома.

Здесь было пустынно и одиноко.

Перо огляделось.

Антенна на крыше дома напоминала древнее животное — голодное и потому худое, — одни острые кости торчат.

Перо подумало: «Как бы это было здорово, если бы на крыше росла зелёная радостная трава. И утки, летящие в далёкие страны, могли бы отдыхать на этой траве, и скворцы, и трясогузки, и даже дикие лебеди. А ещё животное-антенна стало бы её жевать и, может, сделалось бы большим и упитанным. И когда бы на крышу садились голуби или воробьи, это животное пугало бы их так: “Р-р-р-ру-у-ур-р-р!” Уток бы оно не пугало. Потому что утки — бесстрашные: они не боятся даже долгих перелётов, а животного на крыше — и подавно!»

«Вот если бы на крыше росла трава, мне бы сейчас было веселее и теплее! — решил Фью. — Здесь, над городом, солнце как будто ближе, и можно смотреть на него, греться, радоваться. И слушать, как внизу гудят машины, как кто-то громко разговаривает, кто-то раскрывает зонт, шлёпает по лужам, бежит, торопится или, наоборот, ступает медленно и тяжело».

Если б на крыше каждого дома

Росла хоть бы маленькая трава —

Робкая, редкая, невесомая,

Невысокая, — так что едва-едва

Её разглядишь с земли,

Но если росла бы она — могли

На крыше такой пастись овечки,

На крыше такой пастись барашки,

Тогда бы точно ушло навечно

Всё то, что больно, и то, что страшно.

Вдруг на крышу опустилась тяжёлая ворона. «Клац-клац-клац», — зацокала она лапами, застучала, замахала крыльями, пытаясь удержать равновесие и не скатиться с крыши. Но всё равно скатилась и — нырнула в воздух, как спортсмен с трамплина — в воду.

Неловкая ворона зацепила и пёстрое утиное перо.

Оно завертелось над домом и только сейчас увидело, что никакой травы на холодной серой крыше не было — ни травинки. И только сейчас оно убедилось, что древнее худое животное и не животное вовсе, а нечто похожее на корягу или сухую ветку.

«Жаль, очень жаль, — вздохнул Фью. — Этой крыше явно не хватает травы. Не хватает жизни».

«О-о-ой! А что это здесь так колется?» — подумал Фью, попав на широкую ветку грустной сосны.

Грустной эта сосна была потому, что ей очень хотелось общаться, но никак у неё это не получалось! Вокруг не росло ни одного высокого дерева — только пышные кустарники. И сосна задавала им вопросы, рассказывала о прошлом, делилась мыслями, но те ей не отвечали.

«Наверное, они считают меня слишком колючей, — вздыхала сосна. — Ещё бы! Такие красивые! Весной они наряжаются во всё белое, летом они зелёные и нежные, а осенью — красно-жёлтые, нарядные, как будто собрались на бал. Даже зимой, когда листья их покидают, они всё равно гордо смотрят на прохожих, и их тонкие, хрупкие ветви напоминают людям о прошедшем лете. А я что? Всегда одинаковая. Не то что эти королевские кустарники! Да я для них просто палка с колючками!»

«Что это она так презрительно к нам относится? — недоумевали кустарники. — Сколько мы её ни зовём, сколько ни приветствуем каждое утро, она даже не посмотрит в нашу сторону. Совсем зазналась! Думает, наверное, что мы никчёмные коротышки!»

Дело было в том, что они просто не слышали друг друга: слова сосны улетали вверх, к небу, а слова кустарников расползались по земле. Только никто из них о том не догадывался.

«И вот поэтому мне грустно, и вот поэтому я прошу тебя: расскажи мне про свои приключения! Не улетай!» — прошептала сосна пёстрому перу и вздохнула.

Если ты высокое-высокое дерево,

Значит, ты наполовину птица

И встречаешь тёмные облака с севера,

С юга встречаешь перистые.

Ветер холодный сильнее сильного

Дует в тебя, ветви взъерошивает.

Гордо стоишь ты у неба синего

На виду — одно-одинёшенько.

Если ты высокое-высокое дерево,

Значит, ты первым увидишь солнце,

Значит, и снег ты увидишь первым —

Верхушка твоя зажжётся,

Засияет снежинками разноцветными,

И укутает тебя белое облако,

Если ты к небу тянешь ветки свои,

Если ты самое-самое высокое.

Только Фью хотел рассказать сосне, что он выпал из тёплой утки, а прежде жил со своими братьями, что встретил снежинку, кружился с ветром, мечтал о траве на крыше, что он очень скучает по родному озеру и старому дереву и ещё по своей мечте о далёкой южной реке, как вдруг — пом! — откуда-то сверху упала старая шишка и задела ветку, на которой лежало перо. Ветка качнулась — и Фью покинул грустную сосну. Пролетая над кустарниками, он сказал им: «Сосна постоянно вам что-то рассказывает, а вы ей не отвечаете! Не обижайте сосну! Она колючая, но добрая!»

Кустарники затрясли ветками, засуетились, зашептались. Долго-долго ещё они обсуждали меж собой, в чём же дело, но в конце концов поняли: они с сосной просто не слышат друг друга!

Тогда они решили назначить знакомого поползня связным, чтобы он сообщал им новости сосны, а ей бы рассказывал о делах кустарников. За это они обещали поползню самое укромное местечко среди своих ветвей, защиту от голодных котов и грядущего холода.

А перо полетело дальше, дальше, дальше, мимо других деревьев, мимо высоких домов, пока не опустилось на железный подоконник, на котором были заботливо разложены хлебные крошки.

«Какое неуютное, скользкое место!» — подумал Фью и прикоснулся к стеклу. «На колючей сосне и то лучше! Она — из дерева, а не из холода! И пахнет радостно и звеняще».

А там, за стеклом, весёлый мальчик разглядывал большой жёлтый ёлочный шар.

— Только потом положи его в коробку. Пусть ждёт свою ёлку! — сказала мама мальчика.

Осенью ёлочному шарику, конечно, сил нет как скучно! Мальчик иногда воображал, что новогодние игрушки улетают после праздников куда-то на целый год и возвращаются из своего тайного места к середине декабря. А тут — первый день последнего осеннего месяца. И вот он! Новогодний шар! Такой хрупкий, одинокий, сверкает боками у него на ладони, не понимает, где он и зачем. Ведь кругом — ни снега, ни праздника.

Мальчик погладил ёлочный шарик, подышал на него и решил поторопить время, чтобы Новый год пришёл быстрее. Он тридцать раз прокрутил стрелки часов — как будто прошло тридцать дней и наступил декабрь, вырезал пять снежинок и повесил их на шкаф, нарисовал снегиря на белой ветке и приколол его кнопкой к стене.

Фью смотрел на то, что происходило в комнате, и удивлялся: «Зачем он устраивает зиму внутри тёплого дома? Жуки, растения, деревья — все засыпают на зиму. Утки улетают подальше от снега и холодов!»

В жёлтом свете ёлочного шарика Фью увидел солнце той южной страны, куда сейчас летела его родная утка. В этом ёлочном шарике он увидел радость.

В каждом ёлочном шарике

Зимний мир отражается:

Разноцветные варежки,

Из бумаги — фонарики

Белоснежные тихие

Города, и деревни,

И земля, и деревья,

И большие снежинки,

И замерзшие пальцы,

Санки, горки и льдинки,

След незримого зайца.

Наши зимние радости —

И большие, и маленькие —

В каждом ёлочном шарике

Навсегда сохранятся.

Мальчик принёс вату и решил приклеить её к подоконнику со стороны улицы: «Так шарик точно подумает, что уже зима»!

Он подошёл к осеннему окну и открыл его. Тёплый воздух выпорхнул из комнаты и, как невидимая метла, смахнул пёстрое перо с подоконника, и оно полетело дальше.

Как же понравилось Фью лететь над землёй — так, чтобы не слишком высоко, но и не низко. Облака, крыша, верхушка сосны и окно остались уже далеко над ним, но и до земли ещё было целое приключение!

Так бы, может, и летело перо долго-долго, может, и до южной страны долетело бы — кто знает? Но вдруг с неба спустился ноябрьский занудный, долгий дождь.

Тяжёлые капли прибили перо к шляпе господина в синем плаще.

«Фух! Здесь хотя бы можно отдохнуть, — подумал Фью. — Лежишь себе, а тебя везут. Только вот очень сыро!»

Господин как будто услышал своего случайного пассажира и громко щёлкнул зонтиком.

Пёстрое перо оказалось под чёрным куполом.

«Надо же, как быстро настала ночь!» — удивилось оно и уснуло.

И приснился ему сон. А во сне

Большое перо летело по небу.

Увидев снежинку, спросило:

«Можно я буду пером твоей нежности?»

«Нет, — сказала снежинка. — Мне не нужно».

Большое перо летело по небу.

Услышав ветер, спросило:

«Можно я буду пером твоей силы?»

«Нет, — задумался ветер. — Мне не нужно».

Большое перо летело по небу.

Увидев крышу, спросило:

«Можно я буду пером твоей высоты?»

«Нет, — ответила крыша. — Мне не нужно».

Большое перо летело по небу.

Увидев сосну, спросило:

«Можно я буду пером твоей зелени?»

«Нет, — сказала сосна. — Мне не нужно».

И столько раз перо услышало эти слова —

Острые-острые,

Точно клыки сосулек,

Что сбилось со счёта:

«Не нужно, не нужно, не нужно».

А потом оно упало с неба.

(Иногда это даже неплохо — упасть!)

И кто-то поднял его

И согрел.

«Можно, я буду пером твоего крыла?»

«Но у меня нет крыльев».

«Тогда пером твоей тёплой руки,

Самой тёплой в мире руки».

Дождь закончился. Высокий господин сложил зонтик, снял шляпу и стряхнул с неё капли. Вместе с каплями со шляпы упало и утиное перо. Оно было сонным и ещё не успело понять, что это с ним произошло, как вдруг оказалось на качелях.

«Как же тут зя-я-ябко! — подумало перо. — И как хорошо было во сне!»

«Скирип-рип-рип, скирип-рип-рип», — тихонько вздыхали качели на ветру. Давно никто на них не садился, никто не раскачивался, не взлетал к небу. А качели неизменно гордились тем, что умеют подниматься в воздух, приближаясь к облакам.

«Горка что? — важно скрипели они. — С неё можно только скатиться. И вертушка тоже так себе: крутится и крутится у самой земли — ни ввысь, ни вдаль. В песочнице скучно, и на железном корабле тоже скучно: он просто стоит на месте, и руль в нём ненастоящий! А вот мы ближе всех к небу! Мы почти научились летать!»

Иногда качели мечтали о том, что кто-нибудь сильно-сильно раскачает их — и они улетят. Куда? Этого они точно не знали.

«Может быть, туда, куда осенью улетают утки? — скрипели они. — Нет, лучше не утки. Лучше красивые дикие гуси. Или чёрные дрозды!» Весной радостный дрозд садился на перекладину, к которой крепились качели, и затягивал долгую песню. Перья его переливались на солнце, и он сверкал, как пернатая драгоценность. А качели слушали дрозда и думали, что такой песне он выучился где-то на небе.

«Вот и мы научимся! — мечтали они. — И мы запоём!»

Пусто в осеннем дворе:

Горка грустит,

Скамейка скучает,

А над песочницей ветер качает

Стаю речных

Растревоженных чаек,

Миг — и умчались.

Только качели

Про осень забыли,

Смотрят качели

На облако синее

И всё не верят,

Что кончилось лето:

Столько тепла

В синеве этой,

Столько тепла

В синеве этой.

Мальчик, проходивший мимо, остановился и со всей силы раскачал их. Они поднялись в сторону облака, похожего на птицу. На качельной высоте утиное перо не удержалось и выпорхнуло. «Может, у меня получится и я улечу обратно вверх — туда, откуда я так долго падаю», — подумал Фью. Но нет, он сделал крохотный круг в воздухе и стал снижаться.

Утиное перо падало-падало-падало, пока не приземлилось на что-то жёсткое и пахучее.

«Оу! Да это же пёс! — понял Фью. — Я на спине лохматого бездомного пса!»

Пёс стоял и равнодушно смотрел на небо. Шерсть его, мокрая от дождя, слиплась и висела клочьями, но пса это, кажется, ничуть не заботило. В такие минуты, когда ветер был особенно злым, а дождь — особенно холодным, когда в ранних сумерках почему-то не зажигался ни один фонарь, а прохожие шарахались от него, обычного пса, будто вместо ушей у него выросли рога, а вместо хвоста поднимался огненный столп, — в такие минуты являлся он — его хозяин. Вернее, образ хозяина. И тогда он, совсем прозрачный, точно сделанный из утренней туманной дымки, обнимал своего хвостатого друга — грязного, мокрого, блохастого, — трепал его за ухом и совсем не боялся испачкаться. И тогда пёс снова обретал имя — Мальчик — и подавал хозяину лапу. «Возвращайся домой, — он слышал, — возвращайся домой. Ты найдёшь меня там».

Только всякий раз его лапа проваливалась сквозь прозрачное тело и опускалась на землю. А Мальчик понимал, что дома его никто не ждёт. Люди смотрели на него и никак не могли понять, что же происходит со странным псом — не заболел ли он. И что это за такая собачья болезнь, когда животное ни с того ни с сего поднимает и опускает лапу, поднимает её и снова опускает…

Мальчик бесконечно возвращался в тот день, когда его хозяин утром, как обычно, насыпал ему в миску сухого корма, погладил по голове и закрыл за собой дверь. Пёс поел, поспал, посмотрел в окно, погрыз косточку, расчесал ранку на шее, потянулся, зевнул, ещё поел… И это был последний день его счастливой собачьей жизни. Вечером хозяин не вернулся. И на следующий день не вернулся. А потом пришли люди — они шумели, громко ходили, хлопали дверьми, — невыносимо было их слушать! И Мальчик выбежал из квартиры. Целый день он провёл во дворе, надеясь, что вот-вот появится его хозяин. Но тот так и не появился.

Пёс стоял и смотрел в небо, чувствуя, как холод сучит длинными лапками под кожей. Он стоял и вспоминал, как вдруг на его мокрую шерсть легло пёстрое утиное перо.

Фью поморщился всеми своими щетинками и подумал о родной утке: «На груди у неё пахло гораздо приятнее: чем-то тёплым, мягким, речной сыростью и тиной».

— Фу-у-у-у! — сказало перо.

— Чего это «фу»? — буркнул пёс. — Тоже мне! Важный гость! Подумаешь! Перо! Мокрое утиное перо! Ладно бы из лебедя! Или хоть из дикого гуся!

— Ну, знаешь! — возмутился Фью. — Я вообще-то с утиной груди! И я тут летаю!

— А я вообще-то со двора! И я тут живу! — фыркнул пёс.

Ничего на свете нового

Для большого пса дворового!

Всё уже я повидал:

Дом, и будку, и подвал!

Знал я, что такое ласка.

Знал я, что такое миска,

Полная еды собачьей.

Знал я имя. «Мальчик! Мальчик!» —

Звал меня хозяин старый.

Но хозяина не стало…

Не еда теперь, а крохи,

Искусали злые блохи,

Злые ветры застудили,

Злые снеги завалили.

Только — вот вам пёсье слово! —

Есть и у меня, дворового,

Тихий ангел — не иначе.

Сядет он мне на макушку,

Скажет ласково:

«Послушай, Мальчик, Мальчик,

Всё — к лучшему!»

Пёс сделал несколько шагов и отряхнулся. Со спутанной шерсти упали капли дождя и пёстрое утиное перо.

Фью взметнулся и тихонько лёг на воду. Ему показалось, что это какая-то большая река, полная рыбы, ряски и мелких камешков на дне.

«Бр-р-р! — подумало перо. — Как же холодно! Неужели рыбы под водой не мёрзнут? Эй, рыбы! Что вы там делаете? Караси и щуки! Отзовитесь!»

«Господин Карась! Госпожа Щука! Как же они там? Успели укрыться?» — волновалась утка, переваливаясь с боку на бок в тени старого дерева на обрывистом берегу.

Фью вспомнил то утро, когда началось Великое Поднятие Дна — так это называют местные птицы и рыбы. Об этом событии они слагают легенды и поют песни. После Великого Поднятия Дна у обитателей озера начинается новая жизнь, которая длится несколько поколений — до следующего такого дня. Раз в два или даже три десятилетия люди поднимают со дна всё, что там собирается за долгое время: от подгнивших брёвен и костей умерших животных до… целого велосипеда! После Великого Поднятия Дна вода вздыхает с облегчением, рыбы радостно машут плавниками, а утки вглядываются в озеро: «Как хорошо всё видно! Как светло и прозрачно!»

Фью запомнил здоровенного металлического зверя с длинными щупальцами, который в то утро появился на берегу. Зверь зарычал, запыхтел, поднял щупальца и со скрипом опустил их на илистое дно. Утки, конечно, разлетелись, а вот рыбы… «Господин Карась! Госпожа Щука! Мек-мек!» — кричала с берега утка, но её никто не слышал: слишком шумно было на озере.

Фью видел, как со дна достали что-то белое и круглое.

«Голова! Это чья-то голова! — встрепенулись утки, и с южного берега озера к северному, от дворца — к мосту полетел тревожный утиный крик: — Голова! Голова!»

Это была голова красивой старинной статуи. Несколько веков назад ею любовался хозяин крохотного замка и гости его парка; а утки — прапрапрабабушки и дедушки нынешних — летали над ней и считали её таким же родным существом, каким для Фью стало дерево на обрыве.

«Надо же, — подумал Фью, — выходит, наши утки плавали над головой статуи! А наши рыбы щекотали её плавниками! Каково это: сначала стоять на земле под лучами солнца среди таких же мраморных подруг, наблюдать за нарядными людьми, а потом вдруг раз — и на дне озера! Бр-р-р!»

Как живётся вам, рыбы, в подводной стране?

Что вы видите, рыбы, на дне?

Не бутылка ли там

Из далёких краёв,

Где бредёт по саванне

Семейство слонов?

А в бутылке письмо —

Перевито тесьмой,

А в письме — на чужом языке:

«Бракаки — бракака — бракаке!»

Вдруг

Пиратский сундук

Затаился на дне?

Ждёте древних сокровищ?

А там,

В тишине,

В темноте сундука

Шарит чья-то костлявая

Злая рука:

«Бракаке — бракаки — бракака!»

Ну а может, там камешек сизый лежит:

Это ты его бросил в подводную жизнь,

Или папа твой — в детстве,

Или маленький дед:

Для холодного камешка

Времени нет.

А весёлые рыбы осенней реки

Дразнят камешек:

«Где же твои плавники?

Бракака — бракаке — бракаки!»

Но лежит он и слушает сказки веков,

И не надо ему никаких плавников!

Фью даже немного обрадовался, что оказался на воде. Он так соскучился по дому, что готов был потерпеть холод — лишь бы хоть на один взмах крыла снова почувствовать себя водоплавающим. Он слушал медленное предзимнее дыхание воды и думал о своём озере: «Как оно там без меня? Неужели я никогда больше его не увижу? А утка увидит. Весной она вернётся, и сядет на воду, и станет грести лапками: вверх-вниз, вверх-вниз. И прохладная вода, в которой отражается башня с красной крышей, обнимет утиные пёрышки. Заметит ли озеро, что у одной из уток не хватает пера? Красивого пера на груди! Скажет ли оно: «Утка, где же ты летала, что потеряла своё самое прекрасное перо? Самое яркое, самое любимое!»

Вдруг Фью почувствовал тепло. Неожиданное, похожее на тепло летних листьев. А потом услышал громкий голос:

— Ну зачем ты полезла в лужу? Зачем тебе это перо?

«Лужа? — подумал Фью, — выходит, я лежал в луже… и никакие рыбы здесь не живут… А вдруг и моё дорогое Чёрное озеро тоже лужа? Нет! Это невозможно! Я сам видел, как там плавали рыбы! Я даже слышал, как утка разговаривала с ними!»

— А я знаю! Знаю, для чего оно мне! — Девочка в зелёном пальто подняла пёстрое, уставшее от долгого путешествия перо и бережно сжала его в ладонях.

— Я повешу его над кроватью, чтобы летать во сне! — сказала она.

— Да оно же мокрое! — снова раздался громкий голос.

— Я согрею его! — ответила девочка.

— И грязное!

— Я помою его!

В сомкнутых ладонях девочки было темно, но Фью не боялся: он попал в тёплую, нежную темноту, сквозь которую пробивался осенний дневной свет. И так ему стало спокойно — первый раз за долгое время, так стало радостно, как будто к нему вернулась мечта о далёкой южной реке, а может, даже сама эта река подхватила его и понесла к морю.

Он почувствовал, как бьётся сердце девочки — медленнее, чем утиное, но в этом стуке он расслышал мелодию, какая никогда не звучала в груди его родной утки.

«Та-дам, та-дам, та-да-а-ам, — пропел Фью. — Я высохну, стану чистым и научу тебя летать! Потому что перо должно летать, а иначе оно и не перо вовсе. Я расскажу тебе о красивом Чёрном озере и замке, который в нём отражается; о чутком утином сне, о древнем дереве — оно хоть и не птица, но всё равно мне как родственник; я расскажу о доверчивой снежинке, о ветре, о крыше, на которой живет голодное животное; о грустной сосне, о мальчике, ждущем Новый год; о поющих качелях и одиноком псе… И пока я буду рассказывать и учить тебя летать, на землю опустится зима».

Утиное перо,

Упавшее на траву,

Помнит, как наяву,

Полёты и приземления,

Осенние распрощания,

Весенние возвращения,

Звонкий запах воды,

Нежность южного ветра,

Утренний крик утки,

Багряную тишину неба,

Помнит, как с высоты

Розовые кусты

И незабудки

Робки и хрупки.

Рождество. Декабрь

Слон и снег

Африканский слон Бонго шёл по ночной саванне.

Он просто шёл и думал о снеге: слон услышал о нём от болтливых перелётных птиц. «Неужели снег и правда лёгкий и белый? — размышлял слон. — Как пепел горящей травы? Как пух страуса? Как лепестки акации? Для чего он падает с неба? Дождь — чтобы напоить землю. А снег? Чтобы она стала белой? Чтобы она лишилась своего тепла?»

С такими мыслями слон шёл по тёмной саванне. Он шёл слишком долго, и ему даже стало казаться, будто он не идёт, а спит. И это мир проходит мимо него: хрупкая, неудержимая весна, упоительное травяное лето, лёгкая как пух осень и долгая тревожная зима. И все они кружатся над его головой, а он недвижим, спокоен, и его ничего не заботит, и он никуда не спешит.

Мир казался ему огромным, как его предок, слон Чилонгола, который жил в саванне с первых её дней. Луна казалась ему лицом этого предка, земля — его телом, ночной шорох — его ушами, а звёзды — вечными глазами.

Слон часто разговаривал со своим далёким предком, просил защиты у него для себя и многих-многих своих детей, которые, как и он, бродили по саванне. Он просил, чтобы в новом времени года ручьи снова стали реками, чтобы слоновья трава — вкусная, сочная — никогда не истончалась, чтобы за засухой пришли дожди и саванна наполнилась новыми звуками. Слон любил жевать траву и отдыхать в тени баобаба, он любил, когда солнце нагревало его морщинистую кожу и чтобы потом её непременно поливал дождь и обдувал внезапный ветер. Он любил жаркое время года, но мечтал увидеть снег, почувствовать его и понять, для чего тот падает на землю.

И слон шёл, и вся пустынная зимняя саванна шла вместе с ним, весь мир шёл вместе с ним — навстречу невидимому снегу.

Брат за брата

Разъярённый буйвол Зенабу тяжело ступал по ночной саванне.

Его широкие ноздри то становились ещё шире, то сжимались — яростно, быстро.

Его дыхание было таким горячим, что, казалось, ещё немного — и оно превратится в огонь, который поглотит всю саванну, до последней травинки.

Его сердце отяжелело. Оно уже было не сердцем, а огромным камнем. И этот камень ударялся о рёбра, как будто вот-вот вырвется из буйволовой груди, — чёрный, раскалённый, острый.

Буйвол волочил по земле левую заднюю ногу: из неё сочилась кровь. Он хотел бы думать только о боли. Но всё равно думал о брате. О старшем брате. Об одиноком брате. О Дагга-Ду.

Никто не знает, стал Дагга-Ду таким или таким родился. Когда его братья и сёстры всё ещё пили материнское молоко, он уже научился жевать и всё дальше отходил от матери. Он как будто не хотел, чтобы его кормили и защищали. Однажды зимой, когда буйволы собирались в стадо побольше, он сделал всё наоборот и ушёл из своей большой семьи.

С тех пор он один бродил по саванне и ни с кем не делил сочную траву, тёплую воду, нежную тень акации и любимую липкую грязь. Буйволу нравилось лежать в грязи, когда его тело спрятано от мира, и солнце припекает его, и можно ни о чём не думать — ни о том, где найти новое пастбище, ни о назойливых птицах, дни напролёт сидевших на его спине, ни о хитрых львах, которые иногда караулили его — одинокого зверя. Он никогда не мечтал о потомстве, никогда не сражался с другими буйволами за звание самого сильного, самого главного. Он не хотел, чтобы о нём знали. Но всё равно слава о его рогах достигала даже самых дальних пастбищ. И слава та была ненапрасная. За многие годы рога одинокого буйвола сделались такими огромными, такими крепкими, что ни молния, ни брошенный камень не пробили бы их. И конечно, ни один буйвол не смог бы его победить, если бы он пожелал драться. Но он не желал. Его так и прозвали Дагга-Ду — Броневые Рога.

И никто не подходил к нему, никто не решался его беспокоить, потому что всем он казался странным, и это пугало: «Мало ли что у такого на уме? Не зря же Всебуйвол саванны подарил ему такие рога! Значит, когда-то кто-то точно на них окажется. И повиснет безжизненной тушей!»

Но однажды утром случилось странное. Дагга-Ду подошёл к воде: как всегда по утрам, он очень хотел пить. Шершавым языком буйвол зачерпнул воды, потом ещё и ещё — как будто хотел до краёв наполнить влагой своё большое тело. Вдруг в реке он увидел что-то тёмное и тут же замер. «А! Это хитрый нильский крокодил вздумал пообедать старым буйволом», — решил Дагга-Ду и быстро поднял голову, держа наготове острые рога. Но тот, в реке, не шевелился. Не высовывался из воды, не щёлкал пастью. Старый буйвол не боялся смерти, но и заканчивать жизнь в брюхе крокодила ему не хотелось, поэтому он резко попятился в сторону и… столкнулся с Зенабу — молодым буйволом, который далеко отошёл от своего стада. Это его отражение в реке Дагга-Ду принял за голодного крокодила. «Как он так тихо подошёл?» — подумал старый буйвол. Он не знал, что его левое ухо плохо слышало, а правое слышало ещё хуже. Мир для него был тихим, и это ему нравилось.

Дагга-Ду заревел, ударил копытом о землю, хлопнул себя хвостом по спине. Никто. Никогда. Не должен. Беспокоить. Буйвола Дагга-Ду — Броневые Рога. За долгие годы это правило старого буйвола стало законом для всех. И даже самые смелые молодые быки не подходили к нему.

Но Зенабу невозмутимо жевал прибрежную траву и не думал отступать. Он опустил голову, покачал ею вперёд-назад, два раза ударил передним правым копытом, семь раз — задним правым, а потом поднял голову и закинул её назад, так что острия рогов смотрели на север, а сам он — на юг, на Дагга-Ду. И всё это означало, что он младший брат Дагга-Ду, что между ними семь лет жизни, что одинокий буйвол уже бродил по земле, искал траву, пил воду, лежал в грязи, а Зенабу ещё только появился, только оставил первый след на влажном речном берегу.

Младшему брату Дагга-Ду было уже пять лет. Он давно ушёл из материнского стада и бродил по саванне с другими буйволами. Иногда он сражался, иногда побеждал, иногда осколки от его рогов падали на землю и после дождя сверкали на солнце, как драгоценные камешки. Он знал, что у него были дети, но они жили с матерями — так устроено в мире буйволов.

Однажды почтовый желтоклювый волоклюй, перелетавший от пастбища к пастбищу, сообщил Зенабу, что его старая мать Бедельва ушла в стадо небесной коровы и теперь будет пастись над землёй и жевать траву из облаков. За всю жизнь у неё было шестеро телят, но только Зенабу и Дагга-Ду дожили до взрослых лет, только их не тронули ни львы с крокодилами, ни болезни, ни голод…

Стоило Зенабу узнать эту новость, как он посмотрел на небо и решил, что непременно отыщет своего единственного брата — одинокого буйвола Дагга-Ду — Броневые Рога. Он хотел, чтобы брат научил его быть таким же одиноким и чтобы они всегда ходили вместе.

Дагга-Ду посмотрел на Зенабу, развернулся, ударил левым копытом, подошёл к реке и снова принялся зачерпывать воду шершавым языком. Он не желал, чтобы брат теперь всюду следовал за ним. Он хотел пить. И потом — долго лежать в грязи, пока она не покроет всё его тело твёрдой, горячей от солнца коркой.

А Зенабу не желал просто так уходить. Он проделал долгий путь в поисках брата и ни за что бы не вернулся в знакомое стадо жить знакомой жизнью. Каждой шерстинкой он чувствовал, что для него началось новое время. Но это время наступило только для Зенабу. Для Дагга-Ду всё оставалось по-прежнему. Он привык к одиночеству и ни с кем не хотел общаться, даже если этот кто-то — его родной брат. Он ни с кем не хотел делить тягучую грязь и воду любимой крокодильей реки — не потому, что был жадным, а потому, что не умел по-другому. «Если ты одинокий единожды, — решил он, — значит, ты одинокий навсегда. И ничего уже не изменить». Старый буйвол делал вид, что не замечает своего брата, и надеялся, что скоро Зенабу отстанет и вернётся в своё стадо. «Так правильно. А по-другому — неправильно, — рассудил он. — Тот, чьи рога знали сражения, кто падал и побеждал, кто оставил потомство и умеет защищать слабых, должен жить среди подобных ему, и нечего ему делать с тем, кто никогда не сражался, не приближался к коровам, не населял землю детьми и никогда никого не хотел защищать».

Дагга-Ду уходил на дальний водопой, а Зенабу следовал за ним, Дагга-Ду искал сочную траву там, где не ступало ни одно буйволиное копыто, но Зенабу по-прежнему не отставал от него, хотя и не решался подходить слишком близко.

Так прошло много лун: дожди давно закончились, высокая трава истончилась, поредела, пожухла, реки обмелели, земля растрескалась и сделалась безжизненной: наступило время засухи, время зимы в саванне.

Искать траву становилось всё труднее, но Зенабу не возвращался в стадо, а ведь с другими буйволами пережить зиму было бы легче. Он неотступно шёл за Дагга-Ду, хотя тот по-прежнему был сам по себе и ему как будто не было никакого дела до того, что за ним повсюду следует его брат.

Иногда Зенабу подходил к Дагга-Ду на расстояние вытянутого хвоста.

Иногда Дагга-Ду смотрел на брата, и в его взгляде не было ни холода, ни превосходства, ни желания прогнать подальше, а только спокойная тишина. Но Зенабу всё равно не чувствовал, что они по-настоящему братья, всё равно между ними была целая невидимая саванна, которую Зенабу никак не мог пройти до конца, чтобы близко-близко подойти к брату и щипать с ним одну на двоих траву. «Неужели ему всё равно? Неужели я совсем ему не нужен?»

В тот день Зенабу узнал ответ на свой вопрос.

С самого утра всё было как-то не так. Они вышли на рассвете, и с первого шага путь показался Зенабу бесконечным. Он с трудом переставлял ноги, а к его копытам словно привязали по тяжёлому камню. Назойливые волоклюи — пернатые спутники буйволов — необычно притихли и молча сидели на их спинах. Травы нигде не было, и братья шли всё дальше и дальше. Силы Зенабу заканчивались. Перед глазами у него плыли тёмные пятна, и очень хотелось пить. Обычно он подолгу мог обходиться без воды, но не в тот день. «Может, и правда мне лучше вернуться в стадо? Может, Дагга-Ду прав? Может, я мешаю ему? И вообще, мне не суждено стать таким же сильным, как он, и таким же одиноким?» И когда, наконец, Зенабу увидел заболоченную реку, то уже не мог продолжать путь, а думал только о воде — пусть даже и такой грязной, непрозрачной. Дагга-Ду пить не хотел и отправился искать траву неподалёку: рядом с рекой всегда можно найти что пожевать. Даже в сухое время.

Зенабу склонил голову над рекой. Он не видел никого и ничего, позабыл обо всём на свете, и наполнялся водой, и тяжелел. Он не заметил тёмное пятно на заболоченной реке. Тень, которая медленно и упрямо приближалась к нему. И вот уже над водой показались два глаза и ноздри, тихо выпускавшие воздух, чтобы не спугнуть жертву. Нильский крокодил Джумаан. Он готовился напасть на уставшего буйвола и уже чувствовал тяжесть плоти на своих клыках. Ещё один вдох — и крокодил выпрыгнул из воды, распахнул огромную пасть и набросился на Зенабу. Буйвол попытался отбиться, но Джумаан уже ухватился за его ногу и стал тянуть в илистую воду. Зенабу понял, что это конец. Он запрокинул голову и издал глухой стон. Бедный буйвол даже не успел ни о чём подумать, кроме того, что в последний раз видит солнце, небо, саванну. «Где брат? Где Дагга-Ду?»

А Дагга-Ду не слышал, что у реки происходит что-то страшное, — слух его подвёл. Но чутьё не подвело старого буйвола. В тот самый миг, когда крокодил вынырнул из воды, Дагга-Ду бросил желанную траву и кинулся на помощь брату. Он вбежал в реку и ударил Джумаана рогами. Крокодил отпрянул, щёлкнул пастью и с новой силой напал, только теперь не на Зенабу, а на его брата. Брызги летели во все стороны, Дагга-Ду отчаянно сражался, бил копытами и рогами, но крокодил побеждал. Ещё немного — и он утащил бы Дагга-Ду с собой. Но вдруг Зенабу — из последних сил — разогнался и, пройдя сквозь пену в мутной воде, ударил Джумаану рогом в глаз. Крокодил зарычал так громко, так отчаянно — казалось, этот рык исходил не из глотки, а из самого его нутра. Но всё же он отстал, захлопнул окровавленную пасть и ушёл на дно.

Дагга-Ду упал у самого берега. Он ещё дышал, но раны были такими глубокими, что вместе с кровью из них вытекала его буйволиная жизнь. Зенабу стоял над братом и махал хвостом, пытаясь отогнать от него смерть. Но она подкралась уже слишком близко и протянула мохнатые когтистые лапы к старому буйволу.

— Я буду в небесной саванне, — прохрипел Дагга-Ду. — И ты найдёшь меня там.

И хотя солнечный луч ещё сверкал в его глазах, жизнь уже их покинула. А волоклюи всё топтались по буйволиной спине, щебетали, как будто ничего не случилось.

Зенабу не знал, что ему делать дальше. Как волна, в нём поднялась ненависть к Джумаану, и гнев, и нежелание верить в то, что его брата больше нет. Он стоял и стоял над Дагга-Ду и ждал, что тот встанет и отправится дальше, к новому пастбищу, на поиски новой травы. А он, Зенабу, поплетётся следом, сначала робко, а потом наберётся смелости и подойдёт на расстояние вытянутого хвоста и ещё ближе! Но Дагга-Ду не встал. Солнце спряталось за далёкой горой, и нужно было искать место для ночлега.

Зенабу слышал, что древний баобаб Бабаджайд умеет дарить спокойствие. А это то, что ему было сейчас нужнее всего. Зенабу не знал, что ему делать дальше, и отправился в сторону великого баобаба. Рана на ноге болела, а сердце стало каменным от гнева. Волоклюи со спины его брата перелетели ему на спину — как последний привет от Дагга-Ду — Броневые Рога.

Разъярённый буйвол шёл по ночной саванне, хромая на заднюю левую ногу, и вся саванна как будто изнывала от боли вместе с ним.

Страшно решиться

Бессонная львица Бахати бежала по ночной саванне с двумя уставшими львятами.

Бахати родила их в дождливое время года в зарослях высокой травы. Первый, Готто, был крепким и радостным, а второй, Гугу, оказался медленным, робким и хрупким. Первый открыл глаза через десять дней и громко запищал от восторга и удивления. Второй увидел мир только на двадцатый день и заплакал.

— Ну чего же ты плачешь? — спросила его мама-львица. — Посмотри, какая красивая наша саванна!

Бахати вспомнила, как во время дождей здесь цветут акации, раскрываются тёмно-зелёные листья монгонго, как ветер колышет слоновью траву, как важно выхаживает по красноватой земле громкий рогатый ворон: клюв у него громадный, а глаза похожи на человечьи.

Готто побежал уже после первого полнолуния — да так далеко, что львице пришлось догнать его, схватить зубами и отнести обратно в прайд. А Гугу в это время только начал ходить — медленно, переставляя лапу за лапой, оглядываясь, осматриваясь: не крадётся ли кто-то сзади, не летит ли кто-то сверху? Львица старалась всегда быть рядом с ним, а уходя на охоту, поручала заботу о младшем сыне своей сестре. Старший львёнок и сам уже мог о себе позаботиться.

Всю добычу львица тащила в стаю. Первым всегда ел вожак Кинизела — большой, сильный лев. Он защищал стаю от хищников и прочих врагов, и за это от всякой добычи ему доставался самый сочный, самый вкусный кусок.

Следом по закону стаи должна была обедать львица, которая принесла добычу. А львятам доставались объедки. И часто бывало так, что малыши получали только кости.

Но Бахати каждый раз лишь делала вид, что ест, а сама тайком носила еду вечно голодному старшему сыну и вечно грустному младшему.

Готто с жадностью набрасывался на еду, а Гугу долго смотрел на неё, как будто не знал, что с ней делать.

— Ешь давай! — рычал Готто. — А не то я сам всё проглочу!

Львица ничего не говорила, а просто смотрела на Гугу. И тогда он представлял себе опустевшую от засухи саванну, долгий бег, он слышал хрип антилопы и тяжёлое дыхание матери и принимался медленно жевать, опустив голову.

Бахати тратила последние силы на охоте и сделалась тощей: рёбра проступали сквозь шкуру, лапы её поднимались тяжело, глаза её как будто засыпало землёй. В стае стали догадываться, что сама она ничего не ест, а отдаёт всю еду своим детям. На неё шипели и рычали, ведь львица должна быть сильной и упитанной, чтобы радовать взгляд вожака:

— Р-р-р-р-р, Бахати!

— Ш-ш-ш, Бахати!

Но она никого не слушала. Главное, чтобы Гугу набирался сил. То, что он вообще выжил, было для неё настоящим чудом, и теперь ни за что на свете она не отдала бы его в лапы голодной звериной смерти.

Через две луны львицы в стае привыкли к странностям Бахати. И они уже шипели и рычали на кого-то другого.

В саванне длилось, длилось время без дождей. Земля превратилась в жёлто-коричневый океан засохшей травы. Звери — большие и поменьше, тяжёлые и как будто невесомые, с толстой кожей и меховые — плавали по этому океану в поисках еды. А еды было мало.

Потихоньку Готто и Гугу подросли. Они уже не были беспомощными котятами, но и взрослыми львами ещё не стали.

«Скоро, скоро, — думала львица, — лапы их будут сильными и крепкими, шерсть — густой и сияющей, и они убегут далеко отсюда, и победят других львов, и станут вожаками. И никогда не вспомнят об этой зиме. И обо мне не вспомнят. А у меня уже будут другие дети. И другие зимы».

Но однажды молодой лев по имени Адебоул решил стать вожаком их стаи и вызвал Кинизелу на бой. Они сражались до самого заката. С последним лучом солнца силы покинули Кинизелу. Он захрипел, посмотрел на небо, и в то же мгновение его глаза потухли, лапы онемели, будто львиный бог вырвал из него жизнь, как ураган вырывает из земли цветок с длинным корнем.

По закону стаи Адебоулу на рассвете предстояло избавиться от всех детей прежнего вожака, чтобы освободить место для своего потомства. С восходом солнца десятки львят будут задушены и брошены на сухую траву саванны как напоминание о бесславном поражении их отца.

«О когтелапая небесная матерь, заступница львиного рода! — взвыла Бахати, узнав про падение Кинизелы. — Зачем ты позволила случиться такой беде? Для чего ты наслала это несчастье на нашу стаю? Мало я тебе приносила на вершину холма антилопьих костей? Мало я просила у тебя помощи и защиты? Почему ты не слышишь меня?»

В середине ночи, когда весь прайд уже уснул, Бахати решила спасти своих детей сама, раз ни прежний вожак, ни когтелапая небесная матерь не смогли их защитить.

Она разбудила Готто и Гугу и велела им идти за ней — тихо-тихо, так, чтобы никто их не услышал, чтобы ни один глаз не открылся, ни одно ухо не дёрнулось. Лапа за лапой шли они в ряд, хвост в хвост: сначала Бахати, потом Гугу и в конце Готто — сильный и ловкий, способный постоять за себя, если что.

Шаг за шагом пробирались они по владениям стаи, и это время показалось им самым долгим в их жизни. Они боялись даже вдохнуть и замирали при каждом шорохе, словно превращаясь в камни. Шаг, ещё шаг, ещё один… Медленно они поднимали тяжёлые лапы и опускали их на землю, чувствуя каждый корешок, каждую неровность уставшей без дождя земли. Готто хотелось рычать, Гугу едва не пищал, а Бахати из последних сил сдерживала отчаянный львиный крик: «Почему ты не слышишь меня, о когтелапая небесная матерь? Почему?»

Но вот наконец они добрались до заветного куста акации жирафа, которая служила границей между владениями их стаи и большой саванной.

— А теперь — бежим! Как можно дальше! И как можно быстрее!

Луна сияла над ними, как белое пятно на груди когтелапой небесной матери.

И они бежали, бежали — на юг, к баобабу, за которым была обмелевшая река, а за рекой начинался другой мир — тот, где новый вожак никогда не достанет её детей. Бахати хотела довести Готто и Гугу до реки, а дальше они бы уже пошли сами — через обмелевшее русло на берег, где для них начнётся новая жизнь. Львица не знала, выживут они или нет: Готто — слишком отчаянный, а Гугу — слишком робкий для жизни в саванне, где каждая охота — настоящая битва и даже маленькая антилопа может смертельно ранить острым, изогнутым рогом. Бахати предстояло вернуться в стаю, и она думала, что Готто и Гугу будет лучше одним, без старой, уставшей львицы. Она не умела жить без стаи и знала, что к рассвету окажется на своём привычном месте, но оно больше не будет прежним. Оно станет для неё пустынным и слишком большим.

Но это всё потом, а сейчас Бахати, Готто и Гугу бежали без оглядки, и вся зимняя саванна бежала вместе с ними, и весь мир бежал вместе с ними — навстречу спасению.

Симада. Март

Огромная черепаха, похожая на неровный бурый обломок астероида, случайно упавший на нашу планету, плелась по ночной саванне. На её задних лапах торчали острые шпоры, которыми она разрывала горячий песок, чтобы в прохладной яме укрыться от зноя. А ещё этими шпорами она должна была создать в земле кладку для яиц и подарить саванне десяток-другой маленьких черепашек. Но за всю жизнь она так и не успела этого сделать.

Черепаха ступала неспешно, как будто боялась потревожить ночной сон этой уставшей от засухи земли, как будто она стала временем, о котором так мечтают старые люди: чтобы оно шло медленнее, протяжнее, чтобы подольше не заканчивалось.

Но черепахе и не нужно было спешить. Она жила так долго, что уже пережила свои страхи, восторги и любопытство. Днём ей было душно, а по ночам к ней уже давно не приходили счастливые сны. Вообще никакие сны не приходили. И она смотрела бессонными глазами на небо, вытянув морщинистую шею — длинную, как подзорная труба. Она шла к древнему Бабаджайду, чтобы вспомнить, как звучит её имя — не то, которое все знают, а другое, тайное, скрытое ото всех. Она верила, что древнее дерево ей поможет. Черепаха помнила всё: запахи и звуки, человеческие слова, тепло рук. Но вот звучание имени покинуло её. И эта пустота вместо имени сделалась такой тяжёлой, такой страшной, что жить черепахе стало темно. А ведь это имя — черепаха знала наверняка — неповторимо и драгоценно, как солнечный свет на крыльях жука-бронзовки. И она шла к древнему баобабу, чтобы он подсказал ей, как же её звали однажды, в её другой, невероятной жизни.

Черепаха вылупилась из яйца рядом с Бабаджайдом, и первый её путь был путь к его корням. Тогда её звали Кривая Кора, потому что с рождения панцирь её был некрасивый, весь в бугорках и ямках, как кора старого дерева.

Она была из рода хранителей древнего заклинания баобаба. Много сотен лун назад её предок спас семя баобаба от когтей и клюва рогатого ворона, и с тех пор роду Кривой Коры доверили хранить тринадцать магических звуков, дарующих непобедимую силу дерева тому, кто о том попросит. Но просить эту силу за всё время жизни дерева можно только три раза и только для защиты, а не для нападения. Иначе баобаб иссохнет и превратится в труху.

Дожди за дождями, засуха за засухой черепахи чутко следили за тем, чтобы заклинание не попало к зверю, который задумал недоброе. Впрочем, за всю историю саванны никто так и не отважился попросить силу великого баобаба: это заклинание берегли для самого важного случая, для чего-то страшного, например всеафриканского пожара, или потопа, или нашествия на саванну чудовищ.

Кривая Кора была совсем маленькой, когда почувствовала, как кто-то взял её за панцирь и оторвал от земли. Она успела глотнуть воздуха и вжала голову поглубже — в темноту своего нутра. На весу черепаха несколько раз дёрнула лапками, в надежде нащупать под собой что-то твёрдое: корень, или камень, или что-нибудь ещё. Но поняв, что земля осталась далеко, она вжала и лапки, превратившись в камешек. И тут же неведомые щупальца отпустили её, и черепаха оказалась в мрачном, душном месте — на дне мешка. Она стукнулась обо что-то твёрдое и робко высунула голову. Кроме неё, здесь были ещё три маленькие черепахи. Они замерли от ужаса и неизвестности и боялись даже открыть глаза. Мешок качнулся вправо-влево, как будто они попали в желудок большого зверя и теперь он отправился дальше — может, за водой, может, на поиски новых жертв.

— Наверное, это люди нас поймали, — прошептала одна черепаха, которая была постарше.

— Люди? — удивилась другая.

— А зачем мы им? — спросила третья.

Кривая Кора вспомнила всё, что когда-то слышала о людях, и ещё глубже вжалась в панцирь.

Выбраться наружу они не могли, и оставалось только ждать.

Кривая Кора не помнила, сколько времени она провела без света, без еды, без знакомого воздуха саванны. Она уже стала привыкать к темноте и тяжкому полусну, как вдруг её снова схватили за панцирь, подняли и перенесли в другое место: там были и свет, и даже еда — овощи и срезанные листья салата. Однако сколько она ни пыталась пройти больше десяти своих черепашьих шагов, всякий раз натыкалась на невидимую преграду, стучалась в неё клювом, царапала её когтем, но это место не выпускало её, и тогда она с грустью возвращалась к овощам и без удовольствия откусывала кусочек от огурца или шкурки авокадо.

Теперь она жила в аквариуме, хотя и не знала, что это такое. И ещё она не знала, чего ей ждать: то ли того, что её съедят, а из панциря сделают какую-нибудь нелепую вещицу; то ли просто бесконечных дней впереди в этом странном месте, из которого — как ни старайся — не выбраться.

Поначалу Кривая Кора была здесь не одна, а с теми тремя несчастными черепахами. Они уже привыкли жить вместе, ходить по кругу, хрустеть одним и тем же огурцом, как вдруг одну за другой их забрали. Кривая Кора боялась подумать о том, что стало с ними, что станет с ней. Иногда она слышала крики большого разноцветного попугая, иногда наблюдала за тем, как медленный хамелеон по соседству с ней заглатывал сверчка.

Магазин редких животных «Мидори но неко» находился на окраине Токио, в районе Сетагая-ку, неподалёку от Морковной башни. Именно сюда из африканской саванны привезли маленьких черепах. Трёх из них быстро купили, а Кривая Кора осталась: она была самая некрасивая, никто не хотел её забирать. Но однажды всё изменилось.

В тот день, 5 января, Харуто возвращался домой раньше времени: его уволили. Сказали больше не приходить. Он неспешно шёл через парк, и ему казалось, будто озябшие птицы кричат: «Харуто, ты неудачник!» Будто на деревьях кто-то вырезал ножом: «Харуто, ты не справился!» Будто самолёт в небе написал: «Харуто, ты пропал!» И никто, никто не вспомнил про его собственный маленький праздник — день рождения. Никто не позвонил, не прислал открытку, не пожелал чего-то хорошего.

Чтобы разогнать печальные мысли, он решил зайти в магазин редких животных у Морковной башни. Ни зверя, ни птицу, ни даже рыбок покупать Харуто не собирался: за работу ему заплатили совсем немного. Да и то все деньги через три дня он должен был отдать вредной Фукуде-сан. Он снимал у неё каморку, скорее похожую на собачью конуру. Может, потому иногда Харуто чувствовал себя бездомным псом, который укрывается от непогоды где-нибудь под козырьком чужого дома. Так что тратить деньги — нет, не в этот раз. В «Мидори но неко» он хотел просто посмотреть на красивых животных. Яркие перья, острые клыки, нежная шерсть, сверкающая чешуя… В магазине у Морковной башни можно было провести весь день и не соскучиться!

Но когда Харуто увидел в пустом аквариуме одинокую черепаху с кривым панцирем, то подумал, как ей должно быть грустно в чужой стране, в этой неуютной стеклянной коробке, зимой, без солнца — под неживым светом лампы. И он потянулся за кошельком.

— Как раз всё, что мне сегодня заплатили! — удивился он, услышав цену и отдав деньги хозяину магазина.

— Это мы ещё цену снизили, — важно сказал продавец. — А вообще… черепаха дорогая, из Африки!

— Надо же! А откуда именно?

— А вот отсюда, — хозяин магазина ткнул в карту, которая висела на стене. — Мне сказали, что она жила у какого-то огромного баобаба.

Харуто подошёл поближе к карте и принялся вглядываться в неё, запоминая название страны, хотя в тот момент он думал, что никогда в жизни не окажется за пределами Японии.

«Только как я теперь расплачусь с Фукудой-сан? — мелькнуло у Харуто в голове. Но эта мысль быстро покинула его. — А, неважно! У меня сегодня день рождения! Сегодня у меня праздник!»

Харуто поднял черепаху со дна аквариума: она оказалась тяжелее, чем он ожидал. В её глазах — африканское солнце. На её панцире — узоры песка и ветра, облик планеты, которая только-только родилась в космосе и ещё не знает, что на ней поселятся животные и люди.

— Симада! — сказал Харуто так громко, что хозяин магазина повернулся к нему и спросил:

— Что, простите?

— Я назову её Симада! Мой маленький остров!

— А-а, — протянул хозяин магазина. — Хорошее имя. — Он был рад, что наконец продал эту последнюю черепаху и можно освободить аквариум под ящерицу, которую привезли на днях.

Харуто нёс своё маленькое сокровище и думал, что теперь ему будет не так одиноко в его неуютной каморке. И что Симаде тоже будет веселее. Потому что теперь они вместе — человек и черепаха. А Кривая Кора — с этого времени Симада — думала: «Куда же меня несут?» Но почему-то ей больше не было страшно, и она спокойно вытянула шею в ожидании новой, неизвестной жизни.

— С днём рождения меня! — сказал Харуто и с радостью посмотрел на черепаху.

Он разрешил Симаде гулять по всей комнате и даже спать на футоне — тонком матрасе, который он сворачивал по утрам, чтобы в его крохотном жилище было чуть больше места. Каждый день Харуто нарезал огурец, брал себе кусочек, а остальное отдавал своей молчаливой подруге. Черепаха съедала всё без остатка, громко клацая клювом, и Харуто улыбался, если случайно замечал, как еда спускается внутри длинной черепашьей шеи. А черепаха заметила, что его глаза похожи на глаза сервала.

Симаде понравилось на новом месте. Здесь, конечно, было не так тепло, как в саванне, но зато и не так тесно, как в стеклянной коробке.

Два дня прошли незаметно, а на третий нужно было платить за квартиру.

— Фукуда-сан, прошу вас, дайте мне ещё несколько дней, я найду деньги!

— Нет, Харуто, простите. Я не могу ждать. Или вы платите мне сегодня, или завтра же уходите! Мне нужен ответственный жилец!

Так человек и черепаха оказались на улице. Харуто, конечно, досадовал, что теперь ему некуда будет возвращаться по вечерам и что ему так пока и не удалось найти новую работу. Но ни разу он не пожалел о том, что на последние деньги купил редкую африканскую черепаху.

Ночь они провели на скамейке в парке. Март в тот год был солнечным, но всё равно с заходом солнца ветер принёс с собой холод.

Харуто прижимал черепаху к себе, чтобы она не замёрзла, но и самому ему как будто становилось чуточку теплее, как будто панцирь Симады излучал солнечный свет, который не только согревал, а даже и освещал всё вокруг.

Как Харуто ни старался, но под утро он сильно замёрз: его пальцы посинели, ноги отяжелели, при каждом движении тело вздрагивало от озноба. Чтобы немного согреться, чтобы мысли не оледенели, а придумали, как быть дальше, Харуто постучал по панцирю Симады: «Там-тататам-тататам-там-там» — и спел то, что у него получилось, сначала тихо, потом громче и громче. Из тишины пустого парка, из стука пальцев по панцирю африканской черепахи рождалась музыка. Так сердце человека начинает стучать ещё до его рождения.

Харуто увлёкся, закрыл глаза и не заметил, как к нему подошёл высокий господин в шляпе и с кольцом на длинном пальце.

— Кто там у вас? — спросил он.

Харуто открыл глаза, вздрогнул от неожиданности и встал.

— Это моя черепаха Симада, господин, — ответил Харуто.

— А разве ей не холодно на улице?

— Холодно, господин. Но нам пока некуда идти. Я остался без дома.

— Без дома, но с музыкой, — сказал незнакомец. — Ты ведь любишь музыку, раз поёшь на весь парк?

— Не знаю, господин. Наверное. Я никогда до этого не пел. А эту… мелодию… я только что придумал. Простите, если я вас побеспокоил!

Харуто взял свой чемодан и собрался было идти куда глаза глядят, лишь бы подальше отсюда. «Ещё не хватало, чтобы этот человек позвонил в кейши-те и сказал, что я нарушаю порядок! — подумал Харуто. — Так Симада и вовсе пожалеет, что попала ко мне в руки!»

— Стойте-стойте! — окликнул господин. — Меня зовут Акира. Я подумал… ну если вам всё равно негде жить… Может, вы согласитесь жить в нашей школе музыки? Мы как раз ищем такого человека, кто бы убирал классы, следил за порядком, вы понимаете… Район Канда…

— Жить в школе? — удивился Харуто.

— Да-да. У нас там небольшая комната для сторожа. Но всё есть: кровать, окно… Тот, кто был до вас, к сожалению, уехал в Осаку. И мы уже несколько дней ищем. Соглашайтесь! Вы ведь любите музыку!

Харуто не очень понимал, при чём здесь музыка: он вообще о ней никогда особо не думал. С тех пор как он остался один, без родителей, он работал то садовником, то продавцом, то помощником в овощной лавке… И всегда эта работа доставалась ему с трудом, а с последнего места — почты, где он разгружал посылки, — его и вовсе уволили за то, что он уронил тяжёлую коробку. И тут вдруг рано утром в парке незнакомый человек сам предлагает ему работу и крышу над головой! Всё это казалось ему чем-то нереальным, похожим на фильм или на рассказ, когда случайно происходит то, что в жизни произойти не может никогда. Или почти никогда. Но на долгие размышления у него не было времени: руки его заледенели, а Симада спрятала голову от холода. И если он не согласится на эту школу, то кто знает, когда ещё они согреются, когда обретут хоть какой-то дом.

— Спасибо, Акира-сан, — произнес Харуто. — Только я с черепахой. Я без неё не пойду.

— С черепахой можно. Она у вас как музыкальный инструмент. Приходите сегодня в полдень. Скажите, что от Акиры Такамото.

Господин поправил шляпу, сверкнул кольцом на тонком пальце и ушёл.

Харуто сильнее прижал Симаду к груди, и черепаха даже услышала, как быстро и радостно стучало его сердце.

Так началась их новая жизнь в школе музыки.

Харуто следил за порядком, подметал классы, вытирал пыль, начищал до блеска рояли и пианино, подстригал кусты у входа в школу и всякий раз замирал, когда слышал, как кто-то поёт или играет — на флейте, на скрипке, на инструментах, названия которых он и не знал. А потом он возвращался в свою комнату, кормил черепаху, гладил её, тихонько выстукивал пальцами по её панцирю ритм: «Там-тататам-там-там» — и напевал только что рождённую мелодию.

Харуто никогда не думал о музыке, но ему понравилось ловить ритмы — в пустоте, в случайных звуках: стуке двери, плеске воды в ведре, скрипе педали на пианино — он иногда нажимал на неё, когда никто не видел… У всего был свой голос, своя история, которая могла стать мелодией. И такие мелодии всё чаще и чаще появлялись в его голове.

Сначала Харуто просто открывал крышку пианино в классе и нажимал на педали — всегда в одном и том же порядке: на правую, на левую, на среднюю. И тут же закрывал крышку. А потом, по вечерам, когда в школе уже никого не было, он приносил с собой Симаду в коробке, садился за пианино и изучал, как звучат клавиши, привыкал к ним, запоминал. И подбирал простые мелодии — сперва известные, а потом и свои собственные. Вечер за вечером, а иногда и ночь за ночью он сидел за пианино, слушал его, но и пианино тоже его слушало. Не всё получалось у Харуто, как он хотел, как слышал внутри, а всё-таки он не сдавался и снова, снова рассказывал пианино про то, какие он сочинил мелодии. Однажды Харуто отважился и сыграл свою музыку не только Симаде, но и своему приятелю Сатоши, с которым подружился в школе. Сатоши рассказал другим, и вскоре слух про сторожа, сочиняющего музыку, дошёл до директора школы. И Харуто приняли в ученики. Так началось ещё одно новое время.

Харуто учился, а Симада становилась всё больше и больше: панцирь её рос — и бугорки на нём делались ещё выше, а ямки — ещё глубже. В хорошую погоду она гуляла в школьном саду, грелась на солнце, выставляя под лучи голову, лапки и хвост. А в холодные дни пряталась под столом, похрустывая изумрудным листом или рыжим яблоком. И уже она ничего не боялась: с Харуто ей было спокойно, как в нежной скорлупе до рождения.

Вместе с панцирем черепахи росла и слава Харуто. Сначала его музыка понравилась одному человеку, потом — двоим, потом — целому классу, школе, городу, стране… Афиши с его именем висели повсюду в Токио. Его музыку играли в самых известных залах, и, наверное, каждый в городе знал, что знаменитый композитор любит гулять по улицам вместе со своей черепахой Симадой. Она стала такой большой, что её панцирь доходил почти до колена Харуто. Он шёл медленно, а Симада рядом с ним степенно переставляла лапы, вытягивала шею из резного панцирного воротника. Харуто угощал её самыми сочными, самыми редкими фруктами и два раза в неделю исправно купал её в тёплой воде.

Больше всего Харуто и Симада любили сезон ханами — время цветения сакуры. Они всегда приходили в Восточный сад Императорского дворца в конце марта — там было не так много людей, как в других местах, где цвели деревья. Год за годом они встречали весну в Восточном саду, и всякий раз, когда бело-розовый лепесток падал черепахе на панцирь, Харуто загадывал желание. Это была его собственная примета. Может, его мечты были слишком простыми, может, и правда что-то чудесное таилось в том ритуале, но всегда его весенние желания сбывались.

Много раз ещё сакура распускалась и теряла свои цветы, много раз ещё Харуто и Симада меняли свои жилища, и каждый их новый дом был больше и светлее прежнего. Харуто приглашали в разные города мира — чтобы только услышать, как он играет свою музыку. И всегда его черепаха была рядом: она летала с ним в самолётах, плавала на кораблях, ездила в поездах и автомобилях. Она слушала музыку в концертных залах, тихонько похрустывая огурцом в переносном домике, который соорудили специально для неё. Она появлялась на фотографиях вместе со своим другом Харуто, и эти фотографии разлетались по всему миру. Многие хотели посмотреть на знаменитую черепаху, постучать по её панцирю три раза — на удачу. А Симаде не было никакого дела до славы. Ей просто нравилось, что с Харуто всегда тепло, безопасно и есть чем похрустеть. И ещё с ним никогда не одиноко. Она думала, что так будет продолжаться всю жизнь. А жизнь у неё долгая, медленная.

Но однажды Харуто состарился. Он уже не мог поднять свою черепаху: слишком она стала тяжёлая, слишком слабым сделался он. И тогда Харуто сел перед Симадой на пол и сказал:

— Сестра моя, черепаха Симада-сан, скоро нам придётся расстаться. Но сначала я напишу свою самую главную музыку. И назову её «Африканская симфония».

Сочинить её Харуто решил непременно в Африке, на родине черепахи, чтобы кожей почувствовать солнце саванны, её ветер, её горячую землю. Так черепаха снова оказалась там, где родилась.

Вдохнув знакомый, но давно забытый воздух, Симада насторожилась. Как будто кто-то долго-долго рисовал огромный круг и наконец соединил линии. Как будто никто её не увозил отсюда, а она просто спала и видела такой необычный сон. Но она не спала. Харуто по-прежнему был рядом: он слушал музыку её родной земли, слушал рассказы тех, кто здесь родился, подолгу стоял на балконе гостиничного номера, смотрел на движение облаков и — как много лет назад — легонько выстукивал пальцами ритм на панцире своей черепахи. А потом играл что-то на рояле, и записывал, и снова играл. В какой бы гостинице он ни жил, всегда в его номере был рояль.

— Я создам для этой мелодии крылья, Симада! Вот увидишь, она полетит далеко над саванной, над пустынями, над горами и равнинами и даже над океаном! А потом она прилетит в наш любимый Восточный сад, и встретит меня, и обнимет меня за плечи.

Три раза луна растаяла, три раза выросла. И тогда Харуто погладил черепаху и сказал:

— Кажется, готово! Ты первой услышишь эту музыку, Симада-сан.

И он долго играл ей на рояле и подпевал, а в голове у него уже звучали голоса всего оркестра: и задорная флейта, и задумчивая виолончель, и строгий гобой.

Гости из других номеров гостиницы вышли на балконы — послушать, что там за музыка. Одним не понравилось: они махнули рукой, закрыли окна и занялись своими делами — для кого-то дела всегда важнее музыки. Другие прислушались: что-то в этих звуках им показалось знакомым. Третьи окунулись в мелодию Харуто, как в воду, и поплыли — далеко от земли, к самому красивому на свете острову. На нём можно укрыться от любых штормов, от любых врагов, от горестей и неудач. Когда Харуто закончил играть, одни вздохнули с облегчением, другие захлопали, третьи вернулись с вымышленного острова к обычной жизни, но теперь она им показалась немножко другой.

— Ну вот и всё, — сказал Харуто. — Сегодня я куплю билет домой, а завтра, Симада-сан, я верну тебя саванне, потому что у тебя ещё есть время, а у меня его нет. Я не хочу, чтобы ты оставалась одна в Токио, а потом попала в чужие руки. Я не хочу, чтобы тебе было больно и страшно.

Они долго ехали на машине по саванне. Черепаха узнала свою родину, и глубоко под её панцирем засияла радость. Наконец они остановились у старого баобаба Бабаджайда. Харуто спустил черепаху на землю, порезал ей огурец и манго, погладил по голове, постучал пальцами по панцирю. За эти годы панцирь стал ещё прочнее и больше.

— Спасибо тебе, Симада-сан. Если бы я не увидел тебя, не потратил тогда свои последние деньги, может, я так бы и остался жить в той каморке и никогда не узнал, что умею сочинять музыку! Ступай себе. Пусть твоя родная горячая земля согревает твои лапы. И хранит тебя, Симада-сан. А если захочешь, подумай о нашем весеннем саде. И ты найдёшь меня там.

Харуто сел в машину, хлопнул дверцей и уехал. От этого звука рогатый ворон Абубакарр, сидевший на ветке баобаба и наблюдавший за Харуто и Симадой, встрепенулся и расправил крылья. А черепаха доела огурец и пошла от баобаба на восток.

— Кривая Кора вернулась! — сказало дерево.

— Кривая Кора вернулась! — прошептала земля.

И по всей саванне ветер разнёс весть о возвращении черепахи из рода хранителей заклинания Бабаджайда.

Безумный ворон — истребитель травяных крыс и земляных белок

Рогатый ворон Абубакарр летел над ночной саванной. Его крылья были такими же чёрными, как и его мысли.

Ровно три рассвета назад, ровно три заката назад с ним произошло что-то странное. Будто ещё один ворон, другой, поселился в нём и стал жить за него свою новую, страшную жизнь. Может, это дух саванны разгневался на него и лишил рассудка? Может, ворон что-то увидел или услышал? Может, он так сильно опечалился из-за того, что его подруга Лиридона куда-то улетела и всё ещё не вернулась? Прежде они всегда летали вместе, и делили добычу, и кричали в вечернем небе, распугивая подземных мышей. И не было для Абубакарра никого красивее Лиридоны, и даже звёздное небо казалось ему лишь отражением её перьев в надземном океане. Никогда раньше подруга Абубакарра не улетала так надолго. Может, поэтому он злится? Поэтому он не находит себе места ни на земле, ни в небе?

В тот день, в двадцать второй день зимы, ворон поймал травяную крысу. И после этой охоты Абубакарра словно подменили. Он сел на ветку акации, расправил крылья, затряс красной свисающей кожей на шее и закричал так неистово, что даже подземные мыши вздрогнули, а сурикаты попрятались в норы. И кричал он до самого заката, а на закате сорвался с ветки и отправился к древнему Бабаджайду.

Три раза он облетел верхушку дерева так, как вращается Земля, и пропел:

Белке не надо, крысе не надо, льву не надо,

А ворону рогатому надо!

Сила ветвей великого баобаба,

Приди ко мне!

Три раза он облетел ветви дерева так, как вращается Венера, и пропел:

Приди ко мне,

Сила ветвей великого баобаба!

Ворону рогатому надо,

А льву не надо, крысе не надо, белке не надо!

И ещё произнёс заклинание на древнебаобабском:

— Ш-ш-шундра амада!

Эти слова он хитростью узнал у черепахи. Всем в саванне известно, что старая черепаха Кривая Кора хранит заклинание Бабаджайда. И ворон стал думать, как бы выведать у неё эту тайну. Абубакарр долго кружил над ней и наконец вспомнил, что однажды он видел, как черепаха прощалась с каким-то человеком. «Наверное, это кто-то важный для неё», — решил ворон и подлетел к черепахе.

— Слушай, Кривая Кора, — сказал он. — Я много где летаю, всё вижу, всё слышу. И вот недавно в городе среди людей я встретил человека. Волосы у него белые от старости, а глаза точно как у сервала.

Черепаха вытянула шею и заволновалась. Она поняла, что ворон говорит о её друге.

— Так вот, — продолжил ворон. — Этот человек попросил меня, чтобы я у тебя узнал тринадцать тайных звуков Бабаджайда. Он сказал, что это очень важно для него.

— Не может быть! — удивилась черепаха. — Я же не могу просто так назвать заклинание древнего дерева!

— Именно так! Я просто передал тебе его слова. Ещё он сказал, что от этого зависит его жизнь!

Черепаха испугалась.

— Жизнь? — переспросила она.

Видя, что она сомневается, ворон повторил:

— Да-да, жизнь. Он такой, весь белый, с глазами, точно у сервала…

Сердце черепахи сжалось.

— Я скажу. Только ты никому, кроме него, не говори. И сам потом забудь эти слова! Пообещай!

— Обещаю!

Так ворон выведал волшебное заклинание Бабаджайда, желая забрать его силу.

И вот с первыми лучами солнца, заполучив силу ветвей баобаба, Абубакарр принялся охотиться, нападая на земляных белок. Только он их не ел, а оставлял бездыханными на зимней сухой земле саванны. И так за весь день он истребил всех земляных белок, кроме одной — маленькой Зэмбы. Ей удалось спрятаться в длинном подземном коридоре, где она просидела до нового рассвета, а потом и до нового заката — без еды, одна, не решаясь высунуть мордочку наружу.

На закате Абубакарр снова отправился к баобабу. И снова он облетел баобаб, только уже не верхушку дерева, а его ствол, и снова он произнёс заклинание. А на рассвете ворон принялся охотиться, нападая на травяных полосатых крыс. Ни одну из них он не съел, а только оставлял их бездыханными на зимней сухой земле саванны. И так за весь день он истребил всех травяных крыс, кроме двух сестёр — Лумузи и Мазози. Спасаясь от злокрылого ворона, они забежали в подземное укрытие белки Зэмбы, прижались друг к дружке и просидели втроём до нового заката.

И хотя Абубакарр нападал только на травяных крыс и земляных белок, все прочие звери стали его бояться: никто не знал, кого безумная птица выберет с новыми лучами солнца, кого вздумает истребить. При виде ворона маленькие животные разбегались, иногда сталкиваясь друг с другом, иногда прячась в одной норе, даже если сами были из враждующих семей. Но когда над саванной появлялась тень Абубакарра, тут уже было не до вражды: главное — успеть поскорее скрыться. Птицы, завидев его, замолкали и старались не шевелиться — даже не дышать. Жирафы, буйволы, носороги и антилопы убегали в заросли, бегемоты окунались под воду, черепахи прятались в панцири, змеи прижимались к камням. Одни только львы оставались на месте, но и они — с каждым вдохом — готовились к схватке с жестокой птицей.

Абубакарр летел над ночной саванной к древнему баобабу, чтобы в третий раз забрать его силу. Последнюю силу — корней. И на своих крыльях безумный ворон нёс чёрную печальную тайну.

На закате — в путь!

Две травяные крысы и земляная белка семенили по ночной саванне. И если был в ту ночь кто-то, кто меньше всего хотел выходить из уютной норы и пускаться в опасный путь к древнему Бабаджайду, то это были они — Лумузи, Мазози и Зэмба. Но выбора у них не осталось.

— И ты правда ничего не знаешь? — прошептала Мазози. В подземном жилище Зэмбы они говорили шёпотом. Безумный Абубакарр обладал чутким слухом и легко мог подкараулить оставшихся в живых травяных крыс и земляную белку. Каждый в саванне понимал, что ворон задумал истребить этих зверей всех до единого.

— Не знаю… Откуда мне знать? — удивилась Зэмба. — Я как спряталась тут, так и сижу. Света не вижу. Хорошо, что вы появились. Втроём и умирать не так страшно…

— Хватит причитать! — шикнула Лумузи. — Лучше послушай, почему мы все страдаем! Не без помощи твоей родни!

И Лумузи с Мазози наперебой стали рассказывать то, что им известно о вороне и его злодействах.

— В общем, он поймал нашу тётку, старуху Макхамбу, — начала Лумузи. — Поймал, значит, и к себе притащил, есть собрался. А она — смелая такая крыса! — она ему в глаза прямо: «Ты, Абубакарр, решил погубить меня, маленькую крысу».

— Не маленькую, — перебила сестру Мазози. — Она сказала не маленькую, а крохотную!

— Да какая разница! — возмутилась Лумузи. — Главное, что дальше было!

— А дальше, — Мазози придвинулась поближе к белке, — тётка наша говорит: «Ты думаешь, я глупая и беспомощная. Думаешь, можно так просто взять меня и съесть. Так вот знай, что твоя подруга Лиридона не улетела на охоту, не спряталась от засухи, не сидит на ветке где-то на далёкой акации. Знай, что она никогда уже не вернётся! Потому что стала добычей льва Кинизелы! Вчера на закате он поймал её, прижал лапой к земле и…

— Нет же! Не так всё было! — вмешалась Лумузи. — Тётка не стала описывать подробности. Она просто сказала так: «А когда лев насытился, то пришли мы — травяные крысы и подземные белки. То-то был у нас пир!» — так и сказала старуха Макхамба! — И напоследок ещё добавила: — «А теперь давай, Абубакарр, ешь меня! Но помни, что в моих кишках ещё осталась твоя Лиридона!»

Подземная белка закрыла глаза пушистым хвостом и пробормотала:

— Какой ужас! А вы-то откуда об этом узнали?

— Оттуда и узнали! — с гордостью сказала Лумузи.

— От нашей тётки! — объяснила Мазози. — Безумный ворон расцарапал ей брюхо, но отпустил, не стал её есть. И вот она доползла до нашей норы, всё нам рассказала, подарила чернющее перо той самой Лиридоны и испустила дух.

— А потом Абубакарр начал охоту на нас. И на вас, — сказала Зэмба как будто в темноту и тишину своего пустого жилища.

— Именно! — подтвердила Мазози.

— И если мы сегодня же не убежим отсюда, — прошептала Лумузи, — то нам конец. Я не знаю, кто из ваших белок и наших крыс пировал на костях Лиридоны, но ворон не пожалел никого. Мы остались последние. Так что поджимаем хвосты и бежим! Если нам дороги наши жизни!

— Но куда? — спросила Зэмба.

— И как? — спросила Мазози.

— Слушайте, — прошептала Лумузи. — Вы же помните про Бабаджайда? У его корней ни один зверь не может напасть на другого зверя! Нам надо добраться туда, отдохнуть и поесть. А потом решим, что делать.

— Но это так далеко! — испугалась Мазози.

— А путь такой сложный! — вздохнула Зэмба.

— Знаете что! — решительно произнесла Лумузи. — Бабаджайд далеко, а погибель наша близко! И лучше я рискну и попытаюсь спастись, чем буду сидеть тут и ждать смерти от голода! Если вы со мной, то выходим на закате! Если нет, то я пойду одна! И тогда уж точно прощайте навеки!

— С тобой мы! С тобой! — сказали Зэмба и Мазози, но их лапки и хвосты дрожали от страха, а уши прижимались к голове.

— Лучше погибнуть, что-то делая, чем не делая ничего! — заключила Лумузи. — Собираемся! На закате — в путь! — И она гордо опустила лапу на перо Лиридоны, которое принесла с собой в нору белки. — Им можно будет укрыться в случае опасности. Под чёрным пером ворон не разглядит нас!

Сначала Лумузи высунула мордочку из норы, огляделась, сверкнула глазом и шепнула сестре с белкой:

— Чисто! Выходим!

Они тихо-тихо выбрались из норы, вытащили перо и отправились в сторону Бабаджайда, не зная ещё, дойдут ли до него или рогатый ворон увидит их раньше. Прячась за камни, отдыхая в корнях, осматриваясь с каждым вдохом, шаг за шагом они двигались к заветному дереву — в сторону яркой звезды, которая всегда сияла над ним. И по очереди они несли в зубах чёрное перо Лиридоны.

Едва касаясь земли

Призрак лошадиной голубой антилопы, едва касаясь сухой травы, плыл по ночной саванне. И это был первый раз, когда зверь из небесной саванны спустился в саванну земную. Здесь она когда-то бегала по зелёным равнинам, здесь когда-то бродили её предки, и жевали самую высокую траву, и поводили длинной шеей с жёсткой маленькой гривой.

Озумэйр — так звали голубую антилопу. И жила она здесь несколько столетий назад.

«Озумэйр», — пел для неё ветер в цветах акации.

«Озумэйр», — шептала ей река, в которой отражались летящие над водой древесные утки и нильские гуси.

«Озумэйр», — нежно звала её земля, когда, набегавшись на высоких ногах, голубая антилопа ложилась в тени большого дерева.

Озумэйр — так звали последнюю голубую антилопу на земле.

Она ушла в небесную саванну не от болезни, не от старости, не от голода. Но её болезнью, её старостью, её голодом стал человек. Чужой, далёкий, нездешний. Ему просто понравились антилопьи рога, похожие на сабли, ему просто хотелось похвастаться редкой добычей. Он и не знал, что стреляет в последнюю голубую антилопу, что другие охотники — такие же нездешние, как он, — убили всех сородичей Озумэйр — ради рогов, из-за необычного цвета кожи, из любопытства. Он и не знал, что люди, живущие в этих краях тысячи и тысячи лет, верили в тайную силу голубых антилоп, в то, что они посланники другого мира, невидимого нам. Что они хранители небесной тайны, и потому цвет их шкуры так напоминает цвет небосвода. Эти люди — необычный народ сан — называли Озумэйр своим божеством. Они собирались у хижин из дерева и пальмовых веток, били в тамтамы, и в каждом ударе звучало: «О-зу-мэйр! О-зу-мэйр!»

Но однажды антилопа услышала другой удар — странный звук: быстрый, глухой и звонкий одновременно. Страшный звук, который забрал у неё жизнь.

«Пф-ф!» — и пуля пробила её голубоватую кожу, и капли крови упали на зелёную траву. Ноги антилопы подкосились, она рухнула на землю у корней старой акации. Озумэйр не поняла, что случилось, и ещё долго смотрела на небо, но уже не различала ни птиц, ни облака — только яркое солнечное пятно, которое становилось всё шире, разливалось по всей саванне и даже по её телу и обжигало, обжигало. Ей стало трудно дышать, но она не закрывала глаза, как будто зрение связывало её с жизнью. Она жадно глотала воздух, думала, что в нём было волшебное исцеление от того непонятного, страшного, что с ней произошло.

Озумэйр попыталась встать, но силы окончательно оставили её. Обжигающий солнечный свет померк, и тут же стало темно, и она уже ничего не видела, и уже ничего не связывало её с жизнью. «Поем ли я ещё высокую траву? Самую высокую на свете траву?»

Последняя голубая антилопа покинула своё длинноногое тело и, не глядя на него, не глядя на охотника, довольного, что вернётся с такой редкой добычей, побежала над землёй выше и выше, на север, туда, где за горизонтом начиналось царство небесной саванны. Но следы Озумэйр — длинноногого божества древнего народа — навсегда остались на ладонях земли, стали её линиями, а о том охотнике никто не вспомнит, его имя давно сделалось пылью.

Там, в небесной саванне, Озумэйр забыла о боли и страхе: там звери ничего не боятся — ни людей с ружьями, ни голода, ни друг друга. И всё у них есть, и ничего им больше не нужно.

Только в этом мире нет солнца — такого, как в мире живых людей и зверей, а тепло и свет им дарит Бабаджайд. Его ветви тянутся вверх и там, в высоте, становятся лучами, которых живые не видят, не чувствуют их тепла. Но для обитателей верхнего мира нет ничего важнее этого тепла и света: без такой заботы дерева в небесной саванне наступит вечная ночь и вечная зима.

И когда рогатый ворон Абубакарр вздумал воровать силу древнего Бабаджайда, свет в небесной саванне стал меркнуть, тепло — таять. Звери замерзали, и печаль поселилась в небесной саванне. Ещё немного — и у баобаба совсем бы не осталось сил согревать надземных животных. Нет, они бы не погибли от холода — ведь они и так неживые, но мучения их сделались бы невиданными, и никогда бы уже они не согрелись и от рогов до копыт, от усов до когтей покрылись бы густым, вечным инеем.

И тогда Верховный Бородавочник созвал зверей на всенебесный совет и сказал:

— Сегодня ночью злодейский ворон в третий раз прилетит к баобабу. Сегодня ночью он заберёт у нашего дерева силу корней. И тогда мы все пропадём, и тогда мы все навеки окажемся в холоде и темноте. Есть только один способ спасти небесную саванну: спуститься на землю и привести этого ворона к нам. Но только по его воле! И чтобы он сам вернул баобабу то, что взял у него. А иначе дерево потеряет свою силу навсегда. Поэтому одному из вас позволено будет явиться в мир живых на одну ночь. И за эту ночь привести к нам злокрылого ворона. А если не получится, то готовьтесь к вечной зиме и вечному мраку!

Звери небесной саванны всполошились: кого же отправят на землю? Кто окажется избранным? Ведь никому из небесных животных нельзя спускаться в мир живых. А многим из них хотелось бы хоть ненадолго оказаться в земной саванне, взглянуть на пастбища, где они искали еду, на деревья, под которыми спасались от зноя, на реки с самой вкусной водой. Одни мечтали увидеть своих потомков, другие — отомстить обидчикам, оставшимся на земле. Третьи и вовсе просили: «Только бы не я!» — так страшно, так горестно им было среди живых, что они ни за что на свете не хотели бы вернуться, пусть даже на одну ночь. А голубая антилопа Озумэйр ни о чём таком не думала. Если она и хотела бы ненадолго вернуться на землю, то только для того, чтобы снова почувствовать, будто она до сих пор жива и принадлежит этой неспокойной саванне, и долго-долго жевать траву под тёплым дождём. Тут, над землёй, она грустила о любимой сочной высокой траве, вкус которой и был самой жизнью.

Верховный Бородавочник вышел вперёд и торжественно объявил:

— Итак, это сложное задание я поручаю… поручаю… — Он уверенно посмотрел на зверей и произнёс: — Озумэйр.

Звери переглянулись. Кто-то опечалился и забил копытом, кто-то, наоборот, обрадовался, что ему не придётся связываться с рогатым вороном.

— Озумэйр, — продолжил Бородавочник, — самая быстрая из нас. На таких длинных ногах она до рассвета домчится до земли. И там она встретится с ужасным и безжалостным вороном. — Он посмотрел на Озумэйр. — Только помни: всё нужно успеть до восхода! Ни один житель небесной саванны не должен смотреть на солнце, иначе он тут же рассыплется в пыль и рассеется по ветру!

— Стойте! — послышался вдруг тихий голос. Это Лиридона, подруга рогатого ворона, подлетела к голубой антилопе. — Не так ужасен мой Абубакарр, как говорит Верховный Бородавочник. Он благородный ворон, а не дикий воришка! Вот, отдай ему моё перо — и тогда он сам прилетит в небесную саванну. Скажи ему, что Лиридона ждёт его.

Голубая антилопа не могла взять перо: у неё не было ни крыльев, ни пальцев. И тогда Лиридона приклеила своё перо к голове Озумэйр на липкую воронью слюну.

— Не забудь про перо! И вернитесь до рассвета! Я не хочу, чтобы мой Абубакарр превратился в пыль! — каркнула Лиридона и улетела прочь. С тех пор как её разлучили с вороном, она ни с кем не общалась.

Озумэйр поклонилась Верховному Бородавочнику и побежала из небесной саванны в земную. Ей стало грустно, что никого из её сородичей не осталось в мире живых, что она оказалась последней.

У корней Бабаджайда

Первой к великому баобабу Бабаджайду прибежала львица Бахати с львятами Готто и Гугу. Они тяжело дышали от бега, их лапы гудели, в ушах звенели невидимые колокольчики, а перед глазами летали невидимые звёздочки, похожие на снежинки. Но Бахати, Готто и Гугу никогда не видели снега и решили, что перед ними разлетелась солнечная пыльца. Они постояли, отдышались, и вскоре всё стало по-прежнему: ни звёздочек перед глазами, ни звуков в ушах. Робко, будто боясь увидеть что-то страшное, Бахати оглянулась: не было ли за ними погони?

Сердце львицы забилось сильнее. Кто-то медленно и тяжело двигался с юга в сторону баобаба. Это был буйвол Зенабу. Он шёл так, будто вот-вот упадёт. Из раны на ноге вытекали его буйволиные силы, и совсем непонятно, как он добрёл до Бабаджайда. Жизнь внутри него держалась за тонкую жилку и в любой момент могла покинуть это большое тело.

Перед буйволом, шурша крохотными лапками, спешили две травяные полосатые крысы и земляная белка. Только оказавшись у корней дерева, они посмотрели на небо — просто так, просто потому, что давно не смотрели на него спокойно, без страха, что в любое мгновение там окажется ворон и схватит их. Крысы громко запищали от радости. За дни вороньего ужаса они приучили уши и голоса к молчанию. А какое, оказывается, это счастье — пищать и не бояться.

Слон Бонго тоже подошёл к баобабу с южной стороны, услышал крысиный писк и дёрнул правым ухом. Этот писк ему не понравился, и тогда слон перешёл на северную сторону дерева. Ему хотелось зачерпнуть хоботом тишины и полить себя ею от кончиков ушей до хвоста.

Но тишины не получилось. С севера явилась тень голубой антилопы. Она молчала, но её беспокойство звенело, как натянутые струны коры. Все поняли, что антилопа кого-то ищет, что не просто так из мира мёртвых животных спустился её беспокойный дух. Она оглядывалась, всматривалась в живых зверей, а они смотрели на неё и при лунном свете видели в её глазах пустоту, из которой пришли и в которую уйдут. Но не было среди зверей того, кого она искала, — злокрылого ворона, похитителя баобабовой силы.

Вдруг поднялся ветер. И дрогнули кисточки на львиных хвостах, и волоклюи на спине буйвола встрепенулись, и слон закрыл глаза от поднявшейся пыли, и травяные крысы с земляной белкой прижались друг к другу. Это летел он — безумный ворон саванны, крылатое зло. Это летел он — за силой древнего дерева, за главной силой Бабаджайда, таящейся в корнях.

Призрак голубой антилопы встал на его пути и принялся расти, расти — ввысь и вширь, точно хотел поймать ворона на лету и не отпускать никогда. Абубакарр сел на землю рядом с баобабом, у самых копыт Озумэйр:

— Зачем я тебе, антилопий дух?

— Чтобы увести тебя в царство мёртвых животных. Чтобы ты больше не забирал силу у древнего баобаба! Чтобы прежние силы — ствола и веток — вернулись к нему. И снова бы в небесной саванне было тепло и радостно.

Львица со львятами, слон, травяные крысы с подземной белкой и буйвол с желтоклювыми волоклюями смотрели то на ворона, то на антилопу, слушали живое дыхание чёрной птицы и бездыханный голос животного из небесной саванны.

— Без силы древнего Бабаджайда мне не победить Кинизелу, львиного вожака. А без победы над ним я не уйду с этой земли! — сказал ворон. — И никто меня не остановит — ни буйвол, ни ты, бестелесная антилопа! Потому что моя месть всё равно сильнее! — Ворон затряс красной кожаной бородой, распахнул крылья. — И я заберу у этого дерева его последнюю силу!

— Но оно погибнет! — сказала антилопа.

— И пусть гибнет! Зато я искупаюсь в львиной крови, как в озере!

И тогда звери обступили ворона, и слон сказал:

— Я не знаю, зачем ты мстишь львиному вожаку, но твоя месть точно не важнее прохладной тени, которую дарит Бабаджайд!

И тогда звери ещё ближе обступили ворона, и буйвол сказал:

— Я не знаю, зачем ты мстишь львиному вожаку, но я понимаю тебя, злокрылый ворон! Только ни одна месть не важнее утешения, которое дарит Бабаджайд!

И тогда звери ещё ближе обступили ворона, и травяные крысы с подземной белкой пропищали:

— А мы знаем, зачем ты мстишь львиному вожаку, но твоя месть точно не важнее защиты, которую дарит Бабаджайд!

И тогда звери совсем близко подошли к ворону, и львица сказала:

— Я не знаю, зачем ты мстишь львиному вожаку, но ты опоздал. Кинизелу убил молодой лев. И теперь у стаи новый вожак.

Ворон расправил крылья ещё сильнее, так что коснулся слона и буйвола, затряс головой, закричал на всю саванну:

— Я хочу увидеть его! Я хочу раскидать его плоть по земле! Я не пойду с тобой, антилопа! Кр-р-р-р-р-р-!

И то был страшный крик, от которого дрогнула земля, от которого хотелось убежать далеко, на другой конец мира. Но звери стояли, склонившись над вороном, не расходились, не пускали его.

Озумэйр не знала, что ей делать. Если ворон сам не согласится отдать украденную силу дереву, если не отправится с ней в небесную саванну, то всё пропало. Ещё немного — и рассветёт!

Она три раза обошла вокруг Бабаджайда: «Как быть? Вернуться ни с чем? Но тогда наступит мрак, звери замёрзнут и целую вечность будут винить в этом меня. Нет уж! Лучше дождаться рассвета и вовсе не возвращаться! Или… или… должен ведь быть выход!» Озумэйр встала, посмотрела на буйвола, на то, как волоклюи на его спине чистят перья, и вдруг вспомнила: «Перо! Точно! Как я могла забыть про перо! Это последняя надежда!»

Она попыталась скинуть с головы перо Лиридоны, но ничего не получилось: видимо, оно упало где-то по дороге. Отчаяние Озумэйр было таким же огромным, как ствол баобаба. А ворон продолжал каркать и кричать, что он не сдастся, не станет возвращать силу Бабаджайду, не пойдёт с антилопой в небесную саванну. Что он раскидает по земле плоть несчастного Кинизелы. Звери же всё стояли вокруг него, и не пускали, и просили отдать баобабу то, что он у него украл.

Тогда Озумэйр сказала ворону:

— Послушай, Абубакарр, если ты не вернёшь силу дереву, то в небесной саванне будет мрак и холод. И тогда твоя Лиридона не увидит больше света, не согреет свои перья!

— Откуда ты знаешь про Лиридону? — прокричал ворон. — Я тебе не верю! Она не с вами! Не там! Она в другой саванне!

— Нет другой саванны для нас, Абубакарр! Все звери после жизни попадают в небесную саванну! Лиридона просила передать, что она ждёт тебя! — ответила Озумэйр.

Но ворон ещё сильнее расправил крылья и закричал:

— Не верю! Не верю! Моя Лиридона подала бы мне знак!

— Она дала мне перо для тебя.

— Перо? — заволновался ворон. — Перо! Где оно?

Озумэйр виновато опустила голову:

— Кажется, я его потеряла по пути.

— Значит, не было никакого пера! Значит, я не верю тебе! — закричал Абубакарр.

Антилопа уже представила, как она встречает рассвет, как смотрит на солнце, по которому она так соскучилась, как оно снова, как тогда, в её последний день на земле, обжигает её тело, растекается по нему, как она медленно исчезает, на этот раз — навсегда, разлетаясь пылинками по этой большой, опасной, иногда одинокой, но самой красивой равнине на свете.

Вдруг посреди ночной темноты раздался тихий голосок. Это смелая травяная крыса Лумузи решилась обратиться к Абубакарру:

— Антилопа говорит правду! — И она протянула большое воронье перо в крохотной лапке. — Вот оно. Антилопа обронила его, а мы подобрали. Вот тебе знак! Вот тебе доказательство!

Озумэйр не верила своим ушам: «Этого не может быть! Откуда? Как? Неужели предки услышали мои мольбы?»

Ворон посмотрел на перо. Клюнул его. Тронул когтем.

— Да, — произнёс он. — Это перо Лиридоны. — Он сложил крылья и взглянул на антилопу. — Выходит, она правда ждёт меня. Выходит, мне больше нечего делать на земле. Веди меня в небесную саванну, антилопа. Я возвращаю Бабаджайду силу веток и ствола. Она мне больше не нужна. И Кинизела мне больше не нужен — ни живой, ни мёртвый.

Антилопа подошла к буйволу.

— Мы уходим, — сказала она. — Отдай мне свою рану — и ты снова сможешь бегать по саванне.

— Спасибо тебе, Озумэйр.

И рогатый ворон с голубой антилопой отправились вдвоём на север, далеко-далеко за горизонт. И в этот миг на ветвях баобаба появились белые бутоны и стали медленно раскрываться. Казалось, что ничего белее ещё не было на нашей планете — никакой снег, никакой свет не могли сравниться с этой белизной.

Звери расступились и увидели, что в центре их круга недвижимо лежал рогатый ворон. Его чернокрылое тело. А его освобождённый дух летел теперь рядом с голубой антилопой к новой земле.

Львица посмотрела на цветущий баобаб и решила, что не вернётся в стаю, что вместе с Готто и Гугу переправится на другой берег, и останется с ними, и будет рядом, пока они не превратятся во взрослых львов, пока не обретут свои стаи. Она подошла к обмелевшей реке. Готто и Гугу запрыгнули к ней на спину, и втроём они отправились туда, куда точно не дотянутся клыки и лапы нового вожака.

Буйвол посмотрел на цветущий баобаб и решил, что отпустит свою месть, как отпустил её ворон. Он больше не думал про кровавого крокодила, а думал теперь о том, что вернётся к своим, в стадо, из которого когда-то ушёл. И всем он расскажет о старшем брате — одиноком Дагга-Ду — Броневые Рога. И тогда вместе с буйволами по саванне вечно будет бродить память о нём. Зенабу побрёл к своему стаду, и с каждым шагом к нему возвращалась жизнь. Нога его больше не болела, он ступал по саванне медленно и спокойно. «И на земле мир, и на земле мир», — прощебетал волоклюй на его шерстяной спине.

Травяные крысы и подземная белка посмотрели на цветущий баобаб и решили основать новую колонию крыс и белок на востоке саванны — там, где растут высокие акации и где ничто не напомнит им о страшных днях. Друг за дружкой они засеменили на восток, довольные тем, как они ловко приспособили перо Лиридоны, доставшееся им от тётки Макхамбы.

Слон посмотрел на цветущий баобаб и решил, что его мечта наконец сбылась. Что снег похож на эти белые цветы — такой же красивый и беззащитный. Бонго вдохнул поглубже, и вместе с воздухом в него проникла необъяснимая радость баобаба, который не должен цвести зимой, но вдруг зацвёл. Довольный, Бонго пошёл восвояси. Он ещё не знал, где окажется днём и куда приведут его ноги. Но слон знал, что скоро он остановится на ночлег. И к нему придут сны — хрупкие, травяные, лёгкие, тревожные. Бонго знал, что теперь он почти увидел снег. И этого знания ему хватало для счастья.

Все разошлись, и только чернотелый ворон лежал под цветущими ветвями. Медленно-медленно к Бабаджайду приблизилась черепаха: «Что здесь случилось? Кажется, я опять оказалась последней!» И она вспомнила, как сотни лун назад она грустила одна в пустом аквариуме, в незнакомом месте, и думала, что быть последней — это самое великое несчастье. А всё получилось наоборот.

Черепаха посмотрела на цветущий баобаб. На горизонте, за широким стволом, начинался рассвет. Белые цветы уже увядали, и один лепесток упал на её многолетний панцирь. «Совсем как в Восточном саду!» — вспомнила черепаха. От этой памяти ей стало легко и светло. И она снова услышала, как звучит её имя: «Си-ма-да». И она снова услышала музыку.

МИФ Детство

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/d-letter

Все книги для детей и родителей на одной странице: mif.to/deti

#mifdetstvo

#mifdetstvo

Над книгой работали

Книга издана при содействии Литературного агентства «Вимбо»

Руководитель редакционной группы Анна Сиваева

Ответственный редактор Мария Замятина

Арт-директор Елизавета Краснова

Леттеринг на обложке Елизавета Краснова

Литературный редактор Ксения Молдавская

Художественный редактор Татьяна Сырникова

Корректоры Татьяна Князева, Лилия Семухина

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2025

Примечания

1

Пер. Анны Васильевны Ганзен.

Content

Анастасия Строкина
Сны Бонго

Информация от издательства

Поиски Зубагайла. Август

Фью. Ноябрь

Рождество. Декабрь

Симада. Март

МИФ Детство

Над книгой работали

Примечания