Альберто Васкес-Фигероа

Мы все виноваты

ГЛАВА 1

Залы, залы и ещё больше залов.

Коридоры, коридоры и ещё больше коридоров.

Окна, выходящие в сады, на фонтаны, на реку и луга, и новые окна, открывающиеся в новые сады, новые фонтаны, ту же самую реку и новые луга.

Ценные картины, греческие статуи и мебель строгой элегантности.

Персидские ковры, испанские гобелены, турецкие ковры и итальянские гобелены.

Гигантские и сверкающие хрустальные люстры, которые, вероятно, ежедневно натирал до блеска целый отряд слуг.

Суровый дворецкий в безупречной форме шагал бодрым шагом, ведя сквозь запутанный лабиринт величественного дворца с такой же эффективностью, с какой африканский следопыт идёт по следам слона в самой глуши джунглей.

Человек, пытавшийся угнаться за ним, но часто отстававший, замирая в восхищении перед красотой картины или статуи, был вынужден время от времени прибавлять шаг, если не хотел остаться один – и неизбежно потеряться – в сердце этого внушительного места, больше похожего на открытый для публики музей, чем на жилище простого смертного.

Вскоре, отчасти благодаря врождённому чувству ориентации, а отчасти заметив, что солнечный свет проникает через окна под самыми разными углами, гость пришёл к выводу, что его либо сделали жертвой, либо, в зависимости от точки зрения, счастливым участником заранее спланированной экскурсии, предназначенной не только для демонстрации бесчисленных произведений искусства, но прежде всего для того, чтобы ошеломить его неоспоримым проявлением богатства и могущества того, кто способен заключить подобные сокровища под одной крышей.

Он без труда пришёл к логичному заключению, что от главного входа к месту назначения наверняка существует гораздо более короткий путь, и потому, сам того не желая, начал составлять представление о нравах, личности и поведении владельца всех этих чудес.

Экскурсия завершилась, когда суровый дворецкий пригласил его сесть в широкое кресло из чёрной кожи в одном из углов кабинета размером с теннисный корт, обстановка которого соответствовала остальной части дома.

– Сеньор Лакруа примет вас через минуту, – был весь комментарий чопорного персонажа, прежде чем он исчез тем же путём, каким появился.

Оставшись снова в одиночестве – хотя, по правде говоря, даже пока он гнался за униформированным слугой по коридорам, чувствовал себя столь же одиноким – вновь прибывший принялся изучать глазами эту изумительную комнату и без труда определил, даже не подходя ближе, что Гойя, Пикассо и Сезанн на стенах – вовсе не дешёвые копии.

Он прикинул, что всемогущий Ромен Лакруа заставит его подождать от семи до десяти минут, поскольку опыт подсказывал: именно столько времени нужно мультимиллионеру высшего класса, чтобы продемонстрировать, как он занят, но при этом не показаться невежливым.

Ровно через восемь минут, почти с немецкой пунктуальностью, хозяин появился. Однако, вопреки всякой логике, был он не в строгом костюме и не в элегантном пиджаке из коричневого альпаки, а в простой спортивной одежде, слегка пропитанной потом, да ещё и в ужасных кроссовках ярко-зелёного цвета, совершенно не подходивших к остальному.

– Добрый день! – были его первые слова. – Простите за опоздание, но я был в спортзале и пах как обезьяна. Едва успел принять душ.

– Я с интересом любовался вашими картинами.

– Великолепны, не правда ли? Коньяк?

– С удовольствием!

Как по волшебству, книжный шкаф справа распахнулся, открывая ярко освещённый бар. Мужчина в спортивном костюме достал оттуда два бокала и широкую резную хрустальную бутылку, прошёл к соседнему дивану и с показной медлительностью налил ароматный ликёр, одновременно спрашивая:

– Значит, вы и есть тот самый знаменитый Гаэтано Дердерян?

– Лишь сотая часть той славы, что у вас.

– Не будем делать нелепых сравнений, – хозяин поднял бокал в безмолвном тосте. – Я всего лишь один из многих преуспевающих финансистов, а вот вы, как мне говорили, безусловно, лучший в своём деле.

– Если хотите, можем поменяться ролями, – серьёзно ответил гость. – Хотя, уверяю вас, моя квартира поместилась бы почти целиком в этом кабинете.

– Полагаю, вы преувеличиваете, но пусть будет так. Не возражаете, если я задам вам несколько личных вопросов?

– Это ваше право.

– Ваше имя всегда привлекало моё внимание: Гаэтано Дердерян Гимараэш. Откуда оно?

– Я родился в Пернамбуку, мой отец – армянин, мать – бразильянка. Думаю, вы знаете, что моя страна – это земля иммигрантов, и вновь прибывшие, особенно европейцы, сходят с ума по мулаткам.

Хозяин дома, похоже, удивился и стал пристальнее всматриваться в гостя:

– Ваша мать – мулатка?

Тот улыбнулся с удовольствием:

– В четвёртом поколении, но с кожей достаточно тёмного оттенка, чтобы свести с ума человека, который всю жизнь занимался шахматами и преподавал математику.

– Он вас научил играть?

Гость кивнул. Тогда хозяин добавил:

– Никогда не понимал, почему вы так рано ушли из профессионального шахматного круга. Говорили, что вы могли претендовать на титул чемпиона мира.

– Говорили неправильно. Я осознаю свои ограничения. Как я унаследовал от отца особый дар к математике, так и от матери – бурную фантазию. А фантазия – злейший враг профессионального шахматиста. В решающий момент возникает потребность сделать что-то совершенно неожиданное – и ты попадаешь в собственную ловушку. Я проиграл самые важные партии своей жизни самым глупым способом, какой только можно себе представить.

– Жаль, потому что, по-моему, шахматам немного фантазии не помешало бы! – Ромен Лакруа сделал паузу, затем спросил: – У вас есть представление, зачем я вас вызвал?

– Самое отдалённое.

Мужчина в спортивном костюме – среднего роста, крепкого телосложения, с заметной склонностью к полноте, если бы не ежедневные физические нагрузки, – медленно отпил ещё, достал из серебряной коробочки длинную сигару и молча предложил её своему собеседнику. Тот отказался, и тогда хозяин с раздражающе медленной неторопливостью закурил сам. Закончив, он выпустил густое облако дыма и произнёс:

– Дело деликатное. Очень, очень деликатное.

– Полагаю, если бы было иначе, я бы не был сейчас здесь. Как вам, вероятно, сообщили, наши гонорары – самые высокие на рынке.

– «Наши»? Я всегда думал, что вы работаете один.

– Времена меняются, мир становится всё сложнее, и сегодня качественно выполненная работа невозможна без команды хороших профессионалов.

– Но, надеюсь, это не скажется на вашей обязательной конфиденциальности? – логично заметил Ромен Лакруа. – Я знаю немногих людей, способных хранить тайну долгое время.

– Секретную информацию знаю только я, – спокойно уточнил гость. – Так же как вы не делитесь с подчинёнными сутью каждой финансовой операции, давая им лишь те сведения, которые необходимы, моя организация работает по принципу изолированных отделов. Никто, кроме меня, не имеет полной картины.

– Это успокаивает.

– И мне приятно, что так. Понимаете, иначе ни одна уважаемая корпорация не поручила бы мне свои дела.

Хозяин несколько раз кивнул, долго оставался в раздумьях, затем встал, подошёл к окну, рассеянно взглянул на пейзаж, который, без сомнения, знал наизусть, выпустил ещё струю дыма и, не оборачиваясь, спросил:

– Ответьте мне честно: вы всегда действуете строго в рамках закона?

– Разумеется! – быстро и уверенно ответил Дердерян. – Признаю, что в некоторых ситуациях мы приближались к грани закона, но уверяю вас – никогда её не пересекали. – И голос его изменился, когда он добавил с подчёркнутым намёком: – И не собираюсь этого делать ни за какие деньги.

– О, ради Бога! – воскликнул Лакруа. – Успокойтесь! Мне бы и в голову не пришло поручать вам что-то незаконное. Да, меня часто связывают с теневыми схемами, чёрным налом и крупной политической коррупцией, но если бы в этом хоть что-то было правдой, я бы точно знал, к кому обращаться. Дело, по которому я к вам обратился, не из таких.

Бразильцу уже начинала надоедать затянувшаяся беседа, которая, по его мнению, ни к чему не вела. Его собеседник, весьма проницательный человек, понял это и, вернувшись на место, тяжело вздохнул:

– Хорошо, думаю, лучше сразу к делу. Как вы знаете, я – президент корпорации Acuario & Orión, объединяющей более сотни компаний в разных отраслях: от телекоммуникаций до инженерии, прессы, телевидения, кино, издательств и так далее. Мой офис предоставит вам всю информацию.

– У меня она уже есть.

– Тем лучше! Продолжим. В течение многих лет дела шли превосходно. Агрессивная стратегия роста принесла не только огромную прибыль, но и личное удовлетворение.

– В этом я не сомневаюсь. Уровень роста вашей корпорации – вне конкуренции. Ваш стиль управления считается исключительно эффективным.

– Благодарю. Однако, похоже, где-то я допустил ошибку, потому что в последнее время всё осложнилось. Четверо моих ближайших сотрудников погибли при странных обстоятельствах, на нас постоянно совершаются нападения, саботируются стройки, что вызывает задержки и многомиллионные убытки. У нас украли важные документы и картину неоценимой ценности, а кроме того, мне угрожают смертью.

– Проклятье!

– В последнем письме мне сообщили, что я не доживу до Нового года. И хуже всего то, что у меня есть все основания им верить.

– Почему?

– Потому что ничего не требуют взамен.

– Объяснитесь.

– Обычно, если шантажируют человека вроде меня – а это не впервые, – то требуют денег или остановки каких-то работ. Это издержки профессии, и я с ними смирился. Но когда тебе подробно описывают, как убили твоего исполнительного вице-президента, и заявляют, что ты следующий, – всё меняется.

– Я думал, Матьяс Баррьер покончил с собой.

– И я тоже, – с искренним и немного растерянным выражением сказал хозяин. – Пока мне не объяснили, что он никогда не нажимал на спусковой крючок.

– А что говорит полиция?

Лакруа лишь стряхнул пепел в тяжёлую богемскую пепельницу и после привычного вздоха ответил:

– Ничего. Полиция ничего не говорит, потому что я им не показывал это письмо.

– Почему?

– Потому что они до сих пор не решили ни одну из моих проблем: ни смерти, ни кражи, ни угрозы, ни нападения. Ничего! И я устал отвечать на их идиотские вопросы.

– И потому я сейчас здесь?

– Именно! Мне нужна эффективность. Дискретность, оперативность и эффективность. Мне нужно знать, кто и почему устроил охоту на меня и мою компанию.

– И только?

– Этого вам мало? До сих пор никто не продвинулся ни на шаг.

– Я имею в виду: вы хотите только информацию или также, чтобы я принял меры?

– Ни в коем случае! – ответил Ромен Лакруа с видом глубоко возмущённого. – Ни за что на свете! Дайте мне эти имена, и я сам решу, обращаться ли в полицию или использовать другие методы.

Вопрос был пропитан иронией.

– Более деликатные, быстрые и эффективные?

– Безусловно! Или вы бы вели себя иначе, если бы на кону стояла ваша жизнь или всё, чего вы добились многолетним трудом?

– Уверяю вас, я поступал бы точно так же. Но поскольку это не моя ситуация, нам с самого начала следует чётко определить мою роль в этом деле, чтобы избежать недоразумений.

– Согласен.

– В таком случае, считаем, что моя задача – выяснить правду, и никто, включая вас, не вмешивается в мою работу. А дальше вы сами решаете, что делать, и я также не вмешиваюсь.

– Вижу, мы друг друга поняли. Что вам нужно?

– Вся информация, которую вы можете предоставить, сотрудничество со стороны ваших людей и свободный доступ ко всем затронутым компаниям.

– Можете на это рассчитывать! Деньги?

– Пока не нужно, но повторяю: наши услуги – самые дорогие на рынке. Некоторые считают их просто астрономическими.

– Об этом не беспокойтесь, – заметил владелец роскошного особняка, выпрямляясь в кресле и тем самым завершая беседу. – В мире больших финансов единственная по-настоящему астрономическая цена – это цена человеческой жизни. Особенно если речь идёт о жизни президента компании. Всё остальное – просто статья «прибыли и убытки». А убытки списываются в налоговой декларации.

Через три часа бразилец принимал в своём роскошном номере отеля «Джорж V» Мадлен Перро – свою доверенную особу во Франции на протяжении многих лет. Время уже оставило отпечаток на её лице, но она всё ещё оставалась весьма привлекательной женщиной.

– Расскажи мне всё, что знаешь о Ромене Лакруа, – попросил он.

– Всё? – удивилась она. – Я могу говорить часами.

– Всё, что может оказаться полезным. Он нанял нас, не торгуясь о цене.

– Может себе это позволить, – сразу ответила француженка. – Но если не торговался, значит, у него серьёзные проблемы. Он не из тех, кто что-то даёт просто так.

– Скупой?

– Я бы сказала – расчетливый. Такого состояния, как у него, не наживают, разбрасываясь деньгами.

– Откуда у него это состояние?

– Отсюда и оттуда.

– Уточни.

– Лакруа из семьи со средним достатком. Его отправили в лучшие школы, где он учился с будущими политиками. Он всегда старался скрывать свои идеологические взгляды, если они у него вообще есть. Долго болтался без дела, пока не женился на дочери министра, который устроил его в компанию Helf Aquitania – как ты, наверное, знаешь, это давно уже рассадник коррупции во Франции.

– Это общеизвестно. Продолжай.

– С этого момента он начал двигаться в верхах власти, как рыба в воде, пока не убедил правительство продать ему за копейки одну из крупных государственных строительных компаний, ещё и в кредит. Сразу после этого он развёлся с первой женой, чей отец уже перестал быть министром, и закрутил роман с нынешней женой – бывшей «Мисс Вселенная», ранее замужем за венесуэльским медиамагнатом.

– Помню тот скандал.

– С этого момента его карьерный рост стал неудержимым, особенно потому, что он тихо и незаметно скупал ключевые СМИ страны, что обеспечивало ему защиту от нападок.

– Ты описываешь классическую схему.

– В деле карьерного роста даже Индурайн не смог бы его догнать.

– Связи с наркотиками?

– Нет, насколько мне известно. И, по-моему, он слишком умен, чтобы ввязываться в такую опасную сферу. Это не его стиль, да и не нужно ему.

– Торговля оружием?

– Тоже нет.

Гаэтано Дердерян закрыл глаза и погрузился в глубокое раздумье. Его спутница, зная его хорошо, даже не моргнула – она знала, что в такие моменты лучше его не тревожить.

Бразилец заслуженно слыл обладателем блестящего, аналитического ума, способного запоминать данные, как гигантский компьютер, и использовать их в нужный момент.

Через пятнадцать минут, будто бы проснувшись, он посмотрел на собеседницу и спросил:

– Как ты думаешь, кто мог бы хотеть его убить?

– Раскрой любую страницу телефонного справочника – обязательно найдётся кто-то, кто мечтает ему отомстить. Но не знаю, дошло ли у кого-то до желания убить. Лакруа идёт по жизни как танк, давя всех на пути. Неудивительно, что кто-то это воспринял без особого энтузиазма. Брошенная жена, обманутый муж, разорённый бизнесмен, лишённый поста политик – список длинный.

– Всё это – месть. А другие мотивы?

– Конечно! Амбиции. Если Лакруа умрёт, его империя распадётся, и большая часть достанется его эффектной жене, о которой злые языки говорят, что она открывает рот только, чтобы выпить рому.

– Ром? – удивился он. – Я думал, это напиток моряков и дальнобойщиков.

– Бедняки в Венесуэле обожают ром. Говорят, Наима Фонсека родилась в хижине на окраине Каракаса и научилась читать и писать только когда её начали готовить к конкурсу красоты. – Француженка сделала паузу и добавила: – Судя по всему, знания ей мало пригодились.

– Удивительно, что такой умный человек как Лакруа женился на ней.

– Умные мужчины умны только выше пояса, дорогой, – уверенно заявила Мадлен. – Чем лучше работает у них голова, тем хуже всё остальное.

– Говоришь по опыту?

Она утвердительно закивала.

– По долгому и горькому. Я считаю, у некоторых мужчин размер мозга обратно пропорционален размеру члена. И речь не о способности к любви, а о способности выбрать женщину, достойную их интеллекта.

– Жан-Пьер не был глупым. Мы вели потрясающие беседы.

– Конечно! Если бы он был так же хорош в постели, как за столом – мы бы до сих пор были женаты. Но, увы, к моменту истины он приходил с пересохшим языком и вялым видом.

– Пошлячка!

– Кто бы говорил! Учитель ругает ученицу за то, что она усвоила урок слишком хорошо. Вот лицемер!

– Это ты так разговариваешь с начальником?

– Нет, но с бывшим любовником – вполне. Большинство пошлостей, которые я знаю, ты сам мне и преподал. Так что не строй из себя святого. А теперь вернёмся к делу. Что ещё ты хочешь знать о Ромене Лакруа?

– Всё. Привлеки наших лучших людей и начинай расследование. У нас развязаны руки, а логика подсказывает, что угроза может исходить как из его личной жизни, так и из деловой. Эта корпорация «Аквариус & Орион» – как гигантский осьминог, у которого, возможно, один из щупалец заражён. Если поймём, какое – сделаем гигантский шаг.

– Насколько я знаю, у него более ста компаний в двадцати странах на пяти континентах. Вряд ли будет легко выяснить, какая из них проблемная.

Гаэтано взял телефон, попросил зарезервировать столик в «Белуге» и принести два чая с печеньем. Затем, словно разговор не прерывался, продолжил:

– Если бы это было просто – нас бы не нанимали и не платили бы столько. Сначала исключим мелкие фирмы или те, что не представляют интереса. Я понимаю, что футбол вызывает страсти, но вряд ли проблемы Лакруа из-за какого-то форварда или уволенного тренера. Начнём с тех бизнесов, где крутятся миллиарды. Тот, кто крадёт Ван Гога и не требует выкупа, не тратит время на пустяки.

– У него украли Ван Гога? – поразилась Мадлен.

– Похоже на то.

– Из собственного дома?

– Это не дом. Это музей. И, думаю, сам факт, что кто-то смог войти и украсть картину, заставляет его понять: точно так же могут войти и перерезать ему горло.

– Он, должно быть, усилил охрану.

– Бесполезно, если никто не входил.

– Что ты имеешь в виду?

– Не стоит сразу исключать, что враг внутри. Надо проверить всех, у кого есть доступ к дому, даже самых близких родственников. – Он на мгновение задумался и спросил: – У него есть братья или сёстры?

– Двое. Старший – профессор литературы, то ли в Лионе, то ли в Марселе. Младшую зовут, вполне заслуженно, Жюльетта-Хамелеон.

– Почему?

– Потому что она меняется в зависимости от того, с кем спит. Один день – леди, на следующий – спортсменка, потом – борец за права, затем – интеллектуалка в стиле Энни Холл. Если в этот момент она встречается с американским актёром – она буддистка или последовательница гуру.

– Сумасшедшая?

– Скорее, безумная распутница без капли личности. Она – зеркало, отражающее того, кто не напротив, а сверху.

– С кем она сейчас?

– Узнаю, как только выйдут свежие таблоиды – готова поспорить, что прошлые уже устарели.

–У меня есть легкое подозрение, что она тебе не нравится.

–Она увела у меня парня, – призналась она откровенно. – Хотя, ладно, на самом деле не увела – просто попользовалась им пару недель и вернула в виде жалкого тряпья.

–Рене?

Она посмотрела на него с удивлением и восхищением и сразу спросила:

–Откуда ты знаешь?

–Я не знал, просто догадался. Твой любимый Рене всегда казался мне слегка недалеким.

–Потому что он и был таким.

–В таком случае, не понимаю, зачем ты злишься на ту бедную девочку, если ты сама изменяла ему каждый день.

–И откуда тебе это известно?

–Потому что ты изменяла ему со мной! Или ты уже забыла?

–Раз ты так говоришь… – Мадлен Перро широко улыбнулась и тяжело вздохнула. – Боже, что за времена были! Тогда ещё не говорили про этот дурацкий СПИД, жизнь была праздником, и мы целыми днями искали трусы под кроватями, диванами и столами.

–А ещё под сиденьями машин.

–Особенно там! – призналась она. – И, вспоминая всё это, я понимаю, что у меня нет никакого права критиковать Жюстин Лакруа.

–Так почему же ты это делаешь?

–Из зависти. Я точно знаю, что она переспала с самыми привлекательными мужчинами из тех, кого я знаю.

–Ну, тогда договорились! – подвёл черту Гаэтано Дердерян, поднимаясь, чтобы открыть дверь официанту. – Раз уж мы признались в своих грехах и сделали необходимые откровения, оставим ностальгию по былым временам и сосредоточимся на работе.

–Что ты хочешь, чтобы я делала?

–Продолжай копать насчёт нашего хорошего друга. Зачастую решение самых сложных проблем настолько очевидно, что мы его просто не видим, потому что оно слишком близко.

–У тебя есть какие-то идеи, в каком направлении копать?

–О, ну же! – притворно возмутился собеседник. – Ты ведь знаешь меня достаточно хорошо, чтобы понимать: я никогда не сужу преждевременно, пока точно не выясню, что именно оцениваю. И особенно в этом случае нам предстоит многое выяснить, прежде чем хотя бы приблизительно понять, «в каком направлении стреляют». – Он указал на телефон: – Так что бери трубку и начинай собирать людей. Я хочу, чтобы все были здесь завтра.

ГЛАВА 2

Главный офис корпорации «Акуарио & Орион», расположенный в самом сердце Елисейских Полей, полностью соответствовал вкусу и стилю особняка её президента.

Хороший вкус, роскошь, доброжелательность и сдержанность – вот основные черты, царящие в этом месте. Прогулка по его коридорам, кабинетам и залам заседаний напоминала путешествие по тихому храму, посвящённому мифическому золотому тельцу, ведь здесь говорили исключительно о цифрах, за которыми всегда стояло не менее девяти нулей.

И самое поразительное – людей здесь почти не видно. Лишь изредка, когда открывалась какая-нибудь дверь, можно было заметить кого-то за массивным столом из красного дерева, погружённого в телефонный разговор или уставившегося в экран компьютера.

На каждом из восьми нижних этажей располагалось руководство одного из восьми ключевых направлений деятельности этой сложной транснациональной корпорации. На девятом этаже находились офисы генеральных директоров всех восьми подразделений, а десятый был полностью отведён под частные апартаменты президента.

Строительство, энергетика, телекоммуникации, транспорт, водоснабжение и питание, СМИ, киноиндустрия и спорт – вот восемь основных столпов, на которых зиждился колоссальный имперский бизнес Ромена Лакруа. Можно было утверждать, что оборот, проходящий через этот с виду скромный серокаменный офис, значительно превышал годовой бюджет большинства стран так называемого Третьего мира.

Элегантная «исполнительная секретарша», словно сошедшая с обложки журнала для топ-менеджеров, с безупречной вежливостью приняла команду Гаэтано Дердеряна и сообщила, что получила указание оказывать им полное содействие и предоставить всю необходимую информацию для их проверки.

– Это вовсе не «аудит», – поспешила уточнить Мадлен Перро, возглавлявшая разношёрстную группу. – Нас не интересует, сколько вы зарабатываете. Мы ищем кое-что другое.

– Что именно?

– Пока не знаем.

Обычно невозмутимая и чопорная дама отреагировала так, будто её ударили в нос.

– Что вы хотели этим сказать?.. – наконец пробормотала она.

– То, что сказала: мы ищем что-то, не знаем что именно, и если найдём – сообщим вашему начальнику, а он, если сочтёт нужным, передаст это вам. Это всё, что я могу сказать.

– Раз господин Лакруа дал на это добро, а, судя по всему, дал, то мне нечего добавить. С чего вы хотите начать?

– Хороший вопрос, ей-богу! – Мадлен повернулась к ближайшим троим спутникам. – С чего ж, нам начать?

– С самого начала, разумеется, – ответил кто-то. – С первого этажа и вверх.

В течение трёх недель кропотливой работы отчёты росли на столах временного офиса в двухстах метрах от штаб-квартиры «Акуарио & Орион». Там пернамбуканец проводил долгие часы, пытаясь разобраться в сложной структуре холдинга, у которого, казалось, были интересы в каждом аспекте человеческой деятельности.

Через вечер он собирал главных советников за закрытым столом в лучших ресторанах поблизости, чтобы обсудить впечатления и попытаться прорубить путь сквозь густые дебри этой джунглей, которая становилась всё более непроходимой по мере их продвижения.

– В последнее время столько было слияний и поглощений, что я не удивлюсь, если кто-то из пострадавших решил отомстить. Мы имеем дело с настоящей войной интересов, где вместо пушек и танков используются враждебные поглощения и мошеннические скупки акций, – заметил как-то вечером Джерри Келли, «второй по рангу», обычно немногословный, но иногда дававший волю словам. – Боюсь, это самое трудное дело, которое нам когда-либо поручали.

– И самое захватывающее, – сказал Гаэтано Дердерян. – Если хорошенько подумать, то это первое расследование, касающееся будущего мира.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы имеем дело с живым примером той самой неолиберальной глобализации, о которой столько говорят и которая приносит столько проблем. «Акуарио & Орион» – это конгломерат, где важна только прибыль. И в этом свете на смену понятию «нация» приходит понятие транснациональных корпораций – без армий, гимнов и флагов, но и без ограничений в виде границ, этических норм или религий.

– Это будет означать торжество капитализма в крайней форме, – пробормотала Мадлен.

– А чего ещё ожидать, если фашизм исчез, социализм размыт, а коммунизм умирает?

– То есть ты хочешь сказать, что мы теперь просто инструменты в новой войне, которая только начинается? – спросил Джерри.

– Нет, – ответила француженка невозмутимо. – Но раз уж ты это озвучил, то, возможно, именно эта мысль и крутилась у меня в голове. Ты представляешь, сколько людей зависит от решений нашего друга Лакруа?

– Понятия не имею.

– Думаю, около четырёх миллионов в двадцати трёх странах. И при этом его корпорация – далеко не самая крупная.

– Вот это да…

– Минуточку, – вмешался Гаэтано, примирительно. – Согласен, разговор интересный и поучительный, но мы отвлеклись. Мы здесь не для того, чтобы решать, станет ли мир лучше или хуже. Мы здесь, чтобы сделать работу. Если, конечно, вы не считаете, что нам лучше держаться в стороне – тогда я приму решение большинства.

– Ни за что!

– Ни в коем случае!

– Это серьёзная задница, но ооуу, какая увлекательная! – сказал Джерри. – Всё равно что играть в монополию, только на настоящих улицах, с настоящими домами и отелями.

– Напоминаю, мы не играем. Наша задача – не дать неспортивно выкинуть одного из игроков.

– И это тебе кажется малым?

– Нет, не мало. Просто мы не знаем большинства правил этой игры и даже имён игроков. – Пернамбуканец оглядел всех за столом и спросил: – Есть идеи, какой департамент можно исключить в первую очередь?

– Электроэнергетика, – сразу ответил Индро Карневалли, самый молодой в команде. – Я её детально изучил. У них мир и покой, рынок поделен, прибыли огромные – никто не хочет нарушать порядок.

– Что-то ещё?

– Телекоммуникации. Рынок в упадке, убытки миллиардные, все стараются от него избавиться, а не бороться за него.

– А спорт?

– Много грязных денег на трансферах, но в масштабах сумм, о которых мы здесь говорим, это ерунда. Скорее вопрос престижа, чем настоящего бизнеса, ради которого стоит убивать.

Гаэтано задумчиво играл с сахарным кубиком, все молчали – знали, что в такие моменты его лучше не тревожить.

Наконец он бросил сахар в чашку, помешал кофе и сказал:

– Ладно. Пока отодвигаем в сторону электроэнергетику, телекоммуникации и спортивные команды – не исключаем, но приоритет им не даём. – Затем обратился к человечку с острой переносицей и лицом совы на другом конце стола, который до сих пор только слушал: – Что ты можешь сказать о семейных отношениях?

– Ничего.

– Ничего?

– Совсем ничего, – настаивал Ноэль Фокс со своей обычной невозмутимостью. – Мне нужно больше времени.

– Тебе всегда нужно больше времени, я знаю, – с трудом сдерживая раздражение, признал бразилец. – К несчастью, я знаю тебя уже много лет, и могу поручиться, что прежде чем совершить неверный шаг, ты скорее согласишься отрезать себе яйцо. Но сейчас я не требую от тебя официального доклада, я просто прошу тебя, здесь, в узком кругу, поделиться своими первыми личными впечатлениями, полностью освобождая тебя от какой-либо будущей ответственности.

– Ладно! Во-первых, по-моему, Найма Фонсека «плавает под флагом дурочки».

– И что ж, это значит? – спросил Джерри Келли.

– Это выражение очень типично для её страны. В Венесуэле «плавать под флагом дурочка» значит притворяться глупой, чтобы тебя не воспринимали всерьёз.

– В Неаполе говорят «делать из себя Клавдия», в память о римском императоре, который сумел обмануть всех претендентов на трон, потому что его считали дураком, – вмешался Индро Карневалли. – Такие люди обычно очень опасны.

– Я бы не осмелился утверждать, что она такова, – уточнил Ноэль Фокс. – Всё, что мне удалось выяснить, – это что Найма Фонсека всегда выделялась своей невероятной красотой и врождённым умом, который за менее чем три года вынес её из лачуги в настоящий дворец. И, по-моему, хотя красота со временем увядает, ум остаётся.

– Может, она просто спилась, – предположила Мадлен Перро. – У меня был муж-алкоголик, он прошёл путь от всего к ничему менее чем за пять лет.

– Не думаю, что это её случай, – последовал уверенный ответ. – Госпожа Лакруа никогда не пьёт до еды, также не пьёт в одиночестве, и, как по мне, это лучшее доказательство того, что её мнимая любовь к рому – скорее поза, чем порок.

– Но зачем? – не унимался Джерри Келли. – Что может получить такая невероятно красивая женщина, заставляя всех думать, что ею овладела пагубная привычка, если это неправда?

– Пока не знаю.

– Думаешь, она прикрывает этим нечто куда более серьёзное?

– Возможно, – спокойно ответил собеседник. – Но пока я этого не выяснил, предпочитаю об этом не говорить.

– А что ты можешь сказать о её сестре Жюльетте?

– Что есть заводы по производству презервативов, которые держатся на ней. Она покупает их коробками. И не из тех, кто курит между делом, потому что не успевает даже прикурить.

– Настоящая «мужеглотка»?

– Она глотает не только мужчин.

– Ты хочешь сказать, что и…?

Слегка кивнув, Ноэль Фокс добавил:

– Если молоденькие и нежные – она не отказывается.

– Я так и знал!

– Ну и семейка! Остался брат. Что ты о нём знаешь?

– Без сомнения, он «паршивая овца» в семье, потому что он хороший муж, хороший отец и достойный профессор. Никаких пятен в его биографии, он даже старается, насколько возможно, избегать ассоциаций с могущественным братом.

– Загадка генетики! – не удержался от комментария Гаэтано Дердериан. – Один и тот же отец, одна и та же мать, потому что, глядя на них, сомневаться, что они родные, нельзя, – а получились два совершенно разных экземпляра.

– Мы его отслеживаем?

– Конечно! За годы в этой профессии я выучил, что чаще всего заяц выскакивает там, где его меньше всего ждут.

– Шансы, что он причастен к такому сложному делу, крайне малы.

– Я знаю, но не стоит исключать, что всё произошедшее – и то, что ещё может произойти – не связано с одной причиной, а может иметь разные истоки.

– Просто совпадение?

– А почему бы и нет? Я признаю, что если бы речь шла о рядовом человеке, то вероятность, что с ним случится столько несчастий одновременно, была бы крайне мала. Но Ромен Лакруа совсем не обычный человек.

– И что в нём особенного, кроме денег?

– Он действует сразу в нескольких сферах, и его жизнь равна жизни полдюжины человек. У него действительно происходит больше событий, чем у других, и потому не стоит думать, что всё это имеет один источник.

– Я никогда не верил в совпадения, – заявил Индро Карневалли.

– Я тоже, но они всё-таки существуют. Более того – можно сказать, что почти всё в жизни – это совпадения. Исключение – литература. В ней совпадения недопустимы. Ни один серьёзный писатель не станет основывать своё произведение на случайностях, только на железной логике. – Бразилец сложил салфетку, как бы завершая ужин и разговор. – Ну что ж. Двигаемся медленно, но всё же двигаемся.

– Продолжаем в том же духе?

– Конечно. На следующей неделе я хочу, чтобы круг сузился, и чтобы мы ясно понимали, в каком направлении двигаться.

ГЛАВА 3

Гаэтано Дердериан Гимарайнш обожал тишину – почти навязчиво. До того, что распорядился обить стены своего кабинета на Елисейских полях звукопоглощающим материалом, так что, закрывшись внутри, не слышал даже шума пролетающей мухи.

Его подлинным занятием было – думать.

Его мозг накапливал информацию, обрабатывал её, и в нужный момент он закидывал ноги на стол, закрывал глаза и позволял своему внутреннему миру превратиться в густые заросли мыслей – как когда-то, в юности, он воспроизводил по памяти сложнейшие шахматные партии.

Он свободно владел шестью языками, окончил четыре факультета с высшими оценками и был экспертом во множестве сфер человеческой деятельности. Но его главный талант заключался в удивительной способности к анализу. Ещё в молодости он понял, что как гимнастика развивает тело, так размышления развивают разум до невероятных высот.

Те, кто хорошо его знал, утверждали, что его главное достоинство – это редкое сочетание здравого смысла профессора математики и неуемного воображения подростка. Именно это позволяло ему находить простые решения сложнейших задач самыми неожиданными путями.

Некоторые считали, что он зря тратит свой талант, и что ему самое место во главе исследовательской группы NASA или в стенах престижного университета. Но он сам хорошо знал, что монотонность научной рутины – его главный враг, она губит его способности.

Достигнув тридцатилетия, он пришёл к выводу, что мир изменился и общество стало вести себя всё сложнее. А значит, нужно было придумать совершенно новый подход к новым вызовам.

Если раньше всё решали отпечатки пальцев, то теперь – анализ ДНК. Если раньше преступники грабили банки с пистолетом, то теперь – миллионы зарабатываются из-за компьютера, не выходя из дома. Устаревший образ частного детектива с лупой, револьвером и плащом должен уступить место специалисту, владеющему самыми передовыми технологиями.

Однако очень скоро он понял, что в одиночку с этой задачей не справиться.

Какими бы ни были его способности и знания, ему требовалась команда. И он посвятил этому следующие годы.

К началу нового века фирма Derderian y Asociados стала самой изысканной, надёжной и технологически оснащённой частной следственной компанией в мире.

Её клиентами были правительства, корпорации, музеи и особенно страховые компании, которые всегда охотно платили за услуги – ведь в компании действовало правило: не добились результата – не считайте гонорар.

Однажды он выяснил, что главный инженер преднамеренно изменил диаметр одной гайки на две тысячных миллиметра – в итоге, спустя время, двигатели определённой марки автомобилей начали расходовать больше топлива, что вызвало массовое недовольство. Благодаря вмешательству Derderian y Asociados компания избежала многомиллионных убытков и предотвратила будущие диверсии.

Промышленные шпионы, хакеры и «белые воротнички» боялись его больше, чем полицию, потому что знали: его команда – это профессионалы с доступом к самым передовым технологиям.

В мире, который мчится с бешеной скоростью, борьба между преступниками и защитниками закона становилась всё хаотичнее. Коррупция проникла в большинство сфер, и всё труднее было понять – кто на какой стороне.

Derderian y Asociados тщательно расследовали дело по поручению президента Фухимори: отследить счета террористической организации «Сендеро Луминосо», через которые шли деньги от наркоторговли на покупку оружия. Но куда тщательнее пришлось работать спустя годы, когда им поручили выяснить, какие счета использовал сам уже свергнутый Фухимори, чтобы вывезти миллиарды, полученные тем же путём.

И самое печальное было в том, что то, что волки начали жрать друг друга, вовсе не значило, что овцы были в безопасности. Наоборот: чем сильнее дрались волки, тем больше овец они пожирали.

Больше всех пострадал, как водится, народ Перу.

Бразилец не раз доказывал, что он один из немногих, кто умел оставаться хладнокровным и беспристрастным в это сумасшедшее время.

Ему это давалось нелегко, но клиенты это знали, принимали – и платили за это.

Теперь, сидя в углу своего звукоизолированного кабинета, словно медведь в берлоге зимой, он подолгу размышлял, не отрывая взгляда от огромной шахматной доски, стоявшей перед ним.

С тех пор как он покинул профессиональные шахматные круги, он больше ни разу не сыграл ни с кем – даже с самим собой, – но пустая доска стала для него чем-то вроде необычного ежедневника: мысленно он размещал на её клетках фигуры той задачи, которую ему поручили решить.

Многолетняя практика игры в сложнейшие шахматные партии по памяти натренировала его настолько, что он безошибочно знал, где находится каждая пешка, конь или ладья, почему она именно там, и какую функцию должна будет выполнить в будущем.

С того самого момента, как Гаэтано Дердериан Гимарайнш умудрялся расставить каждую фигуру головоломки по нужным клеткам, он по опыту знал: решение обязательно найдётся. Всё, что оставалось, – это определить, сколько тысяч возможных комбинаций может возникнуть, как в сложной шахматной партии.

А этому его начал учить отец, когда он был ещё едва ли выше табуретки.

– Худшее в хороших идеях – это то, что они витают в воздухе, – говорил он однажды коллегам, когда те интересовались его методами работы. – Хорошая идея, если её не зафиксировать, может просто исчезнуть или даже превратиться в плохую. Первое, что нужно сделать – поймать её и поместить на клетку, даже если изначально она не кажется подходящей. Главное – удержать её. А потом, когда каждая идея на своём месте, мы начинаем их переплетать, осторожно двигать, даже сталкивать, но всегда помня, где каждая была изначально. Если она была на f5, и мы видим, что путь в никуда – надо вернуть её туда же и не позволить ей болтаться в воздухе, мешая остальным.

– Хочешь сказать, что твой разум разделён на шестьдесят четыре клетки или отделения?

– В основном так и работаю. Хотя потом каждое из этих отделений делится ещё на шестьдесят четыре клетки, и те – ещё на столько же. Это как двери, которые открываются одна за другой – так мне проще находить нужную информацию.

В каком-то смысле, можно сказать, что мозг этого бразильца был так адаптирован к эпохе, в которой он жил, что функционировал как современный компьютер, обрабатывающий данные по заранее заданным цепям в непрерывном стремлении к логичному ответу.

В лучшие свои времена он играл в двадцать «одновременных» партий с завязанными глазами: проиграл одну, три свёл вничью, а остальные шестнадцать выиграл с блеском – и это наглядно демонстрировало феноменальность его памяти и воображения при работе с шахматными фигурами.

Поэтому в первые недели он целиком посвятил себя «обработке информации», скрупулёзно заполняя клетки доски, в ожидании момента, когда сможет рассмотреть проблему в целом.

В какой-то момент, однако, он понял: даже кропотливая работа его команды не позволит собрать все необходимые данные. Пришлось назначить новую встречу с Роменом Лакруа.

Тот принял его в своём офисе на верхнем этаже корпорации Acuario & Orión на Елисейских Полях. Пернамбуканец не удивился, что кабинет оказался точной копией того, что он уже видел во дворце на берегу Луары, с той лишь разницей, что картины были другими – но также принадлежали кисти Сезанна, Гойи и Пикассо.

– Ну что? – первым заговорил француз, закуривая толстую и дорогую сигару. – Есть продвижения?

– Не особенно, – ответил тот с абсолютным спокойствием. – Структура ваших компаний устроена так, чтобы никто не мог толком понять, где начинается и где заканчивается функция каждой из них. Подозреваю, что даже вы не вполне в курсе, насколько далеко тянутся некоторые ответвления. Если коротко, у меня создаётся впечатление, будто существует некое «государство в государстве».

– Вы хотите сказать, что кто-то меня предаёт?

– Ни в коем случае. Скорее, я думаю, что это – следствие вашей собственной воли.

– Объяснитесь.

– Всё просто. Вы ведь знаете, что иногда ваши компании вынуждены действовать, скажем так, «откровенно не по правилам» – подкупать министров и чиновников, закрывать глаза на определённые проблемы…

– Например?

– Например, одна из ваших продовольственных компаний со штаб-квартирой в Швейцарии использует какао из Кот-д’Ивуара, которое значительно дешевле, чем из других стран.

– И что в этом плохого?

– А то, что на огромных плантациях Кот-д’Ивуара производят самый дешёвый какао потому, что там используется детский труд – речь идёт о настоящей «работорговле», уносящей жизни миллионов детей в Африке.

– Шутите?

– Думаете, я способен шутить о жизни тысяч детей?

– У вас есть доказательства?

– Счета на закупку вашей компании.

– Я не об этом. Я о якобы существующей детской работорговле.

– СМИ, включая и те, что находятся под вашим контролем, публиковали об этом материалы. Международные организации выступали с подробными докладами. Если вы до сих пор игнорировали это, то, видимо, предпочитали не замечать. Тогда, если вас когда-нибудь спросят – вы сможете искренне ответить, что не знали, что ваша компания закупает какао оттуда.

– А если я и правда не знал?

– Значит, вы сами однажды решили, что есть вещи, которых вам лучше не знать. Вы применили принцип: «пусть правая рука не знает, что делает левая». И не стоит удивляться, если теперь я вам говорю, что в вашем бизнесе есть участки, которые вы больше не контролируете.

– Интересно!

– Неужели вы тоже этого не знали?

– Это было бы неуважением к вам, – признал француз, открывая мини-бар, такой же, как в его загородном доме, доставая оттуда два одинаковых бокала и наливая идентичный коньяк. – Да, я осознаю: есть вещи, которые я предпочитаю не знать. Но я и представить не мог, что это привело к появлению целых ветвей в моей организации, которые мне неподвластны.

– Боюсь, так и есть. И в этом нет ничего удивительного. Когда даёшь слишком много автономии людям или подразделениям, велик риск, что она выйдет за рамки. Особенно если человек, которому вы доверяли, умер, а отдел продолжил работу под другим руководством.

– Понимаю, – кивнул Ромен Лакруа. – Кто-то перестарался в стремлении меня защитить.

– Мягко сказано.

– Но, насколько я понимаю, вы эту мягкость не одобряете?

– Не тогда, когда она оборачивается гибелью или порабощением тысяч невинных.

– Рад убедиться, что отчёт, который мне передали о вас, полностью соответствует действительности. Похоже, вы действительно никогда не скрываете, что думаете.

– Особенно в вопросах, касающихся моих клиентов. Моя работа и без того достаточно сложна, чтобы ещё больше её усложнять ложью. Вы меня наняли, потому что в опасности ваша жизнь, а не моя. Поэтому чем яснее всё с самого начала, тем лучше.

– Всё больше убеждаюсь: вы человек умный, но ужасный дипломат, – заметил Лакруа с лёгкой усмешкой. – Но, признаю, я нанял вас именно для этого. Спасибо, что делаете свою работу.

– А я благодарен вам за то, что вы это цените.

– А что мне остаётся? Кто ищет соломинку в глазу ближнего, не замечая бревна в своём, в конце концов сам натыкается на стену. Если я упорно отворачивался от последствий собственных действий, не стоит удивляться, что они теперь обрушились на меня. Что ещё вы хотите узнать?

– Всё, что сможете рассказать.

– О чём?

– О вашей организации, особенно о так называемом «Департаменте новых инициатив». Само название вызывает недоумение – это же тавтология. Инициатива по определению новая, если не новая – уже не инициатива. Почему такая глупость?

– Потому что мои подчинённые – не семантики. И признаю: я понятия не имел, что такой департамент существует. Где он находится?

– В секторе «Воды и питание».

– И чем он занимается?

– Надеялся, что вы мне объясните. У него большая команда и годовой бюджет в 300 миллионов долларов. Мы пока не смогли выяснить, на что уходит столько денег и усилий, ведь за шесть лет существования он не начал ни одного проекта.

– Кто им управляет?

– Некто Клод Табернье.

– Кажется, я его помню, – сказал француз. – Но я не знал, что он теперь там. Он был одним из доверенных лиц Матьяса Баррьера.

– Баррьер – это тот, кто покончил с собой, верно? – Когда собеседник безмолвно кивнул, Гаэтано добавил: – Любопытное совпадение.

– Я не люблю любопытных совпадений.

– Мы уже двое.

Ромен Лакруа пересёк кабинет, нажал кнопку интеркома и приказал:

– Пусть поднимется Клод Табернье из секции «Воды и питание».

Пять минут спустя в комнату вошёл очень высокий, худощавый мужчина. Он вежливо поприветствовал всех, сел прямо, серьёзно, явно озадаченный. Лакруа попытался его успокоить:

– Прежде всего, хочу, чтобы вы знали: я полностью доверял Матьясу Барьеру, а он – вам. Так что вам не о чем волноваться.

–Я не обеспокоен, – ответил вновь прибывший с полной естественностью. – Просто удивлён. Это первый раз, когда я поднимаюсь на «высший этаж».

–Отлично! Перейдём к делу. Прошу вас говорить абсолютно откровенно, поскольку господин Дердерян, о котором, полагаю, вы уже что-то слышали, должен быть в курсе всего. Чем конкретно вы занимаетесь в этом загадочном «Департаменте новых инициатив»?

–Что вы имеете в виду?

–Ну, какие инициативы вы, как правило, принимаете? —Никаких.

Этот короткий и искренний ответ сбил с толку обычно уравновешенного Ромена Лакруа, который после нескольких секунд замешательства переспросил:

–Никаких?

–Совершенно никаких, – подтвердил собеседник.

–Вы хотите сказать, что в корпорации существует департамент, который абсолютно ни на что не годится?

–Я этого не говорил, – поспешил поправить его Клод Табернье. – Он полезен. Более того, мы, пожалуй, одни из самых загруженных. Но уверяю вас, что, несмотря на название, этот департамент ни разу не проявил хоть какой-то инициативы. Наша настоящая миссия – всегда идти следом.

–Следом за чем?

–За событиями.

–Какими событиями? Поясните, пожалуйста.

–Скажем так: мы – «тыл» корпорации. «Пожарные», а точнее – метла, которой подметают обломки, остающиеся после того, как что-то ломается. А ломается, поверьте, слишком часто. – Долговязый выпрямился, поудобнее устроился в кресле и, покашливая, продолжил всё тем же монотонным голосом: – Несколько лет назад Баррьере попросил меня возглавить то, что мы условно называем «резервные фонды». Суть в том, чтобы управлять ими с такой степенью конфиденциальности, чтобы даже вы не имели точного представления, на что они тратятся.

–Взятки?

–В том числе. Как вы знаете, вы и генеральные директора ведёте крупные дела с высокопоставленными лицами, с которыми заключаете неофициальные соглашения. Но всегда остаются «хвосты» – недовольные элементы, которые могут сорвать выгодную сделку. Наша задача – не допустить, чтобы эти угрозы материализовались, и уладить всё к всеобщему удовлетворению.

–То есть, иными словами, коррупция второго эшелона. —В том числе.

–Но почему тогда департамент называется «Департамент новых инициатив»?

–Признаю, название крайне неудачное, – честно ответил он. – Но оно помогает обосновывать расходы, которые иначе вызвали бы подозрения. Никто не будет спорить, если вы потратили миллион долларов на исследование нового лекарства, разработку прототипа электромобиля или на технико-экономическое обоснование сахарной плантации в Танзании, несмотря на то, что вы там никогда не были. А вот полмиллиона, переданные заместителю министра – не объяснишь.

–Понимаю.

–Но можете быть уверены: у нас всё задокументировано, и вы в любой момент можете ознакомиться с отчётами. Хотите, принесу?

–Боже упаси! – поспешно ответил Ромен Лакруа, отмахнувшись рукой. – Я доверяю вашему слову и здравому смыслу, как доверял бедняге Маттиасу Баррьеру. Более того, прошу вас считать, что этого разговора не было. Я предпочитаю думать, что эти деньги пошли на исследования в Танзании, на Филиппинах или на Галапагосах. Но прошу вас оказывать полную поддержку господину Дердеряну и ничего от него не скрывать.

–Совсем ничего?

–Совсем ничего, потому что очевидно, что завтра с него никто не потребует отчёта о действиях департамента в моей компании.

–Как прикажете. Хотите знать что-то ещё?

–Только одно: кто бы понёс ответственность, если бы вдруг вскрылись какие-то нелегальные действия?

–Раньше это был господин Баррьер, а теперь – я. За это мне и платят. И, между прочим, неплохо. – Впервые долговязый изобразил подобие улыбки и добавил: – Но не волнуйтесь, мы всегда действуем очень осторожно.

–Спасибо. Это всё.

Теперь уже абсолютно спокойный Клод Табернье обратился к бразильцу:

–Вам что-то нужно уточнить?

–Пока нет, но завтра я к вам зайду. —Когда угодно.

Он вышел, и, когда оба мужчины остались одни, переваривая услышанное, француз произнёс, словно говорил не о себе:

–Я подозревал, что происходит нечто подобное, но всегда старался держаться в стороне. К счастью, у меня есть люди, которые умеют защищать меня даже от самого себя.

–Вы не возражаете, если я проведу тщательное расследование деятельности этого департамента?

–Если вы всё ещё считаете это необходимым…

–Разумеется! Если мы ищем того, кто чувствует себя обиженным и жаждет мести, лучшее место для поисков – среди «разбитой посуды», которую пришлось подметать тому человеку.

–Звучит логично.

–Значит, я могу рассчитывать на вашу поддержку?

–Разумеется! – он указал на него пальцем. – Но, прошу вас, предельно дискретно. Настолько, чтобы даже я знал только то, что абсолютно необходимо… Вы меня поняли?

–Прекрасно. Но если позволите, скажу, что это самое опасное положение, которое вы можете сейчас занять.

–Почему?

Теперь уже пернамбуканец встал, будто хотел размять ноги, подошёл к картине и, выдержав паузу, чтобы усилить интерес собеседника, произнёс:

–Я не люблю делать поспешные выводы. С юности знаю, что спешка – худший враг игрока. Но сейчас это не просто шахматная партия – на кону ваша жизнь.

–Не пугайте меня больше, чем я уже напуган, – отозвался француз с долей юмора. – Я ведь сам вас вызвал, чтобы вы меня успокоили, а не чтобы напугали до смерти.

–Не хочу вас пугать, – спокойно ответил тот. – Хочу, чтобы вы перестали играть роль Понтия Пилата, который умывает руки и позволяет другим делать грязную работу.

–Вы по-прежнему говорите без обиняков. —Вы ведь не за деликатность мне платите.

–Это уж точно.

–В таком случае, примите к сведению: сейчас дело не в том, что какой-то судья может обвинить вас в незаконных действиях, а ваша армия юристов – доказать вашу невиновность.

–Я это понимаю, и именно поэтому вас вызвал.

–Речь идёт о ком-то, кто плевал на законы и, возможно, убрал некоторых из ваших советников, включая самого Баррьера. И теперь хочет добраться до вашей головы. – Бразилец опёрся на тяжёлый стол из чёрного дерева, посмотрел прямо на своего работодателя и добавил: – Похоже, время сладкого невежества прошло, и наступила горькая пора обязательного знания правды.

–Боюсь, вы правы. И мне это совсем не по душе.

–Такова жизнь! Или вы поможете мне копаться в мусоре, который накапливался годами, или я не отвечаю за последствия. – Гаэтано Дердерян развёл руками, словно выкладывая все карты: – Речь идёт о вашей жизни, не о моей. Так что решать вам.

ГЛАВА 4

Клод Табернье в течение трёх дней охотно и эффективно сотрудничал, предоставляя всю необходимую информацию и документы.

На четвёртый день его тело нашли в Сене.

Полиция не обнаружила ни единого доказательства убийства.

Но и причин для самоубийства у человека с высоким положением и спокойной семейной жизнью тоже не нашлось.

Гаэтано Дердерян попросил Ноэля Фокса, бывшего полицейского, discreetно расследовать дело и стал ждать звонка от Ромена Лакруа, находящегося в Нью-Йорке.

Француз был явно напуган и не скрывал этого.

–Почему? – повторял он почти навязчиво. – Почему? Это уже второй руководитель департамента, который якобы покончил с собой. Почему?

Логично, что у пернамбуканца не было на это ответа. Он снова закрылся в своём кабинете и сел перед неизменной шахматной доской, пытаясь найти место новой фигуре в этой головоломке.

Но подходящей клетки не находилось – игра развивалась слишком странно.

Если это не самоубийство и не несчастный случай, а тщательно спланированное убийство, то убийца вёл себя крайне нелогично, а нелогичность – худший враг человека, привыкшего к порядку и рациональности.

Какой смысл рисковать, убирая фигуру низшего звена в огромной корпорации, когда есть десятки более значимых?

Очевидно, мотив заключался не в положении жертвы, а в её реальной роли.

Клод Табернье был «главным уборщиком» в корпорации, которая, судя по всему, сильно «засорялась». И не нужно быть гением, чтобы понять – разгадка кроется в этом мусоре.

–Наш клиент, видимо, сильно насолил кому-то, кто не захотел забыть, – подвёл итог он за ужином с коллегами в закрытом зале ресторана «Les Trois Moutons». – Причём этот кто-то очень умен и хитер. Похоже, он решил не просто убрать обидчика, но сначала заставить его изрядно попотеть.

–А в чём виноваты Баррьер, Табернье и все те другие, которых, как кажется, он прикончил?

–Без сомнения, он считает их соучастниками.

–Не кажется правдоподобным, что Лакруа и Табернье были замешаны в чём-то незаконном, если, как ты сам сказал, едва были знакомы, – заключила Мадлен Перро.

–Возможно, убийца об этом не знает. Или считает, что каждый, кто работает на Лакруа, автоматически его сообщник.

–Мы тоже теперь работаем на Лакруа.

–Тогда советую тебе держаться подальше от Сены.

–Очень смешно!

–Я не пытаюсь шутить. Опыт подсказывает, что у подобных серийных убийц с чувством юмора плохо. Это человек, одержимый тем, что он, без сомнения, считает подлостью или тяжёлой несправедливостью, а такие враги особенно опасны – никогда не угадаешь, как они отреагируют.

–Ты полагаешь, что это действует один человек?

–Нет! – поспешно возразил бразилец. – Ты меня достаточно знаешь, чтобы понимать: я ничего не предполагаю. Может, это группа. Но в любом случае, лучше рассматривать её как одного врага, даже если речь о нескольких людях.

–Ты считаешь это логичным?

–Ни в коем случае!

–Тогда что?

–Мы изменим тактику. Не отказываясь от текущего направления, которое явно приводит нас к нужным нам параметрам, добавим новый элемент: воображение. Полагаю, наш враг – или враги – именно им и пользуются. – Гаэтано Дердерян сделал короткую паузу, оглядев присутствующих, прежде чем спросить: – Что вам всё это подсказывает?

–Месть.

–Это, без сомнения, наш первый вариант. Но стоит рассмотреть и другие.

–Конфликт между компаниями…

–Тоже вариант.

–Борьба за власть внутри самой корпорации…

–Сомневаюсь, что кто-то бросит вызов лидерству Ромена Лакруа, но исключать нельзя.

–Наима Фонсека. Если её муж умрёт, она унаследует несметное состояние. Мы достаточно о ней знаем?

–Никогда не знаешь достаточно. Поэтому считаю необходимым отправить кого-то в Каракас для серьёзного расследования. Я хочу знать, кто были её любовники до брака, где они сейчас, чем занимаются, и поддерживали ли они контакт с ней. Кто играет роль дурочки – должен быть очень умен.

–Ты допускаешь, что заговор уходит корнями в её прошлое, ещё до брака?

–Я никогда ничего не исключаю и не утверждаю. Но очевидно: Наима Фонсека умудрилась сначала выйти замуж за одного из богатейших людей своей страны, а через четыре года – за одного из богатейших людей мира. И, по-моему, для этого недостаточно просто иметь красивую грудь.

–У неё ещё и лучшая задница из всех, что я видел, – заявил с серьёзным видом Ноэль Фокс.

–И потрясающие глаза.

–А губы!

–Хватит! – возмутился пернамбуканец. – Признаю, в её присутствии у меня бы, наверное, сами по себе штаны свалились. Но меня интересует не то, что видно, хотя, признаю, это много и весьма привлекательно, а то, чего не видно – и, возможно, не так уж красиво и приятно.

–Я бы ей всё простил, – признался убеждённо Джерри Келли.

–Вы как псы на течке, – с отвращением сказала явно раздражённая Мадлен Перро. – Хреновы шовинисты!

–Сколько хочешь, – с улыбкой согласился Индро Карневалли. – Но держу пари на ужин в «Максиме», что тебе бы понравилось, если бы она оказалась злодейкой в этой истории.

–Не стану спорить… Раз уж Бог дал ей так много, справедливо, если и дьявол ей кое-что подкинул.

–Вот стерва!

–Хватит шуточек! – вновь вмешался Гаэтано Дердерян. – Человек, которого я знал лично, погиб. А значит, я чувствую себя вовлечённым более напрямую. Нам нужно выяснить, связано ли его участие в нашем «расследовании в помойке» с его смертью.

–Значит, кто-то из корпорации, кроме президента, знал, что он с нами сотрудничает?

–Я тоже об этом подумал. Что заставляет меня предположить: если есть «крот», то мы имеем дело не с одним человеком, а с настоящим заговором.

–То есть мы вернулись к началу? – заметил Джерри Келли. – Переиначивая Граучо Маркса: спустя четыре недели тяжёлой работы мы прошли путь от полного невежества к абсолютной растерянности.

–Не впервой. Надо продолжать расчищать путь, потому что ясно одно – информации ещё много, но мы хотя бы знаем, где её искать.

Однако этот источник информации исчез через два дня, потому что, неизвестно каким образом, большинство компьютеров ультрасовременной корпорации «Акуарио и Орион» подверглись атаке вируса, уничтожившего за считанные минуты тысячи данных, накопленных годами.

Наибольший урон понёс отдел «Новых инициатив».

Существовал, правда, подвал с хранилищем, где хранились резервные диски, но вскоре выяснилось, что многие из них были либо изменены, либо подменены.

Ромена Лакруа рвало на части – и он не притворялся. Он завывал, грозя уволить всех ответственных из IT-отдела не только из-за осознания, что ущерб будет колоссальным, но и из-за горького чувства полной беспомощности.

–Как я могу надеяться защитить свою жизнь, если не сумел защитить ни своих руководителей, ни компанию? – сокрушался он. – Я потратил миллионы на самые продвинутые системы безопасности, а кто-то вскрыл всё это, как консервную банку. Если они проникли в мой дом, мои компьютеры, мои сейфы – с такой же лёгкостью они проникнут и в мою спальню.

У него были все основания для тревоги, ведь всего за несколько месяцев он прошёл путь от ощущения, что он на вершине мира, символ жизненного успеха и герой таблоидов, до полного осознания своей уязвимости. То, что он считал непобедимой флотилией гордых кораблей, оказалось жалкой флотилией дырявых лодок, набирающих воду со всех сторон.

Вернувшись из Нью-Йорка, где он проверял оформление своего нового дома и офиса, он вызвал бразильца в свой дворец на берегу Луары, прислав за ним вертолёт, который приземлился в пятидесяти метрах от главного входа в роскошный особняк.

Тот же путь через те же коридоры и залы, за тем же суровым дворецким, ожидание в точно таком же кабинете, как в Париже, и появление того же человека в почти идентичном спортивном костюме.

Но на этот раз Ромен Лакруа сразу перешёл к делу и почти с тревогой спросил:

–Есть ли какой-то прогресс?

–Зависит от того, что вы называете «прогрессом», ведь наши взгляды на это не совпадают, особенно в том, сколько времени требуется для получения более или менее достоверных выводов. Прямое сотрудничество Клода Табернье позволяло нам быстро продвигаться. Но его исчезновение, и, что почти хуже, крах его IT-системы, нас сильно затормозили.

–Вы думаете, основной причиной этого «краха» было его участие в расследовании?

–Это возможно. Но также возможно, и прошу вас не обижаться на мои слова, что созданная вами империя стоит на глиняных ногах.

–Поясните, – взмолился собеседник, чей прежний налёт превосходства давно растворился, как соль в воде.

Гаэтано Дердерян взял паузу, будто обдумывал тонкий ход в сложной шахматной партии, от которого зависел исход. Затем, слегка откашлявшись, начал:

–Мне будет непросто, но я постараюсь. Сразу предупрежу – это моё личное мнение. Однако, на мой взгляд, оно применимо не только к корпорации «Акуарио и Орион», но и к большинству крупных транснациональных компаний последних лет, породивших странные и запутанные явления, которые называют «неолиберальной глобализацией» и связанными с ней движениями «антиглобалистов».

–Неужели вы против глобализации? Мир стремится к…

Пернамбуканец поднял руку, как бы останавливая поток аргументов, и с обворожительной улыбкой попросил:

–Давайте не будем пускаться в дискуссию, которая сейчас ни к чему. И, пожалуйста, не оскорбляйте мой ум предположением, что я могу быть «за» или «против» чего-то, особенно чего-то столь сложного. Обычно я предпочитаю наблюдать и делать выводы, не вмешиваясь.

–Удобная позиция, надо сказать.

–Не думайте. Часто куда легче и приятнее занять одну из сторон и отдаться эмоциям, чем сохранять хладнокровие и подавлять чувства. Но не сейчас. Что касается неолиберальной глобализации – я не сужу, хорошо это или плохо. Думаю, у неё есть и плюсы, и минусы.

–И к чему вы ведёте?

–К тому, что вы и другие финансисты решили, что выгодно диверсифицироваться, строя империи, охватывающие десятки стран и видов деятельности.

–Тем самым мы распределяем риски.

–Или усиливаем их. Раньше большие состояния основывались на одном деле, в котором конкретные люди были экспертами. Сталь, уголь, банки, текстиль, судоходство – всё передавалось от отца к сыну, и дети с детства впитывали суть бизнеса.

–И что?

–А то, что нынешние магнаты хотят знать всё и сразу, и слишком часто инвестируют состояния в сферы, о которых не имеют ни малейшего понятия. Сколько вы потеряли за последние два года на так называемых «новых технологиях»?

–Немало.

–По правде?

–Много.

– Не просто много. Очень много. И я это знаю, потому что мы тщательно изучаем вашу компанию. Вы действительно хороши в некоторых сферах, но, как и многие другие, страдаете от эгоцентризма, простите за такую прямоту.

– Начинаю привыкать к тому, что вы ничего не скрываете.

– Власть ударяет вам в голову, и вы в итоге убеждаете себя, что можете одинаково успешно управлять строительной фирмой, издательством или авиакомпанией, потому что вам в сущности всё равно, если одна из них обанкротится.

– Это не совсем так, – возразил хозяин дома.

– Это именно так, – упорно настаивал пернамбуканец. – Вы просто заносите это в графу убытков и списываете с налогов. Но вы не учитываете, что в результате сотни людей теряют работу, а возможно, и все свои сбережения, потому что у них нет возможности «диверсифицироваться». И, возможно, та же самая компания, будь она в руках специалиста, полностью ей посвящённого, никогда бы не обанкротилась.

– Я не глуп, не люблю терять деньги и всегда стараюсь ставить на руководящие должности компетентных людей.

– Нет. Вы назначаете не действительно компетентных людей, а тех, кто из вашего окружения, кто, по вашему мнению, может быть компетентным, но часто таковыми не является. Я видел, как дюжина ваших руководителей переходила из одного отдела в другой.

– Так делают и некоторые главы правительств – меняют министров с одного поста на другой просто потому, что они из одной партии. Я знал адвокатов, которых мутит от вида крови, в роли министров здравоохранения, сельхозэкспертов – в роли министров обороны и строителей – в роли министров экологии.

– Верно, но вы поступаете точно так же, не беспокоясь о том, что три тысячи рабочих останутся без работы в Польше или две тысячи шахтёров в Перу – ведь это проблемы уже правительств этих стран. Вы играете в транснациональность, но когда дело плохо – просто уезжаете, умыв руки.

– Возможно, вы правы. Но мы создаём и множество рабочих мест.

– Только там, где дешевая рабочая сила и с вас не требуют особой ответственности. Вы импортируете какао из Кот-д’Ивуара, потому что там используют рабский труд детей, и производите кроссовки в Индии, потому что там нищие, работающие по 15 часов в день, берут два доллара за пару, которую ваши магазины продают за сто. Хотите, я продолжу приводить примеры?

– Не стоит.

– Вы потеряли много, влезая в дело, в котором ничего не понимали, и теперь компенсируете это, платя меньше за какао. Так вы балансируете показатели компаний, но гораздо логичнее и справедливее было бы сосредоточиться на том, что вы действительно умеете.

– Если вы так думаете, зачем же тогда работаете на меня?

– Возможно, потому что иначе у меня бы не было возможности сказать вам всё это. И потому что в глубине души мне нравится моя работа, и я её делаю хорошо, без ложной скромности. – Гаэтано Дердерян глубоко вздохнул, как будто ему нужен был дополнительный воздух, чтобы продолжить: – Но если завтра я вдруг решу «диверсифицироваться» и займусь делом, к которому не приспособлен, можете быть уверены – я перестану уважать себя. Потому что я считаю, что не умнее тот, кто делает больше, а тот, кто умеет делать одно, но хорошо.

– Жаль, что вы так думаете, – с ироничной улыбкой отозвался француз. – Признаюсь, я подумывал предложить вам серьёзную должность в моей организации. Вы один из самых умных людей, которых я знаю.

– В таком случае, вы должны ясно понимать, что я бы никогда её не принял. Я не вижу себя во главе киностудии или футбольной команды.

– С вашим умом вы бы быстро всему научились.

– Любое обучение связано с ошибками, и я не смог бы спать спокойно, зная, что мои ошибки дорого обошлись невиновным. Я всегда считал, что человек, который соглашается занять ответственную должность, не обладая нужной квалификацией – эгоист, ведомый гордыней.

– Вы считаете меня высокомерным человеком? – Француз сам себе ответил, утвердительно кивая. – Конечно. По той логике, что вы только что озвучили, я – эгоист и высокомерный человек, потому что слишком часто ввязываюсь в проекты, которые мне не по плечу.

– Зачем же вы это делаете?

– Мне нравятся вызовы. Но, честно говоря, я никогда не задумывался о том, что из-за этого могут пострадать люди. – Француз поднялся, подошёл к окну, посмотрел на реку и сад, и, изменив слегка тон, добавил: – Возможно, с возрастом я стану более ответственным.

– Я буду за это молиться.

– Как любезно! А теперь скажите, каковы ваши планы, потому что весь этот разговор отвёл нас в сторону от главной проблемы.

– Думаю отправиться на Ближний Восток.

Ромен Лакруа обернулся к собеседнику, заметно удивлённый:

– И с чего это?

– Я проанализировал записи из подвала, сверил их с имеющейся у нас информацией и пришёл к выводу, что есть серьёзные пробелы, касающиеся этого региона.

– Ближний Восток? – переспросил он, будто сомневаясь, что это сказано всерьёз. – Не припоминаю, чтобы наши предприятия там доставляли мне больше хлопот, чем обычно в этом традиционно конфликтном регионе.

– А что вы считаете «обычными проблемами»?

– Угрозы, попытки вымогательства, кое-где теракты. Ничего такого, чего не могло бы произойти в Колумбии, Руанде, на Филиппинах или в любой другой стране, где у нас есть интересы.

– Только это?

– Насколько мне известно, да. Как мы уже говорили, у нас никогда не было связей с оружием или наркотиками, и, насколько я помню, всё, что мы делали в том регионе, было легально, безупречно и прозрачно.

– Тем не менее, – ответил собеседник, – ваш «Отдел новых инициатив» тратит на этот регион очень много времени и денег.

– И почему?

– Скажу, когда узнаю.

– Ни чего себе! – не удержался от восклицания хозяин дома. – Начинаю думать, что зря дал Матиасу Баррьеру столько автономии, не удосужившись требовать объяснений. Ближний Восток… – пробормотал он, будто сам себе. – Теперь, когда думаю об этом, двое убитых инженеров работали над проектами именно в том регионе.

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно! Хорошо. Воспользуйтесь одним из наших самолётов и отправляйтесь туда, но прошу, держите меня в курсе.

ГЛАВА 5

Когда Гаэтано Дердерян вышел из кабинета финансиста, он, как обычно, последовал за быстрым шагом безупречного дворецкого, но был настолько погружён в свои мысли и только что закончившийся разговор, что не заметил, как они сменили маршрут, пока вдруг не оказался в изящной гостиной лицом к самому чудесному созданию, которое когда-либо видел.

Даже её слава, распространившаяся по всему миру, не могла передать той красоты, которая была у Наймы Фонсекы. При ближайшем рассмотрении сразу становилось ясно, что она излучает нечто особенное, что ни одна камера в мире не способна запечатлеть.

Она была высокой, смуглой, с огромными светло-медовыми глазами, которые, казалось, меняли цвет каждое мгновение, с длинными ногами, тонкой талией и грудью, гордо направленной вверх – очевидно, без бюстгальтера. Но важнее идеальной фигуры и лица была чувственность, исходящая от каждого её жеста. Можно было с уверенностью сказать, что жена Ромена Лакруа являла собой самую суть женской неотразимости.

Она была богиней, и даже сама Афродита, вышедшая из морской пены, осталась бы незамеченной рядом с этим существом.

Она едва заметно улыбнулась, и казалось, будто молния пронеслась по комнате. Пернамбуканец был благодарен ей за то, что она пригласила его сесть лёгким движением головы – у него подкашивались ноги.

– Чашечку чая?

Он кивнул, пробормотав что-то невнятное, потому что язык словно превратился в кляп.

Дворецкий подал чай и удалился, а Найма Фонсека выждала немного, медленно помешивая ложечкой, будто зная, что её гость нуждается в нескольких минутах, чтобы прийти в себя. Она прекрасно осознавала эффект, который производила на мужчин.

Наконец, сделав вид, что не заметила, как он пролил капли чая на брюки, она произнесла глубоким, обволакивающим голосом:

– Ромен много о вас рассказывал.

Ответа не последовало, и казалось, она его не ждала, поэтому добавила:

– Он уверен, что вы – единственный, кто может решить его нынешние проблемы.

– Я… это…

– Никогда не видела его таким подавленным. Думаю, он всерьёз боится за свою жизнь.

– У него есть причины, – наконец выговорил собеседник.

– Меня это тревожит.

– Понимаю.

Она медленно отпила глоток чая, потянулась вперёд, чтобы поставить чашку на стол, и при этом край её груди чуть обозначился под лёгкой тканью, что заставило пульс собеседника ускориться до предела.

– Наверное, вы задаётесь вопросом, почему я велела привести вас сюда без приглашения, – сказала она через мгновение.

– Думаю, это логично – вы хотите лично узнать, как обстоят дела.

– Ошибаетесь. Я не собираюсь тратить ваше время на то, что и так знаю. По словам Ромена, ситуация усложняется, и его главная надежда – это вы. Так что я просто хочу вам помочь.

– Что вы имеете в виду?

– А то, что вопреки мнению некоторых, как вы уже, вероятно, поняли, я вовсе не так глупа, как говорят. Поэтому я понимаю, что, скорее всего, должна быть одной из первых в вашем списке подозреваемых.

– Боже! Как вам такое в голову пришло?

– Чистая логика.

– Но вы же его жена!

– Тем более.

– Простите, но я вас не понимаю.

– Он прекрасно меня понимает, – ответила эта завораживающая женщина с ослепительной улыбкой. – Кто почти всегда оказывается в выигрыше, если очень богатый мужчина внезапно умирает? Как правило – его жена. А если в данном случае жена – выскочка, которая, похоже, никогда не останавливалась ни перед чем, лишь бы вырваться из нищеты, – сомнений быть не может.

– Если смотреть с этой стороны…

– Именно с этой стороны смотрю я, как и большинство людей. И я надеюсь, что и вы тоже, несмотря на то что, предполагаю, у вас есть определённые сомнения.

– У меня есть для этого достаточно причин.

– Я знаю. И если вы сейчас здесь, то лишь потому, что я хочу, чтобы вы исключили меня из круга подозреваемых раз и навсегда. Не потому, что мне важно быть вне этого списка, а потому, что чем раньше вы его сократите, тем быстрее сосредоточитесь на настоящей проблеме – и всем от этого будет лучше.

– И что вы мне предлагаете?

– Узнать простую и ясную правду.

– Какую правду?

– Ту, которая доказывает, что смерть Ромена была бы для меня катастрофой.

Она наклонилась, чтобы взять кожаную папку с нижней полки маленького столика. При этом её грудь обрисовалась особенно отчётливо, и бразилец с изумлением осознал, что впервые в жизни у него возникла настоящая эрекция, не прикасаясь к женщине. Он покраснел, заёрзал на месте, испугавшись, что она заметит его состояние, и в мыслях попытался отвлечься, представляя свою шахматную доску, чтобы определить, на какую нелепую клетку поставить это неожиданное и смущающее чувство.

Когда Наима Фонсека пошевелилась, от неё распространился мягкий, неповторимый аромат – смесь дорогого парфюма и её естественного запаха. Гаэтано Дердериан, который никогда не пробовал наркотики, вдруг почувствовал, будто испытал что-то вроде укола героина.

– Боже всемогущий, – прошептал он, чувствуя, как холодный пот стекает по его бедрам. – Что вы сказали?

– Я? Ничего. Совсем ничего.

– Я не понимаю, почему мужчины иногда начинают бормотать неразборчивые вещи, – прокомментировала она. – Даже с Роменом такое бывает, хотя мы знакомы уже много лет. Вот, – сказала, протягивая ему пачку документов. – Прочитайте.

– Я предпочёл бы не тратить время. Скажите, о чём речь.

– Как хотите. Это частный контракт, заверенный у нотариуса и двух свидетелей. В нём оговорено, что мы с Роменом заключили брак с раздельным имуществом. И если наш брак продлится меньше десяти лет, я не смогу претендовать даже на ту часть наследства, которая могла бы мне полагаться. Я должна буду довольствоваться суммой, пропорциональной длительности брака.

– Не могу в это поверить!

Венесуэлка едва заметно улыбнулась, открыла серебряную шкатулку, достала длинную и тонкую сигару, предложила ему – он отказался, но зажёг её для неё.

Она медленно выдохнула струйку дыма и, откинувшись на спинку дивана, выглядела настолько соблазнительно, что бразилец с трудом сдержал желание броситься на неё.

– Поверьте, – сказала Наима Фонсека с полной естественностью. – Вот, тут всё с подписями и печатями. И могу вас уверить: меня никто не принуждал это подписывать. Я сделала это осознанно и никогда не пожалела, потому что твёрдо намерена соблюдать все пункты соглашения.

– Какие именно?

– Быть верной, любящей, доброй и поддерживающей женой во всём, что от меня потребуется. А Ромен, в свою очередь, тоже остаётся верным, добрым, щедрым и по-настоящему страстным супругом.

– Идеальный союз. Чего ещё желать?

В её великолепных глазах промелькнул иной свет, показывая, что перед ним женщина со множеством граней.

– Не говорите со мной с иронией, – предупредила она. – Я её терпеть не могу. В кругах, где я бываю, чопорные и пустые люди используют свою «тонкую иронию» как кинжал, которым можно выколоть глаз без последствий. По-моему, чем выше человек себя ставит, тем более ядовитой становится его ирония.

– Прошу прощения. Я не хотел вас обидеть.

– И не обидели. Я родилась в одном из самых нищих районов Каракаса. Каждый день ходила по часу, чтобы чистить стёкла машин на авениде Урданета. Возвращаясь домой, мне приходилось держать нож на виду, чтобы на подъёме в гору меня не изнасиловали и не отняли пару ломтиков хлеба, которые удалось заработать. Читать я научилась в двенадцать. Поверьте, за это время душа успела покрыться толстой кожей. Меня трудно обидеть, но ироников я презираю – они всегда элитарны.

– Буду иметь в виду.

– Лучше вам так и сделать, если хотите, чтобы мы стали друзьями. – Она кивнула на папку. – Думаете, этих документов достаточно, чтобы исключить меня из списка подозреваемых?

– Без сомнений.

– А думаете, я могу вам помочь?

– Это вам решать. Есть предположения, кто за всем этим стоит?

– Ни малейшего. Но смею предположить, что мы почти ежедневно контактируем с влиятельными бизнесменами, ведущими крупные дела с моим мужем. С виду они все друзья, но я точно знаю, что они ненавидят друг друга – готовы воткнуть нож в спину при первой возможности. У них есть всё, они не смогут потратить свои миллиарды, но их выводит из себя мысль, что кто-то может иметь яхту побольше, дом роскошнее или женщину эффектнее.

Бразилец молча указал на всё вокруг, включая её саму:

– В таком случае, ваш муж, вероятно, самый ненавидимый.

– Скорее всего. Вы бы удивились, зная, какие суммы мне предлагали, чтобы я его бросила.

– Зная вас, я бы не удивился.

– Спасибо за комплимент. Но, увы, большая часть предложений не связана с моей личной ценностью. Им интересна не я как женщина, а как собственность Ромена Лакруа. Это их возбуждает. Я мало знаю историю, на самом деле – мало знаю о чём бы то ни было, хотя в последние годы учусь по восемь часов в день с лучшими преподавателями. Но у меня часто ощущение, что эти магнаты считают себя королями. Они втягиваются в бессмысленные войны за превосходство, мечтая расширить свои границы за счёт соседа. Только теперь речь не о странах, а о безликих корпорациях.

– Вы уверены, что научились читать только в двенадцать?

– Уверена. Но в десять мне пришлось научиться думать – иначе бы не выжила. И могу вас уверить: много людей умеют читать на семи языках, но мало кто способен думать хотя бы на одном.

Гаэтано Дердериан взял паузу, с интересом разглядывая эту удивительную женщину. Он больше не любовался её красотой – его восхищало то, что скрывалось за её неповторимым лицом.

Наконец, с лёгкой робостью он спросил:

– Можно задать вам деликатный вопрос?

– А можно я не отвечу? Спрашивайте.

– Почему вам так нравится «ходить под флагом дурочки»?

Её смех наполнил всё вокруг.

– Ах, вот как! – воскликнула она. – Значит, вы знаете Венесуэлу.

– Мы соседи.

– Вот почему мы так хорошо понимаем друг друга. Что ж. Я хожу под этим флагом, потому что считается, что именно так должна вести себя женщина с моей внешностью. Я давно поняла, что нет ничего страшнее для людей, чем столкнуться с тем, кто не вписывается в шаблон. Богатому мужчине нужны грудь и задница – для «серьёзных дел» у него армия советников. Он инстинктивно отвергнет женщину, которая, будучи красивой, ещё и умна – потому что тогда ему нечем доказать своё превосходство.

– Кажется, я не до конца понимаю, о чём вы.

– Не изображайте идиота, – парировала она. – Вы прекрасно знаете, о чём я. Хоть вам и трудно признать, вы боитесь, что если мы окажемся в одной постели, вы не будете соответствовать моим ожиданиям. Но вас бы утешила мысль, что вы компенсируете это своей культурой и интеллектом, и я буду вас уважать не только за внешность.

– Теперь понимаю.

– Вы всегда понимали. В войне полов силы должны быть уравновешены. Если нет – лучше, чтобы они были на стороне мужчины. Женщине достаточно раздвинуть ноги и ждать. Но если все козыри у неё – мужчина обязательно подведёт в самый неподходящий момент.

– А вас не раздражает, что вашу настоящую ценность не признают?

– Не так сильно, как неудача в постели в неподходящий момент, – пошутила она. – Не беспокойтесь. Если мужчина мне важен, я постепенно даю понять, что в его объятиях не просто кусок хорошо сложенного мяса. – Она почти лукаво улыбнулась: – Истинное искусство соблазнения – не раскрывать все козыри сразу. Лучше приберечь несколько для будущей игры.

– У вас таких козырей много?

– Не в отношениях с Роменом, если вас это интересует. Что между нами – никого не касается. Даже вас, несмотря на то, что вы хотите спасти ему жизнь. Главное, чтобы вы мне поверили и сосредоточили свой ум на поиске врага в другом месте. Но я не обижусь, если вы всё же не исключите меня окончательно.

Он замолчал на секунду, осознавая, что с такой женщиной легко ошибиться и сразу пожалеть.

– На мой взгляд, если, как указано в этих документах, у вас нет финансовой заинтересованности, то нет причин продолжать вас подозревать.

– Причины могут быть другие.

– Например?

– Жажда справедливости. Если, происходя из страны, где тысячи детей голодают, несмотря на её богатства, я бы не испытывала боли при виде того, как немногие захватили то, что должно принадлежать всем – я бы предала свои корни и была бы недостойной звания венесуэлки.

–А что я могла бы сделать? —Сразиться с этим.

–Как?

–Пока не знаю, но надеюсь однажды узнать. Как-то я думала уговорить Ромена продать шоколадную компанию, но быстро поняла, что это не решение. Тот, кто её купит, продолжит ту же политику, ведь именно она приносит прибыль. Повышение цены на сырьё тоже не выход – производители просто заберут деньги, но не прекратят эксплуатацию детей. Наши продукты подорожают, а у конкурентов останутся на прежнем уровне. Решение могло бы быть в том, чтобы все шоколадные компании договорились не покупать какао, пока не прекратится этот ужасный трафик, но, поверьте, я даже не представляю, как этого добиться.

–Полагаю, можно было бы начать общественную кампанию. Если бы все влюблённые поняли, что, даря коробку конфет, они способствуют тому, что где-то в сердце Африки крадут и порабощают невинного ребёнка, многое могло бы измениться.

–Вы представляете себе такую кампанию во главе с женой владельца самой крупной шоколадной фабрики в мире?

–Это было бы трудно принять.

–Очень трудно! Я как-то читала книгу, в которой говорилось, что работорговля в Южную Америку началась, когда европейское общество открыло для себя удовольствие от сахара, кофе, табака и какао. Производителям в Бразилии и на Карибах нужна была дешёвая рабочая сила, и они нашли её в Африке. Трудно поверить, что почти через пятьсот лет всё осталось по-прежнему…

Когда Гаэтано Дердерян покинул уютную комнату, он шёл как пьяный, едва сдерживая слёзы – ему казалось невыносимым расставание с существом, которое произвело на него наибольшее впечатление за всю его жизнь.

На выходе его ждал Ромен Лакруа, сидевший на подножке вертолёта. Он встретил его с лёгкой улыбкой:

–Вижу, вы познакомились с Наимой. —Он посмотрел прямо в глаза и спросил:– Теперь вы понимаете, почему меня пугает мысль о том, что меня могут убить?

–Лучше, чем раньше.

–Даже если бы сами ангелы поклялись отвезти меня прямо в рай, я всё равно ощущал бы, что спускаюсь в ад. Поверьте, мне не страшна смерть. Я боюсь, что меня разлучат с ней.

Бразилец посмотрел на него серьёзно и, впервые за долгое время не сдержавшись, сказал:

–Можно я скажу вам кое-что, даже если это вас обидит?

–Разумеется!

–При всём уважении, вы – законченный идиот.

–С чего это вдруг? —возмутился француз.

–Если человек требует от женщины, подобной вашей, подписания брачного контракта, он кретин.

Ромен ответил почти мгновенно, с уверенностью:

–Сожалею, но вы абсолютно правы.

–Рад это слышать.

–Завтра же сменю юридическую фирму, хотя в сущности не могу винить их – когда они мне это советовали, они её не знали.

–Но вы-то знали.

–Это тоже верно. Я её уже знал и не должен был поддаваться уговорам тех, кто и представить себе не может, что такая женщина существует.

–Если хотите знать правду, я бы тоже никогда не мог представить, – признался собеседник, и с кривой улыбкой добавил: – И если уж быть совсем откровенным, скажу, что мне будет очень трудно не дать вам прикончить.

Через несколько мгновений вертолёт поднялся в небо над роскошным особняком и его великолепными садами, направляясь в сторону Парижа. Опечаленный бразилец понял, что его жизнь больше никогда не будет прежней.

Тот короткий промежуток времени, что он провёл в маленькой комнате рядом с женщиной, которую даже не коснулся, казался важнее и ценнее всей его прошлой жизни. Пусть он и не признавал этого вслух, но был уверен – он влюбился, как подросток, в недостижимую мечту.

Прожив полвека и имев десятки любовниц всех мастей, рас и цветов кожи, он считал себя достаточно зрелым и опытным, чтобы не увлечься просто красивыми глазами, длинными ногами или пышной грудью. И вот вдруг понял, что до этого дня он просто блуждал, как слепец с палкой, не зная, что такое настоящий свет и цвета.

Наима Фонсека была больше, чем красота, чувственность или ум. Когда бразилец закрывал глаза, он не представлял себе изгиб её груди, совершенство лица или тонкий рисунок губ, а вспоминал ощущение сладкого тепла, которое окутывало его и дарило непередаваемое чувство умиротворения и покоя, словно он чудесным образом вернулся в материнскую утробу.

Он попытался мысленно обратиться к своей шахматной доске – воображаемому инструменту, что столько раз помогал ему найти выход, – но к своему ужасу обнаружил, что все фигуры на ней внезапно сменили положение.

ГЛАВА 6

Любовь – самый неуместный, раздражающий и бесцеремонный из всех возможных гостей в жизни человека.

Она никогда не приходит, когда её зовут, и всегда появляется, когда её вовсе не ждут.

Её изображают в виде милого амура с луком и стрелами, но правильнее было бы рисовать её уродливым монстром с топором.

Она не пронзает сердца деликатно – предпочитает разнести их вдребезги тяжёлым ударом.

Один в своём мягком кресле, там, где обычно размышлял с ясностью и часто находил выход из самых запутанных лабиринтов, Гаэтано Дердерян чувствовал, что «всё помещение заволокло дымом», потому что куда бы он ни взглянул, везде перед ним вставал образ Наимы Фонсеки.

Он был как хищник, привыкший охотиться в темноте, которого вдруг ослепил мощный прожектор.

Даже с закрытыми глазами, белое пятно оставалось у него на веках.

–Вот же ш! – шептал он себе, сердясь – Надо выкинуть эту женщину из головы.

Но, похоже, легче было бы вытащить пулю из печени.

Ночи стали длиннее, а дни – бесконечными.

Логика, управлявшая его поступками последние тридцать лет, ушла в отпуск.

За наслаждением мыслью о Наиме неизменно следовала боль от этой мысли.

Ноэль Фокс, знавший его больше десяти лет, первым заметил, что что-то не так.

–Ты сам не свой, – сказал он. – И я не могу поверить, что это из-за особенно сложного дела. Ты всегда умел справляться с трудностями.

Ответ последовал не сразу, но был удивительно искренним:

–Если отбросить личные мотивы, которые, надеюсь, скоро пройдут (а если нет, расскажу тебе – может, поможешь), скажу, что меня волнует не то, найдём ли мы, кто пытается подставить нашего клиента, а что именно скрывается за всем этим спектаклем.

–Да что ж такое, не имею ни малейшего понятия, о чём ты, – нервно почесал нос англичанин. – Какой спектакль?

–Тот, который разыгрывают новые актёры великой человеческой комедии.

–Да помогут мне боги Олимпа! – воскликнул раздражённый собеседник. – Хватит нести чушь, говори нормально, а не как герой «Отелло». Прояснись!

–Ты не видишь, во что мы вляпались?

–В очень крупную заварушку, это я понимаю. Но нам за это и платят. Простые дела поручают дуракам.

–Но это не просто заварушка, – серьёзно сказал бразилец. – Это, если я не ошибаюсь, главная заварушка будущего.

–Опять ты за своё! Что ты имеешь в виду?

–Мы незаметно вошли в новый порядок XXI века, который почти не имеет ничего общего с прежним.

–Новый «порядок века»? – переспросил ошеломлённый собеседник. – Звучит как бред, и я всё ещё ничего не понял.

–Если вдуматься, как я вдумался, ты придёшь к выводу, что эпоха динозавров, каменный век, бронзовый век, Средневековье и даже Новое время – всё это позади.

–Если ты так говоришь…

–Говорю. И добавлю: закончилась эпоха империй, наций, завоевателей и даже политических идеологий.

–И что же тогда осталось?

–Эпоха магнатов.

–Эпоха магнатов? – переспросил он, всё больше теряясь. – Что за идиотская чушь?

–Это вовсе не чушь, – уверенно возразил его начальник. – Это реальность: наступил тот самый день, когда крупные предприниматели, финансовые магнаты начали устанавливать правила, которые выходят за все известные границы.

–Всегда было известно, что деньги правят миром. Взять хотя бы Сильвио Берлускони – он пришёл к власти в Италии и добился изменения законов, которые могли бы посадить его в тюрьму.

–И ты не видишь, насколько важен этот прецедент? – спросил бразилец. – С этого момента им будет всё равно. Они знают: если накопят достаточно денег, смогут править даже теми, кто должен был бы карать их за коррупцию.

–Так было всегда, – спокойно ответил Ноэль Фокс.

–Но не в такой степени. —Может, это прогресс.

–Возможно. Но раньше правители отвечали перед народом, который мог их свергнуть или даже отправить на гильотину. А сейчас эти магнаты – как многоногие пауки, охватывающие разные страны. Если в одной стране станет слишком жарко, они просто поднимают лапку и уходят в другую, поручив армии адвокатов запутывать их дела и избегать наказания.

–И что в этом плохого?

–Они подкупают чиновников ради субсидий, зная, что скоро закроют завод без выплат. Обещают рабочие места, а потом переносят производство. «Сливаются» с верфями, чтобы устранить конкуренцию, а через год обескровливают целый регион. Вкладываются в СМИ, чтобы давить на местные власти и менять их по своему усмотрению.

– Гаэтано плюнул в цветок на столе, прочистил горло и добавил: – Их почти невозможно поймать по закону, но они добиваются того, что дети становятся рабами в Африке, женщины – в Индии, шахтёры – в Боливии. Больше, чем Тиберий, Аттила, Наполеон, Гитлер или Сталин. Поверь мне, – хрипло заключил он, – мы стоим на пороге эпохи магнатов, и это злокачественный вид, способный возникнуть в любой точке планеты, среди любых рас и из любого социального слоя. Единственное, что их объединяет – это полное отсутствие совести и безграничная жадность.

–Ты так ненавидишь Лакруа? – поинтересовался англичанин.

–С какого перепуга ты вообще об этом заговорил? – нахмурился его собеседник.

–Потому что мне кажется, что ты говоришь именно о нём.

–Я говорю не конкретно о нём. Я говорю о всех президентах крупных транснациональных корпораций.

–Полагаю, некоторые из них действуют добросовестно, стараясь лишь создавать богатство и рабочие места.

–Разумеется, такие есть, точно так же, как есть порядочные политики, которые никогда не поддавались коррупции. Но можешь быть уверен – они всегда будут в меньшинстве. Потому что мир больших финансов – это мир без правил, где сильный пожирает слабого, а подлец поглощает порядочного.

–Я знаю тебя уже много лет, но, честно говоря, никогда не видел тебя таким возбуждённым… – уверенно заявил Ноэл Фокс. – Я всегда восхищался твоей поразительной хладнокровностью и твоей способностью сохранять полную нейтральность в любой ситуации, поэтому не понимаю, с чего вдруг столько эмоций по поводу вопроса, который тебя, в сущности, не касается.

–Он меня касается. Я гражданин, и начинаю чувствовать, что мой мир радикально меняется.

–Это был далеко не идеальный мир, и ты это знаешь.

–Но мы его улучшали, – ответил тот. – Постепенно мы добились значительных социальных побед. А теперь мы внезапно откатились назад.

–Не понимаю, о каком откате ты говоришь.

–А что бы ты сказал человеку, который в восьмидесятые годы уверял бы тебя, что рабство вернётся в наш мир?

–Сказал бы, что он сумасшедший.

–Так вот, теперь ты знаешь, что он не был сумасшедшим. И что благодаря этому мужчины вроде Лакруа могут повесить у себя дома Ван Гога… – Гаэтано Дердерян горько усмехнулся и добавил: – Удивительно, что человек, который не смог продать ни одной картины при жизни, стал символом крайнего богатства.

–Жизнь полна сюрпризов.

–Но это не просто каприз судьбы. Картина осталась той же, какой её написал тот бедный безумец. Сейчас важен не сам художественный смысл, а ценность, которую ей приписали. И хуже всего то, что мы позволяем собой манипулировать до такой степени, что считаем обладание куском холста важнее жизни тысяч африканских детей.

Ноэл Фокс встал, прошёлся по просторной комнате, будто пытался собраться с мыслями, внимательно посмотрел на своего друга, и, облокотившись на спинку кресла, изменив тон, сказал:

–Ты меня беспокоишь. Если наша компания успешна, а это очевидно, то во многом благодаря твоей способности держаться на плаву в самых бурных водах. Но сейчас у меня складывается впечатление, что ты сам ныряешь в эти воды с головой. Что или кто тебя изменил?

Гаэтано Дердерян с облегчением признал бы, что его изменила необыкновенная женщина, которая невольно подтолкнула его к переосмыслению, но понимал, что, признав это, он бы принизил факт того, что в последние дни он всерьёз задумался о своей роли в этом странном спектакле.

Его безусловный профессиональный успех, основанный на неоспоримом уме, позволил ему выстроить собственную «башню из слоновой кости», где он мог позволить себе роскошь жить вдали от повседневных проблем. И хотя он не был эгоцентриком, имел, заслуженно, высокое мнение о себе и своих способностях. Но с тех пор как он начал погружаться в сложные структуры корпорации Акуарио и Орион, он начал ощущать себя маленьким, глупым и невежественным.

Сеть компаний, дочерних фирм, фиктивных структур и псевдонезависимых образований, созданных лишь для того, чтобы уклоняться от налогов, позволяла сделать очевидный вывод – существуют умы куда более острые, чем его собственный. Ведь даже за сто лет он бы не смог создать такую изощрённую и эффективную систему обмана и уклонения от уплаты.

И всё это – строго в рамках закона.

Потрясала в компании, возглавляемой Роменом Лакруа, именно способность проникать сквозь малейшие лазейки в конституциях разных стран, подстраивая их под свои нужды, так что его можно было бы считать «гражданином мира» с множеством прав и минимумом обязанностей.

Лучшие адвокатские конторы работали на него, создавая юридические рамки, позволяющие ему не платить налоги в той или иной стране. Таким образом он с удивительной регулярностью обходил не столько закон, сколько дух закона – и это становилось формой нечестной конкуренции по отношению к другим компаниям, лишённым подобных хитроумных возможностей.

Многие цивилизованные страны когда-то приняли жёсткие антимонопольные законы для защиты потребителей, но ни одна ещё не разработала законов, которые можно было бы назвать «антифашистскими» – то есть направленных на защиту от подобных изворотливых схем людей вроде Лакруа.

Противники называли его «угрём тысячи морей».

Он родился в Лионе, официально жил в княжестве Монако, хотя проводил большую часть года во Франции и имел дипломатический паспорт Аргентины. Он входил в список ста самых богатых людей мира, но формально считался неплатёжеспособным, поскольку всё его имущество было оформлено на бесчисленные оффшорные компании.

Богатства, сосредоточенные в руках таких людей, могли бы полностью искоренить нищету на планете, но эти деньги, добытые с земли, принадлежащей всем, и труда множества людей, доставались лишь немногим.

Причина, по которой правительства полмира допускали такое безумие, крылась в том, что и сами получали выгоду от системы, которую уже начали называть «гравитационной» – поскольку она стремилась сосредоточить всё большее богатство в руках всё меньшего числа людей.

Уникальная возможность, предоставленная Лакруа, чтобы изучить этот изощрённый механизм изнутри, вызывала в Дердеряне глубокое беспокойство, потому что каждое новое открытие подводило его к выводу: есть умы, куда более гениальные, чем его.

–Если бы существовал Нобелевский приз за обман… – часто бурчал он, – этот дурацкий француз получил бы его без конкуренции.

Тем не менее, он не мог не задаться вопросом: имеет ли он право судить клиента, который доверил ему свою защиту.

Как адвокат обязан защищать преступника, даже зная о его виновности, так и бразилец считал, что должен делать всё возможное для защиты Лакруа, даже если в душе осуждает его действия.

Конфиденциальность была краеугольным камнем его профессии, и с самого начала карьеры он знал: если когда-либо перестанет быть способен её соблюдать – ему придётся сменить род деятельности.

Как бы сильно ни отвращала его ситуация, он не мог нарушить собственные принципы. Ведь никто не держал у его виска пистолет, когда он принимал заказ. А значит, подписав контракт, он должен был выполнять его любой ценой.

Однако он был вынужден признать, что ещё никогда прежде ему не хотелось так сильно всё бросить и уехать отдыхать на Бора-Бора. Гора всё более плотных и непрозрачных отчётов становилась просто невыносимой.

И как будто этого было мало, однажды утром в его кабинет вошёл его заместитель, Джерри Келли, почти ведя за руку сутулого мужчину с огромными очками, редкими волосами и застенчивым видом, который выглядел стариком, хотя, вероятно, ему было чуть больше пятидесяти.

–Позволь представить господина Форлани, – первым делом произнёс американец, указав своему спутнику на кресло напротив стола бразильца. – Дино Форлани, он назначен преемником покойного Клода Табернье во главе «Департамента новых инициатив».

–Мои поздравления!

–Поздравления с чем? – угрюмо и едва слышно спросил новоприбывший.

–Хочу думать, что это повышение. Какая у вас была должность?

–Директор отдела «промо-туров».

–И вас настолько устраивала прежняя работа, что вы не рады повышению?

–А вы бы обрадовались, если бы вас выбрали мишенью в тире? – последовал вопрос на вопрос. – Мои два предшественника «покончили с собой», хотя я точно знаю, что ни один из них не хотел покидать компанию. А я не горю желанием всплывать в Сене. У меня ревматизм.

–И чувство юмора у вас тоже есть, как я вижу. А вы действительно считаете эту должность настолько опасной?

–Пусть за меня говорят факты.

–И с чем вы это связываете?

–Кто его знает!

–Но вы ведь много лет работали в этом департаменте, – заметил пернамбуканец. – Неужели никогда не слышали подозрительных разговоров или не видели странных документов?

–Послушайте меня, – подчеркнул Дино Форлани, будто пытаясь сохранить терпение. – Не подумайте, что я не хочу сотрудничать. Мне приказали, и я это сделаю. Но вы должны понять, что за последние шесть лет наш департамент занимался тысячей самых разных дел. И часто только пара человек знала, в чём суть.

–Грязные делишки?

–Смотря как посмотреть…

–Без обиняков! – нетерпеливо вмешался Джерри Келли. – Расскажите господину Дердеряну, в чём заключаются эти ваши «промо-туры».

Форлани снял очки, тщательно их протёр и, наконец, сказал:

–В основном они заключаются в предоставлении определённым лицам финансовых средств для участия в антиглобалистских акциях, проводимых в разных частях света.

–«Антиглобалистские» демонстрации? – не мог не переспросить ошеломлённый Гаэтано Дердериан. – Неужели ваша компания выступает против неолиберальной глобализации?

–Вовсе нет.

–Тогда?..

–Мы направляем людей, которые, как мы знаем, не позволят этим акциям проходить мирно.

–Провокаторов?

–Если хотите называть их так…

–Вы хотите сказать, что ваша задача – платить профессиональным зачинщикам, чтобы они превращали мирные демонстрации в массовые беспорядки?

–Примерно так.

–А что происходит, когда, как в Генуе, всё заканчивается смертями?

–Это был несчастный случай. И напомню, что Карло Джулиани убил полицейский, и он не был одним из наших. Он был всего лишь местным «спонтанным» участником.

–Господи боже! Я не могу в это поверить!

–Но это так, уверяю вас. Одно из направлений деятельности нашего отдела – срыв забастовок и манифестаций, независимо от страны.

–Это самое подлое, что я когда-либо слышал. Никогда бы не подумал, что Ромен Лакруа на такое способен.

–Он ничего не знает.

–Что вы сказали?

–Что наш большой босс никогда не был в курсе подобных операций, – с абсолютной серьёзностью повторил Дино Форлани. – Ему никогда ничего не говорили, и он никогда не спрашивал. Насколько мне известно, Маттиас Баррьер имел полную свободу действий при условии, что президент не будет в курсе его методов.

–Это я знал, – признал бразилец. – Но не представлял, что методы заходят так далеко.

Человек с редкими волосами и большими очками жестом указал на графин с водой, стоявший на ближайшем столике. Получив одобрение, он налил себе стакан и жадно выпил. Наполнил снова, снова выпил и, оставаясь стоя, сказал:

–В этой работе часто бывает, что ситуация выходит из-под контроля. Какой-нибудь глупый провокатор вдруг начинает паниковать и переходит границы, или кто-то старается проявить рвение и идёт дальше полученных указаний. – Он пожал плечами, как будто говорил о чём-то совершенно обыденном. – Знаете, если играть с огнём, легко обжечься.

–И Баррьер обжёгся?

–Видимо, да.

–А Табернье тоже?

–Похоже на то.

–Теперь ваша очередь?

–Зависит.

–От чего?

–От того, сколько мне заплатят. Понимаете, я не стану рисковать своей шкурой бесплатно, особенно когда на кону миллиарды. «Корпорация» – это гигантская машина, которой нужно смазка, иначе она остановится. А если остановится – взорвётся. Поэтому те, кто обеспечивает эту «смазку», кого никто не хочет видеть и о ком никто не говорит, но кто рискует жизнью или тюрьмой, должны получать соответствующее вознаграждение. Понимаете, о чём я?

–Прекрасно, – признал Гаэтано Дердериан. – Я знал, что у правительств есть «сантехники» для грязной работы, но не мог и представить, что подобным занимаются и транснациональные корпорации.

–На всякий случай напомню: наша корпорация гораздо могущественнее, сложнее и автономнее многих государств. И поверьте, мы не исключение. Большинство крупных транснационалов действует аналогично.

–Господи, храни нас, ведь, насколько я знаю, таких компаний, как Acuario & Orión, больше, чем стран в ООН.

–По нашим подсчётам, их около двух тысяч на передовой. Официальные данные ЕС говорят, что 53 000 транснациональных компаний при поддержке 400 000 вспомогательных предприятий, которые постепенно сливаются в более крупные, контролируют сейчас две трети мировой торговли и ресурсов планеты, предоставляя работу 200 миллионам человек.

–Впечатляет.

–Ещё более впечатляет, если учесть, что 3 миллиарда работников малых предприятий производят лишь оставшуюся треть мирового богатства. Это даёт представление об эффективности труда в транснациональных корпорациях.

–Но это же безумие! – воскликнул шокированный Джерри Келли.

–Совсем нет, – спокойно возразил другой. – Это логическая и естественная тенденция. Сначала были семьи, потом племена, из них возникли нации, а из них – империи. Всё зависело от географии, расы, религии, языка, идеологии. Но в прошлом веке, благодаря техническому прогрессу и особенно легкости коммуникаций, мир стал меньше, экономические интересы вышли на первый план, и малый бизнес прошёл тот же путь: сначала кооперативы, потом корпорации, а затем транснационалы, которые теперь превращаются в тысячи финансовых империй, контролирующих 80% мировой торговли. История повторяется – но теперь единственная основа нового порядка – деньги.

–Отличное будущее нас ждёт!

–Возможно, не хуже прошлого. Деньги – это в сущности осторожная вещь. Иногда они могут поддерживать локальные конфликты ради ресурсов, но терпеть не могут «катастрофические войны», потому что это всегда плохой бизнес. Ежедневный объём трансграничных переводов превышает триллион долларов, и большей частью он контролируется двадцатью банками, которым совершенно невыгодно, чтобы этот поток уменьшался.

Гаэтано Дердериан сделал паузу, подошёл за стаканом воды – горло у него словно превратилось в наждачную бумагу, – и через минуту продолжил:

–Что ж, разговор оказался весьма поучительным, многое прояснил. Но теперь я хочу, чтобы вы помогли мне в том, что действительно важно. У вас есть предположения, кто мог убить ваших предшественников и так стремится осложнить жизнь вашему боссу?

–Понятия не имею.

–И никаких зацепок, которые могли бы быть полезны?

–Например?

–Что угодно. Что вы можете сказать о последних действиях вашего отдела на Ближнем Востоке?

Дино Форлани нахмурился – вопрос застал его врасплох, но после короткой паузы закивал:

–Ничего особенного, – наконец ответил он. – Хотя, теперь, когда вы об этом заговорили, не исключаю, что источник проблемы именно оттуда. Если не изменяет память, четыре или пять лет назад там была настоящая «движуха». Баррьер лично курировал тот вопрос и, насколько помню, был тогда раздражённее обычного, что уже о многом говорит. Что-то там было, и, подозреваю, довольно грязное. Но что именно – не скажу.

–Оружие?

–Ни в коем случае!

–Наркотики?

–Нет.

–Отмывание денег?

–Даже близко нет! Главный босс не дурак. Иногда он балансирует на грани закона, но никогда не переходит её. Ему это ни к чему и он это не приемлет. Отмывание денег – это полтриллиона долларов в год, но Лакруа в этом не участвует. Если хотите знать моё мнение: как бизнесмен он – безжалостный хищник и редкостная сволочь, но как человек – вполне приличный.

–Любопытное сочетание, не находите?

–Чтобы дойти до таких высот, а он, безусловно, дошёл, нужно быть многогранным и чётко понимать, что можно делать, а чего – никогда. Настоящий магнат, каким и является Ромен Лакруа, признаёт только собственные границы. И, приближаясь к ним, умеет вовремя остановиться. Кто этого не делает, скатывается в простые спекуляции – а таких рано или поздно ждёт тюрьма.

ГЛАВА 7

Современный и комфортабельный 12-местный реактивный самолёт с логотипом A&O на хвосте вылетел из Парижа поздним утром и приземлился под вечер в роскошном и ультрасовременном аэропорту Дубая.

Ещё до посадки, благодаря пилоту, сделавшему пару кругов над городом, Гаэтано Дердериан и его спутник Индро Карневалли были поражены грандиозной панорамой. Последнее, чего они ожидали увидеть в этом забытом уголке пустыни на берегу Персидского залива – это элегантная и умная городская планировка, едва ли возможная где-либо ещё.

Позже, наблюдая ночную иллюминацию города, они признались, что Дубай напомнил им легендарный Лас-Вегас, только без характерной вульгарности американской столицы азарта.

Протянувшись вдоль огромного пляжа и по обе стороны широкой магистрали, уходящей в пустыню, сверкающий, чистый, украшенный парками и садами (в основном искусственными) Дубай можно было бы назвать памятником расточительству – но расточительству продуманному и в каком-то смысле притягательному.

Благодаря нефтяным доходам, пыльная деревушка бедных рыбаков всего за три десятилетия превратилась в современный, умный и уютный город – особенно ночью, когда жара этой пустынной местности заметно спадала.

Устроившись на террасе уютного итальянского ресторана отеля Sheraton, они насладились великолепным ужином из пасты и лангустов, наблюдая за многочисленными нарядными лодками, снующими по лагуне. На их палубах элегантные мужчины и прекрасные женщины ужинали или танцевали под мягкую меланхоличную музыку.

Множество судов, скользящих по спокойным водам на фоне освещённых небоскрёбов, создавали зрелище скорее из музыкальной комедии, чем из реальной жизни.

Во время очаровательного ужина их заботливый хозяин Ваффи Ваад, партнер Ромена Лакруа и представитель корпорации «Акуарио & Орион» на Ближнем Востоке, вводил их в курс местных обычаев. Прежде всего, он сообщил, что если в любое время дня или ночи они почувствуют потребность в ласковом женском обществе, им достаточно просто набрать определённый номер телефона. Город с полным правом славится тем, что сюда, словно мухи на мёд, ежедневно слетаются самые красивые девушки со всех пяти континентов – привлечённые не только свободными нравами, но и немыслимыми деньгами, которые здесь переходят из рук в руки круглосуточно.

– Русские, китаянки, японки, тайки, филиппинки, бразильянки, аргентинки, польки, эфиопки, француженки и американки – в Дубае можно найти женщин всех рас, цветов кожи и национальностей, ведь всем известно, что здесь за одну ночь можно заработать больше, чем за месяц где бы то ни было, – пояснил Ваффи Ваад. – И немало студенток и полупрофессионалок приезжают сюда «поработать» на короткое время, чтобы вернуться домой с обеспеченным будущим.

– Никогда бы не подумал, что такое возможно в стране с такими глубокими религиозными корнями, – заметил удивлённый Индро Карневалли. – Я всегда слышал, что в Аравии за проституцию и прелюбодеяние казнят побиванием камнями.

– Аравия есть Аравия, – спокойно ответил Ваффи. – И даже в некоторых эмиратах до сих пор сохраняются эти варварские обычаи. Но здесь, в Дубае, мы научились идти в ногу со временем. Как ты можешь видеть по этим яхтам и по людям вокруг нас, мы научились наслаждаться дарами Аллаха в мире и согласии.

– Мудрое решение, – признал бразилец. – Говорю это как человек, родившийся в стране, которая славится умением наслаждаться жизнью.

– Увы, в этой части мира, похоже, куда больше получают удовольствия от смерти, – со вздохом произнёс дубаец. – Вихрь насилия между арабами и евреями грозит перерасти в торнадо, которое сметёт нас всех. Но сейчас не время говорить о политике, и цель нашего визита вовсе не в этом. Ромен поставил меня в известность о происходящем, и, по-моему, впервые за всё время нашего знакомства, а это уже много лет, он действительно обеспокоен.

– Я бы тоже волновался на его месте, – с уверенностью сказал Индро Карневалли. – Добиться такого успеха, чтобы потом жить скрытно и быть преследуемым – ничего приятного в этом нет.

Ваффи Ваад, крупный мужчина с невозмутимыми манерами и внешностью человека, который уже всё повидал, и который, казалось, интересуется только хорошей едой и хорошей постелью, дождался, пока болтливый сицилийский официант наполнит ему бокал и не устанет восхвалять десерты, после чего с такой же естественностью, как если бы обсуждал футбольный матч, сказал:

– Последние дни я посвятил анализу всех операций, которые мы проводили в регионе. И должен признать, что ничего необычного, что могло бы привести к такой абсурдной ситуации, я не нашёл.

– Что ты считаешь «обычным»? – поинтересовался Гаэтано Дердериан.

– Покупки, продажи, новые проекты, слияния, поглощения… Все сделки, в которых я участвовал, а мне неизвестно, чтобы Ромен делал что-то за моей спиной, были абсолютно легальны и приносили выгоду всем сторонам. Многие хорошо на этом заработали, и, сколько бы я ни вспоминал, не припоминаю, чтобы кто-то остался недоволен.

– Не хочешь же ты сказать, что все всегда выигрывают.

– Послушай меня внимательно, – сказал Ваффи Ваад, сменив тон на жёсткий и бескомпромиссный. – Я родился здесь, но я сын сирийских и палестинских эмигрантов, а значит, по большей части у меня в жилах течёт финикийская кровь. А финикийцы – народ торговцев, с древнейших времён понимающий: лучший способ вести бизнес – это чтобы все остались довольны. Иначе потеряешь будущее. Ромен Лакруа всегда это понимал, и мы много лет работаем именно так. Так что я отказываюсь верить, что его нынешние проблемы как-то связаны с нашими прошлым делами.

– Если так, то по какой же тогда непонятной причине в регион были влиты такие непрозрачные капиталы?

– Понятия не имею.

– Кого подкупают или что пытаются скрыть?

– Подкупают многих, это часть игры, особенно здесь. Но я всегда знал кого и в каких суммах. – Ваффи подождал, пока болтливый официант уйдёт, и добавил: – Могу с уверенностью сказать, что никогда не слышал ни о каком «Департаменте новых инициатив» и тем более не знал, что он как-то вовлечён в наши дела в регионе.

– Но ты согласишься, что странно, что большинство подозрительных смертей произошло среди людей, так или иначе связанных с делами в этом регионе и этим самым «департаментом»?

– Согласен. Это сбивает с толку и, честно говоря, пугает. Это значит, что есть аспекты, вышедшие из-под моего контроля, а это меня бесит.

– Какие проекты у корпорации сейчас в работе, которые можно было бы хоть отдалённо назвать «конфликтными»?

После короткой паузы Ваффи с уверенностью ответил:

– Пять. Думаю, ты их знаешь так же хорошо, как и я: строительство нового нефтеперерабатывающего завода в Абу-Даби, сеть отелей в Эмиратах, опреснительная установка в Иордании, нефтепровод в Аравии и гигантская плотина в Индии. Всё абсолютно легально и в полном согласии с правительствами и местными партнёрами. Ни один из них, на мой взгляд, не настолько конфликтный, чтобы за него убивать. Это всего лишь бизнес.

– Ладно, – согласился бразилец, вставая, тем самым завершая разговор. – Всё выглядит вполне законно, и я в это верю. Но прошу тебя: проанализируй каждый из этих «бизнесов» и скажи мне, есть ли хоть что-то, что, по твоему мнению, может быть не таким прозрачным, как тебе казалось.

– Обещаю сделать всё, что в моих силах.

Ваффи Ваад оказался человеком слова – уже в восемь утра следующего дня почти пятьдесят человек были заняты детальнейшим анализом всех проектов, и очень скоро стало ясно, что два из них можно сразу исключить: переговоры по строительству завода в Абу-Даби и сети отелей в ОАЭ были начаты совсем недавно и никак не могли быть связаны с событиями, начавшимися три года назад.

Гаэтано Дердериан остался доволен этой находкой – он предпочитал устранять лишнее, постепенно приближаясь к сути.

Из бесчисленных компаний и филиалов в тридцати странах, составлявших экономическую империю Ромена Лакруа, за месяц анализа удалось выделить одну – «Строительство Акаба», активно участвующую в оставшихся трёх проектах.

– Генеральный директор – Ито Китагами, без сомнений самый трудолюбивый человек во всей организации, – пояснил Ваффи. – Он базируется в Эр-Рияде и, кажется, считает потерю даже одной минуты пустой тратой времени.

– Тогда поедем к нему в Эр-Рияд, – решил пернамбуканец.

– Необязательно, – с лукавой улыбкой ответил Ваффи. – Единственное, перед чем этот проклятый японец не может устоять – это «уикенд для топ-менеджеров» в Burj Al Arab.

– И что это?

– Нечто особенное в очень особенном месте.

Этим местом оказался самый роскошный отель в мире, недавно открывшийся в двадцати километрах от города.

На фоне бесконечного пляжа, каким была вся береговая линия Дубая, грациозный мостик длиной около двухсот метров вёл к искусственному острову в форме корабля. В его центре возвышался гигантский парус из стекла и стали. С любой точки Burj Al Arab казался яхтой высотой более восьмидесяти метров, плывущей по лазурным водам Персидского залива.

Тот, кто его придумал, спроектировал и построил, определённо был гением.

Однако интерьер немного разочаровывал: дизайнеры явно перестарались с декором, особенно с яркой цветовой гаммой, явно рассчитанной на вкус региональных шейхов, составлявших основную клиентуру.

Мало кто мог себе позволить платить 3 тысячи долларов в сутки за стандартный номер или 7 тысяч за люкс на верхнем этаже.

Гаэтано Дердериан Гимараэш был вынужден признать, что место превзошло его ожидания, а когда увидел группу девушек, нанятых для их удовольствия, ошеломлённый Индро Карневалли поклялся святым Геннадием, что перешёл порог рая.

Несмотря на молодость, Индро Карневалли должен был стать наследником бразильца в его компании. Хотя Гэрри Келли и Ноэль Фокс занимали более высокие посты, ни у кого не вызывало сомнений, что именно у итальянца были те же качества – особенно аналитический ум.

Ему не хватало опыта и лидерских качеств, необходимых для управления такой своеобразной структурой, но он быстро учился и понимал: хотя никто вслух не говорил, что он – будущий президент, он сам это отлично знал.

У него, правда, было два больших врага: страсть к азартным играм и женщинам.

Шум вращающегося шарика в рулетке, прикосновение карт или запах Chanel № 5 на смуглой коже лишали его рассудка.

Вечно занятый Ито Китагами разделял те же слабости, и как только узнал, что его ждёт частный самолёт в аэропорту Эр-Рияда, собрал бумаги, закрыл ящики и попросил секретаршу забыть о нём на три дня. В мусульманском Дубае выходной был в пятницу, поэтому «вечеринка» началась вечером среды и продолжалась почти без перерыва следующие сорок восемь часов.

Солнце, пляж, рыбалка, икра, шампанское, лучшие вина и лучшие женщины – всё это легло в счёт, который Ваффи Ваад подписал без малейшего колебания и попросил отправить на его личный адрес.

– Лакруа – мой друг, но прежде всего – мой партнёр, – сказал он. – А ради хорошего партнёра стоит делать куда больше, чем ради друга. Друг даёт тебе дружбу, а партнёр – и дружбу, и деньги. Всё, что я потрачу на решение его проблем, считаю хорошим вложением.

Сам Ито Китагами проявлял минимальный интерес к солнцу, пляжу и рыбалке – всё его время занимали алкоголь и женщины, особенно русские и скандинавки. Но в те редкие моменты, когда он был одет и трезв, он поражал ясностью ума и выдающейся памятью.

– Я отлично помню Матиаса Баррьера, – сказал он. – Мы проводили долгие недели в Акабе и Аммане. У него был тяжёлый характер, сухой в общении, но пару раз он делился со мной своими тревогами. А беспокойств у него было много – он был из тех, кто всегда будто несёт на себе весь мир.

– Что ты имеешь в виду?

– В том, что он слишком серьёзно относился к своей роли «высшего хранителя великих тайн», будучи убеждённым, что если он исчезнет, вся эта конструкция рухнет в одночасье.

– О каких тайнах идёт речь?

– Он мне никогда не говорил, – спокойно ответил невозмутимый японец. – Это были тайны. Баррьер любил свои тайны больше, чем собственную жену – в этом я уверен. Потому что мне известно: он делил жену с пилотом «АэроМексико», но свои тайны – ни с кем. Иногда казалось, что убеждённость в том, что он знает то, чего не знают другие, придавала ему силу и ощущение превосходства. В один из разов, когда он выпил больше обычного, он уверял меня, что держит Лакруа «за яйца».

– Ты думаешь, он мог его шантажировать? – поинтересовался Гаэтано Дердерян.

– Ни за что! Ни при каких обстоятельствах, – мгновенно отреагировал собеседник. – Он обожал Лакруа, отдал бы за него жизнь, и, по сути, я думаю, что именно это и сделал.

– Тогда…?

– Не редкость, когда нам приятно чувствовать, что у нас есть власть над теми, кого мы любим – возможно, потому что таким образом мы надеемся не потерять их. Иногда мне казалось, что Матиас Баррьер был уверен, будто Ромен Лакруа – в каком-то смысле его творение.

– Ты хочешь сказать, что он вел себя как «мозг из тени»?

– Я ничего не намекаю, но Баррьер прекрасно понимал, что он не гений и у него нет тех социальных навыков, без которых невозможно стать настоящей звездой в мире большой финансовой игры. Вполне возможно, что он считал себя подлинным автором успеха своего друга детства.

– Ромен и Баррьер были друзьями детства? – удивился Ваффи Ваад. – Впервые слышу!

– Они родились в одном районе, вместе ходили в детский сад, школу и университет. Разница лишь в том, что один был отличником, худеньким, лысоватым и занудным – словом, настоящим «ботаном», а второй – учеником посредственным, но спортивным, обаятельным, харизматичным и душой компании.

– Такое часто встречается в университетах, – согласился дубайец, изучавший инженерное дело в Бостоне. – Лучшие друзья часто не имеют между собой ничего общего.

– Может, это потому, что каждый находит в другом то, чего ему самому не хватает, – вмешался Гаэтано Дердерян. – Но давайте вернёмся к теме. Главное, как мне кажется – это те тайны, которые хранил Баррьер. Как ты думаешь, хоть кто-то мог иметь хоть малейшее представление об их природе?

– Он унёс их с собой в могилу, – уверенно заявил японец. – А если кто и мог знать хоть что-то – так это некий Табернье, которого я лично не знаю, но, насколько понимаю, он шёл по его следам.

– Никто больше? Абсолютно никто?

– Насколько мне известно – нет, разве что Абдулл Шами, который был главным инженером на станции в Аммане до того, как утонул в Мёртвом море.

– Как это утонул в Мёртвом море? – впервые вмешался потрясённый Индро Карневалли. – В Мёртвом море утонуть невозможно!

– Абдулл Шами смог.

– Но в Мёртвом море вода такая солёная и плотная, что в ней не тонут.

– Только если ты не оказался в машине, которая рухнула с высоты пятнадцати метров.

– Тогда понятно.

– Видимо, ты один такой, кому это понятно. Потому что никто до сих пор не может объяснить, что, делал Шами, мчась как сумасшедший по дороге вдоль Мёртвого моря в три часа ночи.

Гаэтано Дердерян протянул руку, зачерпнул ложкой немного икры из стоявшей в центре стола вазы, и, прежде чем отправить её в рот, спросил:

– Память меня не подводит, или это была первая жертва всей этой заварушки?

– Так и есть.

– И что ты об этом думаешь?

Японец сделал паузу, тоже попробовал икры, запил её шампанским и наконец ответил:

– Я не думаю. Я просто делаю свою работу и живу в Эр-Рияде, где чувствую себя в безопасности, потому что никто не въезжает и не выезжает из Саудовской Аравии, не оставив след вплоть до размера обуви. За последние годы произошло слишком много событий, ни одно из которых не было полезным для здоровья. Так что у нас есть два выбора: сменить компанию или жить в Эр-Рияде.

– Значит, ты признаёшь, что работать на «Акуарио & Орион» – рискованно?

– В этой части мира? Безусловно! Статистика не врёт, и количество «несчастных случаев» выходит за все рамки здравого смысла.

– У тебя есть теория на этот счёт?

– Если тебе это что-то даст, то я думаю, что Матиас Баррьер переиграл кого-то, и теперь пострадавшие, возможно, евреи, мстят тем, кто ни при чём.

– Евреи? – с недоверием переспросил Индро Карневалли. – А при чём здесь евреи?

– Я не знаю.

– Тогда зачем ты это сказал?

– Потому что, если мне не изменяет память, всё начало усложняться, когда начали прокладку трубопровода в Акабе, прямо на границе с Израилем. А в Израиле полно фанатиков и ортодоксов, которые крайне отрицательно смотрят на этот проект.

– Почему?

– Во-первых, фанатики считают, что проект напрямую выгоден их естественным врагам – палестинцам. А во-вторых, ультраортодоксы утверждают, что мы противимся воле Бога, пытаясь превратить пустыню, по которой их предки скитались сорок лет, в оазис.

– Какая глупость!

– Для тебя и для меня – возможно. Но не для тех, кто верит, что включить свет в субботу – уже нарушение воли Бога, повелевшего отдыхать. – Японец сделал широкий жест, указывая на всё вокруг, а затем кивнул в сторону девушек, резвящихся на пляже. – Мы живём в очень запутанном регионе и в очень запутанное время. За всё то, что мы творили в последние дни – с таким количеством алкоголя и распущенных женщин – в соседней Аравии нам бы отрубили головы на площади. – Он смачно выругался и добавил: – Хотя на следующее утро сами палачи пришли бы сюда нас подражать. Исламистские радикалы устраивают себе отрывы здесь, в Дубае, а ультраортодоксы предпочитают отели Афин. Все проклинают, и все врут, и в итоге человек не знает, как вести себя в этом царстве лицемерия. Всё это даже было бы смешно, если бы не одно «но»: когда тебя убивают – тебя убивают по-настоящему. Спроси у Баррьера или у Абдулла Шами.

– Шами был женат?

– Да.

– Где сейчас его жена?

– Думаю, до сих пор в Аммане.

– Возможно, она знает то, чего не знаем мы, – тихо пробормотал Гаэтано Дердерян.

ГЛАВА 8

Тот бурный «уикенд» был, по правде говоря, совсем неподходящим временем для размышлений.

Солнце, рыбалка, пиры, алкоголь и женщины – не лучшие советчики. И хотя бразилец всегда отказывался вступать в личные отношения с проститутками, он был вынужден признать, что эффектные «девушки по вызову», нанятые для мероприятия начальником PR Ваффи Ваада, умели заставить забыть, что они – всего лишь высокооплачиваемые профессионалки.

Но ни одна из них не смогла стереть из памяти Гаэтано Дердеряна образ Наимы Фонсекы. Он бы без раздумий променял всех этих женщин на одну чашку чая с венесуэлкой.

Было очевидно, что каждая из этих красавиц тратила немалые деньги на платья и дорогие духи, но сколько бы они ни тратили, ни одна не могла сравниться с элегантностью жены Ромена Лакруа, которой было достаточно простого белого халата из шелка, и ни одна не источала такой чарующий аромат, как тот, что исходил от каждого её движения.

Воспоминание о короткой встрече наедине с ней в том маленьком салоне всё ещё вызывало у бразильца внутреннюю тревогу и даже странное чувство вины, словно, имея дело с проституткой, он предавал женщину, которую любил.

– Я не могу вести себя так глупо! – пробормотал он про себя. – Мне ведь не пятнадцать… хотя, возможно, проблема в том, что я снова чувствую себя так.

Утро субботы – а привыкнуть к мысли, что в Дубае суббота – это местный понедельник, ему всё ещё было трудно – застало его бодрствующим. Он смотрел на глубокую синеву залива и силуэт гигантского танкера, медленно идущего к Ормузскому проливу, оставляя за собой белую пенную полосу.

На широкой кровати тихо посапывала польская блондинка, а на столе в гостиной зловонные остатки икры напоминали о слишком бурной ночи.

– Это не серьёзно! – упрекнул он себя. – Так нельзя работать, когда на кону человеческие жизни. Я веду себя как мафиози, хотя должен быть «хорошим парнем».

Пару часов спустя вечно бодрый Ваффи Ваад, на котором ночные пьянки, казалось, никак не сказывались, пришёл сообщить:

– Самолёт готов.

– Куда летим?

– В Амман, конечно же. Я уже дал распоряжение найти жену Абдулла Шами.

Полет прошёл спокойно, над однообразной арабской пустыней, где не было видно ни дорог, ни даже просёлков, только ближе к вечеру начали попадаться чёрные бедуинские шатры, а вдалеке замелькали первые огни иорданской столицы.

Когда они сошли по трапу в ожидавшие их автомобили, первое, что бросилось в глаза – это толпы людей, ужинавших прямо на улице по обе стороны широкой автострады, окружённой рощами.

Целые семьи – с детьми и стариками – рассаживались на траве вокруг белых скатертей и мангалов, где жарили баранину. Десятки уличных продавцов разносили ароматный турецкий кофе в огромных термосах.

– Это старая местная традиция, – пояснил дубайец, заметив изумление спутников. – В жаркие дни все выходят на воздух, чтобы насладиться вечерней прохладой. Едят, играют, разговаривают, поют и танцуют. Иорданцы – мирный народ, любящий свои старые обычаи.

Город, по словам Ваффи Ваада – древнейшая столица в мире – и вправду был красив, хоть и не в духе ультрасовременного Дубая. В нём перемежались древние районы, по которым, возможно, ходили современники Христа, и современные здания из ослепительно белого камня.

В главном зале огромного отеля «Хаятт» римский пианист с удовольствием исполнял старые, немного вышедшие из моды песни, а группы симпатичных девушек болтали и смеялись, будто находились в каком-нибудь кафе на Монпарнасе.

Но жена Абдулла Шами не была в Аромане.

– Когда умер её муж, она прошла курсы медсестры, и уже два месяца как покинула дом и уехала в Палестинскую автономию, ведь она палестинка по происхождению. Судя по всему, решила, что там она нужнее, чем здесь.

– Сколько времени потребуется, чтобы её найти?

– Недолго, поскольку большое количество иорданцев, включая саму королеву, тоже палестинского происхождения или имеют там родственников. Скорее всего, она находится в Вифлееме или Рамалле.

– А что мы можем сделать пока? – поинтересовался почти всегда прагматичный Индро Карневалли.

– Посетить строительные работы на Мёртвом море, – предположил Ваффи Ваад. – Это наш самый амбициозный проект, и он действительно того стоит, ведь он призван изменить лицо мира.

– И в чём же это выражается?

– Сейчас сам увидишь!

Два дня спустя они рано утром отправились в путь на удобном внедорожнике, оснащённом мощным кондиционером, по дороге, ведущей к Мёртвому морю. Сначала они пересекли старый город, а затем без спешки по широкой дороге, петляющей между горами и ущельями.

Спустя чуть больше получаса они остановились возле таблички, сообщавшей, что они находятся на нулевой отметке, и что отсюда начинается спуск в самую глубокую и обширную географическую впадину планеты.

Вдали под ними раскинулся красивый пейзаж долины реки Иордан, обрамлённый узкой полоской зелёных полей, а вдалеке виднелись сторожевые башни и батареи израильских орудий и танков.

Через несколько минут вдалеке показалось ярко-синее пятно Мёртвого моря, и когда они, наконец, достигли его берегов, Гаэтано Дердериана охватило странное чувство – он осознал, что находится на четыреста метров ниже уровня всех океанов мира.

Это огромное водное пространство ничем не отличалось бы от обычного озера, если бы не белые, покрытые солью, прибрежные камни. А ближе к полудню они заметили, как от жары над гладкой поверхностью воды поднимается густой пар, и тогда дубайский спутник заметил:

– Каждый год испаряется более двух миллиардов тонн воды, и уровень опускается примерно на сорок сантиметров.

– Сорок сантиметров в год?! Да это же ужас!

Выходит, во времена Христа уровень моря был на восемьдесят метров выше?

– Именно. Поэтому так много споров, где именно Иоанн Креститель крестил Иисуса в Иордане. Логично, что это было выше по течению, ближе к истоку, чем обычно предполагают.

– А где находились Содом и Гоморра?

– Считается, что где-то внизу. Их поглотило землетрясение. А вон там, на вершине холма, который виднеется по ту сторону, находилась крепость Масада, доставившая немало хлопот римлянам. Как видите, мы в самом сердце истории. Недалеко отсюда находятся руины легендарного города Петра и Вади-Муса, что значит «вода Моисея», потому что, по преданию, именно здесь Моисей извлёк воду, ударив посохом. Интересно, что это всего в десяти километрах от того места, где мы сейчас строим опреснительный завод, который навсегда изменит эти пейзажи.

– Опреснитель на Мёртвом море? – удивился Индро Карневалли.

– Именно.

– Но, насколько я знаю, его вода в девять раз солонее океанической.

– Это правда.

– А как это возможно, если даже обычную морскую воду опреснять крайне трудно?

– Чудеса науки, сын мой! Чудеса науки! Пророк Захария предсказал, что однажды «Храм» оживит Мёртвое море.

– И что это значит?

– В древности «Храмом» называли место, где собирались мудрецы. И как ты, вероятно, помнишь, именно в таком месте нашли Иисуса, когда он потерялся в детстве. Мы вот-вот воплотим это пророчество в жизнь.

– Как именно?

– Я объясню тебе это лучше, когда мы приедем. Осталось совсем немного.

Пятнадцать минут спустя, проехав мимо места, где при загадочных обстоятельствах Абдулл Шами сорвался в воду и погиб, они оставили позади южный берег Мёртвого моря. Вскоре появились десятки грузовиков, экскаваторов, бурильных машин, тяжёлой техники и сотни потных рабочих, погружённых в лихорадочную деятельность.

Ваффи Ваад лишь чуть повернулся к водителю, чтобы приказать:

– Поезжай прямо к центральной.

Они свернули на извилистую дорогу, поднимавшуюся в горы на юге, и добрались до вершины лысого холма, на котором возвышалось красивое здание с огромной стеклянной стеной, откуда открывался почти полный обзор на окружающую местность.

С идеального смотрового пункта, расположенного в двухстах метрах над уровнем океана и в шестистах над уровнем Мёртвого моря, всё ещё видневшегося в пятнадцати километрах к северу, открывался поистине захватывающий пейзаж. С одной стороны – пустыня Вади-Рам, уходящая за горизонт, с другой – дорога, по которой они прибыли, впереди – горы Израиля, а прямо под ними – гигантский открытый карьер, откуда длинная вереница тяжёлых грузовиков вывозила горы красной земли, смешанной с песком и солью.

– Вот оно! – сказал Ваффи Ваад, указывая на детализированную модель в центре огромного зала, а затем жестом обвёл происходящее снаружи. – Самый масштабный инженерный проект после завершения Панамского канала.

– Впечатляет.

– И это ещё слабо сказано. Он будет производить два миллиона кубометров питьевой воды в день. Этого достаточно, чтобы обеспечить десять миллионов человек или орошать тысячи гектаров плодородной земли, ведь Иорданская долина – это действительно «Земля обетованная».

– Два миллиона кубометров в день? – не удержался Гаэтано Дердериан. – Но это же колоссально! Я знаю реки, у которых и половины такого потока нет.

– Таких много – с довольной улыбкой подтвердил дубайский инженер. – А у нас есть преимущество: наш источник никогда не пересохнет, ни от паводков, ни от засух. Он будет течь спокойно до скончания веков, ведь питается он от вечного источника.

– Мёртвого моря? – осторожно предположил удивлённый Индро Карневалли.

– Вовсе нет! Оно может иссякнуть в далёком будущем, да и, как ты сам заметил, оно слишком солёное. Источник – Красное море, которое соединяется с Индийским океаном, а значит и со всеми остальными. Он неисчерпаем.

– Но ведь Красное море далеко отсюда, – заметил итальянец.

Собеседник указал на пустыню слева и сказал:

– Ровно в 130 километрах в ту сторону.

– И вы хотите ежедневно доставлять два миллиона кубометров воды с расстояния в 130 километров?

– Нет, – последовал уверенный ответ. – Не два миллиона. Восемь миллионов!

Гаэтано Дердериан и его ученик Индро Карневалли переглянулись с недоумением, а может, и с недоверием. После внимательного взгляда на модель первый из них спросил:

– А зачем восемь миллионов?

– Потому что именно столько нужно, чтобы получить два миллиона тонн пресной воды практически бесплатно.

Вопрос прозвучал с лёгкой иронией:

– А ты уверен, что мы достаточно умны, чтобы это понять?

– Думаю, да.

– Тогда объясни, зачем нужно в четыре раза больше морской воды, чем выходит пресной, и что происходит с остальной?

– Сейчас объясню. – Ваффи Ваад подошёл ближе к огромному стеклу и лёгким кивком подбородка указал в сторону пустыни. – Внимательно посмотри на эту пустыню, – сказал он. – Она ровная, как стол. А в 130 километрах оттуда стоит город Акаба, на берегу Красного моря. Сейчас сотни рабочих прокладывают восемь гигантских труб, каждая диаметром почти три метра и с пропускной способностью по миллиону кубометров воды в день.

– Но это потребует колоссальных затрат энергии, – заметил пернамбуканец. – Вода сама не течёт даже по ровной поверхности, и к тому же существуют потери напора из-за трения.

– Ну надо же! – воскликнул Ваад с улыбкой. – Вижу, ты разбираешься в физике.

– Не нужно быть учёным, чтобы знать такие азы.

– А вот большинство не знает! Но продолжим. Да, есть энергетические затраты. Но теперь посмотри на эту почти четырёхсотметровую впадину… Что произойдёт, если вода упадёт с такой высоты?

– Если внизу установить турбину, она выработает много энергии.

– Сколько?

– Этого я не знаю.

– Я скажу тебе. Ровно в четыре раза больше, чем было затрачено на подъём. Согласен?

– Раз ты говоришь…

– Это не я говорю, – уточнил педантично дубайский инженер. – Это говорит физика. А это значит, что, пропустив через турбины два миллиона кубометров, мы получим достаточно энергии, чтобы перекачать всю воду до этой точки.

– Понимаю. А что вы делаете с водой после турбин?

– Направляем её в Мёртвое море, которое сразу же её испарит, потому что, как я уже говорил, оно испаряет шесть миллионов кубометров в день.

– Начинаю понимать.

– А я – нет! – воскликнул Индро Карневалли. – Я ни чего не понимаю в физике, но продолжай.

Ваффи Ваад слегка ему улыбнулся, сделал паузу, явно наслаждаясь моментом, и вскоре добавил:

– Хорошо. Мы доставили воду наверх. Затем четыре миллиона кубометров мы запускаем в трубопроводы высокого давления. С перепадом в четыреста метров до уровня Мёртвого моря и ещё тремястами до дна гигантской ямы, которую мы выкапываем, получается давление в семьсот метров водяного столба, то есть семьдесят атмосфер, ведь, как известно, каждые десять метров – это одна атмосфера давления.

–Я этого не знал, – признался итальянец.

–А я знал, – признал Гаэтано Дердерян. – Это первое, чему меня научили, когда я проходил курс по дайвингу.

–Смышленый парень! А ты знал, что семьдесят атмосфер – это ровно осмотическое давление?

–До такого не дотягиваю.

–А зря. Потому что именно при давлении в семьдесят атмосфер так называемые «мембраны обратного осмоса» делят воду на две практически равные части: одна – пресная и идеально пригодная для питья, а другая – вдвойне соленая.

–Интересно.

–Интересно – это как тебе угодно, – снова возразил итальянец. – Но я все равно не понимаю, что такое «мембрана обратного осмоса»?

–Что-то, что изобрел очень умный человек, – ответил дубайец. – Потом я тебе покажу одну такую, а пока просто поверь: она делает именно то, что я сказал. Половина воды, соленая, выходит из мембраны с такой силой, что избыточной энергией мы заставляем вторую половину – ту, что пресная и осталась внизу – тоже подняться до края воронки.

–Очень хитро! – не смог не признать бразилец. – Вы смогли поднять пресную воду к краю этого гигантского котлована. А что потом?

–А потом мы просто сбрасываем оставшиеся два миллиона кубометров воды в ту же воронку, пускаем их через турбины, но на этот раз мы не вырабатываем электричество, а напрямую подключаем ось турбины к насосу, который перекачивает воду в долину Иордана и даже до Аммана. Вот так и получается, как я тебе говорил, настоящий бесплатный и неисчерпаемый поток пресной воды.

–Гениально! Очень гениально.

–Чудеса современной науки. Пророчество Захарии, воплощённое в жизнь.

–Если всё обстоит именно так, как ты говоришь, то это действительно крупнейшее инженерное сооружение со времен строительства Панамского канала.

–Так всё и обстоит. И реализует этот проект корпорация «Акварио & Орион». Нас, транснациональные компании, часто критикуют, но в данном случае одна из них действительно собирается изменить лицо пустыни. Мы дадим воду, работу и еду сотням людей, которые даже мечтать об этом не могли.

–А когда всё будет завершено?

–Через два года, если прекратятся диверсии.

–А кто может быть заинтересован в срыве проекта, который принесёт столько пользы?

–Не знаю, но подозреваем фанатиков.

–Исламистов?

Другой бросил на него долгий укоризненный взгляд и ответил:

–Почему фанатизм всегда связывают с исламом? Там, за границей, ты найдешь ортодоксальных евреев, не менее опасных, а то и более.

–Я верю тебе. Но какой им интерес мешать проекту, который касается только иорданцев?

–Самый прямой. Израиль – одна из стран с самыми дорогими армиями в мире. Они тратят миллионы на вооружение, оправдывая это необходимостью защиты поселений колонистов. И вечный спор крутится вокруг того, что им якобы нужны земли для этих колонистов.

–Но ведь Израиль – очень маленькая страна.

–Да, но в основном – необитаемая. Пустыня Негев могла бы принять тысячи колонистов, если бы у них была вода. А граница совсем рядом – всего в десяти километрах от того места, где мы прокладываем трубы.

–Я не улавливаю суть.

–А суть в том, что географические условия идентичны: тот же перепад высот, то же Мёртвое море. Обе территории как зеркальное отражение друг друга. Если бы евреи потратили сотую часть того, что тратят на оружие, на строительство такой же опреснительной установки, как у нас, – конфликт бы закончился. Вся эта несчастная и изнуренная часть планеты стала бы цветущим садом, где арабы и евреи могли бы жить в мире и согласии.

–Почему же они этого не делают?

–Потому что людям вроде Ариэля Шарона не нужна ни гармония, ни мир. Они любят власть превыше всего, а страх и насилие – единственное, что позволяет им эту власть удерживать.

–Звучит жестко, – заметил бразилец.

–Здесь всё жестко, мой друг, – ответил другой. – Особенно для матерей, которые каждый день видят, как их сыновей убивают или как они сами превращаются в живые бомбы. Вот почему у меня появляется ощущение, что такие люди, как Шарон, просто не хотят, чтобы через пару лет у иорданцев был свой собственный «речной рай» из пресной воды. Что они тогда скажут? Какую отговорку придумают, чтобы продолжать свои абсурдные поселения?

–С такой точки зрения всё логично.

–Абсолютно, – настаивал Ваффи Ваад. – Знаешь, как мы назовем проект, когда он завершится? «Река мира». Но я тебя уверяю: очень многие не хотят, чтобы эта река, а тем более этот мир, существовали.

ГЛАВА 9

Находясь в гамаке на веранде уютного здания, наслаждаясь вечерним ветерком и наблюдая, как солнце, похожее на раскалённый доблон, начинает скрываться за холмами Массады, Гаэтано Дердерян наслаждался тишиной, размышляя о всём, что он услышал и увидел за этот удивительный день.

Горожанин по натуре, родившийся в стране с самыми обширными и влажными джунглями на планете, он чувствовал себя как рыба, выброшенная на берег, в самом сердце пустыни, по которой сорок лет скитались израильтяне. Но, что удивительно, он не ощущал ни капли дискомфорта – напротив, его охватывало чувство, что он открыл глаза на мир, о существовании которого даже не подозревал.

Не будучи специалистом в физике, он тем не менее понял из объяснений дубайца, что вековая мечта – превратить моря в реки – вот-вот сбудется. Старик Захария мог с улыбкой покоиться в своей могиле. «Храм» возродит берега Мертвого моря.

И тут он снова улыбнулся – горько, с оттенком ревности к Ромену Лакруа. Хотя на этот раз зависть не была вызвана ни его великолепной женой, ни дворцом, ни коллекцией шедевров живописи, ни несметным богатством.

Он завидовал тому, что тот реализует дело, которое войдёт в историю как триумф человека над самой враждебной природой.

– «Проект реализуется корпорацией "Акварио & Орион" без чьей-либо помощи…» – с гордостью говорил Ваффи Ваад. – «Четыре миллиарда долларов мы вложили из собственного кармана, чтобы воплотить в жизнь "Реку мира".»

Ооооу!

Человеку, способному воплотить такую мечту, нельзя отказать в праве на женщину вроде Наимы Фонсеки.

А женщина вроде Наимы Фонсеки достойна именно такого человека.

Уххх, оёёй!

Он закрыл глаза, но тут же снова открыл их – перед мысленным взором всплыла нежная линия её груди.

И ветер пустыни, казалось, доносил до него пьянящий аромат её кожи.

Солнце скрылось за горами, и густые тени окутали не землю – человека, раскачивающегося в гамаке.

Они так же окутали и его душу – густым отчаянием, ведь любовь может быть как ослепительным светом, так и непроглядной тьмой. И он прекрасно знал, что ему досталась теневая сторона той прекрасной луны.

Никакой надежды не оставалось у него против такого соперника, как француз.

Но Наима всё равно оставалась такой прекрасной!

Он представил её всю в белом, с широкой шляпой, бросающей бутылку шампанского, которой будет торжественно открыт «Река мира».

А её муж, как всегда, будет рядом, обнимет её за талию, поцелует в шею и вдохнет аромат её духов!

– А хуже всего то, – пробормотал он про себя, – что этот сукин сын мне начинает нравиться. Мир несправедлив. У одних – всё, у других – ничего.

Он снова усмехнулся, издеваясь над собой и над нелепой ревностью, что его терзала.

– Думал, ты умнее, – сказал он себе. – Намного умнее.

Но он был достаточно умен, чтобы понимать: чувства имеют мало общего с разумом.

И вдруг, сам того не желая, вспомнил одну особенно страстную ночь, когда сказал своей тогдашней любовнице – эквадорке, имя которой он так никогда и не запомнил:

– Несомненно, любовь – это узы.

– Ты ошибаешься, – уверенно ответила она. – Любовь соединяет. Это секс связывает. Когда любовь уходит, люди постепенно отдаляются, но почти всегда остаётся привязанность. А вот когда исчезает секс, все узы развязываются так, будто их и не было.

– А у нас – это любовь или секс?

– Чистый секс, дорогой. Чистейший! Урожай 69-го. Так что через месяц, если я тебя увижу, то не вспомню.

И ведь права была, как бы её ни звали. Хоть их роман был бурным, но с последним салютом всё ушло в густую тьму и стало очередной страницей в огромной книге забвения.

Но он был уверен – с Наимой Фонсекой всё по-другому.

С Наимой любовь и секс – это одно и то же. То, что соединяет и связывает навсегда. Женщина, которой нет места в книге забвения.

Тем временем сгущались сумерки – и вдали раздался первый взрыв.

На дне открытого карьера, почти на семьсот метров ниже уровня моря, рабочие начали ночные буровые работы под светом прожекторов, ведь под палящим солнцем пустыни это место превращалось в филиал ада.

– Работа тяжелейшая, – уточнил Ваффи Ваад. – Ночью бурим с динамитом, днём убираем землю с помощью машин с кондиционерами. Без них люди бы просто обезвоживались. Иногда температура доходит до семидесяти градусов.

– А отдых бывает?

– Никогда. Работа идёт круглосуточно. Мусульмане отдыхают в четверг и пятницу, христиане – в субботу и воскресенье. Так мы и трудимся, не теряя ни минуты, уже два года.

И всё это, несомненно, было заслугой невероятной силы воли Ромена Лакруа, который проявил себя как настоящий предприниматель с дальновидным мышлением, взявшись за столь амбициозный проект и доведя его до воплощения.

Кто мог бы мечтать отбить у него жену? Уж он точно – нет.

И никто, у кого есть хоть капля здравого смысла.

Он вновь попытался выбросить из головы женщину с глазами цвета мёда и сосредоточиться на своей работе – а именно, выяснить, кто пытается убить её мужа.

Ему нужно было подумать, но, несмотря на то, что место и ночь как будто располагали к размышлениям, гул взрывов мешал ему – мысли его были словно голуби, которые пытаются усесться на голову статуи, но каждый раз взрыв вновь и вновь вспугивал их.

Его ментальная шахматная доска становилась всё более хаотичной: ладьи, пешки, кони – всё скакало туда-сюда, не зная покоя, белому королю угрожала всё большая опасность, а ферзь занял почти всё поле.

Гаэтано Дердерян потерял курс и знал это.

С того самого момента, как он приземлился в Дубае, столкнувшись с роскошной экстравагантностью города, который можно было бы назвать Багдадом XXI века в версии «Тысячи и одной ночи», и с того самого момента, как согласился вступить в отношения с проституткой – чего прежде никогда не делал, – его нейроны, казалось, начали жить собственной жизнью, словно их освободили от старых цепей.

Он скучал по прохладной, тихой комнате в полумраке, где из мебели был бы только кресло с высокими спинками и белая стена, в которую можно было бы уставиться, сидя часами, вновь и вновь расставляя всё по местам в своём уме.

Незадолго до ужина, когда на небе за его спиной начала показываться растущая луна, рядом с ним сел Индро Карневалли.

– О чём думаешь? – поинтересовался он.

– О всём, кроме того, о чём должен думать, – откровенно признался тот. – Часто мне кажется, что мои мысли расплавились.

– Возможно, дело в жаре, – попытался пошутить итальянец.

– Забываешь, что я родился в Пернамбуку, – ответил он. – Меня сражает холод, а не жара. Но сейчас, по ощущениям, будто я в Сибири.

– Я тебя знаю. Знаю, что ты быстро восстановишь равновесие, – сказал другой, едва заметно улыбнувшись. – Ты всегда немного теряешься перед тем, как найти решение.

– Может, ты и прав, – признал бразилец. – Хотелось бы верить. Но боюсь, что на этот раз всё сложнее. Это не один вопрос с одним ответом, а множество проблем, требующих множества решений.

– Например?

– Саботажи.

– Саботажи? – переспросил Индро Карневалли, явно озадаченный. – И какое отношение саботажи имеют к краже Ван Гога, к гибели Шами, Баррьера и Таберньера, и к угрозам в адрес Ромена Лакруа?

– Я не знаю. Но меня не убеждает версия о том, что это дело рук ортодоксальных иудеев. По той же логике, можно было бы обвинить исламских фундаменталистов.

– Фундаменталистов? – снова переспросил тот. – Зачем им вредить своим же людям? Эта опреснительная установка – настоящий дар небес для иорданцев.

– Вот именно. Потому что она благословение. Она превратит Иорданию в рай.

– И что в этом плохого?

– С нашей точки зрения – ничего. Но не стоит забывать, что Иордания – либеральное, современное и демократическое королевство, в котором не действуют те жёсткие законы и архаичные обычаи, которые фундаменталисты стремятся навязать любой ценой.

– Возможно, ты прав. Для фундаменталистов идеалом являются талибы в Афганистане, заставляющие женщин скрываться с головы до пят и взрывающие статуи Будды.

– А значит, логично, что они выступают против «неверных» иорданцев, которые позволяют женщинам щеголять в купальниках и строят «дьявольские опреснители».

– Думаешь, этого достаточно, чтобы их саботировать?

– В последние годы я видел столько зверств, совершённых во имя веры – любой веры! – что меня уже ничто не удивляет.

– Полагаю, с точки зрения талиба допустить, чтобы страна вроде Иордании превратила пустыни в оазисы и позволила своему народу процветать и быть счастливым – это высшая форма кощунства.

– И недопустимое поражение для тех, кто проповедует победу мракобесия и отсталости, – подтвердил собеседник. – Имей в виду: кто ест досыта и любит страстно, редко становится фанатиком. Ряды экстремистов пополняются голодными и импотентами. Это справедливо для всех религий и политических идеологий.

– Согласен, – пробормотал Индро Карневалли, не слишком уверенно. – Но давай пока отбросим крайности. Кто ещё, помимо них, мог бы быть заинтересован в саботаже?

– Вероятно, кто-то, кому это вредит экономически.

– Например?

– Не знаю, – честно ответил он. – Возможно, компании из того же сектора, которые поняли, что если «Акуарио и Орион» завершат проект, то станут мировыми лидерами. А эксперты считают, что вода – это и главная проблема, и главное богатство будущего.

– Я читал об этом.

– Кажется, это Черчилль сказал: «Мы можем выиграть битву за Англию без самолётов, без пушек и даже без сигар, но не сможем выиграть её без кораблей». По аналогии можно сказать, что можно выжить без бензина, без компьютеров и даже без презервативов, но не без воды. Если этот «Река Мира» когда-нибудь потечёт, можешь быть уверен – Ромен Лакруа станет чем-то вроде царя Нептуна, и многим это придётся не по душе.

– Признаю, я всё больше запутываюсь в этой истории.

Гаэтано Дердерян встал, подошёл к краю утёса, посмотрел вниз на тех, кто суетился при свете прожекторов, в декорациях, больше похожих на съёмочную площадку, чем на реальную стройку, и глубоко вздохнув, произнёс:

– Добро пожаловать в клуб растерянных!

– И что теперь будешь делать?

– Думать, – уверенно ответил он. – Хотя это место для размышлений не годится. Слишком много суеты, слишком много взрывов. Мне это мешает сосредоточиться.

На следующий день он обзавёлся портативным холодильником, корзиной с едой и пледом, залез в удобный внедорожник, на котором они приехали, и один отправился в пустыню Вади Рам, следуя примеру Лоуренса Аравийского, который в Семи столпах мудрости писал, что именно в этом суровом ландшафте чёрных гор и красных песков он находил идеальное место, чтобы встретиться с Богом – и с самим собой.

А может быть, именно в эту пустыню когда-то ушёл Иисус Христос, чтобы молиться сорок дней и ночей.

К полудню он чувствовал себя потерянным.

К вечеру – последним человеком на Земле.

К полуночи – счастливым.

Лёжа на тёплом песке, глядя на мириады звёзд, которые то и дело превращались в мириады плюс одну – падающую звезду, пробегающую по небу и тут же исчезающую, человек, влюблённый в тишину, нашёл в этой пустыне много поводов для любви, ведь можно было сказать, что именно здесь, много веков назад, родилась подлинная тишина, чтобы потом, в искажённом виде, распространиться по четырём сторонам света.

Он проводил ночи без сна, восторгался рассветами, в которых было больше цветов, чем он когда-либо видел, дремал в тени машины в полуденный зной, а потом взбирался на холм, чтобы посмотреть, как солнце садится за Иудеей.

Три ночи сосредоточенных размышлений дают многое.

Особенно тому, кто сделал размышления почти искусством.

Всё, что он видел, слышал и читал за последние четыре недели, теперь предстало перед ним с кристальной ясностью: каждая фигура на своём месте, каждый персонаж в своей среде, каждая проблема в своей ячейке.

Воспоминания покорно откликались на его зов.

Всё, что хранилось в его памяти – и даже в подсознании – и могло иметь хоть какое-то отношение к происходящему, всплывало на поверхность, позволяя ему соединять идеи и находить связи между событиями, которые казались несвязанными.

Он ел мало. Пил мало. Спал мало. Он думал.

Как спортсмен тренирует тело, чтобы достичь пика в нужный момент, Гаэтано Дердерян тренировал свой ум, чтобы в такие минуты он его не подвёл.

И в этот раз ум его не подвёл.

Вернувшись, он позвонил Джерри Келли и попросил отправить команду в Лозанну, чтобы та изучила биографии и «чудеса» людей, стоявших за музеем копий знаменитых картин, который он когда-то посещал, готовясь к своей докторской диссертации о голландских художниках XVII века, двенадцать лет назад.

Его всегда поражала дотошная точность некоторых репродукций, выставленных там, – настолько, что даже ему было трудно определить, настоящая ли перед ним «Старая женщина, сидящая» или подделка.

На следующую ночь, когда благодаря безупречной работе его опытной команды на экране его ноутбука стали появляться конкретные ответы на его многочисленные вопросы, он встретился с Индро Карневалли на террасе смотровой площадки.

– Думаю, мы на пороге разгадки одной из наших проблем, – заявил он с ходу.

– Которой именно? У нас их много.

– К сожалению, самой незначительной – той, что касается кражи Ван Гога.

– Ты что, уже знаешь, кто это сделал?

Бразилец отрицательно покачал головой с загадочной улыбкой.

– Не совсем. Но я знаю, как это было сделано, для кого, и думаю, знаю, где сейчас находится картина.

Итальянец не смог скрыть изумления и, немного помедлив, спросил:

– Как ты это выяснил, не покидая пустыни?

– Логикой.

– Логикой? – недоверчиво переспросил тот. – И что ты под этим понимаешь?

– За тех, кто ведёт нас по дорогам, по которым, как считается, мы не должны идти – или, по крайней мере, от нас этого не ожидают. – Он посмотрел ему в глаза и снова улыбнулся, добавив: – Подумай! Как можно украсть картину более метра в высоту и столь же длинную из замка, оснащённого сложной системой сигнализации и дюжиной охранников?

– Я бы предпочёл, чтобы ты объяснил мне это, потому что мне совсем не хочется провести здесь до утра.

– Ответ прост: не красть её.

– И это что значит?

– Что картина не покидала дом. В ту ночь кто-то изнутри отключил сигнализацию, вышел наружу, взломал балкон и две двери, унёс картину, а затем снова включил сигнализацию, которая и сработала. Охранники немедленно прибежали, но картина уже не была на месте. Зато они заметили, как вдали уезжала машина.

– Так всё и было?

– Так мне рассказали. И главный вопрос – как удалось кому-то украсть картину, пробежать по снегу и скрыться за столь короткое время?

– И каков ответ?

– Что тот, кто убегал, был не вором, а сообщником, готовым тронуться с места, как только сработает сигнализация.

– И никто не подумал, что это возможно?

– Полиция подумала. Поэтому в последующие дни никого не выпускали и обыскали каждый уголок в доме.

– И почему тогда не нашли картину?

– Потому что её сожгли.

– Ван Гога?! – ужаснулся Индро Карневалли. – Ты хочешь сказать, что кто-то рискнул украсть Ван Гога, чтобы потом его сжечь? – Увидев, как собеседник молча кивает, он настаивает: – Зачем?

– Это было частью плана, – спокойно ответил тот. – В ту самую ночь, когда, насколько известно, шёл снег и было очень холодно, вор спустился в котельную и сжёг картину, включая раму. От неё не осталось даже пепла.

– Я всё равно ничего не понимаю! – почти по-детски запротестовал итальянец. – Зачем кому-то сжигать картину, которая стоит миллионы?

– Потому что она была подделкой.

– Подделкой? – изумился тот, разинув рот и будто оцепенев. – Хочешь сказать, что человек вроде Ромена Лакруа держал у себя поддельного Ван Гога?

– Вовсе нет! Ван Гог был подлинный.

– Но ты только что сказал…

– Что сожгли подделку. И это правда. За несколько дней до этого – не знаю точно, сколько, но это не важно – вор должен был отключить сигнализацию и заменить оригинал хорошей копией, настолько качественной, чтобы никто с первого взгляда не заметил подмены. Только настоящий эксперт мог бы распознать подделку, да и то, если бы у него были основания для подозрений, а таких не было ни у кого, и у Лакруа – меньше всего. Так вор получил возможность за несколько дней вынести подлинник из дома и передать его своему сообщнику. А потом, когда пришло время, разыграл спектакль с кражей.

– Какой хитрый план! И кто его осуществил?

– Кто-то, работающий внутри. Но план был не его. Он просто выполнил указания сообщника – вот уж кто, по-моему, действительно умен. – Пернамбуканец снова не смог сдержать улыбку. – Настолько, что мне почти жаль его сдавать, поэтому думаю, что лучшее, что мы можем сделать – извлечь из всего этого максимальную выгоду.

– Я всё ещё не понимаю тебя, – вновь сказал молодой человек, всё глубже погружаясь в море недоумения. – Мы всегда были серьёзной фирмой, и я не верю, что ты способен наживаться на преступлении.

– И я не способен. По крайней мере, не в том смысле, о котором ты думаешь. Я говорю о другом.

– О чём именно?

– О престиже, который получит фирма «Дердерян и партнёры», когда объявит, что возвращает их законным владельцам большую часть ценных картин, украденных за последние годы, о местонахождении которых никто не имел ни малейшего представления.

– Ты знаешь, где они?

– Знаю. У того же человека, что украл Ван Гога у Ромена Лакруа.

– И кто это?

Гаэтано Дердерян поднялся со своего места, подошёл к перилам, несколько секунд наблюдал за рабочими внизу, а затем, взглянув краем глаза на собеседника, ответил:

– Сначала ответь ты: ты бы предпочёл повесить в своём салоне поддельные картины, которые все считают подлинными, или настоящие, которые все считают подделками?

Итальянец долго думал, затем подошёл к нему, прислонился спиной к перилам и наконец ответил:

– Думаю, я бы выбрал подлинники, не заботясь о мнении окружающих.

– Вот и я так думаю, – признал собеседник. – А если этот человек ещё и глубоко эгоцентричен, он будет гордиться тем, что обманывает всех.

– Ты так думаешь?

– Полагаю, ему нравится, когда его считают дураком за то, что он коллекционирует простые копии, тогда как на самом деле у него оригиналы. Кто презирает чужое мнение до такой степени – в каком-то смысле заслуживает уважения.

– Ты его знаешь?

– Я – нет, но Джерри Келли – да. Говорят, это полусумасшедшая вдова, прославившаяся тем, что тратит огромные деньги на копии известных картин. Над ней смеются многие снобы, считая её глупой – ведь за всё, что она потратила, могла бы купить настоящий Пикассо. А теперь я понимаю: это она над всеми смеётся. Думаю, ей нравится её странная галерея, в которой одни дни висят копии, а другие – подлинники, и гости смотрят на них с пренебрежительной улыбкой. "Кто же сейчас дурак?" – думает она. – Бразилец снова покачал головой, будто ему трудно было принять то, что он собирался сказать. – Правда в том, что чем больше я об этом думаю, тем больше она мне симпатична, – закончил он.

– Но несмотря на это ты собираешься её сдать?

– Ни в коем случае! – возмутился тот. – Я не собираюсь её выдавать. Это было бы не весело.

– Тогда что?

– Я собираюсь забрать у неё картины.

– Забрать картины? Святой Геннаро, помоги нам! С каких это пор мы воруем у людей?

– С тех пор, как люди воруют у других. Но не волнуйся: на самом деле мы просто заберём оригиналы и оставим ей те самые копии, которые ей так нравятся, пусть продолжает ими наслаждаться.

– Ну и подстава!

– Дадим ей попробовать собственное лекарство.

– Не думаю, что ей это понравится.

– Надеюсь, что нет. Мне будет приятно увидеть её лицо, зная, что она даже не сможет заявить о краже того, что сама когда-то украла.

– Она взбесится.

– Может, отнесётся с пониманием. В любом случае, могу гарантировать, что «Дердерян и партнёры» получат огромный престиж за то, что вернут картины их настоящим владельцам.

– И как мы это объясним?

– Просто скажем, что их нам передал раскаявшийся вор, доверившись нашей честности.

– И кто в это поверит?

– Все, потому что люди охотно верят в то, что им выгодно.

– Но у Лакруа всё равно останется вор в доме.

– Знаю. И как только всё уляжется, мы нанесём визит нашей доброй подруге, попросим назвать имя её сообщника и посоветуем ей образумиться, если не хочет попасть в тюрьму. Может, даже подружимся. Я люблю людей с воображением.

– Всё это хорошо, но, думаю, если всё обстоит так, как ты говоришь, кража этой картины никак не связана с диверсиями, убийствами и угрозами.

– И не связана.

– Ты уверен?

– Настолько, насколько это возможно в подобных случаях.

Индро Карневалли почесал голову, будто надеясь, что если почесать сильнее, идеи появятся сами собой. Он был умным и способным человеком, хотя и неопытным в столь сложной профессии, и, даже приняв объяснение «шефа» на веру, чувствовал, что остаётся слишком много тёмных пятен.

– Мы не раз говорили о совпадениях и случайностях, – наконец произнёс он. – И я по-прежнему считаю, что это плохое объяснение.

– И ты прав, – безмятежно согласился собеседник. – Случайность и совпадение – противоположны логике и разуму.

– Ты всегда настаиваешь, что нельзя на них опираться в расследованиях.

– И я по-прежнему настаиваю, но, увы, они существуют. Они часть повседневной жизни, и то, что они нам не нравятся, не делает их менее реальными. Особенно, когда речь идёт о таком человеке, как Ромен Лакруа. За месяц с ним происходит больше, чем с другим за десять лет, ведь он вращается в стольких кругах и дёргает за столько нитей, что даже не желая того, оказывается втянут в десятки дел одновременно.

– Наверное, ты прав. Нас с тобой никто не стал бы грабить ради Ван Гога, просто потому что у нас его нет. И никто бы не устраивал диверсий на стройке, которую мы бы даже не решились начать.

Гаэтано Дердерян развёл руки, ладонями вверх, как бы показывая, что сказанное им – неопровержимо:

– Такова жизнь. Надо принять её во всём её многообразии и рассматривать каждую проблему как отдельную и уникальную.

– Ты начальник, – последовал ответ, в котором сквозил скептицизм. – Я уважаю твою точку зрения, но боюсь, что мы крепко влетим.

– Возможно! – признал тот. – Но я уже заработал достаточно, чтобы не думать о будущем. А продолжаю работать потому, что меня всё больше увлекают задачи, требующие нестандартных решений. Может, я и спасу жизнь Ромену Лакруа, а может, и нет – пока рано говорить. Но точно знаю, что за этот месяц узнал много нового и очень интересного.

ГЛАВА 10

Грохот, прозвучавший почти с рассветом, мало походил на привычные взрывы внизу ущелья.

Огненные всполохи взметнулись к небу в десяти километрах от них, на равнине у побережья Красного моря.

Ночь рассеялась под алым горизонтом, и на рассвете, когда стало ясно, что диверсанты уже ушли, все направились туда, где взлетели на воздух пять трубопроводов, а шесть тяжёлых экскаваторов и две гигантские краны превратились в дымящиеся груды металлолома.

К счастью, не пришлось сожалеть о человеческих жертвах – всего лишь четыре человека получили незначительные ранения. Однако бригада рабочих, в основном филиппинцев, всё ещё дрожала при воспоминании о том, как тихая ночь внезапно превратилась в настоящий филиал ада.

Прораб – украинец ростом почти два метра, похожий на гориллу в шляпе – ругался на своём языке, обращаясь к иорданским солдатам, которые отвечали ему по-арабски, так что сцена была бы даже комична, если бы не очевидность случившейся катастрофы.

– Две недели работы! – сокрушался прораб, когда ему удалось хоть немного взять себя в руки. – Две недели насмарку, и как минимум ещё две до прибытия новых кранов, а без них мы не сможем уложить трубы.

Они были настолько огромны, что внутри мог проехать автомобиль. Стенки из фиброцемента толщиной почти в десять сантиметров – очевидно, что без специальной тяжёлой техники их сдвинуть было невозможно.

– Это какой-то бесконечный кошмар… – пожаловался Ваффи Ваад, усевшись на гигантскую покрышку, которую отбросило почти на тридцать метров и частично занесло песком. – Не проходит и недели без нападения. И беспокоит меня не столько экономический ущерб или задержки. Меня деморализует то, что я не могу понять, зачем кому-то мешать делу, которое принесёт пользу стольким людям, умирающим от жажды. У Иордании осталось воды максимум на три-четыре года. Если мы не успеем завершить проект, большинство её жителей пополнит ряды тысяч переселенцев, скитающихся по миру.

– Не думал, что эта опреснительная установка настолько важна для страны, – заметил бразилец.

– А вот так и есть! – уверенно ответил дубайский инженер. – Альтернатива была – использовать водоносный горизонт, найденный очень далеко, почти у границы с Аравией. Но это было бы гораздо дороже: воду пришлось бы поднимать с большой глубины и перекачивать до столицы. К тому же это решение максимум на пять-шесть лет. А этот проект – вечный. – Он резко выругался. – Но эти проклятые евреи не хотят, чтобы мы этого добились! – заключил он.

– Ты уверен, что это евреи?

– А кто же ещё? – поднял руку, указывая вперёд. – Вон та линия, почти на расстоянии броска камня – граница с Израилем. Им нужно только пересечь её ночью, пробежать немного, заложить бомбу и вернуться в свою проклятую страну до взрыва.

– Но зачем?

– Я тебе уже объяснял на той неделе.

– Помню. Но, честно говоря, это не показалось мне разумным объяснением.

– Разумным? – переспросил тот, делая вид, что ужаснулся. – И как ты ожидаешь разумности в таких условиях? Ненависть между арабами и евреями – древнейшая и самая иррациональная вещь на свете. Это как старая притча о короле и его генералах. Скажи любому из них, что выколешь ему один глаз, но врагу – оба, он согласится. А предложи сокровище с условием, что враг получит вдвое больше – он откажется.

– И когда же закончится этот абсурд?

– Никогда. Потому что, если по какой-то причине евреи исчезнут, мы поспешим навязать кому-нибудь их веру, лишь бы было кого ненавидеть. И они сделают то же самое с нами. Потому что если человеку трудно жить без любви, то религии невозможно существовать без ненависти.

– Но ведь в основе всех религий лежит принцип любви к ближнему.

Ваффи Ваад встал со своего места, бросил долгий взгляд на пустыню вокруг и на всё ещё дымящиеся обломки некогда сверкающей и дорогостоящей техники, и почти без эмоций заметил:

– С религиями как с деревьями. Когда они вырастают, их узнают не по корням, а по плодам. А плоды всегда оказываются горькими.

Гаэтано Дердериан с удивлением посмотрел на него.

– Я считал тебя верующим человеком, – сказал он.

– Так и есть, – уверенно ответил Ваффи. – Как мне не верить, если Аллах дал мне всё, что только можно дать человеку? У меня есть здоровье, прекрасная семья, я настолько богат, что могу позволить себе тратить деньги на помощь своему народу. А есть другие, богаче меня и якобы более верующие, которые позволяют, чтобы людей убивали или чтобы они жили в нищете.

– Лига арабских государств оказывает финансовую помощь палестинцам.

– Жалкую помощь! Просто подачки! Я ненавижу евреев, но должен признать, что несмотря на их репутацию скупцов, они гораздо щедрее нас. Государство Израиль живёт благодаря пожертвованиям евреев со всего мира, которые иногда отказывают себе даже в самом необходимом, тогда как я знаю нефтяных шейхов, которые предпочитают проиграть миллионы в казино, чем построить клинику в Газе.

– Да, мне это известно, – признал пернамбуканец. – Хотя удивлён, что ты это признаёшь.

– А я разбогател благодаря уму, – с усмешкой ответил тот, – а не фанатизму. А теперь, пожалуй, пора трогаться, жара нарастает, а мне не терпится искупаться в Красном море.

Пару часов спустя они действительно отдыхали на пляже у борта роскошной яхты, которую корпорация арендовала исключительно для персонала, участвующего в грандиозном проекте «Река Мира». Судно стояло на якоре недалеко от точки, условно разделяющей иорданскую Акабу и израильский Эйлат.

С моря или с воздуха невозможно было определить, где кончается одна страна и начинается другая. Пляж был открыт для свободного прохода и почти не охранялся, так что вполне могло случиться, что двое отдыхающих перекидываются мячом через невидимую границу.

Обычно не возникало проблем с сосуществованием, и даже шли разговоры о возможном объединении муниципалитетов и коммунальных служб – как пример того, чего могут достичь люди, если отбросят различия в расе, вере и идеологии и начнут действовать с доброй волей.

Современная Акаба, полная туристов-дайверов, ничем не напоминала древнюю крепость, которую полковник Лоуренс и его отряд бедуинов на верблюдах отобрали у турок в самой знаменитой и кровавой из своих битв. Но широкие пальмовые рощи и красноватые холмы, защищающие её от ветров с аравийской пустыни, всё так же обрамляли лазурные воды, врезающиеся в сушу, словно острый язык, который миллионы лет назад ещё соединялся с ныне далёким Мёртвым морем.

А в центре спокойной бухты, возможно самой длинной и узкой на планете, всего в миле от берега, возвышалась гигантская платформа, установленная на морском дне, отмечая точку, где будут установлены мощные насосы, способные перекачивать восемь миллионов кубометров морской воды в день на расстояние в 130 километров.

Видение Закарии становилось реальностью – он был бы счастлив сесть на песок и смотреть, как сбываются его предсказания.

А всегда бодрый Ваффи Ваад с гордостью наблюдал за тем, как рабочие трудились без остановки, чтобы всё было готово в назначенное время.

– Если бы нам дали спокойно работать, – говорил он, – уже осенью мы начали бы производить воду.

Гаэтано Дердериан Гимараэш, который считал, что уже всё в жизни видел, и которого мало что могло впечатлить – разве что дикая привлекательность Наимы Фонсеки – не мог не признать, что этот грандиозный проект его восхищал. Возможно, не столько из-за масштабов стройки или бесчисленного количества рабочих, сколько из-за того, что он символизировал новую веху в вечной борьбе человека с враждебной природой.

После того как люди ступили на Луну и подчинили себе атом, превращение моря в реку становилось самым амбициозным вызовом, с которым сталкивались те, кто миллионы лет назад понял, что с помощью простой дубинки можно победить самых страшных врагов.

Очевидно, что 400 метров высоты падения и наличие Мёртвого моря, испаряющего излишки, значительно упрощали задачу опреснения и снижали её стоимость. Но пернамбуканец был уверен: если они нашли способ реализовать этот проект здесь, значит, инженеры Ромена Лакруа смогут найти и другие решения для других уголков планеты.

А в день, когда моря смогут орошать всю землю, исчезнет голод и, возможно, наступит долгожданная эра мира и благополучия.

Его миссия заключалась в том, чтобы помогать таким людям, как французский магнат, продолжать воплощать в жизнь столь важные начинания, как чудесная «Река Мира».

На следующий день ему сообщили, что жену Абдулла Шами нашли в амбулатории в Рамалле. Хотя сначала она отказывалась покинуть пациентов, остро нуждающихся в её помощи, обещание доставить груз столь необходимых медикаментов убедило её выехать в Акабу.

Ширин Шами была очень худой, хрупкой на вид женщиной, но её большие печальные глаза и выразительные губы и подбородок сразу выдавали внутреннюю силу, компенсирующую её мнимую слабость.

Говорила она медленно, как будто пережёвывая каждое слово. Сначала она была не расположена говорить на болезненную тему, но вскоре, казалось, поняла, что глупо было проделывать тяжёлое путешествие через пустыню Негев, чтобы уклоняться от ответа.

Гаэтано настоял на личной встрече и постепенно сумел завоевать её доверие, убедив её в том, что он просто хочет прояснить странные обстоятельства смерти её мужа.

Выслушав всё и не выпуская из рук сигарету, женщина кивнула и коротко спросила:

– Почему?

– Почему что? – уточнил он.

– Почему внезапно всем стало интересно узнать правду о том, что никто не захотел расследовать тогда? Абдулль никогда не пил и всегда водил очень осторожно – настолько, что даже меня это нервировало. Я говорила это полиции, подчёркивала, что машина была почти новой и недавно прошла техосмотр. Но никто меня не слушал. Я знаю, что его убили, но мне не поверили – обращались так, будто это был сбитый ночью пёс.

– А кто мог быть заинтересован в его смерти?

– Этого я не знаю. Если бы знала – мои братья уже бы его отомстили.

– У него были враги?

– Лично? Ни одного. Он только работа-дом, дом-работа. Мы с детьми были всем его миром.

– Вы хотите сказать, что если его убили, то это связано с его работой?

– А что я могу вам сказать? – ответила она, закуривая новую сигарету от окурка. – Вы ведь тоже работаете на корпорацию.

Бразилец поднял указательный палец, как бы поправляя её.

– Не ошибайтесь, – сказал он. – Это неправда. Я работаю по заказу корпорации, но не в защиту её интересов. Если бы сейчас я заботился только об этом, а не об истине – я бы сослужил вам очень плохую службу.

–Я не совсем понимаю, что вы хотите сказать, – с похвальной искренностью призналась Ширин Шами. – Это же «Акуарио и Орион» вам платят, верно?

–Да, они платят мне, – сразу же ответил ее собеседник. – Но платят не за то, чтобы я замял дело, а за то, чтобы я докопался до правды, какой бы она ни была. Если вы не знали, скажу вам: возможно, ваш муж стал первым в длинной цепочке необъяснимых убийств, которая может закончиться смертью Ромена Лакруа. А как вы понимаете, ему куда важнее узнать правду, чем продолжать что-то скрывать – если, конечно, есть что скрывать.

–Вы абсолютно уверены в том, что говорите?

–Если бы не был уверен, я бы не взялся за это дело.

Похоже было, что Ширин Шами нужно немного времени, чтобы принять то, что она только что услышала. Она встала, прошлась по палубе корабля, остановилась и задумчиво уставилась на красноватые склоны южных холмов.

Одета в простое темное платье, без макияжа, без украшений, с волосами, убранными под большой платок, она выглядела действительно жалко. Когда она заговорила, её голос был пропитан глубокой горечью.

–Больно осознавать, что для того, чтобы попытаться добиться справедливости и выяснить, почему был убит отец моих детей, нужно было дождаться, пока кто-то важный окажется в опасности, – сказала она, затем обернулась к собеседнику, устроившемуся в огромном белом кресле из лозы. – Хотите, скажу вам кое-что? В глубине души, наверное, я бы даже порадовалась, узнав, что Ромен Лакруа стал последним звеном этой цепочки преступлений.

–Вы не можете говорить это всерьез!

–Вы бы поспорили с этим? – с вызовом спросила она. – Какая мне разница до жизни человека, которого я никогда не видела и который, возможно, в глубине души виновен в смерти Абдулла?

–Но он не виноват, – заметил пернамбуканец. – Если бы был, или хотя бы подозревал, что может быть причастен, он бы не платил такие деньги, чтобы я копался в этом дерьме. Некоторые из его самых преданных соратников и его лучший друг погибли, и я готов поклясться, что он не имеет ни малейшего понятия, что за всем этим стоит.

–Тогда постарайтесь остаться в живых, потому что, судя по вашим рассказам, именно это обычно происходит с теми, кто работает на эту проклятую корпорацию, да смилуется над ней Аллах.

Собеседник явно набрался терпения, покинул удобное кресло и подошёл к ней, опершись на один из вентиляционных люков.

–Я уже говорил, что не работаю на корпорацию, хотя, в конце концов, это не имеет значения. Важно только одно – скажите, не помните ли вы что-нибудь, что может помочь нам распутать этот хренов клубок?

–Что-то вроде чего?

–Откуда я знаю, что именно? – с отчаянием произнёс Гаэтано Дердериан. – Предполагаю, что ваш муж делился с вами какими-то вещами, и мне бы хотелось, чтобы вы постарались вспомнить: не говорил ли он, что происходит что-то странное, что-то, что ему не нравилось?

–Вы имеете в виду что-то незаконное?

–Я имею в виду что-то ненормальное. Законно это или нет – сейчас не важно, это не моя работа. Я следователь, а не судья.

Повисло долгое, тяжёлое и почти мучительное молчание. Казалось, Ширин Шами вела тяжелую внутреннюю борьбу.

Наконец, спустя почти пять минут, она тихо прошептала:

–Я очень устала и мне нужно спокойно всё обдумать. Пересплю с этой мыслью – и завтра поговорим.

***

На следующий день, очень рано, когда большинство техников уже покидали судно, направляясь к месту работы, Ширин Шами всё ещё находилась на том же участке верхней палубы, будто бы вовсе не уходила отсюда, а может, и спала прямо тут, не раздеваясь.

Её глаза казались ещё больше и печальнее, чем обычно, а хрупкость – настолько явной, будто она могла сломаться пополам.

Когда к ней подошёл Гаэтано Дердериан, она внимательно посмотрела на него и, чуть прикусив уголок губ, сказала:

–Я не уверена, что то, что я расскажу, будет важно. Хочу верить, что да, но прежде чем я скажу хоть слово, у меня есть два условия.

–И какие же?

–Имя моего мужа не должно нигде появляться. Моя первейшая обязанность – защищать его память перед нашими детьми.

–Хорошо!

–Вы даёте мне своё честное слово?

–Даю.

–Не знаю почему, но я вам верю. Вы – первый христианин, которому я доверяю. Шестое чувство подсказывает мне, что вы – один из немногих, кому можно верить.

–Благодарю. А второе условие?

Женщина чуть улыбнулась, протянула руку и указала на далёкий берег.

–Вон то.

Пернамбуканец проследил за её пальцем, осмотрел пирс и пляж, потом пожал плечами в полном недоумении:

–Что именно?

–Вон та скорая.

Теперь её собеседник едва смог выговорить:

–Скорая? Какая скорая?

–Та, на которой изображён логотип корпорации. В Рамалле она нужнее, чем здесь. Евреи взорвали нашу последнюю ракетой.

Он задумался на секунду, достал из кармана маленький телефон, набрал номер и, как только на том конце ответили, сказал:

–Ваффи? Пусть кто-нибудь оформит документы на ту скорую, что в порту, на имя Ширин Шами. Нет, объяснять сейчас не могу. Сделай, как говорю, и советую тебе заказать ещё одну как можно скорее.

Он повесил трубку, медленно убрал телефон обратно в карман и посмотрел на женщину:

–Готово. Скорая ваша. Что вы хотели рассказать?

Палестинка откинулась на спинку кресла, закурила сигарету, помолчала немного, а затем, как будто слова жгли ей язык, прошептала:

–Всё началось примерно пять лет назад, когда Абдулл был назначен главой кабинета министра по делам воды и окружающей среды.

–Я не знал, что он занимал такой пост.

–Это было недолго, но он относился к делу очень серьёзно. Он знал, что запасы воды в Иордании заканчиваются, и если срочно не найти решение – случится катастрофа. Евреи, контролирующие Тивериадское озеро, не собираются отдавать нам ни капли. Более того, они каждый день угрожают полностью перекрыть и без того скудную подачу воды, если мы не будем делать то, что они требуют. А вода – это жизнь для нашей страны, и они это прекрасно знают.

–Все это знают. Продолжайте.

–Абдулл работал без устали, постоянно бурил скважины, делал всё более глубокие исследования, но раз за разом возвращался в отчаянии. Он нашёл воду на севере, в холмах над Мёртвым морем, но она оказалась такой солёной и плохо распределённой, что сделать её пригодной для питья казалось невозможным. Поверьте, он был совершенно подавлен, и осознание своей беспомощности подрывало его здоровье.

–Я вас понимаю.

–Сомневаюсь. Мы – палестинцы. Иордания приняла нас, когда нас выгнали с родины. Мой муж работал таксистом, чтобы оплатить своё обучение и стать инженером, который сможет отблагодарить страну за всё…

Повисла новая, тяжёлая пауза. Женщина затушила сигарету, уставилась на завиток дыма, будто надеясь вычитать в нём новые слова. Затем глубоко вздохнула, снова посмотрела на море и, наконец, сказала:

–Вот тогда и появились испанцы.

–Испанцы? – переспросил он, явно ничего не понимая.

–Да.

–Какие испанцы?

Теперь Ширин посмотрела на него так, будто перед ней сидел умственно отсталый.

–Ну те, из проекта! Разве вы не слышали про испанцев?

–Конечно слышал. Я даже был в Мадриде и знаю некоторых, но понятия не имею, о каких испанцах вы говорите.

–О тех, кто работал над проектом. О ком же ещё?

–Каком проекте?

–О проекте «Красное море – Мёртвое море», который теперь называют «Река мира».

Бразилец выглядел так, словно у него из головы вылетели все мысли. Он застыл, потом слегка ударил себя костяшками по лбу, как будто хотел привлечь внимание разума.

–Вы говорите о той опреснительной установке? О той самой?

–Именно.

–Вы хотите сказать, что идея перегнать воду отсюда к Мёртвому морю и опреснить её – не принадлежит корпорации «Акуарио и Орион»?

–Я думала, вы это знаете.

–Впервые слышу.

–Такой уж из вас и следователь! Как можно работать на корпорацию и не знать, что она взялась за проект, который уже был официально представлен в Министерстве воды Иордании?

–Никто мне этого не говорил. И, подозреваю, мало кто вообще об этом знает.

–Матиас Баррьер знал.

–Он мёртв. И ходят слухи, что его убили.

–Я не удивлена. И не огорчена. Это он втянул Абдулла в это грязное дело.

–Как?

–Я не знаю. Только знаю, что однажды он появился в Аромане, и с того момента всё пошло наперекосяк. Он был хитрый, скользкий, любил недомолвки и шепотки. Я его возненавидела с первой минуты – моё шестое чувство вопило, что он один из тех, кто всё, к чему прикасается, развращает.

–Ваш муж поддался?

–Мой муж был хорошим человеком, но слишком слабым. Его единственная цель – решить проблему воды в Иордании. Баррьер убедил его, что испанцы не справятся с такой амбициозной задачей, а единственная, кто может реализовать проект, – это корпорация «Акуарио и Орион».

–А он согласился?

Измученная женщина пожала плечами, достала из пачки сигарету, но так и не закурила – удержала её в пальцах, отказавшись жестом от огня, который ей предложил собеседник.

–Я слишком много курю, – пробормотала она. – Знаю, что мне это вредно, но когда бросаю – становится только хуже.

Она снова и снова пожимала плечами, в этом движении было что-то комичное или навязчивое, и вскоре добавила:

–Какая теперь разница, согласен ли был Абдулл или нет? Факт в том, что там вращались огромные суммы "в конвертах". Огромные! Цифры, от которых даже самый честный теряет голову. И именно министр больше всех давил – настолько, что в итоге у моего мужа осталось всего два варианта: либо принять предложение, либо уйти с работы.

–И в чём же заключалось это предложение?

–Три миллиона долларов на счёте в швейцарском банке и должность директора офиса корпорации в Аммане до окончания строительства.

–Он получил эти деньги?

–Полагаю, да. Хотя я никогда не знала, где они, и не хочу знать. Это деньги, запятнанные кровью, они стоили жизни отцу моих детей. Они прокляты, и я не собираюсь их трогать.

–По-моему, это глупость с вашей стороны, но мне не судить. Если вы не заявите о правах, деньги заберёт банк – а банки, в конечном счёте, всегда становятся бенефициарами грязных дел. Говорю это со знанием дела – ведь моя работа и заключается в расследовании таких случаев. Вы даже не представляете, сколько политиков, коррумпированных чиновников, наркоторговцев, воров и уклонистов от налогов прячут свои деньги в офшорах, откуда они уже никогда не возвращаются. – Он протянул руку и мягко коснулся её предплечья: – Зло уже совершено, и ваш муж заплатил за это дорогую цену. Не будьте так строги. Используйте эти деньги, чтобы дать детям хорошее образование или помочь больным в Рамалле.

–Вы правда считаете, что я должна так поступить?

Он уверенно кивнул:

–Лучше, чем оставить деньги хищникам. Если доверяете мне – пусть этим займётся мой представитель в Цюрихе. У нас большой опыт в таких делах, а банки знают, что мы многое знаем об их деятельности, так что, скорее всего, они не будут создавать проблем с возвратом такой скромной суммы.

–Три миллиона долларов – скромная сумма? – удивилась Ширин Шами.

–«Ореховая шелуха» по сравнению с масштабами этого бизнеса. Когда «Река Мира» заработает, корпорация «Акварио и Орион» будет продавать иорданскому правительству два миллиона кубометров воды в день в течение сорока лет. Представляете, о каком объёме сделок идёт речь?

–Моего ума и воображения на это не хватит.

–Это около девяноста миллиардов долларов – при том, что не платится ни за сырьё (морская вода бесплатна), ни за энергию (её даёт депрессия Мёртвого моря), ни за налоги (так прописано в контракте). А с учётом мизерных затрат на рабочую силу и обслуживание, то, что дали вашему мужу – это дневная выручка.

–Понимаю. Он продался за чечевичную похлёбку.

–Скорее за одну единственную чечевицу, – безжалостно ответил собеседник. – Что он дал взамен?

–«Публичный конкурс на водоснабжение Иордании», составленный под корпорацию «Акварио и Орион».

–Логично.

–И отказ признать испанский патент на территории страны.

–Отказ признать патент? – удивился бразилец, качая головой. – Это серьёзно! Как он это объяснил?

–Не помню. – Ширин снова пожала плечами. – Думаю, я даже никогда не знала, потому что Абдуллу было стыдно говорить об этом. Он был честным человеком, сэр, всегда был честным, но система вынудила его свернуть с верного пути, и я стала свидетелем его страданий.

–Возможно, поэтому он покончил с собой.

–Мусульмане не совершают самоубийств. Это единственный грех, за который нас навсегда отлучают от рая.

–Интересно! – заметил собеседник. – А что тогда делают все эти ребята, которые обвязываются динамитом и взрываются на улицах Иерусалима?

–Это джихад, священная война. Мученик сразу попадает в рай. Хотя я и не согласна с таким варварским подходом, должна признать: другого пути нам не оставили.

–Кровавый путь, на котором гибнут те, кто меньше всех виноват. Недавно, например, взорвали целую семью в ресторане. Зачем такие действия?

–Чтобы ночью какая-нибудь палестинская семья, мирно спящая в кровати, погибла от израильского снаряда.

Тон женщины изменился – стал жёстким, и собеседник сразу это понял, поспешив сменить тему.

–Хорошо! – сказал он. – Мы здесь не для того, чтобы обсуждать старый конфликт, которому, полагаю, никто никогда не найдёт решения. Вернёмся к сути. Как я понял, Матиас Барриер, министр и ваш муж провернули грязную аферу против испанцев, чтобы завладеть их проектом?

–Наверное, можно и так сказать.

–А можно и прямо: откровенно украли, не так ли? – Ближе к истине, как по мне. —Вы знали об этом?

–В конце концов узнала. Я чувствовала, что что-то не так: Абдулл не ел, почти не спал, стал раздражительным. Но рассказал он мне всё лишь спустя почти год.

–И как вы отреагировали?

Палестинка скривилась, ясно показывая, что считает вопрос глупым.

–А как, по-вашему, я могла отреагировать? Абдулл был главой семьи, мужчиной в доме, и ему решать, что лучше для всех. То, что сделано – уже сделано, а моё мнение ничего не значило.

–А вы всё ещё так считаете?

–Нет. Теперь я – глава семьи и я решаю, что хорошо, а что плохо.

–И вы уверены, что ваш муж совершил преступление?

–Я бы сказала, что обстоятельства и тот факт, что он был всего лишь чиновником, да ещё и не иорданцем, а натурализованным палестинцем, которого могли депортировать в Газу, если бы он отказался – всё это вынудило его на преступление.

–Я бы понял, если бы он не взял денег.

–Это так. Но если хотите знать правду, в этой истории одно неоспоримо. – Она кивнула в сторону платформы в бухте. – Посмотрите туда, на этот корабль и колонну грузовиков. Что это значит?

–Что «Река Мира» запущена.

–Вот именно! Хорошо это или плохо, законно или нет – судить не мне. Но я часто думаю: дошли бы они до этой стадии, если бы не поступок моего мужа?

–Вы хотите, чтобы мы обсуждали, оправдывают ли цель средства? – предположил бразилец.

Тон женщины выражал усталость и глубокую горечь:

–Ничего подобного, – прошептала она. – Я просто хочу вернуться к детям. Моя жизнь утонула в Мёртвом море уже давно. Если я чем-то вам помогла – пусть это поможет понять, как и почему на самом деле погиб мой муж. Но я уверена в одном: его мне уже никто не вернёт.

–К сожалению, это правда, – согласился бразилец. – А что стало с испанцами?

–С испанцами? – переспросила удивлённая Ширин, вставая, словно этим давала понять, что ей больше нечего сказать. – Понятия не имею!

–Вы не знали, кто они, как их зовут, из какой компании?

–Помню только, как однажды ночью Абдулл пришёл домой воодушевлённый – он говорил, что проблемы с водой скоро закончатся. Я никогда не видела его таким вдохновлённым. А поскольку дети оставили на кухне тетрадку, он использовал её, чтобы объяснить мне, как работает система – с помощью цветных карандашей.

–Вы поняли?

Худощавая женщина горько улыбнулась, вспоминая лучшие времена.

–Не особо. Но Абдулл был отличным инженером. Если он говорил, что это работает – значит, работало. – Она тяжело вздохнула: – Господи, как я могла знать, что тот рисунок станет началом всех моих бед? Но такова жизнь. А теперь мне пора. Толстый Гитлер никогда не отдыхает.

–Толстый Гитлер? – удивился бразилец. – Кто это?

–Ариэль Шарон, – ответила она. – Разве вы не знали? – И, увидев, что тот молча качает головой, добавила: – Его так зовут, потому что он причинил больше вреда самим евреям, чем Холокост. Разница лишь в том, что тогда многие старались им помочь, а теперь эта расистская тварь добилась того, что даже те, кто тогда им сочувствовал, пересмотрели свои взгляды.

–Нельзя винить весь народ за действия его лидеров.

–В демократиях – можно. Вот в чём их опасность. Я живу в Рамалле и знаю множество честных израильтян, мирных, готовых жить в согласии с палестинцами. Но не забывайте: Израиль – демократия. А это значит, что если Шарон у власти, то большинство это одобряет.

–Если смотреть так…

–А по-другому и не получится. Когда решают голоса – каждый несёт ответственность. И история засвидетельствует, что по меньшей мере половина израильтян поддержала человека, обвиняемого в преступлениях против человечности.

Гаэтано Дердериан понял, что бессмысленно заканчивать столь долгий, деликатный и полезный разговор бессодержательной дискуссией с явно предвзятой женщиной. Он просто протянул ей визитку.

–Благодарю вас за уделённое время. Думаю, ваши слова окажутся очень полезными. Но я всё ещё настаиваю: не стоит цепляться за бессмысленные моральные запреты. Заберите деньги мужа – хотя бы чтобы отдать их в благотворительность. Позвоните по любому из этих номеров и передайте данные моей секретарше. Гарантирую, вы получите назад каждый цент, с процентами… – Он дружелюбно улыбнулся напоследок: – Кстати… вы умеете водить скорую помощь?

ГЛАВА 11

В обед Ваффи Ваад был искренне удивлён, разочарован и даже, можно сказать, подавлен, узнав, что, вопреки его убеждениям, оригинальная идея и предварительное исследование, положенные в основу этого поразительного «Реки Мира», которым он всегда так гордился, принадлежали вовсе не многочисленной команде инженеров всесильной корпорации «Акварио и Орион», а каким-то неизвестным людям, у которых эта корпорация всё отняла – с помощью коррупции и грязных махинаций.

– Это не в моем стиле! – снова и снова сокрушался он, отодвигая в сторону приборы, будто потеряв свой завидный аппетит. – Это совсем не в моем стиле! Я признаю, что без взяток почти ничего не работает, особенно в странах третьего мира, но воровать идеи и патенты – это настоящее подлое преступление. Что сказал Ромен?

– Я пока не смог с ним поговорить. Он в Монте-Карло, но его секретарь сказал мне, что он весь день будет в боксах, потому что послезавтра проходит Гран-при Монако, в котором участвуют его машины.

– Они приедут последними! – немедленно и с презрением прокомментировал он. – Если вообще приедут. Я его предупреждал, когда он сказал, что собирается купить ту развалюху – «гоночную команду». Тратить миллиарды на то, чтобы две пестрые колымаги сошли с трассы на пятом круге или у них взорвался мотор на девятом – по-моему, это глупость, недостойная человека с каплей здравого смысла. – Он положил салфетку на стол, как будто этим хотел дать понять, что больше и кусочка не съест, и с какой-то грубостью воскликнул: – Хорошо! Чем раньше узнаем правду – тем лучше. Через час мы с вами вылетаем в Ниццу. Я хочу, чтобы Ромен объяснил всё лицом к лицу, без увёрток. – Он лукаво улыбнулся и добавил: – Заодно насладимся гонкой с палубы его яхты – она стоит в лучшем месте порта – и увидим Наиму, а это всегда приятно. Ты её знаешь? – При лёгком кивке собеседника он почти прошептал: – В таком случае мне нечего тебе объяснять. А если бы не знал – всё равно не смог бы объяснить.

Реактивный самолёт с логотипом A & O взлетел из Аммана, двадцать минут спустя приземлился в Акабе, где на борт поднялись два его единственных пассажира, и сразу взял курс на Ниццу.

Они прибыли на закате, переночевали в элегантном и аристократичном отеле Negresco, а на следующее утро перебрались на Аквариус – роскошное судно почти в пятьдесят метров длиной, пришвартованное прямо напротив линии старта и финиша автомобилей, которые на следующий день должны были участвовать в самом знаменитом автогонке мира.

Однако поговорить с владельцем яхты удалось только к вечеру, когда он появился в механическом комбинезоне, весь в масле, и счастливый, как ребёнок, который целый день играл с новой игрушкой.

Он обнял дубайца с очевидной теплотой, пожал руку Гаэтано Дердериану, не заботясь о том, что испачкает её, и поднял палец в знак предостережения:

– Не хочу слышать плохих новостей! – воскликнул он. – По крайней мере, до ужина, потому что я зарезервировал столик в Chez Tetou, и ничто не должно испортить мою буйабес с лобстером.

Ужин действительно оказался незабываемым – не только из-за атмосферы, последней недели мая, накануне гран-при, когда в Монте-Карло съезжаются самые богатые люди и самые эффектные женщины, и даже не только из-за превосходной кухни знаменитого ресторана, но прежде всего потому, что за столом главенствовала Наима Фонсека, чьего присутствия было достаточно, чтобы любой уголок превратился в филиал рая.

Густая и неповторимая рыбная похлёбка, отличное вино, разнообразные компоты, крепкий и ароматный кофе и выдержанный коньяк, подаваемые в нескольких метрах от спокойной воды, отражающей луну, навевали мысль, что это – единственный настоящий мир, а голод, нищета, рабство, войны и ненависть – всего лишь выдумки злобных и больных умов.

Смех, разговоры, мужчины и женщины, будто источающие богатство из каждой поры, шёлка, драгоценности, кинозвёзды, приехавшие с фестиваля в Каннах, роскошные машины за стеклянной стеной – одним словом, сияющая улыбка жизни для тех, кто не желал заглядывать за её фасад.

А над всем этим – Наима Фонсека.

Всегда Наима Фонсека – её лицо, её тело, её волосы и аромат казались воплощением всего лучшего, что может предложить жизнь.

После кофе, воспользовавшись моментом, когда её муж обсуждал с одним из гонщиков технические детали, венесуэлка обратилась к Гаэтано Дердериану в доверительном тоне:

– Помните, я просила вас исключить меня из списка подозреваемых? – Когда тот молча кивнул, она добавила: – Так вот, теперь советую снова меня туда включить.

– Почему?

– Потому что Ромен отменил наш добрачный договор и назначил меня своей главной наследницей. Если с ним что-то случится, я буду самой большой выгодоприобретательницей.

– Не думаю, что это что-то меняет.

– Уверены? Вы представляете, сколько школ, больниц и приютов можно построить на его деньги?

– Полагаю, много.

– Много, действительно. Столько, что любой человек с каплей сочувствия к чужим страданиям мог бы задуматься – стоит ли одна жизнь того, чтобы принести благо стольким несчастным?

– Но вы его жена. Предполагается, что вы его любите.

– Люблю, конечно. – Её улыбка заставляла больше следить за её лицом, чем за словами. – Но нельзя позволять эгоизму затмить разум. Считаете ли вы допустимым преступление, которое может спасти столько жизней?

Она оставила вопрос в воздухе и повернулась к Ваффи Ваду, увлекаясь пустой беседой, оставив бразильца в ещё большем смятении, чем обычно, когда он находился рядом с ней.

Он даже начал сомневаться, услышал ли всё это на самом деле, и до самого возвращения на Аквариус гадал – была ли это всего лишь неуместная шутка, или же восхитительная женщина говорила серьёзно.

Немного позже, уже за полночь, устроившись на кормовой палубе гигантской яхты, Ромен Лакруа открыл бутылку Dom Pérignon и поднял бокал:

– За новости – хорошие или плохие!

– Есть и хорошие, и плохие.

– Сначала хорошие.

– Хорошие – вы скоро вернёте свой Ван Гог, – сказал Гаэтано Дердериан.

– Это не просто хорошая новость. Это великолепная! А плохие?

Ваффи Вад остановил бразильца жестом и с натянутой улыбкой попросил:

– Позволь, я сам скажу. Это даже не столько плохая новость, сколько вопрос, на который я хочу услышать честный ответ. – Он обратился к хозяину яхты с тоном, нетипичным для него: – Ты знал, что идея опреснителя Мёртвого моря – не наша, а украдена у испанской компании?

Ромен Лакруа замер с бокалом в одной руке и с огромной сигарой в другой. Через мгновение, явно сбитый с толку, он смог только пробормотать:

– Что такое!?

– О том самом «Реке мира», которой мы так гордимся как величайшим инженерным достижением века. Ты знал или не знал, что это не наша идея?

– Да ладно тебе!

Инстинктивно он повернулся к жене, которая молча слушала, словно оценивая его реакцию, и у Гаэтано Дердериана не осталось сомнений: всесильный магнат чувствовал себя, возможно впервые за долгое время, совершенно уничтоженным.

– Боже мой! – воскликнул он спустя немного. – Это невозможно!

– Значит, ты правда ничего не знал? – настойчиво переспросил дубайец.

– Да какого.., Ваффи! Как я мог знать? Ты меня знаешь много лет. Ты правда считаешь, что я на такое способен?

– Нет, – признался собеседник. – Но мне нужно было услышать это от тебя.

Француз поставил бокал, взял Наиму за руку и почти умоляюще спросил:

– Ты мне веришь?

– А почему нет? – ответила она. – Если Ваффи, твой партнёр, верит тебе, то у меня нет причин думать, что ты врёшь.

– А вы?

Гаэтано Дердериан лишь пожал плечами:

– Не вижу причин лгать. Смысла в этом нет.

– Допустим, абсурдно, что я, как президент, не знал о чём-то столь ужасном в собственной компании, но я клянусь, что это так. – Он повернулся к Ваффи Ваду: – Ты уверен в этом?

– Он проводит расследование и, похоже, уверен.

Ромен Лакруа долго смотрел на бразильца. Потом произнёс с полной покорностью:

– Ладно. Я нанял вас, чтобы вы выяснили правду, как бы она ни была горька. Хотя никогда не думал, что она окажется настолько горькой. Скажите, кто сделал такую мерзость?

– Вы меня спрашиваете? Вы и сами прекрасно знаете.

– Матиас Барриер? – При утвердительном кивке он шумно выдохнул и начал качать головой, будто не мог смириться. – Хотел бы сказать, что не верю. – Слова давались с трудом. – Но боюсь, если вы обвиняете – значит, уверены.

– Довольно уверены. Ещё остались вопросы, но уже подтверждено, что он подкупил министра и нескольких чиновников, чтобы устранить испанцев, представивших проект иорданскому правительству.

– И те испанцы не подали жалобу?

– Этого пока не знаем. Даже не выяснили, кто они. Я оставил в Иордании Индро Карневалли – возможно, моего лучшего сотрудника – чтобы выяснить это, и предупредил офис в Мадриде. Думаю, через пару дней мы уже будем знать.

Ромен Лакруа долго сидел в раздумьях, опустив голову и всё ещё держась за руку жены. Потом отпустил её, взял бокал, осушил его до дна, огляделся, будто ища помощи, и сказал:

– Узнайте, кто они, и я их компенсирую. Я никогда не прикидывался святым, в этом мире тяжело, бизнес есть бизнес, и я не раз кого-то подставлял. Но в таком участвовать – никогда. И не собираюсь это принимать. – Он снова посмотрел на жену: – Прости, дорогая. Жаль, что ты узнала об этом таким образом. Но я и правда ничего не знал.

– И я тебе верю.

– Спасибо. Но теперь меня беспокоит: зачем Матиас это сделал? Почему не попытался договориться с испанцами? Мы бы точно нашли общий язык.

– Если ты, знавший его с детства, этого не знаешь – не думаю, что кто-то другой сможет объяснить, – заметила венесуэлка. – Мы не ладили и не сказали друг другу за всю жизнь и десятка фраз.

– Что ты хочешь этим сказать?

– О, да брось, дорогой, не будь ребёнком! – возразила она в необычном для себя тоне. – Ты прекрасно знаешь, что Матиас Барриер меня ненавидел.

–Не понимаю, почему я должен тебя ненавидеть. Он был моим лучшим другом и прекрасно знал, что я тебя обожаю.

–Такой ты проницательный в одних вещах и такой «тупица» в других! – резко парировала Наима Фонсека, не проявив ни капли сочувствия. – Твой «дорогой друг» Матиас Баррьер знал, что с того самого дня, как мы поженились, он перестаёт оказывать на тебя то влияние, которое всегда имел. Он понял, что, по сути, я – женщина «очень крутая», как говорят у меня на родине, и мной не получится управлять так, как он управлял бедной Мадлен, которая жила в каком-то своём мире. Мы никогда не говорили об этом, и не стоило бы, ведь он мёртв, но раз уж речь зашла, объясню тебе: ты всегда был начальником, но на деле он считал тебя своей собственностью.

–Не понимаю, о чём ты говоришь.

–Прекрасно понимаешь, – спокойно возразила жена. – Может, это и должно было остаться между нами, но лучше уж всё прояснить. Ты ведь сам знаешь, что Матиас Баррьер был мерзавцем, но тебе было удобно, что он расчищал тебе дорогу. Проблема в том, что когда ты пускаешь всё на самотёк, происходят такие вот вещи.

–Ты хочешь сказать, что это я виноват?

–Не в действиях, но в бездействии, потому что твой долг как президента был – держать его на коротком поводке, ведь ты знал его штучки с тех пор, как он ещё в штаны писал.

–Может быть, ты права.

–Не «может быть», а точно права.

Ромен Лакруа взглянул на Гаэтано Дердеряна и Ваффи Ваада, которые молча наблюдали за этим неприятным разговором, и в конце концов не удержался: он кивнул в сторону жены и с полуулыбкой сказал:

–Большинство людей думают, что она глупая, но, по правде говоря, когда я только выхожу в путь, Наима уже возвращается обратно. И она права, так её. Правильно говорит: надо признать, Матиас был слишком конфликтным типом, и никогда не было ясно, что у него на уме.

–Мне кажется, он всегда хотел быть тобой, – заметил дубайец.

–Какая чепуха! – возразил его друг. – Мы ещё в детстве были абсолютно разными.

–Различие не исключает желания быть похожим. Напротив, может даже усилить его. Но я согласен с Наимой – тебе было удобно, что он играл в Макиавелли, пока ты строил из себя прекрасного принца. Проблема в том, что теперь пришло время расплачиваться.

–Если это моя вина – расплачусь. Я настаиваю: мы компенсируем этим испанцам весь нанесённый вред.

–Боюсь, дело не в деньгах, – вмешался Гаэтано Дердерян. – Возможно, то, что мог натворить Баррьер, не решается даже чеком с множеством нулей.

–Вы намекаете, что эти испанцы стоят за всем, что происходило в последнее время?

–Пока рано делать выводы, – спокойно ответил бразилец. – Но я не могу не задаться вопросом: как бы я отреагировал, если бы кто-то очень влиятельный украл мою блестящую идею и стал бы по всему миру хвастаться, что собирается сделать из неё величайшее инженерное чудо века?

–Я бы отомстил любой ценой. – Логично, не так ли?

–Но я ни в чём не виноват!

–А они об этом не знают. Если всё так, как я предполагаю (а пока это всего лишь догадки, которые могут не соответствовать истине), то вполне естественно, что пострадавшие будут считать главным виновником видимую голову, ведь им неизвестно, как и нам было неизвестно, что Матиас Баррьер действовал по собственной инициативе.

–Тогда постарайтесь донести до них правду, не жалея средств. Я публично попрошу прощения, отдам им все лавры за идею и заплачу столько, сколько попросят.

–Всё это было бы прекрасно, если бы не было уже слишком поздно. Кто воскресит мёртвых? Кто вернёт Ширин Шами её мужа?

–Я не могу отвечать за поступки мертвеца, пусть даже он был мне другом и партнёром, – возразил француз. – Всё, что я могу – это попытаться всё исправить в пределах своих сил. – Он резко встал. – А теперь пойду спать. Завтра у меня тяжёлый день.

Он был прав: завтрашний день, последнее воскресенье мая, уже полвека был самым напряжённым в жизни жителей Монако.

Светлый и обычно спокойный город, нависающий над морем, где никто не решается даже посигналить или ехать на мотоцикле без глушителя, на несколько часов превращался в хаотичное, шумное, зловонное и опасное место. С десяток ревущих болидов, наполняя воздух мерзким запахом керосина, носились по узким извилистым улочкам, предназначенным скорее для вечерних прогулок пожилых миллионеров, чем для обгонов на скорости более двухсот километров в час.

С самого рассвета Ромен Лакруа уже был в ярком комбинезоне с логотипом ASO на спине и носился по боксам, как восторженный ребёнок с новой игрушкой, мешая настоящим механикам, занятым подготовкой к трудной гонке.

Он был назойлив, как заноза, но терпели – всё-таки он был хозяином.

За полчаса до старта он пересёк набережную, поднялся на свою роскошную яхту, принял душ, кое-как перекусил, поцеловал жену, загоравшую на верхней палубе, и поспешно вернулся на своё место – будто его присутствие на финише было жизненно необходимо.

Когда шум стал невыносимым, словно над княжеством кружил рой разъярённых гигантских пчёл, на палубе появился Гаэтано Дердерян, будто восставший из могилы.

–Не выношу! – пробормотал он. – Этот грохот меня убивает.

Наима Фонсека жестом пригласила его сесть рядом в шезлонг и заметила:

–Расслабьтесь! Один раз в год немного шума никому не повредит.

–Немного? – возмутился пернамбуканец. – Это безумие! Как самбадром на карнавале в Рио, только без мулаток.

–Когда меня выбрали, меня пригласили на карнавал в Рио. И, честно говоря, мне тоже показалось это безумием.

–Что чувствует женщина, когда жюри признаёт её самой красивой в мире?

Венесуэлка посмотрела на него с недоумением, будто ей было трудно поверить, что он задал такой вопрос.

–Кто вообще может верить в такую чепуху? – ответила она. – Трое судей не голосовали за меня – значит, даже в таком маленьком составе меня не считали лучшей. Это просто бизнес и полнейшая глупость, хотя, признаю, это вытащило меня из нищеты. Без той витрины я, возможно, до сих пор была бы одной из тех девиц, что шатаются по проспекту Урданета.

–Как вы можете так говорить? – возмутился Гаэтано. – Женщина как вы…

Она подняла палец, прерывая его.

–Улицы Каракаса полны таких, как я. Как и улицы сотен других городов мира. Безграмотные девчонки, которых в юности трогали и даже насиловали десятки мужчин, и которым никто не даёт шанса уйти с этих улиц. Это несправедливо. Несправедливо, что просто потому, что я случайно вытерла стекло пьяного фотографа, я сейчас здесь, а они – всё ещё там.

–Так всё и началось? Из-за пьяного фотографа?

–Именно. Он забрал меня с улицы, когда мне было лет двенадцать – точно не знаю, ведь я никогда не знала своего возраста. Меня не зарегистрировали при рождении.

–Не верится!

–Видно, вы никогда не были в «ранчитос» на холмах Каракаса. Там люди рождаются и умирают, и никто об этом не знает. Я всегда звалась Наимой, но мой отец, венгр, который умер от пьянства и которого я даже не знала, не захотел дать мне свою фамилию. Фонсека появилась позже, когда тот фотограф, тоже алкоголик, решил меня усыновить после смерти моей матери.

–Благородный поступок.

–Благороднее было бы жениться, ведь он уже был её любовником. Но он сказал, что если женится, то не сможет выставить меня на конкурс, а это было для него важнее. – Она широким жестом указала на город и порт, полный роскошных яхт: – И вот я здесь, загораю в центре мира на палубе яхты с бассейном. – В её голосе прозвучала то ли горечь, то ли ирония: – Разве может быть что-то более претенциозное и нелепое, чем яхта с бассейном?

Гаэтано смотрел на неё заворожённо, всё больше убеждаясь, что чем больше он её слушает и смотрит, тем сильнее влюбляется. В этой женщине было не только совершенное лицо и великолепное тело, но и разум, полный смелых и тревожащих мыслей.

–Вы действительно так думаете об «Аквариусе»? Что он – претенциозная нелепость?

–Разумеется! Топливо на один день – это питание для сотни детей. А деньги, которые Ромен спустит на глупую гонку, где у него нет шансов даже дойти до финиша, могли бы накормить ещё сотню.

–Но это его деньги.

–Вы ошибаетесь. Это не его деньги, а результат труда тысяч людей, которые пахали за гроши, чтобы их пот лился на песок пляжа. – Она посмотрела ему в глаза, в её взгляде был странный свет, почти фанатичный: —Вы действительно удивляетесь, что я думала о том, чтобы убить своего мужа?

–Как вы можете такое говорить? – ужаснулся Гаэтано. – Вы что, сошли с ума?

–Я и не могла бы его потерять, ведь никогда не имела, – спокойно ответила венесуэлка. – Здравый смысл – это способность различать, понимать, где добро, а где зло. И очевидно, что у меня его нет, раз мне всё ещё кажется логичнее и честнее убить любимого человека, чем дать умереть от голода сотням незнакомых детей.

–Если вы так думаете, почему не уйдёте?

–От Ромена? И что я выиграю? Без его денег я не смогу помочь никому.

–Понимаю. Но жить с тем, кого хочется убить – это же ад.

–Но я ведь не хочу его убить, – ответила Наима с той же обезоруживающей простотой. – Я бы предпочла забрать у него деньги, не причиняя вреда. Я же говорю – люблю его. Мы могли бы быть счастливы и без этих дурацких яхт и дворцов, в которых даже чтобы сходить в туалет, нужен план.

И, видя его замешательство, она продолжила:

– Не стоит краснеть! Всё так, как есть. Ромен встаёт в шесть утра, полчаса делает гимнастику, а потом работает как сумасшедший почти до полуночи, несмотря на то что сотой части его состояния хватило бы нам, чтобы жить как короли.

– Она улыбнулась так, что казалось, весь Княжество Монако исчезло за ослепительно белыми зубами.

– А вы, человек с репутацией умного, знаете способ убить его или хотя бы забрать его деньги, не попав при этом в тюрьму?

– Почему вы издеваетесь надо мной таким образом? – искренне обиделся Гаэтано Дердериан.

– В каком смысле?

– Это, без сомнения, самая сюрреалистичная беседа в моей жизни.

– Почему же?

– Потому что всё, что вы говорите, не имеет ни логики, ни смысла.

Наима Фонсека нахмурилась, посмотрела на собеседника с таким выражением, будто хотела просверлить его взглядом, и наконец с явным недоумением спросила:

– Значит, по-вашему, логично, когда кто-то говорит, что хочет иметь ещё больше денег, зная, что всё равно не сможет их потратить, но при этом вам кажется нелогичным, что я говорю, что хочу иметь меньше денег, потому что видеть, как они тратятся впустую, мешает мне быть счастливой? Честно говоря, я не понимаю.

– В этом свете…

– А в каком ещё свете это можно увидеть?

– Думаю, во многих.

– Например? Ромен только что вложил тридцать миллионов долларов в футболиста, который сейчас плещется в бассейне и не забил ни одного гола. А ещё подарил мне ожерелье из изумрудов стоимостью в четыре миллиона долларов. Скажите… если бы я надела его, я бы стала красивее или уродливее?

– Думаю, ничто на свете не сделает вас красивее, чем вы уже есть, но честно говоря – не знаю.

– А я знаю. Я уверена, что если когда-нибудь надену это ожерелье и посмотрю в зеркало, то увижу перед собой ужасную дикарку, променявшую перья попугая на стекляшки.

– Называть ожерелье за четыре миллиона долларов "стекляшками" – это уж слишком, вам не кажется?

– Если их нельзя съесть, выпить или использовать для лечения – это просто камни.

– А что ваш муж думает?

– О чём именно?

– О том, что потратил столько денег на ожерелье, которое вы не носите.

– Я ведь не вешаю себе на шею ни одну из его машин, ни Ван Гога, ни футболиста. Он купил это ожерелье, потому что предполагается, что жена финансового магната должна иметь ожерелье из изумрудов, а не потому, что мне это нужно – ведь никому не нужно дурацкое ожерелье из изумрудов.

– Возможно, но вы не ответили на вопрос: что он думает?

– Честно говоря, думаю, в глубине души он был бы разочарован, если бы я его надела. Так же, как был бы разочарован, если бы узнал, что я не собираюсь его убивать ради перераспределения его денег бедным.

Бразилец фыркнул, встал и прошёлся по полированной палубе яхты так, будто ему вылили расплавленный свинец за шиворот.

– Да это уже чересчур! – воскликнул он. – Вы хотите сказать, что ваш муж подозревает, что вы собираетесь его убить?

– Нет! – твёрдо ответила она. – Он не подозревает. Он знает.

– И откуда он знает?

– Потому что в день, когда он изменил завещание, я прямо сказала ему, что искушение будет слишком велико, и я не ручаюсь за свои действия.

– И что он ответил?

– Сказал, что понимает, но готов рискнуть, если я поклянусь, что если когда-нибудь решу его убить, то не потому, что перестала его любить, а только из-за его денег.

– Начинаю подозревать, что вы оба намного безумнее, чем я думал, – простонал бразилец. – В какую же передрягу я вляпался!

– Безумие – это просто иной способ видеть вещи, не так как остальные, – философски заключила венесуэлка. – Часто мне снится, что я всё ещё стою на проспекте Урданета, жду, пока кто-нибудь даст мне боливары, чтобы утолить голод, и, просыпаясь в холодном поту, я проклинаю себя, обнаруживая, что сплю на шёлковых простынях.

Она встряхнула своей невероятной шевелюрой в жесте глубокого сожаления.

– Я не жду, что вы или кто-либо ещё поймёте мои чувства, но так я вижу мир: моя страна была одной из самых богатых в мире, пока кучка политиков и транснациональных корпораций не ограбили её, погрузив в нищету, хаос и отчаяние. Думаю, никто не вправе осуждать девочку, которая в четырнадцать лет стала любовницей фотографа, сдававшего её пьяным друзьям, как мопед напрокат, за то, что она одержима идеей любой ценой не дать другим девочкам пережить то же самое.

ГЛАВА 12

Ромен Лакруа устроил одну из своих знаменитых вечеринок на борту Акуария, на этот раз под предлогом, что одна из его машин пришла к финишу восьмой – беспрецедентный успех для его гламурной, но убыточной команды.

– Мы почти набрали очко! – восторгался он. – С чуть-чуть удачи мы бы его получили.

– Потратишь ещё двадцать миллионов, и тогда точно получишь, – язвительно сказала его жена. – Получишь, потому что невозможно жить, не набрав за сезон ни одного очка.

С этими словами она удалилась в каюту, оставив десятки незнакомцев пить, есть и танцевать до изнеможения. Гаэтано Дердериан в итоге улёгся в гамак, на котором тем утром лежала венесуэлка.

Матрас всё ещё хранил её запах.

Тысячи огней города миллиардеров, флажки на украшенных яхтах, музыка, голоса и смех рассеивались перед стойким ароматом, который будто кинжал вонзался в мозг обескураженного бразильца.

В ту ночь он возненавидел Ромена Лакруа.

Возненавидел так, как никогда никого не ненавидел.

Он увидел, как тот прошёл мимо, пошатываясь, распевая во всё горло, хохоча и всё ещё в своём замасленном комбинезоне, гордый, будто сам выиграл гонку, и на секунду у него появилось почти непреодолимое желание столкнуть его за борт, чтобы тот исчез навсегда в глубинах моря.

Ибо, возможно впервые в жизни, Гаэтано Дердериан полностью осознал подлинный смысл вещей, хоть и не знал, кого за это благодарить – себя самого или женщину, не похожую ни на одну, кого он встречал.

На долю секунды ему в голову пришла тревожная мысль, что, может быть, француз действительно был бы полезнее мёртвым, чем живым.

Никто не мог отказать Ромену Лакруа в умении сколотить состояние, но, как утверждала его жена, часть этого состояния зиждилась на эксплуатации миллионов людей, а потому он не имел права тратить его исключительно на глупые прихоти.

Для некоторых людей деньги в избытке превращаются в казиношные фишки – покатавшись по столу, они теряют свою истинную ценность.

Если француз рассчитывал, что его проект «Река Мира» принесёт более двух миллиардов долларов годового оборота, неудивительно, что он тратил тридцать на футболиста.

Но всё равно – за эти деньги можно было бы освободить всех детей-рабов на плантациях какао в Африке.

Потратить их на полуграмотного парня, чтобы тот пинал мяч – всё равно что позволить ему пинать головы этих детей.

Лёжа в том гамаке, под влиянием аромата любимой женщины, всё ещё витавшего в воздухе, Гаэтано Дердериан понял, что боится самого себя, потому что в глубине его души начал зарождаться опасный мятежник.

Он был вынужден признать: чаши весов слишком неравны. С одной стороны – один очень счастливый человек с миллионами, с другой – миллионы несчастных людей с бесконечными страданиями.

Да, без Ромена Лакруа этих денег бы не было. Но и без этих людей – не было бы Ромена Лакруа.

– Если бы я тебя не знал, я бы сказал, что ты ведёшь себя как ревнивый любовник или салонный коммунист, – пробормотал он перед тем как уснуть. – Но поскольку я тебя знаю, вынужден признать – Наима Фонсека тебя просто свела с ума.

Проснувшись уже при свете дня, он заметил, что кто-то из членов экипажа заботливо укрыл его тёплым пледом – так же, как и других пьяных гостей, храпевших поблизости. Но морская влага всё равно пробралась до костей, и он вернулся в каюту, не в силах шагу ступить без боли в спине. Там его нашёл Ваффи Ваад.

– Идём! – сказал он. – Хочу познакомить тебя со старым и очень уважаемым другом, который сможет многое прояснить.

Он с трудом последовал за ним, ворча от боли в пояснице, к стоящему неподалёку яхте – почти такой же роскошной, как Акуариус.

Её круглый владелец, шейх Оман Тласс, был одет в яркую гавайскую рубашку, немыслимые клетчатые штаны и изношенные тапки – больше похожий на булочника из Среднего Запада в отпуске, чем на принца из саудовской королевской семьи.

Хотя Гаэтано это не удивило – он уже давно понял, что всё больше посредственных менеджеров щеголяют в костюмах от Валентино, в то время как настоящие богачи одеваются в универмагах.

И пусть шмотки шейха были, скорее всего, с уличного базара в забытой богом гавани – чувствовал он себя в них абсолютно свободно.

Удобно развалившись в кресле с дистанционным управлением, которое он постоянно крутил во все стороны, и непрерывно покуривая кальян из чистого серебра, шейх напоминал персонажа из комикса.

Пока не начинал говорить.

Говорил он умно, сдержанно и так изысканно, что становилось ясно – за внешней непринуждённостью скрывается человек с блестящим умом и прекрасным образованием.

После нескольких комментариев о вчерашней гонке и паре замечаний по поводу биржи и цен на нефть (которые, как обычно, росли), он вновь развернул своё кресло – и уставился прямо на Гаэтано Дердериана.

–Мой добрый друг Ваффи, – сказал он. – Тот, благодаря кому я сдал математику в университете, хотя он всегда старается забыть, что я помог ему сдать химию, рассказал мне кое-что о проблемах, которые, похоже, так вас беспокоят.

Бразилец вопросительно посмотрел на дубайца, который просто указал:

–Речь идет о саботаже. Оман – эксперт в этом вопросе, потому что почти ежедневно сталкивается с саботажами на своих кораблях, нефтеперерабатывающих заводах и нефтепроводах.

–Так и есть, – подтвердил другой. – К сожалению, потери, как человеческие, так и экономические, которые нам наносят эти проклятые террористы, пусть их заберёт дьявол, иногда не дают мне спать. А я всегда был человеком с крепким сном. Они как саранча – появляются из ниоткуда, всё уничтожают и исчезают, как дым от пожаров, которые сами же и устроили.

–Почему?

–Почему что? – переспросил мужчина в ужасной рубашке и тут же сам себе ответил. – Почему они нас атакуют? Я не знаю. Или, вернее, знаю, но отказываюсь это принимать.

Он помолчал немного, понял, что слушающие его люди явно не поняли столь расплывчатого объяснения, и, глубоко затянувшись кальяном, добавил более спокойным тоном:

–Каждый случай уникален, потому что каждый раз кто-то, и почти никогда мы не знаем кто именно, выдвигает требования, которые часто вообще ко мне не имеют отношения. У меня есть НПЗ в тридцати странах и суда, плавающие по почти всем морям, и именно поэтому, когда кто-то решает протестовать против правительства какой-либо из этих стран, ему не приходит в голову ничего лучше, чем взорвать одну из моих установок, повредить нефтепровод или попытаться потопить танкер. И при чём тут я?

–Полагаю, это из-за того, что вы сотрудничаете с этими правительствами, – вставил бразилец.

–А что было бы, если бы я не сотрудничал? – с вызовом произнёс собеседник. – У них не было бы бензина для машин или топлива для электростанций и отопления.

–Это правда.

–Конечно, правда! Они не могут жить без меня, но при этом хотят уничтожить меня… Кто это поймёт? Поэтому я и говорю: я отказываюсь принимать, что должен вечно быть жертвой их требований, справедливых или нет. – Он пожал плечами, откинулся в кресле и, глядя в потолок, добавил с выражением обречённости: – Но такова реальность, и именно это постоянное давление сделало из меня эксперта по саботажу и терроризму, вне зависимости от его природы.

–А что вы думаете по поводу нашего вопроса? – спросил Гаэтано Дердерян. – Кто может стоять за атаками на опреснительную установку в Иордании?

–Террористы.

Ответ был столь краток и очевиден, что пернамбуканец на мгновение даже растерялся.

–Террористы? – повторил он. – Какие именно террористы?

–Существует только один вид террористов, мой друг, запомните это раз и навсегда. Любой, кто способен на насильственное нападение на кого-либо или что-либо, – террорист. Независимо от того, какие у него на это причины, потому что с того самого момента, как он применяет силу, его аргументы теряют всякую силу.

–Иногда у них нет другого выхода. Угнетённые народы ищут…

–Минуточку! – перебил его саудовец, подняв руку. – Я не спорю, имеют ли они на это право или нет. Каждый сам решает, какие у него права. Для украинского шахтёра это может быть кусок мыла и чистое полотенце, а для французского рабочего – пятидневная рабочая неделя и месяц оплачиваемого отпуска. Одни требуют независимости региона, другие – права говорить на своём диалекте.

–Логично, не так ли? У каждого свои интересы, и они не обязаны совпадать с интересами соседа.

–Согласен! Всё это я уважаю, но если каждый раз, когда я собираюсь открыть новый завод, мне придётся сначала выяснять, почему местные будут недовольны или когда именно они начнут взрывать всё вокруг, – я никогда ничего не построю.

–Вы же понимаете, что определённый риск всегда есть. Нельзя же только получать прибыль.

–И я его принимаю, даже зная, что буду единственным пострадавшим в этой бессмысленной акции, ведь я ещё не видел ни одного случая, когда террористический акт что-то бы решил. Наоборот, они только усугубляют проблемы.

Вади Вафф, до этого молча слушавший – он знал почти все доводы своего университетского товарища, – поднял руку, словно желая успокоить обстановку или вернуть разговор в нужное русло.

–Не думаю, что сейчас подходящее время обсуждать, справедлив терроризм или нет, – заметил он. – Факт в том, что он существует и затрагивает нас всех. Главное – кто стоит за атаками на опреснитель, и что мы можем с этим сделать.

Шейх Оман Тласс перестал курить и принялся медленно и аккуратно оборачивать мундштук кальяна, словно обдумывая ответ. Наконец, он заговорил с серьёзностью, резко контрастирующей с его эксцентричной одеждой:

–На этот вопрос нет ответа, потому что, как и мировая экономика, терроризм тоже перешёл на новый уровень – он «глобализируется». Сегодня в одном и том же теракте могут участвовать боевики ХАМАС, «Сияющего пути», ЭТА, ИРА или даже еврейские экстремисты из «Ках».

–Но как можно объединить всех их, ведь у них совершенно разные цели?

–Потому что для них это не важно. Когда член ИРА обучает колумбийских повстанцев делать «автомобили-смертники», он не спрашивает, куда они их поставят. Когда боевик из Аргентины прячет исламиста, ему всё равно, что тот может взорвать синагогу. Они помогают друг другу, потому что чувствуют себя частью огромного братства, объединённого одной целью – сопротивлением чему-либо, с единственным оправданием – террор и насилие.

–Трудно поверить, что люди разных рас, религий и идеологий могут так легко объединиться без общей цели, – уверенно заметил бразилец. – Это кажется абсурдным.

–А что в этом абсурдного? – усмехнулся собеседник. – Я ведь делаю бизнес с коммунистами-китайцами, ультранационалистами-католиками или курдскими сепаратистами – потому что движим одним: экономическим интересом.

–Это всё-таки другое.

–Не думайте. За каждым террористом-идеалистом всегда стоят трое, которые просто наркоманы или преступники, превратившие терроризм в доходное ремесло, где не надо вкалывать, как на заводе или в шахте.

–Вы уверены в этом?

–Нет!

–Почему?

–Потому что любой, кто скажет, что точно что-то знает о террористах – врёт. Их главное оружие – непредсказуемость. Сколько бы мы ни старались, сколько бы ни платили за информацию – редко получаем нужный результат.

–А что думают об этом западные спецслужбы?

–А что они могут думать, если не могут ни засечь это радарами, ни сфотографировать со спутника, ни перехватить по телефону? – Экстравагантный саудовец встал с кресла, подошёл к стене с огромной картой мира, на которой флажки показывали расположение его судов, и, не оборачиваясь, сказал: – Порой мне кажется, что американцы одержимы идеей, будто за то, что они уничтожили Японию атомными бомбами, Бог когда-нибудь обрушит на них ту же кару.

–Вы серьёзно?

–Да. Я считаю, что их главный страх – атомный террор. И самое печальное, что некоторые политики и бизнесмены специально его разжигают, чтобы тратить миллиарды на защиту от того, что, если и случится, предотвратить невозможно.

–Интересная теория, – признал бразилец.

–Но вовсе не безумная, – вмешался Ваффи Ваад, всё это время наблюдавший как зритель. – Мы учились в Бостоне, и я помню, как долгие годы американская пресса, радио, кино и даже «серьёзная» литература крутились вокруг темы ядерной угрозы. До Вьетнама и СПИДа, казалось, никто не умирал иначе, как от атомной бомбы.

–Как и следовало ожидать, – добавил Оман Тласс, повернувшись к ним. – Каждый защищается от того, чего боится. Американцы – от ядерного апокалипсиса, мы – от невидимого врага, что может взорвать наш трубопровод. Поэтому я знаю о терроризме больше, чем директор ЦРУ.

–Но вы не знаете, кто саботирует «Река Мира» и как это остановить.

–Признаю – ни малейшего понятия. Лично я склонен думать, что за этим стоят фанатики, преданные Ариэлю Шарону, которому слово «мир» режет слух. – Он говорил искренне. – У нас есть данные о грядущем масштабном теракте, к которому, к сожалению, могут быть причастны и наши соотечественники. Но это всё, что удалось выяснить.

–Какого рода теракт?

–Говорят о чём-то вроде «Судного дня», что изменит лицо мира, но мы не знаем, ни когда, ни где.

–Когда вы говорите «соотечественники», вы имеете в виду Осаму бин Ладена? – уточнил Гаэтано Дердерян.

–В том числе, – признал шейх. – И Ваффи, и я знаем Осаму лично. Пара летних сезонов в Марбелье. Он – кузен моей первой жены. – Мужчина в неописуемой рубашке тяжело вздохнул, словно выражая глубокую растерянность. – И вот что страшно: он – умный, образованный, богатый человек, мог бы наслаждаться жизнью или помогать бедным, если бы захотел. Но он предпочёл жить, как загнанный зверь в пещере, и посвятил себя убийству невинных, зная, что его могут убить в любой момент. Это укрепляет мою мысль о том, что понять феномен терроризма невозможно.

–Говорят, он фанатик и безумец.

–Это слишком просто. Осама – блестящий ум. Он получал высшие оценки, когда мы с Ваффи еле-еле сдавали. Он до сих пор гений в финансах, и я не могу поверить, что у такого мозга «сломалась» только одна часть. Тут есть нечто большее, чего я не понимаю. И это меня пугает – ведь это означает, что терроризм – как рак, поражающий любого, независимо от расы, религии, возраста или социального положения.

–И это вас пугает?

– Вас не пугает рак? – последовал быстрый ответ. – Помню, лет пятнадцать назад произошло кое-что, о чём почти никто не знает, но что тоже могло изменить лицо мира и что лично мне сильно навредило; я говорю о террористском шантаже, связанном с Панамским каналом.

– Шантаж Панамского канала? – удивлённо переспросил Ваффи Ваад. – Ты никогда мне об этом не рассказывал.

– Потому что все, кто был в это втянут, поклялись молчать, чтобы ни одному ублюдку не пришло в голову повторить попытку. Учти, что этот канал – единственные ворота между двумя океанами, через которые ежедневно проходит десятки судов.

– Это я знаю. Большинство наших круизов проходит через этот канал.

– Но, вероятно, ты не знаешь, что тогда каждое судно платило в среднем около восьми тысяч долларов за проход. А обогнуть мыс Горн обошлось бы им примерно на пятьдесят тысяч дороже – только на топливе и общих расходах. И это не считая огромных потерь из-за недельной задержки поставок скоропортящихся товаров. Так что если бы та проклятая яхта, полная взрывчатки, взлетела в воздух, устаревший Панамский канал оказался бы выведен из строя на четыре года. Это вызвало бы экономический кризис колоссального масштаба.

– Представляю!

– Не думаю, что ты вообще можешь себе это представить, – с уверенностью сказал саудовец. – Только судовладельцы теряли бы почти шесть миллионов долларов в день, а многие страны, особенно Япония, могли бы впасть в такую рецессию, из которой уже не выбрались бы.

– И что произошло?

– Нам пришлось заплатить.

– Сколько?

– Семьсот миллионов.

– Семьсот миллионов?! – повторил потрясённый Гаэтано Дердерян. – Уму непостижимо!

– Нет, – твёрдо произнёс Оман Тласс. – Сумма была вполне оправданной, учитывая ущерб, который могли бы нанести.

– Ни фига себе! А кто это сделал?

– Никогда не узнали.

Гаэтано Дердерян, у которого было более чем достаточно оснований не удивляться ничему, особенно за последнее время, когда с ним происходили самые странные вещи, был настолько ошеломлён, что лишь жестом попросил разрешения взять пиво из холодильника бара.

Когда он выпил его залпом, будто лекарство, спасающее ему жизнь, едва слышно пробормотал:

– Невероятно! Кто-то осмеливается шантажировать таким образом всё человечество, а пятнадцать лет спустя ни одна спецслужба мира так и не выяснила, кто это был. Как такое понять?

– Это и невозможно понять, – признал эксцентричный персонаж. – Но именно это и даёт нам понять, насколько мы в руках у насильников. Шантаж с каналом – лишь один из многих, о которых никто не говорит. Большинство правительств предпочитают платить, лишь бы не раскрылась их уязвимость. Мне самому иногда приходится заявлять, что одна из моих нефтеперерабатывающих заводов взорвалась случайно или что одно из моих судов затонуло из-за несуществующего шторма – просто чтобы никто не понял, насколько легко нанести удар по моим интересам.

– А что на это говорят страховые компании?

– Я сам себе страховая компания, – последовал ответ. – Застраховать всё, что я имею, обошлось бы мне гораздо дороже, чем устранение даже самых серьёзных повреждений. То, что я экономлю на страховке двадцати танкеров, позволяет мне строить один новый каждые три года. Однако мне известно, что и многие страховые компании придерживаются той же политики – платить и выдавать случившееся за несчастный случай.

– Это и есть ваш совет в данном случае? – поинтересовался бразилец, как бы подводя итог долгому разговору. – Смириться с терактами и делать вид, что это просто несчастные случаи?

– Я отвечу двумя старыми пословицами моего народа, – был ответ. – «Отруби руку вору – получишь однорукого вора. Не отруби – получишь троих воров». А вторая ещё больше подходит к этому случаю, – заключил уверенно саудовец: – «Если хочешь, чтобы тебя уважали, но не можешь выяснить, кто украл твой кошелёк – клянись, что потерял его сам».

ГЛАВА 13

Вернувшись на борт «Аквариуса», Гаэтано Дердерян закрылся в своей каюте, сославшись на головную боль, хотя на самом деле он просто не хотел ни с кем говорить, пока не переварит и не осмыслит огромный объём информации, полученной за последние часы.

Он понимал, что если сядет за ужин с Роменом Лакруа и его женой, это вновь его выбьет из равновесия – ведь с каждым днём его всё сильнее тянуло к венесуэлке. Поэтому он довольствовался сэндвичем и холодным пивом, после чего устроился в кресле, закинул ноги на стол и сосредоточился на сложной задаче «архивирования» всех новых сведений в соответствующие ячейки.

Ему пришлось открыть новый «раздел», посвящённый исключительно терроризму, хотя он и понимал, что это шахматная партия, которую он никогда не выиграет, потому что противника просто не существует – а даже если и существует, то не соблюдает никаких правил.

Для него не существовало ни ладей, ни коней, ни слонов, ни пешек – только хаос, в котором каждый действовал по собственному желанию и выгоде.

Открытие, что стратегически важный Панамский канал, закрытие которого наверняка вызвало бы крах мировой торговли, уже однажды был под серьёзной угрозой, и до сих пор остаётся уязвимым, так как ежедневно через него проходят сотни неохраняемых судов – это откровение по-настоящему встревожило его. Оно дало понять, насколько неустойчив баланс общества, в котором ему довелось жить.

Горстка транснациональных корпораций правит мировой экономикой, но такая же горстка бессовестных террористов способна разрушить это господство, имея под рукой лишь старый корабль и немного динамита.

Что будет тогда?

Он вспомнил, как когда-то проходил через этот канал, восхищаясь поразительным инженерным чудом, позволившим соединить два океана, преодолев целую горную цепь. Но теперь, вспоминая тот момент, он был вынужден признать, что уже тогда ему показалось: время оставило на этих сооружениях тяжёлый отпечаток.

Почти век!

Человек побывал на Луне, космические аппараты уходят за пределы Солнечной системы, новости поступают в дома в ту же минуту, когда происходят, а человечество по-прежнему зависит от устаревшей технологии, которой почти сто лет.

Он вспомнил слова Ваффи Ваада, произнесённые с восторгом о его любимой «Реке Мира»:

– Это будет самое грандиозное инженерное сооружение со времён постройки Панамского канала.

Не может быть!

Ему было неприятно осознавать, сколько времени он верил в ложь – будто танкеры тонут, трубопроводы взрываются, платформы горят, а НПЗ взлетают на воздух по случайности. Теперь казалось, всё это – сознательная ложь.

Это означало, что существует сговор молчания, целью которого является удерживать граждан в неведении об их пугающей уязвимости.

Большинство стран тратят огромные деньги на вооружение, которое бесполезно без явного противника, но их лидеры редко находят в себе мужество признать, что истинного врага – того неуловимого призрака, что скрывается во тьме – невозможно победить танками и ракетами.

Нужен был ум – а ум, к сожалению, оставался редкостью, которую ни одно правительство не могло купить за любые деньги.

Танки и самолёты можно клепать, а интеллект рождался в самых неожиданных местах, часто рос в самых неподходящих условиях – и почти никогда не продавался.

Хотя, по правде говоря, какой смысл даже в самом остром уме, когда сталкиваешься с иррациональностью дикого террористического акта?

Для многих западных лидеров слово «терроризм» – табу, его нельзя произносить вслух, будто если вычеркнуть его из официального лексикона, оно исчезнет.

Признать, что на твоей территории есть террористы, – это как признаться, что в стране есть недовольные. Это всё равно, что порядочный человек признался бы в сифилисе или гонорее.

Могущее правительство может гордиться враждой с Китаем, Россией, Ираком или Кореей. Но не может признать, что у него – гонорея.

Он наклонился к ноутбуку и отправил своей личной секретарше меморандум с распоряжением немедленно разослать его всем офисам и корреспондентам: ему срочно был нужен список всех «несчастных случаев» за последние десять лет, которые могли быть саботажем.

На основании этого отчёта он, возможно, смог бы представить, насколько сильно мир подвергался шантажу со стороны насильников, и, экстраполируя данные, определить, сколько пострадавших предпочли заплатить, чтобы скрыть последствия.

Он вспомнил тревожную фразу, написанную английским путешественником более века назад: «Когда прокладываешь тропу в густых джунглях, чаще всего она ведёт в ещё более густые джунгли». В этот момент Гаэтано Дердерян ощущал себя точно так же, как тот ветеран-исследователь, который, прорубив мачете очередной бамбук или лиану толщиной с руку, обнаруживал перед собой новые – уже толщиной с ногу.

Лёжа в кресле, глядя в потолок, в абсолютной тишине, которая его так утешала, бразилец пришёл к выводу, что всего месяц назад начал рутинное расследование в поисках одиночки-убийцы – и внезапно оказался в самой гуще той самой «чащи», в которой, казалось, он вообще ничего не потерял.

Старое изречение «чем больше мы узнаём, тем больше понимаем, как мало знаем» снова становилось реальностью.

Он закрыл глаза и заснул с этой тревожной смесью невежества и бессилия. Его разбудил после полуночи звонок телефона.

Он внимательно выслушал.

– Спасибо! – сказал он. – Отличная работа. Завтра я буду на месте.

За завтраком он встретился с супругами Лакруа и Ваффи Ваадом, которые собирались в путь: первые – в Париж, второй – в Дубай.

Наима Фонсека была ослепительно хороша, и снова бразилец с удивлением подумал, как человек может быть одинаково прекрасным и ранним утром, и поздней ночью.

Когда официант ушёл, он обратился к французу, будто между прочим:

– Мои люди нашли одного из испанцев.

– Где он?

– На Майорке. Похоже, он ушёл из всех дел уже год назад, потому что практически разорён.

– На Майорке? – переспросил другой с лёгкой улыбкой. – Отлично! Я скажу капитану, чтобы он вас отвёз.

– Я могу взять самолёт.

– Нет нужды. Завтра утром вы будете там, и «Аквариусу» не помешает немного проветриться. В последние месяцы он почти не покидал порт.

– На самом деле он не выходит в море уже больше года, потому что я не люблю плавать, – абсолютно спокойно уточнила венесуэлка. – Меня укачивает.

Пернамбуканец чуть было не спросил, зачем нужен корабль почти в пятьдесят метров длиной с экипажем в двадцать человек, если он всё время стоит у причала, но сдержался и просто достал из папки документ и положил его на стол.

– Хорошо! – сказал он. – Я поеду на яхте. Но сначала мне нужно, чтобы вы подписали эти бумаги и выписали чек на имя Виктора Бенавидеса.

Ромен Лакруа даже не потянулся за бумагами.

– О чём идёт речь? – поинтересовался он.

– О признании вами того, что некий Виктор Бенавидес и покойный Херман Сантана являются подлинными авторами идеи проекта опреснителя под названием «Река Мира». Подписав этот документ, вы гарантируете, что они и их наследники будут получать два процента прибыли, полученной за следующие сорок лет. – Бразилец улыбнулся, как будто замышлял какую-то шутку. – И в качестве компенсации за понесённый ими ущерб прилагается первый чек на тридцать миллионов долларов.

–Ни чего себе – не удержался от восклицания Ромен Лакруа. – Ни много ни мало тридцать миллионов долларов? Вам не кажется, что вы переборщили в своих расчётах?

– Ни в коем случае! Корпорация получит фантастическую прибыль, и чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что я ещё скромничаю.

Француз с обречённым видом повернулся к Ваффи Вааду, как бы ища поддержки:

– А ты что скажешь?

– Скажу, что твой хороший друг Баррьере устроил грандиозную пакость, и когда кто-то устраивает грандиозную пакость – приходится расхлёбывать. Подписывай. Я беру свою часть на себя.

Теперь он повернулся к своей жене:

– А ты как думаешь?

– Думаю, что ты должен подписать.

– Но…

Красивая женщина протянула руку и положила её на предплечье мужа, как будто уговаривала ребёнка доесть суп.

– Я сказала – подпиши, и покончим с этим делом. Если тебе станет легче, представь, что подписываешь контракт с Зинедином Зиданом.

Ромен Лакруа фыркнул, глубоко вздохнул, надувшись, но в конце концов взял ручку, которую ему протянул Гаэтано Дердериан.

Он подписал документ, вернул его и, выругавшись вслух, добавил:

– Никогда не думал, что прокляну память Матиаса, но этот сукин сын мне серьёзно подпортил жизнь. Мой секретарь выдаст вам чек. А теперь нам лучше поторопиться – может, сделка с дурацкими шведами хоть немного компенсирует сегодняшние убытки.

Через час «Аквариус» вышел в открытое море, и, лёжа в шезлонге, который больше не пах Наймой Фонсекой, Гаэтано Дердериан наслаждался странным удовольствием быть единственным пассажиром одной из самых роскошных яхт в мире.

Средиземное море было гладким, как масло, и было очевидно, что капитану не терпелось испытать «Аквариус»: нос судна резал воду, как острый нож, так что оно напоминало чаек, едва касающихся поверхности.

– Быть очень богатым – это большое дело, – пробормотал про себя бразилец. – Большое дело, если бы для этого не нужно было топтать столько людей.

Он обедал и ужинал с капитаном – греком с громким именем Аристофан Папаниколау, весьма приятным человеком, который довольно скоро признался, что скучает, как панда в зоопарке, командуя судном, которое почти всегда стоит на месте.

Являясь большим любителем шахмат и зная репутацию своего пассажира, он осмелился вызвать его на партию, хотя и потребовал фору в две ладьи.

Поражение он потерпел за четырнадцать ходов, причём его противнику даже не пришлось прибегать к отсутствующим ладьям, после чего с покорностью признал, что вторая попытка – пустая затея.

Затем они долго беседовали, сидя на палубе, и рано утром пришвартовались в просторной гавани Пальмы-де-Майорка с безупречным манёвром.

Корреспондент Гаэтано в Испании, Грегорио Хименес, ждал на причале, и, поспешно поднявшись на борт, сообщил:

– Виктор Бенавидес живёт в маленьком домике у самого моря, недалеко от порта Андрайч. Так как он никого не подпускает с суши, возможно, будет разумно застать его врасплох с моря.

– Ты уверен, что он на острове?

– Он никогда не уезжает.

Через час бразилец в одиночестве сошёл с одной из вспомогательных лодок «Аквариуса», который бросил якорь всего в пятистах метрах от берега, и едва ступив на крошечный пляж, как ему навстречу вышел хмурый молодчик.

– Это частная собственность, – сказал он.

– Я знаю, – ответил гость. – Я хочу увидеть дон Виктора Бенавидеса.

– Мой отец никого не принимает.

– Я тоже это знаю, но прошу тебя передать, что я принёс ему чек на тридцать миллионов долларов.

Парень уставился на него в изумлении.

– Что вы сказали? – переспросил он.

Собеседник лишь открыл портфель и показал чек.

– Я сказал, что пришёл отдать ему это.

– Подождите минуту!

Парень рванул вверх по лестнице, исчез в доме и вскоре появился на террасе, делая знак рукой.

– Поднимайтесь!

Виктор Бенавидес, человек около шестидесяти, почти лысый, с лицом, испещрённым шрамами, ждал его, сидя в обшарпанном кресле. Первое, что бросалось в глаза, помимо исходящей от него печали – отсутствие руки и ноги.

Кивком головы он указал гостю сесть напротив, и, внимательно рассмотрев его, спросил резким тоном:

– Кто вы такой, и что это за история с каким-то фантастическим чеком на моё имя?

– Меня зовут Гаэтано Дердериан, меня прислал господин Ромен Лакруа с поручением лично передать вам этот документ и этот чек.

Хозяин дома дождался, пока сын подаст ему очки, и, надев их, внимательно изучил документ, а потом мельком взглянул на чек.

Наконец он поднял лицо и тем же резким тоном спросил:

– И к чему всё это?

– К тому, что президент корпорации Acuario & Orión только что узнал о страшной несправедливости, которую его компания совершила по отношению к вам и вашему партнёру, Херману Сантане, и решил компенсировать это по мере возможности.

– Слишком поздно, вам не кажется?

– Лучше поздно, чем никогда, вы не думаете? Могу вас заверить, поскольку я проводил расследование, что господин Лакруа даже не подозревал, что проект опреснителя в Иордании был не разработкой его инженеров, а вашим.

– Невероятно!

– Понимаю, что так кажется, но это так. Всё это устроил его вице-президент, покойный Матиас Баррьере.

– Почему всегда виноваты мёртвые? – с явной иронией спросил испанец. – Обычно на мёртвого и вешают всех собак.

– В этом случае – потому, что сам факт его смерти не освобождает его от вины. – ответил Гаэтано. – Вы согласитесь, что моему клиенту было бы гораздо проще, и тем более дешевле, просто умыть руки и сказать, что всё это проделал покойник без его ведома.

– А кто мне гарантирует, что он действительно ничего не знал?

– Этот документ и этот чек.

– И господин Лакруа действительно считает, что жизнь моей жены и моего шурина, не говоря уже о моей руке и ноге, стоят тридцать миллионов долларов и процент от будущей прибыли?

Этот вопрос выбил Гаэтано из колеи, и он лишь поднял глаза на молчаливого парня, который до этого ни разу не вмешался.

– Что вы имеете в виду? – наконец пробормотал он.

– Вы разве не знали? – спросил тот. – Как только мой отец и дядя задумали подать уголовный иск против корпорации Acuario & Orión за незаконное присвоение международного патента, «автомобильная бомба» убила мою мать и оставила моего отца таким, каким вы его видите. Через месяц взорвался корабль моего дяди в открытом море. Как думаете, кто за этим стоял?

– Боже правый! – воскликнул бразилец. – Я отказываюсь верить, что даже Матиас Баррьере мог замыслить нечто подобное.

Виктор Бенавидес просто поднял культю своей руки.

– Вам нужны ещё доказательства?

Снова на борту «Аквариуса», Гаэтано попросил капитана оставить судно на якоре в этом месте, и при помощи Грегорио Хименеса начал делать звонки и отправлять сообщения через Интернет, отчаянно пытаясь собрать воедино эту запутанную головоломку.

Он не любил сюрпризы, и ему не нравилось внезапно узнать, что Виктор Бенавидес и Херман Сантана были не только партнёрами, но и шуринами, близкими друзьями, и что второй погиб в кораблекрушении вскоре после того, как первый пережил страшный теракт.

Он лично поговорил с президентом страховой компании, застраховавшей судно, и через полчаса получил на почту подробнейший отчёт о пожаре в открытом море.

Он вспомнил, что одна из его бывших любовниц когда-то встречалась с испанским министром, и, пообещав ей золотой браслет Cartier, заставил её уйти из ночного клуба, вернуться домой и дать ему личный номер министра.

Министр больше не был министром, но в конце концов признал, что прекрасно помнит пару ублюдков, которые доставили бесконечные головные боли одному из его коллег, пытаясь сорвать амбициозный проект, который потребовал многих лет на разработку.

Со своей стороны Хименес переворачивал небо и землю.

В конце концов он умолял, чтобы его оставили в покое, и устроился в гамаке на палубе, пристально наблюдая за маленьким домиком, почти вросшим в скалы впечатляющего утёса на небольшой оконечности полуострова, известной как Са Мола.

Ему нужно было думать.

Причём думать быстрее и глубже, чем когда-либо. Его воображение разлеталось в разные стороны.

Разум пробирался по тернистым тропам, которые никуда не вели, снова возвращался к началу и вновь, неустанно, искал недостающие части этой озадачивающей головоломки.

Он перебирал даты и факты, вспоминал разговоры, отбрасывал ложные следы – и почти на рассвете решил немного отдохнуть, будучи уверенным, что, наконец, открыл правильную дверь.

Доклад, который Хименес принёс ему несколькими часами позже, подтвердил его подозрения, и после полудня он распорядился, чтобы лодка доставила его обратно в дом.

Казалось, что Виктор Бенавидес не двигался с места в своём старом кресле.

– Ну что? – спросил он. – Что снова привело вас сюда?

– Правда, – уверенно ответил бразилец. – И правда может сильно отличаться от той, которую вы хотите, чтобы я принял. Я лишь прошу вас задуматься над одним вопросом: что, если корпорация, которая наняла меня с чистыми намерениями для расследования этого дела, не имела никакого отношения к двум покушениям?

– Что вы имеете в виду?

– Я прошу вас отбросить, хотя бы на мгновение, эту гипотезу.

– Не понимаю.

– Постарайтесь понять. Понятно, что если у вас с вашим шурином был печальный опыт, когда мощная корпорация Acuario & Orión уже однажды вас подставила, и вы решили подать на неё в суд со всеми вытекающими последствиями, то можно было поспешно заключить, что эта же корпорация решила устранить вас физически.

– Логично, не так ли?

– Безупречно логично. Но не всегда самое логичное объяснение – правильное. Особенно если кто-то очень старается, чтобы оно таким казалось.

– Кто?

– Вот это вы и должны мне прояснить.

– Как?

– Расскажите мне, над какими другими проектами вы работали в то время.

Стало очевидно, что впервые Виктор Бенавидес изменился: он беспокойно заёрзал в кресле, поднял глаза на сына, стоявшего в дверях, и почесал начинающую лысеть голову единственной рукой.

– У нас был только один проект, – пробормотал он почти шёпотом.

– «Альтернатива перебросу реки Эбро», верно? – Увидев, как собеседник удивлённо кивает, он продолжил: – Расскажите мне о нём.

– И что вы хотите услышать?

– Хочу, чтобы вы объяснили, в чём он заключался, потому что полученные мною отчёты довольно путаные.

Несчастный человек, потерявший в одно мгновение жену, руку и ногу, долго не отвечал, словно пытался вспомнить или подобрать точные слова.

– Испанское правительство одобрило амбициозный, но спорный план по окончательному решению давней водной проблемы страны, – начал он. – Основой этого плана стал грандиозный проект переброса воды из реки Эбро вдоль всего средиземноморского побережья – от Каталонии на севере до Альмерии на юге.

– Сколько километров?

– Более тысячи.

– И по какой цене?

– От четырёх до пяти миллиардов долларов.

– Это огромные деньги.

– Да, действительно.

– А кто бы больше всего выиграл от этого бюджета?

– Крупные строительные компании, у нас их называют «Братство Бетона».

– Знаю их. Они есть почти в каждой стране. Бетон – прибыльный бизнес, если есть что строить. Стоит спросу упасть – и они быстро идут ко дну.

– Так оно и есть.

– И тем не менее вы предложили правительству альтернативу, не включающую переброс.

– Конечно! Мы представили подробное исследование, показывающее, что за половину изначальных затрат можно построить девять гигантских опреснительных установок, работающих на естественном давлении, которые производили бы столько же воды, но дешевле и без необходимости отбирать её у загрязнённой реки, в которой и так не хватает ни одного кубометра.

– И что ответило правительство?

– Сначала они не хотели принимать идею, потому что проект стал политическим знаменем, но после длительных обсуждений и анализов технические специалисты двух министерств пришли к выводу, что наша альтернатива действительно дешевле и разумнее.

– А ещё были какие-то аргументы?

Виктор Бенавидес взглянул на него с подозрением, будто не совсем понял, о чём речь.

– Ещё аргументы?

– Например, связанные с национальной безопасностью.

– Теперь, когда вы об этом сказали… да, были. – признал хозяин дома. – Мы только что вернулись с Ближнего Востока, где стали свидетелями, какие усилия прилагает Израиль для защиты вод реки Иордан и озера Тивериад от загрязнения или отравления террористами. Евреи используют колючую проволоку, мины и значительную часть армии, чтобы никто не мог приблизиться к воде.

– И вы сообщили об этом испанским властям?

– Мы пытались донести до них, что защищать 900 километров Эбро, протекающего по огромной территории с сотнями притоков, будет стратегически невозможно, если вдруг случится теракт с использованием загрязняющих веществ, которые сейчас довольно легко достать.

– И как они отреагировали?

– Их это сильно обеспокоило. Как вам, наверное, известно, в Испании уже много лет существует серьёзная террористическая угроза.

– То есть вы показали им, что, построив этот переброс, они фактически отдадут в руки террористов треть страны.

– Около пятнадцати миллионов испанцев.

– Значит, террористы могли бы шантажировать треть населения, просто угрожая отравить их единственный источник воды?

– И так продолжалось бы из поколения в поколение.

Гаэтано Дердериан Гимарайнс наклонился вперёд, чтобы внимательно наблюдать за реакцией собеседника, и спросил:

– И ни вы, ни ваш шурин, умные люди, не подумали, насколько опасно было предлагать альтернативу, которая лишала террористов шанса стать хозяевами третьей Испании?

Казалось, в голове инвалида впервые за долгое время открылось окно. Он с удивлением посмотрел на гостя, несколько раз покачал головой, словно отгоняя дурную мысль, и наконец с трудом произнёс:

– Даже в голову не приходило.

– Кто был в курсе вашего проекта?

– Думаю, около пятидесяти человек.

– И никто не подумал, что кто-то из них мог быть связан с террористами и поспешил предупредить их, что пара наивных идиотов почти лишила их шанса, когда само правительство собиралось поднести им на блюдечке их самую заветную мечту?

– Начинаю думать, что у вас извращённый ум, – пожаловался тот. – Кому вообще в голову может прийти, что террористы…

– Это приходит в голову тому, чья работа – всегда думать о худшем, – перебил его собеседник. – Насколько я понимаю, ваш шурин был гением в снижении себестоимости воды, а вы – мастер по организации бизнеса. Но когда речь заходит о преступлениях, то, простите за нескромность, я – лучший специалист в мире.

– Не знаю почему, но начинаю вам верить.

– И будете верить ещё больше, когда мы закончим. Но сейчас важно, чтобы вы поняли: у террористов было больше причин и возможностей организовать теракты, чем у Матиаса Баррьера, который, насколько мне известно, хотел договориться мирно.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Среди его бумаг мои люди нашли черновик соглашения – на случай, если вы будете слишком настойчивыми. Он собирался предложить вам десять миллионов евро и один процент от прибыли.

– Сволочь!

Пернамбуканец кивнул.

– Да, но не убийца. Хотя вполне возможно, что именно он приказал убить Абдуллу Шами – единственного, кто мог уличить его. Но это совсем другая история. Что касается вас, я убеждён – он не хотел вашей смерти.

– Очень тяжело осознать, что всё это время я жил в заблуждении, – прошептал инвалид. – Очень, очень тяжело.

– Полагаю, вашему шурину было бы ещё труднее.

Тот пожал плечами с видом обречённости:

– Бедняге даже подумать об этом не дали.

– Вы в этом уверены?

– Что вы хотите этим сказать? – с видимым замешательством спросил хозяин дома.

–О, да ну тебя, дружище! – запротестовал Гаэтано Дердериан. – Не стоит меня недооценивать. Как я уже говорил, я хороший профессионал и сталкивался с множеством случаев, когда кто-то пытался инсценировать собственную смерть.

–Какого вы вообще несёте?! – возмутился однорукий, который, очевидно, не мог поверить своим ушам.

–Говорю вам, что изучил отчеты, присланные мне страховой компанией об этом взрыве и последующем затоплении той посудины в таких глубинах, что её невозможно достать. Потому-то я головой готов поручиться: ваш шурин, Херман Сантана, всё ещё жив.

–Вы что, с ума сошли?

–Ни капли. И я готов также поручиться, что именно он прикончил Матиаса Баррьера и ещё нескольких, кого считал виновными в смерти своей сестры и в том, что вы стали инвалидом.

–Да как вы смеете намекать на такое?! – всхлипнул бедный человек, к которому подошел сын, чтобы удержать – казалось, тот готов был броситься на гостя. – Херман был честным и замечательным человеком, неспособным причинить вред кому бы то ни было.

–Я так и думал, – признал тот, кто вывел его из себя. – Таких людей немало: честных, обычных или выдающихся, которые не причинили бы вреда ни мухи… пока не доведут их до предела. Хермана до такого состояния довели. И он отреагировал, как отреагировал бы любой из нас. Проблема в том, что он ошибся, и убил не того.

Виктор Бенавидес как будто вдруг осел в кресле, словно резко стал легче или меньше. Он поднял глаза на сына, как будто умоляя о какой-то моральной поддержке.

Юноша сжал его руку, поморщился и, словно с опаской, сказал:

–Если хочешь знать правду, мне и самому иногда приходила в голову мысль, что такое могло произойти… хоть я её всегда отбрасывал как абсурдную.

Отец уставился на него с открытым ртом.

–И на чём ты основывался?

–После покушения он был как безумный, обезумевший от смерти мамы. Ты ничего не замечал, потому что сам был в тяжёлом состоянии, но он клялся отомстить, не спал и был в ярости. – Он пожал плечами. – Думаю, напоминать тебе, каким становился дядя Херман, когда выходил из себя, не нужно.

–Признаю, бывал вспыльчив, с трудом приходил в себя… но всё же…

–На этот раз его невозможно было вразумить, – настаивал парень. – С ним нельзя было говорить, было страшно на него смотреть, казалось, что он сейчас лопнет от инсульта. Я не понимал, как такой спокойный и уравновешенный человек может так измениться, но это было именно так. А потом, вдруг, как ни в чём не бывало, он отправился на рыбалку – впервые за пять месяцев – и больше его никто не видел. Ни живым, ни мёртвым.

–Подозрительно, не находите? – снова вмешался бразилец. – У человека убили сестру, шурин в коме, компания в руинах… и он идёт на рыбалку, будто в отпуск.

–Может, он покончил с собой, – пробормотал инвалид, будто с трудом признавая это. – Не скрою, иногда я думал о такой возможности.

–Не оставив даже предсмертной записки?

–Это было в его духе.

–А как вам такая "манера": человек, согласно имеющимся у меня данным, в один прекрасный день продаёт всё своё имущество, включая патенты, и вместо того, чтобы отдать деньги своему инвалиду-шурину, пересылает их на секретный счёт в швейцарском банке. А через неделю – «самоубийство».

–Откуда вы всё это знаете?

–А зачем, по-вашему, я держу лучших следователей в каждой стране? – ответил он встречным вопросом. – Быть лучшим дорого стоит. Но стоит мне поднять трубку – куча умных людей тут же начинают шевелиться, чтобы дать мне нужную информацию. Хочете, скажу вам, кому и за сколько продал Херман Сантана свои дома, машины и патенты?

–Полагаю, не стоит.

–Он выручил чуть больше трёх миллионов евро. Этого хватило, чтобы получить новую личность и, возможно, сделать пластическую операцию. Теперь он где-то там, убивает не тех, кого следует.

–Господи, помилуй…

–И что самое худшее: если я его не найду, он убьёт Ромена Лакруа, единственный "грех" которого – доверие к другу детства, оказавшемуся змеёй.

–Матиас Баррьер?

–Покойный Матиас Баррьер.

–Сам нарвался.

Пернамбуканец решительно покачал головой:

–Разве что он действительно приказал убить Абдулла Шами – а это ещё надо выяснить – в остальном его максимум ждал тюремный срок, а не смерть за банальное присвоение и кражу патентов. Так что скажите: вы готовы помочь мне найти вашего шурина или позволите ему и дальше убивать невинных?

–А как я могу вам помочь?

–Не знаю.

–Ведь это вы тут умный.

–И рано или поздно я его найду. Но чем раньше, тем лучше. Прошу вас просто подумать, вспомнить что-нибудь, что может вывести меня на его след.

–А что с ним будет?

–Это уже не моя забота, – ответил тот совершенно спокойно. – Я не прокурор, не судья, и мне не платят за это. Моя задача – спасти жизнь клиента, получить деньги и молчать.

–Исповедь под адвокатской тайной? – с иронией спросил Бенавидес.

–Называйте как хотите. Напоминаю: я адвокат и имею право не разглашать информацию о клиентах.

–Но мой шурин никогда не был вашим клиентом.

–А вот вы можете им стать, – с лёгкой ухмылкой заметил тот. – Достаточно подписать бумагу, что я – ваш адвокат и представитель юридических интересов вашего «покойного» шурина. Тогда я буду обязан молчать о вас обоих.

Инвалид посмотрел на него с прищуром, будто оценивая:

–Вижу, вы всё продумали.

–Я же говорил: я хороший. Очень хороший. Вам стоит мне довериться.

–Я не очень в этом разбираюсь… – вмешался юноша, внимательно следивший за разговором. – Но думаю, он прав.

Отец задумался, осмотрел обоих, несколько раз кивнул и спросил:

–Что конкретно вы хотите?

–Для начала – дайте мне исследование по опреснительным установкам, которые могли бы заменить этот негодный водовод.

–Зачем вам это?

–Чтобы понять, не был ли кто-то ещё замешан в этой истории, кроме террористов, разумеется.

–Вы правда думаете, что какая-то испанская компания могла пойти на такое?

Бразилец посмотрел на него с упрёком:

–Напоминаю, вы же без колебаний предположили, что это могла быть французская компания. И кстати, у вас на кону не стояли 4–5 миллиардов долларов.

–Вот с этим не поспоришь. Что-нибудь ещё?

–Подписать контракт, в котором вы назначаете меня своим адвокатом. И подумать, как можно выйти на вашего шурина.

Виктор Бенавидес повернулся к сыну:

–Принеси это исследование, – попросил.

Тот ушёл в дом и вернулся с толстой папкой в синей обложке, которую передал бразильцу. Тот бегло её пролистал и встал, собираясь уходить.

–А теперь подумайте, – сказал он. – И помните: вы не предаёте своего шурина. Вы пытаетесь его спасти.

ГЛАВА 14

Исследование было подробным, тщательным и наглядно показывало, насколько нецелесообразны были миллиарды расходов на проект, результатом которого стала бы фактическая «сонная артерия», отдающая будущее трети страны в руки её заклятых врагов.

Разработчики грандиозного проекта, возможно, действовали из лучших побуждений, пытаясь решить вековую проблему нехватки воды в регионе. Но они не учли, что с момента начала проектирования терроризм стал одной из главных бед современности.

Погружённые в расчёты, озабоченные строительством водохранилищ и сохранением природы, специалисты упустили главное: угроза теперь – не отсутствие воды, а её возможное отравление.

Это как если бы хороший архитектор построил дом без дверей, когда в мире ещё не было воров. Но с их появлением, его обязанность – защищать жильцов.

Проект двух шуринов предусматривал распределённое водоснабжение, снижая риски. И, что любопытно, при минимально точных расчётах он ещё и стоил дешевле.

Вместо «дворца» строили «крепость» – что явно не нравилось тем самым «ворам», которые уже потирали руки в ожидании выгодных контрактов.

И уж точно – строительным компаниям, теряющим жирные куски утверждённого бюджета.

–У меня ощущение, что эта парочка не тем людям на хвост наступила, – наконец заметил бразилец.

Грегорио Хименес, сидевший по другую сторону стола в «Аквариусе», изучая карты и цифры, едва заметно кивнул:

–Слишком много интересов слишком важных людей, – подтвердил он на испанском, зная, что его поймут. – Влезли не туда, и вот результат.

–Они ведь хотели как лучше.

–А кому какое дело до благих намерений, когда на кону такие деньги? – пожал плечами он. – Будь я главой строительной компании, уверенным, что мне дадут контракт на 7 лет, а тут появляются самозванцы, срывающие дело… Да я бы взбесился.

–До такой степени, чтобы заложить бомбу?

–Зависит от того, кто именно этот президент.

–Тем не менее… —уточнил Гаэтано Дердериан—. Если бы я был террористом и увидел, что мои враги, похоже, решили сами отдаться мне в руки, но вдруг появляются какие-то самозванцы, пытающиеся мне помешать, я бы разозлился настолько, что заложил бы им бомбу в машину.

–Обе теории имеют право на существование, одна не хуже другой, —возразил испанец. —Факт в том, что бомба взорвалась, самозванцы стерты с лица земли, и вполне возможно, что эта злополучная «альтернатива» скоро будет забыта. Все стороны могут быть довольны.

–Странный это мир, в котором интересы тех, кто строит, и тех, кто разрушает, могут совпадать, —вынужден был заметить бразилец.

–Странный, безусловно.

–И как ты думаешь, какую позицию займет испанское правительство в этой ситуации?

–Как бы ни старались отдельные министры, как бы ни хотели они избежать того, чтобы история запомнила их как тех, кто допустил, чтобы каталонцы, арагонцы, валенсийцы, мурсийцы и альмерийцы стали вечными заложниками своих злейших врагов, – думаю, им этого не удастся.

–Почему?

–Потому что стоит помнить: все правительства, хорошие они или плохие, проходят, а интересы – остаются.

–Горькие слова, ей-Богу! Прямо-таки пронизаны пессимизмом.

–Реализм и пессимизм – кровные братья, – заметил Грегорио Хименес. —Особенно в Испании, где они обычно идут рука об руку.

–Ты-то знаешь это лучше меня, я ведь родился в Бразилии, где мы, наоборот, грешим излишним оптимизмом и воображением. В конце концов, вопрос о целесообразности переброски воды – это не моя война. Моя задача – найти нашего доброго друга Германа Сантану и не дать ему продолжать убивать невинных.

–А как ты собираешься это сделать, если не имеешь ни малейшего представления, где он, как его зовут, или как он выглядит, если он, к тому же, сделал пластическую операцию?

–На данный момент я знаю, где он находится. Или, по крайней мере, где он был в последнее время.

–Где?

–Там, где его возможные жертвы – в Париже. Наши люди уже его ищут, а мне сейчас нужно, чтобы ты подключил свои связи в Мадриде и попытался выяснить, кто мог предоставить ему новую личность. Мы знаем его возраст, рост, телосложение и приблизительную дату, когда он мог сделать заказ. Думаешь, этого достаточно?

–Надеюсь, да, —признал другой. —Не так уж много фальсификаторов, доступных тем, кто не из их круга.

–Сколько тебе нужно времени?

–Пару недель.

–Пусть будет одна.

–Тогда мне нужно немедленно приступить к делу.

–Здесь ты мне больше не нужен. Завтра я в последний раз навещу Бенавидеса – вдруг он вспомнит что-то полезное, а потом возьму первый же рейс в Париж.

Виктор Бенавидес оказался не слишком полезным, но его сын признался, что время от времени некая милая незнакомка звонит и интересуется здоровьем его отца.

–У неё лёгкий аргентинский, а может, уругвайский акцент, —заключил он.

–У Германа много лет была любовница в Чили, —сказал инвалид. —Возможно, это она.

–Как её звали?

–Мартина. Фамилию не помню. Более того, думаю, я её и не знал – если не ошибаюсь, она была замужем, и их связь была очень скрытной.

–Поищите в бумагах и телефонных книжках вашего зятя чилийский телефонный код. Если найдёте номер – дайте мне знать. Если он использует эту бывшую любовницу, чтобы узнать о вашем состоянии, возможно, она выведет нас на него.

–Сказать ей что-то, когда она снова позвонит?

–Ни в коем случае. Это его насторожит и, скорее всего, только всё испортит. —Пернамбуканец подошёл к телефону в углу и пробурчал: —Этот хлам просто доисторический! —Поменяйте его на модель, которая записывает номер звонящего. С небольшой удачей нам этого хватит.

Удача долго не приходила, но всё же пришла.

Однажды днём зазвонил телефон, и на новом аппарате высветился номер из Сантьяго-де-Чили.

Сын Виктора Бенавидеса тут же сообщил об этом Гаэтано Дердериану, который уже через пять минут связался со своим корреспондентом в Чили:

–Мне нужно знать, кому принадлежит этот номер, —сказал он. —И, главное, хочу знать, кому он звонит в Париже или кто звонит ему оттуда.

Ответ пришёл через два дня, но оказался в некотором роде разочарованием: номер, с которым происходили звонки, принадлежал пополняемому мобильному телефону, отследить который было практически невозможно.

На следующий день Гаэтано Дердериан ужинал с супругами Лакруа в их роскошной усадьбе на берегу Луары и, рассказав им всё, что ему удалось выяснить, закончил на пессимистичной ноте:

–Ситуация в каком-то смысле даже комична. Я знаю, кто совершил убийства, знаю, что он в Париже и даже мог бы поговорить с ним прямо сейчас. Но при этом я не знаю, как его зовут, где он живёт, как выглядит и чем занимается.

–Нет сомнений, что в этом случае технологии вас обошли, —с усмешкой отметил хозяин. —Но должен признать: вы проделали великолепную работу. Как вы думаете, сколько времени понадобится, чтобы его поймать?

–Без понятия. Но, поскольку по коду мы знаем, что он во Франции, мой совет – уехать за границу на время, чтобы не рисковать. Если он случайно последует за вами, из Чили нам сообщат, как только их номер примет звонок с другим префиксом.

–Хорошая идея.

–Пока он не заподозрит, что мы знаем его номер и номер его чилийской подруги, мы всегда будем знать, в какой он стране. Остальное – вопрос терпения.

–А полиция не может отследить его звонки по оператору? —спросила Наима Фонсека, с интересом выслушавшая длинное объяснение.

–Конечно, дорогая, —ответил её муж. —Но, по правде говоря, я предпочёл бы, чтобы полиция не вмешивалась, если это не абсолютно необходимо. Я хочу по возможности избежать того, чтобы дети Маттиаса, которых я видел новорожденными, узнали, что их отец был негодяем, а может, и убийцей. Мы все ему доверяли, и выставлять его память на всеобщее осуждение – бессмысленно.

–Ты хочешь сказать, что человек, убивший его, а возможно, и Клода Табернье, и ещё кого-то, может остаться безнаказанным?

–Никогда. Гарантирую. В тот день, когда мы узнаем, где он, кто-то тихо к нему наведается и сведёт счёты. Без шума. Ведь формально он давно мёртв.

В янтарных глазах женщины сверкнула вспышка гнева, когда она с явной горечью спросила:

–Так ты всегда решаешь свои дела?

–Нет, дорогая, —терпеливо ответил он. —Обычно я так не поступаю. Я вообще не веду таких дел. —Ромен Лакруа положил руку на её ладонь с выражением глубокой любви. —Ты ведь знаешь, что я не ангел. Часто мне приходится делать вещи, которыми я не горжусь. Но такой уж этот мир – либо ты, либо тебя. Клянусь, в это дело я влез против своей воли и хочу выбраться как можно тише.

–Отправив убийцу к несчастному, которого твой лучший друг и так уже разрушил до основания?

–Он его обманул, да. Но не более. И если каждый, кого кто-то обманет, начнёт мстить – стрелять, топить в Сене – то в мире высоких финансов никого не останется… —Теперь француз обратился к Дердериану: —Разве я не прав?

–Боюсь, что, к сожалению, правы. Хотя вам это должно быть известно лучше, чем мне. —Бразилец помолчал и добавил: —Однако я бы хотел попросить вас об одном.

–О чём?

–Позвольте мне поговорить с этим человеком до того, как его убьют.

–Зачем?

–Может быть, чтобы дать шанс тому, кого разорили, убили его единственную сестру и искалечили его лучшего друга.

–Но он всё равно остаётся угрозой. Никто мне не гарантирует, что он признает, что я тут ни при чём.

–Если он действительно умен – он поймёт свою ошибку, и всё закончится.

–А кто вернёт жизнь Маттиасу, Клоду Табернье или другим? —резко спросил француз. —Ты думаешь, это всё решается дружеским похлопыванием по плечу и просьбой остановиться? —Он сжал руку жены. —Ты так думаешь?

–Я предпочитаю вообще ничего не думать, —с горечью сказала она. —Когда мне было одиннадцать, и я жила в доме, где каждую ночь раздавались крики изнасилованных и зарезанных, я думала, что видела всё. Но теперь понимаю – нет. И что безопасный дом, прочный фундамент и решетки – ничто, если в игру вступает безмерная жадность. Ни Маттиасу не нужно было делать то, что он сделал, ни тебе – то, что ты делаешь. А теперь мы тут, едим чёрную икру и обсуждаем, стоит ли убить несчастного, которого даже не знаем.

–Прости меня.

–Простить бы я и рада. Я ведь искала покоя – и не нашла. И самое страшное – я ещё могла понять бедняков, которых на преступление толкает нищета и невежество. Но я не понимаю, как тех же самых преступлений совершают образованные и богатые.

–Ваша жена права! —необычно серьёзно заметил пернамбуканец. —По правде говоря, она всегда права.

–О, хватит, Дердериан, не трогайте мне нервы! —вскричал Ромен Лакруа, раздражённо ударив кулаком по столу. —Вы – два сапога пара, и вместе сведёте меня с ума. Всё, что нужно Наиме – это чтобы вы её подбодрили, и я боюсь, вы в конце концов поможете ей меня убрать. Знаете ли вы, что она всерьёз собирается убить меня, чтобы раздать моё состояние бедным?

–Она мне кое-что намекала.

–И что вы об этом думаете?

– Как идея – не плоха, хоть и рискованна. Не вижу, как можно осуществить это, не угодив за решётку.

– Рада это слышать, но пока что именно я вас наняла, прошу: если вам придёт в голову способ убить меня безнаказанно – скажите, чтобы я успела лишить вас наследства, прежде чем вы попытаетесь.

Наима Фонсека, слушавшая всё происходящее с видом полной отстранённости, протянула руку, достала из своей миниатюрной сумочки вырезку из газеты и начала читать спокойным голосом:

– «Президент Нигерии Олусегун Обасанджо подтвердил сегодня, что сто пятьдесят детей, незаконно перевозившихся на судне в направлении Габона с целью продажи в рабство, погибли, находясь в водах Западной Африки». – Она подняла взгляд и, уставившись на мужа, продолжила тем же монотонным тоном: – «В прошлом апреле проблема торговли детьми-рабами оказалась в центре внимания сотрудников ООН, которые установили, что детей продают семьи, не имеющие средств их кормить, и что в большинстве случаев они оказываются на плантациях какао в Габоне и Кот-д’Ивуаре, работая в нечеловеческих условиях, или вынуждены заниматься проституцией в разных странах континента и даже Европы». – Венесуэлка аккуратно сложила вырезку и почти агрессивно обратилась к мужу: – Что ты об этом думаешь?

– Что я уже знал, потому что, кажется, весь мир стремится мне об этом напомнить. И я признаю, что это настоящее варварство, за которое в какой-то мере мы все в ответе. – Он развёл руками, словно демонстрируя беспомощность. – Но я не понимаю, почему именно я должен за это расплачиваться жизнью.

– Потому что человек, способный тратить деньги на полную ерунду вроде пяти абсолютно одинаковых кабинетов в пяти разных концах света – якобы ради удобства, чтобы не вспоминать, где что лежит, – в мире, где публикуются такие новости, заслуживает, чтобы его пропустили через мясорубку и продали как начинку для ареп.

– Возможно, ты права, – неожиданно серьёзно ответил муж. – Но всё же я думаю, что не тебе следует превращать меня в фарш для ареп.

Красивая девушка громко фыркнула:

– Это самый тупой разговор в моей жизни! – пробурчала она. – Забудь обо мне.

– Я вот чего не понимаю, и простите, что вмешиваюсь, – неуверенно произнёс Гаэтано Дердериан, – зачем вы всё ещё вместе, если у вас настолько разное мировоззрение?

– Потому что, к несчастью, мы не умеем жить друг без друга, – быстро ответила она. – В этом идиоте мне нравится всё, кроме его навязчивой страсти к деньгам. Единственный способ выбросить его из головы – похоронить.

– А вот тут я тебя обскакал, – заметил муж. – Я уверен, что не забуду тебя даже если ты будешь десять лет под землёй. – Он сложил руки в жест «тайм-аут», как в баскетболе. – Предлагаю перемирие. Ты обещаешь, что в течение года не попытаешься меня убить, а я разрешаю превратить "Аквариус" в госпитальное судно и отвезти куда хочешь. И ещё разрешаю продать все свои драгоценности, чтобы покрыть расходы.

Венесуэлка нахмурилась, как будто оценивая заманчивое коммерческое предложение, театрально потёрла нос и наконец кивнула:

– Согласна, если дашь мне Ван Гога, если Дердериан его вернёт.

– Ты перегибаешь, – сказал муж и повернулся к бразильцу: – Кстати, когда вы мне вернёте Ван Гога?

– Надеюсь, в субботу он уже будет висеть в гостиной. Не волнуйтесь, мы его нашли и наблюдаем.

– Договорились, – сказал француз. – Если за неделю вы его вернёте – он Наиме. Если позже – оставляю себе. – Обратился к жене: – Договор?

– Договор. – Её прекрасные янтарные глаза впились в бразильца: – Предупреждаю, если подведёшь – отрежу тебе яйца.

– Вы сумасшедшие! – возмутился тот. – Абсолютно сумасшедшие! Но не волнуйтесь, обещаю, что в субботу этот проклятый холст будет у вас, хоть лично его украду.

– А я обещаю, что если сдержите слово – один из детских домов, построенных на эти деньги, будет носить ваше имя.

– А вот это уже перебор! – возмутился француз. – То есть ты собираешься построить детский дом на деньги из моего кармана, а назвать его именем человека, который просто украл у меня картину? Да чтоб тебя!

– Дорогой… – спокойно ответила жена, – если тебе так хочется, чтобы детский дом носил твоё имя – продай свою никчёмную гоночную команду, которая только расстраивает тебя, и построй его сам…

ГЛАВА 15

Эрика Фрайберг давно перешагнула сорокалетний рубеж, но всё ещё оставалась очень привлекательной женщиной – с длинными золотистыми волосами, собранными в элегантный пучок, невероятно голубыми глазами, утончёнными манерами и размеренной, тщательно выверенной речью. Так и подобает вдове посла, общавшейся с высшим светом европейской аристократии.

Давным-давно удалившись в свою роскошную виллу на берегу Женевского озера, неподалёку от Лозанны, она большую часть времени посвящала уходу за огромной оранжереей и знаменитой коллекцией репродукций известных картин, которую раз в неделю, по четвергам, могла увидеть публика.

В такие дни она покидала главный дом и полностью отдавалась уходу за розами, никому не позволяя мешать. Поэтому её неприятно удивило, когда, подняв голову, она увидела перед собой улыбающегося незнакомца.

– Что вы здесь делаете? – раздражённо спросила она. – Посетителям запрещено заходить через заднюю калитку.

– Знаю, – ответил он. – Но мне нужно было поговорить с вами наедине.

– О чём?

– О ваших картинах.

– Говорить особо не о чем, – сказала она, собираясь вернуться к работе. – Нравятся – хорошо, не нравятся – тоже не беда.

– Мне нравятся, – с обворожительной улыбкой признался Гаэтано Дердериан Гимараэш. – Полагаю, для многих они ничего не стоят, ведь это просто копии, но, по правде говоря, они великолепны. Иногда трудно поверить, что это не оригиналы.

– В таком случае советую вам насладиться ими снова. Через час выставка закроется, а как видите – у меня дел по горло.

– Как пожелаете. Но перед уходом хочу вас предупредить: как только посетители уйдут, появится бронированный грузовик. Увезут не ваши прекрасные репродукции, конечно, а полотна, спрятанные за ними.

Руки Эрики Фрайберг задрожали, тяжёлые садовые ножницы чуть не выпали, и, с трудом сглотнув, она прошептала:

– Что вы хотите этим сказать?

– У вас два варианта: первый – позвонить в полицию и попытаться объяснить, почему за каждой вашей «репродукцией» скрывается украденная где-то в мире ценнейшая оригинальная картина. Второй – продолжать спокойно ухаживать за розами, зная, что любимые «копии» останутся на месте и вы сможете любоваться ими до конца своих дней.

– А вы кто такой?

– Кто-то, кто не хочет, чтобы очаровательная дама провела десять лет за решёткой, если она пообещает больше не играть в Арсена Люпена.

– И что вы собираетесь делать с этими картинами?

– Вернуть их владельцам, конечно.

– А как я могу быть уверена?

Он достал из кармана визитку и положил её на горшок с розой:

– Вот моё имя и адрес. Если через неделю картины не окажутся на месте – зовите полицию.

– Гаэтано Дердериан Гимараэш… – произнесла она, опечаленно. – Господи. Не повезло. Я о вас слышала. Что заставило вас бросить шахматы?

– Стали скучными. И денег было мало.

– Жаль. Если бы вы стали чемпионом, я бы была счастлива ещё несколько лет.

– Всё равно вас бы рано или поздно разоблачили, – спокойно заметил он. – И, скорее всего, вели бы себя далеко не так «цивилизованно».

– Как вы меня нашли?

– Использовал метод, который часто даёт отличные результаты: искать там, где никто не ищет, потому что кажется слишком очевидно. – Он развёл руками, словно извиняясь. – Хотя очень помогло то, что я уже бывал в вашей галерее. И ещё вспомнил один случай, который чуть не свёл меня с ума. Один английский топ-менеджер украл у своей компании пять миллионов фунтов, и никто не мог доказать или найти деньги. Все искали чемодан с купюрами, но этот ублюдок обклеил ими потолок своей квартиры и закрасил сверху.

– Он бы испортил деньги.

– Краска была смываемая. А заводило его не то, чтобы тратить деньги, а то, чтобы лежать в кровати и знать, что они над головой. – Он покачал головой. – Вы мне его напоминаете. Почему вы это делали?

Элегантная дама, обретающая спокойствие по мере осознания, что в тюрьму её пока не отправят, пожала плечами:

– Мне было скучно. И раздражало, что искусство стало грязным бизнесом. Люди сегодня вкладываются в картины, как в коров или акции. Картины созданы, чтобы ими восхищаться, а не хранить в сейфах, как облигации. Если вы меня расследовали – вы должны знать, что я ни разу не украла ни в музее.

– Ни в церкви. Я знаю.

– Я выбирала частных владельцев, для которых эти картины были просто вложением.

– Именно поэтому я не собираюсь вас сдавать. Если позволите, признаюсь: вы невероятно умны. Некоторые ваши операции сами по себе произведения искусства.

– Спасибо. Но, надеюсь, вы понимаете, что сейчас ваши комплименты – слабое утешение.

– И что вы будете делать, раз больше не сможете придумывать кражи?

– Буду ухаживать за розами.

– Хотите присоединиться к моей команде?

Эрика Фрайберг с тревогой посмотрела на своего собеседника, словно опасаясь, что тот сошёл с ума, фыркнула, замотала головой, словно отгоняя совершенно безумную мысль, но вдруг спросила:

– А что делать-то?

– Ловить воров, разоблачать мошенников и сажать убийц… – На этот раз он улыбнулся во весь рот. – Всё это куда веселее, чем ухаживать за оранжереей. Уверяю вас, женщина с вашим уровнем, образованием и проницательностью прекрасно подошла бы мне.

– Вы так считаете?

– Я бы не предложил, если бы не был в этом уверен.

– Хорошо платят?

– Лучше, чем за кражу картин, которые вы всё равно не можете продать.

– Это верно, – признала она. – Должна признать, что это абсурдное увлечение уже начало доводить меня до разорения. Мой муж, царствие ему небесное, оставил мне хорошее состояние, но кража картин с каждым днём становилась всё дороже. – Её голубые глаза вспыхнули странной радостью. – Вы предлагаете мне стать чем-то вроде шпионки?

– Я бы сказал – частным детективом.

– И мне придётся с кем-то спать?

– Только если вам самой этого захочется.

– Это приятно. Вы знаете ресторан "Золотые Врата"?

– Нет.

– Лучший ресторан в округе. Пригласите меня на ужин – может, и уговорите.

– Считайте, что приглашены. А как же картины?

– А что вы хотите, чтобы я сказала? Забирайте их! Честное слово, вы снимаете с меня тяжёлую ношу. Я в последнее время жила в страхе, что их украдут или что пожар их уничтожит. У меня нет возможности обеспечить им надлежащую охрану.

– Договорились! Во сколько за вами заехать?

– В девять. Я сама закажу столик – хозяин мой друг.

Они поужинали, выпили, потанцевали и занялись любовью, как подростки, потому что, стоило ей выпить пару бокалов лишнего, как сдержанная и благовоспитанная вдова посла превращалась в пылкую, весёлую, растрёпанную блондинку, которая обожала валяться ночью в саду на траве и купаться нагишом в озере.

Утром она всхлипывала и украдкой вытирала слёзы, осматривая галерею и осознавая, что за считаные часы потеряла «плод многих лет упорного труда». Но она утешилась, выслушав от своего новоиспечённого и весьма удовлетворяющего любовника перечень множества возможностей применить свои признанные «организационные» способности.

– Миру не хватает воображения, а у тебя его хоть отбавляй. Так что начинай думать, как поймать убийцу, о котором мы знаем только номер мобильного, не зарегистрированного ни в одной базе.

– Расскажи мне всё поподробнее! – взмолилась она. – Прежде чем разрабатывать план, мне нужно знать все детали.

Они обедали в уютном павильоне у самой воды и наслаждались великолепным вином, которого, как оказалось, в доме было в избытке. За обедом Гаэтано Дердериан рассказал ей часть – но не всё – того, что удалось узнать за последние месяцы.

– Любопытно. Очень любопытно, – признала Эрика, доедая гигантское лимонное мороженое, к которому у неё была настоящая слабость. – Напоминает мне историю о призраке оперы.

– О ком?

– О «Призраке оперы». Ты не смотрел фильм? У композитора украли партитуру, которую он писал годами, и когда он попытался вернуть свои права, его сожгли, изуродовали, и он превратился в чудовище, обитавшее в подземельях парижской оперы.

– Ах да! Конечно! – признал бразилец. – Теперь вспомнил. Классика. Хотя, признаюсь, не замечал совпадений.

– Очевидно же. У твоего человека украли идею, разрушили ему жизнь, он даже вынужден был сменить лицо. Неудивительно, что он хочет отомстить, обрушив центральную люстру на головы ничего не подозревающих зрителей, наслаждающихся музыкой, которая на самом деле была украдена у него.

– Очень точное сравнение.

– Жизнь снова имитирует искусство! – с удовлетворением заявила вдова посла. – Это восхитительно! Настоящая жизнь дарит нам такие истории. С одной стороны – грандиозный «Река Мира», с другой – экологичная альтернатива опасному проекту по переброске воды. Две великолепные идеи, но их автору они принесли не славу и богатство, а изгнание и, как видно, побудили убивать. Я в восторге!

– А по-моему, в этом мало весёлого, – мрачно заметил её собеседник. – Это уже стоило жизни многим людям.

– Я знаю и сожалею. И, в первую очередь, мне жаль самого этого человека – он живёт в аду. Но его история – наглядный пример того, как мир перевернулся, и никто больше не знает, где север, а где юг.

– Слишком географично, – усмехнулся её спутник.

– Не шути так, – возразила Эрика. – Хотя когда я ворую картины или занимаюсь любовью, это не видно, но я глубоко верующая. И я помню, что, когда пал Берлинский мур, Папа сказал: мир больше не будет делиться на добрых и злых, а станет делиться на богатых и бедных. Он говорил, что треть человечества имеет доступ к богатству, а двум третьим этот доступ закрыт. И если раньше обездоленные обращались к коммунизму в поисках решения, то с его крахом образовалась пустота.

– С этим, как ни странно, я с Папой согласен, – признал нехотя Гаэтано.

– Он хотел, чтобы католическая церковь заняла это место, – продолжила она, игнорируя его реплику. – Но на деле ничего не получилось. Епископы и кардиналы больше заботятся о том, чтобы быть ближе к богатым, чем о бедных. Папа опасался, что те, у кого нет ничего и кто ничего не ждёт, рано или поздно выберут путь насилия. И теперь мы видим, что он был прав.

– Ты меня удивляешь, – признал он. – Я думал, твоя страсть ограничивается Ван Гогами, Рубенсами и Веласкесами.

– Напоминаю тебе, что почти двадцать лет я была замужем за дипломатом с исключительной культурой. Он многому меня научил. В том числе и тому, что, пока израильтяне не избавятся от прошлого и не начнут смотреть в будущее без обид, мира не будет.

– Не думаю, что их стоит винить за всё.

– Я их и не виню. Я просто говорю, что это один из множества проблемных узлов современности. Прошлое надо помнить, чтобы не повторять ошибок, но лучше не повторять его, чтобы не пришлось помнить.

Эрика нежно провела рукой по его щеке и добавила:

– А теперь давай сосредоточимся на главном: найти этого человека… Есть идеи?

– Есть одна. И, признаться, отчасти благодаря тебе.

– Это приятно. И что за идея?

– Если память мне не изменяет, призрак выходил из подземелья и показывался людям только тогда, когда в театре звучала его музыка.

– Этого я не помню.

– Постарайся! Разве не так было? Эти звуки манили его, словно магнит, возвращая в прошлое, когда он был ещё молодым и полным надежд, пока его не превратили в чудовище.

– Даже если так, – признала люксембурженка, теряясь в его размышлениях, – что это меняет?

– Многое. Ведь если жизнь иногда имитирует искусство, то и люди могут подражать персонажам.

– Похоже, я начинаю понимать. Какой у тебя план?

Когда Гаэтано Дердериан закончил его излагать, Эрика долго молчала, наблюдая, как по глади озера скользят парусники, и наконец кивнула несколько раз, сказав:

– У тебя извращённый ум.

– Не больше, чем у тебя. Я переворачиваю идеи, ты выжимаешь из них весь яд.

Женщина смешно сморщила нос:

– Это упрёк или комплимент?

– Зависит от ответа. Что для тебя важнее при краже картины – радость от успеха или угрызения совести?

– Угрызения совести? – возмутилась она. – О чём ты? Я бы ещё поняла угрызения за отнятый у ребёнка мяч или у нищего – хлеб. Но не за Рубенса у какого-то идиота, повесившего его в зале, чтобы все видели, как он «в жизни поднялся». А теперь хватит болтать – у нас впереди тяжёлая работа. Когда поднимется занавес, всё должно быть идеально.

Пятнадцать дней спустя парижские газеты сообщили, что в пятницу состоится церемония в память о трагически погибшем Маттиасе Барриере, авторе грандиозного проекта опреснения воды «Река Мира», реализуемого корпорацией «Акварио & Орион» в Иордании. Вход был свободным, а гости могли ознакомиться с работой системы с помощью гигантской макеты.

Эта макета, установленная в саду роскошного ресторана в Булонском лесу, была совершенна.

Почти десятиметровая в длину и пяти – в ширину, она с поразительной точностью воспроизводила пустынный пейзаж, Красное море, Акабу, Эйлат, разноцветные горы Вади-Рам и Мёртвое море. Лучшие художники-декораторы работали над ней день и ночь, используя чертежи и десятки аэрофотоснимков, присланных из Аммана.

Красноморская вода в макете была настоящей морской водой, вода Мёртвого моря – подлинным соляным раствором, а вода, выходившая из мембран обратного осмоса – настоящей пресной, которую приветливая стюардесса предлагала попробовать.

Около трёхсот человек – в основном инженеры и журналисты – слушали объяснения техника, прекрасно осведомлённого обо всех деталях процесса превращения морской воды в пресную. После комментариев и разъяснений на сцену поднялся второй вице-президент корпорации «Акварио & Орион», настроил микрофон и попросил тишины.

Постепенно шум стихал.

Когда можно было бы услышать даже жужжание мухи, он собрался начать речь, но его прервал приглушённый звон мобильного телефона.

Импровизированный ведущий церемонии скривился от явного недовольства и с видимым нетерпением ждал, пока владелец неуместного устройства – мужчина в тёмном пиджаке, сидящий в одном из последних рядов, – достанет его из кармана, чтобы поспешно отключить, пробормотав что-то невнятное.

После устранения помехи вице-президент извинился за вынужденное отсутствие Ромена Лакруа, сославшись на его срочную командировку, и произнёс краткую, но пылкую речь в память о Матиасе Баррьере – визионере, который сумел задумать и продвинуть до самой своей преждевременной смерти самый амбициозный инженерный проект последних лет.

По завершении короткой церемонии присутствующим предложили бокал вина, а также подарили каждому серебряный брелок и роскошно изданную книгу, подчёркивающую значимость недооценённого «Реки Мира» для будущего Ближнего Востока.

Через пятнадцать минут тот самый человек в тёмном пиджаке, у которого не вовремя зазвонил телефон, неторопливо направился к террасе ближайшего кафе, заказал кофе и сосредоточился на разглядывании подаренной книги, на первой странице которой красовалась фотография расслабленного и улыбающегося Матиаса Баррьеры.

Вскоре он, похоже, заметил, что рядом с ним стоит не официант, и, повернув голову, взглянул на незнакомца, который, судя по всему, с большим интересом разглядывал книгу у него за плечом.

На его немой и отчасти раздражённый взгляд с вопросом тот спросил:

– Что чувствуешь, когда видишь, как мерзавец занимает место, которое по праву должно принадлежать тебе?

– Простите? – переспросил он растерянно. – Что вы сказали?

– Я спрашиваю, что вы чувствуете, глядя на фотографию вора там, где должна быть ваша собственная?

– Понятия не имею, о чём вы говорите, – спокойно ответил мужчина в тёмном пиджаке.

Гаэтано Дердерян сел напротив, даже не спросив разрешения.

– Знаете вы. Эта «Река Мира» – ваше изобретение. Но вам придётся смириться с очевидным фактом: подлецы её у вас украли.

– Вы сумасшедший.

–Был бы, если бы не был уверен, что сижу напротив якобы погибшего – и официально не признанного – создателя грандиозного проекта опреснения воды с помощью естественного давления, не потребляющего энергии, так как использует глубокую впадину Мёртвого моря.

Его собеседник подождал, пока официант, только что принёсший кофе, удалится, достал из кармана маленькую таблетку и начал медленно размешивать её в чашке с удивительной неторопливостью.

Когда показалось, что он больше ничего не скажет, он хрипло спросил:

– Как вы меня нашли?

– С большим терпением, немалыми усилиями, каплей удачи – и телефонным номером. – Мартина?

Бразилец кивнул.

– Ваша хорошая подруга Мартина Асеведо, именно так. Но можете быть спокойны: она вас не предала, хотя именно по записям с её счёта нам и удалось выяснить номер, который вы носите в кармане.

– И вы устроили весь этот спектакль, всё это представление только ради того, чтобы меня поймать? – На немой кивок он скривился и сказал: – Какая глупость! Достаточно было бы просто позвонить, и я бы ответил на всё, что вам нужно знать.

– Не смешите меня! Что бы вы сказали, если бы вам позвонили и незнакомый голос сообщил, что вас нашли, но не знают ни вашего имени, ни адреса, ни как вы выглядите?

– Я бы сказал, что меня зовут Роберт Бальтез, я живу на проспекте Вооружённых Сил, а выгляжу совершенно обычно – вполне типично для мужчины моего возраста.

– И что бы вы сделали потом? – поинтересовался бразилец. – Сбежали бы?

– Ни в коем случае! – возмущённо ответил испанец, поднося чашку к губам. – Я бы поступил так же, как сейчас: пил бы кофе.

– Даже зная, что вас могут обвинить в нескольких убийствах?

– Именно поэтому.

– Вы хотите сказать, что не совершали тех убийств, в которых я вас подозреваю?

– Вовсе нет, – с поразительным спокойствием ответил он. – Конечно, совершал. Признаю: я продал всё, что у меня было, инсценировал собственную смерть, сделал операцию, сменил личность, приехал в Париж, купил компанию, обслуживавшую офисы корпорации «Акуарио & Орион», и таким образом получил ключи от всех их дверей.

– Очень хитро! – признал Гаэтано Дердерян. – Значит, через уборщиков, которые на самом деле работали на вас, вы имели доступ ко всему зданию и могли даже вмешиваться в их IT-системы?

– Вижу, вы всё поняли с первого раза. Люди слишком часто забывают, что самый прямой путь – самый короткий и быстрый. Иногда я надевал комбинезон своей фирмы и прогуливался по Елисейским полям, «проверяя» работу сотрудников. Так я узнал все секреты тех, кто меня разорил.

– Сомневаюсь, – с уверенностью сказал бразилец. – По крайней мере, два секрета вы не знаете. И оба касаются вас.

– Какие?

– Во-первых, президент корпорации Ромен Лакруа никогда не знал о грязной подставе, которую подготовил вам Матиас Баррьера. Если бы знал, он бы этого не допустил.

– Не верю. Но это уже неважно. А второй?

– Бомбу, убившую вашу сестру и сделавшую вашего шурина инвалидом, не закладывал никто из корпорации.

– Что?! – воскликнул он с недоверием. – Кто же тогда!?

– Террористы.

– Террористы?! – повторил он в полном изумлении. – Вы спятили! Что им до меня?

– Гораздо больше, чем вы думаете.

– Почему? Я никогда не лез в политику.

– Чтобы «влезть в политику», не обязательно быть политиком, – заметил Дердерян, всё больше захватывая инициативу. – Достаточно, чтобы ваши интересы пересеклись или мешали интересам политика или его друзей. Это и была ваша первая ошибка.

– Объяснитесь!

– Не нужно. Вы поймёте, если задумаетесь: какой вред вы с Виктором могли нанести могущественной корпорации, просто подав иск, который вряд ли бы прошёл – у них армия юристов, знающих все лазейки.

– Мало вреда, действительно, – признал тот. – Я сто раз это говорил Виктору, но он настаивал, что мы должны использовать все законные пути. Когда я злюсь, становлюсь опасным, но он всегда сдерживал меня.

– Да, слышал о вашем характере, – сказал бразилец. – Но продолжим. Я уверен: если бы вы продолжили судиться, вам бы предложили незначительную компенсацию, чтобы вы замолчали. – Он указал пальцем на собеседника. – Но задумайтесь, какой огромный вред вы нанесли, предложив разумную альтернативу спорному и безумно дорогому проекту переброски вод Эбро, на который уже выделен миллиардный бюджет.

«Покойный» Херман Сантана допил кофе, отложил ложку, достал сигарету и, когда зажигал её, стало заметно, как дрожат его руки.

Он выдохнул струю дыма, тяжело вдохнул и прошептал:

– Хотите сказать, что причина всех бед была не в Иордании, а в Испании?

– Примерно так…

– И что всё, что я сделал, было глупостью?

– Примерно так…

– И что я убил не того?

– Примерно так…

– Боже мой… А у вас есть доказательства?

Гаэтано Дердерян достал из внутреннего кармана аккуратно сложенные листы и положил на стол:

– Вот. Соглашение, которое Баррьера собирался вам предложить, если бы вы продолжали «шуметь». У корпорации «Акуарио & Орион» никогда не было намерения покушаться на вашу жизнь.

Испанец быстро пролистал документы и положил их обратно, но Дердерян настоял:

– Возьмите время, чтобы их изучить. Гарантирую: они подлинные.

– Время – это единственное, чего у меня нет, мой друг, – странно ответил он. – Поэтому я приму на веру, что вы честный человек и говорите правду. – Он медленно затянулся и сощурился: – Однажды друг сказал мне: «Если хочешь оценить успех или провал своих изобретений, не спрашивай, кому они принесут пользу. Спроси, кому навредят – и именно от силы этих людей будет зависеть, выживут твои идеи или нет.»

– Несомненно, ваш друг был умным и здравомыслящим человеком.

– Так и есть. Но я не послушал его. Изобретал то, что вредило банкам, строительным компаниям, и, похоже, даже террористам.

– Говоря о террористах, не стоит ограничиваться одной группой. Это могли быть и исламские радикалы, требующие освобождения своего лидера, или обычные шантажисты, которых собирались угостить деликатесом.

Вдруг, почти без связи с предыдущим, мужчина в пиджаке поднял взгляд от чашки и спросил:

– Вы читали дона Мигеля де Унамуно?

– Что-то читал. Не слишком много, признаюсь.

– Он был великим мыслителем, говорил много важного, о чём сегодня почти никто не помнит. Но однажды он, похоже, сказал глупость: «Пусть изобретают они!» – и это единственная его фраза, которую мои соотечественники повторяют чуть ли не ежедневно. Потому что она лучше всего выражает презрение ко всему новому, чего они не понимают. – Он улыбнулся с бесконечной грустью. – Похоже, я родился не в то время и не в той стране. А потому и умер в не той стране и не в то время.

– Что вы имеете в виду?

–Предполагаю, что для изобретателя всегда лучше быть французом и умереть в Испании, чем быть испанцем и умереть во Франции… – Он достал из кармана паспорт Европейского экономического сообщества и положил его рядом с чашкой кофе. – Заберите его! – взмолился он. – Это единственная зацепка, которая может помочь полиции узнать мою настоящую личность, и всё, о чём я прошу, – чтобы мир продолжал верить, что Херман Сантана погиб в результате несчастного случая в открытом море. Это будет гораздо благороднее, чем быть найденным отравленным, с другим лицом и фальшивыми документами, в каком-то затерянном баре в Булонском лесу.

Гаэтано Дердериан Гимарайнш вздрогнул и вдруг, казалось, осознал настоящую причину той тревожной опасности, которую он ощущал уже несколько минут. Он кивком указал на чашку кофе и почти с жалобой спросил:

–Вы хотите сказать, что та таблетка была не сахарин?

–Нет, не была, – ответил испанец как бы между прочим. – Через несколько минут всё закончится – спокойно и без боли.

–Вы думали, что…?

–Не беспокойтесь, – успокоил он. – Это не ваша вина. Я всегда был готов к тому, что меня раскроют, но теперь, зная правду, – тем более. Возможно, я смог бы пережить долгий срок за убийства, совершённые из жажды мести, но не думаю, что вынес бы осознание того, что убивал просто по глупости.

–Вы слишком строги к себе.

–Если не буду сейчас, когда мне осталось всего несколько минут жизни, то когда ещё? – парировал Херман Сантана, сделав выразительный жест в сторону конца аллеи. – А теперь вам лучше уйти.

–Меня не пугает вид смерти.

–Я и не думаю. Но ни вам, ни мне не стоит быть замешанными в столь неприятном деле, требующем слишком много объяснений. Всё, чего я хочу – стать анонимным трупом на анонимной могиле на анонимном кладбище.

Бледность лица собеседника дала понять Гаэтано Дердериану, что он ничего уже не сможет сделать. Он лишь выпрямился и не спеша собрал документы и паспорт.

–Вы хотите, чтобы я рассказал правду вашему шурину? – спросил он.

–Нет, прошу! Пусть лучше думает, что я был хорошим парнем, неспособным причинить вред, хоть иногда и проявлял ужасный характер.

–Жаль, что не довелось познакомиться с вами при других обстоятельствах.

Сантана одарил его блаженной улыбкой, как будто уже начинал терять контроль над собой:

–Не думайте так, – прошептал он едва слышно. – В обычных обстоятельствах я был ужасно скучен – говорил только о физике, химии, математике и прочей ерунде. Настоящий зануда! Прошу вас! – снова взмолился он. – Уходите уже к чёрту, всё заканчивается!

Бразилец лёгким движением попрощался и пошёл прочь, туда, где на скамейке примерно в трёхстах метрах ждала Эрика Фрайберг. Он сел рядом с ней, и они остались неподвижны, держась за руки.

Сентябрьский вечер был приятным, парк оживлённым – дети играли, собаки бегали, люди разговаривали. Прошло несколько долгих минут, прежде чем человек, только что затушивший сигарету, склонил голову, будто заснул.

Пара, наблюдавшая за ним, ушла, скрывшись среди деревьев. И тогда Гаэтано Дердериан с горечью сказал:

–Вот один из тех дней, когда накатывает ощущение, что я выбрал чертовски дерьмовую работу.

ГЛАВА 16

На следующее утро один из частных самолётов корпорации «Аквариус & Орион» доставил Гаэтано Дердериана в Нью-Йорк, где супруги Лакруа ждали его на ужин на террасе своего нового апартамента – огромного застеклённого дуплекса с видом на Центральный парк.

Хозяин выглядел счастливым и расслабленным, довольным не только новым роскошным жильём, возвращённой ценнейшей картиной или тем, что угрожавший ему человек исчез навсегда, но главным образом – тем, что на следующий день он должен был подписать один из самых важных контрактов в своей жизни.

–«Твёрдая нефть», – прошептал он на десерте, оглядываясь по сторонам, будто кто-то мог его подслушать даже в его собственном доме. – Большой бизнес будущего.

–«Твёрдая нефть»? – почти так же тихо переспросил озадаченный бразилец. – Что это? Что-то вроде асфальта?

–Вовсе нет. Это как формуемый пластик: не пачкает, не растворяется. Сырой нефти из скважины придают особый химический процесс, превращая её в подобие резины, которую можно перевозить как обычный груз – она даже не воспламеняется легко. Потом, в пункте назначения, процесс обращается вспять, и нефть восстанавливает все свои природные свойства.

–И зачем это нужно?

–Чтобы избежать разливов нефти, загрязнения рек и пляжей. Если судно затонет, твёрдая нефть всплывёт, как кусок дерева, не выделяя ни одной загрязняющей частицы – её можно собрать, как бревно. Не нужны больше гигантские танкеры, длинные трубопроводы и автоцистерны – всё можно перевозить на поездах или грузовиках.

–Звучит интересно, – признал Гаэтано после короткой паузы. – Особенно с экологической точки зрения.

–Вот в этом и вся суть! – с жаром подтвердил француз. – Больше никаких загрязнений! Ни мёртвых морских птиц, ни рыб, ни тюленей! Ни танкеров на мели! Ни чёрных, вонючих пляжей!

–А как этого добиться?

–Посредством довольно сложного электрохимического процесса, пока что очень дорогого. Но я уверен, что нам удастся удешевить его настолько, что он станет рентабельным. Тогда ни одна бочка не будет перемещена без предварительной «солидификации».

Наима Фонсека решила вмешаться, её голос ясно выражал скепсис:

–Проблема в том, что сейчас баррель нефти стоит 28 долларов, а затвердевание – более двадцати. Честно, дорогой, я сомневаюсь, что когда-либо удастся снизить эти расходы даже наполовину. Я согласна, что этим нужно заниматься, но это дело правительств, а не частных компаний. Мне кажется, ты можешь потерять на этом всё.

–Ты меня не особенно подбодрила.

–Разумеется, нет. Но это твои деньги, и я предпочту, чтобы ты тратил их на это, чем на гоночные машины или футболистов. Но мне было бы больно видеть, как чрезмерные амбиции затуманивают твой разум. Нефтяные компании вложили колоссальные суммы в системы, приносящие им огромные прибыли, и вряд ли позволят какому-то новичку раскачать лодку под предлогом заботы об экологии. Им на экологию наплевать. Пока они не окупят до последнего цента всё вложенное в танкеры и трубопроводы, они тебя не подпустят.

Ромен Лакруа обратился к гостю:

–А вы что думаете?

–Не знаю. Сколько нужно вложить?

–Около пятисот миллионов.

Гаэтано громко присвистнул:

–Пятьсот миллионов долларов! – не удержался он. – И на что всё это пойдёт?

–На строительство особой нефтехимической установки.

–Это три года стройки, ещё столько же на исследования, шесть – на коммерциализацию, и пятнадцать-двадцать – на преодоление сопротивления нефтяников. – Он почти шутливо подсчитал пальцами и заключил: – С удачей вы станете самым богатым старичком на планете.

–Меня бы удивило, если бы вы снова не встали на сторону Наимы, – с досадой сказал хозяин. – Ну и парочка вы!

–Не поймите меня неправильно, – поспешил сказать гость. – Идея мне нравится, и я считаю, что она необходима человечеству. Вы, как влиятельный предприниматель, должны её поддержать – морально и материально. Но не ради прибыли, а как вклад в улучшение жизни тех, кто дал вам всё, что вы имеете.

–То, что Гаэтано пытается сказать тебе, очень дипломатично, – уточнила придирчивая венесуэлка, – это что тебе пора сделать что-то для других, не думая о выгоде.

–Вот зачем ты мне нужна, дорогая, – улыбнулся он примирительно. – Чтобы превращать шикарную яхту в нелепый передвижной медпункт. Но давайте сменим тему. Всё, что мне сейчас нужно, – это чтобы наш друг гарантировал мне спокойствие.

–Что касается Хермана Сантаны и его угроз – несомненно, – уверил его бразилец. – Как ни странно, он действовал в одиночку. Он не был как Матиас Баррьер, который всё усложнил, и из-за которого пострадало множество невиновных даже после его смерти.

–Вот уж накрутил – будь здоров!

Гаэтано потянулся за бутылкой коньяка в центре стола, налил себе и отпил с явным удовольствием:

–Это, пожалуй, одна из самых удивительных вещей, которые я усвоил в этом деле, – сказал он немного погодя. – Я понял, насколько мы не склонны оценивать последствия поступков тех, кто уже мёртв, будто с их смертью всё заканчивается.

–Да чтоб мне сгореть, если я тебя понял! – возмутился миллиардер. – Всегда знал: мы живём в мире, построенном мертвецами, и по законам, придуманных легионами покойников. Разве не так?

–Так. Но в случае с Абдулом Шами я впервые столкнулся с тем, что его убийца тоже был мёртв, и само это знание сгладило ужасающий характер поступка. Будто я частично оправдывал Матиаса Баррьера – не потому, что его поступок не заслуживал осуждения, а потому что смерть как будто частично искупила его вину.

–Я всё ещё ничего не понял, но спорить не хочу, – прервал француз и резко встал, охваченный внезапной и непонятной поспешностью. – Мне нужно сделать пару звонков и посоветоваться с подушкой – ввязываться ли мне завтра в сделку на 500 миллионов долларов. – Он подмигнул с лукавством. – Оставляю вас заговорничать, но помните: жду вас завтра в девять у себя в офисе. Хочу уладить наши счета до совета директоров.

Он поцеловал жену в шею, ласково взъерошил ей волосы и стремительно исчез, из-за чего венесуэлке ничего не оставалось, как улыбнуться и покачать головой, словно ей трудно было поверить в происходящее:

– На самом деле, ему просто ужасно хочется в туалет, но в некоторых вещах он такой ребёнок, такой «пендэхо» или «сифрино», что не в состоянии признать, будто человек его социального положения может иметь физиологические потребности. Поверите ли, за всё время, что мы женаты, я ни разу не видела, чтобы он заходил или выходил из ванной комнаты? Это же нелепо!

– Но всё равно вы его уважаете и восхищаетесь им.

Красивая женщина на несколько секунд задумалась, нахмурилась и уверенно покачала головой:

– Я его люблю и уважаю, да – уточнила она. – Но не восхищаюсь им, потому что с каждым днём он всё больше и больше стремится утонуть в океане денег. Он очень хороший человек и талантлив, признаю, но когда столько таланта направлено исключительно на то, чтобы раздувать банковские счета ради простой радости видеть там больше нулей, достоинство превращается в недостаток. В его случае, ещё один ноль – это всего лишь ноль. То есть: ничто! – Она обвела рукой всё, что их окружало, и на исключительный пейзаж, раскинувшийся перед ними, добавив с жалобным тоном: – У нас восемь домов в восьми точках мира, и каждый – дороже другого. Некоторые, как вам известно, – настоящие музеи или дворцы, но я вам гарантирую: я до сих пор не нашла ни одного, который могла бы назвать настоящим домом.

– Понимаю, что вы чувствуете, потому что со мной происходит нечто подобное, – признался бразилец. – У меня есть офисы и апартаменты здесь, в Нью-Йорке, в Лондоне и в Рио-де-Жанейро, но в мой настоящий дом в Пернамбуку я не возвращался уже десять лет.

– Часто я чувствую себя как заезжий балаганщик, который кочует из деревни в деревню, торгуя мулами, стрелковыми аттракционами или поношенной одеждой, – сказала она. – И бьюсь об заклад: если завтра Ромен решит подписать контракт и ему понадобится ликвидность, то послезавтра он оставит на улице работников телефонной компании в Греции или фабрики мебели в Таиланде. – Она тяжело вздохнула. – Мне всё труднее принимать тот факт, что я соучастница таких несправедливостей.

– Вы не соучастница. Вы лишь свидетель.

– Каждый свидетель, который может предотвратить преступление, но не делает этого, в конечном счёте становится соучастником. А я могу его предотвратить.

– Как? – с недоверием спросил собеседник, заметив, как венесуэлка наливает себе большой стакан рома и выпивает его залпом. – Убив его? Это не выход, и вы это знаете. Так же, как не выход – разрушать себе печень. С каких пор вы так пьёте?

– С тех пор как решила развестись с мужчиной, которого люблю и который, я уверена, меня обожает, – из-за жалкой проблемы, связанной с деньгами. Слишком большими деньгами!

– Это одно из самых глупых решений, которые может принять человек.

– Но именно его я и приму. Все твердят: «Истина сделает нас свободными», но это ложь. Существует множество лжи и только одна правда. Укрываясь во лжи, мы всегда можем заменить одну ложь на другую, но спрятавшись за правдой, мы становимся её рабами, потому что она не допускает компромиссов. А моя правда такова: я ненавижу жить таким образом!

– Вы скучаете по своему «ранчито» в Каракасе?

– Нет! Конечно, нет! Но я уже как-то говорила вам, что иногда мне снится, будто я стою на углу авениды Урданета, и, как бы странно это ни звучало, такой сон меня успокаивает, потому что хотя бы в те моменты я знаю, где нахожусь. Завтра днём мы летим в Вашингтон на приём в шведском посольстве, на следующий день – в Лас-Вегас, потому что Ромен хочет купить казино, потом – в Лос-Анджелес, где он со-продюсирует фильм, и если повезёт, проведём выходные в Гонолулу, прежде чем отправиться в Японию.

– Ух ты! Какой ритм!

– Вам и не снилось! И, разумеется, на каждый ужин или приём я должна быть в новом платье от топового дизайнера, как подобает жене Ромена Лакруа. Вы представляете, насколько это тяжело – выбирать каждый день платье, если тебе на самом деле нравятся джинсы и свободные футболки? Иногда я чувствую себя как тот китайский вазон в прихожей: ему почти три тысячи лет, он стоит целое состояние, но никто не замечает, какой он красивый – все смотрят только на цветы, которые в него каждый день вставляют, и которые стоят не больше двадцати долларов. Зачем мы тогда потратили на вазу столько денег, если стеклянная ваза справилась бы с той же задачей?

– Вы меня сбиваете с толку! Подавляющее большинство женщин, которых я знаю, мечтали бы надевать новое платье каждый вечер.

– Зная, что на себе носят ужин для сотни детей? – почти агрессивно спросила венесуэлка. – Сочувствую вам, раз вы окружены женщинами, которые ничего не стоят.

Гаэтано Дердерян встал, отодвинул бутылку рома, которую она снова собиралась налить, и с ней в руке подошёл к окну, чтобы полюбоваться великолепием освещённого города.

– Вот это да! – воскликнул он. – Вы действительно умеете ранить. Я уважаю ваше мнение, но не разделяю его, потому что благодаря той жизни, которую ваш муж заставляет вас вести, и которая, надо признать, не так уж и плоха, у вас теперь есть плавучая амбулатория и деньги на реализацию ваших проектов помощи нуждающимся. – Он посмотрел на неё уже не с вожделением, как раньше, когда видел в ней просто красивую и сексуальную женщину, а как на нечто уникальное, чья внутренняя красота затмевала любую внешнюю. – Считайте это своим долгом и старайтесь выудить у Ромена как можно больше денег. Он без ума от вас, и, кроме того, щедрый человек, даст вам всё, что попросите.

– Я не воровка, – ответила она с той самой улыбкой, от которой становилась совершенно неотразимой. – Возможно, однажды я стану убийцей, но я не способна украсть ни у кого. Даже у этого дурачка, с которым сплю, и который не имеет ни малейшего понятия о размере своего астрономического состояния.

– Красть у богатых, чтобы отдать бедным, никогда не считалось преступлением. Что, я вам напоминаю Робин Гуда? Налейте мне!

– Нет!

– Но я же у себя дома! В одном из своих домов.

– Даже так, – ответил бразилец, пряча бутылку за спину, – вы уже выпили слишком много, а мне нужно, чтобы вы слушали внимательно. Если вы пообещаете, что не разведётесь, я обещаю найти способ дать вам доступ к огромным суммам денег для строительства тысяч детских домов и больниц, не «обворовывая» при этом вашего мужа. У меня отличная команда налоговых консультантов, и я вас уверяю…

– Не продолжайте! – перебила его Наима Фонсека, подняв руку в однозначном жесте. – Я верю, что вы способны на это, но боюсь, вы меня не поняли. Я больше не хочу учиться и учиться тому, что мне уже почти не пригодится, и ждать, пока Ромен закончит свои встречи и пришлёт за мной машину, чтобы мы поехали на ужин с людьми, с которыми у меня нет ничего общего. Мужчины только и мечтают затащить меня в постель, а женщины меня ненавидят. У меня нет друзей, только преподаватели, и я чувствую себя как медаль, которую кто-то надевает, выходя в свет. Нет! – уверенно закончила она. – Я поняла, что с каждым днём всё чаще прибегаю к рому, и уверена: либо я разведусь, либо закончу как мой отец – алкоголичкой.

ГЛАВА 17

Над широким каменным сводом просторных ворот возвышался большой рельефный герб, и оттуда гравийная дорожка, пролегающая между рядом берёз, вела прямо к крыльцу самого большого из современных зданий, разбросанных по десятку гектаров лугов и рощ, сквозь которые извивался ручей с кристально чистой водой.

Это просторное место выглядело как райский уголок, и вновь прибывшему показалось, что он действительно достиг самого порога рая в тот самый момент, когда, выйдя из машины, увидел неповторимое лицо Наимы Фонсеки, радостно улыбавшейся и протянувшей ему руки в спонтанном проявлении искренней привязанности.

– Ты наконец-то здесь! – воскликнула она с воодушевлением. – Как же я рада тебя видеть!

Она выглядела стройнее, но при этом заметно загорела, и, хотя была одета всего лишь в джинсы и свободную блузу, по-прежнему оставалась безусловно исключительной женщиной.

Её глаза сияли ярче, чем когда-либо, в каждом её движении ощущался восторг, и когда она взяла бразильца под руку и мягко подтолкнула его, приглашая пройтись по территории, которой вполне могла гордиться, в её голосе звучала живость, совершенно нехарактерная для той женщины, которая как-то призналась ему ночью, что боится однажды стать алкоголичкой.

Гаэтано Дердериану вдруг показалось, что мир закружился у него перед глазами.

Деревья казались зелёнее, трава – свежее, небо – ярче, воздух – ароматнее, лишь потому что всё это находилось рядом с женщиной, с которой он однажды познакомился в небольшом зале великолепного дворца на берегу Луары.

Тон её голоса – спокойный и опьяняющий – лишь немного омрачался, когда всплывал горький образ её мужа, которого, казалось, она хранила в памяти не столько как мужчину, с которым делила постель столько лет, сколько как друга, товарища, почти как брата – жестоко, преждевременно и несправедливо ушедшего из жизни.

– Больше всего меня продолжает мучить, – сказала она, когда спустя некоторое время они сели на каменную скамью в круглой беседке, с которой открывался вид на большую часть окружающего пейзажа, – то, что мне так и не удалось вернуть его тело. Нет ни могилы, к которой можно было бы прийти и положить цветы, ни красивого места, где рассеяли бы его прах.

– Это, без сомнения, была одна из самых тяжёлых трагедий того дня, – признал пернамбуканец. – Каждый человек в состоянии, пусть даже с трудом, смириться с исчезновением любимого, но никто не может смириться с тем, что он исчез бесследно. У меня есть друг, который до сих пор убеждён, что однажды его дочь возникнет из ниоткуда, снова материализуется и обнимет его.

– Иногда я представляю себе Ромена, сидящего за своим огромным эбеновым столом в том кабинете, таком же, как и все его другие, но с видом на Манхэттен, – как он сначала с любопытством, затем с недоверием, а потом уже с ужасом смотрел, как прямо на него летит огромный самолёт, и всё, о чём я могу тогда думать – вспоминал ли он обо мне в эти последние мгновения?

– Уверен, он держался за твой образ как за единственную спасительную соломинку.

– Самое странное, – сказала венесуэлка с лёгкой горькой усмешкой, – в том, что не я спасла его, а он спас меня. Жестоко это признавать, но именно его смерть позволила мне найти свой настоящий путь.

– Это неправда, и ты это знаешь, – возразил Гаэтано Дердериан с полной уверенностью. – Ты нашла свой путь ещё раньше, просто Ромен не позволял тебе по нему идти. Твой путь – тот, по которому ты сейчас идёшь, и лучшее тому доказательство – ты совершенно счастлива.

– Ты даже не представляешь, насколько!

– Сколько у тебя ребят?

– Здесь? На сегодня – триста двенадцать.

– А всего?

– С учётом всех домов во всех странах? – уточнила она. – Примерно две тысячи. Число постоянно меняется, потому что кто-то уходит, кто-то приходит – в зависимости от того, насколько легко им удаётся адаптироваться, а это не всегда просто.

– Много проблем?

– Несравненно меньше, чем радостей. Когда ты видишь, как к тебе приходит бедное существо – голодное, в лохмотьях, испуганное, недоверчивое, а часто даже жестокое, потому что в жизни оно знало только нищету и насилие, – а спустя всего несколько месяцев ты видишь, как оно смеётся, учится читать, репетирует театральную сцену или скачет от счастья, забив мяч в последние секунды матча, – ты понимаешь, что картошка с мясом в их компании вкуснее, чем лучший чёрный икряной ужин в посольстве России.

– Я могу себе это представить. Но вот чего не понимаю – как тебе удаётся справляться со всем этим?

– Заслуга не моя, – ответила она с легкой ироничной усмешкой. – Это заслуга Ромена, который сумел заработать столько денег, что даже две тысячи обжор не в состоянии их проесть. Часть своей доли в наследстве я потратила на строительство приютов, а другую вложила так, чтобы проценты покрывали все расходы. Только продажей картин я смогла построить те три корпуса.

– А дома ты тоже продала?

Венесуэлка кивнула.

– Меня ничто с ними не связывало, потому что меня вообще ничто никогда ни с чем не связывало. Я терпеть не могу вещи. Наверное, потому, что в детстве стекло витрины отделяло меня от желанных предметов, которых у меня никогда не было. Я научилась их презирать, и теперь проявить к ним привязанность – значит предать саму себя.

– Со временем люди меняются, – заметил пернамбуканец. – И даже стараются преодолеть своё прошлое, каким бы тяжелым оно ни было.

– Я – нет. Я снова и снова переживаю это прошлое – днем и ночью. И если я сейчас счастлива, то потому, что продолжаю оставаться верной своим убеждениям. Поэтому я и считаю, что в том, что я делаю, нет никакой заслуги. Настоящая заслуга у тех, кто, любя деньги и вещи, способен пожертвовать ими ради тех, кто нуждается в них больше.

– Мне бы хотелось понять тебя.

– А что тут непонятного? – удивилась Наима Фонсека. – Признай просто, что в глубине души я ужасно эгоистична, потому что получаю очень многое в обмен на то, что для меня не имеет ценности.

– Но мир так не устроен.

– Может, именно поэтому он и устроен так плохо.

– В последнее время многое меняется, – задумчиво сказал Гаэтано Дердерян. – После трагедии многие пересмотрели своё отношение к жизни, поняв, что настоящий успех – не в том, что считают успехом другие, а в том, что каждый считает успехом для себя.

– Полагаю, люди поняли, что если две башни, несомненно являвшиеся символами богатства и триумфа, могли рухнуть за считанные минуты, значит, этот кумир имел глиняные ноги и не заслуживал такого безумного поклонения.

– Я часто провожу параллель между взрывами, которыми талибы уничтожили гигантские каменные статуи Будды, и падением башен, случившимся всего через несколько месяцев, – сказал бразилец. – Цивилизованный мир безразлично наблюдал за уничтожением произведений искусства тысячелетней давности, не осознав, что это было предупреждением. Мы были слепы!

– И самое печальное, что обвинить некого, – спокойно заметила она. – Но теперь я, как и тысячи людей, потерявших близких в тот проклятый день, не могу не задуматься о том, послужила ли та ужасная катастрофа началом понимания того, что мы шли по ложному пути.

– Беда в том, что цена этого открытия – слишком велика: слишком много жизней.

– В любой африканской войне погибает больше людей, и почти никогда это не открывает никому глаза.

– Возможно, потому что их не показывают по всем каналам в тот самый момент, когда всё происходит, – отметил Гаэтано Дердерян. – В тот одиннадцатый сентября человечество стало свидетелем прямой трансляции смерти тысяч невинных людей. И я не думаю, что кто-то, обладающий хоть каплей чувствительности, способен забыть этот ужас. Я, по крайней мере, не смогу. Тем более, что, к сожалению, был там сам.

– Что ты чувствовал в тот момент? – спросила Наима Фонсека. – Я знаю, что ты был там, но ты никогда мне об этом не рассказывал.

– А что я могу тебе сказать такого, чего ещё не говорили тысячу раз? Ромен назначил мне встречу на девять. Я пошёл пешком, потому что утро было приятное, а мне нужно было подумать. Ночью почти не спал. С одной стороны, меня тревожило твоё состояние, с другой – завораживала мысль, что ты собираешься развестись.

– Почему?

– Ну, Наима, не дразни меня. Ты ведь прекрасно знала, что я тогда к тебе чувствовал.

– Нет! – неожиданно серьёзно ответила она. – Не знала.

– Думаю, мне не надо тебе объяснять, что я чувствовал то, что чувствует большинство мужчин, когда тебя узнают.

– Ладно, – отмахнулась она, не придавая этому значения. – Продолжай.

– Я шёл, погружённый в мысли, не доходя метров пятисот до места, когда вдруг меня встревожил рев самолёта – он летел слишком низко. «Этот тип с ума сошёл», – пробормотал я. И в тот момент, когда поднял голову, успел только увидеть, как он врезается в одну из башен… и мир взрывается, словно разбивается на тысячу осколков.

– Боже милостивый!

– И хочешь знать, что самое странное? Не само зрелище удара, не грохот и даже не крики ужаса чаще всего возвращают меня в тот момент. А запах керосина.

– Запах керосина? – удивилась она. – Никогда бы не подумала.

– А вот так. Запахи – наши злейшие враги, когда речь идёт о воспоминаниях. Изображение можно забыть, даже звук можно забыть, а запах внезапно нападает и моментально возвращает в самую тёмную часть прошлого.

– А что было потом?

– Не знаю. Кажется, я остолбенел – будто к асфальту пригвоздило. Смотрел на дым и пламя. Прошло, наверное, несколько минут, прежде чем я понял, что самолёт ударил в тот самый этаж, куда я направлялся. Вдруг осознал: будь я на несколько минут раньше – был бы мёртв.

– А ты подумал о Ромене?

– Наверное, да… не помню. В голове была пустота, я не мог поверить, что всё это происходит на самом деле. Но что точно помню – прежде чем успел хоть как-то отреагировать, прилетел второй самолёт. Это уже было как финал света в прямом эфире. – Бразилец шумно выдохнул, будто с трудом соглашаясь с реальностью. – Огонь, дым, запах, крики ужаса, люди, зовущие на помощь там, наверху, или бросающиеся в пустоту, спасаясь от пламени… Мне всё это снится, и я просыпаюсь с криком.

– Как ты думаешь, Ромен долго страдал, или умер сразу?

– Думаю, он был одним из первых, кто погиб. В этом нет сомнений. Но я считаю, что нам не стоит дальше говорить о том, что причиняет нам боль. Ты потеряла любимого мужчину, а я – друга и тысячи людей, с которыми в тот момент почувствовал особую связь, потому что, увидев их отчаяние, я вдруг понял, насколько они для меня важны.

– Наверное, ты прав. Не стоит ворошить рану, которая так долго не заживает, – согласилась венесуэлка. – Но вот чего я никогда не могла понять – почему ты исчез, будто сквозь землю провалился?

– Я же был на похоронах, ты что, не помнишь?

– Конечно, помню. Но тогда было слишком много людей, которых я даже не знала. А мне так нужна была рядом поддержка друга.

– Тогда я не смел считать себя твоим другом, – заметил он. – Я был просто наёмный следователь, которого нанял твой муж, и который, очевидно, не справился со своей задачей – не уберёг его от смерти.

– Это полная чушь, – резко возразила венесуэлка. – Ты прекрасно справился со своей работой, и никто, никто не мог представить, что случится нечто столь чудовищное. Но в те дни только ты и Ваффи Ваад были для меня опорой, и я никогда не прощу тебе, что ты не пришёл ко мне на помощь.

– Прости, что ты так думаешь, но у меня были причины, – ответил бразилец, явно тронутый и подавленный. – Я искренне считал, что лучше держаться подальше.

– Почему?

– Потому что тогда я был уверен – если ты будешь рядом, я могу допустить ошибку, непростительную для человека, пережившего одно из самых страшных испытаний, какие только возможны.

– Наверное, ты прав.

– Я точно прав. Тут не может быть сомнений. Единственное, чего я хотел с того самого дня – быть рядом с тобой и попытаться утешить. Но я боялся.

– И что заставило тебя передумать?

– События.

Наима Фонсека встала и неспешно направилась обратно к главному зданию, выбрав теперь более длинный путь – через лес, вдоль ручья, по которому они прошли около пятисот метров, пока не достигли изящного деревянного мостика.

– Какие события? – спросила она.

– Самые разные, очень странные, – ответил он с оттенком загадочности. – Прежде всего то, что после той трагедии изменились не только люди. Некоторые правительства тоже поняли, что прежняя политика ведёт к катастрофе, и начали вводить серьёзные изменения.

– Я что-то читала об этом. В чём они заключаются?

– Увеличили помощь странам третьего мира, запущены амбициозные программы сотрудничества, приторможена безумная гонка вооружений, и главное – введён контроль над транснациональными корпорациями через законы, препятствующие их беспределу.

– Каким образом?

– Им начали требовать банковские гарантии для выплаты зарплат, налогов и соцвзносов на три года вперёд – на случай, если им вдруг вздумается, как бывало не раз, просто сбежать в другую страну. Нелогично, чтобы местные власти несли все расходы.

– Очень разумные меры, – признала Наима Фонсека.

– Так и есть. Кроме того, Европейское экономическое сообщество ограничивает чрезмерную диверсификацию бизнеса. Компаниям не разрешается инвестировать более чем в четыре-пять сфер одновременно. Скоро выйдет закон, запрещающий тем, кто владеет печатными СМИ, владеть также радио и ТВ – чтобы избежать чрезмерного влияния на медиа.

– А это даст результат?

– По крайней мере, не позволит транснационалам пускаться в сомнительные авантюры, когда, в случае успеха, прибыль уходит им, а в случае провала – убытки ложатся на других. Больше не получится только пообещать и подкупить пару чиновников. Теперь придётся гарантировать успех проекта – или хотя бы покрытие возможных убытков.

– Очень разумно. И логично.

– Я того же мнения, – признал пернамбуканец. – Ведь с экономической точки зрения мы жили в мире, где логика и здравый смысл будто исчезли, уступив место опасным фантазиям безответственных авантюристов. Под лозунгами свободной торговли и предпринимательства мы катились в тёмную яму вседозволенности, где всё сводилось к одному – к зарабатыванию денег.

Венесуэлка остановилась, подождала, пока её спутник последует её примеру, чтобы обернуться и взглянуть на него, и лишь тогда спросила с подчеркнутым намёком:

– И в этом смысле Ромен был настоящим лидером, не так ли?

– Я не хотел тебя обидеть.

– И тебе это не удалось, – успокоила она. – Я любила его, но всегда была первой, кто отвергал его методы, и если бы он меня послушал, то был бы ещё жив. Ты что-нибудь знаешь о той странной идее с «твёрдой нефтью»?

– Ни малейшего понятия. Полагаю, её разработчики тоже погибли в то утро, поскольку находились в своих офисах в башнях.

– А что с «Рекой Мира»?

– Проект продолжается, хотя и гораздо медленнее, но я надеюсь, что с уходом Ариэля Шарона с политической сцены он получит новый импульс. Особенно если евреи согласятся с тем, что мир возможен только на основе взаимного сотрудничества в развитии региона. А ясно одно: этот регион сможет развиваться лишь тогда, когда получит необходимую воду. Ваффи Ваад пытается уговорить выжившего испанца, Виктора Бенавидеса, возглавить работы, но я сомневаюсь, что он согласится – не только из-за состояния здоровья, но и потому, что его правительство назначило его руководить альтернативным проектом переброски воды из реки Эбро.

– Вот это действительно прекрасная новость! – воскликнула Наима Фонсека. – Значит, в конце концов испанские власти одобрили его предложение?

– Похоже, то, что случилось в Нью-Йорке, заставило их пересмотреть ситуацию. Генеральная Ассамблея ООН порекомендовала всем своим членам бороться с терроризмом всеми возможными средствами, и первый из таких способов – не вкладывать миллиарды в проекты, которые облегчают задачу тем, у кого, как утверждают, есть химическое и бактериологическое оружие. Тем более когда существует гораздо более безопасная и дешёвая альтернатива.

– Что она безопаснее – неоспоримо, – вынуждена была признать красивая женщина. – Но я не понимаю, почему опреснение морской воды обходится дешевле, чем её переброска из реки.

– Как бы тебе это объяснить? – задумался её спутник, скрежетнув зубами, словно пытаясь выразиться как можно проще. – Тут действуют несколько факторов, – пояснил он. – Во-первых, гораздо дешевле пробурить восемь-десять глубоких скважин по семьсот метров в наиболее подходящих местах на побережье, чем проложить тысячу километров огромных труб, пересекающих овраги, горы, города, природные зоны и автомагистрали.

– Звучит разумно.

– Это не просто звучит – это и есть разумно. К счастью или к несчастью, цифры есть цифры: известна цена метра бурения и километра трубы. Я видел эти расчёты. Бюджет опреснительных установок, способных дать тот же объём воды, что и проект переброски, составляет чуть больше половины его стоимости.

– Но ведь опреснение тоже не бесплатно? – уточнила она.

– Проблема, по сути, та же: на подъем воды с глубины в семьсот метров тратится меньше энергии, чем на её перекачку на сотни километров. Все забывают, что вода сама по себе не движется – её надо толкать.

– Звучит вполне логично.

– Именно. И есть ещё третий фактор: вода, проходящая сотни километров, приходит сильно загрязнённой, и её очистка требует дополнительных затрат. А опреснённая вода выходит из установки уже очищенной и готовой к употреблению.

– И ты думаешь, именно это повлияло на испанские власти?

– Это и угроза терроризма. Сейчас уже недостаточно задерживать безумцев после того, как они заложили бомбу или отравили реку. Нужно не допускать, чтобы они вообще могли это сделать, а если и допустят, то минимизировать ущерб. Даже если бы опреснение оказалось дороже, стратегическая осмотрительность требовала не ставить будущее будущих поколений в зависимость от врагов. Мир понял, кто теперь является врагом, и ни одно правительство не может закрывать на это глаза.

– По крайней мере, мы что-то полезное извлекли из всей этой катастрофы. И приятно осознавать, что кто-то это понимает.

– Иногда человечество не такое уж глупое, как нам пытаются внушить. Часто народ сам делает выводы, и тогда правителям ничего не остаётся, кроме как следовать за ним или исчезнуть. Великие революции происходят тогда, когда народ устает от определённой ситуации, и того, кто не умеет следовать за ним, он просто сметает.

– Ты хочешь сказать, что мы движемся к лучшему миру? – спросила Наима Фонсека.

Они подошли к небольшому деревянному мосту, и Гаэтано Дердерян остановился, облокотившись на перила, чтобы взглянуть на прозрачную воду, в которой сновали крошечные рыбки. Он задумался на мгновение, а потом пожал плечами:

– Честно говоря, не знаю, – сказал он. – Но я стараюсь быть оптимистом и думаю, что мы почти всегда движемся к лучшему миру, хотя часто и через мучительные зигзаги, или даже делая болезненные шаги назад. Как человек учится на своих ошибках, так и человечество учится – хотя это не значит, что оно их не повторяет.

Его спутница, облокотившись на противоположное перило, посмотрела ему прямо в глаза и спросила:

– А ты лично? Что ты вынес из всего этого?

– Я? – удивился он. – Не знаю. Что ты имеешь в виду?

– Это был для тебя положительный или отрицательный опыт?

Гаэтано Дердерян некоторое время обдумывал ответ, колебался, словно не был уверен в том, что хочет сказать, но в конце концов признал:

– В негативном плане – да: я стал свидетелем самых травмирующих событий последнего времени. Но в положительном – это изменило мой взгляд на жизнь, дало новый личный опыт и принесло идею, которая теперь приносит мне много денег.

– Какую идею?

– Очень простую. Катастрофа в Нью-Йорке показала, насколько уязвимы самолёты перед террористами. Люди стали бояться летать, авиакомпании и туристические фирмы разоряются, страховые компании не хотят брать на себя риски, и никто не может придумать простого способа предотвратить теракты. Установили бронированные двери в кабинах, вооружённые полицейские летают инкогнито, обсуждаются газы, мгновенно усыпляющие пассажиров, а перед посадкой людей обыскивают буквально до кончиков пальцев на ногах – но этого недостаточно.

– Знаю… – признала Наима Фонсека с некоторым нетерпением. – Полёт превратился в мучение. И при чём тут ты?

– Мне пришла в голову простая, дешёвая и эффективная система безопасности. Я её запатентовал и теперь продаю авиакомпаниям и производителям самолётов.

– И в чём она заключается?

– В том, что ремни безопасности теперь будут гораздо прочнее – с вплетённой стальной нитью, которую невозможно перерезать без мощных ножниц. Как только пассажиры сядут и пристегнутся, пилот запускает двигатели, и ремни блокируются. Разблокировать их можно будет только по прибытии, когда двигатели будут остановлены.

– То есть пассажиры должны весь полёт сидеть пристёгнутыми?

– Ни в коем случае! – быстро возразил бразилец. – Если кто-то захочет в туалет, он просто сообщит об этом, и стюардесса передаст в кабину номер ряда и места. Центральный компьютер позволит одновременно разблокировать не более двух ремней – обычно ведь в самолётах два туалета – и экипаж, разумеется, проявит благоразумие, не позволяя двум «подозрительным» пассажирам вставать одновременно.

– Выглядит эффективно, хотя, думаю, у многих возникнет клаустрофобия.

– Почему? Ведь они уже находятся в замкнутом пространстве, где двери не откроешь, и большинство всё равно сидят пристёгнутыми в целях безопасности.

– Думаю, это просто психологический фактор.

– Который скоро забудется, как забыли о том, что раньше можно было курить в самолётах – сначала это казалось недопустимым. Опросы показывают, что на рейсах менее двух часов почти никто из взрослых не встаёт, чтобы пойти в туалет, потому что им не нравится, когда посторонние видят, что им нужно справить нужду.

– Признаюсь, я из таких, – призналась венесуэлка. – Не в такой степени, как Ромен, но достаточно, чтобы мне не нравилась мысль, что сотня незнакомцев знает, что я в этот момент сняла трусики и писаю.

– Большинство пассажиров коротких рейсов даже не заметят, что они пристёгнуты, а такие рейсы составляют почти семьдесят процентов всех перелётов.

– А что будет в случае аварии?

Гаэтано Дердерян бросил на неё с усмешкой укоризненный взгляд и ответил:

– Подумай. Именно «в случае аварии» ремни должны быть пристёгнуты. А как только авария произошла, двигатели выключаются – и ремни автоматически разблокируются.

В этот момент вдали прозвучал колокольный звон, и Наима Фонсека посмотрела на часы:

– Нам пора возвращаться: через пятнадцать минут все дети должны сидеть за столом, а мне нравится подавать пример. Но сначала ответь мне честно на один вопрос: правда ли, что ты работаешь на американские спецслужбы?

Он сразу же кивнул:

– Правда. Нас наняли, и ты знаешь, что мы принимаем любого клиента, если он не требует ничего незаконного.

– И что они хотели от тебя?

– Чтобы я нашёл способ обнаружить или нейтрализовать Осаму бин Ладена.

Венесуэлка не смогла не улыбнуться:

– Зная тебя, я так и подумала. И ты что-нибудь придумал? – Когда он молча кивнул, она уточнила: – Что именно?

– Как не дать ему превратиться в вечную угрозу. – По тону бразильца было заметно, что ему не очень приятно говорить об этом, но он продолжил: – Главная проблема Осамы бин Ладена в том, что пока он жив, он будет наносить огромный вред, и с каждым терактом его престиж среди фанатиков будет расти.

– Это они доказали, врезавшись в башни-близнецы. Против людей, готовых умереть, мало что поделаешь.

– Именно. Но если его поймают, осудят и казнят – или даже случайно убьют – он станет мучеником, и его призрак будет вечно витать над нами. Потому что единственное, что опаснее фанатика – это призрак фанатика.

– То есть, вопреки надписям на плакатах «разыскивается живым или мёртвым», его не хотят «ни живым, ни мёртвым».

–Более или менее.

–И какая же существует альтернатива?

–Та, о которой я уже сказал, и которая пришла мне в голову, когда я вспомнил твой знаменитый Ван Гог. Если простой фальсификатор может подделать картину так, что даже самые дотошные эксперты не могут отличить подделку, то команда визажистов, актеров озвучивания и специалистов по спецэффектам или цифровым технологиям, способная убедить зрителей в том, что обезьяны разговаривают или что актер, умерший много лет назад, воскрес, должна быть в состоянии создать нового Усаму бен Ладена – такого же фальшивого, как один из шедевров моей доброй подруги Эрики Фрайберг.

–Ты хочешь сказать, что вы создали двойника Бен Ладена?

–Настолько точного в внешности, голосе, акценте, манерах, даже в охране и окружении, что сам он не смог бы отличить, в каких сценах участвовал он сам, а в каких – подделка.

–И чего вы добьётесь этим?

–Мы его дискредитируем. С этого момента только наш фальшивый Бен Ладен будет иметь доступ к международным телеканалам, которые, как ты знаешь, контролируются Западом. Каждый раз, когда произойдет теракт или даже обычная авария, этот двойник будет появляться и с безумным фанатизмом заявлять, что это его дело. Придет момент, когда даже его самые преданные сторонники усомнятся в его здравомыслии.

–Это кажется мне подлостью.

–С подлецами нужно бороться их же методами. А человек, рассылающий письма со спорами сибирской язвы, пытаясь вызвать эпидемию катастрофических масштабов, или угрожающий отравить реки – это, без сомнения, худший из подлецов.

–Но ведь то, что ты предлагаешь, – это почти что информационный терроризм.

–Который никого не убивает. В то время как настоящий терроризм убивает невинных и вредит миллиарду мусульман, большинство из которых не виноваты в том, что один капризный и одержимый миллиардер решил, что он – карающий меч Пророка. Уже некоторые пилоты отказываются брать на борт исламистов, а в Китае им вообще запрещено летать на самолетах. Что будет, если это станет нормой? Мусульмане, которых один из шести на планете, окажутся обречены на изоляцию или откатятся в Средневековье из-за одного безумца.

–Я не думаю, что до этого дойдёт, – уверенно заявила венесуэлка. – И не думаю, что Бен Ладен позволит какому-то самозванцу говорить от его имени.

–А как он это помешает сделать? Американские спутники в состоянии заглушить сигнал любой радиостанции или телеканала в мире, и сколько бы он ни кричал, никто его не услышит.

–Ты уверен, что они действительно могут это сделать?

–И не такое могут. Например, отправить управляемую ракету прямо в окно кабинета директора любой станции, осмелившейся сотрудничать с террористами. Бен Ладен очень умен, но не учёл одну крайне важную деталь: в наше время битву может выиграть армия, или страна может потерять свои самые знаковые здания, но в долгосрочной перспективе войны выигрывают или проигрывают СМИ.

–Это звучит как глобальная манипуляция.

–И я это признаю. Но чем занимаются исламские фанатики, как не манипулируют учением Мухаммеда? Что делает часть католической церкви, как не искажает слова Христа? А ортодоксальные иудеи – как не переиначивают законы Яхве? Не говоря уже о бесконечных манипуляциях политиков и крупных бизнесменов. К несчастью, мы живём в эпоху больших лжи, и создание фальшивого Бен Ладена – это всего лишь ещё одна из них.

–Наверное, ты прав, – признала она. – Хотя мне не нравится, что ты это придумал и участвуешь в этом.

–Мне тоже не нравится. Но сейчас не время уходить от ответственности. Когда человек вроде Бен Ладена не тратит своё баснословное состояние на то, чтобы облегчить страдания обездоленных, а предпочитает использовать его для убийства невинных, или когда богатый мир не понимает, что единственный способ бороться с будущим терроризмом – это устранить нынешнюю несправедливость, тогда всё становится абсурдным. Пока что мы должны всеми возможными средствами, законными или нет, бороться с катастрофой, которая грозит стать апокалиптической. Но одновременно мы обязаны попытаться донести до мира, что все мы в какой-то степени виноваты, и если не начнем справедливее распределять богатство, рано или поздно проблема всплывёт вновь.

Он хотел что-то добавить, но замолчал, увидев, как близлежащие сады и спортивные площадки начали заполняться мальчишками и девчонками всех возрастов, которые бегали, смеялись и шумели.

Наима Фонсека проследила за его взглядом и немного растерянно спросила:

–Что с тобой? Я же сказала, что сейчас обеденное время.

–Я знаю, – ответил он. – Просто меня удивляет, что все одеты по-разному. Не знаю почему, но я ожидал увидеть их в форме.

–В форме? Это не казарма, дорогой мой, – с улыбкой ответила венесуэлка. – Ни казарма, ни школа, ни даже приют. Это дом. А в настоящем доме каждый волен одеваться, как ему хочется.

Гаэтано Дердериан Гимараэш задумался на мгновение, а потом произнёс с большей уверенностью, чем прежде:

–Может быть, вот она – настоящая разгадка: дать каждому ребёнку настоящий дом, в котором он будет свободен одеваться и думать, как ему хочется.

FIN

Lanzarote, julio-septiembre de 2001

Content

Альберто Васкес-Фигероа
Мы все виноваты

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17