Альберто Васкес-Фигероа

Пираты

I

Себастьян Эредиа Матаморос родился на берегах Закатного Побережья, как тогда называли маленькое селение Хуан-Гриего, чьи побеленные хижины располагались у подножия мрачного форта Ла-Галера. Это место протянулось вдоль спокойной бухты на северо-западе небольшого острова Маргарита, который со времён самого Христофора Колумба был знаменит своими прозрачными водами и богатейшими в мире «жемчужными отмелями».

Отец Себастьяна, Мигель Эредиа Хименес, как и подавляющее большинство местных жителей, занимался добычей жемчуга. Каждое утро он отправлялся в море на мелководья, чтобы нырять в поисках устриц. А по вечерам его жена, Эмилиана Матаморос Диас, изо всех сил разрывала устрицы, надеясь найти внутри драгоценное перламутровое сокровище, которое смогло бы облегчить их нищету.

С восьми лет Себастьян Эредиа Матаморос стал сопровождать отца в море. Его основной задачей было ловить рыбу на ужин и при этом следить за появлением опасных акул, которые издавна были главным врагом занятых ныряльщиков.

Вернувшись домой, мать позволяла ему играть с друзьями на пляже. Но как только несравненный закат на острове Маргарита окрашивал небо яркими красками, а затем превращал его в плотное тёмное полотно, она усаживала его за грубый стол учиться при свете черепаховой масляной лампы. При этом он должен был мягко покачивать колыбель своей младшей сестры Селесты.

Себастьян Эредия Матаморос вырос в постоянном соприкосновении с морем и редкой книгой, но больше всего он рос, восхищаясь невероятной способностью к самопожертвованию своего отца, который ежедневно надрывался, сражаясь с камнями и кораллами, и несравненной красотой своей матери, чье лицо казалось вырванным из картины с изображением Богородицы, но чья соблазнительная фигура продолжала оставаться чудом совершенства, несмотря на то, что она родила двоих детей и год за годом работала от рассвета до заката.

Ежедневная жизнь семьи Эредия Матаморос, по правде говоря, была довольно тяжёлой, но её компенсировал тот факт, что время от времени им удавалось найти ценную «гороховую» жемчужину, которую они продавали по хорошей цене старому Орнару Боканегре. Это поддерживало вечную надежду на то, что однажды огромная чёрная жемчужина распахнёт перед ними двери к процветающему будущему.

Однако всего несколько лет спустя, когда Себастьяну уже должно было исполниться двенадцать, на остров прибыл новый представитель Севильской торговой палаты, и любая надежда на улучшение положения исчезла многие маргаритяны растворились, словно соль в воде.

И все из-за того, что тысячу раз проклятая Севильская Торговая палата (Торговая Палата) имела обыкновение покупать жемчуг по цене в десять раз ниже его реальной стоимости. Более того, она заставляла принимать оплату товарами, импорт которых могла осуществлять только сама палата.

Кроме того, палата накладывала такие налоги и транспортные сборы, что стоимость этих товаров увеличивалась в сорок раз по сравнению с их первоначальной ценой. В результате доходило до абсурда: за три великолепных жемчужины абсолютной чистоты в её хранилищах можно было получить лишь молоток или два метра самой грубой ткани.

Тех, кто отказывался принимать такие несправедливые условия, вынуждали покидать жемчужные промыслы. Ведь эти богатства, как и любые другие ресурсы, существующие или потенциально открываемые к западу от Тёмного океана, находились с далекого лета 1503 года под единоличным контролем Севильской Торговой палаты. Эта палата была одновременно наставницей Высшего совета Индий, органа, ответственного за соблюдение законов в колониях.

Несмотря на это, самоуверенный Эрнандо Педрариас Готарредона отказался признать, что стремительный спад добычи жемчуга на острове был вызван разорительными ценами, которые он сам установил. Вместо этого он поспешил возложить всю вину на бедного Орнара Боканегру, обвиняя его в тайной скупке жемчуга. Если он и не повесил его, то только потому, что предпочёл заточить его в самую сырую и глубокую темницу, пообещав не выпускать, пока тот «не отдаст всё, что украл».

Тем не менее лодки так и не стали приближаться к промыслам. Это привело к тому, что новый представитель Торговой палаты начал беспокоиться о том, что подумают его начальники – и даже сам король – в тот день, когда осознают, что с момента его вступления в должность остров Маргарита перестал быть одной из самых ценных «драгоценностей короны».

Каждый год при дворе с нетерпением ждали прибытия Индийской флотилии, переполненной мексиканским золотом, перуанским серебром, изумрудами из Новой Гранады и алмазами из Карони.

Каждый год двор с нетерпением ожидал прибытия Индийского флота, нагруженного золотом из Мексики, серебром из Перу, изумрудами из Новой Гранады, алмазами из Карани и жемчугом с Маргариты. И хотя было очевидно, что однажды представитель казны в Потоси мог бы заявить, что рудники исчерпаны, было абсурдно представить, что представитель в Ла-Асунсьоне мог бы утверждать, что за одну ночь все карибские устрицы устали производить жемчуг.

В течение многих дней и недель дон Эрнандо ломал голову в поисках решения своей проблемы, но, как настоящий чиновник, воспитанный в школе администраторов казны, он даже не подумал о самом разумном решении – которое, конечно, заключалось бы в том, чтобы предложить справедливую цену. Ведь почти с детства ему внушали, что единственное, что имеет значение в этом мире, – это получить максимальную возможную прибыль за каждый меч, каждый метр ткани или даже каждый гвоздь, пересекающий океан.

Жесткая и иррациональная монополия, предоставленная Католическими королями Севильской касе контрактов, была создана таким образом и «связана наглухо» столь хитроумными «юридическими» узлами, что почти три века она тормозила развитие колоний и не позволяла Новому Свету достичь того величия, к которому он был призван благодаря своему разнообразию и богатству ресурсов.

Возможно, изначально идея каноника Севильи Родригеса де Фонсекы, который в то время был высшим авторитетом в делах Индий и которому Католическая королева полностью доверяла, не была лишена смысла. Взаимоотношения с землями, которые только что открыл Христофор Колумб, действительно нуждались в эффективном инструменте и правовом механизме, чтобы предотвратить разобщенность усилий и последующую анархию, вызванную наплывом бандитов и авантюристов, стремящихся бесконтрольно хозяйничать в этих краях.

Тем не менее, несмотря на попытки Фонсекы адаптировать модель успешной португальской Касы Гвинеи, он допустил такие невообразимые ошибки при реализации своей задумки, что в конечном итоге они повлияли даже на ход истории.

Первым из них, без сомнения, стало размещение штаб-квартиры Дома в его родном городе, Севилье, внутреннем порту, который был явно неподходящим для обслуживания огромного морского трафика, необходимого для только что открытого обширного континента. Это привело к абсурдной ситуации, когда большинство тяжелых галеонов застревали на песчаных отмелях у устья Гвадалквивира. В результате грузы приходилось перегружать на огромные баржи, которые затем поднимались вверх по реке, что вызывало постоянные задержки, потери товаров, времени и денег в невообразимых масштабах.

Несмотря на такую очевидную нелогичность, Дому понадобилось целых двести семнадцать лет, чтобы признать и исправить это огромное недоразумение, переместив свою штаб-квартиру в близлежащий и превосходный порт Кадис.

Второй, и, вероятно, самый ужасный просчет каноника Фонсеки заключался в предположении, что среди огромного количества делегатов, аудиторов, советников, инспекторов и подинспекторов, которые со временем составляли бы запутанный административный аппарат Дома, никогда не окажется ни одного коррумпированного чиновника. Однако история со временем показала, что гораздо сложнее было найти среди тысяч назначенных по знакомству и родственным связям хоть одного полностью честного человека.

Логическим результатом всего этого стало то, что всего несколько лет спустя, когда колонист из Перу, Мексики или Санто-Доминго просил разрешение на создание сахарного завода или разработку серебряной шахты, ему приходилось ждать от шести до десяти лет, чтобы получить необходимое разрешение и соответствующие инструменты.

Поскольку для получения этого разрешения требовалось предварительно раздать бесчисленные взятки и оплатить заранее инструменты, которые выставлялись по завышенным ценам, становится понятно, почему большинство потенциальных «предпринимателей» Нового Света так и не смогли воплотить свои мечты в реальность.

Подобным образом мечты жителей Маргариты теперь оставались дремлющими, пока ныряльщики просто лежали на пляже, наблюдая за неподвижной поверхностью щедрого океана, в глубинах которого скрывались сказочные богатства.

Через три месяца почти полного бездействия на «жемчужных промыслах» дон Эрнандо Педрариас принял решительное решение, соответствующее его характеру и представлениям о справедливости: если рыбаки не хотели добывать жемчуг по-хорошему, они будут вынуждены делать это по-плохому. Для этого он издал указ, согласно которому каждый город, каждое поселение, каждая деревушка и даже каждое ранчо на побережье были обязаны платить налог – и платить его жемчугом. В противном случае, учитывая, что все земли в конечном итоге принадлежали Короне, а Дом Контрактации был, согласно указу, законным управляющим имуществом Короны, нарушители данного налога подлежали выселению из своих поселений.

«Остров вздрогнул от возмущения с одного конца до другого, и даже невозмутимый капитан Санчо Менданья, главнокомандующий крепости Ла Галера, пришел в ярость, клянясь и божась, что в конце концов отрежет уши этому величайшему “ублюдку”, который, казалось, воплощал все пороки проклятого Дома Кастрации». Именно так презрительно называли на Западных Индиях всемогущую организацию, живущую за счет пота и крови стольких страдальцев-колонистов.

Фактически, большое количество солдат, большинство сельских священников и практически все колонисты открыто выступали против постоянного вмешательства этой напасти некомпетентных чиновников. Однако, поскольку одной из функций Дома Контрактации всегда было вскрывать, читать и цензурировать любые письма из Нового Света, которые могли показаться «подозрительными в мятеже», немногие осмеливались высказывать свое несогласие. Они знали, что вся корреспонденция, отправляемая в Испанию, неизбежно проходила через руки цензоров, которые могли по одному приказу вернуть их в голодную Европу.

Правда в том, что организация, основанная покойным каноником Родригесом де Фонсекой, в конце концов превратилась в густую паутину, где никто не осмеливался делать резких движений, опасаясь, что их тут же лишат крови. В некотором смысле можно сказать, что Дом Контрактации был для гражданской жизни колоний тем же, чем была Святая Инквизиция для их религиозной жизни.

Спустя три недели после издания несправедливого указа дон Эрнандо Педрариас Готарредона внезапно решил лично посетить Хуан-Гриего с очевидной целью установить размер налога, который, по его мнению, должны были платить его жители.

Его роскошная позолоченная карета, запряженная двумя резвыми черными лошадьми, появилась около полудня в жаркий сентябрьский день, в сопровождении такого количества вооруженных всадников, что можно было бы предположить, что остров объезжал не просто представитель Дома Контрактации, а сам вице-король.

Шесть часов до этого прибыли две тяжелые повозки, из которых толпа слуг выгрузила и установила под пальмами огромный шатер, обставленный столами, стульями и роскошной кроватью с балдахином. Местные жители, наблюдавшие за этим, не могли не восхищаться таким проявлением богатства, которое затмило бы даже любого арабского шейха.

Уцепившись за руку отца, Себастьян Эредия Матаморос не мог поверить своим глазам, и его изумление вскоре сменилось ошеломлением, когда он заметил, что простая умывальная чаша была отделана серебром.

– Как можно быть настолько богатым? – спросил он.

– Воровством, – мрачно ответил его отец, который тут же развернулся и направился вниз по пляжу, исчезая из виду. – Проклятый ублюдок! – пробормотал он напоследок, уходя.

На закате дон Эрнандо Педрариас Готарредона – блондин, крепкий, коренастый, невысокий, с суровыми зелеными глазами – уселся в огромном кресле, наслаждаясь знаменитым закатом Хуана Гриего. Он ужинал при свете факелов, используя столовые приборы из чистого золота, и слушал с выражением одновременно восхищения и равнодушия короткий концерт, который исполнили для него трое единственных местных «музыкантов».

Наконец он удалился на отдых, так как с рассветом почти все жители поселка были обязаны явиться к его шатру. Даже дети, больные или старики не могли оправдать свое отсутствие, если только дело не касалось серьезного заболевания.

К назначенному часу все были на месте.

Все, кроме него, продолжали либо спать, либо притворяться, что спят, пока собравшиеся ждали, сидя на песке или в тени пальм, а капитан Санчо Менданья расхаживал большими шагами, кусая усы, чтобы не поддаться инстинктам, которые диктовала ему совесть. А совесть велела ему взобраться на вершину форта, повернуть пушки и превратить в пепел этот вызывающий символ человеческой несправедливости.

– Да я жизнь свою клал в схватках с пиратами ради вот этого! – бормотал он снова и снова. – Чтоб мать его так!

Когда наконец дон Эрнандо Педрариас умылся, оделся, позавтракал и с должным благоговением произнес утренние молитвы, он занял место в широком кресле и начал вызывать к своему столу по очереди все семьи, поселившиеся в Хуан-Гриего.

Он внимательно и строго их рассматривал, затем пролистывал доклад, который передавал ему помощник, и каждому, кто не родился на острове, серьезным и глубоким голосом заявлял, что, если в течение месяца дела не наладятся, он будет вынужден отозвать их разрешение на пребывание в колониях и отправить их обратно в Самору, Сорию или Бадахос на ближайшем корабле.

– Корона не желает, чтобы Новый Свет превратился в убежище для лентяев и преступников, – уточнял он с легкой иронией в голосе, – и поэтому я, по власти, данной мне, намерен раз и навсегда избавить его от бесполезных паразитов.

Тем, кто родился на острове, он напоминал, что наказанием за неуплату налогов является шесть лет тюрьмы, и «советовал» как можно быстрее вывести лодки в море.

– Терпению Короны есть предел, – неизменно заключал он. – И этот предел уже близок.

Однако его надменное поведение внезапно изменилось, как по волшебству, в тот самый момент, когда перед ним появилась скромная семья Эредия. Можно было сказать, что до этого момента казавшийся бесчувственным главный представитель Севильской торговой палаты на Маргарите отчаянно влюбился в Эмилиану Матаморос, как только взглянул на нее.

Это было похоже на удар темной и безмолвной молнии, которая внезапно поразила его: он словно потерял дар речи, руки задрожали, когда он взял документ, который подал ему писец, и он даже не осмелился поднять глаза, будто понимая, что его взгляд неизбежно выдаст ужасную силу пламени, вспыхнувшего у него внутри.

Объект его страсти даже не нуждался в этом взгляде, чтобы понять, что с ним произошло, поскольку подобную реакцию она замечала у мужчин с тех пор, как обрела сознание. Уже много лет она была привычна к тому, что в ее присутствии у людей отнимается дар речи.

Единственным, кто никогда не терял самообладания – главным образом потому, что всегда был человеком чрезвычайно немногословным, – был её муж. Возможно, именно поэтому она и вышла за него замуж.

Но в то жаркое сентябрьское утро Эмилиана Матаморос впервые осознала, что, хотя она была босая и одета в единственное поношенное платье из выцветшего ситца, она, тем не менее, стала абсолютной хозяйкой мечтаний и воли мужчины, которого в тот момент можно было считать владельцем острова.

На протяжении более двадцати лет Себастьян Эредиа Матаморос задавался вопросом, как такое могло произойти. И хотя его сердце упорно отказывалось принимать реальность, факт оставался фактом: его мать продалась телом и душой тому, кто разорял их собственный народ. До такой степени, что, когда через пять дней дон Эрнандо Педрариас Готарредона решил вернуться в свой дворец в Ла-Асунсьоне, рядом с ним сидела Эмилиана Матаморос, а напротив – взбунтовавшаяся и разъярённая Селесте.

Себастьян бросился прятаться в зарослях мыса Негро, поклявшись, что прежде чем ступить ногой в эту карету, бросится в море с камнем на шее. В то же время его отец оставался запертым в подземелье крепости Ла-Галера, обвинённый в том, что он был зачинщиком «забастовки» островных ловцов жемчуга.

Через неделю, когда Себастьян сидел на крыльце своего дома, глядя иссохшими от слёз глазами, как солнце начинает опускаться за горизонт, капитан Санчо Менданья подошёл, чтобы устроиться рядом с ним. Долгое время он молчал, а затем положил свою огромную, грубую ладонь на загорелое колено мальчика.

–Многое я видел за всю свою жизнь на этих землях, – наконец, хрипло прошептал он. – Многое! И после того, как я месяцами преследовал того безумного фанатика по прозвищу Момбарас-Истребитель и был свидетелем его невероятных зверств, я думал, что меня уже ничем нельзя удивить. – Он покачал головой, и внимательный наблюдатель мог бы заметить, как его глаза увлажнились. – Но это… Боже, этого я никогда не смог бы представить.

Обеспокоенный мальчик не знал, что ответить, казалось, слова у него закончились так же, как и слёзы. Через некоторое время капитан Менданья добавил, словно то, что он говорил, не имело никакого отношения к самому Себастьяну:

–Приведи в порядок лодку своего отца и запасись провизией, водой и запасными парусами. Люди в деревне дадут тебе всё, что нужно, не задавая вопросов. Я оплачу расходы.

–Почему? – спросил мальчик.

– Потому что в субботу вечером на дежурстве будет часовой, у которого часто случаются странные приступы, – ответил другой, словно не желая понимать истинную причину вопроса. – Незадолго до одиннадцати он выйдет подышать воздухом и упадёт как громом поражённый возле боковой дверцы. – Он снова взглянул на собеседника с той странной пристальностью, при которой казалось, что он никогда не моргает. – Вытащи своего отца и отправь его на Кубу, в Пуэрто-Рико или Панаму. Куда угодно, только не на материк. – Он ещё сильнее сжал ему ногу и добавил: – И главное, чтобы он никогда больше не возвращался на Маргариту. Это единственное, о чём я прошу, чтобы мне не пришлось его арестовывать.

– Но почему вы это делаете? – упрямо спросил юноша.

– Ах, да брось ты, мальчишка, не будь идиотом! – взорвался другой. – Почему, чёрт возьми, ты думаешь, я это делаю? Я видел, как ты родился, и твой отец всегда был моим единственным другом. Ты хочешь, чтобы я оставил его гнить там, чтобы этот ублюдок мог спокойно наслаждаться со своей шлюхой? – Он, кажется, осознал, что только что сказал, и попытался исправиться: – Прости! – взмолился он. – Она ведь всё ещё твоя мать.

– Уже нет, – сухо ответил мальчик и, спустя немного времени, задал вопрос, на который, казалось, никогда не найдёт ответа: – Почему она так поступила? Я знаю, что мой отец беден, но он её так сильно любил, и мы были счастливы.

Капитан Санчо Менданья задумался, наблюдая, как солнце окончательно скрывается за горизонтом. Было видно, что он полностью осознаёт важность своих слов для этого мальчишки с огромными пытливыми глазами, которого он действительно видел рождённым и росшим сантиметр за сантиметром.

– Нищета часто бывает плохим советчиком, – наконец пробормотал он. – Возможно, твоя мать больше думала о будущем своих детей, чем о настоящем своего мужа. Она женщина с сильным характером и сможет добиться того, чтобы этот свинья обеспечил вам безбедное положение на всю оставшуюся жизнь.

– Не мне! – решительно ответил мальчик.

– Подумай об этом.

– Мне не о чем думать, – немедленно возразил мальчуган. – Я уеду с отцом.

Капитан Менданья с глубоким чувством провёл рукой по его щеке и посмотрел ему прямо в глаза.

– Я знал, что ты так скажешь, – признался он. – Я редко ошибаюсь в людях, а ты уже стал мужчиной. – Он усмехнулся, словно насмехаясь над собой. – С женщинами дело обстоит иначе. С ними я почти всегда ошибаюсь.

В последующие дни большинство жителей Хуан-Григо пришли к дому Эредиа, принося всё, что, как они считали, могло понадобиться для долгого путешествия к берегам Пуэрто-Рико или Эспаньолы. Большинство из них просто оставляли свою помощь на крыльце, не говоря ни слова, понимая, что любые слова только усилят боль адресата.

Речной плотник и его помощник усердно взялись за работу: заделывали швы и проверяли лодку, оснащая её новой мачтой, а мастер Амадор щедро пожертвовал парус, только что завершённый его дочерьми, которые трудились над ним несколько месяцев.

В субботнюю ночь огни в деревне погасли раньше обычного, и только в башне укрепления Ла Галера светился фонарь в комнате капитана Санчо Менданьи.

Без четверти одиннадцать он тоже погас.

Через пять минут караульный открыл небольшую боковую дверь подземелья, глубоко вдохнул тёплый ночной воздух, взглянул на тёмное небо и упал замертво, с грохотом уронив на мостовую тяжёлый ключ.

Из тени появилась фигура, схватила ключ и исчезла в массивной постройке, чтобы через несколько мгновений вернуться, ведя за руку человека, который шёл как сомнамбула, не имея ни малейшего понятия, кто он такой и куда его ведут.

Себастьяну пришлось тащить отца к лодке, поскольку казалось, что бедный Мигель Эредия даже не осознавал происходящего, и единственное, чего он хотел, – это идти домой, где его, по представлениям его затуманенного разума, ждали жена и дочь.

– Но куда ты меня ведёшь? – шептал он раз за разом в недоумении. – Куда ты меня ведёшь?

Спрятавшись в своих домах, сотни глаз наблюдали за этой парой, сломленной позором и болью, и многие из детей, игравших с Себастьяном, а также их матери не могли сдержать слёз, глядя, как те садятся в лодку.

Из зарослей появились три фигуры, чтобы подтолкнуть лодку к воде. Мальчик устроил подавленного отца на носу, поднял парус и направил маленькое судно прямо в открытое море.

II

"Жакаре" был кораблем, который можно было назвать «обманщиком».

С длиной почти в сорок метров, семью метрами ширины и тридцатью двумя мощными пушками, на расстоянии более двух миль от уровня моря, особенно когда он приближался прямо, этот корабль выглядел совершенно безобидным, словно обычный каботажный шаланд.

Причин такого оптического эффекта было несколько, и они явно были тщательно продуманы. Первая заключалась в том, что это судно имело крайне низкие борта, практически лишено надводной части корпуса и было окрашено в синий цвет. Это значительно затрудняло определение его истинных размеров, особенно когда море было хотя бы немного неспокойным. Вторая, и, вероятно, главная причина заключалась в необычном оснащении судна: вместо больших квадратных парусов, типичных для галеонов, оно имело треугольные «латинские» паруса. Более того, обычно использовалась лишь половина высоты его трех мачт, что сразу создавало впечатление, будто это судно с таким скромным парусным вооружением и низкими мачтами совершенно неспособно к нападению.

Однако команда «Жакаре» была натренирована таким образом, что вторая половина мачт, которая крепилась металлическими хомутами к основным, могла быть поднята за считанные минуты. Это позволило судну мгновенно развернуть парусную площадь, почти удваивающую первоначальную.

Быстроходное судно в мгновение ока устремлялось к своим доверчивым жертвам, одновременно открывая пушечные порты и демонстрируя врагу всю мощь своего вооружения.

Его название, «Жакаре», что на языке древних индейцев-карибов означало «кайман», было вполне оправданным. Это необычное судно, больше напоминавшее берберийский фрегат, чем настоящий пиратский корабль, было подобно хитрому кайману. Этот хищник, притворяясь спящим на повороте реки, показывая лишь глаза и кончик морды, в нужный момент внезапно прыгает и смертельно захлопывает свои ужасные челюсти на доверчивой жертве.

Его капитан, владелец и судостроитель, известный под странным прозвищем Жакаре Джек, был, по правде говоря, полным отражением своего корабля. Или, возможно, это судно было произведением искусства, созданным в точности по образу и подобию своего хозяина. Ведь с первого взгляда пухлый и лысый шотландец больше походил на зажиточного нотариуса, ленивого учителя или даже монаха, любящего вкусно поесть, чем на знаменитого пирата, о котором говорили, что он потопил более двадцати галеонов. Головы этого человека жаждали увидеть на виселице все правители региона.

Все, кто знал его, а некоторые испытали это на собственном опыте, понимали, что за этой безобидной внешностью мирного и терпеливого человека скрывается жестокий грабитель морских маршрутов. Если он обнажал саблю, то не возвращал ее в ножны, пока она не была окрашена кровью.

Неудивительно, что Жакаре Джек гордился тем, что участвовал в нападениях и авантюрах вместе с Выражение хитроумного Генри Моргана, элегантного Шевалье де Грамона и даже мифического и ненавистного Монбарса, одного из самых жестоких и бессердечных флибустьеров, поднявших черный флаг на своих мачтах в истории.

Но, как настоящий «морской волк», Жакаре Джек строго следовал законам грозных Братьев Берега. Поэтому, когда в туманное утро впередсмотрящий с марса закричал, что по правому борту замечен человек за бортом, он немедленно приказал рулевому сменить курс.

На самом деле это был не один, а двое, кого подняли на борт. И первым делом пирата удивило то, что за штурвалом покалеченной шлюпки, несмотря на отчаянное положение, оказался всего лишь подросток. В то время как здоровяк, дремавший на носу, едва мог связать пару слов.

– Кто вы, откуда и куда направляетесь? – был его первый вопрос.

– Меня зовут Себастьян Эредиа, а это мой отец, – тут же ответил смекалистый юнец. – Мы из Маргариты и направляемся в Пуэрто-Рико.

– Пуэрто-Рико? – переспросил пират, разразившись громким смехом. – Ну ты даешь! С твоим курсом следующая остановка была бы в Гвинее, в Африке.

– Нас застиг шторм, – оправдывался мальчишка. – Никогда не видел столько молний.

– Судя по всему, одна из них ударила твоему отцу в голову, – усмехнулся пират, приложив палец к виску и сделав характерный жест. – Он что, немного…?

– Это долгая история, – сухо ответил юноша.

Жакаре Джек с интересом взглянул на дерзкого паренька, затем обернулся к своему помощнику Лукасу Кастаньо, суровому панамцу, который, как обычно, не проронил ни слова, и наконец спокойно заметил:

– Я люблю истории. У меня весь день свободен, и мне нравится знать, почему я оставляю кого-то на борту или выбрасываю за борт. – Он широко улыбнулся. – Так что рассказывай.

Тем утром Себастьян Эредиа Матаморос поведал капитану Жакаре Джеку ту часть своей истории, которую хотел рассказать. А ту, которую не хотел, терпеливый пират умудрился вытянуть у него слово за словом. Когда, наконец, колокол на корме возвестил экипажу, что настало время обеда, Джек стукнул о мачту своей огромной трубкой, вырезанной из бедренной кости английского адмирала, и медленно кивнул.

– Грустная и мерзкая история, да уж, – признал он с убеждением. – Жуткая «подлянка», которая только подтверждает, что нельзя доверять даже собственной матери. Можете остаться, – добавил он. – Ты будешь помогать повару, а когда твой отец оправится, он будет работать на палубе.

Вот так, только что исполнив двенадцать лет, Себастьян Эредиа стал «молодым поваром» и полезным юнгой на борту пиратского корабля. К этому добавлялось то, что к множеству своих обязанностей он был вынужден прибавить ещё одну, всё более тягостную: заботиться о несчастном человеке, который, казалось, полностью утратил способность выйти из состояния подавленности, в которое погрузился, настолько, что постепенно увядал, как рыба, оставленная сохнуть на солнце.

Действительно, Мигель Эредиа Хименес часами и днями сидел на палубе, опираясь спиной о люк в носовой части корабля, и терпеливо точил ножи, мечи, топоры и кинжалы. Он был настолько поглощён и сосредоточен на своей работе, что можно было предположить, будто только его руки и руки оставались в этом месте, тогда как остальная его сущность улетела за тысячу миль отсюда. Однако, по правде говоря, она не улетела никуда, а просто осталась на Маргарите, так как его разум, казалось, отказывался признать, что всё произошедшее с ним действительно.

Возможно, если бы смерть забрала навсегда всю его семью, Мигель Эредиа смог бы смириться и принять это как неизбежное. Ведь смерть, как бы преждевременна она ни была, всегда была частью жизни мужчины его времени. Но предательство, столь холодное и расчётливое, со стороны того, кому он посвятил свою жизнь, стало таким жестоким и абсолютно неожиданным ударом, что в его сознании не находилось места, чтобы вместить его, даже просто для того, чтобы оставить его там и со временем забыть.

На палубе он вырезал имя: «Селесте». И часто, когда он опускал взгляд на это имя, его глаза наполнялись слезами. Несмотря на то, что его сын, как только у него выдавалась свободная минута, усаживался напротив него, а во время еды не отходил от него, пока не убеждался, что тот съел всё, что было в его миске, заботясь о нём, как о больном ребёнке, несчастный юноша никак не мог добиться найти слова, которые могли бы хоть немного утешить его отца.

Но человеческим способом невозможно дать другим то, чего у тебя самого нет, и мальчик продолжал искать ответы на горькие вопросы, кипевшие в его голове.

Возможно, если бы Себастьян был один, он смог бы заглушить свою боль ежедневной работой и иногда забывать о своих страданиях. Но всякий раз, поднимая взгляд и видя склоненную голову отца, который был одержим заточкой мечей до состояния почти бритвенной остроты, он не мог уйти от реальности. Это возвращало ему воспоминания о прошедших семейных сценах, которые сжимали ему душу.

Тем временем Жакаре продолжал плыть без определённого направления или явной цели, "бродя" по спокойным водам Карибского моря с едва распущенными парусами и наполовину укороченными мачтами, выжидая, словно кайман у входа в протоку, аппетитную добычу, которая бы совершила глупую ошибку и пересекла его путь.

Никто на борту не проявлял ни малейшего признака нетерпения, что было явным свидетельством того, что полный капитан отлично подобрал свою команду. Обветшалые пираты проводили больше времени во сне или играя в кости, чем занимаясь какой-либо работой.

В самые жаркие полдни, если море было спокойным, паруса убирали, и корабль оставляли дрейфовать, чтобы все желающие могли освежиться в воде. Именно во время одного из таких приятных моментов развлечений часовой на мачте наконец закричал, объявив о появлении судна, идущего с востока.

Несмотря на очевидно опасные воды, новоприбывшие заметили стоявший в их пути корабль с низкими бортами только спустя почти час. И даже тогда, обнаружив его присутствие, они лишь слегка отклонили курс на три градуса к югу, возможно, чтобы избежать неприятных сюрпризов.

Капитан Джек наблюдал за приближающимся судном через свой тяжёлый подзорный трубу, в то время как сердце Себастьяна стучало так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Его отец даже не сделал ни малейшего движения.

Очень медленно, несмотря на полностью распущенные паруса, тяжёлая каракка с едва шестью пушками среднего калибра пересекла курс разочарованной группы полуголых пиратов. Когда же, наконец, Себастьян спросил, почему они проявляют такое равнодушие после двух недель ожидания добычи, всегда молчаливый Лукас Кастаньо удостоил его кислого ответа:

– Хорошие корабли – это те, что "идут", а не те, что "приходят".

– "Идут"? Куда?

– В Испанию. Те, что идут, везут золото, серебро, жемчуг и изумруды. А те, что возвращаются, привозят только свиней, коров, кирки и лопаты. Видимо, этот сбился с курса.

Дио развернулся, чтобы направиться к корме, так как, похоже, он исчерпал весь недельный запас слов, и мальчишка остался неподвижен, наблюдая, как один из тех чудесных кораблей, груженных фантастическими товарами, которые жители Маргариты встречали, как долгожданный дождь в мае, медленно исчезает вдалеке.

Он ждал больше двух часов, пока потный капитан завершит свою долгую дневную сиесту, и, под предлогом предложить немного лимонада, подошел поближе, чтобы сразу перейти к делу:

– За груз этой каракки на Маргарите можно получить больше тысячи хороших жемчужин.

Толстяк с лысой головой взглянул на него искоса.

– Что ты пытаешься мне намекнуть? – спросил он.

– Что кажется нелепым ждать добычу, которая, возможно, появится только через месяцы, когда та, что только что прошла, стоит целое состояние.

– Ты что, принимаешь меня за коробейника? – обиделся капитан. – Я нападаю только на те корабли, что идут… – Он махнул рукой. – И, в исключительных случаях, на галеоны, на которых может плыть кто-то из знати, за которого можно потребовать хороший выкуп. – Он указал на горизонт. – Но за всю команду этого корыта я бы не выручил и сотни дублонов.

– Дело не в команде, а в грузе, – упрямо настаивал мальчишка, не моргнув и глазом. – Один хороший мачете стоит в Хуан-Гриего как минимум две жемчужины, а в тех трюмах наверняка лежат десятки таких.

– Может быть, – с сарказмом признал его собеседник. – Но ты, что, хочешь, чтобы я высадился на пляже Хуан-Гриего и начал кричать: «Мачете! Продаю мачете! Настоящие толедские мачете!»? – Он поднес трубку ко рту, показывая, что считает этот разговор законченной глупостью. – Не смеши меня!

– Нет, – серьезно ответил мальчишка. – Я понимаю, что вы не можете сделать это, потому что капитан Менданья подорвал бы вас на воздух. Но вы можете встать на якорь за пределами досягаемости его пушек и пустить слух. Рыбаки сами сбегутся, как мухи, и за три дня обменяют у вас весь груз на жемчужины вот такого размера.

Теперь уже он развернулся, чтобы сесть рядом с отцом, но сделал это так, чтобы краем глаза наблюдать за задумчивым выражением лица шотландца, который, казалось, с заметным усилием переваривал его слова.

Когда на горизонте осталась лишь красноватая полоса, и от корабля не осталось ни следа, капитан Жакаре Джек поднял свое огромное тело из гамака, оперся на поручень кормового мостика и зарычал громовым голосом, который использовал только для отдачи приказов:

– Поднять мачты! Всю парусину на ветер! Руль на левый борт! Догоним этих идиотов!

– Каракку? – изумился рулевой.

– Не каракку, дурак! – последовал ответ. – Тысячу жемчужин!

Для юного Себастьяна Эредии стало незабываемым зрелищем, как апатичные до этого момента члены команды «Жакаре» внезапно бросились к снастям и парусам. Было очевидно, что каждый из них точно знал, что делать, и выполнял свою работу с такой скоростью, аккуратностью и экономией сил, что через десять минут острая носовая часть корабля рассекала воду, как безумный дельфин.

Накренившись на правый борт под таким углом, что вода грозила затопить часть палубы, и с большей частью экипажа, цеплявшегося за леер левого борта, чтобы уравновесить судно, элегантный корабль скользил по морю, напоминая гигантскую чайку с голубой грудью и белыми крыльями, заметившую рыбешку под поверхностью воды.

Ночь наступила, так и не принеся желанной добычи. Скорость была снижена, что вернуло палубе устойчивость, а спустя три часа впередсмотрящий крикнул о свете на носу. Капитан приказал оставаться в темноте и соблюдать тишину, ограничиваясь лишь следованием за следом каракки, чтобы та даже не подозревала о их присутствии.

С первыми проблесками рассвета корабль оказался менее чем в полумиле от кормы цели. Капитан Жакаре Джек распорядился поднять боевой стяг и сделать предупредительный выстрел из пушки.

Как только капитан Новой Надежды разглядел тридцать два огромных орудия и, главное, черный развевающийся флаг, он принял мудрое решение убрать паруса и дрейфовать, поскольку не требовалось быть гением морской стратегии, чтобы понять: вступать в бой было бы чистым самоубийством.

Согласно негласным законам моря, пират, перед которым противник сдавался безоговорочно, был обязан сохранить ему жизнь. Все, кто плавал в Карибском море, знали, что знамя с черепом в пасти каймана принадлежало шотландскому капитану, который всегда соблюдал эти законы.

Существует ошибочное мнение, что пираты всегда поднимали один и тот же черный флаг с черепом и скрещенными костями. На самом деле такой флаг принадлежал лишь одному долговязому ирландцу по имени Эдвард Инглэнд, известному как «капитан без корабля». Это был бедняга с добродушным нравом и столь малой агрессивностью, что его кровожадные подельники в конце концов бросили его на заброшенном пляже Мадагаскара, где он спустя годы умер, мучимый угрызениями совести за зверские преступления, совершенные его бывшей командой под любимым знаменем.

Было хорошо известно, что, вооружая корабль и отправляясь на охоту за добычей, капитаны долго размышляли над выбором знаков, отличающих их флаг от флагов конкурентов, ведь от этого мог зависеть успех или провал их миссии. Никто не сомневался, что реакция экипажа, заметившего череп, окруженный тремя лилиями французского дворянина Шевалье де Граммона, сильно отличалась от реакции на скелет с чашей в руках, украшавший флаг жестокого Л’Олонуа, или череп без украшений, принадлежавший дьявольскому Момбарсу.

Перед Жакаре Джеком или Шевалье де Граммоном стоило рискнуть сложить паруса и опустить оружие, а перед Момбарсом или Л’Олонуа единственным выходом оставалось попытаться сбежать, вступить в бой или броситься в море с камнем на шее, чтобы избежать зверских пыток, которыми эти невообразимые садисты любили развлекаться.

Неудивительно, что, услышав предупредительный выстрел и различив в утреннем тумане знамя каймана, капитан Новой Надежды немедленно отдал приказ дрейфовать и велел своим людям выстроиться на палубе с руками на бортах, чтобы никто не усомнился в их мирных намерениях.

Первым, кто поднялся на борт старой и дурно пахнущей каракки, был панамец Лукас Кастаньо, который, поприветствовав флегматичного кантабрийца, казалось, воспринимавшего захват как… Если же речь шла лишь о короткой и неожиданной остановке для пополнения запасов воды, он тщательно осмотрел трюмы и вернулся на борт Жакаре, бормоча сквозь зубы о бессмысленности глупого предприятия.

– Мусор! – заявил он.

– Что за мусор? – поинтересовался капитан.

– Вещи для работы! – последовал нетерпеливый ответ человека, для которого каждое слово было на вес золота. – Кирки, лопаты, ведра, крючки, мешки, мачете… Чушь!

Шотландец обернулся к Себастьяну Хередиа, который стоял почти за его спиной, и обратился к нему громовым голосом, который он обычно приберегал для угроз:

– Поднимайся на борт, осмотрись, и если решишь, что сможешь добыть те жемчужины, будем продолжать по плану. – Он указал на него пальцем. – Но если посчитаешь, что ничего не выйдет, я позволю им плыть дальше и просто прикажу выдать тебе двадцать плетей за то, что заставил меня зря терять время. Понятно?

– Понятно! – поспешно ответил парень, сглотнув.

– Ладно, тогда! Но слушай сюда, сопляк: если заставишь меня продолжать эту чушь, а в итоге на моем столе не окажется тысячи жемчужин, будет уже пятьдесят плетей. – Он улыбнулся, словно считал это шуткой. – И можешь мне поверить, только один человек пережил пятьдесят ударов Лукаса Кастаньо. Это был огромный чернокожий, с кожей грубее, чем у акулы.

– Я согласен, но при одном условии! – быстро ответил мальчишка.

– Вот и началось! И какое же?

– Всё, что будет свыше тысячи, достанется мне.

Шотландец провел рукой по лысине, вытер пот рукавом поношенного красного камзола и посмотрел на оборванного мальчишку, будто не мог поверить, что на свете может существовать настолько наглая и недалекая тварь.

Наконец он пнул его и расхохотался.

– Половина на половину! – сказал он. – Всё, что свыше тысячи, делим пополам. А теперь проваливай!

Себастьян Хередиа забрался на борт Nueva Esperanza, церемонно поклонился кантабрийцу, как бы прося разрешения тщательно осмотреть судно, и исчез в трюмах, чтобы понять, сколько жемчужин можно выручить в Хуан-Гриего за такое огромное количество товаров.

Он провел под палубой почти час, но наконец высунул растрепанную голову над бортом и радостно закричал:

– Больше чем достаточно, капитан! Больше чем достаточно!

– Уверен? – уточнил шотландец.

– Уверен!

– Хорошо! – признал Джакаре Джек. – Ты знаешь, на что идешь. – Он повернулся к своему помощнику, который, казалось, считал всё это пустой тратой времени и недостойным настоящих пиратов, и добавил: – Прикажи капитану выбросить орудия за борт. Не хочу сюрпризов. Затем пусть направляется к Маргарите. Мы будем следовать за ним.

Лукас Кастаньо выразил свое недовольство громким проклятием, но, как обычно, сразу же подчинился. Поэтому вскоре после полудня они возобновили путь, предварительно перевезя на борт Жакаре полдюжины окороков, двадцать мешков зерна и десять бочек вина из Кариньены.

– Учтите, – придирчиво заметил Себастьян Хередиа своему капитану, наблюдая за разгрузкой, – что всё это стоит как минимум тридцать жемчужин…

III

"Новая Надежда" бросила якорь через четыре дня посреди залива, но на безопасном расстоянии от пушек форта Ла Гальера. В то же время "Жакаре" предпочитал оставаться в движении, патрулируя между мысом Тунар и мысом Негро с минимально поднятыми парусами, но с полностью вытянутыми мачтами, готовыми в любой момент поднять весь парусной набор при малейшем признаке опасности.

Местные жители вскоре столпились на пляже, охваченные любопытством и тревогой из-за необычного события, нарушившего их привычную монотонную жизнь. Любопытство достигло своего пика, когда с борта старой каракки на воду спустили шлюпку, из которой к берегу приблизился знакомый силуэт Себастьяна Хередии Матамороса. Он тепло обнял изумленных очевидцев, а затем побежал к форту, с которого суровый капитан Менданья наблюдал за ним через мощный подзорный трубу.

– Может, объяснишь, что, черт побери, ты здесь делаешь? – спросил военный, как только мальчишка, запыхавшись, добрался до него. – Я запретил тебе возвращаться на остров.

– Вы запретили это моему отцу, а не мне, – дерзко ответил парень. – Да и у него нет никакого желания ступать на Маргариту.

– Где он?

Себастьян многозначительно кивнул в сторону изящного судна, патрулировавшего в открытом море.

– На борту, – сказал он.

– На борту "Жакаре"? – удивился капитан. – Как это возможно?

– Он подобрал нас, когда мы были на грани затопления, – ответил Себастьян. – И к нам относятся очень хорошо.

Затем смышленый мальчик кратко рассказал о том, что с ним произошло с момента, как он покинул остров, и завершил свой рассказ с неожиданной для его возраста серьезностью:

– Поэтому первым делом я пришел к вам. Не хочу сделать ничего, что могло бы вам навредить. Я вам слишком многим обязан.

– Ты мне ничем не обязан, – быстро ответил офицер. – А что касается причинить мне вред, то очевидно, что я не могу помешать кораблю бросить якорь у побережья, если он остается вне досягаемости моих пушек. – Он усмехнулся с намеком. – Все, что я могу сделать, это отправить сообщение в Ла-Асунсьон, чтобы там отправили в Куману запрос на военный корабль, достаточно мощный, чтобы противостоять "Жакаре".

– Сколько времени это займет? – спросил Себастьян.

– Минимум две недели. Максимум – никогда. И второй вариант более вероятен.

– Рядом нет военных кораблей?

– Насколько мне известно, нет, – ответил капитан. – Но на острове достаточно солдат, чтобы защититься от горстки пиратов. Так что посоветуй своим друзьям держаться подальше от берега.

Грубый капитан Менданья уселся на один из пушек, отложил в сторону тяжелый подзорный трубу и, взъерошив волосы нахального паренька, к которому он испытывал искреннюю симпатию, добавил:

– Пиратов я не люблю, но, наверное, они мне нравятся больше, чем чиновники из Компании. По крайней мере, пираты рискуют, что их повесят, а эти свиньи воруют в тысячу раз больше, да еще и под защитой закона. – Он сильно потянул мальчишку за уши. – К тому же, если пираты грабят Компанию и потом продают вещи по справедливой цене людям, которые в них нуждаются, мне все равно. Я пальцем не пошевелю, чтобы помешать, если никто из них не ступит на берег. Мальчишка протянул руку, словно взрослый, скрепляющий сделку.

– Это договор? – спросил он.

Другой лишь наградил его звонким подзатыльником, заставив коротко вскрикнуть и раздраженно потереть ушибленное место.

– Какой еще договор?! – воскликнул ошарашенный военный. – С каких это пор капитан короля заключает сделки с каким-то карликом? Невообразимо!

– Не сердитесь!

– Когда ты перегибаешь палку, я сержусь. А теперь убирайся ко всем чертям и запомни: не хочу видеть вас ближе двух миль от берега.

Себастьян кивнул, направился к каменной лестнице, которая вела обратно к пляжу, но, уже ступив на первую ступеньку, обернулся и совершенно другим тоном спросил:

– Вы что-нибудь знаете о моей сестре?

– Она живет у этого негодяя. – Капитан Менданья сделал короткую паузу, чтобы с легкой усмешкой добавить: – Но не переживай. Я уже говорил, что твоя мать сумеет сделать так, чтобы ей ничего не понадобилось.

– А я уже говорил вам, что она мне больше не мать, – сухо ответил он. – Моя мать умерла.

Он продолжил свой путь под пристальным взглядом офицера, а когда снова присоединился к ожидающим его на пляже, вскочил на стоящую на берегу лодку и поднял руки, призывая к тишине.

– Этот корабль битком набит всем, что вам может понадобиться, – сказал он. – И начиная с завтрашнего дня все будет продаваться по десятой части от цен Дома. Но учтите, что в качестве оплаты мы принимаем только жемчуг.

Это было выгодное дело.

Первое крупное предприятие в жизни смекалистого Себастьяна Эредиа, который даже продавал канаты, ведра и паруса корабля Nueva Esperanza. А если он и не продал якоря, то только потому, что они были нужны, чтобы удерживать корабль на якоре. Ведь каждое утро жители острова со всех уголков приплывали, чтобы приобрести по бросовым ценам то, что им всегда было нужно, но чего они никогда не могли достать.

Лодки выходили в море глубокой ночью, беря на борт даже женщин и детей, чтобы с первыми лучами рассвета начать добычу на «месторождениях». Пока ныряльщики погружались за жемчугом, их спутники быстро открывали устрицы в поисках блестящих круглых жемчужин.

Как только набирался хороший улов, поднимали паруса и направлялись к Хуан-Григо, чтобы подняться на борт Nueva Esperanza и обменять жемчуг на товары. Когда на старом корабле не осталось ни единого гвоздя, стало очевидно, что ему придется оставаться в бухте в ожидании нового набора парусов. Тогда Себастьян Эредиа вернулся на Жакаре и положил перед улыбающимся капитаном два мешка среднего размера.

– В этом то, что я обещал, – указал он. – А в этом – излишек. Половина моя!

– Что обещает Жакаре Джек, то он и выполняет, – ответил капитан. – Забирай свою часть.

Когда мальчишка забрал свою долю, шотландец распорядился распределить остальное согласно традиционным законам Братства Берега. Ему, как судовладельцу, полагалась треть добычи, его помощнику – десять процентов, а остальное делилось между командой по рангу и стажу, оставляя часть на случай болезней и непредвиденных обстоятельств.

Этой ночью пьяными были все до единого, а большинство тостов произносилось за здоровье паренька, который сумел принести им неожиданное богатство, не пролив ни капли крови.

На следующий день, протрезвев и приказав поставить курс в открытое море, капитан Жакаре Джек сделал знак Луке Кастаньо подняться на капитанский мостик. Удивленный панамец выслушал его слова:

– Думаю, стоит захватить как можно больше кораблей, прежде чем слухи разойдутся, что перехватывать их на пути сюда намного выгоднее и безопаснее, чем на пути обратно.

– Неужели вы задумали повторить это? – ужаснулся его помощник.

– А почему бы и нет? – последовал логичный ответ. – Это золотая жила, которую нужно использовать, пока есть возможность.

– Это недостойно уважающего себя пирата, – заметил Лукас Кастаньо.

– Слушай, пень, – спокойно ответил капитан, – единственная забота уважающего себя пирата – разбогатеть до того, как его повесят.

И это хороший метод, так что продолжай хранить молчание, как до сих пор, и доживёшь до старости.

Лукас Кастаньо воздержался от того, чтобы снова открывать рот на эту тему, благодаря чему Жакаре стал первым глубоководным судном, которое изменило стратегию карибского пиратства. Вместо патрулирования между островом Тортуга и Багамами в ожидании огромных галеонов, нагруженных сокровищами и отправлявшихся в конце лета на северный маршрут обратно в Испанию, он выбрал «работать» в водах Барбадоса и Гренадин, выискивая беззащитные грузовые суда, такие как Nueva Esperanza, которые рисковали пересекать океан без охраны Большого флота, отходившего раз в год из Севильи в Индию.

Испанские мореплаватели уже почти столетие понимали, что для плавания в Новый Свет на мало манёвренных галеонах, оснащённых почти исключительно прямыми парусами – великолепными для движения при попутном ветре, но малоэффективными для использования боковых ветров – существовали лишь два логичных маршрута: маршрут «туда», используя пассаты, которые начинали дуть в октябре-ноябре и за месяц доставляли суда с попутным ветром от Канарских островов до Барбадоса, и маршрут «обратно», при помощи ветров, начинавших дуть в середине лета от Багам к Азорам, а оттуда – к испанскому побережью.

Так, казалось бы, простым способом установился непрерывный поток людей и товаров между Севильей, как единственным признанным метрополией портом согласно королевскому указу, и столь обширным континентом, о границах которого всё ещё имели весьма смутное представление.

Для английских, французских и голландских корсаров, получивших от своих королей прямой приказ препятствовать усилению Испании за счёт золота, жемчуга, алмазов и изумрудов из её богатейших колоний, главное было логически понятно – перекрыть поставки этих богатств, даже если это означало отправить галеоны на дно моря. Из-за этого их победы были, безусловно, эффектными, ведь речь шла не о захвате врага или победе в равном бою, а о уничтожении беззащитных транспортных судов с использованием лучших военных кораблей того времени.

Иногда, если ситуация складывалась удачно и представляла минимальный риск, корсары предпочитали захватывать добычу, но это вовсе не было их основной задачей, возложенной на них монархами при выдаче знаменитой каперской грамоты. Поэтому, по сути, корсар не испытывал никаких угрызений совести, отправляя на дно целый флот, даже если это не приносило ему выгоды. Ведь, по правде говоря, они были своего рода «государственными террористами» своего времени, действующими в интересах чисто политических целей.

Это вызывало ненависть у большинства настоящих пиратов, так как бездумное уничтожение огромных богатств, которые могли бы принести пользу многим, казалось им глупой растратой и угрозой безопасности. Они считали, с очевидной логикой, что золото, серебро или изумруды, отправленные на дно моря, не принесут пользы даже рыбам, тогда как бесчисленные жизни, теряемые в таких варварских нападениях, лишь подталкивали испанские власти спускать на воду новые военные корабли, которые сражались одинаково яростно как с «честными пиратами», так и с жестокими корсарами.

Однако это не означало, что время от времени некоторые из самых беспринципных пиратов не объединялись с корсарами для противостояния мощной эскадре или нападения на укреплённую крепость. Но они всегда ясно давали понять, что если миссия корсаров – разрушение, то их собственная – грабёж.

Со временем, и учитывая множество случаев, когда такие союзы происходили, жертвы, а позже и историки, забыли о различиях, которые изначально разделяли пиратов и корсаров, в конечном итоге смешав их в один и тот же образ. Правда, образ этот внушал страх уже при одном упоминании.

Джакаре Джек всегда принадлежал к роду «чистых» пиратов, то есть тех, кто был мало кровожаден и чья единственная цель заключалась в том, чтобы разбогатеть как можно быстрее и уйти на покой, наслаждаясь плодами своего нелёгкого труда.

Шотландец отлично знал, что потопленный корабль ограбить во второй раз невозможно, а капитан, которого плохо обошли, никогда снова не сдастся мирно. Поэтому во время абордажей он старался, чтобы его люди применяли только строго необходимую силу.

Так он со временем добился того, что его чёрный флаг с кайманом и черепом вызывал у встречных кораблей скорее облегчение, чем ужас: моряки были уверены, что в условиях полных опасностей морей эта чёрная эмблема гарантировала относительную безопасность.

С октября по март он патрулировал торговый путь, примерно в ста милях к востоку от Барбадоса, нападал на одиночные корабли, опустошал их трюмы, а если груз был слишком велик, чтобы его забрать, отправлял судно в укромную бухту среди островков Рамо, Батё и Барандаль на юге Гренадин. Это место было столь хорошо защищено предательскими рифами, что любой, кто не знал в точности узкие проходы, неизбежно садился бы на мель и становился лёгкой добычей для пушек.

На близлежащем, гораздо большем, но необитаемом острове Майеро он основал то, что с помпой называл «зимними казармами». Хотя, справедливости ради, под этим громким названием скрывались всего две дюжины глинобитных хижин с соломенными крышами, щедро снабжённых, правда, ромом, отличной едой и женщинами лёгкого поведения.

Таким образом, с полугодовыми каникулами на райском острове – с апреля по сентябрь – и другой половиной года, посвящённой весьма продуктивной и малорискованной работе, Джакаре Джек удавалось поддерживать счастье и удовлетворение среди большинства своей команды. Хотя иногда находились недовольные, настаивавшие на том, что настоящая пиратская жизнь должна быть чем-то большим, чем эта странная смесь торгашества и разбоя.

Ответ шотландца на такие жалобы всегда был одинаков:

– Здесь командую я. И если кто-то не согласен и хочет уйти, пусть поднимет руку, чтобы я смог повесить его на рее. Я не позволю, чтобы какой-нибудь ублюдок дезертировал и выдал, где мы прячемся.

Как можно догадаться, никто никогда не поднимал руку, и жизнь продолжалась своим чередом в те годы, когда Себастьян Эредия Матаморос взрослел среди одних из самых суровых людей на планете.

К шестнадцати годам он уже говорил на трёх языках и знал всё необходимое о мореплавании и оружии. Едва ему исполнилось семнадцать, как заботливая и опытная мулатка обучила его искусству доставлять удовольствие женщинам.

Он также стал экспертом во всех видах азартных игр и мог оставаться трезвым, выпив три кружки рома. В качестве «руководителя операций» он продолжал получать значительную долю добычи, так что его можно было бы считать очень удачливым юношей, если бы не одно «но»: его отец оставался тяжёлым бременем, постоянно напоминая ему о горькой трагедии, омрачившей его детство.

Годы не изменили ни на йоту упрямого молчания и отчуждённости Мигеля Эредии Хименеса, который становился всё более замкнутым и угрюмым. Хотя он больше никогда не упоминал свою жену или дочь, было очевидно, что они не покидают его мыслей ни на секунду, превращаясь в одержимость, которая грозила свести его с ума.

Забота и преданность, с которыми Себастьян ухаживал за отцом, трогали даже сердце шайки головорезов, которые, возможно, не моргнув глазом, перерезали бы горло парализованному, но были тронуты тем, как час за часом, день за днём и год за годом этот весёлый и шумный парень бросал всё, чтобы сесть рядом с отцом и говорить с ним о тысяче вещей, зная, что редко получит ответ.

Только одно занятие казалось приносить счастье человеку, которому, казалось, даже дышать давалось с огромным трудом. Это было погружение в море, когда корабль стоял на якоре в неглубоких водах. Он мог посвятить целый день нырянию, пока не выматывался до полного изнеможения.

Только в такие ночи он спал спокойно и без тревог, будто бы спуск в глубины возвращал его, пусть и ненадолго, в счастливые времена, когда единственной его заботой был поиск прекрасных жемчужин, чтобы обеспечить семью.

В это время его сын зорко следил за появлением акул и барракуд, как делал это и раньше, всегда с гарпуном в руках и острым мачете на поясе. Он был словно ангел-хранитель, понимающий, что этот беспомощный человек – всё, что осталось у него в жизни.

Часто молчаливый Лукас Кастаньо садился на другой конец лодки, занимаясь рыбалкой или дремотой, на вид совершенно безучастный к происходящему. Однако несложно было понять, что, несмотря на закрытые под старой изношенной соломенной шляпой глаза, он всегда был готов действовать при малейшей угрозе.

В долгие периоды отдыха Мигель Эредия предпочитал оставаться на борту «Жакаре», вдали от шума проституток и пьяниц. Он всегда был один – наедине с собой и мучительным повторением своих болезненных воспоминаний. Он не проявлял ни малейшего интереса к рому, азартным играм или женщинам, а лишь точил оружие или бережно хранил жемчужины, которые находил, в маленьком деревянном сундуке, вырезанном собственными руками с помощью небольшой ножички.

Это трогало до глубины души.

В противоположность ему, его сын слишком часто проявлял энтузиазм к игральным костям и женщинам. И хотя с женщинами ему неизменно везло, капризная Фортуна в играх часто отворачивалась от него, что, впрочем, его мало беспокоило. Ведь грабежи судов, принадлежащих Палате по торговле, приносили ему гораздо больше, чем он мог потратить, даже если ему не везло в игре.

Учитывая всё это, можно было бы сказать, что окружающая обстановка явно не способствовала правильному воспитанию подростка Себастьяна Эредии Матамороса. Однако, вопреки всем ожиданиям, юноша сумел сохранить удивительное равновесие между грязью и насилием мира, в котором он жил, и моральными принципами, привитыми ему в детстве.

Не имело значения, что тот, кто внушил ему эти принципы, первым их предал. Возможно, именно из-за боли, вызванной этой предательством, маргаритянин, вероятно подсознательно, решил сохранить эти принципы.

Лукас Кастаньо, который, без сомнения, лучше всех знал его на борту, был искренне убежден, что без постоянного присутствия отца мальчик давно бы превратился в одного из тех безродных, которые составляли разношерстный экипаж. Но крепкая связь с больным отцом была именно тем, что удерживало его от падения в бездну.

Жизнь этой странной общины продолжалась в своем, можно сказать, «нормальном» русле, пока всё не изменилось жарким утром летнего дня – в то время, как раз, когда обычно отправлялись на «зимние квартиры». Тогда дозорный на северном берегу пришел с тревожной новостью: лучшая из шлюпок пропала прошлой ночью.

Когда провели перекличку, быстро выяснилось, что, по-видимому, двое французских марсовых решили дезертировать.

Гастон и Нене Руссело, более известные на борту под прозвищем Марсельцы, были двумя братьями, совершенно не похожими друг на друга, но разделявшими неуемное пристрастие ко всякого рода стычкам.

Из каждых десяти ударов плети, которые Лукас Кастаньо вынужден был раздавать за последние годы, шесть приходились на спины одного из них. Тем не менее редко проходило время, чтобы они не нашли предлога для очередной шумной драки.

Как только Нене выпивал три стакана рома, он был способен пустить в ход кулаки даже против собственного брата – а может, лучше сказать, особенно против собственного брата. И самое неприятное заключалось в том, что, по какой-то загадочной причине, они всегда умудрялись вовлекать в свои разборки всех окружающих.

Неудивительно, что после многих лет схваток с одними и теми же противниками, которые прекрасно знали их трюки, эти задиры-французы решили сбежать в поисках новых «жертв». Шотландский капитан, однако, сразу пришел к выводу, что с их любовью к алкоголю и дракам они вскоре выдадут всем желающим, где скрывается разыскиваемый «Жакаре» и его неуловимая команда. – Или мы их поймаем, – сказал он, – или будем жить в ожидании, пока они придут, чтобы поймать нас. Так что в путь.

– Куда направляемся?

– Они французы, не так ли? – был логичный ответ на вопрос. – Козел тянется к горе, а французы – туда, где говорят на их языке. Готов поспорить на свои последние четыре волоска, что они направились к Мартинике.

С последним светом заката «Жакаре» снялся с якоря, чтобы безопасно пройти мимо коварных рифов островков. Ночь застала его уже с поднятыми парусами, бороздящего воду на северо-восток.

Капитан Жакаре Джек был достаточно опытным моряком, чтобы прийти к выводу, что, находясь в хрупкой шлюпке, марсельцы не рискнут выходить в открытое море. Скорее всего, они выберут путь в обход островов с подветренной стороны, понимая, что так смогут укрыться в любой маленькой бухте при первой же опасности.

Поэтому он решил не гнаться за ними в бесполезной погоне, а направить корабль к свободным водам на наветренной стороне, чтобы воспользоваться большей скоростью судна и перехватить шлюпку в широком канале Святой Люсии, уже на виду берегов Мартиники.

Себастьян Эредия никогда не видел шотландца таким разъярённым.

Честно говоря, это был один из редких случаев, когда он смог разглядеть его настоящий характер. Обычно тот казался равнодушным до апатии, но в последующие дни он ни на минуту не покидал мостика, управляя быстрым кечем с такой мастерской сноровкой, что можно было подумать, он участвует в странной гонке, где на кону всё, что он имеет.

– Никто не обведёт капитана Джека вокруг пальца, – бормотал он время от времени. – Никто. Я не остановлюсь, пока не превращу их в наживку для акул.

Его поддерживал каждый матрос, ведь на борту не было ни одного, кто не имел бы счётов с ненавистными марсельцами. Осознание того, что те угрожают их привычной, с трудом добытой спокойной жизнью, заставляло старые раны снова кровоточить.

Даже молчаливый Лукас Кастаньо ругался, что говорило само за себя.

Хотя Себастьян и Мигель Эредия чудом оказались единственными, кто никогда не страдал от вспышек безумия этой непредсказуемой пары, молодой человек всё равно чувствовал себя оскорблённым из-за предательства. Но именно его отец, впервые за долгое время решившись заговорить, сумел разом развеять его гнев.

– Пожалей их… – тихо пробормотал он, когда взволнованный юноша был на пике эмоций. – Их конец будет ужасен.

– Почему ты так думаешь?

– Я это знаю.

Он ничего не добавил, но было ясно, что он это знает, потому что, будучи человеком, который, казалось, игнорировал всё происходящее вокруг, иногда выглядел так, будто его отрешённость позволяла ему "знать" миры, о которых окружающие могли только мечтать.

Нет безумия более непостижимого, чем то, в которое человек погружается по собственной воле.

Больше всего Себастьяна угнетало бессилие перед выбором, который сделал его отец. Это было похоже на попытку пробиться сквозь каменную стену, чтобы достучаться до того, чьё сердце стало всего лишь машиной для перекачивания крови, а разум погрузился в бездонную яму воспоминаний. Несмотря на это, а может быть, именно из-за этого, вся способность к привязанности, которую юноша некогда отдавал своей небольшой, но прекрасной семье, сосредоточилась на его отце, так как к Эмилиане Матаморос он испытывал лишь глубокую ненависть. В то же время образ его сестры постепенно угасал в его памяти, как бы он ни старался запечатлеть его навсегда.

В конце концов, когда они расстались, Селесте была еще ребенком, чьи черты лица, казалось, постоянно менялись.

На третий день после того, как корабль снялся с якоря, и проведя всю ночь в засаде в маленькой бухте Санта-Лусии, Жакаре бросился, как пеликан, на небольшое судно, управляемое ничего не подозревающими марсельцами.

То, что Себастьян всегда считал простой фигурой речи – «Я не остановлюсь, пока они не станут приманкой для акул», – оказалось ужасной реальностью, поскольку как только они попали в руки теперь неузнаваемого капитана Джека, он приказал сбросить дезертиров в воду, привязав к ним толстые канаты и поместив между их бедер огромные крючки, чьи острые концы выступали на уровне их паха.

Своим ножом он разрезал им ноги так, чтобы текла обильная кровь, а затем приказал элегантному судну двигаться очень медленно. Он уселся на корме и наблюдал, как их перепуганные жертвы барахтаются в воде, оставляя за собой красный след, который вскоре привлек бы голодных акул.

Через десять минут появилась первая плавник, следуя за кровавым следом, но не атаковала, словно темное огромное чудовище подозревало что-то неладное в столь неожиданном завтраке.

На борту никто не произнес ни слова, а в воде и Гастон, и Нене, казалось, поняли, что умолять бесполезно. Они смирились со своей ужасной участью, надеясь лишь на то, что конец будет быстрым и как можно менее мучительным.

Но тот, кто изобрел такую садистскую казнь, знал свое дело. Акула, атакующая мгновенно, могла бы разорвать жертву пополам одним укусом, быстро положив конец ее жизни. Но если жертву тащили, как живую приманку, ее конец становился медленным, мучительным и ужасающим.

Вдруг из глубин появилась вторая акула, бросилась на левую ногу Нене и мгновенно оторвала ее на уровне бедра. Словно это было сигналом, первая акула набросилась на вторую ногу.

Кровь окрасила море, и несчастный марселец издал раздирающий крик, который затерялся вдалеке, исчезнув на далёких пляжах острова и в душе тех, кто наблюдал за этим ужасающим зрелищем.

Но худшее было еще впереди.

Не дав Нене умереть от потери крови, наиболее активный хищник вновь атаковал, полностью заглотив крючок. Таким образом, он оказался навсегда связан с Нене Руссело, его огромные челюсти наполовину сомкнулись на животе и спине жертвы, а острые зубы впились в мягкую плоть, которая рвалась и крошилась по мере того, как он безуспешно пытался освободиться от стали, застрявшей в его нёбе.

Остатки марсельца были лишь бесформенной массой крови, плоти и внутренностей, ревущей и плачущей, прыгая туда-сюда, словно мяч в зубах обезумевшей собаки. В какой-то момент потрясенный Себастьян Эредия не смог сделать ничего другого, кроме как склонившись над палубой, впервые в жизни вырвать.

Затем он сел рядом с отцом, который был полностью поглощен заточкой длинного мачете, и оставался там, пока Лукас Кастаньо не перерезал толстые канаты, позволив остаткам обоих братьев стать добычей своры разъяренных акул, которые, казалось, прибыли со всех четырех концов света.

IV

В течение трудного года, последовавшего за жестокой казнью, Себастьян Эредиа повзрослел быстрее, чем за все предыдущие годы на борту корабля "Жакара". И дело было не только в том, что он стал выше и сильнее или что освоил больше знаний о войне и любви. Его ум стал умом взрослого человека, который начал понимать, насколько важно задуматься о совершенно ином будущем, подальше от столь сомнительной компании.

Каждую ночь он ложился спать с решимостью немедленно отказаться от этой абсурдной жизни. Но каждое утро просыпался с осознанием, что откладывает решение еще на один день. Отчасти потому, что глубоко внутри был убежден: так же как капитан Джек не упустил братьев из Марселя, он не позволит "безумному мальчишке и старику" бродить по миру, зная, где на протяжении полугода прячется один из самых разыскиваемых кораблей Карибского моря.

– "Жакара" всегда был "страной, из которой не возвращаются", – однажды сказал Лукас Кастаньо, который в тот день был более склонен, чем обычно, "тратить слова впустую". – Ты должен понять: если бы у нас не было убежища, где мы чувствуем себя абсолютно в безопасности, наша жизнь превратилась бы в ад.

Как убедить недоверчивого шотландца и суровую команду в том, что ни он, ни его отец никогда не выдадут местоположение острова? Какие гарантии они могли бы дать, что сохранят молчание, если попадут в плен к агентам Севильской торговой палаты? И кто мог бы удостоверить, что видение заманчивой награды не подтолкнет их к предательству тех, кто столько лет был их товарищами по несчастью?

Честность никогда не была одной из главных добродетелей пиратской братии. Поэтому ожидать, что эта стая умудренных "морских псов" благосклонно примет чью-то честность, было бы наивно. Если бы они решили уйти, это пришлось бы делать ночью, украдкой, с риском стать кормом для акул. А на такой риск юноша был вовсе не готов.

Но даже если бы они были уверены, что смогут сбежать, куда бы они направились?

"Давай вернемся домой," – лишь пару раз говорил по этому поводу его всегда отсутствующий отец, Мигель Эредиа Хименес. Это "вернуться домой", чтобы снова увидеть сестру, было единственным, чего по-настоящему желал и Себастьян.

Что с ней стало?

Он прикинул, что ей должно быть около пятнадцати, но, сколько бы ни старался, не мог представить ее подростком, превращающейся в женщину. В его воспоминаниях она всегда была той же озорной девчонкой, которая следовала за ним, словно тень, повсюду.

Себастьян улыбался, вспоминая, как, стоило лодке его отца обогнуть мыс и направиться к широкой бухте Хуан-Гриего, они первым делом замечали фигуру девчонки, сидящей у подножия форта Ла Галера. Она сразу же начинала радостно махать руками, предвещая, что с этого момента и до самого сна она станет тенью старшего брата, следуя за ним с упорством верного пса.

Себастьяну часто приходилось выслушивать насмешки друзей, которые не понимали, почему он не может избавиться от этой липучей малышки, больше похожей на назойливое пятно. Но дерзость, обаяние и смелость, с которыми девчонка противостояла суровым подросткам, в конце концов заставляли их нехотя принимать ее присутствие.

И дело в том, что уже в четыре года Селеста Эредиа Матаморос проявляла невероятную силу характера, умело маскируя ее под невинную улыбку и остроумные ответы.

Какой она стала и во что превратилась, живя во дворце и окруженная совсем другими людьми?

Иногда Себастьян вспоминал ярость в ее глазах, когда ее силой усаживали в карету представителя Севильской торговой палаты. Он не мог не задумываться, не повлияли ли такие резкие перемены на ее смелый и непредсказуемый характер.

Это были ночи, когда он ложился спать, твердо решив оставить корабль и отправиться на ее поиски.

Однако необъятность моря возвращала его к горькой реальности: несмотря на то, что он считал себя настоящим «свободным человеком», диким пиратом без каких-либо уз, он превратился в пленника собственного ремесла. Такелаж, за который он обычно держался, глядя на бескрайний горизонт, на деле был не чем иным, как хрупкими решетками тюрьмы, из которой было крайне сложно вырваться.

Дни тянулись однообразно.

И недели.

И месяцы.

Это было долгим наказанием. Слишком долгим для того, кто ждал от жизни намного большего.

И вот, наконец, одна туманная вечеринка, когда невозможно было сказать, предвещает ли погода бурю или грядет одно из тех страшных затиший, которые проверяли нервы даже самых закаленных моряков, они заметили корабль на горизонте. Они наблюдали за ним.

Это был галеон среднего размера, с борта которого казались чрезмерно высокими по сравнению с его длиной. Он двигался уверенно, прямо на них, но вскоре сменил курс, намереваясь, казалось, пересечь их путь на расстоянии чуть более двух миль по ветру.

– Поднять мачты! – приказал шотландец, заметив этот маневр. – И приготовьте высокие паруса!

– Мы будем атаковать? – удивленно спросил Лукас Кастаньо.

Капитан отрицательно покачал головой.

– Нет! Но с таким парусным вооружением он слишком старается обогнуть нас с подветренной стороны, хотя логичнее было бы пройти по ветру. Мне это не нравится!

– Вы думаете, это ловушка?

– С такими высокими бортами он мог бы спрятать три ряда пушек. Внимание! – воскликнул он, обращаясь к людям, которые столпились на палубе, готовые выполнять его приказы. – При малейшем намеке на то, что он повернет к нам, полный парус, руль на левый борт, и ноги в руки.

– А мы не могли бы дать ему бой? – спросил Себастьян.

Лысый посмотрел на него, как на идиота.

– Здесь и сейчас? Да вы с ума сошли! Если это приманка, на борту минимум пятьдесят пушек тридцатифунтового калибра, которые разнесут нас в клочья. А нет ничего хуже, чем битва, заранее обреченная на поражение.

Они оставались настороже, молча и напряженно следя за фигурой галеона, который казался экипированным призраками – на его капитанском мостике не было видно ни одной живой души.

– Мне это не нравится! – наконец признал Лукас Кастаньо. – Совсем не нравится.

– Готовьте дымовые плоты, – еле слышно пробормотал шотландец, и его слова передавались от человека к человеку по всей палубе.

Эти самые «плоты» на самом деле представляли собой огромные тюки соломы, пропитанные маслом и порохом. Когда их поджигали, они выделяли густой дым, затрудняя видимость артиллеристам, что облегчало бегство кораблей, попавших в беду.

Галеон, на носу которого вскоре можно было разобрать дерзкое имя – «Вендаваль», продолжал свое стремительное движение, постепенно отклоняясь вправо, словно пытаясь как можно дальше удалиться от «Жакаре». Но когда расстояние между ними сократилось до менее чем мили, капитан Джек пробормотал, громко шмыгнув носом:

– Либо он начнет поворачивать прямо сейчас, либо с таким парусным вооружением ему не удастся выполнить маневр, не пройдя мимо нас!

Он был великолепным моряком, это было очевидно.

Лучший в своем деле, у которого вся команда могла бы многому научиться, ведь едва он закончил свою фразу, как нос «Вендаваля» медленно повернул влево.

Шотландец тут же громогласно прокричал:

– Полный парус, руль вправо, шлюпки на воду!

Спустя три минуты «Жакаре» уже показывал «Вендавалю» лишь корму, словно прыжком устремляясь вперед, рассекая воду, как самый острый из ножей Мигеля Эредии. За ним оставались горящие на воде восемь тюков соломы, из которых в небо поднимались густые столбы черного зловонного дыма.

Пушки галеона сделали лишь один выстрел, который не представлял никакой угрозы для целостности шебеки, скрывающейся вдали. Тем временем её экипаж с весельем посылал врагам красноречивые жесты, ясно выражающие презрение к их, казалось бы, грозной огневой мощи. Ведь они находились на самом быстром судне Карибского моря.

К вечеру следов вражеского корабля уже не было видно, и именно этот момент капитан выбрал, чтобы начать звонить в колокол, пока вся команда не собралась у кормового мостика.

– Теперь наш черед! – заявил он.

– Мы будем атаковать? – хором спросили несколько голосов с неподдельным энтузиазмом.

– Конечно! – ответил шотландец, оборачиваясь к Лукас Каста́ньо. – Чёрный флаг! – приказал он.

По палубе прошёл одобрительный гул, и через несколько мгновений многие из команды улыбнулись, заметив, как огромный флаг с черепом и крокодилом взвился на вершину бушприта.

– Все пушки на левый борт, – спокойно добавил лысый, снова шмыгнув носом. – Мы отрабатывали это сотню раз, но помните: у нас будет лишь одна возможность дать залп. Либо попадём прямо в цель, либо нам придётся снова удирать, как зайцам!

– Чёрные паруса? – тут же уточнил командир марсовых.

– Позже… – ответил капитан. – Сейчас главное – скорость, а с этими мы идём быстрее.

Четыре часа спустя кливеры и бизань на ходу сменили на пропитанные дёгтем паруса, не снижая ход «Жакаре». Корабль шёл параллельно курсу «Вендаваля», явно намереваясь обогнать его благодаря своей высокой скорости, ради которой он был спроектирован от киля до марса.

В темноте, окутавшей воды Антильского моря, с корпусом, покрашенным в синий, и без единого огонька на борту, «Жакаре» растворялся в мраке. Даже самый зоркий дозорный не смог бы заметить его с расстояния менее двухсот метров.

Одновременно почти вся батарея правого борта была развернута, так что лафеты пушек подняли на метр над палубой. Это позволило стрелять через левый борт, между мачтами и такелажем, удваивая огневую мощь одной стороны, хоть и оставляя противоположную беззащитной.

Но опытный капитан Джек знал, что делает.

После полуночи он рассчитал, что их корабль уже обогнал галеон на достаточное расстояние, и приказал резко повернуть почти под прямым углом, чтобы перекрыть ему путь и дождаться его подхода.

К трём часам ночи, взглянув на небо и словно принюхавшись к воздуху, он велел ослабить шкоты, замедлив ход корабля почти до полной остановки.

Наконец, он велел спустить оставшиеся белые паруса, оставив лишь смолёные, которых было достаточно для маневрирования и управления послушным шебеком.

Они затаились в тишине, как и подобало хищному кораблю, всегда готовому обрушиться на свою жертву, когда та будет застигнута врасплох.

«Как кайман в устье канала».

С широко раскрытыми глазами и напряжённым слухом, улавливающим любой звук, не относящийся к морю или ветру, даже крошечный филиппинский повар и его юный помощник ждали, полностью полагаясь на то, что опытный капитан точно рассчитает курс безрассудного галеона, который совершил глупость, решившись встретиться в открытом море с легендарным «Жакаре».

Себастьян Эредия с удивлением заметил, что лишь немногие из его товарищей выглядели нервными. Напротив, большинство казались скорее весёлыми и уверенными, словно предстоящее сражение с «ловушкой-кораблём», который значительно превосходил их по огневой мощи, было всего лишь анекдотом, который однажды можно будет рассказать своим внукам.

Чёрная ночь, в которой лишь крошечный серп луны, похожий на обрезок ногтя, пытался соперничать с звёздами, тоже не способна была их запугать. И хотя строгий приказ предписывал соблюдать тишину, время от времени кто-то шептал шутку, а некоторые даже позволяли себе громко храпеть.

Наконец, по палубе распространился настойчивый шум.

Приближался враг.

– Поднять бизань и кливеры! Рулевой, два румба вправо!

С одними только тяжёлыми смолёными парусами, «Жакаре» начал набирать скорость, направляясь к белым парусам, едва различимым на неопределённой линии горизонта. Каждый человек занял своё место для боя, а из трюма подняли два десятка фонарей с толстыми кожаными капюшонами, чтобы не пропустить даже слабого проблеска света.

– Короткие фитили! – приказал капитан Джек, давая понять верховым стрелкам, что при команде открыть огонь корабль вздрогнет до самой верхушки мачты, и им придётся цепляться за снасти, чтобы не сорваться вниз.

«Вендеваль» продвигался гордо и тихо, не подозревая ни о какой угрозе. Шебек устремился ему навстречу, намереваясь обойти его подветренной стороной.

Всё решилось за считаные минуты.

Едва четверть мили отделяла их друг от друга, и если бы в этот момент галеон отклонился хоть на один румб влево, избежать столкновения было бы сложно, и при этом хрупкий пиратский корабль оказался бы очевидно в худшем положении.

Но никто на борту вражеского корабля даже не подозревал об опасности.

Потому что это был не корабль. Это была тень среди теней.

Раздалась команда ослабить шкоты, шебек начал снижать скорость, и его палуба постепенно выровнялась. В этот момент Лукас Кастаньо вложил в руку Себастьяна кусок пакли и шепнул:

– Заткни уши.

Юноша поспешно подчинился, так как нос галеона уже начал выравниваться по отношению к ним, и через несколько мгновений громовой голос капитана Джека разнёсся по ночи:

– Огонь!!

Капюшоны фонарей сорвались, фитили зажглись, и, проходя вдоль левого борта «Вендеваля», пушки одна за другой выпускали свои смертоносные заряды, заставляя каждую балку и доску сотрясаться.

Едкий дым на мгновение скрыл вражеский корабль, но когда видимость восстановилась, при свете пожаров, разгоревшихся на борту, они увидели, что тяжёлый галеон остался позади. Его бизань-мачта с грохотом упала в море.

–Поймать всех, поднять все паруса и держать полный курс на левый борт!

"Жакаре" спешно покинул поле битвы, но его взволнованная команда тут же начала кричать от радости, заметив, как пламя охватывает широкие паруса "Вендавала". Корабль немедленно остановился, чтобы оставаться на дрейфе, пока его растерянная команда бегала туда-сюда, пытаясь устранить повреждения и потушить огонь.

– Если через десять минут пороховой погреб не взлетит на воздух, они наши, – отметил Лукас Кастаньо.

Корабль начал описывать широкие круги, оставаясь на расстоянии пары миль, в ожидании, что добыча взорвется. Однако противник, осознавая опасность, умело направлял потоки воды на огонь. Полчаса спустя тьма снова окутала Карибское море.

– Что теперь? – спросил Себастьян.

– Ждем.

До рассвета оставалось совсем немного. Юноша спустился в каюту, где его отец провел большую часть ночи, оставаясь таким же безучастным к сражению, развернувшемуся над его головой, как и ко всему происходящему в мире.

– Мы победили, – первым делом сообщил Себастьян.

– Кто-то должен был проиграть, – лаконично ответил его отец.

– Они напали на нас.

– А мы – пираты.

– А если бы нас потопили?

– Мне было бы жаль тебя.

Для Мигеля Хередии Хименеса утонуть вместе с "Жакаре" означало бы лишь конец всех его страданий. Ему было безразлично, выиграет он или проиграет битву, которая в любом случае не вернула бы ему семью.

Себастьян молча сидел рядом, пока его отец не откинул голову на подушку, закрыл глаза и начал дышать ровно. Тогда юноша вернулся на палубу, где заметил, как за левым бортом начинает появляться легкое предрассветное свечение.

Рассвет раскрыл перед ними серое спокойное море, затянутое облаками небо, из которого моросил слабый дождь. Вдалеке виднелся жалкий вид грязного, беспомощного галеона, который плавал, как обгоревшая пробка, неспособный маневрировать.

Его мачты были обуглены, ни одного реи не осталось на месте, а из элегантных парусов прошлого остались только грязные, мокрые лохмотья.

"Жакаре" снова описал круг, как хищная птица, готовая наброситься на умирающую добычу. Вскоре капитан Джек приказал дать предупредительный залп.

Почти сразу взвилась огромная белая тряпка.

"Жакаре" спустил свою самую большую шлюпку. Лукас Кастаньо и восемь вооруженных людей приблизились к "Вендавалу". Их пустили на борт без сопротивления. Только после того, как все пушки были выгружены, началась процедура захвата противника.

Первое, что поразило Себастьяна, когда он наконец ступил на разрушенную палубу, было то, что с кормового мостика на них смотрели полдюжины испуганных женщин и группа детей.

– Боже мой! – воскликнул он. – Они вступили в бой с женщинами и детьми на борту! Это невозможно!

Такое же замешательство охватило остальных членов команды "Жакаре". Они не знали, как реагировать, пока шотландец сердито не спросил:

– Кто капитан?

Трое мужчин указали на одно из тел, лежащих у носового мостика.

– Самый высокий.

Лукас Кастаньо подошел, внимательно осмотрел покойного, перевернул его так, чтобы он смотрел на небо широко открытыми глазами, и спустя несколько секунд закрыл их с удивительным спокойствием. Затем, покачав головой, произнес с явной насмешкой:

– Странный труп, клянусь Богом! Умер с разорванной грудью от картечи, но его прекрасный мундир остался абсолютно невредим… – Он сурово посмотрел на присутствующих и грозно повторил: – Кто капитан?

Вперед вышел неопрятный мужчина в грязной полосатой рубашке и с черной повязкой на левом глазу.

– Я… Капитан Руй Сантос Пастрана, маркиз Антигуа, на службе у Ее Величества.

– Ее Величество меня совершенно не волнует, – резко ответил шотландец. – И еще меньше меня радует, когда кто-то нападает на меня, не подняв боевой флаг… – Он подошел ближе и поднял повязку, прикрывавшую глаз, чтобы убедиться, что тот действительно одноглазый. – Ты знаешь, какое наказание по законам моря полагается тому, кто поступает с такой хитростью и низостью?

–Законы не существуют, когда дело касается борьбы с теми, кто добровольно поставил себя вне закона, – ответил испанец с явным презрением. – Мои приказы: топить любое пиратское или каперское судно, которое я встречу на своём пути.

– Ну, далеко ты с таким подходом не уйдёшь, болван, – заметил другой. – И если одного лишь факта, что ты грязный лицемер, скрывающий свои истинные намерения, недостаточно, чтобы повесить тебя на рее, то твоя глупость, ставящая под угрозу жизнь невинных существ, это вполне оправдывает… – Шотландец слегка кивнул троим из своих людей. – Повесьте его! – пробормотал он.

– Нет…! – Одна из женщин, плачущих в стороне, бросилась по трапу вниз и упала к ногам капитана Джека, крича вне себя: – Не убивайте его, господин, ради Бога! – Она обернулась и указала на группу детей. – Что будет с моими детьми?

– Ваши дети? – переспросил тот с крайней степенью изумления. – Вы хотите заставить меня поверить, мадам, что этот кретин осмелился напасть на пиратский корабль, имея на борту свою жену и детей?

– Так и есть, сэр. Эти двое маленьких – наши дети… Пожалуйста!

Все повернулись к двум малышам, едва достигающим метра в высоту, которые смотрели на происходящее с огромными, испуганными глазами, полными слёз.

Впервые за всё время знакомства Себастьян Эредиа ощутил, что невозмутимый капитан Джек был по-настоящему озадачен.

Шотландец на мгновение задумался, но затем подошёл к детям, присел перед самым младшим и с суровым выражением посмотрел ему в глаза.

– Это действительно твой отец? – спросил он хриплым голосом.

Мальчик кивнул.

– А как его зовут?

– Папа.

Лысый не сразу отреагировал; он продолжал стоять наклонённым, а затем громко фыркнул.

– Отличное имя, ей-богу! Лучшее из существующих. – Он взял ребёнка за подбородок и, заставив поднять лицо, добавил: – Знаешь, что, малыш? Если бы ты ответил, что его зовут Руй Сантос Пастрана, маркиз Антигуа, через пять минут ты бы уже остался сиротой. Но "папа" – это слишком хорошее имя, чтобы его обладателя вешали на рее… – Он тяжело поднялся, оглядел всех присутствующих и, наконец, обратился к Луке Кастаньо: – Отрубите ему правую руку, чтобы ему больше никогда не доверили управление кораблём. Затем каждому из мужчин на борту выдать по двадцать ударов плетью. С женщинами делайте, что хотите, только не калечьте их. А всё ценное перевезите на "Жакаре". Как только стемнеет, мы отчаливаем.

– Никто не тронет девочку!

Все повернули головы, чтобы увидеть Мигеля Эредиа Хименеса, стоявшего у борта с длинным острым мачете в руке. Его выражение было абсолютно серьёзным, глаза блестели, пока он указывал пальцем на девочку лет тринадцати, стоявшую среди женщин.

– Чёрт возьми! – воскликнул капитан Джек с насмешливым тоном. – Так ты ещё и говоришь! Кто бы мог подумать! Но предупреждаю: эта девочка уже, вероятно, не совсем девочка. На самом деле, это единственная женщина, имеющая здесь хоть какую-то ценность.

– Она ровесница моей дочери, – твёрдо ответил тот. – И если кто-нибудь посмеет к ней прикоснуться, я его кастрирую! Считайте это предупреждением!

Шотландец прищурился, задумался на несколько секунд и в итоге пожал плечами.

– Ладно! – признал он. – Учитывая, что это твоя первая просьба, и что мне не хочется командовать толпой кастратов, я исполню её при условии, что ты не откроешь рта следующие пять лет. – Считая спор завершённым, он взял за запястье плачущую маркизу Антигуа и потащил её в каюту на "Жакаре", произнеся: – Быть капитаном пирата иногда так трудно, мадам! Ох, как трудно!

Женщина последовала за ним, вытирая слёзы, готовая на любые жертвы, лишь бы спасти жизнь отцу своих детей. А Мигель Эредиа тем временем поднялся на бак и встал рядом с девочкой, держа мачете на виду.

Лукас Кастаньо протянул Себастьяну два тяжёлых пистолета, что были у него на поясе, и сделал многозначительный жест вверх.

– Иди с ним! – сказал он. – Здесь полно ублюдков, готовых рискнуть остаться кастратами, если на кону хороший девственник. А мне нужно работать!

Это, конечно, была тяжелая работа, для которой пришлось просить помощи, ведь вовсе не просто и уж тем более не приятно отрубать человеку руку на холодную и затем делать «клетчатую рубашку» на спине всей команды.

Сидя рядом с отцом и с оружием наготове, Себастьян Эредиа Матаморос с невозмутимым видом наблюдал за суровой и горькой сценой безмолвного насилия. Несмотря на жестокость наказания, ни одна из жертв не издала ни звука, в то время как женщины, словно овцы, позволяли вести себя в каюты офицеров, через которые затем один за другим проходили почти все нетерпеливые члены команды «Жакаре».

Когда под вечер Лукас Кастаньо пришел за своими пистолетами, Себастьян лишь пробормотал:

– Это несправедливо.

Панамец удивленно посмотрел на него.

– Справедливо, парень! Справедливо! – возразил он. – Если бы эти чертовы испанцы победили нас, мы бы уже кормили рыб. Когда поднимается черный флаг, а враг сдается, капитан соблюдает законы: не наказывает, не насилует и не убивает. – Он сплюнул, выражая свое презрение. – Но если ему играют грязно, он отвечает тем же, и в этом он всегда лучший.

Он скользнул по толстому канату и спрыгнул на палубу «Жакаре», а мальчик лишь поднял взгляд на своего отца.

– Что ты думаешь? – спросил он.

– Он прав.

Себастьян обернулся к бледной девушке, которая не сделала ни единого движения, словно надеясь, что так на нее не обратят внимания. Однако у ее ног расплылось большое желтоватое пятно, ясно свидетельствующее, насколько сильно ее охватил страх.

– Сколько тебе лет? – спросил он.

Простой вопрос, казалось, доходил до сознания напуганного существа целую вечность, пока она наконец не пробормотала:

– Четырнадцать.

– Откуда ты?

– Из Куэнки.

– Куда ты направляешься?

– В Пуэрто-Рико.

– Почему?

– У моего отца постоялый двор в Сан-Хуане. Я еду к нему, потому что моя мать умерла.

Мальчик смотрел на нее, такую бледную и изможденную, что казалось, она вот-вот упадет в обморок. Его посетила странная мысль, что, возможно, его сестра могла бы быть на нее похожа, хотя вскоре он понял, что сколько бы времени ни прошло и как бы ни менялся мир, бунтарка Селеста не смогла бы стать столь уязвимой и хрупкой.

Селеста всегда умела постоять за себя, хоть с камнем в руке против любого мальчишки. По воспоминаниям о сестре Себастьян мог бы поклясться, что она ни за что не описалась бы, независимо от обстоятельств.

Селеста обладала характером.

Дьявольским характером.

Эта же перепуганная девушка не была красивой и даже еще не могла считаться женщиной, но что-то в ее видимой беспомощности – возможно, ее огромные испуганные серые глаза – побуждало некоторых из этих грубых морских волков обхватывать ее тонкую талию и тащить в самую глухую из кают, ведь, как любил говорить Лукас Кастаньо, девственность – редкий и, следовательно, желанный дар.

В тот момент, когда солнце начинало касаться линии горизонта, капитан Джек помог одной маркизе, закутанной в грязную простыню, перепрыгнуть на палубу корабля ее мужа и громко прокричал:

– Кто через пять минут не будет на борту, окажется в Сан-Хуане-де-Пуэрто-Рико! – Он сделал короткую паузу и добавил: – Или на виселице!

На галеоне не осталось ничего, что могло бы стоить хоть самого дешевого мараведи. Поэтому, когда наконец оба судна разошлись, он представлял собой лишь жалкую пародию на то, чем был до прошлой ночи.

Мужчины с «Вендаваль» тихо проклинали, пока перевязывали друг другу раны от ударов плетью, в то время как женщины пытались утешиться после того, как им пришлось молча терпеть, пока толпа дикарей использовала их по своему усмотрению и до изнеможения.

Когда наконец «Жакаре» исчез вдалеке, не было в мире более удручающего зрелища, чем обломанный корабль, медленно качающийся под все более свинцовым небом.

V

Через некоторое время капитан начал буквально "загнивать".

Никто точно не знал причин, но одна за другой на его теле начали появляться гнойные язвы. Несмотря на множество мазей и бальзамов, которые он наносил, ничего не помогало. Вскоре из опухших и зловонных ран начали вылезать крошечные белые черви. Это создавало впечатление, будто перед всеми находился странный труп, который решил разлагаться, пока ещё был в состоянии говорить и ругаться.

– Это наверняка проделки проклятой маркизы… – снова и снова скрипел зубами капитан, пока заботливый португалец Мануэл Синтра, выполнявший на борту роль "врача", наносил ему свои болезненные и бесполезные мази. – Она, должно быть, была гнилая насквозь, черт бы её побрал!

Будь то венерическое заболевание или неизвестный тропический паразит, решивший отложить яйца в его ранах, факт оставался фактом: некогда шутливый и отважный пират на глазах превращался в раздражённого и перепуганного человека, который открыто возмущался тем, что может закончить свою жизнь, будучи съеденным столь отвратительными существами.

– Я всегда знал, что меня могут убить при абордаже, – говорил он. – Или даже повесить, если меня поймают. В конце концов, это славный конец для тех, кто выбрал этот тяжёлый труд. Но сгнить заживо… Боже! Этого я никогда не мог себе представить!

Когда Себастьян спросил, почему капитан считает смерть через повешение "славным концом", тот ответил твёрдо и решительно:

– Потому что, если бы не было риска виселицы, любой сопляк подался бы в пираты, и эти воды заполонили бы трусы. Тот, кто готов убивать, прежде всего должен быть готов умереть. – Он сделал короткий жест в сторону своих ран. – Но не так.

Измученный человек, который проводил ночи без сна, а дни – сжав зубами свою трубку, чтобы не издать ни звука боли, явно не мог больше командовать командой отбросов и искателей приключений. Поэтому на рассвете одной мучительной ночи, когда капитан Джек, похоже, пришёл к выводу, что ситуация выходит из-под контроля, он позвал маргаритца в свою каюту на корме. Указав жестом закрыть за собой дверь, он без лишних предисловий сказал:

– Я поручаю тебе сложное задание.

– Что вы прикажете, капитан?

– По словам Мануэла Синтры, есть лишь один человек в мире, который может меня вылечить. Это врач, живущий в Картахене-де-Индиас. Ты отправишься туда и привезёшь его ко мне.

– А как мне его убедить?

– Как убеждают всех: деньгами. – Капитан крепко пожал его руку. – Предложи ему всё, что он попросит, но привези его сюда. Эти проклятые твари меня убивают!

Юноша посмотрел на измождённое лицо и истощённое тело, которые, казалось, принадлежали совершенно другому человеку, не его прежнему капитану, и наконец спросил:

– Почему вы выбрали меня? Почему не отправите Лукаса Кастаньо? Насколько мне известно, он хорошо знает Картахену-де-Индиас.

– Потому что он нужен мне здесь, чтобы поддерживать дисциплину на борту. – Капитан криво улыбнулся. – И потому, что ты умнее.

– Спасибо!

– Не за что. – Он указал на него пальцем, похожим на крюк. – Но имей в виду, что есть ещё одна причина, по которой я выбрал именно тебя.

– Какая?

– Твой отец, – ответил шотландец с абсолютным спокойствием. – Он останется на борту, и если ты предашь меня, я заставлю его испытать все муки ада. Ты знаешь, что я умею это делать.

– Нет необходимости прибегать к таким угрозам, – ответил юноша с печалью. – Я вам многим обязан и благодарен вам.

– Кладбища полны тех, кто полагался на чужую благодарность, парень, – заметил шотландец. – Есть мнение, что лучший способ отблагодарить за услугу – это хороший удар ножом.

– Я так не думаю.

–Я на это надеюсь, но на случай встречного ветра твой отец останется там, где находится… —Он несколько раз похлопал его по предплечью, пытаясь выглядеть дружелюбным. – А теперь попроси Лукаса взять курс на Картахену и объяснить тебе всё, что можно, о том, как там себя вести.

Шесть дней спустя они бросили якорь в самом сердце архипелага Росарио – удивительно красивом месте с кристально чистыми водами, сказочными пляжами и крошечными островками, которые, казалось, были вдохновением Создателя при создании уютного дома для Адама и Евы. После того как одну из шлюпок спустили на воду и загрузили до краёв разнообразной рыбой, панамец указал на запад.

– Около четырёх часов хода вдоль побережья, и ты увидишь огромную бухту, защищённую двумя крепостями. Заходи без страха и направляйся к рыбацкому порту, который расположен слева от монастыря, возвышающегося на холме, называемом Попа. Его видно издалека. Продай рыбу, но помни, что в потрохах одной из рыб спрятаны жемчужины. Сойди с ними на берег, как будто это поручение, и направляйся прямо к башне, которую увидишь впереди. Там спроси дом еврея Исаии Толедо. Его знают все.

Себастьян Эредиа Матаморос чётко следовал указаниям помощника капитана, но, проходя мимо угрожающих пушек крепостей Сан-Хосе и Сан-Фернандо, охранявших просторную бухту, где могли бы разместиться все флоты мира, и замечая строгих часовых у орудий, он не смог избежать лёгкого волнения.

Немного позже, направляясь к городу на западе и приближаясь к его белоснежным зданиям, он не смог сдержать удивлённого восклицания, увидев величественный силуэт массивной крепости Сан-Фелипе, возвышающейся над городом. Это сооружение было, без сомнения, самым выдающимся из всех, которые когда-либо проектировали.

Боявшийся им форт Ла Галера, у подножия которого он родился и вырос, показался ему всего лишь собачьей конурой по сравнению с этой громадой, чьи высокие и толстые стены, ступенчато вздымающиеся вверх, были настолько усеяны пушками, что, если бы все они одновременно выстрелили, не осталось бы ни одного квадратного метра огромной бухты, куда не упал бы снаряд.

Картахена-де-Индиас, прекраснейший город, где ежегодно скапливались несметные богатства, прибывающие со всех уголков континента, чтобы отправиться в Севилью на борту Великого флота, была задумана инженерами четырёх поколений испанских королей как гигантский "сейф", созданный человеком, такой гордый и неприступный, что даже плавание по тихим водам её бухты само по себе было незабываемым опытом.

Часть крепости, обращённая к открытому морю, была защищена стенами, усеянными пушками шириной до двадцати метров, а на случай, если этого было бы недостаточно, тяжёлые орудия Сан-Фелипе предупреждали наивных о том, что попытка штурмовать Картахену-де-Индиас равносильна попытке взять штурмом сам ад.

Тысячи заключённых более века работали день и ночь, чтобы камни крепости идеально подогнали друг к другу, и никто точно не знал, сколько секретных комнат скрывалось в лабиринте подземных коридоров, уходящих в недра земли, доходя даже до отдалённых подвалов доминиканского монастыря.

На самом деле крепость Сан-Фелипе была вторым городом внутри города, последним неприступным убежищем на случай, если остальные укрепления падут. В её самых глубоких подземельях на протяжении месяцев хранились сокровища, ожидая отправки.

Порт кипел жизнью и деятельностью, так что никто не обратил внимания на прибытие небольшой рыбацкой лодки. Продав свой улов за бесценок, торгуясь ровно настолько, чтобы не вызвать подозрений, Себастьян Эредиа сложил в старый мешок тяжёлую рыбу и неторопливо направился к башне у входа на мост.

Через полчаса он постучал в массивную дверь в конце узкого переулка, недалеко от губернаторского дворца. Почти сразу ему открыл слуга-индейец, оглядел его с головы до ног и пропустил во внутренний двор, где щебетала дюжина разноцветных ара.

– Маэстро Исаия нет, – только и сказал он. – Но вас примет его сестра.

Через некоторое время появилась женщина с самой бледной кожей и самыми светлыми волосами из всех, что когда-либо видел уроженец Маргариты. Хотя её нельзя было назвать особенно красивой, в её манере говорить и держаться было что-то неуловимо притягательное. Она явно отличалась от карибских женщин, оставаясь неординарной и уникальной.

Она с любопытством и некоторым неодобрением оглядела неряшливого гостя и, повторив, что маэстро Исаия в отъезде, уточнила, что имеет достаточно знаний, чтобы помочь в любом профессиональном вопросе.

– Я много лет помогаю своему брату, – сказала она. – Чем могу быть полезна?

Эта неожиданность поставила юношу в тупик. Его смущало не столько отсутствие ожидаемого собеседника, сколько то, что он не представлял, как изложить свою просьбу женщине.

–Вернусь в другой день, —пробормотал он наконец.

–Может быть, мой брат задержится с возвращением, —последовал резкий ответ. —Если он болен, лучше скажи мне сразу, что с ним.

–Нет! Я не болен, —поспешил возразить маргаритянин. —Дело не во мне.

–В ком тогда?

Себастьян замялся.

–В одном родственнике, —сказал он наконец. —Кому-то нужно, чтобы его как можно скорее навестили.

–Какие у него симптомы?

–Черви.

–Черви? —переспросила странная женщина, слегка озадаченная. —Какие черви? Не сутуту ли, случайно?

Теперь Себастьян растерялся; он снова взглянул на ее тревожные почти прозрачные глаза, замялся от неудобства и, наконец, пожал плечами, признавая свое невежество, и сказал:

–Я понятия не имею, что такое сутуту.

–Это крошечные личинки, которые некоторые мухи из лесов внутренних районов откладывают на кожу спины. Твой родственник живет в лесу?

Маргаритянин отрицательно покачал головой.

–В море. И это не крошечные личинки – это крупные толстые черви, которые вылезают из зловонных язв, покрывающих почти все его тело… Отвратительно!

–Ясно…

Женщина уселась на каменную скамью, протянула руку, чтобы огромный красный ара мягко опустился ей на предплечье, сделала знак гостю сесть рядом, и на несколько мгновений замолчала, обдумывая услышанное, пока поглаживала голову птицы, словно пытаясь вспомнить подобные симптомы.

–Странно, —наконец пробормотала она, как бы говоря сама с собой. —Очень странно, если речь идет о моряке. —Она покачала головой, и это движение выразило её замешательство даже сильнее, чем слова. —Сколько ему лет? —спросила она.

–Сорок пять, может быть, пятьдесят. Точно не скажу.

–Мало вы, видно, родня, раз не знаете его возраста. Но это не моя проблема. —Она посмотрела на него так пристально, словно хотела прочесть его мысли. —Он родился в Европе или в Индиях?

–В Европе.

–В какой части Европы?

–Где-то на севере, —неуверенно ответил Себастьян, стараясь не дать точного ответа. —Не знаю точно где.

Женщина протянула руку, позволив птице перелететь на ближайшую ветку, и снова внимательно взглянула на собеседника, как будто «заглядывала в самые потаенные уголки его разума». Наконец она с бесконечным спокойствием пробормотала, перейдя на «ты»:

–Начинаю подозревать, что ты с одного из тех пиратских кораблей, которые часто шныряют у этих берегов. Или, что ещё хуже, с корсарского. Но скажу тебе: мне всё равно, кто ты – пират или корсар. Меня волнует только мой пациент, а не его ремесло. —Её лёгкая улыбка оказалась на удивление привлекательной. —Пират или корсар? —наконец спросила она.

–Пират.

–Это лучше. Если честно, терпеть не могу лицемерие корсаров. Ладно, —добавила она, как бы сама себе. —Придётся серьёзно изучить проблему твоего «родственника». Когда я могу его увидеть?

Юноша твёрдо покачал головой.

–Капитан ни при каких обстоятельствах не ступит на берег, —заявил он. —Между виселицей и червями он выбирает червей.

–Дай время, —иронично отозвалась женщина. —Если всё так, как ты описываешь, скоро он предпочтет виселицу. —Она медленно поднялась, как бы завершая беседу. —Мне нужно пару дней, чтобы изучить книги и понять, что можно сделать.

–А кто мне гарантирует, что, когда я вернусь, меня не будут поджидать солдаты?

Её взгляд стал презрительным, и казалось, ей было трудно поверить, что кто-то мог заподозрить её в предательстве.

–Ракель Толедо, —наконец ответила она с явной резкостью. – Имей в виду, что то, что ты мне сказал, всё равно как если бы ты исповедался священнику. И хотя такие люди мне обычно не по душе, должна признать, что они умеют хранить секреты. Наслаждайся городом, не привлекая внимания, и возвращайся через два дня.

Себастьян Эредиа вытащил из-за пояса острый нож, вспорол брюхо группера, достал горсть прекрасных перламутровых жемчужин размером с горох и положил пять из них на каменную скамью.

–Это аванс, – сказал он. – Остальное – когда капитан будет вылечен.

–Я не говорила, что вылечу его, – сухо ответила она. – Я лишь сказала, что попробую. А теперь уходи. – Когда парень уже уходил к огромным воротам, она негромко свистнула ему вслед и добавила: – И в следующий раз постарайся приходить после наступления темноты. Нехорошо, если увидят, как пират входит и выходит из моего дома средь бела дня. – Она усмехнулась. – Хотя, честно говоря, ты больше похож на семинариста, чем на пирата.

Жемчужник покинул огромный особняк в состоянии растерянности и обиды, так и не поняв, что же на самом деле произошло в этом тенистом дворике с громкими попугаями.

Он ожидал встретить старого еврея с длинной бородой и орлиным носом, возможно, похожего на хитрого Самуэля, ростовщика из Ла-Асунсьона, к которому его отец не раз был вынужден обращаться, когда «перловые промыслы» не оправдывали ожиданий. Но вместо этого он столкнулся с самой необычной и удивительной женщиной, какую только доводилось ему встречать.

Помимо простых девушек из Хуан-Гриего, Себастьян Эредиа общался в своей жизни лишь с веселыми и дерзкими проститутками из «зимних кварталов». И, если быть честным с собой, ему даже в голову не приходило, что может существовать женщина, которая читает книги, разбирается в медицине и говорит с таким спокойствием и уверенностью, как Ракель Толедо.

Дело было не только в её внешности, которая одновременно притягивала и отталкивала, или в утончённой манере произносить самые простые слова с лёгким экзотическим акцентом. Скорее, это было нечто вроде неумышленного, но бесспорного ощущения превосходства, заставлявшего жалкого рыбака жемчуга, ставшего пиратом, сразу же почувствовать, что между его миром и миром этой необыкновенной женщины лежит непреодолимая пропасть.

Он сел на выступ одной из стен, откуда открывался вид на широкую пляжную полосу с пальмами, и задумался: не была ли эта Ракель Толедо, сестра крещёного еврея, сама обращённая, на самом деле одной из тех страшных ведьм, о которых столько историй рассказывали на борту «Жакаре» во время долгих часов бездействия.

Если она умела читать, не верила в Иисуса Христа, готовила загадочные зелья, способные бороться с упорными паразитами, и одновременно обладала такими странными глазами и почти белыми волосами, то, безусловно, была ближе к тому, чтобы считаться настоящей ведьмой, чем кто-либо другой из тех, о ком он слышал за свою короткую жизнь.

–Мне это не нравится, – наконец пробормотал он себе под нос. – Совсем не нравится.

Он долго сидел, обдумывая свои мысли, пока голод не начал напоминать о себе. Тогда он неспешно направился к широкой площади перед портом, где десятки громогласных женщин на открытом воздухе готовили всевозможные блюда, щедро приправленные жгучим перцем чили, словно зной, охвативший город, и так уже не заставлял всех потеть в три ручья.

С деньгами в кармане и жаждой новых ощущений, жемчужник вскоре окунулся в бурлящую жизнь самого жаркого, оживлённого и пульсирующего города Карибского моря – сердца Нового Света, который унаследовал от уже увядающего Санто-Доминго неофициальный статус столицы континента.

Картахена-де-Индиас собирала не только богатства со всех уголков империи, но и её разнообразный народ. На её широких площадях и узких улочках можно было встретить как полуголых и украшенных перьями индейцев, так и элегантных дам, оберегающих свою нежную кожу под богато расшитыми огромными зонтиками, которые они постоянно вращали в ритмичном движении.

Фортуна-капитаны, моряки, писари, священники, монахини, торговцы, чернокожие рабы, разодетые проститутки, сутенёры и искатели приключений сновали туда-сюда в бесконечной суете с самого рассвета и до чуть позже полудня, когда улицы словно вымирали, будто по волшебству, потому что в невыносимую жару первых часов после полудня даже самая отважная уличная собака не осмеливалась выйти под солнце, плавившее мозги.

На протяжении почти трёх часов самый оживлённый город превращался в самый безмолвный, или, по крайней мере, самый сонный. Под саманами и пышными сейбами парков и площадей крепко спали все те, кто не нашёл лучшего места, чтобы насладиться заслуженной сиестой.

Затем, когда солнце начинало касаться верхушек пальм на далёком острове Бару, замыкавшем прекрасную бухту с западной стороны, Картахена вновь пробуждалась с первым бризом после полудня к деятельности, ещё более бурной, чем в утренние часы.

Но это была гораздо более приятная деятельность, наполненная смехом и песнями, долгими прогулками по пляжу и сладостными любовными ухаживаниями под звуки барабанов, бандуррий и маракасов. Было очевидно, что Картахена-де-Индиас, скорее, город чувственных наслаждений, который, как никакой другой, приглашал открыто отдаваться самым чистым удовольствиям плоти.

Каждая улочка была словно отдельный мир, каждая площадь – вселенная, а дверь каждого дома представляла собой настоящее приглашение к приключениям.

Себастьян с радостью и живым энтузиазмом окунулся в этот сумасшедший мир галантных приключений, песен, рома, азартных игр и чистой радости, немного удивляясь тому, что существует город, который, кажется, намеренно игнорирует, что пираты, корсары, флибустьеры и вражеские армии постоянно держат его на прицеле. Ведь в любой момент спокойная ночь могла превратиться в ночь насилия и смерти, крови и огня, преступлений и грабежей, так как не существовало ни одного морского или сухопутного хищника, который не мечтал бы завладеть бесконечными сокровищами, хранившимися в подземельях крепости Сан-Фелипе.

Каждый вечер толстая и тяжёлая цепь перекрывала вход в бухту, не пропуская никакие суда, а полдюжины быстрых шлюпок выходили патрулировать открытое море, готовые поднять тревогу при малейших признаках присутствия вражеских кораблей. Но всем было известно, что враги иногда предпочитали обойти укрепления и атаковать с суши, рассчитывая застать картехенцев врасплох.

Тем не менее жители города полностью доверяли неприступности Сан-Фелипе, чьи массивные ворота запирались наглухо, едва солнце касалось горизонта, а к высоким стенам нельзя было даже приблизиться, иначе нарушителя ждала немедленная смерть. «В Сан-Фелипе единственный приказ на посту – это открыть огонь», – говорили люди. И хотя не один невинный пьяница пал жертвой пуль бдительных часовых, все соглашались, что это полезный обычай, который никогда нельзя отменять.

Сан-Фелипе защищал их, и каждый житель города был обязан защищать и уважать Сан-Фелипе.

Но внизу, на пляжах, в переулках и на площадях, достаточно было иметь хороший голос, чувство ритма для танца или бутылку рома, чтобы стать частью одной из бесчисленных вечеринок, захватывавших каждый уголок в тёплой ночи.

В течение сорока восьми чудесных часов Себастьян Эредия Матаморос полностью забыл, что он всего лишь пират с наградой за голову и несчастный парень, преданный собственной матерью самым позорным образом.

В течение сорока восьми часов он наслаждался новым чувством, будто он обычный человек, не обременённый горьким прошлым, сложным настоящим и неопределённым будущим.

В течение сорока восьми часов он был рыбаком, готовым щедро делиться своим уловом, угощая певцов ромом и даря яркие разноцветные платки благосклонным местным девушкам.

Тем не менее, в эти же сорок восемь часов он не мог выбросить из головы образ загадочной женщины с ледяными глазами и соломенными волосами.

Розовые отблески заката окрасили небо над бухтой, когда Себастьян вновь направился к массивной двери, ведущей во двор, где гуакамайи уже замолчали в тени густого сада. Там его встретила Ракель Толедо в длинном чёрном платье с глубоким декольте, которое на первый взгляд показалось ему неподобающим для женщины её характера и социального положения.

– Я изучила твоё дело, – было первым, что сказала хозяйка дома. – И пришла к выводу, что не смогу дать окончательный диагноз, не осмотрев пациента лично. Найди способ.

– Как?

– Это твоя проблема, а не моя, – ответила она резко. – Как ты понимаешь, я не собираюсь подниматься на борт пиратского корабля, но готова встретиться с твоим «капитаном» в месте, где ни он, ни я не будем в опасности.

– А твой брат?

–Может пройти несколько недель, прежде чем он вернется. И он скажет тебе то же самое, —ответила она. Внезапно она позвонила в небольшой колокольчик, стоявший рядом, и, как только на пороге дома появилась чернокожая служанка, сухо приказала: —Можешь подавать ужин.

Этот ужин, без сомнения, стал самым незабываемым в жизни Себастьяна Эредии Матамороса. Его подали среди дюжины сонных птиц, которые время от времени издавали громкие крики. Он ел при свете свечей под раскидистыми арагуаянами, вдыхая густой аромат папайи и манго, а также волнующий запах женщины, которая вдруг словно источала сексуальность из каждой поры своего тела.

Внешне холодная, надменная и отстраненная, Ракель Толедо проявила себя как самая страстная и пылкая из любовниц. Привыкший к грубой откровенности беззастенчивых проституток с острова, Себастьян не мог не удивляться и восхищаться, сколько всего могла преподать ему за одну ночь столь невероятно опытная крещеная еврейка.

За несколько часов она научила его тому, чему даже самые опытные куртизанки не смогли бы научить за годы. Ведь изысканное понимание плотских наслаждений, которое Ракель демонстрировала с абсолютной естественностью, намного превосходило то, что можно было ожидать от любой другой женщины ее времени.

Переходя от одного удивления к другому, иногда даже с испугом, юноша практически не заметил, как из "владельца" он стал "владением". Его искусная наставница быстро взяла в свои руки контроль над тонким процессом, ведя его по неведомым и умиротворяющим путям. И когда, наконец, на горизонте появилась первая утренняя заря, он рухнул, совершенно измотанный, неспособный поверить, что за одну ночь можно совершить столь удивительные подвиги любви.

Когда на следующий день он сел в хрупкую лодку, направляясь к далеким островам Росарио, у него все еще было ощущение, что его полностью использовали, как предмет обыденного обихода.

«Не знаю, почему ее так беспокоит подниматься на борт пиратского корабля, —думал он. —Настоящая опасность грозила бы самим пиратам, потому что, кажется, она могла бы разделаться с целым экипажем, даже не взъерошив волос».

Когда «Жакаре» появился примерно в четырех милях от архипелага, Себастьян поднялся на борт и отправился прямо в каюту капитана, чтобы доложить о произошедшем, хотя о событиях прошлой ночи он, конечно, умолчал.

–Как думаешь, ей можно доверять? —сразу спросил шотландец. —Насколько мне известно, последняя награда за мою голову составляла пять тысяч дублонов.

–У меня такое впечатление, что свою голову она ценит больше, —ответил Себастьян с намеком. —И я считаю ее достаточно умной, чтобы понять, что при малейшем предательстве мы ее застрелим.

–Какая она?

–Странная.

–Что ты имеешь в виду под «странная»?

–Она не похожа ни на одну женщину, которую я когда-либо знал… —Себастьян сделал короткую паузу. —И ни на одного мужчину.

–Она еврейка.

–Крещеная. И я не думаю, что это имеет большое значение. Дело в ней самой. —Юноша глубоко вздохнул и, наконец, признался: —Если честно, я до сих пор не знаю, что и думать. Рядом с ней я чувствую себя крошечным.

–Крошечным? —повторил шотландец, будто не веря своим ушам. —Я полагал, из тебя сделали мужчину, а ты говоришь такое. О чем ты вообще?

–О Ракели Толедо, капитан… —Себастьян понизил голос, словно боялся, что кто-то еще может его услышать, и почти шепотом добавил: —Она меня изнасиловала.

Лысый капитан уставился на него, ошеломленный.

–Что значит «изнасиловала»? —повторил он почти неслышно, сжимая кулак и делая выразительный жест. —Ты хочешь сказать, что она тебя изнасиловала-настоящему?

–Нет, капитан! Не будьте идиотом! Я не это имею в виду, —возмутился Себастьян. —Как женщина могла меня изнасиловать?

–А я откуда знаю? Может, она переодетый содомит. —Он пожал плечами, признавая свое неведение. —Говорят, такое бывало!

–Она не содомит! —вспылил Себастьян. —Она женщина. Самая женственная женщина на свете.

–Тогда что?.. Объяснись!

Неохотно, чувствуя одновременно стыд, вину и гордость, юноша подробно рассказал о почти невероятных эротических приключениях прошлой ночи. Рассказ ошеломил сурового и кровожадного пирата, позволив ему хотя бы на какое-то время забыть о мучительных болях от язв и червей.

– Не могу в это поверить! – повторял он снова и снова. – Она действительно так поступала? Да ладно… Посмотрим, чтобы я разобрался: значит, она тебя помыла, привязала к кровати, а потом… языком… Да чтоб меня черви съели! Если она делает такое с юнгой, что же она тогда сделает с капитаном? – Он глубоко вздохнул. – Мне нужно с ней познакомиться, – заключил он. – Я не могу умереть, не встретив человека, который занимается такими вещами.

– А как мы это устроим?

– Дай мне подумать!

На следующий день капитан Джек вызвал Себастьяна почти на рассвете, чтобы дать ему очень конкретные указания, которые тот должен был выполнить в точности. Вскоре маргаритенец попрощался с отцом и вновь поднялся на шлюпку, чтобы взять курс на залив Картахены.

Подойдя к замкам, охраняющим вход, он был вынужден дрейфовать больше часа из-за слабого бриза с берега. В этот момент три огромных галеона, сопровождаемых быстрым линейным кораблем с более чем семьюдесятью орудиями, входили в бухту.

Маневрировать такими громоздкими судами с квадратными парусами при встречных ветрах было совсем непросто. Себастьян признал мастерство капитанов и экипажей, наблюдая, как один за другим четыре корабля прошли между укреплениями Сан-Фернандо и Сан-Хосе, которые приветствовали их прибытие пушечным салютом.

Он последовал за ними, размышляя, полны ли их трюмы мексиканским золотом или перуанским серебром, или же они доверху загружены ртутью из Альмадена, предназначенной для шахт Потоси.

Направившись к рыбацкой гавани, Себастьян к вечеру, дрожащей рукой постучал массивным дверным кольцом в виде горгульи в тяжелую дверь дома гуакмаев.

Раэль Толедо встретила его, облаченная в легкое белое платье, и после обильного и приятного ужина в саду она снова набросилась на него, как паук на свою загипнотизированную жертву. Она вновь продемонстрировала свои магические способности, так что казалось, будто глубина её знаний в самых сложных формах любовного искусства не имеет границ.

– Где ты этому научилась? – спросил наконец измученный Себастьян в один из коротких перерывов, которые она соизволила ему дать.

– В книгах, – уверенно ответила она.

– В книгах? – недоверчиво переспросил бедный парень. – Никогда бы не подумал, что есть книги, где пишут о таких вещах.

– А они есть. Во всех странах и на всех языках, – ответила она с улыбкой. – Но восточная галантная литература обычно самая лучшая и познавательная, – прошептала она ему на ухо. – И единственная, что никогда не выходит из моды. Времена меняются, культуры меняются, короли сменяются, но способ заставить это, – она кивнула, – откликаться на мои ласки и делать меня счастливой часами, никогда не меняется.

– И у тебя много таких книг?

– Полки забиты ими!

Они провели в этом занятии всю ту ночь, весь следующий день и следующую ночь, и на рассвете второго дня Себастьян и Раэль Толедо, теперь одетая в простую крестьянскую одежду, отправились в порт, чтобы подняться на шлюпку и достигнуть входа в бухту как раз в момент поднятия цепи, пропускающей первые суда.

Они сразу направились на юг к островам Росарио, неспешно плывя на том же бризе, что дул два дня назад.

Три часа спустя маргаритенец убедился, что на горизонте не видно ни одного паруса, повернул налево и направился к большому острову Бару, где бросил якорь в двадцати метрах от небольшой пляжа, окруженного пальмами и манграми.

Вскоре капитан Джек появился из зарослей, весело махая рукой.

– Все чисто! – закричал он.

Когда нос лодки почти коснулся песка, Раэль Толедо вытащила из тяжелой сумки огромный пистолет. Пока она взводила курок, её холодный голос произнес:

– Как только я ступлю на берег, отправляйся обратно в море и помни: если кто-то приблизится, я снесу голову твоему дорогому капитану. Ясно?

Себастьяну Хередии, которому уже ничто из того, что говорила или делала эта загадочная женщина, не могло удивить, оставалось лишь кивнуть в знак согласия. Она соскочила с лодки и направилась с оружием в одной руке и сумкой в другой к шотландцу, который ждал её на берегу.

Как только она подошла поближе, еврейка резко приказала:

– Раздевайтесь!

– Раздеться? – ужаснулся её собеседник. – Здесь?

– Обезьяны не испугаются. И я тоже, – грубо ответила она. – Так что не будем терять времени.

Спорить с женщиной, которая выглядела более привыкшей отдавать приказы, чем сам капитан "Жакаре", было совершенно бесполезно. Поэтому он лишь поколебался несколько секунд, а затем подчинился, оставшись посреди пляжа в том виде, в каком появился на свет.

Не выпуская оружия из рук, Ракель Толедо начала ходить вокруг него, внимательно изучая каждую язву.

Наконец, она достала из большой сумки острый стилет, вскрыла одну из язв и собрала гной и червей в небольшой металлический лоток.

– Теперь можете одеваться, – сказала она, направляясь к тени под пальмой, где села и принялась внимательно рассматривать движение отвратительных существ.

Немного позже капитан Джек, мрачный и понурый, присел на корточки перед ней.

– Что вы думаете? – спросил он.

– Что вам повезло остаться в живых. Но если вы останетесь здесь, эта удача вскоре вас покинет. – Она подняла глаза и посмотрела ему прямо в лицо. – На мой взгляд, есть только один способ вылечиться: холодный климат. Пока вы здесь, в этой жаре, с насекомыми и влажностью, ничего нельзя сделать.

– Вы уверены?

– Вовсе нет! Инфекция слишком сильно распространилась, чтобы быть уверенной хоть в чём-то, но это, без сомнения, лучший совет, который я могу вам дать. Я принесла мазь, которая облегчит вашу боль, но чтобы избавиться от червей, пришлось бы добавить яд, который вас убьёт.

– Вы хотите, чтобы я всё бросил?

– Я ничего от вас не хочу, – ответила Ракель Толедо с той твёрдостью и невозмутимостью, которые делали её такой отстранённой. – Я даю вам мнение, основанное на многолетнем опыте. Если вы останетесь в Индии, то не проживёте больше пары месяцев, это точно. Остальное зависит от вас.

Капитан Джек долго рассматривал с навязчивым вниманием огромную язву, покрывающую большую часть его левого предплечья, а затем встал и прислонился к стволу соседней пальмы.

– Вы оказались очень смелой женщиной, – наконец прошептал он. – Не только из-за того, что рискнули прийти сюда, но и из-за способности говорить так искренне, зная, что имеете дело с капитаном пиратов.

– Короли, пираты или нищие, когда они болеют, они просто больные. И я отношусь к ним всем одинаково. – Она улыбнулась, и её улыбка была тёплой, доброй и в некотором смысле успокаивающей. – Я не собираюсь давать вам ложных надежд, – добавила она. – Но я твёрдо верю, что, если вы вернётесь в Европу, у вас есть большие шансы дожить до старости.

– Шотландия подойдёт?

– Я никогда там не была, но думаю, что это может быть подходящее место.

Капитан Джек снял с пояса тяжёлую сумку и положил её перед ней.

– Это плата за вашу смелость. Жемчуг за консультацию. – Затем он направился к воде, поманил жестом Себастьяна, и, убедившись, что тот может его услышать, не повышая слишком сильно голос, сказал: – Отвези даму домой и наслаждайся как сможешь две ночи. Только две ночи!

Парень расплылся в широкой улыбке.

– Больше я не выдержу, – ответил он.

VI

Через несколько дней после возвращения Себастьяна на борт капитан Джек снова вызвал его в свою каюту. Как только они остались наедине, он без предисловий спросил:

– Сколько у тебя жемчуга?

– Понятия не имею, – с полной искренностью признался озадаченный юноша.

– А я знаю, – тут же отозвался капитан. – Учитывая долю добычи, которая тебе досталась, и то, что ты мог «утаить» при дележке, я предполагаю, что у тебя осталось не меньше пятисот. Согласен?

Мальчик с острова Маргарита попытался вспомнить, и после небольшой паузы едва заметно кивнул.

– Возможно, – сказал он.

Капитан Джек долго смотрел на него, словно обдумывая что-то, о чем уже давно размышлял, но с чем никак не мог смириться.

– За эту цену я продаю тебе корабль, – наконец пробормотал он.

– «Жакаре»…? – удивленно переспросил Себастьян Эредия.

– «Жакаре» вместе с командой и флагом, – твердо ответил капитан. – Я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы быть уверенным: ты сохранишь его дух и не опозоришь корабль. – Он на мгновение замолчал, скрипнув зубами, будто сдерживая болезненный стон, а затем вымученно улыбнулся. – В наше время, – тихо добавил он, – завоевать репутацию, даже пиратскую, нелегко. Поэтому, если ты решишь оставить корабль себе, советую оставить и мое имя с флагом. Это избавит тебя от проблем.

– Я никогда не думал становиться пиратом на всю жизнь, – несколько растерянно заметил Себастьян. – На самом деле я всегда хотел быть учителем.

– То, чему ты можешь научить, влезает в дыру в этом зубе, – с язвительной жестокостью отозвался шотландец. – В нашем деле есть поговорка: «Пират на день – пират на тысячу». Это не то, что можно оставить, как старые ботинки.

– Тогда почему вы хотите уйти?

– Меня вынуждают. Да, я всегда говорил, что лучше уйти, прежде чем тебе вытянут шею слишком далеко, но правда в том, что каждый год под своим флагом стоит десяти под королевским. – Лысый капитан тяжело вздохнул. – Я буду скучать по этой жизни, – горько признался он. – Но, ей-богу, в последнее время это уже не жизнь. И я уверен, что еврейка права: только холод способен убить этих мерзких тварей… – Он громко сплюнул и почти агрессивно добавил: – Что скажешь на мое предложение?

– Мне нужно подумать.

– Два дня на размышление.

Себастьян с облегчением вышел на свежий утренний воздух, вдали от вони каюты человека, который уже наполовину мертв, и отправился на кормовой мостик. Он устроился там, где обычно сидел капитан, пытаясь представить, что значило бы быть хозяином корабля и отдавать приказы, которым никто не смеет перечить.

Это, несомненно, было великолепное предложение, ведь жемчуг – всего лишь бусины из перламутра, которыми украшают женские шеи, а «Жакаре» – всегда будет самым смелым и гордым судном, пересекавшим океаны.

Но сможет ли он управлять им?

Корабль – да.

Экипаж – вероятно, нет.

В конце концов, это были пираты.

Старые пираты с закаленным нравом, многие из которых были в три раза старше Себастьяна. И они, скорее всего, не колеблясь выбросили бы его за борт, чтобы самим стать владельцами такого легендарного судна.

Особенно они нуждались в лидере, который мог бы использовать их как приманку для акул, и юноша сомневался, что способен отдавать такие приказы.

Он оглядел палубу, по-новому разглядывая знакомые лица, словно пытаясь понять, от кого ожидать предательства. В итоге он пришел к тревожному выводу, что почти половина этой потрепанной банды негодяев не моргнула бы глазом, приколотив его к огромному крюку.

– О чем думаешь?

Он обернулся и увидел Лукаса Кастаньо, который, кажется, уже давно наблюдал за ним, опираясь на борт. Себастьян знал панамца достаточно хорошо, чтобы сразу понять: тот в курсе его тревог. Поэтому он просто указал на капитанскую каюту и спросил:

– Он тебе сказал?

– Я ему это и предложил.

– Но ты должен взять командование, если он уйдет.

– Большую часть своих денег я потратил на шлюх и ром, – отозвался тот, цокнув языком, словно насмехаясь над собой. – Остальное я промотал.

–Не вижу себя капитаном пиратов, – заметил маргаритенец.

–Раз уж ты пират, лучше быть капитаном, чем юнгой, – последовал вполне логичный ответ. – Да и, без сомнения, ты самый умный на борту.

–Ты будешь моим первым помощником?

Теперь Лукас Кастаньо указал жестом на каюту Жакаре Джека и ответил:

–Я был его помощником двенадцать лет, и убить его стоило бы мне не намного больше, чем убить тебя.

–Понимаю.

–Продолжай думать.

Он отошел к носу корабля, делая вид, что разговор не имеет значения, оставляя Себастьяна в одиночестве с его бесконечными сомнениями.

Очевидно, его привлекала идея стать капитаном удивительного корабля, но он прекрасно понимал, что это изменит всю его жизнь. Раньше он считал свое пребывание на борту Жакаре неизбежным этапом молодости, за который он себя ни капли не упрекал. Обстоятельства, не зависящие от его воли, привели его в эту стаю морских волков. Но если он внезапно станет «наследником» корабля, флага и славы грозного капитана Жакаре Джека, это оставит неизгладимый след. Тогда не останется ни одного места, ни на море, ни на суше, где его бы не признали достойным виселицы.

Он посмотрел на своего отца, вечно стоявшего у люка на носу корабля, с таким же потерянным взглядом, каким был он сам. Себастьян никогда не мог понять, по каким далеким морям бродит разум его отца, и ему было больно осознавать, что он не сможет обратиться к нему за советом в, возможно, самом важном решении в своей жизни.

Себастьян знал: если он примет предложение шотландца, то будет обречен провести остаток своих дней на палубе корабля. Даже если Жакаре станет его царством, это будет маленькое царство, затерянное в бескрайних океанах. Его границы будут навсегда ограничены бортами, а земля – любая земля! – станет враждебным и чужим местом, где он никогда не почувствует себя в безопасности.

Для большинства моряков, как бы они ни любили свою жизнь, земля значила место возвращения, а порой и долгожданную гавань, где можно укрыться в случае беды. Но для пирата земля всегда оставалась местом, внушающим страх, так как там не было ни одного места, где его бы приняли с радостью, ни одного порта, который бы распахнул свои объятия во время шторма.

Неожиданно он вспомнил неописуемую радость, которая переполняла его душу каждый раз, когда лодка его отца обходила мыс Негро, и вдали показывалась маленькая «Селеста» и старый дом у подножия крепости Ла Галера. В то время каждый день был днем возвращения домой, где его ждали мать и сестра, и на пляж, где его ждали друзья.

Каждый день, проходя мыс, он ощущал волшебство, в то время как теперь, сколько бы мысов он ни огибал, он не видел вдалеке ничего, что могло бы напомнить ему о доме или любимом пляже, где он играл тысячи раз. Принять капитанство на корабле с черным флагом означало бы отказаться от возможности когда-либо снова найти дом или пляж, подобный тому, что был в его детстве. А полностью отказаться от прошлого – это было не под силу юноше вроде Себастьяна Эредии Матамороса, несмотря на весь опыт, накопленный за годы сложной жизни.

Но нужно признать, что искушение было велико.

Особенно когда он смотрел, как нос Жакаре мягко режет воду и корабль скользит по морю, словно гигантский альбатрос, уверенный, что ничего плохого не может случиться, даже если пересечь горизонт.

Обладать кораблем, который способен достичь самого края света, подчиняясь только законам природы и собственным приказам, возможно, было мечтой каждого человека. Поэтому Себастьян Эредия Матаморос провел следующие сорок часов, одержимо взвешивая все за и против разных путей, которые предлагала ему судьба.

В конце концов, он пришел к выводу, что не может принять решение, не посоветовавшись с отцом, хотя и знал, что, скорее всего, тот предпочтет не брать на себя никакой ответственности, как это происходило уже многие годы.

– Это красивый корабль, – тихо пробормотал Мигель Хередия Хименес, внимательно выслушав объяснения своего сына, что было для него непривычно. – И всякий, кто владеет чем-то по-настоящему красивым, живет со страхом, что это у него отнимут. Если хранить свои жемчужины в разных местах, никто не сможет украсть их все, но корабль нельзя разделить. – Он покачал головой. – Корабль, как женщина: его могут у тебя забрать.

– Я смогу его защитить.

– Ты готов убить, чтобы сохранить его? – прозвучал резкий вопрос.

– Не знаю.

– Тогда выясни это, прежде чем принимать решение, потому что можешь быть уверен: многие будут готовы убить, чтобы украсть его у тебя. – Он посмотрел сыну в глаза. – Ты считаешь, это того стоит?

– Зависит от того, кого придется убить.

– В совести честного человека смерть негодяя тяжелее, чем в совести негодяя – смерть невиновного.

Возможно, это был тот урок отца, который глубже всего и на дольше всего запечатлелся в памяти Себастьяна Хередии, потому что одной этой простой фразы было достаточно, чтобы ясно показать его шкалу ценностей и взгляд на жизнь.

Для Мигеля Хередии, как и для подавляющего большинства чистосердечных людей, добро и зло весили по-разному и измерялись иначе в зависимости от воли того, кто их взвешивал. Но, казалось, его больше всего беспокоило то, что его собственному сыну придется смотреть на эти понятия через призму, совершенно отличную от той, которую он пытался привить ему в детстве.

Однако он понимал, что уже полностью утратил контроль над судьбой юноши, как и над собственной, поэтому лишь снова взял в руки свое старое точильное камень, готовясь продолжить терпеливую работу, и пробормотал как бы в заключение:

– Просить совета у бедного духом – все равно что просить милостыню у нищего; единственное, чего ты добьешься, – унизишь его.

Действительно, странно, что человек мог считать себя бедным духом, но годы, проведенные на палубе за глупым занятием – точкой ножей, привели этого мужчину, который на самом деле никогда не был глуп, к горькому выводу, что это и есть его состояние. И, похоже, он не стеснялся это признать.

Этой ночью, незадолго до того, как половина красноватой луны начала касаться линии горизонта, Лукас Кастаньо пришел и сел на носу рядом с маргаритцем, чтобы спросить:

– Ну, что скажешь?

Себастьян пристально посмотрел на него и тоже спросил:

– Кому я могу доверять?

– Себе.

– Больше никому? – ужаснулся юноша.

– Тебе этого мало? – иронично ответил Лукас. – Какая тебе польза доверять сотне человек, если подведешь ты сам? – Панамец многозначительно кивнул в сторону кормового строения. – Там спит капитан, измученный лихорадкой и изъеденный червями настолько, что у него едва хватает сил держать оружие. Но ни один из этих сукиных детей не посмеет повысить на него голос. – Он усмехнулся, как кролик, и добавил: – Учись командовать.

– А кто меня научит?

– Этому не учат даже в Саламанке, сынок. Даже в Саламанке!

На рассвете шотландец позвал Себастьяна к себе в каюту.

– Что ты решил? – спросил он.

– Остаюсь с кораблем.

– А с флагом?

– Тоже остаюсь.

– В таком случае возьми также мое имя. Это будет услугой и мне, и тебе.

– Почему? – удивился маргаритец.

– Потому что, если капитан Жакаре Джек продолжит грабить корабли в Карибском море, никому и в голову не придет связать его с богатым колониальным магнатом, который возвращается в Абердин. А если в один злосчастный день тебя схватят, никто не подумает, что такой «молодой» безбородый парень может быть тем самым Жакаре Джеком, который уже больше двадцати лет бороздит моря.

– Очень хитро!

– Этот корабль лучше всего идет при боковом ветре.

– Что вы имеете в виду?

– Сила попутного ветра помогает всем одинаково, но хитрость в умении использовать любой ветер помогает только умным. – Он подмигнул. – Где твои жемчужины?

– На острове.

– Зайдем за ними, и ты высадишь меня в Англии. С этого момента корабль твой.

– В Англии? – ужаснулся Себастьян. – Но это же…

– К югу от Шотландии, – с юмором перебил его капитан Джек. – Ничто не совершенно. Даже моя родина… – Он протянул руку, которую Себастьян крепко пожал, и заключил: – Это договор, но пока лучше держать его в тайне. Некоторым он не понравится.

– Например, кому?

– Это тебе предстоит выяснить самому, и важно, чтобы ты не сделал этого слишком поздно… – Жакаре Джек слегка махнул рукой на прощание. – А теперь попроси Лукаса поставить курс на остров и дай мне отдохнуть. Возможно, зная, что я скоро буду дома, я смогу уснуть.

– У вас еще есть дом в Абердине?

Шотландец печально покачал головой.

–Я вырос на улицах, а в двенадцать лет ушел в море. Но любой дом, который я куплю там, будет моим домом. Хотя был один, на крыльце которого я укрывался по ночам, и он всегда снился мне. – Он улыбнулся с горечью. – Ради него я и хочу твои жемчужины.

Вернувшись на палубу, Себастьян разыскал Лукаса Кастаньо, чтобы передать приказ шотландца. Панамец лишь слегка кривил губы в насмешливой усмешке.

– Ну что, за жемчужинами?

– Возможно.

– Значит, скоро у нас будет новый капитан.

Себастьян почти незаметно пожал плечами.

– Возможно, – снова повторил он.

– Удачи в плавании, парень! – искренне пожелал первый помощник, хлопая его по спине. – Она тебе пригодится…

Словно поставив точку в важном вопросе для жизни корабля, он поднял лицо к рулевому на вахте:

– Эй, ты, чёртов мавр! Поворачивай на северо-запад! – Затем обратился к двум матросам, играющим в карты в углу палубы: – А вы, приготовьтесь к манёвру!

– Зачем менять курс сейчас? – спросил один из них, нехотя поднимаясь посреди партии.

– Потому что, где капитан, там не место сыну суки… Ещё вопросы?

Вопросов больше не было, ведь, по большому счёту, никому не было дела до курса, пока море оставалось спокойным, ветры благоприятными, а на горизонте не маячило ни одного паруса.

Большинство кораблей уходили из порта в определённое место, что диктовало их обитателям необходимость рано или поздно достичь цели. Но у неуловимого "Жакаре" была другая судьба: он скитался, готовый либо напасть на беззащитную жертву, либо молниеносно ускользнуть от слишком сильного врага. Из-за этого простое плавание превращалось в монотонное существование, от которого нечего было ожидать.

Поймать добычу удавалось за часы, но ожидание её появления могло растянуться на недели или месяцы. По этой причине команда "Жакаре" приняла тот факт, что их стройный корабль стал их домом, а терпение – союзником.

Они ели, спали, драили палубы, болтали или играли в карты, осознавая, что в их суровой пиратской жизни больше рутины, чем действий. Их неопрятный вид часто больше напоминал шайку бродяг, чем настоящую банду головорезов, способную отправить на дно целую эскадру.

Себастьян Эредия начал внимательно разглядывать каждого из них, размышляя, сколько людей ему придётся высадить на берег, прежде чем кто-нибудь из них захочет воткнуть ему нож в спину ради власти. Осознание, что для спокойного сна ему придётся избавиться почти от половины команды, огорчило его.

Когда они подошли к безопасной гавани Гренадин, он поделился своими мыслями с капитаном. Тот лишь равнодушно пожал плечами.

– Как только корабль станет твоим, ты сможешь делать, что пожелаешь, – сказал он. – Но помни: если избавишься от кого-то, остальные решат, что ты сделал это из страха. В таком случае жди от них только предательства. – Он похлопал его по руке, словно отец, дающий последние советы сыну. – Чтобы быть капитаном такого корабля, нужно с первого дня класть всё на кон. Если не готов, лучше отказаться, пока не поздно.

– А что делать, если кто-то взбунтуется?

– Повесить на грот-мачте. Она для этого и нужна. Держать паруса – второстепенно.

Эта странная философия жизни заставила Себастьяна признать, что это единственный способ справляться с проблемами, когда ты командуешь полусотней матерых моряков. Если его ремесло заключалось в том, чтобы силой забирать чужое, он должен был принять, что кто-то попытается отнять его собственность, и сила станет единственным аргументом.

Выбрав трудный путь пиратского капитана, он осознал: его успех зависит от того, чтобы стать лучшим из них. С этой простой мыслью, когда на рассвете следующего дня они бросили якоря у дикого острова Майеро, он принял решение, которое должно было стать его путеводной звездой: всё, что он делает, он будет делать сознательно, даже если ему это не нравится.

Собрав жемчужины из тайников, он в последний раз посмотрел на них без малейшего сожаления. Они были прекрасны, но он привык к ним с детства. Как бы велики они ни были и как бы их ни ценили люди, это были всего лишь круглые кусочки перламутра, коих тысячи на мелководьях Маргариты. Ничто не могло сравниться с сорокаметровым кораблем с тридцатью пушками.

Тем же вечером капитан Жакаре Джек собрал людей в просторном месте между морем и своей каютой. Опираясь на перила крыльца, он внимательно смотрел на каждого, а затем произнёс:

– Все эти годы я командовал вами, как мог, и признаю: вы подчинялись мне, как умели. Это были хорошие годы, которые принесли нам немало выгоды. Но для меня они закончились, и в этом виноваты не вражеские пушки. – Он улыбнулся с горечью. – Скорее, это червь, который точит мой корпус под ватерлинией.

Послышался ропот, люди начали переглядываться, возможно, опасаясь потерять "работу". Но шотландец поднял руки, призывая к тишине, и, хитро подмигнув, добавил:

– Успокойтесь! Да, я ухожу, но у вас уже есть новый капитан. – Он указал на Себастьяна Эредию, который стоял в стороне, и уточнил: – Это он!

Теперь растерянность уступила место удивлению и даже недоверию. После непрекращающегося шепота и нескольких открыто враждебных выкриков первый штурман, Сапфир Бурман, сделал несколько шагов вперед, чтобы встретиться лицом к лицу с тем, кто до этого момента был его бесспорным начальником.

– Он? Почему он?

– Потому что только он может заплатить за корабль. – Тот смерил его взглядом. – А ты можешь?

– Нет! – признался другой, хватаясь за огромный сапфир, висящий у него на шее на цепочке. – Ты же знаешь, что не могу! Но он всего лишь сопляк…

– Ну… – спокойно ответил шотландец, будто это его совсем не касалось. – Предположим, это мы ещё посмотрим. Факт в том, что у него есть жемчуг, а у тебя только вши. – Он сделал выразительный жест, приглашая Себастьяна подняться на крыльцо. – Теперь твоя очередь! – сказал он. – Моя миссия завершена.

Названный подошел и встал рядом, наблюдая за собравшимися с таким же вниманием, как капитан Джек перед этим. Люди не выглядели слишком довольными предложенной альтернативой.

Наконец он бросил долгий взгляд на отца, который сидел в тени дерева, казалось бы, совершенно безразличный к происходящему. Прокашлявшись пару раз, он заявил:

– Правда в том, что у меня есть жемчуг, и это позволяет мне купить корабль, который никто из вас не может себе позволить. – Он развёл руки, словно это было неизбежным. – Но я знаю, что этот жемчуг не даёт мне права на ваше признание меня капитаном. – Он сделал короткую паузу, не отрывая пристального взгляда от собравшихся, и продолжил с удивительным спокойствием: – Чтобы быть командиром, нужно многое: знания, ум, авторитет и, прежде всего, смелость, чтобы противостоять тому, кто считает, что больше подходит для капитанской каюты. – Он снова остановился, словно знал, что каждая пауза усиливает его влияние, и, удостоверившись, что внимание удержано, постучал пальцем по перилам, подчеркивая: – Если кто-то из вас считает, что имеет больше прав, чем я, командовать "Жакаре", скажите это сейчас, чтобы мы могли обсудить это, пока мы ещё равны. – Он указал на них поочередно тем же пальцем. – Но если никто не выступит вперёд, я сочту это согласием, а с этого момента равенства больше не будет, и того, кто ослушается, я повешу. Всё ясно?

Лукас Кастаньо, ловко придя ему на помощь, спокойно ответил:

– Совершенно ясно!

Себастьян улыбнулся ему в знак благодарности и в том же тоне спросил:

– Есть ли кто-то, кто готов сделать этот шаг?

Люди переглянулись, надеясь, что кто-то другой сделает это. Когда стало ясно, что никто не решится, все взгляды устремились на Сапфира Бурмана, будто ожидая, что он продолжит.

Однако после долгого разглядывания своих грязных ногтей на ногах, которые, казалось, упорно копали песок, первый штурман пожал плечами, делая вид, что ему всё равно.

– Время покажет! – наконец воскликнул он.

– Нет, Сапфир, нет! – резко перебил его юноша. – Времени тут нечего говорить. Решать должен ты. – Он наклонился вперёд, будто так мог лучше его разглядеть. – И решение должно быть сейчас! – уточнил он угрожающим тоном. – Ты принимаешь меня как капитана или нет?

Другой, казалось, нуждался в нескольких мгновениях, чтобы принять решение, но, наконец, кивнул с неохотным движением головы.

– Хорошо, – пробормотал он. – Я тебя принимаю.

– Уверен?

– Уверен.

– Совершенно уверен?

Тон был почти провокацией к отказу, как будто говорящий специально давал противнику последний шанс передумать. Но тот развернулся и, уходя к деревьям, хрипло ответил:

– Совершенно!

Себастьян позволил ему уйти, даже не взглянув. Обернувшись к остальным, он дружелюбно заявил:

– С этого момента я капитан "Жакаре Джек", его флаг становится моим, а корабль – моим. Ничего не изменится на борту, ничего – в вашей работе. А теперь постарайтесь повеселиться. Завтра мы отплываем.

Однако на следующее утро его ждала горькая неожиданность.

Его отец исчез, а на его лежаке осталась короткая записка, небрежно написанная: "Ты больше не нуждаешься во мне. Я возвращаюсь домой".

Себастьян нашёл её типичной для отца: краткой и лишённой смысла, ведь все эти годы это отец нуждался в заботе сына, да и дома, куда можно было бы вернуться, у него давно не было.

Он побежал к пристани и, как и ожидал, обнаружил, что одна из лодок пропала. Его первой мыслью было поднять якорь и отправиться в погоню, но вскоре он понял, что корабль официально станет его только после того, как он выполнит последнее условие – доставит шотландца в далёкую Англию.

В тот же вечер они покинули остров, взяв курс на северо-восток. Этот рейс стал для Себастьяна самым печальным, ведь, несмотря на попытки убедить себя в том, что он ничего не мог сделать, он чувствовал себя виноватым за то, что позволил больному и измученному человеку отправиться на верную гибель.

Что мог сделать дряхлый старик, ступив на берег Маргариты, если бы ему вообще удалось доплыть до неё на такой хрупкой лодке?

А как бы он отреагировал, узнав, что в доме, куда он, как казалось, возвращается, уже не осталось ничего из того, что он оставил там много лет назад?

Болезненное прошлое, которое Себастьян так долго старался забыть, вновь нахлынуло на него, заставляя задаваться вопросом, что же произошло за все эти годы с его матерью и сестрой.

Остались ли они на острове?

Скорее всего, они по-прежнему жили во дворце представителя ненавистного Управления торговли, который когда-то назначил огромную награду за головы тех, кто осмеливался грабить их корабли. И хотя Себастьяна бросало в дрожь при мысли о том, что однажды его отец столкнётся с человеком, отнявшим у него семью столь жестоким образом, ещё больше его пугала мысль о встрече с собственной матерью.

Себастьян так и не смог понять, кто был настоящим виновником случившегося: мужчина, который использовал свои деньги и власть, чтобы соблазнить жену другого, или женщина, которая поддалась этому соблазну, утащив с собой невинного ребёнка, который не имел возможности сам выбрать свою судьбу.

Он снова и снова вспоминал, как его отец с маниакальным упорством точил ножи, сабли и мачете, и не мог забыть, как тот пристально смотрел в пустоту. Это пугало Себастьяна ещё больше – он боялся представить, что произойдёт, когда этот измученный человек столкнётся с теми, кто разрушил его мирную жизнь.

«Жакаре» был самым быстрым кораблём, бороздившим в те времена моря, но, несмотря на это, юношу не покидало странное ощущение, что они едва двигаются вперёд. Привыкший к Карибскому морю, где рано или поздно на горизонте появлялась земля или птицы, предвещающие близость суши, он чувствовал, как его душа сжимается от вида бескрайнего тёмного океана с высокими волнами и ревущими ветрами. Это угнетало его не страхом перед морем, а страхом, что он не найдёт обратного пути и навсегда останется в Европе, о которой слышал лишь рассказы о бедствиях.

Голод и несправедливость когда-то заставили его предков искать новую жизнь в Новом Свете, но Себастьян с ранних лет считал, что на другом берегу океана простираются бесплодные земли, населённые хитрыми плутами, готовыми наживаться за счёт чужого труда.

Почему капитан Жакаре Джек так жаждал вернуться в безжалостную страну, из которой ему пришлось бежать ребёнком, чтобы не умереть с голоду, Себастьян не понимал. Но ему и не было интересно это узнать. Когда однажды туманным утром дозорный объявил, что берег Англии виден, Себастьян даже не захотел подойти ближе, чтобы взглянуть.

– Спустить паруса и держаться на месте! – грубо приказал он. – Сегодня ночью мы высадим капитана.

Он обедал с капитаном наедине в каюте, и было очевидно, что шотландец переживает тяжёлую внутреннюю борьбу: между желанием вернуться в родной Абердин богатым человеком, не беспокоясь больше о будущем, и глубокой грустью от расставания с кораблём и образом жизни, который делал его счастливым.

– Худшее в этих переменах, – сказал он, – это осознание, что, сколько бы денег у меня ни было, я никогда больше не почувствую себя таким свободным, как тогда, когда был простым пиратом. Я знаю, что стану рабом этих денег, а раньше мог позволить себе роскошь просто выбросить их за борт.

– Но вы будете жить без постоянного страха, что на горизонте появится вражеская эскадра.

– Когда ты долго плаваешь на «Жакаре», – спокойно ответил капитан, – тебе начинает нравиться видеть на горизонте вражескую эскадру. – Он чуть улыбнулся, словно воспоминаниям, – Ты будешь бояться, но почувствуешь неописуемое удовольствие, понимая, что можешь ускользнуть, обманув их пушки, потому что этот чёртов корабль – как оса, которая жалит глупого мула снова и снова. – Его лицо выражало гордость, когда он добавил: – Как-то раз я потопил три галеона у Сан-Хуана, и ни одна из моих парусов даже не порвалась.

Медленно наступила ночь, и капитан сел в шлюпку. Его команда простилась с ним, а Себастьян, теперь новый капитан «Жакаре», отдал свой первый приказ:

– Поднять паруса! Курс юг-юго-запад!

VII

При пересечении Бискайского залива и мыса Финистерре они столкнулись с бушующим морем, ревущими шквалистыми ветрами, меняющими направление по своему капризу. Это стало яростным и незабываемым опытом для команды, привыкшей к иным погодным условиям, но в особенности для корабля, спроектированного для совершенно других условий плавания.

К полуночи железные крепления, удерживавшие «ложную» бизань-мачту на подлинной, сорвались. Один из матросов, пытаясь перерезать канаты, которые удерживали парус, упавший в воду и тянувшийся за кораблем, образуя огромный мешок, нарушающий баланс судна и грозящий его опрокинуть при встречной волне, сорвался за борт и мгновенно исчез.

Это были минуты отчаяния, когда Себастьян Эредиа собрал всё своё мужество, чтобы не поддаться панике, а Лукас Кастаньо в очередной раз доказал, что он опытный моряк, умеющий справляться с любой ситуацией, сохраняя хладнокровие.

Команде пришлось выбросить за борт два орудия, которые сорвались с креплений и катались по палубе, угрожая разрушить борта и пробить корпус. Столь сильными были усилия и столь частыми удары и падения, что, когда наконец шторм утих и они достигли берегов Португалии, команда оказалась настолько измотанной, что их мог бы захватить даже простой рыбак в лодке.

– Теперь я понимаю, почему это место называют Берегом Смерти, – пробормотал Саффир Бурман, наблюдая, как высокие волны остаются позади, словно призрак, способный их преследовать. – Это не море. Это проклятие!

– Помню ураган, когда я был ребенком, – сказал новый капитан Жакаре Джек, – и он казался ужасным, хотя мы укрывались в подвалах крепости Ла Гальера. Но мне и в голову не приходило, что с подобным можно столкнуться в открытом море.

Три дня спустя, уже тихо огибая африканское побережье, они осознали, что корабль получил серьезные повреждения: под ватерлинией начали появляться небольшие течи, которые плотник пытался залатать на ходу с переменным успехом.

– Корабль нужно вытащить на берег и конопатить, – наконец заявил мастер Бертран, который знал каждую шпангоутину Жакаре, будто вырезал их собственными руками. – В таком состоянии он не выдержит океанского перехода.

– Сколько времени тебе потребуется? – спросил капитан.

– По меньшей мере неделя.

Капитан указал на низкий песчаный берег, видневшийся слева по борту.

– Не думаю, что это подходящее место, – ответил он. – Это земли мавров, которые могут перерезать нам горло при малейшей неосторожности.

– Через четыре-пять дней мы увидим Канары, – вмешался Лукас Кастаньо. – Уверен, на одном из островов найдется уединенный пляж для работы.

– Я тоже не слишком доверяю канарцам, – добавил Себастьян Эредиа. – Они, скорее всего, знают, что за наши головы назначена награда, а Жакаре – корабль легко узнаваемый.

– Придется рискнуть, – уверенно ответил мастер Бертран. – Иначе вскоре в трюмах будет шесть четвертей воды.

И он был прав: хотя люди черпали воду час за часом, уровень всё равно не снижался. Судно скрипело и стонало так, что в ночной тишине казалось, будто оно вот-вот испустит последний вздох и уйдет на дно.

Наконец на горизонте показались тёмные утёсы, затем ещё одни, а потом высокие скалы северной части Лансароте, отделённые узким каналом от низких пляжей крохотного острова Ла Грасьоса. Место казалось идеальным для ремонта, так как не было заметно никаких признаков людей. Но капитан осознавал: если на острове есть солдаты, они окажутся в непреодолимом положении, пытаясь отбить нападение.

Его люди были хорошими бойцами в открытом море, но капитан не знал, как они поведут себя, если нельзя будет полагаться на маневренность Жакаре, чтобы выручить их из беды.

– Неделя – это слишком много… – повторял он про себя, беспокойно глядя на вершины скал. – Слишком много!

Наконец он решил высадиться на берег с пятью лучшими стрелками, оставив командование кораблем Лукасу Кастаньо с чёткими приказами поднять якоря при малейшей опасности.

Когда стемнело, они спустили на воду шлюпку, обогнули последний мыс наветренной стороны острова и, уже в полной темноте, причалили к длинному пляжу, усеянному высокими дюнами, среди которых легко спрятали лодку.

На рассвете их застало уже в глубине острова. Растянувшись на земле между камнями, они удивленно разглядывали враждебный пейзаж: сухой и каменистый, он был буквально усеян высокими вулканическими конусами, что придавало ему нереальный вид, словно они оказались на далекой планете. Цвет земли и почти полное отсутствие растительности никак не напоминали Антильские острова, где большинство из них родилось или выросло.

Не было видно ни деревьев, ни ручейков, даже маленького луга, где могла бы пастись ослица. Воздух был настолько сухим, что заставлял их постоянно откашливаться.

–Какое странное место! – пробормотал кто-то за спиной Себастьяна, кому, видимо, трудно было представить землю без джунглей. – Жутковато!

Вскоре до них донесся, подхваченный ветром, далекий звон колокола. Этот звук показался им совершенно неуместным, ведь казалось, что в этой земле могут обитать только ящерицы.

Продвигаясь с величайшей осторожностью, они вскоре увидели, почти балансирующую на краю одного из тех безлесных спящих вулканов, мрачную крепость. У ее подножия простиралась белая деревушка, доминируемая величественной церковью с круглым куполом.

–Ну надо же, тут есть люди! – удивленно пробормотал тот же голос, который говорил раньше, явно не веря собственным словам. – На что они тут живут?

–На чудо, полагаю, – ответил Себастьян.

Они провели остаток дня в засаде, не заметив даже издали никаких признаков человеческого присутствия. Лишь на закате, когда солнце перестало беспощадно палить камни, они увидели мужчину, медленно приближающегося к ним. Он вел за повод самое странное животное, какое им доводилось видеть.

–Какой уродливый конь! – воскликнул болтун. – И как странно он ходит!

–Это не конь, глупец! – одернул его маргаритянин. – Это, наверное, верблюд.

С наступлением темноты они приблизились к первым домам, провели более двух часов, прислушиваясь к шумам и голосам, и наконец пришли к убеждению, что там обитает не больше дюжины мужчин, способных держать оружие.

–Возвращаемся! – приказал в конце концов Жакаре Джек. – Думаю, с таким малым количеством людей нам ничто не угрожает.

Они вернулись к кораблю, вытащили его на песок в тихой бухте и, разместив на берегу пушки, готовые отразить любую атаку с вершины утесов, принялись ремонтировать и конопатить судно как можно быстрее и тщательнее.

На третий день они заметили пастухов, наблюдавших за ними с вершины высокого утеса. Те не казались им опасными, скорее они сами выглядели встревоженными видом мощного корабля с двадцатью пушками. Однако на следующее утро они с удивлением увидели крошечную фигуру, которая медленно спускалась по почти отвесной стене.

Они замерли, думая, что в любой момент этот смельчак может сорваться в пропасть. Их удивление достигло предела, когда они поняли, что это молоденькая, привлекательная девушка, рискующая своей жизнью.

Себастьян Эредия вышел ей навстречу, чтобы отчитать за такую безрассудную смелость, но прибывшая не дала ему открыть рот, взволнованно спросив:

–Вы идете в Индию?

–Да, – признался все более озадаченный маргаритянин. – А что?

Девушка, которая едва перешагнула порог детства, хотя уже имела женственные формы, достала из кармана скромного платья толстый конверт и протянула его.

–Вы не могли бы передать это письмо моему жениху? – взмолилась она. – Его увезли год назад, и с тех пор я о нем ничего не слышала. Здесь не проходят корабли, возвращающиеся из Индии.

Себастьян Эредиа взял грубый конверт, на котором детским почерком было выведено: «Помпео Медина. Индии».

– Но в какой части Индий он находится? – захотел знать он.

– Я не знаю, – ответила девушка с трогательной наивностью. – Но Индии не могут быть очень большими, и я уверена, что вы его найдете. Он высокий, смуглый, с огромными темными глазами и глубокой ямочкой вот здесь, на подбородке. – Она очаровательно улыбнулась и добавила: – Вы передадите ему мое письмо?

– Я сделаю всё, что смогу, – пообещал житель Маргариты.

– Спасибо!

Незнакомка развернулась и направилась обратно тем же путем, откуда пришла, но, пройдя всего сотню метров, обернулась и весело крикнула:

– Ах да! Скажите ему, что я буду ждать его всегда. Всегда!

Затем она окончательно удалилась, даже не оглянувшись, а Себастьян проводил её взглядом, словно только что стал свидетелем необъяснимого явления.

Когда он наконец вернулся на корабль, его люди обступили его в ожидании.

– Чего хотела эта сумасшедшая? – с явным беспокойством спросил Лукас Кастаньо.

Себастьян показал ему конверт и ответил:

– Вероятно, продолжать мечтать ещё один год.

Через три дня, когда они наконец спустили "Жакаре" на воду и направились на юг, новый капитан глубоко вздохнул с облегчением, понимая, что опасность миновала. Тем не менее, он всё ещё задавался вопросом, как могли существовать такие странные места, как этот остров, и такие невинные девушки, как та, что вручила ему письмо.

Крепкий северо-восточный ветер, который без особых усилий гнал их вперёд, через две недели сменился западным. Море оставалось спокойным, с длинными тёмными волнами, а небо было ясным и безоблачным. Спокойное плавание нарушилось лишь тогда, когда наблюдатель с мачты сообщил о теле, плавающем перед носом корабля.

Они следили за ним, пока оно не прошло вдоль правого борта.

Это был труп худощавого юноши, который пробыл в воде больше двух дней, так как рыбы уже почти доели его. Инцидент не привлёк бы особого внимания, если бы спустя три часа они не заметили ещё одно тело. А затем ещё одно, и ещё, так что вскоре стало ясно, что это целая процессия мертвецов, плывущих лицом вниз по всё более спокойному морю.

И все они были чернокожими.

Мужчины, женщины, дети. Все чернокожие.

У некоторых не хватало руки или ноги, оторванных акулами, кружившими поблизости, а изуродованные внутренности маленького человечка тянулись за ним, словно причудливая стая медуз.

Даже для закалённых моряков, привыкших к насилию и смерти, зрелище казалось дантовским, поскольку было очевидно, что это были не насильственные смерти. Это были невинные жертвы, без сомнения, трагического кораблекрушения, которое не пощадило никого.

Однако вскоре они поняли, что не было ни одного признака кораблекрушения.

Ни щепки, ни пустой бочки, ни клочка разорванного паруса… Ничего!

Только мёртвые.

– Работорговцы! – внезапно воскликнул Ник Караррота.

Себастьян обернулся к мрачному мальтийцу, который славился как лучший фехтовальщик на борту и о чьём бурном прошлом было известно лишь то, что он занимался всем запретным и незаконным, что только возможно.

– Что ты имеешь в виду под "работорговцами"? – спросил он.

– Скорее всего, перед нами идет корабль с рабами, который отплыл из Сенегала, – ответил человек с лицом, изрезанным шрамами, сплюнув в сторону одного из трупов. – Когда товар начинает болеть, от него избавляются, пока он не умер.

– Зачем?

– Потому что если он в плохом состоянии доберется до порта, его никто не купит, а если умрёт на борту, страховка не выплатит. – Он показал свои щербатые зубы в улыбке, больше похожей на волчий оскал. – Однако если капитан приказывает выбросить больных за борт, чтобы они не заразили остальных, это считается законной порчей груза, и страховка покрывает расходы.

– Страховка? – удивился Лукас Кастаньо. – Ты хочешь сказать, что существует компания, страхующая такой груз?

– Конечно! В Лондоне.

– А ты откуда это знаешь?

Изуродованный мальтиец лишь пожал плечами, улыбнувшись с долей иронии:

– Я и поваром был, прежде чем стал монахом.

– Ты был работорговцем?

– Только однажды, – без зазрения совести признался Караррота. – И я гарантирую, что, хотя это приносит кучу денег, это самая мерзкая работа, которую я знаю. А я знаю их немало! Я бы не вернулся на такой проклятый корабль ни за что на свете.

Ветер стих.

Наступила ночь.

Море превратилось в гигантское зеркало, в котором вскоре начала отражаться луна, и казалось, что все силы природы сговорились, чтобы люди с Жакаре не могли отвести глаз от зрелища, становящегося всё более устрашающим.

Облокотившись на поручень палубы, Себастьян провёл значительную часть ночи, наблюдая за этим застывшим морем, боясь увидеть новую светящуюся массу. Ведь рыбы, толпившиеся вокруг тел, собирались в таком количестве, что, взбалтывая поверхностные воды, заставляли их зловеще светиться в лунном свете.

Его душа сжималась при осознании того, как далеко могла зайти человеческая жадность, если кто-то был способен бросить в воду больного мальчишку, чтобы получить те жалкие несколько фунтов, которые могла выплатить страховая компания за его жизнь.

–Это они не заслуживают жизни, – прошептал он себе. – Не заслуживают при любых условиях.

На рассвете вдалеке раздался слабый стон.

Наблюдатель разбудил Лукаса Кастаньо, а тот, в свою очередь, разбудил маргаритинца, который тут же приказал зажечь огни, спустить шлюпки на воду и начать поиски возможного потерпевшего.

Вскоре его нашли. Это был огромный чернокожий мужчина, настолько истощённый и окоченевший, что, едва его подняли на борт, он потерял сознание и не приходил в себя до самого утра.

Его рассказ, с трудом произнесённый на странной смеси английского, испанского и португальского языков с добавлением множества слов из какого-то забытого африканского диалекта, подтвердил то, что говорил мальтиец. Единственное, что удалось понять из его слов, – капитан корабля приказал выбросить его за борт, как только выяснилось, что у него начался неуправляемый приступ дизентерии. Когда его спросили, сколько человек находилось на борту, он даже не смог дать приблизительную цифру.

–Много! – вот всё, что он сказал. – Очень много людей!

Себастьян Хередия вернулся в свою каюту, обдумал услышанное, а затем выглянул наружу и отдал короткий, резкий приказ:

–Поднять мачты и поставить все паруса! Мы их догоним, этих ублюдков.

Фора у работоргового судна была небольшой, но ветер не дул вовсе. Даже для такого маневренного корабля, как «Жакаре», это был мучительно медленный ход. Они особенно остро это осознавали, когда замечали очередной труп в воде и наблюдали, сколько времени уходит на то, чтобы он исчез из виду за кормой.

Вдруг маргаритинцу вспомнилась детская сказка, которую его мать часто рассказывала о мальчике, потерявшемся в лесу и бросавшем камушки, чтобы найти дорогу обратно.

Работорговое судно оставляло за собой похожий след, и его маршрут был настолько явным, что наконец впередсмотрящий на мачте радостно закричал, что различает точку на горизонте на западном курсе.

Однако ночь опустилась прежде, чем удалось догнать его. С наступлением темноты преследуемый резко свернул на юг, пытаясь уйти, но на этот раз огромная и яркая луна пришла на помощь преследователям, и им удалось засечь работорговое судно прежде, чем оно успело скрыться в ночи.

На рассвете они подошли на расстояние менее мили к его правому борту, с подветренной стороны, и вскоре их накрыл такой ужасный смрад, что многие из этих опытных моряков, привыкших переносить безропотно самые страшные шторма, едва не стошнили.

–Что происходит? – спросил Зафиро Бурман. – Что это за вонь?

–Аромат работорговца, – с абсолютным спокойствием ответил мальтиец. – Он преследовал меня месяцами, даже после того, как я выбросил одежду, обрил голову и купался сотню раз. Я ведь говорил, что это самая мерзкая работа на планете.

Солнце ещё не поднялось над горизонтом, когда капитан «Жакаре» Джек приказал поднять флаг с крокодилом и черепом и дать предупредительный залп по чёрному судну, которое, по мнению всех присутствующих, было самым уродливым, массивным и неповоротливым кораблём, когда-либо бороздившим моря.

Это была не шхуна, не бриг, не фрегат и не корвет, а нечто среднее между старой каравеллой и караккой, но с непропорционально широкой шириной корпуса и короткой длиной, с тремя мачтами разной высоты и неровного расположения. Всё в нём было таким несуразным, что казалось, его строили без какого-либо плана, а просто как вздумается самому неумелому и халтурному судостроителю.

Почему кто-то решил спустить этот монстр на воду, оставалось загадкой, но вот он был здесь, качаясь, словно в шторм, хотя море в тот день было гладким, как зеркало.

Экипаж судна не предпринял ни малейшей попытки убежать или дать бой, поэтому «Жакаре» подошёл с правого борта, чтобы шесть человек могли перебраться на борт. Они делали это с таким видом, будто им предстояло прыгнуть в сточную канаву, ведь запах пота, фекалий и мочи, разогретых солнцем, бил в лицо, как удар молота.

Этот корабль был настоящим адом.

Смотрясь изнутри, становились понятными, тем не менее, причины, по которым создатели этого корабля построили его таким абсурдным образом, поскольку на самом деле это не было судно, предназначенное для перемещения с места на место, а своего рода гигантский плавучий гроб, разработанный для хранения в своих четырех ярусах трюмов максимально возможного количества рабов в худших из возможных условиях.

Мужчины, женщины и дети лежали вытянувшись во весь рост на толстых досках, наклоненных таким образом, чтобы их моча и испражнения свободно стекали на пол. Они были скованы за лодыжки и запястья толстыми железными кандалами, так что не могли сделать ни малейшего движения.

Они были тесно прижаты друг к другу плечом к плечу, а расстояние между каждым ярусом было не больше метра. Всё это происходило при жаре, превышающей пятьдесят градусов, и таком недостатке воздуха, что было поистине чудом, что хотя бы один из них оставался в живых.

Не менее зловонный экипаж состоял из валлийского капитана и двенадцати существ, напоминающих человека лишь отдаленно. Когда им резко высказали упреки за такое жестокое обращение с этими несчастными существами, их командир, казалось, был удивлен.

– Существа? – воскликнул он в изумлении. – О каких существах вы говорите? Это просто негры!

– Разве негры не являются людьми?

– Совсем нет! – ответил другой с удивительной уверенностью.

– Тогда кто же они?

– Рабы.

– Рабы? Только это?

– Они были рабами, мы купили их как рабов и везем в Ямайку, чтобы продать их как рабов, – валлиец пожал плечами, как будто этим всё объяснялось. – Кем еще они могут быть, кроме как рабами?

– Понятно… Сколько их?

– Мы вышли из Дакара с семьюстами восьмьюдесятью, но около сотни умерли в пути.

– Умерли или вы их выбросили за борт живыми?

– Какая разница? Они были больны! Бросив их в море, мы избавили их от страданий, потому что они уже гадили под себя. – Отвратительный тип презрительно цокнул языком. – Раб с дизентерией не стоит ни пенни и только создает проблемы.

Бравый капитан Жакаре Джек долго размышлял, прикрывая нос рукой в тщетной попытке защититься от вони. Наконец он указал на остальных членов экипажа этой зловонной плавающей мерзости, которая иронично называлась абсурдным именем Four Roses.

– У кого-нибудь из ваших людей есть дизентерия?

– Нет, насколько мне известно… – поспешил ответить его собеседник, заметно раздраженный.

– Жаль, потому что в таком случае у меня была бы отличная отговорка, чтобы выбросить их за борт. – Он сделал короткую паузу, почесав голову, и затем добавил с тем же тоном: – Хотя, если подумать, мне, кажется, и отговорка не нужна. Я выброшу их за борт за то, что они ублюдки.

– Вы не можете этого сделать! – возмутился капитан. – Мы сдались, и правила пиратства предусматривают…

– Правила Братства Побережья ничего не говорят о работорговых судах, и, следовательно, я поступлю по своему усмотрению, – резко ответил Себастьян Эредиа. – Кому принадлежат рабы?

Валлиец немного помедлил, но, наконец, понял, что лгать в данной ситуации бесполезно, и нехотя ответил:

– Торговой палате Севильи.

Теперь уже маргаритенец явно удивился; он обменялся недоуменным взглядом с Лукасом Кастаньо, стоявшим рядом, и, наконец, сурово сказал:

– Это ложь. Законы запрещают Палате торговать рабами.

– Возможно, это так, но я уже пять лет работаю на них. Неофициально, конечно, но как минимум трое их делегатов числятся среди судовладельцев этого корабля. —Кто они?

—Я не могу сказать.

—Естественно, можешь! —взбешенно воскликнул маргаритенец. – Я брошу тебя в море, но есть два способа прыгнуть: таким, какой ты сейчас, или после ста ударов плетью. – Он угрожающе указал пальцем. – Так что называй эти имена!

Валлиец снова замешкался, посмотрел на своих людей, словно пришел к выводу, что его судьба предрешена, и, в конце концов, с почти незаметным жестом безразличия пробормотал:

—Хинес Альварадо, Эрнандо Педрариас и Борха Сентено.

–Педрариас Готарредона, представитель на Маргарите? – При решительном кивке собеседника Жакаре Джек уточнил: – Ты уверен?

—Ему я отчитываюсь раз в год.

—Как он выглядит?

—Среднего роста, крепкий, светловолосый, с очень светлыми глазами.

—Ты знаешь его жену?

—Он не женат, но живет с женщиной, которая когда-то, вероятно, была очень красивой.

—У него есть дети?

—Дочь. – Валлиец сделал короткую паузу и добавил: – Хотя, на самом деле, она уже почти взрослая. – Он скривился презрительно. – По-видимому, это не его дочь, а дочерь его наложницы.

–Вижу, ты говоришь правду. – Маргаритенец поднял лицо к Лукасe Кастаньо и, не колеблясь, скомандовал: – Брось его в море!

Названный не раздумывал ни секунды: схватил валлийца за шею и, не церемонясь, поволок его к борту, чтобы сбросить в воду. Валлиец не оказал никакого сопротивления.

Себастьян Эредиа наблюдал, как тот удаляется, плещась у борта, затем повернулся к остальной перепуганной команде «Четыре розы» и, указывая на тех, кто выглядел наиболее способным, сказал бесстрастным тоном:

—Пусть эти четверо следуют за нами на корабле. Остальные пусть отправляются к своему капитану. Затем отпустите рабов и поднимите их на палубу.

–Им тут не поместиться! – заметил Ник Караротта. – А если их освободить, они нападут на нас. Их слишком много.

Жакаре Джек задумался на несколько мгновений, затем приказал привести на борт негра, спасенного накануне вечером, и, объяснив как мог, сообщил, что его намерение – высадить их на суше.

–Если сделаете, как я говорю, вы будете свободны и сможете начать новую жизнь, – заключил он. – Но если начнете создавать проблемы, я отправлю вас на дно моря ядрами из пушек. Понятно?

Тот кивнул, спустился в трюм и долго там оставался. Вернувшись, он счастливо улыбался.

—Если снять цепи, они будут подниматься дышать по очереди, – сказал он. – Проблем не будет.

—Тогда решено! – Маргаритенец обернулся к четверым отобранным работорговцам, которые ждали с надеждой в глазах. – Следуйте за нами! Если все сделаете правильно, спасете свою шкуру. В противном случае вы знаете, что вас ждет.

Несколько минут спустя «Жакаре» отошел от «Четырех роз», продолжая свое медленное движение на запад, а в миле позади него плыл вонючий корабль с палубой, теперь переполненной черными телами, которые радостно махали руками и пели странную песню благодарности.

Позади остались валлийский капитан и восемь его людей, которые барахтались в последней попытке остаться на плаву, в то время как вокруг них начали кружить акулы.

VIII

Оставшись снова один в своей каюте и глядя через широкое кормовое окно на ужасный корабль, следовавший за ними менее чем в миле позади, Себастьян Эредиа Матаморос провел долгие часы, размышляя о событиях прошедшего дня и особенно об очевидности того, что человек, разрушивший его жизнь и жизнь бесчисленных маргаритцев, был не только тираном, но и работорговцем, обогащавшимся за счет страданий сотен людей.

«Всего лишь негры!»

Эта презрительная фраза навязчиво звучала в его голове, но он все равно не мог ее принять. Хотя с детства Себастьян знал, что рабство – это обычное явление в колониях, он никогда раньше не был свидетелем того, насколько вопиющая несправедливость может превращаться в нечто абсолютно отвратительное.

Немногие рабы, с которыми он сталкивался ранее, находились лишь на ступень ниже большинства рыбаков из Хуан-Гриего, вынужденных влачить жалкое существование под жесткими правилами, установленными Севильской торговой палатой. И никогда, насколько он мог вспомнить, он не задумывался о том, что эти несчастные были насильно вырваны из своих домов и семей, чтобы стать собственностью того, кто готов был за них заплатить.

На Маргарите слово «негр» всегда было синонимом слова «раб», но только увидев их, набитых как скот, в трюме корабля «Фур Роузес» Жакаре Джека, Себастьян по-настоящему осознал, что значит рабство.

Даже свиней не обращались так жестоко по дороге на бойню, и, возможно, впервые в жизни юный капитан понял, что общество разделено не только на богатых и бедных, священников и пиратов, военных и гражданских. Общество скорее делилось на угнетателей и угнетенных, а то, что он увидел этим утром, заставило его задуматься: жадность угнетателей не знает границ. Были такие люди, как Эрнандо Педрариас, которым не хватало почти неограниченной власти – они были способны на самые немыслимые мерзости, лишь бы стать чуть-чуть богаче.

Он искренне задался вопросом, сможет ли он сам, глава презренной шайки морских разбойников, когда-нибудь пасть так низко, чтобы торговать людьми, и пришел к выводу, что пока ему далеко до того, чтобы считаться настоящим бессердечным негодяем. Всего несколько часов назад он без малейших угрызений совести отправил на смерть восемь человек, но одна только мысль о продаже одного из беззащитных африканцев вызывала у него отвращение, несмотря на то, что, как утверждал Караррота, многие из них воспринимали рабство как вполне логичную форму существования.

– Большинство из них уже рождаются рабами своих племенных вождей, – заметил Караррота в какой-то момент. – И все, что происходит, это смена черного хозяина на белого, который зачастую оказывается даже более щедрым и милосердным. Самое худшее – это перевозка, потому что торговцы стараются извлечь максимум выгоды из каждого рейса, превращая корабли в настоящие собачьи конуры.

– А тебе бы понравилось быть рабом? – сердито спросил Лукас Кастаньо.

– А кем я был, пока не решил стать грабителем, работорговцем или пиратом? – огрызнулся тот. – Я работал от рассвета до заката за гроши и, кроме цвета кожи, мало чем отличался от этих несчастных. – Он мрачно посмотрел на присутствующих и добавил почти вызывающим тоном: – И пусть поднимет руку тот, кто никогда не чувствовал себя так же эксплуатируемым.

Никто не поднял руку. Вспоминая тяжелые времена, когда Севильская торговая палата заставляла его отца снова и снова нырять к акулам за жемчужинами, которые потом оплачивались по цене перламутра, Себастьян Эредиа вынужден был признать, что мальтиец был прав: их прежняя жизнь мало чем отличалась от жизни любого африканского раба.

Поэтому неудивительно, что через неделю, когда они наконец увидели побережье материка, капитан приказал поднять на борт Жакара представителя чернокожих, пользовавшегося наибольшим авторитетом среди своих товарищей.

– Я решил высадить вас в заливе Пария, чтобы вы могли уйти в джунгли у устья реки Ориноко, – сказал он. – Я дам вам оружие, и, возможно, вы сумеете выжить. – Он внимательно посмотрел на каждого из них, добавив: – Но испанцам не понравится, что группа беглых рабов разгуливает на свободе. Если об этом узнают, к вам присоединятся многие другие рабы. Вам придется защищать эту свободу с оружием в руках, но для этого вам сначала нужно выбрать вождя, потому что я уже не могу сделать для вас больше.

–Ты сделал слишком много, —заметил спасённый из моря чернокожий, которого они переименовали в подходящее имя Моисей. —Ты спас нам жизнь, и мы будем тебе вечно благодарны.

–Лучший способ отблагодарить меня – это не позволить, чтобы вас снова сделали рабами, – улыбнулся уроженец Маргариты. – Я знаю, что вы принадлежите к разным племенам и даже говорите на разных языках, но вы сможете быть свободными, только навсегда забыв о своих различиях.

–Сколько человек отправят нас преследовать?

–Не знаю, – признался Себастьян Эредия. – Но помните: это будут простые солдаты, которые ненавидят джунгли и жару. Поэтому болота всегда будут вашими лучшими союзниками. Не вступайте с ними в открытый бой, пусть они изведутся, гоняясь за вами через чащу. Уверяю вас, со временем они устанут от поисков. Этот континент огромен, и, если они забудут о вас, места хватит всем.

–Выбери нашего лидера сам, – попросил самый старший из рабов, бросив многозначительный взгляд на Моисея. – Никто не станет оспаривать твоё решение.

Молодой капитан обернулся к своим товарищам.

–Вы согласны?

Те молча кивнули.

–Хорошо! – сказал он. – В таком случае я выбираю Моисея. Он проявил огромную храбрость, удерживаясь на плаву среди акул, и я уверен, что он проявит её, ведя вас к победе. Пусть Бог помогает и сопровождает вас!

–Какой Бог?

Жакаре Джек озадаченно посмотрел на человечка, задавшего такой необычный вопрос, и лишь пожал плечами.

–Все боги! – ответил он. – Чем больше, тем лучше. Они вам понадобятся.

На закате они бросили якорь в центре тихой и уединённой бухты, окружённой густой растительностью, и начали систематически высаживать рабов, хотя многие предпочли броситься в море и радостно доплыть до берега. После того как им выдали всё оружие, боеприпасы и продовольствие, которое можно было отдать без угрозы для себя, «Жакаре» вновь отправился в путь, сопровождаемый, как всегда, медлительным и зловонным «Фор Роузес».

Освободившись от человеческого груза, работорговое судно напоминало теперь ореховую скорлупу, чудом балансирующую на воде. Осадка было так мало, что паруса нельзя было поднять, боясь, что оно перевернётся, показав киль, и станет неуправляемым, как перо на ветру.

Наконец, спустя четыре дня неимоверных усилий, полуразвалившееся судно появилось на рассвете в центре бухты Порламара. На единственном оставшемся парусе огромными криво нарисованными буквами было написано: «Педрариас, работорговец. Это твой корабль».

Почти сразу большинство жителей собрались на пляже.

«Фор Роузес» стоял там часами, чтобы жители соседних деревень могли увидеть его. Пушки «Жакаре», находившегося на безопасном расстоянии, не позволяли никому спустить огромный парус. Незадолго до заката те же пушки сделали точные выстрелы, и вскоре зловещий плавучий гроб начал гореть, как трут.

Четыре единственных обитателя судна бросились в море и медленно поплыли к солдатам, которые ждали их на берегу, чтобы связать. Когда наконец зловонное судно исчезло под водой, «Жакаре» поднял якорь и взял курс на северо-восток.

На следующую ночь шлюпка тихо подошла к подножию форта Ла Гальера. Себастьян Эредия высадился на берег в сопровождении трёх лучших вооружённых до зубов людей и молча поднялся по широким каменным ступеням, чтобы постучать в дверь капитана Санчо Менданьи.

Военный не выглядел удивлённым.

–Я ждал тебя, – улыбнулся он. – Предполагал, что ты зайдёшь сюда после того, что твой корабль устроил в Порламаре.

–Новости распространяются быстро.

–На острове только об этом и говорят. «Педрариас, работорговец». Если это правда, ему грозит потеря поста.

–Это правда, – твёрдо сказал уроженец Маргариты, но тут же сменил тему, взволнованно спросив: – Вы видели моего отца?

Капитан Менданья кивнул.

–Однажды он появился в вашем старом доме и попытался выгнать нынешних обитателей. Я добился того, чтобы его не арестовали, и отправил к другу в Бока-дель-Рио, но уже две недели его никто не видел.

–Вы думаете, он пошёл к моей матери?

–Вполне возможно.

–А Педрариас знает, что он вернулся на остров?

–Думаю, пока нет, но этот ублюдок имеет глаза и уши повсюду. Рано или поздно он узнает.

–Я должен найти его раньше Педрариаса.

Военный, который успел устроиться в старом кресле и с явным удовольствием раскуривал огромную трубку, дождался, пока табак разгорится, и затем заметил:

–Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь тебе, но ничего не обещаю. Педрариас меня ненавидит и воспользуется любым поводом, чтобы снять с должности. – Он цокнул языком, нахмурив лицо. – А сейчас не лучшее время для тех, у кого нет дохода.

–Всегда было нелегко.

–Не так, как сейчас. Компания использует рабов на жемчужных промыслах. Большинство из них гибнет или тонет, но их так много, что прежние ныряльщики остались без работы. Целые семьи вынуждены эмигрировать, спасаясь от голода.

–И никто ничего не делает?

–А что они могут сделать? Педрариас здесь как вице-король, и если только не докажут, что обвинения в работорговле против него верны, никто не сможет отнять у него власть.

–Корабль, который я потопил, принадлежал ему.

Капитан Менданья посмотрел на него, не скрывая своего замешательства.

–Что ты потопил? – переспросил он. – По слухам, его потопил капитан Жакаре Джек. По крайней мере, это был его корабль.

Голос юноши прозвучал необычайно серьезно, когда он ответил:

–Я слишком многим вам обязан, чтобы лгать, и уверен, что вы никогда никому не расскажете то, что я собираюсь сказать. – Себастьян сделал короткую паузу и добавил тихим голосом: – Теперь я капитан Жакаре Джек, и этот корабль мой.

Военный долго присвистывал от удивления, осматривая своего собеседника с головы до ног, словно с трудом мог поверить, что этот мальчишка, которому он так часто давал болезненные затрещины, теперь стал грозным главарем пиратов. Наконец он указал на него, как будто говорил о чем-то совершенно незначительном:

–Это меняет дело. Если я снова увижу тебя на острове, я повешу тебя.

–Я знаю.

–Никогда не думал, что ты докатишься до такого, – спустя некоторое время добавил Санчо Менданья с заметным сожалением. – Я относился к тебе как к сыну. Хотя я признаю, что обстоятельства толкнули тебя на это, я отказываюсь принимать, что ты стал тем, кого я презираю.

–Вы больше презираете пиратов, чем чиновников из Казны или работорговцев?

–Не больше, но не меньше. Честные люди в этой части света живут в постоянном страхе, что такие, как вы, высадятся ночью, изнасилуют их жен, убьют детей и сожгут дома. Ни один пират, даже ты, не заслуживает ничего, кроме петли на шее.

–Жаль это слышать, – с грустью ответил юноша. – Я вас уважаю.

–И я тебя. Но это ты выбрал путь вне закона.

–Закона? – горько воскликнул мальчишка. – Какого закона? Того, что отнял у меня всё?

–Если твоя мать тебя бросила, то это было её решением, и я не думаю, что существует закон, который мог бы ей это запретить, – заметил другой, отложив трубку, словно она внезапно его утомила. – Я знаю, что несправедливо было посадить твоего отца в тюрьму, и именно поэтому я помог ему бежать. Но принять, что ты стал капитаном пиратов, я не могу. Подумай об этом! Ещё не поздно.

Себастьян Гередия покачал головой.

–Уже поздно. Три недели назад я выбросил за борт группу работорговцев.

–И что с того? – сказал военный. – На мой взгляд, выбрасывать работорговцев за борт – это не преступление. Скорее наоборот. – Он протянул руку и положил её на предплечье юноши, добавив почти умоляющим тоном: – Забудь об этом, оставь этот проклятый корабль и найди себе жизнь, которая будет соответствовать тому, чему тебя учили в детстве.

–В детстве меня учили, что достаточно появиться одному богатому человеку, чтобы разрушить всё, во что ты веришь, – последовал горький ответ. – Иногда одного поступка достаточно, чтобы стереть миллион слов.

–Если ты позволишь своему прошлому управлять твоей жизнью, ты станешь его рабом, – уверенно сказал военный. – Ты уже взрослый человек и не имеешь права оправдывать свои действия ошибками, которые могла совершить твоя мать.

–Это вопрос мнения.

–Мнения не помогут тебе, когда ты окажешься у подножия эшафота, – заметил Санчо Менданья. – Хочешь ты этого или нет, быть предводителем шайки преступников неизбежно приведёт тебя к преступлениям. Никто не может долго жить в грязи, не запачкавшись. – Он снова зажёг трубку, словно надеялся, что это поможет найти нужные слова. – Я не знаю, что ты делал до сих пор, но что-то подсказывает мне, что ты ещё не испорчен. Оставь это сейчас!

–Чтобы делать что? – спросил мальчишка, словно был уверен, что не услышит разумного ответа. – Какая судьба ждёт меня, если я покину корабль и попытаюсь жить честно? Вы сказали, что времена трудные, но они были такими и тогда, когда мой отец разбивался о скалы там внизу. – Он пожал плечами с глубоким презрением. – Казна годами душит людей, не давая дышать, а потом просто убивает их. Я предпочитаю, чтобы меня задушили сразу.

–А зло, которое ты причинишь, или которое причинят те, кого ты не сможешь сдержать? – Военный понизил голос, чтобы спутники Себастьяна, оставленные снаружи, не могли его услышать. – Они пираты. Разве ты этого не понимаешь? Воры, насильники, убийцы. Отбросы мира!

–Для меня отбросы мира – это те, кто сидит в дворцах и прикрывается несправедливыми законами, чтобы грабить слабых, – возразил мальчишка. – Именно они превращают этот мир в сточную яму, потому что даже не рискуют своей жизнью! Мы месяцами живём на море, страдаем от штилей и бурь, и каждый раз, когда мы нападаем на корабль, рискуем, что нас встретят пушечным залпом. А они нет! У них есть королевская грамота на суше, и если есть кто хуже пиратов, то это корсары.

Капитан Санчо Менданья долго не отвечал. Он подошёл к окну, посмотрел на тихую бухту, где едва отражались несколько звёзд, и показалось, что он внезапно постарел или его охватило бесконечное утомление.

–У меня больше нет сил спорить, – прошептал он. – Скоро рассвет, и тебе лучше к тому времени быть далеко отсюда. – Он обернулся и пристально посмотрел на мальчишку, каким он был когда-то. – У тебя есть неделя, чтобы найти своего отца, – добавил он. – Ровно неделя! После этого дня я стану твоим злейшим врагом.

–Я никогда не смогу считать его своим злейшим врагом, – прошептал юноша едва слышно. – И никогда не подниму руку на него, как бы он меня ни гнал.

–Это уже не моя забота. Я сказал, как есть. А теперь уходи! Уходи и не возвращайся.

Когда почти безусый капитан Жакаре Джек вышел, тихо закрыв за собой дверь, удручённый офицер прижался лбом к стеклу окна и выдохнул короткий, горький стон.

Он всегда был человеком одиноким, и самое близкое к семье, что у него когда-либо было, теперь свелось к бедному глупцу, слоняющемуся по забытым закоулкам острова, и к милому мальчишке, которому предстояло превратиться в грязного пирата. Он задался вопросом, ради чего были все эти годы усилий и жертв, все эти битвы и старые раны, и, главное, ради чего он оставался верным принципам, которые, казалось, никто не хотел уважать.

За безупречную службу и безукоризненную преданность он уже давно должен был получить звание полковника и командование крепостью вроде Картахены-де-Индиас, Сан-Хуана-де-Пуэрто-Рико или Панамы. Но годы шли, а он всё так же оставался здесь, забытый, обречённый раз за разом любоваться неповторимыми закатами бухты Хуан-Гриего, осознавая, что ночь принесёт только одиночество и тишину, а новый день – одиночество и ещё один длинный закат, который ему давно наскучил.

Единственная женщина, которую он любил всю жизнь, которую обожал как недосягаемую богородицу, в итоге стала любовницей самого презренного человека, какого он когда-либо встречал. И часто ему приходилось слышать в таверне, что, судя по всему, скоро её дочь Селеста займёт её место в постели ненавистного дона Эрнандо Педрариаса.

На острове поговаривали, что теперь уже толстая и увядшая Эмилиана Матаморос пришла к горькому выводу, что её былые чары больше не разжигают страсть в могучем делегате всемогущей Севильской торговой палаты. Опасаясь, что её место в роскошном особняке на окраине Ла-Асунсьона займёт одна из соблазнительных мулаток, торговавших своей смуглой кожей на острове, она, похоже, решила оставить всё в семье, сменив роль суровой любовницы на роль покорной сводни.

–Познав роскошь, никто не хочет вернуться в нищету, – шептались злые языки. – Особенно если эта нищета уже даже не достойна.

Капитан Санчо Менданья задался вопросом, в чём смысл нищеты, даже если она достойная, если она, как его, могла питаться только печальными воспоминаниями о достойной нищете. И он также задумался, не был ли прав Себастьян Эредия, утверждая, что лучше один раз быть повешенным, чем всю жизнь ходить с петлёй на шее.

Королевские указы гласили, что если его не повысят до командира в течение двух лет, он будет вынужден выйти в отставку. Капитан Менданья знал – потому что видел это у многих своих сослуживцев – что в таких случаях их жалкие пенсии редко выплачивались вовремя.

Корона, которая так часто требовала от них жестоких жертв, быстро забывала о заслугах. Сотни старых солдат в последние годы своей жизни были вынуждены бродяжничать, выпрашивая кусок хлеба.

«Боже!»

Он пробежал мысленным взглядом своё прошлое, взглянул на настоящее, попытался представить будущее. И впервые с того дня, как Эмилиана Матаморос взобралась в карету дона Эрнандо Педрариаса Готарредоны, по его обветренной щеке медленно скатилась крупная слеза, пока он смотрел, как заря разгорается над прекрасной бухтой Хуан-Гриего.

«Боже!»

Возможно, было бы гораздо логичнее всё бросить и последовать за тем безумным юнцом в его нелепое приключение морского разбоя. Но моральные убеждения капитана Санчо Менданьи всегда превосходили его собственные интересы. Он сразу отбросил мысль, которая шла вразрез с принципами, которым он поклялся служить.

Корона ненавидела пиратов, а значит, его долг – сражаться с ними, где бы они ни прятались, даже если один из них был единственным другом, оставшимся у него на этом свете.

IX

Возвращаясь на Жакаре, Себастьян Эредия вызвал Лукаса Кастаньо, чтобы сообщить, что на следующую ночь он собирается высадиться в Мансанильо и оттуда направиться в Ла-Асунсьон в поисках своего отца.

– Ты отведешь корабль к архипелагу Лос-Фрайлес, где он будет стоять на якоре до субботней ночи, когда ты подберешь меня в том же месте.

– Мне это не кажется хорошей идеей, – сразу же возразил панамец.

– Почему?

– Потому что люди беспокоятся, – честно ответил он. – С момента нашего путешествия в Англию, пребывания на Лансароте и истории с Four Roses прошло уже несколько месяцев, а мы так и не разделили даже жалкий мараведи. Они считают, что то, чем мы занимаемся, – это не пиратство, а каботаж.

– И что я могу поделать, если единственный корабль, который нам встретился, оказался работорговым?

– Мы могли бы продать рабов, – спокойно заметил его помощник. – Если бы вместо того, чтобы высадить их, мы доставили бы их на Ямайку, мы бы получили целое состояние.

– Я не занимаюсь работорговлей.

– Для большинства людей это не работорговля, а просто продажа груза. Мы никогда не торговали кирками и лопатами, но это был отличный бизнес, и это единственное, что имеет значение.

– Это важно и для тебя?

– Мое мнение здесь не важно, – невозмутимо ответил он. – Я офицер, у меня есть каюта, и я просто отдаю приказы. – Он покачал головой. – Но большинство людей спят в душных трюмах в подвешенных гамаках, стоят на вахте или лазают по мачтам, стирая в кровь руки, и единственная причина, по которой они терпят такую жизнь, – это надежда на хороший добытый трофей. Если трофея нет, они злятся.

– Понимаю…

– Этого недостаточно, чтобы понять. Тебе нужно это усвоить. Теперь ты капитан, и твоя главная забота – это держать команду довольной, если ты не хочешь оказаться за бортом.

– Я это учту.

Маргаритенец заперся в своей каюте, раздумывал более трех часов, а затем вышел на палубу, занял место на мостике и приказал ударить в колокол, чтобы собрать всех людей.

Когда все собрались в ожидании, он обвел взглядом их лица, большинство из которых выглядели подозрительно, и спокойно сказал:

– В последнее время дела идут плохо, и я понимаю, что вы недовольны, но это изменится. – Он прокашлялся, то ли чтобы прочистить горло, то ли чтобы сделать голос глубже, и добавил: – Напоминаю, что сейчас конец октября, а это значит, что через месяц появится Флот, который идет из Севильи…

– Надеюсь, ты не планируешь его атаковать… – с сарказмом сказал Зафиро Бурман. – Они разнесут нас в клочья.

– Нет! – резко ответил он. – Я не настолько глуп!

– Тогда что?

– Тогда вам следует знать, что к этому времени Королевская палата в Ла-Асунсьоне уже собрала большинство жемчугов, добытых за год. – Он подмигнул. – Думаю, их там больше шести тысяч, если производство не сильно снизилось.

– Шесть тысяч! – воскликнул кто-то удивленно. – Это невозможно!

Молодой капитан Жакаре Джек уверенно кивнул.

– Возможно, хотя не все из них будут высокого качества. Мне известно, что корабль из эскадры заберет их и отвезет в Картахену-де-Индиас, где к ним присоединятся изумруды из Новой Гранады, золото из Мексики и серебро из Перу, которые уже должны были прибыть. – Он позволил своим людям немного обдумать это, затем продолжил: – Я намерен захватить эти жемчуга до того, как их вывезут.

– Как? – спросил первый штурман, явно желавший вернуть себе хоть часть утраченного влияния. – Никто никогда не нападал на Ла-Асунсьон.

– Возможно, потому что никто из уроженцев Маргариты этого не пытался, – спокойно ответил он. – Сейчас я прошу вас только о терпении на одну неделю. Остальное – моя забота.

– Уверен, что это только неделя? – уточнил Ник Каррота.

– Уверен.

Он вернулся в свою каюту, но через несколько минут в дверь постучал Лукас Кастаньо, вошел и закрыл за собой дверь.

– Ты слишком рискуешь, – сказал он первым делом. – Признаю, ты увлек их, и теперь у тебя есть время, чтобы искать своего отца, но мне хотелось бы знать, что ты им скажешь, когда вернешься.

– Если я привезу жемчуга, мне не придется ничего говорить.

– А если не привезешь?

– Думаю, я стану приманкой для акул.

– Ты думаешь правильно! – согласился панамец. – Уверен, что у тебя есть план?

– Совсем нет.

Панамец сел на край широкого окна, выходящего на корму, и посмотрел на своего непредсказуемого капитана так, будто тот был существом с другой планеты.

–Я до сих пор не могу понять, – наконец пробормотал он, тяжело вздыхая, – ты самый хитроумный человек из всех, кого я встречал, или самый безрассудный. Но одно несомненно: ты сидишь в капитанском кресле, и корабль твой. Я бы никогда не смог этого добиться, хоть за тысячу лет.

–И что это, по-твоему, значит?

–Либо ты действительно самый хитрый, либо безрассудство может оказаться весьма прибыльным делом.

–Отлично! Тогда прикажи взять курс на Мансанильо. Посмотрим, чем все это кончится.

После полуночи Себастьян Эредия снова высадился на острове, где родился. В сопровождении только Хусто Фигероа, хилого «маракучо» с кривыми ногами, который скорее напоминал туберкулезного разносчика, чем грозного пирата, он начал извилистый путь к помпезно названному Королевскому пути, соединяющему север острова с Ла-Асунсьоном.

Никто, казалось, не обратил ни малейшего внимания на их присутствие, так как их оборванный вид ничем не отличался от десятков голодных бродяг, которые в те дни бродили по острову Маргарита в поисках пропитания. Как говорил капитан Санчо Менданья, времена были крайне тяжелыми.

Потеря «Фоур Розес» и особенно его ценного «человеческого груза» окончательно вывела из себя и без того вспыльчивого дона Эрнандо Педрариаса. Он поспешил компенсировать свои убытки, увеличив и без того невыносимое давление на страдающих островитян до совершенно абсурдных пределов.

Повсюду были жалобы.

Шепотом, но жалобы.

И проклятия.

Оскорбления и проклятия в адрес «свиньи Педрариаса» и «шлюхи Матаморос».

Когда местные жители считали, что говорят с такими же отчаявшимися, как они сами, они не стеснялись обвинять «свинью Педрариаса» во всех несчастьях, приведших их к полному разорению. Многие задавались вопросом, как один человек мог превратить остров, который когда-то считался самым богатым в мире, в царство нищеты.

Неутолимая жадность Севильской торговой палаты, чей единственный интерес заключался в отправке в Севилью все большего количества богатств, чтобы питать огромные комиссии для бесконечного числа некомпетентных бюрократов, нашла в амбициозном Эрнандо Педрариасе олицетворение всех своих недостатков. Теперь казалось, что на Маргарите не осталось ни одного человека, который бы надеялся на лучшее будущее.

Самым распространенным настроением среди жителей было желание оставить все и навсегда перебраться на материк, хотя новости из Куманы тоже были далеко не обнадеживающими.

–Палата, как Бог, вездесуща, – говорили скептики. – И если она не может забрать у тебя жемчуг, она высосет твою кровь.

На протяжении истории человечество иногда могло силой избавляться от самых кровожадных диктаторов и самых жестоких захватчиков, но никогда, за всю ту же историю, оно не могло стряхнуть с себя тихое и неумолимое иго армий бюрократов.

Не существовало героя, который знал бы, как противостоять липкому бюрократическому устройству Торговой палаты Севильи. Даже в маловероятном случае внезапного исчезновения ее представителя в каком-либо месте, его место немедленно занимал новый мрачный заместитель, который еще больше затемнял этот сложный узел, словно волшебная веревка, теряя конец, становилась только прочнее.

После одного барьера появлялся другой, за недоступным чиновником стоял новый, еще менее доступный, после краткого отказа следовало долгое молчание, а за бесконечным молчанием – резкий отказ.

Скрытый внутри дьявольского лабиринта гордиев узел оказался бы гораздо проще, чем сложная система, установленная неуловимой Торговой палатой, которая, казалось, готова была допустить воровство только изнутри. Было широко известно, что в судовых списках, отправленных в Севилью, указывалась лишь четвертая часть настоящего груза золота и драгоценных камней, проходивших таможню для отчета чиновников перед Короной.

Остальные три четверти делились между ними.

Логический результат такого грабежа был налицо: остров Маргарита вскоре опустеет, как когда-то Гаити, который из главного колониального центра Нового Света превратился в полупустынный остров, покинутый большинством жителей из-за невыносимого давления Торговой палаты.

Бывшие богатейшие сахарные плантации, отправлявшие в метрополию тонны ценного «белого золота», заменившего желтое, запасы которого иссякли, обанкротились из-за налогового давления ненасытных пиявок из Торговой палаты Севильи. Вскоре их забросили, оставив плесень разлагать производство, а огромные тростниковые плантации заполонили стада диких свиней.

Однако разрушение сахарного бизнеса породило новую процветающую отрасль. Небольшие группы французских переселенцев, обосновавшихся на западной части острова, быстро обнаружили, что охота на диких свиней и копчение их мяса по методу «букана», как это делали на их родине, дает продукт, ценимый моряками за вкус и долгий срок хранения.

Так появилась новая каста – «буканыры», грубые, грязные и зловонные люди, которые странствовали по острову, убивая свиней и доставляя их мясо в порты, куда приходили все суда Антильских островов. Но Торговая палата, неспособная учиться на своих бесконечных ошибках, решила, что если кораблям нужна копченая свинина, они обязаны покупать дорогую, червивую и жесткую вяленую говядину, импортируемую ею из Севильи. Чтобы устранить конкуренцию, в западную часть острова был направлен отряд под командованием дона Федерико де Толедо с приказом изгнать бедных буканыров.

Долгое и неумолимое преследование привело к тому, что со временем буканьеры решили укрепиться на маленьком и суровом островке Ла-Тортуга, расположенном всего в нескольких милях к северу от Эспаньолы. Оттуда они совершали быстрые рейды на сахарные плантации Доминиканы, после чего возвращались на свой остров, куда теперь приходили корабли для пополнения запасов.

С течением лет укреплённая бухта Ла-Тортуга превратилась в самый богатый, оживлённый и весёлый порт Карибского моря, в то время как некогда процветающий Санто-Доминго постепенно погружался в забвение. Однако это нисколько не беспокоило руководителей торгового дома, так как они твёрдо верили, что Новый Свет настолько обширен, а его богатства так неисчислимы, что не имеет значения, что по их следам земли и города оказывались практически опустошёнными.

Теперь, похоже, очередь дошла до Маргариты, где добыча жемчуга сократилась до угрожающего уровня. Причина крылась не в том, что устрицы стали менее продуктивными, а в очевидной разнице: ленивый африканский раб, работающий "бесплатно", не мог сравниться по производительности с местным ныряльщиком, воспитанным среди рифов, который рассчитывал заработать достаточно, чтобы прокормить свою семью.

Торговая палата Севильи никогда не принимала аксиому о том, что хорошая зарплата часто является отличной инвестицией. Ведь из зарплаты невозможно украсть три четверти без возмущения со стороны работников, из-за чего уныние, апатия и заброшенность давно овладели тихими улочками Ла-Асунсьона, как и остальной частью острова.

Возможно, поэтому в жаркий полдень, когда Себастьян Эредиа и Хусто Фигероа наконец ступили на остров, их встретили лишь пять облезлых собак и стая свиней.

Повсюду царили тишина и покой. Ни одна живая душа не осмеливалась выйти из-за тенистых портиков старинных каменных домов в знойный час, и долгое время они видели только фигуру нищего, дремавшего в тени толстых стен монастыря Святого Франциска.

– Это место похоже на кладбище… – с трудом пролепетал измученный Хусто Фигероа, которому его два единственных зуба мешали говорить нормально. – Оно всегда было таким?

Джакаре Джек покачал головой, вспоминая свой единственный визит в эту оживлённую столицу в сопровождении родителей, когда он считал её самым активным местом во вселенной.

Упадок, казалось, охватил административное сердце острова с той же силой, что и его прибрежные деревни, и житель Маргариты был поражён, увидев, как ошибочная политика немногих сказывалась на благополучии большинства.

– Они сумасшедшие, – пробормотал он, почувствовав, как глухой гнев сжигает его изнутри. – Совсем сумасшедшие!

Они ждали, сидя в тени огромного дерева сейба, которое, казалось, доминировало над всей маленькой площадью, надеясь, что с наступлением вечера город пробудится от своего унылого оцепенения. Но не больше двух десятков людей решились покинуть свои дома, несмотря на свежий ветерок, доносивший с высоких холмов густые ароматы цветов вдоль плодородной долины.

Наконец Себастьян Эредиа подошёл к группе женщин, которые вышли на тротуар с креслами, чтобы вместе вышивать гигантское покрывало.

– Простите… – сказал он как можно вежливее. – Не могли бы вы подсказать, где находится дворец дона Эрнандо Педрариаса?

Они посмотрели на него недружелюбно, и он поспешил добавить:

– Я принёс ему жалобу.

Враждебность исчезла как по волшебству.

– В таком случае тебе придётся встать в очередь, сынок, – улыбнулась самая пожилая из женщин. – Его дворец находится в двух улицах отсюда, рядом с ратушей, но он редко выходит из дома Матаморос, чтобы чёрт её побрал! Пусть её поразит молния!

– А где живёт Матаморос?

– В каменном доме за долиной, на дороге в Такаригуа. Заблудиться невозможно; он окружён лесами и пахнет серой.

Себастьян поблагодарил и вернулся к своему спутнику, хромому «маракучо».

– Найди себе постоялый двор, но, на мой взгляд, безопаснее будет выдать себя за нищего, чтобы не привлекать внимания. И попробуй узнать, сколько солдат охраняют склад Торгового дома у ратуши. Но будь осторожен!

– Не беспокойся, – заверил его Хусто Фигероа. – С моим видом никто и не подумает, что я пират, даже если я вытатуирую череп. Буду ночевать на улице и съем арепу.

– Так будет лучше! – согласился капитан Джек. – Увидимся завтра в это же время.

Он направился по широкой грунтовой дороге к Такаригуа. Немного не доходя до последнего дома, он увидел густой лес, из которого возвышался купол, напоминавший роскошное поместье.

Повсюду царили тишина и покой. Не было видно ни души, а даже далёкий лай собаки не нарушал спокойствие вечернего заката Маргариты. Себастьян решил, что ему хватит полутысячи человек, чтобы разграбить этот полупустой город и захватить все жемчуга и монеты, но сразу отбросил эту мысль, опасаясь неприятного сюрприза в случае нападения.

Никто не мог с уверенностью сказать, сколько вооружённых людей могли внезапно появиться из-за массивных ворот, и особенно сколько солдат могли прибыть при первой же тревоге из Санта-Аны, Хуан-Григо, Такаригуа или Порламара.

Кто бы ни был основателем города Ла-Асунсьон и ни выбрал для него самое труднодоступное место на острове, он, несомненно, хорошо понимал, что враги всегда будут наступать с моря, а любой, кто осмелится на штурм, должен был учитывать, что, совершив нападение, окажется в ловушке. Ведь враг мог устроить засаду на любом повороте дороги, ведущей обратно к побережью.

Себастьян Эредиа прекрасно знал это с тех пор, как в юности ходил с отцом на так называемые «жемчужные удовольствия» в открытом море. На каждом стратегическом участке побережья находилась огромная куча дров, которые часовые поджигали при малейшей опасности. Пираты и корсары всегда были злейшими врагами острова.

Разумеется, за исключением Севильской Торговой палаты.

Возможно, именно благодаря этому остров чувствовал себя в безопасности. Сознание того, что одно только название Торговой палаты внушает достаточно страха, чтобы ни один местный житель не осмелился задуматься о разграблении ее складов, позволило Палате не держать крупный гарнизон в столице, сосредотачиваясь на укреплении прибрежных фортов.

На самом деле испанские власти в Вест-Индии прекрасно понимали, что их обороноспособность против внешних нападений была крайне слабой. Неисследованный Новый Свет представлял собой слишком сложный и огромный мир – слишком большой "пирог" для небольшой страны, которая пыталась одновременно его исследовать, завоевать и удержать.

Пословицы вроде «жадность мешок рвет» и «за двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь» явно не дошли до испанских властей того времени. Они стремительно расширяли свои владения, желая подчинить себе новые земли и обрести новые источники богатства. Однако они не осознавали, что их центр – Антильские острова – давно превратился в их «ахиллесову пяту».

Пираты, корсары, буканьеры и флибустьеры свободно курсировали между Кубой и Портобело, Кампече и Кумана, безнаказанно выбирая жертвы как на суше, так и на море. Испанская эскадра, способная противостоять им, так и не появилась. Единственный мощный флот, который ежегодно вооружался в Севилье, предназначался не для борьбы с врагами, а для доставки колоссальных богатств колоний обратно в метрополию, стараясь избежать нападений грабителей. Никто не заботился о безопасности жителей Нового Света – важна была лишь сохранность их добычи.

За более чем три столетия Испания так и не создала в стратегически важном Карибском регионе мощного постоянного флота. Это объяснялось тем, что чиновники Торговой палаты не получали комиссионных за уничтожение пиратских кораблей. Зато за каждую жемчужину, унцию золота или изумруд, доставленные в Севильскую таможню, они получали свой процент.

К сожалению, история Испании была более известна своими бюрократическими пороками, чем человеческими достоинствами. Однако именно в те три несчастных века коррупция государственных служащих уничтожила в тишине и позоре мечты о славе.

То, что великие люди создавали, ничтожные разрушали. Остров Маргарита не стал исключением из этого горького правила.

Задумавшись о том, как несчастно быть рожденным в стране, которая могла быть одновременно великой и жалкой, Себастьян сел на камень, делая вид, что отдыхает после долгого и изнурительного похода. Он внимательно осмотрелся, пытаясь оценить шансы своих людей достичь далекого берега в случае нападения на город.

Когда начало темнеть, он понял, что идея грабежа Ла-Асунсьона была бы безумием. Съев без аппетита немного сыра с галетами и запив вином, он отправился в лес, чтобы прилечь и отдохнуть, осознавая, что ему нужен сон, а не размышления.

На рассвете, когда первые лучи солнца начали озарять побережье Пампатара, Себастьян уже тихо скользил сквозь густой лес. Он забрался на раскидистый дуб, который возвышался над высоким забором огромного поместья, достал из сумки золотой подзорный трубу капитана и направил ее на запертую входную дверь.

На небольшой башенке он заметил дремлющего часового, а вскоре из боковой двери вышел полный мужчина, похожий на повара, и долго справлял нужду на густой кустарник с цветами.

Но не прошло и нескольких минут, как грубый голос раздался прямо под ним:

– Спускайся!

Себастьян взглянул вниз и почувствовал странное ощущение, что этот человек больше не был мрачным и отстраненным. Его ясные глаза светились по-новому, а на губах играла насмешливая улыбка.

Себастьян спрыгнул на землю. Они обнялись, затем он отстранился, чтобы изучить мужчину, и понял, что тот больше напоминал того, кто в свое время водил его искать жемчуг в Хуан-Григо, чем того, кто точил мачете в Жакаре.

– Что с тобой? – спросил он. – Ты как будто другой человек!

– Я действительно другой! – весело ответил Мигель Эредиа Хименес. – Особенно теперь, когда ты здесь. – Он шутливо ущипнул Себастьяна за щеку. – Хотя ты задержался дольше, чем я ожидал.

– Судя по всему, меня ждут везде, – посетовал Себастьян. – Неужели мои передвижения настолько очевидны?

– Нет, – успокоил его отец, обняв за плечи. – Но когда я услышал, что твой корабль бросил якорь у Порламара, я был уверен, что ты придешь. Я ждал тебя несколько недель.

– И что произошло за это время, что ты так изменился?

Отец схватил его за предплечье и повел по тропинке, идущей вдоль высокого забора.

– Скоро узнаешь! – пообещал он. – А теперь расскажи о себе. Ты все еще капитан пиратов?

– До позавчерашнего дня – да, – ответил Себастьян с юмором. – Но, как известно, в этой профессии может случиться все, что угодно.

– Какая жалость! – воскликнул Мигель Эредиа. – Я всегда надеялся, что в последний момент ты передумаешь. Входи! Мы на месте.

Они остановились у небольшого строения, похожего на сарай или пастуший домик. Он находился на краю леса, посреди холма, с которого открывался вид на плодородную долину.

Маргаритянин бросил долгий взгляд на убогое и зловонное место и спросил с печалью:

– Здесь ты живешь?

– Временно. Скоро мы уедем. – Его отец усмехнулся с долей иронии, подмигнув ему. – На твой корабль, если его у тебя ещё не отняли.

Это был совсем другой человек, без сомнения: совершенно иной, даже помолодевший, как если бы месяцы, проведённые на острове, вернули его к лучшим годам жизни.

Себастьян слегка кивнул в сторону старого дома и спросил:

– Что ты узнал?

– Я же говорил, что скоро узнаешь.

– Почему не сейчас? – нетерпеливо воскликнул Жакаре Джек. – Почему такая тайна?

– Это не тайна, – уклонился отец от прямого ответа. – Просто не хочу об этом говорить. Ты голоден?

Он открыл старый сундук, доверху наполненный сыром и колбасами, и, видимо, твёрдо решив ничего не объяснять, заставил своего всё более озадаченного сына молча есть. Вдруг раздались осторожные удары в покосившуюся дверь, она открылась, и в проёме появилась миниатюрная фигура бойкой девушки с огромными голубыми глазами.

Сердце Себастьяна пропустило удар.

– Господи… – выдохнул он, прерывающимся голосом. – Это ты…?

Новоприбывшая не дала ему договорить, бросившись к нему в объятия. Они долго стояли, крепко обнявшись и снова и снова целуя друг друга под улыбающимся взглядом отца, который заметил:

– Теперь понимаешь? Это и был мой главный сюрприз.

После новых поцелуев, объятий и долгих взглядов, в которых брат и сестра будто пытались узнать друг друга или убедиться, что действительно встретились после стольких лет, Селеста с неподражаемым чувством юмора и смелостью, не характерной для её возраста и пола, начала рассказывать, как однажды отец нашёл её, когда она ехала верхом неподалёку от дома, и как решил спрятать её в этой убогой хижине в ожидании появления брата.

– А если бы я не приехал? – спросил Себастьян.

– Мы знали, что ты приедешь! – уверенно ответила девушка. – Мы были уверены, так же, как я никогда не теряла надежду, хотя признаю, были горькие моменты. – Она взяла лицо брата в руки и поцеловала его в щёку. – Какой ты красивый, Боже! Ты всё ещё самый красивый брат на свете.

– А ты самая обнимающая сестра.

– Я целуюсь впервые за много лет! – Селеста сделала горькую паузу. – И меня тоже никто не целовал…

– Как ты жила всё это время? – спросил он.

Девушка, жизнерадостная и оптимистичная, с такой энергией, что казалось, ничто не сможет её сломить, пожала плечами, словно говоря, что это не важно.

– Что тут рассказывать? – ответила она безразлично. – Сначала я плакала, как сумасшедшая, но потом поняла, что слезы не вернут вас, и решила быть сильной. Потом мне дали наставника, доброго старого священника, который помог пережить самые тяжёлые моменты. Когда капитан Менданья пришёл и рассказал, что ты торгуешь с островитянами, я надеялась, что ты скоро приедешь за мной. – Она шутливо ущипнула его за нос. – Но прошли годы!

– Я не мог, – напомнил брат. – Мы жили на пиратском корабле.

– Знаю, – улыбнулась она. – Папа рассказал. Я ненавижу, что ты стал его капитаном, но если это помогло нам встретиться, слава Богу… Когда мы уезжаем?

– Ты хочешь оставить всё здесь и пойти с нами? – удивился маргаритянин.

– Конечно! – быстро и уверенно ответила она. – И чем скорее, тем лучше, потому что Эрнандо решил меня соблазнить, и мне всё сложнее его избегать.

– Я убью его, – сказал капитан Джек с таким спокойствием, что это удивило сестру. Она положила руку ему на предплечье и с презрением прошептала:

– Забудь. Он того не стоит.

– Забудь после всего, что он нам сделал?

Селеста заметила отрешённое выражение лица отца, который явно хотел остаться в стороне от неприятного разговора, и повернулась к брату.

– Все знают, что большая часть вины лежит на маме, – сказала она. – Её уже накажет жизнь: она потеряла семью, скоро потеряет дом и привилегии. Эрнандо давно её не терпит. Если он её ещё не выгнал, то только потому, что надеется, что она убедит меня принять его ухаживания.

– Даже так, – ответил Себастьян, – я не смогу спать спокойно, если оставлю его в живых.

– Убив его, ты ничего не добьёшься. Это может стоить тебе жизни, и тогда все мы потеряем ещё больше, – рассудительно заметила девушка. – Он знает, что многие хотят убить его, поэтому забрал большую часть гарнизона в Куману: даже там он не чувствует себя в безопасности.

– Зачем он поехал в Куману? – спросил отец.

– Его вызвал губернатор. Говорят, группа беглых рабов поселилась в джунглях Ориноко, и некоторые утверждают, что они принадлежат ему.

– Конечно, принадлежат! – воскликнул Себастьян. – Я сам их освободил. Теперь понятно, почему мне казалось, что Ла-Асунсьон осталась без охраны. Необычно видеть так мало солдат на улицах.

–Никто бы не осмелился напасть на Асунсьон.

–Даже в такое время, когда в складах Дома, должно быть, хранится целое состояние в жемчуге…?

–В этом году на складах почти нет жемчуга, – тут же ответила Селесте с явным умыслом, из-за чего ее брат покосился на нее с легким замешательством и спросил:

–Что ты хочешь этим сказать? Флот уже прибыл?

–Еще нет, – с улыбкой ответила она, словно скрывая какой-то забавный секрет. – Но когда Эрнандо начал волноваться из-за слухов, что пиратский корабль курсирует у побережья, я намекнула ему, что будет куда безопаснее спрятать лучшие жемчужины дома.

–Не могу в это поверить! – воскликнул пораженный Себастьян. – Здесь? В этом доме?

–Именно! Меня не составило труда убедить его, что никто не догадается искать их в маленькой бочке, спрятанной внутри огромной бочки с амонтильядо в погребе. – Она лукаво улыбнулась. – И они до сих пор там, ждут, пока кто-нибудь их заберет.

Ее отец, наконец, осознал, о чем идет речь, и строго посмотрел на нее, словно укоряя:

–Неужели ты подумала о том, чтобы присвоить их себе? – спросил он. Ответ прозвучал быстро, дерзко и непринужденно, в точности отражая ошеломляющую самоуверенность, которая всегда отличала девочку, чьи привычки, казалось, совсем не изменились с годами.

–Разумеется! – воскликнула она, комично взмахнув своими длинными темными волосами. – Я уже давно думаю об этом, и учти, если эти жемчужины пропадут, потому что Эрнандо вынес их из складов, нарушив все правила Дома, именно Дом займется тем, чтобы наказать его, посадив в самую глубокую темницу до конца жизни. – Она подмигнула и добавила: – Я знаю их методы!

–Да будет благословен Господь! – воскликнул явно убитый горем Мигель Эредиа Хименес, хватаясь за голову. – Теперь оказывается, что у меня не только сын-пират, но и дочь-воровка. Куда катится мир?

–Я не считаю себя воровкой, отец, – возразила его дочь легкомысленным тоном. – Эти жемчужины – плод труда сотен людей, которых эти свиньи из Дома Контракта бесстыдно эксплуатируют. И я уверена, что сумею распорядиться ими куда лучше. – Она подошла к нему и с глубоким чувством поцеловала его в щеку. – Считай это компенсацией за потерянные годы.

–Но…!

–Никаких «но»! – тут же прервал его Себастьян. – Я собирался захватить столицу и завладеть ими, потому что уже несколько месяцев не могу заплатить своей команде, но теперь всё упростилось… – Он повернулся к сестре и спросил: – Сколько их там?

–Чуть больше двух тысяч, но они великолепны.

–И у тебя есть план, как их вынести из дома?

–Точно так же, как они сюда попали, – ответила девушка, пожав плечами, будто это был самый очевидный ответ в мире. – В карете.

–В самой карете делегата Дома Контракта Севильи? – переспросил отец, всё больше поражаясь. – Не могу в это поверить!

–Это лучший способ, – спокойно ответила Селесте, используя свой привычный беспечный тон, который заставлял любые абсурдные вещи казаться естественными. – Почти каждый день я езжу на раннюю мессу в монастырь францисканцев в этой карете. Как только захочу, заберу их с собой.

–А твоя мать не сопровождает тебя?

–Раньше сопровождала, но после того как одна старуха оскорбила её и плюнула, больше не ездит.

–Мне начинает казаться, что она слишком дорого платит за то, что сделала, – тихо заметил Мигель Эредиа.

Его дочь мягко покачала головой и сказала:

–Для неё это не слишком дорого. Для мамы возможность вставать поздно, есть всё, что ей хочется, шить дорогие платья и держать много слуг стоит любых затрат.

–Раньше она была другой.

–Может, всегда была такой, но никто не дал ей возможности это показать. Больше всего ей нравится командовать и чтобы её сразу же слушались.

–Ты её ненавидишь?

Селесте обернулась к брату, который задал вопрос, и с легкой улыбкой покачала головой.

–Когда-то я её ненавидела за причинённую боль и за то, что меня отвращало видеть, как она ведёт себя, словно собака, чтобы удерживать Эрнандо рядом. Но это прошло. Теперь я просто её жалею, потому что она осознала, что её мир рушится, и знает, что я – её последняя надежда. – Она покачала головой, словно ей было трудно признать правду. – Я, которая все эти годы была её ночным кошмаром, напоминанием о её поступках, теперь её единственная опора. Вот такие дела!

–Давайте прекратим говорить о ней, – сказал отец, давая понять, что тема закрыта. – Это ни к чему не приведёт и только будет терзать нас воспоминаниями, которые стоит забыть навсегда. – Он протянул руки и взял их ладони. – Теперь мы вместе и останемся вместе, с жемчугом или без него.

–С жемчугом! – поправила его дочь. – Или я его заберу, или съем, но оставить его не оставлю.

–Хорошо, с жемчугом…

– Отлично! – произнес Себастьян. – В таком случае лучше всего, чтобы ты пока оставалась здесь, чтобы никто не смог узнать тебя в Ла-Асунсьоне. – Он повернулся к своей сестре: – В субботу вечером корабль должен забрать меня на пляже Мансаньо, так что это будет идеальный день, чтобы ты решила пойти на мессу.

– Это будет лучшая месса в моей жизни! – рассмеялась она. – Боже! – воскликнула она. – Годы вынашивала месть, но никогда не могла представить, что она окажется такой идеальной. Какая у него будет физиономия, когда он поймет, что невинный голубок, которого он хотел ощипать, улетел, оставив его самого без перьев! А что он скажет, когда губернатор вызовет его обратно в Куману, чтобы спросить за жемчуг!

– Ты уверена, что его посадят?

– На всю жизнь! И чудом будет, если его не повесят. Компания очень строга, когда речь идет о ее интересах. Делегат может красть сколько угодно, но не может позволить, чтобы обокрали его. – Она снова взяла лицо брата в свои руки, чтобы снова чмокнуть его. – Я тебя обожаю! – воскликнула она.

Через час она заметила, что должна вернуться, пока мать не начала задавать неудобные вопросы, а вскоре Себастьян попрощался с отцом и неспешно отправился обратно в город.

Идя по пыльной дороге, по которой вчера он прошел с совсем другим настроением, он не мог перестать испытывать радость от того, как круто изменилась его жизнь за такое короткое время. Ведь когда он направлялся к особняку, его терзала тревога перед встречей с матерью. Но еще больше его пугала мысль о том, какой могла стать та девочка, которую он в последний раз видел, когда она с трудом карабкалась в карету.

Годы разлуки, роскошь и чужое влияние могли сделать из Селесты надменную девушку, которая не захочет больше знать ни о безумном отце, ни о брате, за чью голову назначена награда. Но вот странное дело: по какой-то необъяснимой причине она все так же оставалась нежной, сумасбродной и привязчивой девчонкой, которая не отходила от него ни на шаг, как будто время прошло мимо нее, не оставив следа.

Ее жизнерадостная, спонтанная и в какой-то степени безрассудная натура, казалось, сотворила удивительное чудо и с их отцом. Казалось, что одно лишь возвращение дочери компенсировало несчастному Мигелю Эредии все его страдания, разгоняя, как благодатный северный ветер, черных призраков, которые почти свели его в бездну мрака и безумия.

Размышляя об этом, Себастьян внезапно вспомнил старую песню, которую пели «жуанетеры», взбираясь на самые высокие снасти корабля. Она рассказывала о дне, когда мужчины, потерявшиеся в море, вернутся в порт и обнаружат, что за годы их отсутствия ничего не изменилось. Ему показалось, что автор этой грустной баллады был в чем-то провидцем, предсказавшим, как два человека, потерявшиеся в бурном океане воспоминаний, внезапно найдут безопасный причал, где горести прошлого превращаются, словно по волшебству, в сладкую реальность.

Возможно, именно поэтому, когда вскоре он проходил мимо двери небольшой часовни на окраине города, молодой капитан Жакаре Джек впервые в жизни почувствовал непреодолимую потребность поблагодарить Бога за что-то. Не раздумывая, он вошел в уединенную и тихую капеллу.

Первое, что привлекло его внимание, когда он сел на грубую скамью, – это огромный и изъеденный молью образ Девы Марии с Младенцем на руках, который сразу напомнил ему мать, кормившую грудью Селесту. Эта тревожная картина заставила его задуматься: как существо, которое он всегда считал эфирным и ангельским, могло превратиться в женщину, способную развратить собственную дочь, лишь бы продолжать вставать к полудню и держать восемь слуг.

За час, проведенный на жёсткой скамье в крошечной часовне на окраине Ла-Асунсьон, уроженец Маргариты успел углубиться в свои мысли и чувства больше, чем за всю свою жизнь. Несомненно, это было связано с радостью от встречи с сестрой, настолько сильной, что он даже не мог ненавидеть свою мать.

Наконец он пристально посмотрел на образ Девы Марии и прошептал, словно это была сама Эмилиана Матаморос и она могла его услышать:

– Уйди из моей головы. Уйди и не возвращайся, чтобы я не вспоминал тебя ни с хорошей, ни с плохой стороны. Я не хочу думать о матери, которую любил, о ненавистной женщине, которую презирал, или о жалкой старухе, в которую ты превращаешься. – Он взглянул на образ почти вызывающе. – Я не хочу знать, что ты бродишь по портам, пытаясь продать остатки своей красоты, вспоминая, что у тебя были муж и двое детей, которые тебя обожали. Прошу, – повторил он, – уйди из моей головы раз и навсегда.

– Могу я чем-то помочь, сын мой?

Он поднял глаза на худого старика, который возник за его спиной словно из ниоткуда, и отрицательно покачал головой.

– Нет, спасибо, отец, – ответил он. – Я просто немного молился.

– Немного? – повторил подошедший с добродушной усмешкой. – Я давно заметил, как ты вошёл, и это странно: молодёжь твоего возраста редко проводит столько времени в Доме Господнем. – Он наклонился, чтобы обнюхать его одежду, как охотничий пёс, и почти сразу добавил: – Теперь понятно: ты моряк и редко бываешь в церкви, так?

– Как вы узнали, что я моряк?

– По запаху смолы. В молодости я был капелланом флота, и тогда мог по запаху определить, чем занимается каждый на корабле. Например, от грот-мачтовых матросов пахнет парусиной, от плотников – смолой, от коков – рыбой, а от юнг – трюмом.

– А от священников?

– Если плохие, то вином. Если хорошие – хлебом. – Сморщенный старичок широко улыбнулся. – Ах, как я скучаю по тем временам! – воскликнул он. – Здесь большинство людей пахнет навозом. – Он снова внимательно посмотрел на собеседника. – Не хочешь ли исповедаться? Это часто проясняет мысли.

– Благодарю, отец, – искренне ответил тот. – Но, думаю, сегодня мои мысли ясны как никогда, и, вероятно, единственное, чего я добьюсь, – это запутаю вас.

Старик широко взмахнул рукой, указывая на грубые стены вокруг.

– Тебе это помогло? – спросил он.

– Очень, – признался уроженец Маргариты.

– Благословен Бог! – воскликнул старик, явно сбитый с толку. – Да простит меня Господь, но, видимо, я плохой священник: мой дух возвышается тем сильнее, чем больше церковь, в которой я нахожусь. В соборе Бургоса моя душа поднималась к колокольне, но в таком месте, как это, она обычно остаётся на земле.

Растерянный капитан Жакаре Джек оглядел его с ног до головы, с заметным недоверием.

– Вы точно священник? – наконец спросил он.

– Если ты тоже сомневаешься, нас уже двое, – весело ответил старик, хотя тут же сменил тон и добавил: – Да, сын мой, да! Сколько себя помню, я священник и не жалею об этом. Просто твой запах навеял мне ностальгию. Когда проводишь мессу на палубе галеона с девяноста пушками, даже собор Бургоса кажется смешным.

X

С первыми проблесками рассвета карета его превосходительства дона Эрнандо Педрариаса покинула молчаливый особняк, миновала массивные ворота высокого каменного забора и направилась к дремлющему городу Ла-Асунсьон. Но, не успев выйти из густого леса на открытые просторы плодородной долины, трое вооруженных мужчин внезапно выскочили из кустов и наставили тяжелые пистолеты на старого кучера, который чуть не свалился с козел и не разбил себе голову.

Они заставили его снять яркую униформу, привязали к дереву так, чтобы он смог освободиться не раньше чем через несколько часов, а перед тем как продолжить путь, Селесте подошла к нему и искренне поцеловала в щеку.

– Прости, Хервасио, – сказала она. – Но так будет лучше для всех.

С комическим жестом она засунула под его длинные грязные красные кальсоны мешочек с монетами и добавила:

– За неудобства.

– Вы уверены в том, что делаете, сеньорита? – с явной горечью спросил старик. – Дон Эрнандо будет преследовать вас до конца света.

– Мир очень большой! – ответила она, нежно погладив его по волосам. – Очень большой! Не волнуйтесь. Теперь у меня есть, кому меня защитить.

Ему вставили кляп, и вскоре они отправились дальше, с Хусто Фигероа на козлах, одетым в униформу кучера, и Себастьяном и Мигелем Эредиа, сидевшими напротив улыбающейся девушки, которая выглядела такой же взволнованной и счастливой, как подросток в день своего первого выхода в свет.

Через некоторое время она извлекла из-под своего сиденья тяжелый сундук, который торжественно открыла, показывая, что он почти переполнен великолепными жемчужинами самых разных оттенков.

– Лучшее за этот год! – воскликнула она, беря в пальцы огромный почти черный экземпляр в форме груши. – Посмотрите на это! – добавила она. – Даже королева отдала бы за нее палец.

– Оставь себе! – сразу предложил ей брат. – Повесь на шею, чтобы напоминала тебе день, когда ты стала вне закона. – Он кивнул в сторону густого леса, который они только что оставили позади. – Этот Хервасио прав, – добавил он с тоном, который ясно давал понять Её обеспокоенность… Дом не потерпит, чтобы мы грабили его безнаказанно.

Ты уже годами это делаешь, – заметила она с очаровательной гримаской, одновременно пряча чёрную жемчужину в декольте. —Она остаётся у меня!

И что они могут сделать? —вме-шался Мигель Эредиа, его скептицизм был очевиден по тону. —Когда они узнают, нас уже не будет рядом.

Никогда нельзя знать наверняка,

отвечала его дочь с некоторой зага-дочностью. —Можешь быть уверен: с Эрнандо всегда всё непредсказу-емо. Я его не боюсь, но бдительность терять не стоит.

Когда они подъехали к первым домам города, карета, достигнув перекрёстка у крошечной часовни, свернула на дорогу, ведущую к Санта-Ане. Немного позже, в самом сердце долины, крестьяне начали бросать камни им вслед, выкрикивая оскорбления, и тут же убегали.

И неудивительно: роскошная карета с претенциозными гербами на дверях и тяжёлыми шторами из парчи на окнах была для большинства жителей

Маргариты символом тирании.

По горькому опыту они знали, что увидеть её за пределами Асунсьона предвещает беду. «Бурные чёрные кони дона Эрнандо Педрариаса Готарредоны редко покидали столицу без важной миссии, которая почти всегда сводилась к усилению гнёта непомерных налогов.

Для местных жителей появление такой кареты было подобно появле-нию гиен, привлечённых запахом падали. Многие готовы были пожертвовать годами своей жизни, чтобы хоть раз выстрелить в несчастных животных, даже осознавая, что те не виноваты в происходящем. К середине дня эти же кони, уже измотанные, пересекли Санта-Ану и направились к Арикагуа. Золотая карета представителя Севильской торговой палаты была лучшим пропуском для передвижения по острову Маргарита без препятствий. Именно тогда Селеста Эредиа оглядела роскошную обивку и шёпотом произ-несла:

–Я бы с удовольствием её сожгла.

Её брат посмотрел на неё без особого удивления и спокойно ответил:

Подожди, пока мы доберёмся до Мансанильо.

Ты позволишь мне это сделать?

Разумеется!

До конца пути девушка не произнесла ни слова. Она закрыла глаза не для того, чтобы отдохнуть от тряски, а чтобы заранее насладиться глубоким удовлетворением, которое она испытает наблюдая как ненавистная. карета превращается в пепел.

Для остальных жителей острова эта карета символизировала тиранию, но для Селесты Эредиа она олицетворяла ещё и порок.

Именно здесь, среди её тесных, обитых ярко-красной тканью стен, она впервые заметила – ещё даже не считая себя взрослой женщиной

– похотливые взгляды страстного любовника своей матери. Именно здесь, вдали от её глаз, дон Эрнандо Педрариас начал своё долгое и извращенное сексуальное домогательство.

По какой-то странной причине, которую Селеста никогда не могла понять, удушающая теснота кареты и её постоянная тряска, казалось, особенно возбуждали представителя

Торговой палаты. Незаметно для окружающих он перешел от наводящих на мысль взглядов к плохо скрываемым попыткам сближения, а затем и к отвратительным играм.

Эротическое влечение, в котором, пожалуй, можно было утверждать, что его главный интерес заключался не в естественном стремлении физически обладать девушкой, а скорее в болезненном удовольствии смутить её.

На самом деле дон Эрнандо Педрариас Готарредона прекрасно осознавал, что, как бы высок ни был его ранг, Святая Инквизиция – единственная инстанция, которой он действительно боялся, – не замедлит сурово осудить его, если он позволит себе ужасную мысль злоупотребить несовершеннолетней, доверенной ему судом. Поэтому он решил избрать извилистый путь: пытаться возбудить её настолько, чтобы в тот день, когда он посчитает её полностью зрелой, она пала в его объятия с той же лёгкостью, с какой когда-то это сделала её мать.

– Что ты думаешь, когда слышишь, как она кричит посреди ночи? – неожиданно спросил он жарким полуднем, когда они вместе ехали в Порламар. – Тебе не любопытно?

– В полночь я сплю, – сухо ответила невозмутимая девчонка.

– Нет! – возразил дон Эрнандо с насмешливым тоном. – Я знаю, что ты не спишь. Я знаю, что ты слушаешь, и представляю, как, услышав её, ты начинаешь ласкать себя там, где тебе приятнее всего. – Он посмотрел ей прямо в глаза и, понизив голос, спросил: – Тебе нравится себя ласкать?

Он не получил ничего, кроме молчаливого взгляда презрения, заставившего его неловко рассмеяться.

– О, давай же! – воскликнул он. – Не прикидывайся невинной! Я знаю, что в твоём возрасте девушки развлекаются в одиночестве, и это логично. Но я могу тебе гарантировать, что это гораздо лучше, когда кто-то наблюдает.

Селесте не произнесла ни слова, что только подстегнуло её опекуна продолжить в том же духе. Сделав вид, что наблюдает за чем-то за окном, он добавил после короткой паузы:

– Тебе не стоит стыдиться, потому что таким образом, в тот день, когда тебя будет ласкать мужчина, ты сможешь наслаждаться этим ещё больше. – Он бросил многозначительный взгляд на свою промежность. – Почему бы тебе не показать мне, как ты это делаешь? – прошептал он. – Давай, подними юбку!

– Ты свинья, – спокойно ответила Селесте.

Дон Эрнандо слегка наклонился, чтобы дать ей пощёчину, не намереваясь причинить боль.

– Ну что за манеры? – воскликнул он с притворным возмущением. – Разве так можно говорить, когда я всего лишь пытаюсь быть понимающим? Я не собираюсь тебя трогать. Я лишь хочу, чтобы ты вела себя так, как если бы была одна.

В ответ дерзкая девчонка усмехнулась и наклонилась, чтобы издать громкий звук, похожий на пук.

– Это то, что я делаю, когда остаюсь одна, – сказала она.

– Глупая дерзкая девчонка! – яростно выкрикнул он. – Если бы не я, ты бы уже давно попрошайничала на улицах и, вероятно, торговала бы собой, как все из твоего окружения. Я дал тебе дворец, платья, слуг и даже учителя, который научил тебя всему, что ты знаешь, а ты так мне отплачиваешь?

– Моя мать уже заплатила за меня, – сухо ответила Селесте.

– Да уж, то, что она теперь платит, многого не стоит, – заметил её собеседник. – Так что начинай думать о том, чтобы изменить своё поведение или свою жизнь, потому что я давно устал кормить паразитов. – Он сделал лёгкий жест в сторону улицы. – И я гарантирую, что жизнь там непростая.

После этой неприятной сцены давление со стороны дона Эрнандо усилилось до такой степени, что Селесте стала избегать поездок с ним в карете, даже если это было короткое расстояние до близкого монастыря францисканцев в Асунсьоне.

В доме, возможно из-за присутствия Эмилианы или страха перед комментариями слуг, которые, казалось, шпионили за каждым его словом и жестом, дон Эрнандо старался не заходить слишком далеко в своих притязаниях. Но девушка была уверена, что именно её мать облегчала ему путь.

В одну из ночей, когда дела в главной спальне, похоже, шли неважно, потому что всё, что пыталась сделать Эмилиана, чтобы возбудить мужчину, ради которого она оставила мужа, оказалось бесполезным, она разбудила свою дочь и открыто заявила то, что было очевидным секретом в огромном доме и даже на острове.

– Всё заканчивается, дочь, – пробормотала она с отчаянием. – Или ты придумаешь, как заставить Эрнандо жениться на тебе, или мы меняемся спальнями. Иначе нас ждёт улица. – Она посмотрелась в большое зеркало на комоде; видела перед собой толстую, потную, растрёпанную женщину с размазанным макияжем и качала головой, признавая своё поражение. – Я слишком стара, чтобы продолжать бороться! – сказала она хрипло. – Теперь твоя очередь.

– Я не выбирала эту жизнь, – спокойно ответила Селесте. – И ты знаешь, что я предпочла бы остаться в Хуан-Гриего.

– Ты не знаешь, о чём говоришь! – с явной злостью отозвалась мать. – Если ты так говоришь, то только потому, что не успела понять, что такое нищета. Я целыми днями мыла полы или вскрывала устриц, пока мои руки не начинали кровоточить. Я пахла рыбой, у меня не было даже одного платья, чтобы переодеться, и мне приходилось стирать его ночью, чтобы надеть чистым утром. Часто оно даже не успевало высохнуть.

– Не думаю, что это хуже, чем терпеть похоти свиньи, – спокойно возразила её дочь. – Он относится к тебе, как к мусору, годному только для постели, и, видимо, даже для этого ты ему уже не подходишь.

– Раньше подходила, – признала мать с явным смирением. – Было время, когда Эрнандо меня обожал…

– Да, я помню, как он целовал тебя в грудь и смеялся, засовывая руку под твою юбку, даже если рядом были люди. – Она пожала плечами. – Но это было давно.

– Мужчины такие.

– Папа таким не был.

–А откуда ты это знаешь? —притворно рассердилась растрёпанная толстуха. – Может, он и не был тогда таким, но в итоге всё равно бы стал. – Она наклонилась над своей дочерью и почти с яростью прошипела: – Пользуйся своей молодостью и не повторяй мою ошибку – не выходи замуж за нищего. Если будешь умной, получишь всё, что захочешь. Я знаю, как угодить Эрнандо!

–Всё ясно как день, – ответила девушка с явной иронией. – Ты знаешь, что делать, но умоляешь меня лечь с ним в постель, чтобы он нас не выгнал. – Она покачала головой с сожалением. – А что будет, когда он устанет и от меня? Думаешь, он станет более великодушным?

–Он нас не выгонит, если ты забеременеешь, – уверенно заявила Эмилиана. – Я ошиблась, не подарив ему ребёнка, но он стареет и понимает, что ему нужна наследственность, иначе всё, чего он добился, пропадёт.

–Слушай, – ответила умная девчонка с серьёзностью, не свойственной её годам, – прежде чем рожать ребёнка от любовника моей матери, я лучше пойду в пансионат при борделе в Порламаре. Там самое худшее, что может случиться, – это забеременеть от моряка или солдата, но никогда от такого негодяя.

Несмотря на решительный ответ, Селесте Эредия всегда знала, что этим вечером она не закрыла болезненный вопрос, ведь ни её мать, ни дон Эрнандо Педрариас не собирались смириться с её решением. Оба прекрасно знали, чего хотят: Эмилиана – продолжать чувствовать себя «госпожой» роскошного дворца с дюжиной слуг, а он – быть первым мужчиной, который насладится очаровательным существом, которое он видел, как медленно превращается в женщину, и которое, по его собственным словам, сейчас находилось «в своём идеальном возрасте».

И хотя в то время у девушки был только твёрдый настрой не поддаваться ни при каких обстоятельствах, результат противостояния был налицо: теперь Селесте занимала место, которое дон Эрнандо Педрариас занимал в тот день, когда попросил её мастурбировать в его присутствии. Она улыбалась, представляя выражение лица делегата Севильской торговой палаты, узнавшего, что его обожаемая карета превратилась в кучу пепла.

Она открыла глаза, чтобы убедиться, что её отец и брат всё ещё рядом, и, заметив её улыбающееся лицо, Мигель Эредия Хименес не мог не спросить удивлённо:

–Почему ты улыбаешься, как кот, только что съевший мышь?

–Потому что я её съела, и никогда не чувствовала себя такой счастливой, – весело ответила она. – Куда мы теперь?

–Туда, куда нас унесёт ветер, – незамедлительно ответил её брат.

–Мне нравится это место, – призналась она с привычной радостной улыбкой. – Я там никогда не была. Оно красивое?

–Самое красивое на свете.

–Откуда ты знаешь?

–Потому что был там сто раз, – ответил Себастьян. – Это судьба каждого уважающего себя пирата: дойти туда, куда ведёт ветер, развернуться и начать новое плавание туда, куда ведёт ветер.

–Ты сумасшедший, но мне это нравится! – воскликнула она, доставая из большой дорожной сумки толстую книгу в тёмном кожаном переплёте. – А что насчёт безумцев, читал?

Тот взял том и с любопытством разглядел его, выражая удивление:

–«Дон Кихот Ламанский». Нет, не читал. О чём он?

–О другом безумце, но он бродит по миру, принимая мельницы за великанов и пытаясь исправить жизни других, хотя его собственная жизнь самая запутанная. Говорят, в Испании эта книга пользуется невероятным успехом.

–Успех история безумца? – удивился её отец и, заметив её решительный кивок, добавил с улыбкой: – В таком случае, думаю, напишу свою.

–Ты не сумасшедший, – укорила его Селесте.

–Спроси своего брата! – Он повернулся к Себастьяну. – Был я или нет?

Тот с нежностью похлопал его по колену:

–Иногда затяжное страдание можно спутать с безумием, но даже если это так, в твоём случае оно уже прошло.

–Надеюсь…

Наступила ночь. Дорога становилась всё уже по мере удаления от столицы, и когда они миновали тропу, ведущую к Арикагуа – едва заселённой деревне рыбаков, – Себастьяну пришлось зажечь факел и вести измотанных животных за уздцы. Те, казалось, вот-вот падут на каждом шагу.

Трижды они едва не заблудились, но после изнурительного пути наконец достигли небольшой бухты. Открепив упряжь с измождённых животных, которые тут же рухнули на песок, молодой капитан Жакаре Джек обернулся к отцу, который, казалось, пытался взглядом пробить тьму, и заметил:

–Теперь остаётся только надеяться, что меня не предали.

– Кто мог это сделать?

– Кроме Лукаса Кастаньо, кто угодно, – был уверенный ответ. – Этот корабль – лакомый кусочек.

Он подошел к Селесте, которая, казалось, наслаждалась тем, как, приподняв юбки, позволяла мягким волнам омывать свои ноги, и с нежностью спросил:

– Разве тебя не пугает мысль о плавании на пиратском корабле?

– Если ты капитан? – переспросила она. – Нисколько!

– А вот меня пугает, – признался её брат. – Я до сих пор не знаю, как эта шайка грубиянов отреагирует, узнав, что на борту девушка.

– Не переживай! – успокоила его она. – Если я ещё до двенадцати лет смогла избавиться от Эрнандо Педрариаса, то теперь уж точно сумею защитить себя от кого угодно. Я не доставлю тебе хлопот.

– Сомневаюсь.

Такие же сомнения выразил Лукас Кастаньо, когда два часа спустя ступил на пляж и столкнулся с любопытным зрелищем: позолоченной каретой, двумя измученными лошадьми, тремя мужчинами, радостно демонстрировавшими сундук, переполненный жемчугом, и прелестной бойкой девушкой, которая вполне могла показаться тем, кто решил устроить пикник на природе.

– Как тебе это вообще пришло в голову? – ужаснулся он, впервые обратившись к своему капитану. – На борту "Жакаре" никогда не было женщин! Они приносят несчастья.

– Это не просто женщина, – заметил капитан Джек. – Это моя сестра.

– Все женщины – чьи-то сестры, но это не мешает им приносить несчастья. Где ты собираешься её высадить?

– Пока не думал.

– Ну, лучше подумай, потому что это первое, что захотят узнать люди, – предупредил панамец. – На борту полно суеверий. – Он фыркнул. – А теперь лучше отправляться, потому что здесь мы в опасности.

Они уже собирались подняться на борт, когда Селеста схватила факел и, кивком головы указав на карету, колёса которой уже начинало облизывать море, сказала:

– Помни своё обещание!

– Если тебе это доставляет удовольствие…

– Ты даже не представляешь, как!

Она неторопливо подошла к экипажу и осторожно поднесла огонь к его бокам, пока пламя не начало подниматься так высоко, что стало ясно – его уже ничто не остановит.

Затем она поднялась на судно и устроилась на корме, повернув лицо к огромному костру, отражавшемуся в спокойной бухте, в то время как чёрные лошади, медленно поднявшись на ноги, метались туда-сюда, испуганно ржали или, возможно, радовались, осознав, что им больше никогда не придётся тащить по пыльным и каменистым дорогам тяжёлую конструкцию, к которой они были столько лет припряжены.

Когда шлюпка наконец подошла к борту "Жакаре", от ненавистной кареты осталась лишь бесформенная куча дымящихся углей.

XI

Дон Кайетано Миранда Портокарреро-и-Диас-де-Мендоса с суровым выражением лица посмотрел на человека, сидящего по другую сторону его огромного стола из красного дерева, и после обдуманной паузы произнес строгим и укоризненным тоном:

–В болотах дельты Ориноко сейчас кишат более полутысячи беглых негров, которые, по моим сведениям, принадлежали вам и которые теперь сражаются против наших войск, причиняя им огромные потери и несчастья. —Он резко прокашлялся и воспользовался моментом, чтобы понюхать щепотку табака, которую достал из изысканной золотой табакерки.– И вы прекрасно знали, что строгие правила категорически запрещают членам Дома заниматься работорговлей… —Он сделал ещё одну паузу.– Или вы этого не знали?

–Знал.

–Следовательно, вам известно, что это серьёзное нарушение, которое само по себе могло бы разрушить вашу блистательную карьеру. —Его превосходительство дон Кайетано Миранда Портокарреро-и-Диас-де-Мендоса тяжело вздохнул, как будто то, что он собирался добавить, превосходило его способность удивляться, и на самом деле так оно и было.– Но если этого было бы недостаточно, теперь вы приходите признаться, что у вас украли более двух тысяч первоклассных жемчужин, которые вы совершили глупость хранить в собственном доме, и это мне кажется уже откровенно неслыханным.

–Клянусь вам, я думал, что так будет надёжнее.

–Да, я вижу, насколько надёжно, особенно учитывая, что вы рассказали об этом своей любовнице.

–Эмилиана ничего не знала.

–Но знала её дочь, что возмутительно, поскольку это заставляет предполагать абсолютно отвратительные отношения между зрелым мужчиной и девочкой.

–Селеста больше не ребёнок, – возразил другой.– С тех пор как вы видели её в последний раз…

–Лучше ничего не говорите, дон Эрнандо! – воскликнул его собеседник, возмущённый.– Лучше ничего не говорите! Всё, что вы сделали, непростительно. И самое худшее даже не это; самое худшее то, что вы поставили под сомнение доброе имя Дома Контрактаций. Боже мой! —не смог удержаться дон Кайетано Миранда Портокарреро-и-Диас-де-Мендоса, бросив долгий взгляд на огромный портрет монсеньора Родриго де Фонсеки, украшавший строгую комнату.– Что сказал бы наш основатель, если бы увидел, как низко мы пали…? И что скажут в Севилье, когда придёт Рота и обнаружат, что мы не отправили ни одной жемчужины, которая стоит хотя бы жалкий дублон?

Ответом ему была тишина, так как дон Эрнандо Педрариас Готарредона, неспособный ответить на ни один из этих вопросов, сидел опустив голову и был настолько подавлен, что казалось, вот-вот расплачется.

–Много было наших ошибок за эти годы! – вскоре продолжил его превосходительство.– Много, к сожалению, хотя я придерживаюсь мысли, что большинство из них были совершены без злого умысла. Но то, что один из наших чиновников обвинён в работорговле и совращении несовершеннолетних, а кроме того, проявил себя глупцом и неумехой, – это верх всего. Ах, Господи, Господи! – воскликнул он, подняв глаза к небу.– Как хорошо, что ваш отец, которого я так почитал, не может больше поднять голову.

–Я здесь, чтобы ответить за свои поступки и публично принять ответственность, ваше превосходительство, – прошептал наконец дон Эрнандо Педрариас едва слышным голосом.– Что ещё я могу сделать?

–Ответственность? – процедил сквозь зубы его начальник, стараясь сохранять спокойствие.– Что мне даст ваше публичное признание ответственности? Только больше масла в огонь и увеличение масштаба скандала, при этом мы не восстановим ни свою репутацию, ни свои жемчужины.

Тот высокий и худой человек, почти аскетичного вида, как будто сошедший с полотна Эль Греко, поднялся, подошёл к окну и долго смотрел на тихую и тёмную реку, которая вскоре должна была впасть в прозрачные воды Карибского моря.

Наконец, не оборачиваясь к тому, кто по-прежнему не отрывал взгляда от носков своих сапог, он пробормотал, едва заметным движением головы указывая на массивную каменную крепость, видневшуюся вдали:

–Мой долг – заключить вас в самую глубокую темницу замка Сан-Антонио до конца жизни, и признаю, что это, безусловно, моё сокровенное желание, поскольку вы вызываете у меня только отвращение и неприязнь, – он подождал, пока тяжёлый пеликан, только что нырнувший в воду, вновь появится с крупной рыбой в клюве, посмотрел, как он комично двигает шеей, чтобы проглотить её, не уронив, и продолжил тем же тоном: – Однако мой долг – ставить интересы Дома выше всего, и в данный момент интересы Дома требуют, чтобы все знали, что этот капитан Жакаре Джек и вся его команда были быстро и строго наказаны. Поэтому я предоставлю вам отсрочку.

Он вернулся в своё кресло и устремил свой проницательный и угрожающий взгляд серых глаз на рыжеватую с проседью бороду обнадёженного дона Эрнандо Педрариаса, указывая:

–Возвращайтесь на Маргариту. Заложите всё своё имущество и за свой счёт вооружите корабль, чтобы преследовать этих мерзавцев до конца света. Если через год вы вернётесь с их головами, висящими на реи, вас простят. —Он снова понюхал щепотку табака.– В противном случае мои собственные корабли будут искать вас, чтобы вернуться с вашей головой. Понятно?

–Совершенно ясно, ваше превосходительство!

–Тогда уходите и запомните это очень хорошо! Через год с этого момента я хочу видеть головы напротив того окна, и, уверяю вас, мне будет все равно, ваши это головы или нет.

Бывший уже представитель Севильской Контрактной Палаты на острове Маргарита покинул помещение, смущенный и униженный, и отправился, двигаясь очень медленно и все время обходя реку, полторы мили, отделявшие дворец его превосходительства дон Каетано Миранды Портокарреро-и-Диаса-де-Мендосы в Кумане от порта. Он не обращал внимания на палящее солнце, пока не счел, что достаточно успокоился и готов произнести хотя бы минимально связную фразу. Тогда он вошел в уединенную таверну, где его уже несколько часов ждал верный секретарь Лаутаро Эспиноса.

–Ты останешься здесь, – приказал он, едва усевшись напротив секретаря, – и отправишь гонцов по всем портам региона, уведомив, что я заплачу столько, сколько потребуется, за лучше вооруженный корабль, который ходит по этим водам. – Он указал на него пальцем. – Сколько потребуется! И я заплачу за любую информацию, которая поможет найти "Жакаре". Мне нужно знать, какие маршруты он предпочитает, какие порты посещает или где стоит на якоре, если не находится в рейсе. – Он сделал долгий глоток из стакана, стоявшего перед секретарем, и добавил с возбуждением: – Затем начинай набирать команду, готовую на всё. Пираты, бандиты, насильники, убийцы – кого найдешь!

–Вы понимаете, что просите, сеньор? – спросил потрясенный Лаутаро, больше пораженный тоном голоса, чем словами.

–Разумеется, понимаю! – жестко ответил тот. – Я прошу тебя помочь мне спасти голову, а заодно и свою, потому что мы оба знаем, какой процент ты получал за каждого раба с Four Roses. – Он обвинил его жестом. – Мы вместе в этом деле. Либо выберемся вместе, либо утонем вместе… Понятно?

Лаутаро Эспиноса с трудом сглотнул слюну, которая отказывалась проходить по пересохшему горлу.

–Совершенно ясно, сеньор! – ответил он.

–Тогда шевелись, потому что я выезжаю сегодня же в Асунсьон. – Сеньор резко вскочил. – Трать сколько потребуется, но когда я вернусь, хочу видеть корабль в заливе Пария с двумя сотнями человек на борту. – Он громко выругался и воскликнул: – Клянусь, как меня зовут Эрнандо Педрариас, я поймаю этого проклятого шотландца и эту чертову шлюху!

Два дня спустя, едва ступив на порог своего дома на Маргарите, он поспешил в подвал, куда приказал запереть Эмилиану Матаморос. Столкнувшись с грязной, растрепанной и полупьяной женщиной, которая когда-то вызывала в нем страсть, он не смог сдержать презрительного выражения отвращения.

–Ты воняешь дохлой псиной, и я до сих пор не понимаю, как мог когда-то потерять голову из-за тебя, – сказал он. – Но это в прошлом. Теперь мне нужно знать, что связывает этого пирата с твоей дочерью.

Она посмотрела на него покрасневшими глазами, её мозг был затуманен литрами амонтильядо, которым она, по всей видимости, пыталась заглушить голод. Долго размышляя, будто ей требовалось бесконечное время, чтобы уложить мысли в голове, она наконец пробормотала:

–Я не знаю, о какой чертовщине ты говоришь.

Бывший представитель Контрактной Палаты Севильи ответил громкой пощечиной, разорвавшей ей нижнюю губу. Капля крови побежала по её подбородку.

–Со мной так не разговаривай! – пригрозил он. – И не притворяйся пьяной, потому что все это было слишком хорошо спланировано. Они забрали жемчуг и в ту же ночь сожгли карету, чтобы сесть на корабль в Мансанильо. Как ты это объяснишь?

–Понятия не имею! – повторила она в страхе. – Клянусь! Я даже не знала, что жемчуг был в подвале. Откуда мне было знать?

–Может быть, Целесте тебе сказала?

–И ты думаешь, что в таком случае я не пошла бы с ней, вместо того чтобы остаться здесь, дожидаться ареста и того, что ты разобьешь мне лицо?

Дон Эрнандо Педрариас промолчал, потому что этот вопрос он задавал себе с самого момента, когда обнаружил кражу. Если бы эта потерянная женщина, которая давно поняла, что ей нет места рядом с ним, знала о пропаже жемчуга, она бы скорее всего тоже решила забрать свою часть и исчезнуть навсегда.

–Я ничего не понимаю! – наконец воскликнул он, наливая большой бокал своего любимого вина из бочки. – Ничего не понимаю! Этот корабль годами грабит наши перевозки, чтобы продать товар за бесценок, и, захватив наконец Four Roses, вместо того чтобы получить состояние за его выкуп, отпускает рабов и сжигает судно, обвиняя меня в работорговле. – Он снова выругался. – В конце концов он исчезает, унося с собой Целесте и жемчуг. Как это возможно? – пробормотал он. – И почему этот проклятый капитан взъелся именно на меня?

Ответа не последовало, так как было ясно, что Эмилиана Матаморос не в состоянии прояснить его сомнения. Глядя на неё, такую же сломанную, как и он сам, чья голова висела на волоске, он громко вздохнул.

–Убирайся! – сказал он. – Проваливай и чтобы я тебя больше не видел!

–И куда же мне идти?

–Меня это не волнует, – был жестокий ответ. – Можешь броситься в море, повеситься на сейбе или искать работу в борделе, который принимает вонючих толстух. Делай что хочешь, главное – держись подальше отсюда, потому что если я найду тебя ближе десяти лиг, добьюсь, чтобы тебя посадили.

Эмилиана Матаморос больше не произнесла ни слова, зная, что любые попытки добиться хотя бы малейшей жалости будут напрасны. Она с трудом поднялась, почти ползком преодолевая крутые ступени, чтобы встретиться с двумя суровыми слугами с угрюмыми лицами, которые, очевидно, подслушивали разговор. Они молча указали ей на служебный выход.

–Прочь! – прошипел один из них, едва разжимая зубы. – Прочь, дочь проклятой шлюхи! Я мечтал увидеть тебя такой!

Она ещё не успела скрыться вдали, пошатываясь, направляясь к воротам, как на вершине лестницы появился дон Эрнандо Педрариас. Он сухо приказал:

–Позовите коменданта Арисменди и дона Самуэля, ростовщика! Я хочу видеть их здесь сегодня же.

Затем он поднялся в свою огромную спальню, бросился на кровать и уставился на массивный балдахин и точёные колонны, за которые Эмилиана Матаморос не раз цеплялась, когда он отчаянно занимался с ней любовью много лет назад. С тоской он вспоминал времена, когда считал себя хозяином самого щедрого острова и самой прекрасной женщины, пытаясь понять, в какой момент всё пошло не так.

Какая была его главная ошибка и когда он её допустил – эти вопросы не давали ему покоя. Однако, оставаясь верным неизменным принципам своего Дома, он был убеждён, что виноваты не его действия, а неблагоприятные обстоятельства.

Устрицы перестали производить жемчуг, рыбаки стали хитрить, пираты нападали на его суда, а даже крепкие и покорные чернокожие рабы предпочли болеть в пути или объявлять бунт.

Что было его виной во всём этом? И почему неблагодарная девчонка, которую он считал дочерью, внезапно решила предать его?

Он пролежал там несколько часов, то ломая голову, то впадая в забытьё от усталости, пока ему не сообщили о прибытии полковника Аркадио Арисменди, военного коменданта острова, которого он считал одним из своих лучших друзей до тех пор, пока не всплыли обвинения в работорговле.

Он ждал его в библиотеке. Когда он протянул руку для рукопожатия, то отдёрнул её, заметив суровое выражение лица усатого военного.

–Благодарю, что пришёл, – сказал он. – Мне нужна твоя помощь.

–Если честно, – прямо ответил Арисменди, – я долго сомневался, идти ли, но Мариана убедила меня, что лучше прояснить ситуацию как можно скорее. Мы не из тех, кто добивает павших, но ты должен понять, что наши отношения уже не будут прежними.

Экс-делегат Дома кивнул и предложил гостю сесть в любимое кресло. Затем налил две большие рюмки рома, одну из которых подал гостю, сказав:

–Я понимаю. Обвинения против меня очень серьёзные, и я не собираюсь их опровергать. Единственное, что могу сказать, – его превосходительство предложил мне шанс на реабилитацию, и я готов пойти на это, даже если мне придётся рискнуть жизнью. – Он посмотрел ему в глаза. – Что ты знаешь о капитане Джакаре Джеке?

–То же, что и все, – последовал равнодушный ответ. – Он, говорят, шотландец, толстый, пьющий, на вид безобидный. Хотя, как утверждают, может стать очень жёстким, если потребуется. Говорят также, что он уважает пиратские законы.

–Законы пиратов?! – возмутился его собеседник, чуть не теряя самообладания. – Что за чушь? Как можно представить, что у этих негодяев есть какие-то законы?

–Но они есть, – подчеркнул дон Аркадио Арисменди с лёгким раздражением. – Так же, как у нас есть законы чести, морали или торговли рабами. Разница лишь в том, что некоторые соблюдают их, а некоторые – нет.

–Ладно! – признал дон Эрнандо Педрариас, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие. – Забудь об этом! Я хочу знать, почему старый пират вдруг решил изменить свои привычки, нападая на корабли из Испании, но отпуская захваченные суда, полные рабов.

–Может, он против рабства.

–Шотландский пират? Да ладно, не смеши меня! Англичане, голландцы и шотландцы изобрели работорговлю и никогда бы не упустили такой улов.

–Но, очевидно, этот упустил, – едва насмешливо ответил Арисменди.

Хозяин дома нервно ходил из угла в угол, словно движение могло помочь решить его проблемы. Наконец, не оборачиваясь к военному, он нетерпеливо добавил:

–Да! Это очевидно… Но почему? Если бы я знал причину, по которой пират перестает вести себя как пират, возможно, смог бы поймать его.

–Не думаю, что могу помочь тебе в этом, – заметил собеседник, осушая бокал, словно давая понять, что спешит уйти. – У меня никогда не было дел с пиратами… – Он указал пальцем. – Но, возможно, есть кто-то, кто сможет тебе помочь; он много лет живет на острове и не раз сталкивался с ними. Я говорю о капитане Менданье.

–Командир форта Ла Галера? – Дон Эрнандо Педрариас покачал головой, увидев его немой кивок. – Он меня ненавидит.

–Черт возьми, Эрнандо… – засмеялся другой. – Не будь таким скромным! Ты прекрасно знаешь, что большинство людей на острове тебя ненавидит. Менданья не обязательно должен быть исключением. – Он сменил тон, сделавшись более строгим, будто обращаясь к себе. – Но, в отличие от других, кто забросил свои обязанности из-за лени, он хороший военный и ненавидит пиратов. Возможно, он поможет.

–Ты так думаешь?

–Что ты теряешь, если попробуешь? Ты уже потерял все!

–Да, это правда, – признал его собеседник, опускаясь в кресло, будто внезапно потерял всю свою энергию. – Я потерял все, кроме ярости, разъедающей меня изнутри. Я снаряжу корабль, – добавил он. – Самый лучший! И поймаю этого мерзавца.

–Лучший корабль, который существует, – это «Жакаре», – напомнил полковник Арисменди. – Пытаться преследовать его на тяжелом линейном судне, как бы оно ни было вооружено, все равно что пытаться поймать дельфина за хвост.

–Я найду способ.

Военный тяжело поднялся и направился к двери, словно завершив не только этот разговор, но и это неприятное знакомство.

–Надеюсь, тебе это удастся, и я хотел бы пожелать тебе удачи, но могу заверить, что в данном случае я еще не решил, на чьей я стороне – достойного шотландского пирата или недостойного испанского кавалера. Доброй ночи!

При других обстоятельствах дон Эрнандо Педрариас Готарредона ни за что не стерпел бы подобного обращения, поспешив вызвать на дуэль того, кто так открыто его оскорбил. Но, похоже, он понял, что сейчас не время сражаться с оружием в руках с человеком, прославившимся как превосходный фехтовальщик и меткий стрелок. Поэтому он проглотил желчь, подступившую к горлу, осознавая, что подобное отношение теперь следует ожидать от большинства.

Когда немного позже он убедился, что полковник Аркадио Арисменди окончательно покинул дом, дон Эрнандо налил себе щедрую порцию рома, почти залпом выпил ее и несколько раз позвонил в колокольчик, пока на пороге не появился один из слуг.

–Что с доном Самуэлем? – спросил он. – Почему он не пришел?

–Его жена утверждает, что он в Порламаре, сеньор, – ответил несчастный слуга, словно боялся, что ему не поверят. – Он вернется послезавтра.

Его хозяин с трудом сдержал нетерпение, намереваясь что-то раздраженно возразить, но, похоже, передумал и спокойно приказал:

–Оседлай моего коня. Я отправляюсь в Хуан-Гриего.

–В такое время, сеньор? – встревоженно спросил слуга. – Уже скоро стемнеет.

–Сегодня полнолуние, и я знаю дорогу. Ехать будет прохладнее.

Поездка действительно была прохладной, а в некотором смысле даже более приятной, чем под палящим солнцем Маргариты. Однако, продвигаясь шагом по широкой тропе, ведущей к западному побережью, дон Эрнандо Педрариас не мог не испытывать странной пустоты в животе, сравнивая это почти тайное путешествие с тем, что он совершал несколько лет назад, удобно устроившись в карете и окруженный дюжиной мужчин, круглосуточно охранявших его безопасность.

Ни экономическое разорение, ни предательство Селесты, ни перспектива провести остаток жизни в крепости жаркой и влажной Куманы не тяготили бывшего представителя Севильской Торговой палаты так сильно, как утрата власти. Осознание, что лишь пара старых слуг продолжает подчиняться его приказам и он больше не имеет личной охраны, готовой пожертвовать жизнью ради его защиты, вызывало у него горькое чувство, трудно поддающееся описанию.

Сын уважаемого фискала Севильской Торговой палаты и внук одного из ее самых «эффективных» генеральных аудиторов, дон Эрнандо Педрариас рос в твердой уверенности, что члены его рода призваны управлять судьбами Нового Света. И, как и с представителями королевской крови, никому и в голову не могло прийти ставить под сомнение его авторитет.

Он долгие годы учился в школе чиновников Палаты вместе с другими сыновьями и внуками высокопоставленных лиц. За все это время ни наставники, ни ученики ни разу не подвергли сомнению тот факт, что именно они, и никто другой, знают, что нужно далеким землям за морями и что будет наилучшим для их обитателей.

Священники разбирались в религии, придворные – в политике, военные – в сражениях, но именно чиновники Палаты держали в своих руках экономику страны.

Хотелось сказать, что так или иначе священники, политики или военные в конце концов оказывались зависимы от них.

А теперь какой-то марионетка вроде полковника Арисменди, который годами льстил ему и продвигался за его счёт, позволяет себе роскошь оскорблять его, прекрасно осознавая, что он больше не в состоянии «дёргать за ниточки», чтобы его тут же отправили в самое гнилое подразделение в глубине страны.

Власть!

Власть была той сладостной любовницей, с которой он спал долгие годы, и этой ночью, шагая в одиночестве по пыльной дороге, ведущей к Хуан-Гриего, дон Эрнандо Педрариас пришёл к болезненному выводу, что больше он никогда не разделит с ней постель.

На рассвете он различил вдали чёрные стены форта, а первые лучи солнца уже поднимались над северным концом мыса Негро, когда он наконец встретился с капитаном Санчо Менданьей, который как раз заканчивал завтрак на огромной террасе с видом на море.

– Я пришёл от полковника Арисменди, – начал дон Эрнандо, хотя прекрасно знал, что это далеко от правды. – Он уверял меня, что, возможно, вы могли бы предоставить мне нужную информацию.

– О чём?

– О капитане Жакаре Джеке.

– И что полковник полагает, что я могу знать о капитане Жакаре Джеке? – был резкий ответ, который сразу заставил его собеседника подумать, что он, вероятно, знает немало. – Это всего лишь пират.

– Полковник считает вас авторитетом в вопросах, касающихся пиратов. Говорят, вы сталкивались со многими.

– Я участвовал в попытке штурма острова Тортуга, отогнал пушками Момбара-Истребителя, а однажды принял участие в рейде, в ходе которого повесили восемнадцать флибустьеров, но не думаю, что это даёт мне право называться «авторитетом» в этой области, – флегматично ответил капитан Санчо Менданья, медленно закуривая свою трубку и добавляя с нарочитой непринуждённостью: – Любой военный, прослуживший столько лет в этих краях, прошёл бы через то же самое.

– Всё равно! – воскликнул дон Эрнандо Педрариас. – Мне известно, что Жакаре не раз заходил в бухту.

– Всегда за пределами досягаемости моих пушек, – уточнил его гость с раздражением. – Уже много лет я умоляю заменить эти старые железки и выдать мне что-нибудь, чем можно их зарядить, но меня никогда не слушают. Да, – признал он, – это правда, что Жакаре ходил по всей бухте, зная, что я не смогу напасть на него с четырьмя рыбацкими лодками и полдюжиной новобранцев. – Он взглянул на собеседника искоса, словно обдумывая, стоит ли вообще тратить на него слова, и наконец добавил: – Все пираты и корсары – английские, французские, голландские, португальские и даже китайские, если такие существуют в Китае, – прекрасно знают, что могут безнаказанно нас грабить, насиловать и убивать, потому что Каса предпочитает отправлять корабль, гружённый бочками с маслом для обмена на жемчуг, чем корабль с порохом, чтобы предотвратить их ограбление. – Он сделал выразительный жест в сторону старой пушки, чёрный ствол которой выступал прямо над его головой. – Знаете, сколько раз можно выстрелить из неё в случае нападения? Один раз. Только один раз. И даже тогда не попасть в ту жёлтую лодку.

– Никогда бы не подумал, что ситуация настолько критическая, – честно признался его собеседник.

– Ну, это уж точно не потому, что я не отправил десяток рапортов за эти годы! – почти взорвался капитан. – Говорят, мы – величайшая империя, когда-либо существовавшая, управляемая всемогущим монархом, в чьих владениях никогда не заходит солнце. Но правда в том, что полтора века спустя после завоевания этой империи мы позволяем её разрывать на куски. Здесь, в самом Карибском море, мы уже потеряли Ямайку, Барбадос, Гваделупу, Арубу, Мартинику и Кюрасао. Сколько ещё мы должны потерять, чтобы Каса прислала нам оружие для защиты? Если бы пираты, сейчас стоящие в Порт-Рояле, объединились, они захватили бы Маргариту менее чем за сутки.

– Вы шутите…

– Шучу? – возмутился военный. – Сейчас там, вероятно, находятся корабли Лорана де Графа, Мишеля Бискайца и, возможно, Мозеса ван Клайна. Вместе у них больше тысячи хорошо вооружённых людей и более двухсот пушек. —Сколько, по-вашему, мы могли бы им противопоставить? – Он посмотрел на собеседника с насмешливым выражением лица. – Не знаете? Я вам скажу: на острове есть ровно двадцать две пушки и около восьмидесяти мушкетов, половина из которых опаснее для стреляющего, чем для цели.

–Понимаю! А Джакаре Джек будет в Порт-Ройяле?

–Только это вас и волнует, да? Джакаре Джек. – Капитан Менданья отрицательно покачал головой, явно убежденный. – Сомневаюсь. Он редко там появляется и, насколько известно, нечасто навещает Тортугу. У него, вероятно, есть своя стоянка на Виргинских островах или, может быть, в Саду Королевы к югу от Кубы.

–Кто может знать это?

–Никто из тех, кого я знаю.

–Я предложил щедрую награду тому, кто предоставит хоть какую-то информацию об этом корабле. Думаете, это сработает?

–Разумеется…! – ответил капитан с явной иронией. – Появятся десятки самозваных осведомителей, которые будут водить вас за нос, таская туда-сюда, как марионетку. Но, уверяю вас, в итоге вы только потратите время и деньги.

–Что вы мне посоветуете тогда?

–Избавьте себя от проблем и отправляйтесь в любое место на свете, где вас никто не знает.

–Я не могу этого сделать.

–Почему?

–Меня обвинят в предательстве.

Капитан Менданья посмотрел на него с недоумением, а затем с намеком ответил:

–Насколько мне известно, дон Эрнандо, сейчас вас обвиняют в работорговле, разврате, предательстве, некомпетентности, злоупотреблении властью и, возможно, даже в воровстве. Какое значение имеет еще одно обвинение, если речь идет о вашей жизни? – Он встал, чтобы пройтись по широкой террасе, а затем уселся на выступ толстой стены. – Знаете что? – добавил он наконец. – Я любил Эмилиану Матаморос. Для меня она была как богиня, которую я всегда держал на пьедестале, и мне никогда не приходила в голову ни одна низкая мысль. Но однажды появился представитель Севильской торговой палаты на своей огромной золотой карете и развратил ее, разрушив единственное чистое и искреннее чувство, которое я когда-либо испытывал. – Он посмотрел ему в глаза с вызовом. – Как вы можете просить меня помочь вам? Никто на этом острове, да и, полагаю, во всем мире, не поднимет за вас и пальца, и это вам придется принять как можно скорее, если вы хотите продолжать жить.

XII

Когда распределение жемчуга было завершено, а корабль двигался по спокойному морю под палящим солнцем, с почти неподвижными на ветру парусами, Лукас Кастаньо подошел и сел рядом со своим капитаном, который устроился в старом кресле шотландца в тени кормовой надстройки. Некоторое время оба молчали, наблюдая, как перед носом корабля взлетали летающие рыбы, скользили над серебристой поверхностью воды и вновь исчезали под ней, почти не оставляя следов. Затем Лукас тяжело вздохнул и произнес:

– Люди беспокоятся.

Молодой капитан посмотрел на него с недоумением.

– Почему? Раздел был справедливым… Или нет?

– Да, конечно, – признал панамец. – Справедливым, но недостаточным. Немногим более двух тысяч жемчужин, пусть даже они великолепны, – это не та добыча, ради которой стоило месяцами плавать по открытому морю, рискуя быть пойманными и повешенными в любой момент. Это тяжёлая и опасная работа, единственная награда за которую – приключения и богатая добыча. – Он щелкнул языком с явным раздражением. – А уже много лет они не получают ни того, ни другого.

– Чего же они хотят?

– Перестать грабить корабли, набитые кирками и лопатами, и взять на абордаж судно с трюмами, полными золота, даже если это будет стоить им жизни. – Он пожал плечами с бессильным видом и добавил: – Одним словом, вести себя как настоящие пираты.

– Понимаю… – признал капитан с острова Маргарита. – А что думаешь ты?

– Я думаю, что если мы не будем использовать время с толком, то состаримся и закончим свою жизнь, прося милостыню в каком-нибудь грязном порту… – Он слегка кивнул в сторону каюты на корме, где в тот момент находилась Селеста. – А женщина на борту не улучшает положения; она приносит несчастье.

– Это моя сестра.

– Все это знают, но все знают и то, что она очень красивая девушка, а большинство из них не видело женщин уже шесть месяцев. Тебе стоит подумать об этом!

– Я уже думаю. И не могу найти решения, которое меня устраивает. Что мне с ней делать?

– Что угодно, только не оставлять её на борту пиратского корабля… Это несерьёзно!

– Я не знаю, где её высадить, потому что убежище на Гренадинах мне не кажется подходящим местом для неё. Там одни шлюхи.

– Мир большой.

– Но недостаточно большой для Королевской торговой палаты. Их рука дотягивается до любой точки.

– До Ямайки – нет. Никто, связанный с Палатой, не осмелится ступить на Ямайку, потому что его сожгут на главной площади на следующий день. Твоя сестра будет в безопасности там, а заодно мы сможем связаться с другими кораблями, чтобы организовать совместную операцию. Через три месяца Флотилия выйдет из Картахены-де-Индиас в направлении Кубы, а оттуда продолжит путь к Азорам и Севилье. Это будет подходящий момент для нападения.

– В сотрудничестве с каперами? – удивился молодой капитан Жакаре Джек. – Ненавижу резню!

– Слушай… – ответил его помощник, стараясь говорить терпеливо. – В таких операциях главное – заранее знать, какое судно представляет интерес, воспользоваться хаосом сражения, оторвать его от остальных и быстро взять на абордаж. Для этого лучше всего отправить шпионов в порты отправления, чтобы точно выяснить, на каком корабле есть золото, а на каком нет. Часто самые внушительные корабли оказываются самыми бесполезными.

– Ты уже делал так раньше?

– Довольно часто, – признался его собеседник. – Старик был мастером умыкнуть ягнёнка, пока волки и собаки рвали друг друга на части под канонаду. – Он подмигнул. – Потом появился ты, и он решил сменить ягнят на вьючных ослов.

– И это тебя раздражает?

– Ну…! – прозвучал почти юмористический ответ. – Учти, что в последние годы почти единственные выстрелы, которые делал Жакаре, были предупредительными залпами. Чистый фейерверк, недостойный его репутации.

– Ладно! – признал юноша. – Я подумаю об этом.

– Советую тебе подумать поскорее, иначе нас может ждать сюрприз. – Он указал на него пальцем. – И с этой девчонкой на борту всё может закончиться трагедией.

Себастьян Эредиа окинул взглядом лица горстки мужчин, дежуривших в этот момент на палубе, и пришёл к горькому выводу, что верный панамец снова прав в своих суждениях. Пиратский корабль был далеко не самым подходящим местом для подростка, и не нужно было быть слишком наблюдательным, чтобы заметить обмены жестами и взглядами, которыми эта ободранная шайка похотливых людей сопровождала каждый выход Селесты “подышать свежим воздухом” из её каюты.

Жакаре с самого прибытия шотландца был чем-то вроде плавающей пороховой бочки, а провокационные формы и чувственные, всегда влажные губы девушки, унаследовавшей частично звериное обаяние своей матери, могли легко стать искрой, взорвавшей эту бочку.

После ужина Себастьян поговорил с ней и её отцом в каюте, которую теперь уступил им, чтобы без обиняков изложить свои опасения.

– Думаю, Лукас прав, и самое логичное – высадиться вам в Ямайке, – сказал он. – Там вы сможете жить без страха возмездия, а я смогу часто вас навещать.

– А почему ты не высадишься тоже? – спросила Селеста. – Продай корабль, купи хорошую плантацию сахарного тростника и живи спокойно.

– Я не рожден для того, чтобы стегать рабов, заставляя их рубить тростник, – сухо ответил он. – А без рабов никакая плантация не будет выгодной, даже на Ямайке.

– Предпочитаешь нападать на корабли?

– Если они принадлежат Компании, то да. И если ты спрашиваешь, предпочитаю ли я быть пиратом, а не работорговцем, то отвечу: да, предпочитаю.

– Владеть рабами не значит быть работорговцем, – заметил её отец. – Работорговец – это тот, кто занимается продажей рабов.

– Если бы не было покупателей, не было бы и торговцев, – резко ответил Себастьян. – Оправдывать это тем, что все пользуются рабами, не значит оправдывать их владение. Если бы вы видели их так, как видел их я, в грязных трюмах, где они не могли даже дышать, вы бы поняли мою позицию. Это самое бесчеловечное, зверское и унизительное, что может существовать на земле. На этом фоне нападение на корабль, чтобы отнять у него груз, кажется мне просто шалостью.

– В наше время большинство людей так не думает.

– Мало что значит, о чём думает большинство людей, – хрипло сказал его сын. – Важно только то, что думаю я, и я убеждён, что быть пиратом – это самый опасный способ быть свободным. А человек, который рискует своей жизнью ради свободы, не должен предавать себя, лишая свободы других, даже если они чернокожие.

– Никогда раньше я не слышал, чтобы ты так выражался! – заметил Мигель Эредиа.

– Возможно, потому, что ты редко меня слушал, – напомнил маргаритянин. – Или потому, что раньше я ещё не видел того корабля.

Селеста протянула руку, чтобы нежно погладить щеку своего брата, и тихо прошептала:

– Мне нравится, как ты думаешь.

Если бы я была мужчиной, я бы тоже так думала и стала бы пиратом, как ты, но понимаю, что мое присутствие на борту усложняет ситуацию, – добавила она с лукавой улыбкой.

– Эти бедные ребята выглядят так, будто им очень не хватает женского внимания.

Без сомнения, называть «бедными нуждающимися ребятами» мрачных матросов с корабля Жакаре было сущим абсурдом, свойственным

Селесте Эредиа. Можно было поду-мать, что она решила воспринимать жизнь как забавную шутку, несмотря на то что еще совсем недавно эта шутка казалась невыносимо тяжелой.

Далеко от дона Эрнандо Педрариаса и своей матери любые проблемы казались ей, очевидно, незначительными, до такой степени, что можно было сказать, будто она чувствует себя самой счастливой на свете, скитаясь без цели по жаркому

Карибскому морю на корабле, где полсотни мужчин, казалось, готовы были отдать все, чтобы ее изнасило-вать.

– Мы найдем милый домик на

Ямайке, – добавила она чуть позже с бодрым и почти восторженным тоном, который был ей привычен.

Папа и я будем выращивать кур, пока учим английский, а ты будешь навещать нас всякий раз, когда не будешь занят захватом кораблей или нападением на крепости.

Как ты можешь шутить об этом?

ужаснулся Мигель Эредиа. – Ты говоришь о пиратстве!

Насколько мне известно, – с уди-вительным спокойствием ответила его дочь, – почти все жители Ямайки

пираты или корсары, если не считать проституток, рабов и рабо-торговцев. Думаешь, мы будем чем-то выделяться, кроме акцента?

Ты невероятна!

Нет, папа! – возразила она. – Я не невероятна. Я просто соответствую месту и времени, в которых роди-лась. Сколько себя помню, я только и слышала о насилии, грабежах, абордажах или затонувших флотах, а в детстве я видела, как ты отправля-ешься в море, чтобы нырять в воды, полные акул, ради жемчуга, который покупали за смешные деньги. Разве это была более логичная профессия, чем пиратство?

По крайней мере, она была честной.

А кто решает, что честно, а что нет?

возмутилась Селеста. – Эрнандо хвастался своей честностью, хотя обирал бедняков и торговал черно-кожими… Боже! – внезапно воскликнула она. Почему я не родилась мужчиной? Мы бы стали отличной командой. – Она обратилась к своему брату: – Разве никогда не было женщин-пиратов?

Были, – признал он. – Но они всегда были любовницами грозных капитанов. Лукас утверждает, что знал одну, которая два года жила, притворяясь матросом, пока не выяснилось, что она женщина и беременна. Поскольку она отказа-лась признаться, кто ее любовник, ведь законы Братства Берега карают смертью за то, что на борт поднима-ется женщина, переодетая мужчи-ной, ее высадили на необитаемом острове.

Это прекрасная история о любви,пробормотала девушка. – Два года жить как пират и потом принять то, что тебя бросили, чтобы спасти возлюбленного, – это очень красиво.

Что с ней стало?

Говорят, на острове она родила ребенка, но, так как была сильно голодна, съела его.

Это неправда!

Конечно, нет! – рассмеялся ее брат. – Никто так и не узнал, на каком острове ее оставили. Может, она до сих пор там. – Он взглянул попеременно на отца и сестру. – Ну что, ставим курс на Ямайку?

А какой у нас есть выбор? – ответил Мигель Эредиа. – Перейдем с острова Жемчуга на остров Рома.

Его сын приоткрыл дверь и крикнул алжирцу, стоявшему у руля:

– Мубаррак! Подготовить людей к смене курса на западо-северо-запад!

– Запад-северо-запад, капитан? – переспросил рулевой, явно в приподнятом настроении. – Неужели мы направляемся на Ямайку?

– Прямо в Порт-Ройял…

Через несколько минут весь экипаж «Жакаре» бурлил от возбуждения: от носа до кормы, от левого борта до правого, от верхушки грот-мачты до самых глубоких трюмов.

– Порт-Ройял! – восклицали моряки. – Благослови нас Бог! Следующая остановка – портовые девки Порт-Ройяла!

Порт-Ройял, построенный на широкой косе, закрывавшей с юга огромную бухту Кингстона, на жарком и плодородном острове Ямайка, был в те времена известен как самое безопасное пристанище, место самых красивых блудниц и лучшего рома на континенте. По установленному обычаю, любой корабль, который входил через рифовый барьер с белым флагом, развевающимся на ветру, и с закрытыми пушечными портами, мог оставаться в этих водах сколько угодно времени, не опасаясь вопросов о своем происхождении, роде деятельности или конечной цели.

Однако экипаж обязан был оставлять огнестрельное оружие и мачете на борту. Исключение делалось лишь для широких абордажных сабель, поскольку дуэли на саблях, если участники не были слишком пьяны, считались зрелищем, достойным благодарной публики.

Самая большая таверна города, «Тысяча Якобинов», получила свое странное название благодаря легендарной игре в кости, которая произошла там. Её можно было сравнить разве что с историей о том, как один из офицеров Франсиско Писарро по фамилии Мансо проиграл за одну ночь золотое солнце высотой два метра, полученное за храбрость при завоевании Перу.

В той знаменательной партии сошлись безумный пират по прозвищу Вент-ан-Панн и богатый еврей-землевладелец по фамилии Штерн.

Говорили, что пират, недавно участвовавший в неудачном нападении на остров Санта-Каталина под командованием дряхлого капитана Мэнсфилда, получил долю в жалкой добыче – сто дублонов.

Он рискнул всем и, несмотря на свою привычную неудачливость, выиграл более десяти тысяч. Тогда он решил вернуться на родину во Францию и забронировал место на корабле. Но за несколько часов до отплытия он вернулся в таверну, ещё называвшуюся тогда «У Хромого», чтобы выпить на прощание.

Там он встретил Штерна, который считал, что деньги предназначены для игры, а всё, что остаётся, – для еды и содержания семьи. Они решили «кинуть кости», чтобы скоротать время. К утру Вент-ан-Панн выиграл пятнадцать тысяч талеров, а затем и груз сахара стоимостью сто тысяч фунтов.

Когда наступил вечер, Штерн, проигравший всё, принёс последнее своё имущество: огромный кусок китайского шелка с золотым шитьём, оценённый экспертами в тысячу якобинов.

Игра закончилась поражением Вент-ан-Панна: к утру он потерял всё, включая одежду. Тогда он записался в команду к жестокому Л’Олоннуа для рейда на Маракайбо.

Вернувшись с добычей, он вновь отправился в таверну, теперь уже названную в его честь, и потребовал позвать Штерна. Но вместо этого явился губернатор острова, который конфисковал его имущество, заменив его кредитным письмом, платёжным только во Франции. Губернатор посадил его на первый корабль в Европу, напутствовав словами:

– То, что приносит прилив, уносит отлив. Но в твоём случае, сынок, это уже чересчур.

Вент-ан-Панн погиб в бою, когда испанский военный корабль атаковал контрабандистский бриг, на котором он пытался вернуться на Ямайку, чтобы вновь испытать удачу в игре с местными.

В этот безумный мир азартных игр, женщин, алкоголя и роскоши прибыл полднем «Жакаре», осторожно обходя рифы и бросив якорь рядом с огромным галеоном. Никто не обратил на него внимания: в жаркий полдень с удушающей влажностью всё население города и моряки отдыхали, чтобы набраться сил для грядущей ночной оргии. И вот в Порт-Рояле строго запрещались любые действия, которые могли бы потревожить спящих во время столь необходимой сиесты, с того злополучного дня, когда покойный капитан Джон Дэвис проснулся в дурном настроении, поднял люк одного из своих пушек, тщательно прицелился и взорвал дом, который строили на пляже, вместе с семью шумными плотниками.

Ямайка, прежде всего, была местом отдыха и развлечений для пиратов и корсаров, жила за счет грабежей и процветала благодаря набегам. И если она не попадала в руки испанцев, то лишь потому, что те прекрасно понимали: их флот недостаточно силен, чтобы с хоть какой-то надеждой на успех противостоять объединенным силам англичан, пиратов и корсаров.

Как закономерный результат, этот удивительный центр богатства и развлечений привлекал, словно мед, авантюристов, проституток, искателей легкой наживы и мошенников со всех уголков планеты. Ведь нигде больше нельзя было за считанные часы перейти из состояния полной нищеты в невероятное богатство или наоборот.

В двух милях от Роки-Пойнта более века возвышался барочный дворец с беломраморными колоннадами, который одержимый ростовщик подарил двум прелестным турецким близнецам через неделю после того, как те ступили своими изящными ножками на порог лучшего борделя города. Единственным условием было то, что больше ни один мужчина не мог их видеть.

Как рассказывают, близнецы, главной интимной страстью которых были они сами, охотно согласились на это условие. Поэтому они провели остаток своей долгой жизни в роскошном особняке, с единственной обязанностью развлекать ростовщика своими эротическими играми каждую неделю.

Наблюдая долгое время через широкое окно своей каюты за тихой бухтой, где даже цапли не взлетали в полдень, возможно, опасаясь пушечного выстрела, Себастьян Хередия обернулся к Селесте, которая лежала на койке, почти нетерпеливо обмахиваясь веером, и, наконец, обратился к своему отцу, который изо всех сил пытался не заснуть, развалившись в старом кресле.

– Вам придется оставаться здесь взаперти некоторое время, – наконец сказал он с сожалением. – Не стоит выходить на палубу днем, чтобы вас не заметили с соседних кораблей. Если вас позже узнают на берегу, это будет опасно.

– Как долго? – спросила его сестра.

– Пока я не найду дом, который будет уединенным, удобным и незаметным. Главное, чтобы никто не связал вас с "Жакаре".

– А команда? – продолжила она.

– Я займусь этим.

– А если кто-то из твоих людей решит дезертировать и остаться на берегу навсегда? Что тогда? – спросил отец.

– Этого не случится! – твердо ответил он. – А если случится, я приму соответствующие меры.

– Но если случится? – настаивал старик. – Значит, мы никогда не сможем выйти из дома?

– Слушай! – раздраженно воскликнул Себастьян. – Я уже сказал, что тебе не нужно беспокоиться о ком-либо из моих людей. Не заставляй меня быть более откровенным!

– Ты намекаешь, что убьешь того, кто захочет остаться на острове? – удивленно вмешалась Селеста. – По-моему, это слишком высокая цена за нашу безопасность.

– Убивать необязательно, – уточнил брат. – Достаточно будет увезти его, по-хорошему или по-плохому, и бросить на каком-нибудь необитаемом острове. Требовать безоговорочной верности – одно из привилегий капитана пиратов, и тот, кто не подчиняется приказу, знает, что его ждет. Мой приказ будет таков: в день, когда мы снимемся с якоря, все члены экипажа должны быть на борту.

– Надеюсь, они тебя послушают.

– Это вопрос жизни и смерти.

Тон был настолько решительным и категоричным, что даже его отец взглянул на него строго.

– Порой я тебя не узнаю, – признался он. – Ты начинаешь вести себя как настоящий пират.

– Потому что я пират, отец! – резко ответил капитан "Жакаре". – Когда я взял на себя командование этим кораблем, я прекрасно понимал, на что иду, и решил, что не могу всю жизнь играть в "быть или не быть". Если однажды мне придется потопить испанский корабль или повесить одного из своих людей, рука не дрогнет, потому что, если бы я подозревал, что она дрогнет, я бы отказался от командования прямо сейчас.

– Может, это было бы лучше?

– Мы уже обсуждали это. Нет! Это не было бы лучше. Как сказала Селеста, я просто соответствую времени и месту, в которых живу.

Как только солнце коснулось верхушек пальм, украшающих бухту с западной стороны, и легкий ветерок чуть колыхнул увядшие флаги, казалось, этот ветер был поцелуем зачарованного принца, разбудившего спящих. На улицах началось движение: проститутки начали прихорашиваться, торговцы – открывать свои лавки, а трактирщики – протирать столы и наполнять кружки ромом.

Порт-Ройал, ночной город, готовился начать новый день греха, в котором было позволено все, кроме воровства.

С наступлением темноты члены экипажей крупных судов спускались в шлюпки и неспешно гребли к берегу, а вскоре украшенная шлюпка приблизилась к "Жакаре". Мужчина с огромными усами и хриплым голосом закричал вверх:

– Эй, на борту! Разрешите подняться! Где ты, чертов рыжий шотландец? Уже годы тебя не видел!

Лукас Кастаньо поспешил высунуться за борт и улыбчиво поприветствовать вновь прибывшего.

–Добрый вечер, капитан Скотт! Извините, но капитан плохо себя чувствует и просил его не беспокоить.

–Я так и думал, что вы здесь без веской причины! – ответил другой, не подозревая, что его обманывают. – Что с ним?

–Жар, сэр. Знаете, как бывает! «Доктор» уверяет, что через пару дней отдыха он снова будет как новенький.

–С ним просто старость, – рассмеялся громогласный капитан Скотт, подавая знак своим людям грести к берегу, и выкрикнул: – Ты слышишь меня, чертов пьяный шотландец? Ты старый и больше не способен на забавы с девицами в Порт-Ройале!

Он исчез в сумерках, хлопая в ладоши, как будто сказал нечто невероятно смешное, и лишь тогда Лукас Кастаньо велел команде собраться на корме и с тоном, не терпящим возражений, объявил:

–Тем, кто не на дежурстве, можно сойти на берег и напиться до смерти, но помните: «старый капитан» остается на борту с жаром и не хочет, чтобы его беспокоили. – Он угрожающе указал на них пальцем и добавил: – И не забывайте, что к десяти утра вы должны быть на борту, иначе почувствуете вкус плети.

–К десяти! – раздался возмущенный голос.

–В десять закрываются бордели и таверны, так что вам нечего делать на берегу в это время. Кто не успеет на последнюю шлюпку, придется плыть и получить на спине «рубашку в клетку».

Ропот недовольства длился недолго: возможность четырнадцати часов веселья перевешивала любые ограничения, и через несколько минут на палубе «Жакаре» остались только трое дежурных, филиппинский повар, Лукас Кастаньо и трое членов семьи Эредиа.

Оставшиеся вчетвером они устроили обильный ужин на корме, наслаждаясь приятным бризом с моря, который не давал комарам с берега заполонить бухту. Слышались громкие голоса и смех из города, чьи огни отражались в спокойных водах залива, очерчивая силуэты кораблей, стоящих ближе к берегу. Это был один из самых приятных вечеров, которые большинство из них могли вспомнить. Тем более что вскоре с соседнего гигантского судна зазвучала прекрасная мелодия, и, встав на цыпочки, они различили восьмерых музыкантов в аккуратных мундирах, играющих на струнных инструментах для дюжины гостей.

–Должно быть, это новый корабль Лорана де Графа, – заметил Лукас Кастаньо. – У него всегда есть оркестр на борту, который играет даже во время битвы.

–И делают они это великолепно! – признала Селеста.

–Безусловно! – согласился панамец. – Но раз он так близко, советую тебе не показываться. Говорят, ни одна женщина не может устоять перед де Графом, ведь он считается самым привлекательным и изысканным пиратом Карибского моря.

–Беспокоишься за мою добродетель? – с улыбкой спросила она.

–Меня больше тревожит возможность дуэли на пушках с такой махиной, когда нет места для маневра, – уточнил он. – Если женщина с борта поддастся чарам мужчины с другого корабля, традиция требует смыть позор команды кровью и огнем, а в этом случае нам не выиграть.

–Буду иметь это в виду! – весело ответила молодая девушка. – Не думаю, что моя добродетель, при всей моей к ней любви, стоит корабля вроде «Жакаре» вместе с его экипажем.

Ее брат смотрел на нее, будто все еще не привык к ее манере говорить и вести себя.

–Ты никогда не перестанешь меня удивлять! – пробормотал он.

–Дай времени время, – ответила она. – Но не волнуйся, – добавила она с улыбкой. – Мне и одного пирата в семье достаточно.

Себастьян повернулся к отцу:

–Обещай мне, что найдешь ей компаньонку, которая научит ее вести себя как настоящая леди! – взмолился он. – Она меня изводит!

–Да ладно тебе! – воскликнула Селеста, ласково ущипнув его за щеку. – На самом деле тебе нравится, что я такая. Что бы ты сказал, если бы узнал, что у тебя есть скучная и чопорная сестра?

–«Хорошо, но в меру», – подытожил Себастьян. – А теперь я пошел. Хочу поближе взглянуть на этот знаменитый Порт-Ройал, о котором так много слышал.

Как только его нога ступила на песчаный берег, Себастьян Эредиа ощутил, будто оказался в безумном каруселе, где на каждом шагу его поражали новые, доселе неизведанные ощущения. Шик, порой доходящий до безвкусицы и эксцентричности, этой разгульной гавани превосходил все, что ему могли рассказать его товарищи за годы скучных вахт на палубе.

За каждой второй дверью скрывался кабак, таверна или бордель, а украшенные кареты проезжали взад-вперед по единственной улице, которая, казалось, существовала в этом хаотичном городе. Прекрасные женщины всех рас, возрастов и цветов кожи бесстыдно предлагали свои прелести, позволяя себя ощупывать, чтобы клиенты могли «оценить товар» перед тем, как арендовать его.

С балконов полуобнаженные девушки манили подняться, а у дверей игорных домов рабы с огромными цилиндрами громко заявляли, что здесь лучшие игры в кости на всем острове.

На середине улицы Себастьян заметил огромную вывеску, гласившую, что перед ним знаменитая таверна «Тысячи Якобинов». Любопытство пересилило, и он решил взглянуть на стол, за которым в свое время играли в кости, сделав за ночь счастливчика из одного несчастного Вент-ан-Панна.

Там она стояла, массивная и солидная, на небольшом подиуме из тёмного красного дерева. Взглянув на неё, можно было бы предположить, что это абсурдный и весьма своеобразный памятник чистейшему духу пиратства, ибо этот простой предмет мебели воплощал всё низкое и величественное, что можно было найти в сердцах тех, кто выбрал самый рискованный и порицаемый из известных ремёсел.

Более чем пушка, сабля или чёрный флаг с черепами и костями, этот исторический стол демонстрировал, что быть пиратом значило обладать достаточной смелостью, чтобы рискнуть последним мараведи или последней каплей крови в простейшей игре.

С тем, что было выиграно и проиграно на этой потёртой поверхности за одну ночь несчастным Вентом-ан-Панном, двадцать человек могли бы прожить безбедно до ста лет. Но, по словам очевидцев, когда тот наконец расстался со своей тростью с золотым набалдашником, расшитой рубашкой и камзолом, невозмутимый француз лишь пробормотал с весёлой улыбкой на губах:

– Чёрт побери, ну и ночь!

Именно поэтому, вероятно, жители Порт-Рояля почитали несчастного Вента-ан-Панна как самого уважаемого из своих героев, ставя его выше хитроумного Фрэнсиса Дрейка, храброго сэра Уолтера Рэли, жестокого Л’Олонуа, обаятельного Шевалье де Грамона или непобедимого Генри Моргана. Он стал для них воплощением того, кем они мечтали быть.

Он протянул руку к столу, но рыжеволосая женщина, которой слишком возбуждённый клиент целовал шею, истерично предупредила:

– Не трогай его! Не трогай, если не хочешь, чтобы несчастье преследовало тебя до самой виселицы.

– Да избавит меня Бог! – поспешно отдёрнул руку он. – Это правда?

– Правда! – подтвердила привлекательная девица, на мгновение отстранив своего навязчивого ухажёра. – Но если хочешь, чтобы удача сопутствовала тебе, капни на него немного лучшего рома и подумай добрым словом о Великом Игроке.

Себастьян попросил кувшин «лучшего рома», капнул несколько капель на стол, а затем уселся в самом дальнем углу просторного зала наблюдать за суетой шлюх и пьяниц, которые то и дело заходили и выходили, с такой жадностью стремясь насладиться продаваемыми здесь удовольствиями, словно большинство из них было уверено, что эта ночь, возможно, станет последней в их жизни.

Спустя некоторое время он заметил, что в самом дальнем углу с балки свисает толстая верёвка с классической петлёй. Он поймал за запястье занятую служанку, проходившую мимо с подносом кружек, и указал вверх:

– Что это значит?

– Это значит, что если ты не поспешишь пропустить ром по горлу, завтра может быть уже поздно, потому что такая петля может навсегда его затянуть.

– Это немного мрачно, как думаешь?

Служанка резко кивнула в сторону хмурого хозяина таверны, протиравшего стаканы за стойкой:

– Спроси у хромого! Но предупреждаю, последнего, кто жаловался, он подвесил за ногу до самого рассвета.

Она пошла дальше, а Себастьян продолжил пить в тишине, пока пышногрудая рыжеволосая женщина, кажется, уставшая от малообещающих попыток своего восторженного ухажёра, не подошла и не села напротив него.

– Привет! – поздоровалась она с улыбкой. – Я Астрид. А ты?

– Себастьян.

– Я – шлюха. А ты?

– Пилот.

– Пилот? – переспросила она, наклонившись вперёд, возможно, чтобы он мог лучше рассмотреть её прекрасную грудь, а возможно, действительно заинтересовавшись. – Уверен, что ты пилот?

– Уверен.

– Испанец?

– «Наполовину» испанец, – улыбнулся он, понизив голос, будто рассказывая секрет. – Но давно от этой половины отказался.

– Ты учился в школе пилотов в Доме?

– Нет.

– Жаль! – вздохнула она. – Если бы ты учился в школе Дома, я могла бы предложить тебе лучшую работу в мире.

– У меня уже есть.

Астрид отклонилась назад и, посмотрев ему в глаза, уверенно сказала:

– Не такую, как эта! Знаю капитана, который готов заплатить пять тысяч фунтов за найм и пятую часть добычи хорошему пилоту-ренегату.

Себастьян удивлённо присвистнул.

– Пять тысяч? Это огромные деньги. Но, честно говоря, не думаю, что в мире найдётся капитан, готовый дать пилоту пятую часть добычи.

– Этот готов.

– Значит, у него нечего делить, – усмехнулся он. – А пятая часть ничего – это всё равно ничего.

Она снова наклонилась вперёд, и красота зрелища захватила мужчину, который долгое время был лишён подобных удовольствий.

– У него есть чем делиться, – прошептала она. – Больше, чем у кого-либо. Если ты действительно хороший пилот, тебе стоит подумать… Обсудим это в постели?

– Почему бы нет?

Рыжеволосая Астрид жила в уютной хижине почти за спиной таверны «Тысяча якобинцев», прямо напротив открытого моря и так близко к воде, что порой мягкие волны, преодолевшие рифовый барьер, лизали сваи, на которых стояло строение.

Будучи, без сомнения, великолепной «профессионалкой» – чистой, опытной и весьма веселой, она подарила маргаритинцу ночь, достойную зависти, вплоть до того момента, когда, подав ему щедрую порцию крепкого рома, обжигающего горло, любовница упрямо настояла:

– Ты действительно хороший пилот?

– Я же говорил, что да. Считаю себя хорошим пилотом, но меня совсем не интересует смена корабля. Мне и здесь платят очень хорошо.

Она внимательно посмотрела на него, провела тыльной стороной руки по носу и, наконец, с некоторой язвительностью пробормотала:

– Не знаю почему, но у меня есть ощущение, что ты действительно хорош. – Она подмигнула. – Хотя не лучше, чем в постели. И если бы ты встретился с Капитаном, я уверена, он смог бы удвоить твою премию за вступление.

– Послушай, малышка! – ответил он, проводя кончиком языка по ее розовым соскам. – Хочу надеяться, что твои намерения благие, но я в этом деле давно и знаю, что нет ни одного капитана настолько сумасшедшего или отчаявшегося, чтобы предложить десять тысяч фунтов премии и пятую часть добычи простому пилоту. Тебя кто-то обманывает.

Астрид взяла его за подбородок, подняла лицо и, приблизившись так, что почти коснулась его носа губами, многократно покачала головой, прошептав:

– Момбарс никогда не обманывает. Грабит, сжигает, пытает и убивает, но не обманывает.

Себастьян Эредиа вскочил так, словно его ужалила змея-мапанаре.

– Момбарс-Истребитель! – воскликнул он в ужасе. – Господи, да ты с ума сошла? Этот тип садист!

– Не для своих людей, – спокойно ответила она. – Его люди обожают его.

– Дикари, которые принимают его за бога! – возразил маргаритинец, выходя на крошечное крыльцо, выходящее к морю, сверкавшему под убывающей луной. – Кроме того, насколько мне известно, он ушел из дела много лет назад. Некоторые даже говорят, что он умер.

– Он жив, возвращается в море и появится совсем скоро, хотя никогда не заводит свой корабль в бухту. Хочешь, я организую тебе встречу с ним?

– С Момбарсом? – ужаснулся Себастьян Эредиа. – Ни за что!

XIII

Завоевание острова Ямайка англичанами было отмечено серией глупых ошибок, настолько абсурдных и грубых, что они ясно демонстрировали: хотя испанцы часто действовали неуклюже, британцы совершали столь же вопиющие промахи при попытке обосноваться в Новом Свете.

Итак, в тот день, когда Оливер Кромвель решил, что настало время нанести удар своему злейшему врагу в самом сердце его империи, он назначил адмирала Уильяма Пенна – отца будущего колонизатора Пенсильвании – главнокомандующим флотом из 38 кораблей, на которые должны были сесть войска под командованием генерала Роберта Венейблса. Их целью было занять остров Санто-Доминго, или Эспаньолу, который, как было известно, в то время был полузаброшен и практически не защищен.

После короткой остановки на Барбадосе, чуть менее семи тысяч человек высадились на побережье Санто-Доминго, зная, что испанский губернатор, граф де Пеньялва, имел в своем распоряжении всего чуть более сотни ветеранов.

С самого начала битва оказалась настолько неравной, что она не имела бы никакой истории, если бы не тот факт, что Роберт Венейблс доказал, что является самым некомпетентным стратегом в длинной череде некомпетентных генералов. Вместо того чтобы сразу атаковать столицу, он решил высадить свои войска на пустынном и отдаленном побережье, заставив их несколько дней двигаться под палящим зноем, который валил одного за другим солдат, привыкших к более мягкому климату.

Адмирал Пенн, презирая и ненавидя генерала, позволял тому действовать на свой страх и риск, наслаждаясь его несуразными поступками и ожидая, когда тот, наконец, будет вынужден умолять о помощи, чтобы выбраться из ловушки. Однако небольшие, но опытные войска графа де Пеньялвы применяли тактику партизанской войны, беспощадно уничтожая неосторожных англичан.

Когда же Пенн, наконец, понял, что сотня испанцев вполне способна уничтожить численно превосходящую экспедиционную силу, было уже слишком поздно. Большинство людей погибли или дезертировали, а те, кто вернулся на корабли, были в ужасном состоянии.

Осознав провал, за который оба считали себя одинаково виновными, Уильям Пенн и Роберт Венейблс решили отправиться «завоевывать» соседний остров Ямайка, где, как им было известно, не осталось и тени от испанских солдат. Они захватили остров, водрузили флаг, основали Порт-Ройал, оставив там гарнизон, и отправились в Лондон, чтобы сообщить Оливеру Кромвелю, что вместо «засушливого» Санто-Доминго они решили завоевать плодородную Ямайку.

В награду лорд-протектор Англии заключил их в Тауэр, правда, в соседние камеры, чтобы они могли продолжать оскорблять друг друга днем и ночью.

Как бы то ни было, Кромвель вынужден был признать, что ему удалось закрепиться на Антильских островах – пусть даже на дикой Ямайке – и что для удержания этой позиции необходимо заселить остров английскими гражданами.

Однако англичане вовсе не разделяли энтузиазма по поводу «жаркого царства комаров» и в ответ на патриотические призывы заявляли, что если Кромвель хочет, чтобы его съели комары, пусть отправляется туда сам.

Столкнувшись с такой упорной неготовностью, Оливер Кромвель попросил своего сына Генри, генерала ирландских войск, заняться поиском крепких молодых людей для переселения на остров. Одновременно туда стали отправлять всех шотландских заключенных.

Так, менее чем за четыре года Великобритания направила на Ямайку более семи тысяч белых рабов, которые были вынуждены отказаться от своих звучных шотландских или ирландских фамилий и принять более «соответствующие» имена – в честь городов, цветов, профессий.

На Ямайке плантаторы сахара платили за такого раба около 1500 фунтов, а за красивую девушку – до 2000. Однако с ростом популярности рома потребность в рабочих росла, и в Англии началась настоящая охота на детей из бедных семей, которых отправляли контрабандой в колонии. Даже за малейшие преступления, порой недоказанные, людей приговаривали к минимум четырем годам работы на сахарных плантациях.

Разумеется, Корона получала значительную долю от платы «импортеров» за человеческий труд. Но в итоге сама королева, герцог Йоркский и принц Руперт основали Королевскую Африканскую компанию, которая занималась захватом рабов в Африке. Африканцы лучше переносили тяжелый труд под палящим солнцем.

За двадцать с небольшим лет компания королевы доставила на Ямайку около 80 тысяч африканских рабов, продаваемых по 17 фунтов за человека. Это прибыльное дело стало настолько общепринятым, что даже Lloyd's начал страховать «груз», выплачивая по 10 фунтов за каждого больного, которого «пришлось выбросить за борт, чтобы не заразить остальных».

Такой жестокий бизнес, как торговля людьми, продолжался бы еще целый век, если бы капитан Коллингвуд из Ливерпуля не решил выбросить в море почти тысячу мужчин, женщин и детей. Это даже у самых «понимающих» членов парламента вызвало возмущение.

Поэтому, когда с первыми лучами рассвета Себастьян Эредия с трудом покинул теплую постель пылкой Астрид, он был удивлен, обнаружив, что, несмотря на ранний час, улицы Порт-Ройяла уже кишели активностью. Однако это были не проститутки и пьяницы, а энергичные предприниматели, которые использовали утреннюю прохладу, чтобы заниматься своими делами до наступления изнуряющей жары тропиков, вынуждавшей их укрываться в своих особняках.

А ведь Англия пришла в Новый Свет с опозданием в полтора века, но с энергией частного предпринимательства, которая не была парализована бюрократическим вампиризмом Севильской торговой палаты. «В то время как в остальной части Карибского моря люди жили в нищете во славу Бога и Короны, на Ямайке и Барбадосе делали бизнес во славу человека, а „белое золото“, сахар, двигало горы, пока пиратство сотрясало моря.

Деньги переходили из рук в руки с завидной быстротой, привлекая людей со всех уголков мира. Теперь они стремились обогатиться не только быстро через пиратство, азартные игры или проституцию, но и с более долгосрочной, хоть и неожиданной, целью – честным трудом.

– Особняк, прохладный, окруженный садами, с видом на море и вдали от посторонних глаз? – повторил услужливый человечек с соломенной бородкой и круглыми очками в ответ на прямой вопрос Себастьяна Эредии. – Вы обратились по адресу, сэр. Мы специализируемся на подобных заказах, и, если вы не знали, скажу, что его превосходительство капитан Генри Морган был одним из наших лучших клиентов.

– Знал, – признался маргаритянин, чувствуя себя немного неуютно в просторном кабинете из темного дерева, который, казалось, был перевезен сюда стол за столом и стул за стулом прямо с берега Темзы. – Именно поэтому я здесь. Мне сказали, что то, чего у вас нет, вы строите. Это правда?

– Так же верно, как то, что нас освещает это справедливое солнце, – ответил тот. – Наши архитекторы, без сомнения, лучшие на острове. Какую сумму вы готовы вложить в этот дом?

– Столько, сколько потребуется.

– Столько, сколько потребуется? – повторил человечек, улыбнувшись от уха до уха и бросив на него любопытный взгляд, полный участия. – Это значит, что ваши дела идут как по маслу, и это, кстати, кстати! – радостно потер руки он. – Прекрасно, прекрасно, прекрасно! – добавил он. – Посмотрим! В данный момент у меня есть вилла неподалеку от Кабальос Бланкос, которая, по моему мнению, идеально вам подойдет. – Он снова улыбнулся. – Красавица с удовольствием проведет там время в ожидании возвращения своего возлюбленного.

– Когда я могу ее посмотреть?

Мистер Кук, чья звучная фамилия, подстриженная бородка и ухоженный камзол указывали окружающим, что он один из тех многочисленных ирландцев, вынужденных переехать на колонию, сменивших имя и стиль одежды, проверил свои часы и, взглянув на небо через большое окно, без особого энтузиазма заметил:

– Мы еще можем успеть до жары, но возвращение будет крайне утомительным.

– Меня жара никогда не пугала, – заметил его собеседник.

– А меня, напротив, ужасает, и хотя я бесконечно благодарен этим землям за отличные возможности, которые они мне дали, признаюсь, что есть две вещи, к которым я так и не смог привыкнуть: жара и москиты. – Он весело улыбнулся. – Знали ли вы, что адмирал Колумб однажды признался, что худшими врагами, с которыми он сталкивался в своей жизни, были москиты северного побережья Ямайки?

– Нет, – признался маргаритянин, – не знал.

– Так оно и есть, и поэтому я настоятельно рекомендую вам никогда не селиться на северном побережье. Здесь южный ветер гонит москитов вглубь суши, а там – наоборот, и это невыносимо.

Мистер Кук продолжал рассказывать об острове и его особенностях, пока они ехали в небольшой повозке, запряженной уставшим конем, по ухоженной дорожке вдоль побережья, где местами появлялись группы рыбацких хижин. Дальше вглубь острова стояли роскошные особняки, окруженные обширными плантациями сахарного тростника, где трудились десятки рабов.

– На мой вкус, в Кабальос Бланкос производят лучший ром на острове, – заметил ирландец в какой-то момент. – Завод принадлежит шотландцу, который за несколько лет заработал огромное состояние. Говорят, он мечтает вернуться на родину и открыть большую вискокурню. – Он обернулся к Себастьяну, не переставая подгонять животное. – Вам было бы интересно заняться ромом? Купить этот завод могло бы стать великолепной возможностью, и, возможно, мы…

Капитан Джек прервал его, положив руку ему на предплечье и указав на обгоревшие руины огромного особняка, который возвышался на красивом утесе, окруженном высокими пальмами, густыми деревьями и десятками цветочных клумб. Особняк поражал своим расположением, прямо над прозрачными голубыми водами, усеянными коралловыми рифами, и обугленными балюстрадами и балками.

– Что это? – спросил он.

–Это? —ответил другой с раздражением. – Руины!

–Да, – признал маргаритец. – Я вижу, что это руины. И весьма разрушенные, надо сказать! Но место прекрасное. Кому они принадлежат?

–Сейчас никому. В свое время это был самый роскошный особняк на острове. Его построил капитан Бардине.

–Что случилось?

–Это грустная история.

–Мне хотелось бы её услышать.

Другой бросил на него странный взгляд искоса; казалось, он не хотел рассказывать, но в конце концов пожал плечами и начал говорить, не отводя глаз от обгоревшего особняка, который оставался по правую сторону:

–Капитан Бардине жил, совмещая торговлю ромом и кораблями… вы понимаете, о чём я. Однажды в Лондоне он встретил прекрасную, утончённую даму из высшего общества, женился на ней, привёз на остров и построил для неё эту виллу. – Он фыркнул. – В течение многих лет они были самой счастливой парой на Ямайке, несмотря на частые поездки капитана, который стал одним из помощников Моргана. – Мистер Кук сделал долгую паузу, словно собирался с духом, чтобы закончить рассказ. – Вернувшись после взятия Панамы, неслыханно богатый от доли добычи, которая ему досталась, Бардине поспешил домой, так как знал, что его жена вот-вот родит их первого ребёнка. К несчастью, она умерла при родах, и это погрузило капитана в отчаяние, которое сменилось яростью, когда акушерка принесла ему виновницу смерти женщины, которую он обожал. Это была негритянка.

–Негритянка? – удивлённо переспросил Себастьян.

–Именно так! Видимо, во время долгих отсутствий капитана эта ветреная дамочка развлекалась с почти всеми рабами на плантации.

–Чёрт побери!

–Вот именно! Чёрт побери! Капитан Бардине ворвался в барак рабов, кастрировал их всех живьём, затем лично отрубил головы каждому и, наконец, поджёг дом. Потом он поднялся на свой корабль и исчез.

–Печальная история!

–Очень печальная, да. Особенно если учесть, что эта дамочка выглядела так, словно и тарелки в жизни не разбила. Не стоит доверять тихоням!

Они продолжили путь в молчании, пока через двадцать минут не добрались до границ искомой усадьбы – места уединённого, прохладного, приятного, обставленного со вкусом и находящегося менее чем в трёхстах метрах от длинного пляжа, омываемого мягкими волнами.

Себастьян Хередия осмотрел усадьбу от края до края, сел на веранду под пристальным взглядом ирландца и, наконец, слегка кивнул головой.

–Я её беру, – сказал он. – Но только на то время, пока буду восстанавливать особняк, который мы видели.

–"Негритянка Бардине"? – воскликнул другой, ошеломлённый. – Вы не серьёзно!

–Совершенно серьёзно.

–Но этот дом проклят.

–Проклята была его хозяйка, а не дом. Вы можете достать мне его?

–Разумеется! – незамедлительно последовал ответ. – Более того, я могу предоставить оригинальные чертежи. Мы строили его.

–В таком случае больше нечего обсуждать. Договорились.

Вернувшись на "Жакаре", Себастьян изложил своему отцу и сестре, в присутствии Лукаса Кастаньо, соглашение, которое он заключил.

–Восстановление, меблировка и благоустройство "Негритянки" займут вас, – заключил он. – И я уверяю, что это самое красивое место, которое вы когда-либо видели.

–Сколько это будет стоить? – сразу спросила Селеста.

–Это моё дело.

–Но у тебя есть деньги?

–Если нет, я их достану, – спокойно ответил он. – Говорят, готовится большой флот, чтобы перехватить испанскую Флотилию, когда она выйдет из Кубы. Мы могли бы присоединиться.

–Ты понимаешь, что это означает? – вмешался панамец.

–Понимаю, – ответил Себастьян Хередия. – Это означает, что наш флаг будет развеваться рядом с флагом каперов, чего старик терпеть не мог. Но что ещё нам остаётся делать, если люди устали захватывать грузовые суда? В одиночку мы не можем сражаться с Флотилией или штурмовать укреплённый город. Или можем?

–Нет. Конечно, нет, – признал его помощник. – Но если штурмом Флотилии будет руководить капер, это станет бойней, из которой будет трудно извлечь выгоду. – Он указал на галеон, стоящий на якоре неподалёку. – Однако если командовать будет Де Грааф, дело можно обсудить. Он хитёр и больше ценит золото, чем кровь.

–Ты его знаешь?

Лукас Кастаньо сделал жест, будто не хотел давать определённый ответ.

–Я однажды с ним разговаривал, – признал он. – Старик его уважал, и они нередко напивались вместе.

–Не могу поверить, что вы строите планы нападения на Флотилию или союза с отбросами мира, – неожиданно заявил Мигель Хередия, явно раздражённый, раз осмелился открыто противоречить сыну. – Ты понимаешь, к чему это может привести?

–К тому, что я стану настоящим пиратом, отец, мы уже это обсуждали, – резко ответил Себастьян. – Ты должен наконец смириться с тем, что если я в этом деле, то я в этом деле. Взгляни вокруг! За исключением тех четырёх шхун, которые грузят сахар, остальные – пиратские суда. Что мы делаем среди них, если не такие, как они?

–Тогда уедем… – прошептала Селеста.

–Куда? – спросил её брат. – Мартиника – это то же самое, только по-французски. Тортуга превратилась в развалины, пристанище мелких разбойников, а на остальной территории развевается испанский флаг, что означает, что нас могут повесить в любой момент. – Он ласково погладил её руку. – Куда мы поедем, милая? – повторил он. – Дай мне идею, и я обещаю её рассмотреть.

Не нужно было напоминать, что молодой капитан "Жакаре" был абсолютно прав, ведь если, как было очевидно, их намерением оставалось провести остаток жизни в Новом Свете, выбирать было особо не из чего, разве что смириться с тем, чтобы однажды проснуться у подножия виселицы.

Первое, что делала Севильская Домашняя Контратахион, когда новый житель поселялся в любой из заморских территорий, – проверяла его прошлое и место происхождения, сверяя данные с центральными архивами, что позволяло «контролировать» до последнего жителя колоний.

На самом деле, было крайне сложно разрешить гражданину переезд в любое мало-мальски цивилизованное место без наличия удостоверения, выданного компетентной властью, а также явного разрешения, подписанного и заверенного чиновником из Дома.

Всем было известно, что время, рвение и значительные усилия, которые испанцы в Индиях тратили на «защиту» от возможных внутренних врагов, не имели ничего общего с явной халатностью в борьбе с чужаками, поскольку их судьи, казалось, были «гораздо счастливее, отправляя за решётку жалкого крестьянина за кражу двух кур, чем вешая свирепого флибустьера, потопившего галеон, нагруженный сокровищами».

Подобное противоречие, возможно, объяснялось тем, что судьи полагали, и небезосновательно, что наказание вора кур пугало других воров кур, тогда как казнь флибустьера не мешала новым флибустьерам топить новые корабли.

Привлекательная молодая девушка, совершившая непростительный грех побега с более чем двумя тысячами жемчужин, принадлежавших Дому, не имела ни малейшей возможности остаться незамеченной в обширных территориях, контролируемых Домом, и в свете этого мечтать о поселении где-либо, кроме Барбадоса или Ямайки, было всё равно что мечтать о невозможном.

– Никто из нас не хотел бы стать беглецом от правосудия, – заметил той ночью Себастьян за ужином, воспользовавшись одним из коротких перерывов в игре оркестра на соседнем корабле. – Но именно этим мы и являемся, и чем раньше мы это примем, тем лучше.

Селеста осторожно поставила на стол серебряный кубок, из которого пила, на котором был выгравирован символ черепа и каймана, и, внимательно посмотрев на брата, наконец спросила:

– Ответь мне, пожалуйста, честно. Ты решил стать пиратом ещё до нашей встречи?

– Разумеется! На самом деле, я им уже был.

– И моё присутствие может каким-либо образом заставить тебя однажды оставить это занятие?

– Возможно. – Молодой человек кивнул в сторону отца. – Теперь у меня есть две веские причины уйти, как только я накоплю немного денег.

– Отлично! – сказала девушка. – В таком случае, я думаю, ты прав, и не стоит больше об этом думать. – Она подмигнула отцу. – Наша миссия – сделать его жизнь на берегу настолько приятной, чтобы он потерял всякое желание возвращаться в море. – Подняла свой кубок. – За самого молодого пиратского капитана в истории!

Лукас Кастаньо перебил её жестом.

– Это должен быть самый умный! – сказал он. – Самым молодым капитаном в истории был Момбард.

– Экстерминатор? – удивлённо спросил Себастьян.

– Именно, – подтвердил панамец. – В восемнадцать лет у него уже был собственный корабль, и он лично убил более сорока человек. Уже тогда он был огромным зверем с густыми чёрными бровями, длинными растрёпанными каштановыми волосами, что придавало ему вид демона, только что вырвавшегося из ада. Помню, он не пил, не играл и не водился с женщинами, а его команда почти полностью состояла из самых диких индейцев региона. Его самым большим удовольствием было вспарывать живот пленнику, привязывать его кишки к дереву и заставлять его бежать, чтобы те вытягивались, словно серпантин.

– Боже милостивый! – в ужасе сказала девушка, дрожащей рукой снова поставив кубок на скатерть. – Не может быть, чтобы такие люди существовали!

– Существуют! – настаивал панамец. – Момбард был именно таким. А Л’Олоне был ему под стать. Оба были сумасшедшими, хотя, конечно, Экстерминатор превосходил всех.

– Вчера вечером какая-то авантюристка предложила мне вступить в её команду.

Лукас Кастаньо посмотрел на него так, словно не мог поверить, и, наконец, заметил:

– Я слышал, что он ушёл в тайное убежище, и даже ходили слухи, что дикари съели его, как съели Л’Олоне на острове Бару. Ты уверен, что речь шла о Момбарде?

–Так он и сказал. Похоже, ему нужен хороший штурман, и он готов заплатить за это целое состояние.

–Как информация, это неплохо, – задумчиво признал панамец. – Проблема Момбарса всегда была в навигации. Ни он, ни его чертовы дикари понятия не имеют, как читать морские карты. – Он тихо присвистнул, словно это помогало ему сосредоточиться, и добавил, понизив голос, как будто опасался, что кто-то может услышать: – У него та же беда, что и у Л’Олоннуа, который за свою жизнь посадил на мель целых четыре корабля, потеряв десятки людей и сотни миллионов. – Он покачал головой, будто убеждая себя: – Логично предположить, что если Момбарс решит покинуть свое укрытие и возобновить свои дела, первым делом ему понадобится штурман. А лучшее место для его поиска – это Порт-Ройал. Это было бы потрясающе!

–Что в этом потрясающего, если он, как ты утверждаешь, садист и убийца? – с некоторым недоумением спросила Селеста Эредиа.

Лукас Кастаньо посмотрел на нее так, будто не слышал, потому что его мысли витали где-то далеко, занимаясь какой-то идеей, настойчиво крутящейся у него в голове. Когда он, наконец, вернулся к реальности, его лицо озарила странная улыбка.

–Прости! – извинился он. – Я совсем задумался. – Он долго пил, а потом добавил тем же конфиденциальным тоном: – Потрясающее в том, что единственной навязчивой идеей Момбарса было убивать, пытать и калечить, поэтому он никогда не тратил ни одной пиастры из своей доли добычи. – Он скривился, пробормотав: – Говорят, что балласт его корабля состоит из перуанских серебряных слитков, а кнехты, швартовые утки, посуда и дверные ручки сделаны из чистого золота. Те, кто бывал на борту, уверяют, что Гнев Божий – это на самом деле роскошный плавучий дворец.

–И что ты намекаешь этим? – спросил Мигель Эредиа. – Неужели у тебя в голове промелькнула мысль украсть его?

–"Кто крадет у вора, тому сто лет прощения", – весело ответил тот. – И уж точно гораздо опаснее атаковать Флот, на котором должно быть больше трех тысяч пушек, чем столкнуться с одним-единственным кораблем, капитан которого никогда не проявлял ума ни в чем, кроме причинения вреда, и который, направляясь на Кубу, всегда оказывается в Панаме.

–Ты сошел с ума!

–Сошел с ума? – повторил панамец. – Еще бы! Любой, кто занимается делом, где будущее – это виселица, должен быть безумцем. – Он наклонился вперед, и его голос стал более напряженным, когда он добавил: – Представьте себе, всего на мгновение, что мы способны найти способ подстроить ловушку этому болвану… Это было бы равносильно тому, чтобы иметь пол-Флота у себя под рукой.

–Что ты знаешь о нем? – спросила Селеста, демонстрируя странный и тревожный интерес.

–Единственное, что действительно известно, – это то, что он из знатной семьи из Лангедока. Еще в детстве, прочитав труды монаха Бартоломе де Лас Касаса, он уверовал, что все испанцы – это своего рода монстры, которые ради забавы расчленяют индейцев. Это его потрясло, и вскоре он отправился в море со своим дядей, который был корсаром, утверждая, что он – Ангел-Истребитель, которому Бог поручил уничтожить испанцев. Отсюда и его имя, и название его корабля.

–Ангел-Истребитель на борту Гнева Божьего! – пробормотал Мигель Эредиа, явно впечатленный. – И ты собираешься обвести вокруг пальца такого человека? Да ты и правда смельчак!

–Послушай… – спокойно ответил Лукас Кастаньо. – Жизнь меня научила, что часто гораздо проще обмануть "ангела-истребителя", чем бедняка, потому что бедняк всегда ожидает обмана, а возможность того, что его обманут, даже не приходит в голову "ангелу-истребителю". Здесь нужна не сила, а хитрость. – Он выразительно кивнул в сторону Себастьяна. – А в этом деле наш главный всегда был настоящим мастером.

XIV

Возвращаясь в Куману со всеми своими «сокровищами», превращёнными в простую кредитную записку, выданную банкирами еврея Самуэля Лихваря, дон Эрнандо Педрариас Готарредона с удовлетворением обнаружил, что его верный секретарь Лаутаро Эспиноса в точности выполнил его указания. Поэтому гордый бриг «барка» или бригантина, вооружённый тридцатью двумя пушками по двадцать четыре фунта и двадцатью восемью пушками по тридцать шесть фунтов, был на якоре в близлежащем заливе Пария.

Его капитан, Жоао де Оливейра, более известный как Тирадентес, из-за своей давней привычки вырывать зубы своим людям за серьёзные провинности, был косоглазым и грязным лиссабонцем, который снискал определённую славу на побережье Бразилии. Но не благодаря своим подвигам, а потому, что оказался первым «христианином», уличённым в чрезмерной любви к горьким листьям растения, которые индейцы Анд употребляли для подавления голода и жажды.

Тирадентес, поселившийся в борделе Канделы Фьерро (поскольку на суше он не мог уснуть без как минимум трёх женщин в постели), был вынужден прогнать их пинками, когда в комнате появился бывший представитель Севильской торговой палаты. Будучи всё ещё нагим, он не постеснялся начать шумно мочиться в ведро, указывая на собеседника:

– Уверяю вас, «Ботафумейро» – вероятно, лучшее судно на этой стороне океана.

– Лучше, чем «Жакаре»? – немедленно поинтересовался его собеседник, подходя к окну, чтобы наблюдать за рекой и избежать унизительного зрелища за спиной.

– Я не знаком с «Жакаре», – ответил португалец, неторопливо одеваясь, – но, по рассказам, он отлично ходит при любом ветре, как и мой. Однако моё преимущество вдвое большее количество орудий. – Он громко отрыгнул, источая запах дешёвого алкоголя. – Однако у меня проблемы с экипажем, мне нужны люди, – заключил он.

– Сколько?

– Не меньше восьмидесяти, – быстро ответил он. – Особенно марсовых и артиллеристов.

– В Кумане вряд ли их найдём.

– Конечно нет! – согласился Тирадентес, надевая сапоги и вскакивая на ноги. – Я уже пытался, но, как я понимаю, для набора хорошей команды есть только два порта: Тортуга и Порт-Ройал. Лично я склоняюсь к первому.

Само упоминание маленького острова, на котором сосредоточилось самое большое количество смертельных врагов Севильской торговой палаты на квадратный метр, заставило дона Эрнандо Педрариаса повернуться. Он столкнулся с насмешливой улыбкой неприятного человека с вечным чёрным налётом на зубах из-за привычки жевать листья коки.

– Тортуга? – повторил он с несомненной тревогой в голосе. – Вы считаете, что разумно останавливаться там, если наша главная цель – преследовать и уничтожить пиратское судно?

Тот бросил густую слюну в ведро с мочой, не теряя почти оскорбительной улыбки:

– Хуже было бы в Порт-Ройале! Все, кто швартуется в Тортуге, рады при первой же возможности уничтожить друг друга, и ни один пират не станет оплакивать смерть этого Жака Жакаре. Напротив, они с удовольствием потанцуют на его могиле. Пойдёмте выпьем!

Дон Эрнандо Педрариас с благодарностью воспринял возможность покинуть эту вонючую комнату, пропахшую потом, сексом и мочой. Он почувствовал некоторое облегчение, когда они уселись в тени самана, чьи корни омывала река Мансанарес.

На мгновение ему вспомнился другой Мансанарес, в Мадриде, где он в юности купался вместе с сыновьями герцога Ахумады. И мелькнула мысль: как он мог пасть так низко, начав с таких высот.

После долгой паузы, когда португалец, казалось, понял, что его собеседнику нужно время для размышлений, он грубо спросил:

– Что будет, если на Тортуге узнают, что я на борту?

– Сожгут «Ботафумейро», – быстро ответил тот. – Но этого не случится, так как я буду единственным, кто знает вашу личность. Как только вы подниметесь на борт, вам придётся сменить имя.

– Имя я сменю, но не акцент, – заметил другой. – Я говорю только по-испански.

– Вероятно, на Тортуге полно испанцев-ренегатов, – невозмутимо ответил португалец. – На самом деле большинство штурманов – испанцы, иначе они не смогли бы свободно ориентироваться в этом лабиринте островов. Практически только они имели доступ к морским путеводителям Торговой палаты.

Знаменитые морские путеводители или «книги маршрутов» с указанием ветров, течений и коварных мелей морей Западной Индии были одним из самых охраняемых секретов того времени. Они создавались с бесконечным терпением целым рядом опытных картографов, которые аккумулировали ценные данные, собранные испанскими моряками за полтора столетия навигации вдоль неизвестных и опасных берегов Нового Света.

Школа пилотов при Торговая Палата была единственным учреждением, которому по указу предоставлялось право без каких-либо ограничений пользоваться этим бесценным архивом. Поэтому пилот, способный удержать в памяти основные маршруты, был, несомненно, привилегированным человеком, за услуги которого платили астрономические суммы.

Без помощи таких пилотов даже самый опытный капитан рисковал налететь на мель посреди ночи на одном из бесчисленных островков, беспорядочно разбросанных по всему Карибскому морю. Было известно, что коралловые рифы губят значительно больше пиратских кораблей, чем суда Короны.

Иметь на борту пилота из «Палата» означало обладать гарантией безопасности, а судовладельцы, нанимавшие таких специалистов, имели гораздо больше шансов собрать хорошую команду, чем те, кому приходилось довольствоваться новичком, подверженным риску посадить судно на мель при первой же ошибке.

– Я попрошу его превосходительство предоставить нам хорошего пилота, – заметил через некоторое время сам Педрариас. – Судя по всему, без него мы ничего не добьемся.

– Это отличная идея, которую я сам не осмелился предложить, – согласился португалец. – Моряку сложно признать свои ограничения, но должен признать: в Карибском море я чувствую себя потерянным.

Его превосходительство, дон Каетано Миранда Портокарреро, поначалу неохотно принял своего бывшего подчиненного, но после настоятельных просьб выделил несколько минут своего драгоценного времени.

– Единственный пилот, доступный сейчас, – сказал он, – это Мартин Прието, честный семьянин, от услуг которого я не могу отказаться, тем более вынуждать его участвовать в сомнительных пиратских авантюрах. Как вы понимаете, я также не могу предоставить вам эти маршруты, рискуя, что они попадут в чужие руки… – Он, как обычно, устремил взгляд на портрет монсеньора Родриго де Фонсека и, обдумав все долгое время, добавил: – Единственное, что я могу сделать, это позволить вам доступ в Крипту и попросить Мартина Прието помочь вам ознакомиться с основными маршрутами. – Он поднял палец: – Но запомните: никаких записей вы делать не будете и дадите слово, что никогда никому не расскажете того, чему вас научат.

Крипта была просторным помещением, высеченным в скале под фундаментами замка Сан-Антонио. Она была настолько герметичной, что для проникновения туда помимо крутой винтовой лестницы, проходящей через две толстые решетки и массивную дубовую дверь, потребовались бы тонны взрывчатки. У двери круглосуточно дежурил часовой с приказом поджечь ценный архив при малейшем намеке на его захват.

Внутри поддерживался сухой воздух и постоянная температура, чтобы предотвратить порчу уникальных документов. Каждый раз, когда суровый Мартин Прието входил за одним из них, часовой освещал его путь светильником, оставаясь у двери и не позволяя ни одному морскому маршруту или книге покидать помещение больше чем по одному экземпляру за раз.

Десять метров выше, при дневном свете, пилот и дон Эрнандо Педрариас садились за длинный стол, и первый объяснял второму с помощью длинного птичьего пера особенности каждого карты и книги, почти не касаясь их.

Суровый Мартин Прието, которого раздражало присутствие бывшего представителя Палата, вероятно, мог бы преподавать эти уроки даже с завязанными глазами, настолько обширными были его знания о Карибском море. Тем не менее, он прилагал максимум усилий, чтобы передать свои обширные знания новичку, который едва различал восток и запад, наветренную и подветренную стороны, но прекрасно понимал, что от обучения зависит его жизнь, и старался как мог усвоить огромный объем информации.

Сотни островов, рифов и предательских мельей рассыпались от Багамских островов до Тобаго, от Тампико до Мартиники. Размах Кубы, ветра и течения пролива Мона в разные времена года – всё это были данные, которые невозможно усвоить за считанные дни. Дон Эрнандо Педрариас понимал, что его голова вот-вот лопнет.

– Сколько времени понадобилось вам, чтобы все это выучить? – однажды ночью спросил он пилота после изнурительного 15-часового занятия.

– Я всё ещё учусь, – честно ответил тот, кто посвятил тридцать лет изучению моря. – Даже сейчас я не рискую заходить на Виргинские острова без остановки на ночь.

– А что же тогда я могу успеть за две недели?

Ответа не последовало. Было очевидно, что даже самый способный ученик не смог бы за столь короткий срок сделать больше, чем поверхностно ознакомиться с контурами Карибского моря или положением основных островов. Поэтому, вернувшись в публичный дом Канделы Фьерро, дон Эрнандо Педрариас был твердо убежден, что знает о мире, в котором ему предстоит жить, еще меньше, чем до начала обучения.

Несмотря на это, в разговоре с португальцем он старался выглядеть бодрым.

– Пока что я точно знаю, как добраться до Тортуги, – заявил он. – А там – как Бог распорядится.

Через три дня они снялись с якоря. Когда они проходили через пролив Дракона, разделяющий остров Тринидад и материк, у бывшего представителя Торговая Палата закрались сомнения в искренности Жуана де Оливейры, утверждавшего, что экипаж его мощного судна «в порядке».

Сорок один человек, выглядевшие так, будто их едва кормили, с трудом справлялись с тяжёлыми парусами брига, когда на них налетели мощные ветры с океана. Тем временем измождённый рулевой отчаянно пытался удержать судно на курсе. Однако зловонный капитан Тирадентес оставался совершенно невозмутимым, даже казалось, что он развлекается. После того как он грязно сплюнул на палубу жеваную коку, он только и сделал, что, полным сарказма голосом, заорал:

– Вперёд, вы, дети шлюх! Если бы сейчас появился Жакаре, он бы потопил нас одним своим пуком!

Затем он разразился громким смехом, как будто угроза того, что мощное судно разобьётся о рифы у Пунта-лас-Пеньяс, была не больше чем шуткой. Дон Эрнандо Педрариас в отчаянии бросил горький взгляд на бушприт, пытаясь представить, как будет выглядеть его голова на третий день висения на снасти.

– Проклятая Селеста! – пробормотал он раз за разом. – Чтоб ты была проклята тысячу раз!

Вскоре он вынужден был склониться над бортом, чтобы вырвать всё, что съел за последние часы, и, наконец, удалился в свою тесную койку, признавая, что не будет возражать, если бриг вдруг перевернётся, оставив килем вверх, и отправит его раз и навсегда на дно океана.

С ясным пониманием ситуации Жуан де Оливейра немедленно решил держаться подальше от островов и рифов, следуя курсом строго на северо-запад, вне путей, по которым обычно ходили грузовые суда или пиратские корабли. Он был убеждён, что при таком скудном составе команды никакого сопротивления в случае нападения они не смогут оказать, независимо от размера и вооружения противника.

Он не осмелился признаться новому владельцу Ботафумейро, что «недостаточность» экипажа объяснялась тем, что три четверти команды погибли незадолго до этого из-за внезапной вспышки геморрагической лихорадки денге. Зная это, даже самый отчаянный человек вряд ли решился бы сесть на корабль.

Теперь, без лоцмана, с почти отсутствующими реями, без единого опытного юнги и со странным рулевым, который зигзагами напоминал змею в брачный период, капитан Тирадентес направлялся в совершенно незнакомые воды Карибского моря в поисках острова, о котором говорили во всех портах мира, но понятия не имел, где именно он находился.

– К северу от Эспаньолы, – сказали ему.

Хорошо. Но где, черт побери, находится эта Эспаньола?

Два года назад грязный Жуан де Оливейра совершил грубую ошибку, довольно часто встречающуюся среди капитанов удачи: он приобрёл за бешеные деньги якобы подлинную морскую карту Антильских островов. Очень скоро, рискуя погибнуть, он обнаружил, что это грубая подделка или, что ещё хуже, изощрённая «испанская ловушка».

Испокон веков было известно, что Севильская торговая палата имела дурную привычку время от времени выпускать на рынок поддельные карты и маршруты, чтобы те попадали в руки пиратов и каперов, которые, следуя предательским указаниям, рано или поздно разбивались о рифы.

Только лучшие испанские лоцманы могли с первого взгляда распознать эти «ловушки». Именно поэтому такие «ренегаты» пользовались огромным спросом в бурном мире активного пиратства.

Капитан Тирадентес владел картой, на которой с абсолютной ясностью были обозначены Эспаньола и Пуэрто-Рико, но он бы никогда не поставил руку в огонь, если бы ему пришлось клясться, что эти острова действительно окажутся в указанных координатах.

Когда дон Эрнандо Педрариас с полной уверенностью подтвердил, что, двигаясь на северо-запад от Пунта-лас-Пеньяс, они встретят только глубокие воды до самого Пуэрто-Рико, капитан взял этот курс и стал терпеливо ждать появления далёкого берега на горизонте.

На всякий случай он держал одного наблюдателя на марсе и другого у форштевня. Когда наступала ночь, спускал грот и двигался лишь под кливером, без огней, прислушиваясь к каждому звуку, похожему на шум волн о рифы.

На четвёртую ночь, когда казалось, что всё вокруг было совершенно спокойно, а небо – бесконечно тёмным, горизонт внезапно начал озаряться блестящими звёздами. Однако капитан Оливейра быстро пришёл к потрясающему выводу: это вовсе не звёзды, а сотни беспокойных огней, которые стремительно приближались с правого борта.

– Святой Бенедикт, защити меня! – воскликнул он ошеломлённо. – Это Флот!

Не могло быть сомнений, это был мощный испанский флот, который, вероятно, с опозданием отплыл из Севильи в этом году. Он двигался уверенно и монолитно, направляясь в Сан-Хуан-де-Пуэрто-Рико, откуда позже должен был спуститься в Картахену-де-Индияс.

Флот!

Стоя с подветренной стороны, весь экипаж Ботафумейро завороженно наблюдал за величественным зрелищем этой грандиозной армады. Даже дон Эрнандо Педрариас на мгновение почувствовал гордость за то, что родился в стране, способной продемонстрировать такую силу.

Наконец он повернулся к португальцу, который недалеко от него жевал горькие листья коки с ещё большим усердием, чем обычно, и спросил:

– Что вы собираетесь делать?

– Пройти между ними, – твёрдо ответил капитан.

– Пройти через эту толпу кораблей? – воскликнул дон Эрнандо. – Вы сошли с ума? Нас возьмут на абордаж!

– Если мы умеем маневрировать, это не проблема, – заключил другой. – У меня нет ни людей, ни времени, чтобы посреди ночи поднимать весь парус и набирать скорость, достаточную, чтобы оставить их позади. – Он сплюнул за борт. – Если мы останемся на этом курсе, нас раздавят. – Он обернулся к рулевому, едва различая его в темноте, и скомандовал: – Право руля! А вы – поднимайте грот и бизань! – Когда его люди уже отправились выполнять приказ, он рассмеялся и добавил: – И ослабьте швартовы шлюпок на всякий случай!

Несмотря на критичность ситуации и отвращение, которое с самого начала вызывал в нем своей отталкивающей натурой этот лиссабонец, дон Эрнандо Педрариас Готарредона не мог не восхищаться его выдержкой и хладнокровием, которые он демонстрировал в любой момент. На самом деле казалось, что в глубине души тот находил немалое удовольствие в том, чтобы направить нос корабля на флотилию огромных судов, приближавшихся, как слепые бизоны, в надежде проскочить сквозь них в темной ночи, опираясь лишь на свое мастерство и горстку выздоравливающих моряков, едва способных поднять половину парусов.

– Трое к рулю! – крикнул он, когда расстояние между их форштевнем и форштевнями передовых судов сократилось до менее чем мили. – Два румба влево! Подберите весь парус!

Капитан Жуау де Оливейра был достаточно опытным моряком, чтобы понимать: если тяжелая флотилия двигалась – как это обычно бывало – с полным парусным вооружением, чтобы поймать попутный ветер, то, оказавшись под их носом, они бы практически лишились хода. Поэтому он решил набрать скорость, пока ветер ещё позволял, чтобы устремиться навстречу приближающимся кораблям, но не прямо, а под углом примерно в сорок градусов относительно огней первого судна.

Этот маневр увеличивал вероятность жесткого столкновения, если тьма не позволила бы вовремя определить истинную длину огромных грузовых судов, между которыми он намеревался проскочить. Однако это давало возможность удерживать некоторый контроль над Botafumeiro, который в противном случае дрейфовал бы, как пробка, под угрозой быть мгновенно разрубленным любой из защитных фрегатов второй или третьей линии.

Разумеется, наблюдатели столь многочисленной эскадры прежде всего следили за тем, чтобы соблюдать установленные дистанции относительно огней остальных судов, выкрикивая рулевым команды о смене курса и полагаясь на то, что, следуя за флагманским кораблем, они не встретят никаких препятствий на своем пути.

Внезапное появление барка в темноте прямо перед их носом застало бы их врасплох настолько, что даже при всем желании избежать столкновения им вряд ли удалось бы это сделать, не рискуя вызвать настоящий хаос в строю флотилии, где любая непредвиденная маневра должна была быть заранее обозначена сигналами.

По мере того как минуты тянулись, а расстояние сокращалось, Botafumeiro набирал скорость, устремляясь, как стрела, к первым огням. Сердца всех, кто находился на борту, сжимались от осознания того, что любая ошибка приведет к неизбежному удару о борт массивного грузового судна, безусловно, превосходящего их по тоннажу вдвое.

Меньше чем полмили отделяло каждый корабль от судов флотилии по бокам и столько же от тех, что следовали позади. Это не оставляло большого пространства для маневров в открытом море, особенно учитывая необходимость «угадывать» в темноте приблизительную длину каждого судна.

– Один румб влево! – резко приказал лиссабонец. – Держи курс!

В последний момент Жуау де Оливейра увеличил угол, позволив бушприту огромной каракки высотой более восьми метров пройти почти впритирку к их корме, пересекающей их кильватер, чтобы Botafumeiro направился прямо к центральным огням второго корабля, рассчитывая, что время, необходимое для их достижения, позволит проскочить. Когда в темноте показались слабые отблески кормовых фонарей, он понял, что пока избежал опасности, и, выплюнув один из своих отвратительных плевков, пробормотал:

– Руль прямо!

Четверо мужчин торопливо закрутили штурвал, и через мгновение португалец громко крикнул:

– Через две минуты полный поворот вправо! Следите за гиками!

Приказ передали по цепочке.

Каждый человек на борту, включая больного старого чернокожего кок, принялся исполнять команду, осознавая, что от этого зависит их жизнь. Поэтому, когда Тирадентес издал хриплый крик, барк словно вонзился в воду, элегантно повернув, как балерина.

Они сделали это точно в промежутке между двумя фрегатами второй линии.

Чтобы снова поймать ветер, дувший теперь с левого борта, и возобновить курс в обратном направлении, потребовалось время, показавшееся мучительно долгим. Их беспокойство превратилось в ужас, когда наблюдатель одного из фрегатов заметил нечто подозрительное и поднял тревогу.

Почти сразу загремели пушки, но не с целью атаки: флотилия, поддерживая строй, не могла допустить перекрестного огня, который уничтожил бы их собственные суда. Выстрелы стали предупредительными залпами, сигнализирующими о предполагаемой угрозе.

Вспышки позволили увидеть силуэт корабля, вновь пересекавшего путь перед носом одного из судов третьей линии. Почти сразу одиночный галеон, замыкавший флотилию, словно пастушья собака, с громовыми залпами выпустил снаряды, чуть не попавшие в палубу Botafumeiro, который стремился в ночь, как кролик.

В течение каких-то десяти минут монструозный корабль преследовал беглеца, обрушивая на него громовой ливень огня. Однако вскоре капитан пришел к выводу, что охота на столь незначительную цель не стоит таких усилий, и снова повернул на левый борт, чтобы занять своё первоначальное место в строю эскадры.

– Да поможет нам Бог! – воскликнул дон Эрнандо Педрариас, когда, наконец, обрел дар речи, а ноги перестали дрожать. – Это же был Кагафуэго!

– Кагафуэго? – с удивлением переспросил Жоао де Оливейра. – Я думал, он в Тихом океане, патрулирует маршрут с Филиппин.

– Он вернулся год назад.

– Хорошо знать, чтобы не пересекаться с этим чудовищем! Чуть нас не раздавил.

Кагафуэго – так пираты обычно называли лучший вооружённый корабль испанской эскадры. Чаще всего это был галеон с более чем девяноста пушками и экипажем в полтысячи человек.

Через час, когда огни флота начали растворяться вдалеке, «Ботафумейру» вернулся на свой прежний курс. Однако в этот раз португалец не приказал убирать паруса, лишь следовал за кораблями, которые исчезали вдали. Ведь если испанские лоцманы были уверены в безопасности ночного плавания в этих водах, то кораблю португальца, очевидно, тоже не грозила опасность.

Два дня спустя, на рассвете, они пересекли пролив Мона, разделяющий острова Пуэрто-Рико и Санто-Доминго. Медленно обогнув берега последнего, они к утру следующего дня бросили якорь в глубокой бухте под пристальным взором стражников неприступной крепости, которую губернатор Лё Вассёр приказал построить сразу после того, как испанцы выгнали его из Санто-Доминго полвека назад.

Время не прошло даром, и некогда блистательный пиратский бастион, по которому рекой текло золото, добытое пиратами и корсарами, питая целую армию любовниц и авантюристов, постепенно пришёл в упадок. Это происходило с той же скоростью, с какой процветала Порт-Ройял.

Должно быть признано: остров Тортуга был лишь голым куском скалы, расположенным почти на выстрел от берегов, контролируемых испанскими армиями. Тогда как на Ямайке англичане уже прочно обосновались, и вытеснить их оттуда не смогли бы даже испанцы.

Упадок некогда славного мира может порой очаровывать, особенно если его прошлое было наполнено блеском. Но в случае острова Тортуга, где не было ни одного героя, который не оказался бы кровожадным убийцей, ни одной героини, не побывавшей в тысячах постелей, этот упадок превращался в грязные руины зданий, людей и даже крепостей, которые умирали, не успев достичь зрелости.

Полдюжины судов были разбросаны по широкой бухте. С первого взгляда становилось ясно: это были не шхуны, груженные ценными товарами для обмена на сахар или ром, и даже не гордые корсарские корабли, готовые к битве с испанцами. Это были мелкосидящие шаланды, которые пираты использовали для набегов на Эспаньолу. Оттуда они возвращались, залитые кровью и груженные до отказа тушами мертвых свиней.

Позже, когда вся эта свинина превращалась в лакомство, столь любимое моряками, охотники вновь загружали свои корабли и отправлялись к Ямайке. Через три дня они продавали там свой товар и спускали выручку в борделях и игорных домах того самого Порт-Ройяла, который отнял у Тортуги былую славу.

Большинство из них так и не возвращались.

Поэтому, когда дон Эрнандо Педрариас и капитан Тирадентес наконец ступили на разрушающийся причал, покрытый гниющей древесиной, и увидели одинокого, беззубого, больного цингой нищего, протянувшего руку за милостыней, они обменялись короткими взглядами разочарования.

– Ну и старая же эта черепаха… – прокомментировал португалец с присущим ему чувством юмора. – Думаю, здесь мы не найдём то, что ищем.

Солнце, ветер, песок и соль – это четыре преданных рабочих природы, которые она чаще всего использует, чтобы разрушить всё созданное человеком. Казалось, природа решила стереть всё, что напоминало бы о мрачном прошлом острова, где было пролито столько невинной крови.

Величественная крепость Лё Вассёра разрушалась, «порт» грозил стать подводным, а большинство некогда роскошных гостиниц, таверн и домов терпимости превратились в кучи покосившихся досок без окон, выбитых последним ураганом.

– Красивое место! Да уж! – не смог удержаться португалец, передразнивая акцент корабельного повара. – Красивое и знаменитое!

Он снова сплюнул, возможно, чтобы показать своё истинное отношение к острову, о котором слышал чудеса с самого детства. Но когда он, наконец, сел в лучшей из сохранившихся таверн порта, могло показаться, что грязь на его одежде, жир в спутанных волосах и коричневый налет на зубах были созданы, чтобы идеально сочетаться с грязью на стульях, жиром на столах и коричневым цветом ногтей грязной старухи, обслуживавшей их. Когда-то она, должно быть, была знаменитыми любовницей под пиратским знаменем.

–Что будете пить? —спросила она.

–Ром.

–Чёрт побери, —пробормотала хозяйка таверны, явно раздражённая. —Ром! Всегда ром! С тех пор как эти проклятые англичане изобрели этот чертов «убийцу дьяволов», никто больше не заказывает нормальные напитки.

Такая горькая жалоба была в какой-то мере оправдана, ведь с того злополучного дня, когда одному ирландскому колонисту с Барбадоса, чрезмерно увлечённому крепкими напитками, пришла в голову несчастливая идея перегонять сахарный тростник, вкусы жителей Антильских островов в алкоголе, казалось, волшебным образом изменились.

Действительно, крепчайший самогон, который сначала называли killdevil или «убийца дьяволов», а позже – rumbullion, что примерно означало «переполох», а потом сократили до простого «ром», глубоко проник в души людей, которые проводили долгие месяцы в море. Когда они сходили на берег, единственным их желанием было напиться как можно быстрее и дешевле.

Разница в цене и «эффективности» между лёгкими, слишком разбавленными винами, которые импортировали из Франции или Испании и которые часто портились или прокисали во время долгого и жаркого океанского перехода, и тем сокрушительным ударом в «подложечку», а затем немедленной эйфорией, которые давала хорошая кружка ромa с Карибов, была очевидна. Это особенно ценилось, когда хотелось напиться как следует.

Из-за этого ром стал неоспоримым королём антильских таверн. Несмотря на протесты и проклятия, женщина вскоре вернулась с двумя огромными кружками самого крепкого «убийцы дьяволов», который только можно было себе представить. Поставив их так, что добрая часть напитка пролилась на стол, она почти агрессивно спросила:

–Что-нибудь ещё?

Португалец кивнул и сказал:

–Нам нужны люди.

–Люди? Какие именно?

–Те, кто не боится подниматься в высоту, и артиллеристы, которые знают своё дело и хотят заработать хорошие деньги.

–Если бы в этом грязном месте остались люди с храбростью, они бы уже давно сожгли этот проклятый Порт-Ройал, чтоб его дьявол побрал, – пробормотала ведьма, громко втянув носом сопли. —Какая будет моя доля?

–Дублон за голову.

Распотрошённая ведьма кивнула.

–Я посмотрю, что можно сделать!

Тирадентис угрожающе указал на неё пальцем.

–Но не приводи мне мусор, – сказал он. —Мне нужны опытные люди.

Та лишь рассмеялась, показав, что ей не хватает почти всех зубов.

–На Тортуге у всех есть опыт, – ответила она. —Но все они – мусор.

Этой же ночью стало ясно, что она отлично знает, о чём говорит, потому что из сотни хмурых бродяг, которые зашли в её заведение, чтобы встретиться с капитаном Botafumeiro, большинство действительно оказалось людьми с большим опытом в морских делах, но в то же время это была настоящая отбрось.

Ром, голод, цинга, сифилис и галлюциногенные грибы, которые сводили их с ума, превратили этих бездомных в разношёрстную коллекцию человеческих обломков. Однако они демонстрировали энтузиазм, достойный лучшей участи, ухватываясь за любую возможность покинуть этот голый кусок скалы, от которого больше нечего было ждать.

–Оплата хорошая, – предупреждал португалец каждого, кто садился за его стол. —Но если соглашаешься, знай: на борту запрещены алкоголь, грибы, азартные игры и женщины. И у меня действует только одно правило: я вырываю зубы живьём у виновного. Чем больше проступок, тем больше зубов. Когда зубы заканчиваются, я вешаю. —Затем он делал лёгкий жест рукой, отпуская собеседника. —А теперь иди и подумай. Если тебя устраивает зарплата и мои правила, приходи завтра.

XV

Себастьян Эредия вновь обратился за услугами рыжеволосой Астрид, которая, будучи весьма охотно настроенной, с удовольствием откликнулась на его просьбу. После долгой сессии игр, ласк и объятий на огромной кровати в хижине, они отправились на пляж, чтобы растянуться на песке и поделить один из тех огромных и зловонных «сигаров», которые так любила девушка.

– Ты снова думал о том, что я тебе говорила прошлой ночью? – через некоторое время спросила проститутка, не отводя взгляда от миллионов звезд, мерцающих над их головами. – О Момбарсе?

– Слушай, дорогуша… – ответил маргаритенец тоном, будто пытаясь сохранить терпение, чтобы не испортить приятный момент. – Я уже говорил тебе, что у меня хорошая работа на хорошем корабле. Зачем мне усложнять жизнь?

– Какой у тебя корабль?

– «Жакаре».

– «Жакаре»? – удивилась Астрид, приподнимаясь на локте, чтобы лучше его рассмотреть. – Эта разваливающаяся лодка, что стоит на якоре в бухте? Ты это называешь «хорошим кораблем»?

– Лучшим.

– Не смеши меня! – возмутилась девица. – Этот старый каркас потонет от первого же залпа «Гнева Божьего».

– Это мы еще посмотрим! – вызвалась ответить «капитан Джек», усаживаясь и пристально глядя на нее. – А что важно в «Жакаре», так это то, что у него есть то, чего нет ни у одного другого корабля.

– И это что?

– Безопасность, – ответил он. Жестом указал на бухту за спиной, с другой стороны города. – Это единственный корабль, который более двадцати лет бороздит эти воды, не сталкиваясь ни с одной опасностью. От чего толк на корабле со ста пушками, если одна простая скала может отправить тебя на дно за секунду? А с «Жакаре» такого не случится.

– Почему?

– Потому что, моя дорогая, – ответил он, – «Жакаре» не неуязвим, но Старик обладает лучшей коллекцией карт Антильских островов. С тем, что хранится в его каюте, можно с закрытыми глазами доплыть до любого уголка Карибского моря без малейшего риска.

– Как он это получил?

– Чистая случайность! Однажды ночью он внезапно взял на абордаж на вид безобидную каракку, которая оказалась под прикрытием – на ней перевозили архив Севильи в командование флотом Сан-Хуана. И то, что казалось простым сундуком со старыми книгами, оказалось величайшим сокровищем, о котором только может мечтать пират. – Он вновь растянулся на песке, словно завершив обсуждение. – Вот почему «Жакаре» останется лучшим кораблем Антильских островов, пока не развалится.

– Черт возьми! – воскликнула дерзкая рыжеволосая. – Если это правда, любой капитан заплатил бы миллион фунтов за этот архив! Тебе никогда не приходило это в голову?

– Конечно, дорогая! Конечно! Но Старик держит его в своей каюте и, при малейшей угрозе, бросит в море, потому что единственное место, где он действительно хранится, – это в его голове. – Он многократно постучал пальцем по лбу. – Он потратил годы на изучение этих карт и знает их наизусть. Я надеюсь, что однажды он решит уйти на покой и передаст их мне.

Она покачала головой, взмахнув своей яркой гривой:

– Он их продаст.

– Вряд ли, – невозмутимо ответил Себастьян. – Он знает, что если продаст их, появятся копии, а он из тех, кто считает, что не стоит позволять любому дураку плавать по Карибам, будто по собственной кухне.

– Почему?

– Причуды! – воскликнул он. – Ты представляешь своего друга Момбарса, который плавает туда-сюда, не боясь ни одной подводной скалы? Он устроит такие бойни, что в конце концов заставит Корону отправить в Антильский регион настоящий флот. Нет! – добавил он с убежденностью. – Старик прав, и это сокровище должно оставаться в надежных руках.

Он начал ласкать и целовать ее, готовый снова предаться любви прямо на песке, будто этим ставил окончательную точку в разговоре. Рыжеволосая сначала была задумчива, но вскоре с искренней самоотдачей включилась в этот увлекательный процесс, пока оба не остались совершенно обессиленными.

Вскоре Себастьян вскочил на ноги:

– Мне пора! – сказал он. – Забронируй для меня ночь на субботу.

Он направился на пляж, где его уже ждал Хусто Фигероа с маленькой повозкой, запряженной двумя нетерпеливыми лошадьми. Через мгновение из темноты появилась лодка, с которой сошли Селеста Эредия и ее отец.

Он их тепло поцеловал, передавая связку ключей.

– Вы точно не заблудитесь! – сказал он на прощание. – Идите прямо по дороге вдоль побережья, пока не минуете сгоревший дом. Потом, через чуть больше двух миль, вы увидите большую синюю и белую ограду. Это там.

– Когда ты придёшь нас навестить? – спросила его сестра.

– Как только смогу.

– Что произошло этой ночью?

– Я оставил намёк на то, что важно. Теперь её очередь сделать следующий ход. Думаю, совсем скоро мы узнаем, связана ли она с Момбарасом или нет.

– Будь очень осторожен! – посоветовал ему Мигель Эредия.

Себастьян с нежностью провёл рукой по его густой белоснежной бороде, которую тот отрастил в последнее время и которая придавала ему вид сурового патриарха.

– Не переживай! – ответил он с юмором. – Единственный, кому стоит волноваться, – это старый капитан Жакаре Джек, у которого этот архив в голове. А чтобы найти его, ей придётся отправиться в Абердин.

– Не шути об этом, – сказал его отец. – Этот Момбарас – сумасшедший, а сумасшедшие всегда непредсказуемы. – Он подмигнул. – Я знаю это по собственному опыту.

Себастьян заметил, что горизонт начал светлеть, предвещая стремительный рассвет, который вскоре выгонит на улицы «приличных» горожан. Он настоял, чтобы все сели в экипаж.

– Доверьтесь мне! – повторил он. – Обещаю, если дела пойдут плохо, я забуду о «Гневе Божьем» и его золотой посуде. А теперь уходите! Нам нельзя, чтобы нас видели вместе.

Он дождался, пока экипаж не скрылся вдали, катясь вниз по улице, и, убедившись, что они направились по дороге к Белым Лошадям, сел в лодку, которая ждала его, чтобы доставить обратно на борт «Жакаре».

У трапа его встретил Лукас Кастаньо.

– Ну и как? – спросил он.

– Наживка заброшена, – ответил он. – Теперь остаётся только ждать, когда рыба клюнет на крючок.

– Она клюнет! – заверил панамец. – Рано или поздно клюнет.

– Хочу, чтобы у дверей каюты стоял вооружённый человек, – указал Себастьян. – Незаметный, но видимый с берега через хороший подзорный трубу. Нужно создать впечатление, что там спрятано сокровище.

– Вчера вечером нас снова навещал капитан Скотт. Настаивал на встрече со Стариком. Они были хорошими друзьями.

– В следующий раз прошепчи ему на ухо, что Старик не хочет показываться, потому что у него свинка.

– Свинка? – переспросил его помощник, озадаченный. – Но это же детская болезнь!

– Знаю. Но говорят, что у взрослых она вызывает бесплодие. Скажи капитану Скотту, что поэтому Старик не хочет никого видеть, и я гарантирую, что он тут же потеряет всякое желание с ним встречаться. – Он дружески похлопал его по плечу. – А теперь я иду спать, потому что ром, табак и рыжеволосая вымотали меня до предела.

Себастьян отдыхал весь день, как и остальная флотилия, стоявшая на якоре в бухте. Под вечер он собрал всю команду у кормового юта.

– Как вам известно, – начал он, – моей сестры больше нет на борту, а значит, вся угроза дурной удачи миновала. Теперь я хочу, чтобы вы продолжали говорить всем, кто спросит, что капитан по-прежнему заперт в своей каюте. Я не могу объяснить вам причины, но обещаю: если вы мне подыграете, вскоре я смогу предоставить вам самый ценный трофей, о котором вы только могли мечтать.

– Что за трофей? – немедленно спросил второй рулевой, мавр Мубаррак, чья страсть к женщинам постоянно оставляла его в безденежье.

– Трофей – он и есть трофей, – резко ответил Себастьян. – И на свою долю ты сможешь завести гарем, пока тебе всё ещё будет на что рассчитывать.

– Да услышит тебя Аллах!

– Делай, что я говорю, и он услышит.

Когда большая часть команды уже отплывала на шлюпках к берегу, он повернулся к Лукас Кастаньо.

– Теперь твоя очередь, – сказал он. – Но будь осторожен. Она не дура.

– Можно с ней переспать?

Маргаритянин бросил на него взгляд, который можно было истолковать как упрёк или предостережение.

– Слушай, – воскликнул он, – с таким количеством женщин вокруг…

– Просто ты так хорошо о ней говорил. – Второй помощник хохотнул с лукавой интонацией. – Да и вообще, если не я, так кто-то другой с ней переспит.

– Делай что хочешь, но мне не рассказывай, – ответил Себастьян. – А теперь иди и постарайся, чтобы всё выглядело случайно.

Наступила ночь. В спокойной бухте отражались огни города. Как только лодка Лукаса Кастаньо скрылась из виду, зазвучала мягкая музыка, как всегда доносящаяся с верхней палубы корабля Лорана де Граафа.

Себастьян ужинал в одиночестве, скучая по отцу и сестре, осознавая, что этот день, несомненно, ознаменовал начало новой жизни. Теперь он знал, что кем бы он ни был и что бы ни делал, всегда будут два человека, ждущих его возвращения. Этот простой факт придавал его существованию новый смысл. Он больше не был бедным парнем, обречённым ухаживать за больным стариком, а стал настоящим капитаном пиратов, у которого есть замечательная семья.

Возможно, однажды, где-нибудь, он встретит очаровательную женщину, с которой разделит менее тревожную судьбу. Возможно, его сестра Селеста однажды найдёт честного человека, который сможет дать ей заслуженное счастье.

Его отец, тот несчастный, который долгие годы проводил в безумии, точа мачете, будет наслаждаться спокойной старостью в окружении внуков. А с каплей удачи старые раны заживут, и воспоминания об Эмилиане Матаморос окончательно растворятся.

На этот раз Себастьян не уделил матери ни секунды воспоминаний. Он предпочёл задуматься о том, какая судьба постигла дона Эрнандо Педрариаса, и невольно улыбнулся, представляя, что тот, возможно, отбывает наказание за свои преступления в какой-нибудь сырой темнице.

Каким было его лицо, когда он обнаружил пропажу бочки жемчуга?

И как он отреагировал, узнав, что его любимая карета превратилась в груду пепла?

И что он почувствовал, осознав, что больше никогда не увидит юную девушку, которую собирался развратить?

Месть, сладкая месть – это угощение, которое лучше всего вкушать, сидя на юте корабля, стоящего на якоре в спокойной бухте, с бокалом рома в руке, наблюдая за луной, поднимающейся над горизонтом.

– Капитан, можно мне сойти на берег?

Он взглянул на услужливого кокоса, который задал вопрос, и кивнул.

– Конечно! Но не забудь приказ.

– Хорошо помню, капитан, – ответил крошечный филиппинец. – Старый капитан стал чудаком и не хочет видеть никого.

– Вот именно! Развлекайся!

– Не сомневайтесь!

Себастьян с удивлением наблюдал, как тот просто прыгнул за борт, чисто вошёл в воду и ловко поплыл к огням города, где его ждали все удовольствия, которые только могут быть доступны здравомыслящему человеку. На мгновение Себастьян ощутил острое желание поступить так же. Но он сдержался, понимая, что, если бы сделал это, то только для того, чтобы отправиться в таверну «Тысяча Якобинцев», взять за руку рыжеволосую Астрид и утащить её на пляж, чтобы любить её на песке до рассвета.

Он ограничился тем, что посвятил несколько минут воспоминаниям о приятных событиях минувшей ночи, а затем сосредоточился на детальном пересмотре своего плана, придя в итоге к выводу, что им потребуется вся удача на свете, чтобы довести его до успешного завершения.

Три часа спустя Лукас Кастаньо, пахнущий ромом и дешёвыми духами, уселся рядом с ним, расплывшись в широкой улыбке.

– Я её видел, – сказал он. – И мы поговорили. Ты был прав: хочется её съесть.

Его капитан бросил на него долгий, трудно интерпретируемый взгляд, а Лукас лишь улыбнулся и махнул рукой в знак отказа.

– Не волнуйся, – успокоил он. – Я даже пальцем её не тронул. Замутил с китаянкой. У меня всегда была слабость к китаянкам. – Он тяжело хлопнул капитана по плечу. – И я понял, что ты ей нравишься! – воскликнул он со смехом. – Очень нравишься! Когда я сказал, что ты на «Жакаре», у неё аж глаза загорелись, когда она спросила, собираешься ли ты сойти на берег. Она страшно разочаровалась, когда я сказал, что ты на дежурстве. – Лукас откинулся назад на своём месте. – Наверное, поэтому я и выбрал китаянку.

– Что ещё она у тебя спросила?

– Захочу ли я сменить работу, но ясно, что она пыталась выведать информацию о корабле и старом капитане.

– Значит, наживка проглочена.

– С концами. Теперь главное, чтобы Момбарас проглотил её тоже.

– А что, если он проглотит, но решит заявиться на борт неожиданно, чтобы силой забрать карты?

– В самой бухте Порт-Ройяла? – удивился панамец. – Забудь! Даже «Истребитель» не осмелится на такое. – Он обвёл рукой пространство вокруг. – Это место священно для всех пиратов, корсаров, флибустьеров и буканьеров мира, – добавил он. – Единственное настоящее святилище, что осталось на земле.

– Забавно, не правда ли? – заметил капитан. – Здесь сосредоточено самое большое количество преступников, какое когда-либо существовало, но при этом это единственное место, где честный человек может чувствовать себя в безопасности.

Лукас Кастаньо хихикнул, слегка пьяно.

– Надеюсь, что в этом чудесном городе сейчас нет ни одного честного человека, – сказал он. – Иначе он ограбит нас всех. – Он почти шатаясь поднялся на ноги. – Пойду спать, – заключил он. – Наживка заброшена, теперь дело за терпением.

«Терпение» – слово, которое крайне редко встречалось в личном словаре тех, кому ещё не исполнилось двадцати четырёх лет, и Себастьян Эредия не был исключением, несмотря на то, что жизнь на борту «Жакаре» научила его часами и днями ждать появления добычи на горизонте.

Пираты и корсары, в конце концов, были лишь рыбаками, охотящимися за кораблями, всегда готовыми наброситься на свою жертву. Но на этот раз маргаритенец знал заранее, что жертва особенная, и не только потому, что это был один из самых мощных кораблей Карибского моря, но ещё и потому, что его капитан считался самым жестоким из преступников.

Момбарас – никто никогда не знал его настоящего имени – большую часть своей жизни посвятил мерзкому занятию – вспарыванию испанцев ради собственного удовольствия. А может, потому, что искажённые рассказы какого-то фанатичного священника настолько затуманили ему голову, что он превратился в неконтролируемого фанатика.

Возможно, если бы в момент чтения трудов отца Бартоломе де лас Касаса он знал, что тот, прежде чем стать защитником индейцев и злополучным создателем пресловутой «чёрной легенды Испании», был крупнейшим работорговцем на острове Эспаньола и главным вдохновителем несправедливого и жестокого Закона о Энкомьенде, введённого его добрым другом и покровителем, губернатором Овандо, тогда ещё юный Момбарас задумался бы о том, что раскаяние никогда не должно служить флагом для начала кровавого крестового похода.

Азартный игрок, бабник, пьяница, дебошир и, прежде всего, честолюбец, Бартоломе де лас Касас считался одним из самых ненавистных людей в Вест-Индии до рокового дня, когда он посетил строгую церковную службу, где ему публично припомнили все его грехи. Именно тогда он внезапно решил исправиться, приняв сан и став на тот путь, который до него прошли многие грешные женщины, мгновенно превращавшиеся в пуританок сразу после замужества.

Мало кто за всю историю причинил столько вреда стольким людям, как Бартоломе де лас Касас. Именно по его вине миллионы несчастных индейцев стали рабами, а также по его вине огромное большинство тех, кто никогда не помогал ему навязывать это рабство, вошли в историю как зловещие угнетатели.

Но всего этого не могла знать больная фантазия впечатлительного французского юнца, который решил, что «испанец» равно «преступник», и поклялся уничтожить любого, кто родился в соседней стране, самым жестоким способом.

По сути, эта ненависть, вероятно, была лишь оболочкой, прикрывающей куда более личные ненависти, ведь со временем стало очевидно, что для садиста Момбараса не имело значения, кто оставлял свои внутренности в лесу – испанец, англичанин, голландец или представитель любой другой национальности.

Безоговорочный поклонник и ученик своего соотечественника Л’Олонуа, чьим величайшим удовольствием было вырывать сердце у своих жертв и пожирать его у них на глазах в момент их смерти, он вместе с ним на протяжении трёх десятилетий составлял самый мрачный дуэт, чья дурная слава покрыла позором дело карибских пиратов. Этот груз они оставили в наследство, и пиратство так и не смогло избавиться от этого бремени.

Справедливо признать, что, если самыми эффективными корсарами Антильских островов были, без сомнения, англичане Дрейк, Рэли и Морган, то самыми ненавистными пиратами считались французы Монбар и Л’Олонн, несмотря на то, что наиболее «восхищавшими» были также французы Вент ан Панн и Шевалье де Грамон.

Из всех, кто составлял верхушку столь грозной армии, единственным, кто, по-видимому, оставался в живых, был кровожадный Ангел-Истребитель, хотя, возможно, ещё был жив и элегантный Шевалье де Грамон, о котором говорили, что, как и Монбар, он ушёл на заслуженный отдых и больше не вернётся.

Неудивительно, что в ночь следующей субботы, когда энергичная рыжеволосая привела Себастьяна к себе домой, его сердце забилось сильнее, стоило ему столкнуться с демоническим гигантом, который наблюдал за ним из глубины глаз, прятавшихся под густыми, словно джунгли, бровями.

– Так ты пилот «Жакаре»? – заговорил гигант голосом, будто доносящимся из самой глубины «самой глубокой пещеры». – Я Монбар-Истребитель.

Он говорил очень медленно, на «пичинглише» – уличном жаргоне антильских моряков, состоящем из пестрой смеси английских, французских, испанских, португальских и голландских слов, среди которых часто попадались выражения из карибского диалекта, которым пользовались многие из его диких членов экипажа.

Мужчина с острова Маргарита тут же повернулся к рыжеволосой, будто желая упрекнуть её за такую грязную ловушку.

– Зачем ты это сделала? – посетовал он. – Я же говорил тебе, что не хочу менять корабль.

Здоровяк, почти горилла, согнутая под тяжестью лет, волосатый, с белоснежной львиной гривой, уложенной в крошечные локоны, что придавало ему поистине озадачивающий вид, только поставил свои огромные босые ноги на стол, за которым сидел в складном кресле, едва выдерживавшем его вес, и проворчал тем же пещерным тоном:

– Я всего лишь хочу поговорить с тобой. Не собираюсь тебя есть. – Он посмотрел так, будто был уверен, что ему невозможно солгать, чтобы он этого не заметил. – Ты испанец? – спросил он.

– Маргаритянин в третьем поколении, – последовал ответ. – Я давно отрёкся от всего, что связано с Испанией.

– Ты отрёкся?

– Отказался. Точка.

– Хорошо, – признал Истребитель, будто ему было достаточно объяснения. – Ты отказался. Почему ты так привязан к этому старому пьянчуге Жакаре Джеку?

– Потому что он всегда справедлив, хорошо платит и отличный капитан.

– Я тоже человек справедливый, предлагаю тебе в двадцать раз больше, чем он платит, и меня считают хорошим капитаном. В чём разница?

– Его корабль безопаснее.

– Откуда ты знаешь?

Себастьян Хередия лишь развел руками в жесте, который мог означать всё или ничего.

– Знаю! – прошептал он.

– Понимаю! – пробормотал другой. – Это из-за тех знаменитых карт? Они настолько важны?

Себастьян, севший у подножия огромной кровати рыжеволосой, которая, в свою очередь, предпочла бы удалиться к пляжу, словно всё это уже не касалось её, кивнул с уверенностью.

– Я много слышал о твоём корабле, – наконец сказал он, – о его мощной артиллерии и невероятных сокровищах, но я гарантирую, что «даже всем золотом Перу нельзя заплатить за то, что есть у Старика.

– Ты преувеличиваешь.

– Вовсе нет! Сколько кораблей, гружённых сокровищами, покоится на дне Карибского моря…? Десятки? Сотни, возможно? С лоциями капитана большинство из них никогда бы не затонуло.

– Уверен?

– Так же уверен, как и в том, что я здесь. И так же уверен, что через пару лет я буду знать их наизусть так, как знает их сейчас Старик. – Он наклонился вперёд. – Тогда я буду полезен тебе. Сейчас, без этих карт, я посадил бы твой корабль на скалы, и, логично, ты бы выпустил мне кишки. – Он многократно покачал головой, закончив: – На что мне десять тысяч фунтов, если я не успею их потратить?

Монбар спустил ноги со стола, облокотился на него локтями и начал чесать белую гриву обеими руками, будто таким образом помогая мыслям покинуть свою голову.

Он выглядел крайне усталым или слишком старым, чтобы снова вести пиратскую жизнь. Его смуглое лицо было изрезано глубокими морщинами, а могучий торс показывал первые признаки дряхлости. Однако его присутствие внушало ужас не только из-за его огромной фигуры и свирепого вида, но прежде всего из-за репутации, которая казалась не просто предваряющей его, а окружавшей его, словно зловещий ореол.

Монбар-Истребитель, казалось, источал насилие каждым своим порой.

– Трудно тебе верить, но я верю, – наконец пробормотал он, будто ему потребовалось всё это время, чтобы обдумать и переварить сказанное. – Никто в здравом уме не откажется от десяти тысяч фунтов, если у него нет веских причин, а твои кажутся убедительными. – Он посмотрел прямо на него. – Что мы будем делать теперь?

– В Кумане есть пилот, Мартин Прието, который, возможно… – начал Себастьян с некоторой неуверенностью, но тут же замолк под суровым взглядом собеседника.

– Стой! Стой…! Кто думает о Мартине Прието? Я знаю, что любой капитан отдал бы руку, чтобы заполучить его, но этот «гачупин» настолько верен своему королю, что готов пойти на дно, лишь бы потопить вражеский корабль. Поговорим о тебе. – Он внимательно посмотрел на Себастьяна. – Если бы у тебя были карты старого Жакаре Джека, ты бы принял моё предложение?

Тот выразил удивление, указывая пальцем за спину.

– С архивом Старика? Конечно! Я же тебе говорил, что, умея его читать, можно дойти куда угодно с завязанными глазами. А капитан научил меня, как это делать.

– В таком случае, – произнес здоровяк, снова закидывая свои огромные босые ноги на стол, – нам остается только завладеть им… Или нет?

Себастьян Эредия задумался над услышанным, затем встал, подошел к двери и восхищенно посмотрел на фигуру рыжеволосой девушки, выделявшуюся на фоне красноватой луны, которая только что появилась на горизонте.

Не оборачиваясь, он ответил:

– Не думай, что я об этом не размышлял. – Его голос был таким тихим, что собеседнику пришлось напрячь слух. – Миллион раз! – добавил он с нажимом. – Но как? – Теперь он повернулся к нему. – Как?

– Средство найдется.

– Я такого не знаю, – ответил маргаритенец. – Капитан хранит всё в сундуке, который в любой момент может выбросить в море. А если он окажется в воде, чернила размажутся, и всё будет утеряно в одно мгновение. – Он пожал плечами, признавая свое бессилие. – Ему всё равно, потому что он всё держит в голове. А я – нет. Прости, но это так!

– Мы найдем способ застать его врасплох! – раздраженно воскликнул француз. – Он же не будет всю жизнь сидеть на этом проклятом сундуке.

– В Порт-Рояле – будет. Пока мы стоим в порту, он почти не выходит из своей каюты, где запирается на ключ, потому что никому не доверяет. В открытом море или в убежище всё иначе, но, как ты понимаешь, тогда я ничего не могу сделать. Я один!

– Никто тебе не поможет?

– Кто? И зачем? Чтобы устроить бунт? Ради чего? Чтобы сменить капитана? Все довольны тем, кто у них есть. – Он отмахнулся широкой рукой. – Нет! – заключил он. – Я же сказал. Ничего не сделать. – Он сделал неуверенный шаг в сторону девушки, но из тьмы вышли двое дикарей с угрожающим видом, которые преградили ему путь резким жестом, заставляя вернуться в хижину. Он подчинился, чтобы вновь столкнуться с невозмутимым Момбарсом. – Что такое? – воскликнул он. – Хочешь выпустить мне кишки за правду? Я первый, кто хотел бы завладеть этим сокровищем, потому что один из немногих, кто сможет им воспользоваться. Но если это невозможно, значит, невозможно.

– Замолчи и дай мне подумать! – зарычал человек-гора, казалось, готовый задымиться от напряжения. – Где ваше убежище?

– У нас их два: одно для коротких остановок, в Садах Королевы, и главное, где мы проводим лето, на южных Гренадинах.

– Когда вы направитесь в одно из них?

– Думаю, через несколько дней мы отправимся, потому что старик уже сытым по горло Порт-Роялом. Скорее всего, мы направимся в Сады, чтобы почистить корабль и дать людям отдохнуть от пьянства и шлюх.

– Сколько времени вы там пробудете?

– Максимум пару недель.

– Садись!

Это прозвучало с такой авторитарностью, словно его приказы привыкли исполнять мгновенно, поэтому Себастьян не смог ослушаться и уселся на покосившийся стул на другой стороне стола.

– Что теперь? – спросил он раздраженно.

– Нам нужно думать, – был ответ. – А два ума лучше одного.

– И о чем ты хочешь думать?

– О способе отобрать у твоего капитана его игрушку.

– Ага, конечно.

– Не будь таким пессимистом, – одернул его Истребитель, казалось, задетый, раздраженный или, возможно, уязвленный сомнением в его способности добиться успеха. – Ты же сам сказал, что в убежищах и в открытом море старик расслабляется, не так ли?

– Конечно. В такие моменты я могу изучать документы, сколько захочу, пока не делаю копий.

– Отлично! Это наш шанс завладеть ими.

Он посмотрел на него, как на умалишенного.

– И что я потом сделаю? Побегу по волнам с сундуком на плече или спрячусь на острове, таком голом, что даже кролики там носят зонтики?

– Какой это остров?

– Какой из них?

– Тот, что в Садах Королевы.

– Это просто песчаная отмель с бухтой с глубокими водами.

– Какова его максимальная высота?

– Над уровнем моря? Около десяти метров. Но для «Жакаре» этого достаточно, потому что когда он складывает мачты, их верхушки не возвышаются над дюнами, и никто, проходящий мимо, не заподозрит, что в таком месте спрятан корабль.

– Этот чертов шотландец всегда был очень умен! – воскликнул Момбарс. – Чертовски хитёр! Но, думаю, на этот раз мы сможем его перехитрить. – Он наклонился вперед, положив свою тяжелую лапищу на предплечье маргаритенца. – Слушай, – добавил он, с легким возбуждением в хриплом голосе, – у меня появился план, который может сработать.

XVI

—Я отказываюсь верить, что кто-то готов пойти на такой риск ради того, чтобы завладеть кучкой бумаг, – сказала Селеста Эредия, на этот раз выглядевшая удивительно серьезной, учитывая ее обычно беспечный характер. – Меня беспокоит, что ты сам угодишь в свою ловушку.

Они сидели за обедом в компании отца под тенью раскидистого каштана, возвышавшегося на крутом мысе. С одной стороны простиралось прозрачно-голубое море, с другой – оставшиеся развалины старого дома капитана Бардине.

Большая бригада рабочих – почти полностью состоящая из рабов – в это время наслаждалась необходимым полуденным отдыхом, освежаясь в близлежащем море. Наблюдая, как они резвятся, играют и смеются с большей радостью, чем любой свободный человек, невольно возникал вопрос: почему чернокожая раса, казалось, испытывает куда больше счастья в жизни, чем любая другая?

Сам факт того, что им удалось сменить бесконечное рубка тростника на разборку дома, пусть и с той же интенсивностью, но с меньшей сосредоточенностью, был для них «весомой причиной проявлять энтузиазм». Себастьян с некоторым восхищением наблюдал за ними, пока наконец не повернулся к сестре, чтобы ответить с добродушным терпением:

– То, что ты называешь «бумагами», – это то, за что любой хороший моряк отдал бы полжизни. На случай, если ты не знала, скажу, что Христофор Колумб провел почти два года, блуждая между Гондурасским заливом и Панамой, пока не сел на мель здесь, на Ямайке. Спустя сто пятьдесят лет эскадра Л’Олонуа, ван Клейна и Пьера де Пикара оказалась в ловушке в том же месте больше года, не сумев преодолеть встречные ветры и коварные течения. Четыреста из семисот их людей погибли в этой несчастной авантюре. – Он взял куриный окорок и начал его жевать, не сводя взгляда с Селесты, пока продолжал: – Ты думаешь, кому-то захочется тратить годы жизни на блуждания по незнакомым морям, рискуя в любой момент быть выброшенным на берег или наткнуться на риф, который расколет корпус судна?

– Нет, это очевидно, что нет, – признала девушка.

– В таком случае поймешь, почему «те, кто потерял время, корабли, деньги и друзей из-за отсутствия простых «бумаг», готовы на все, чтобы их раздобыть. – Он указал на нее куриной лапкой, добавив: – Помни, кто не знает дороги на суше, заблудится, но кто не знает пути в море, утонет.

– Но риск, который ты берешь на себя, вступая в противостояние с Момбарасом, кажется мне чрезмерным, – вздохнула она. – Что будет, если что-то пойдет не так?

– Тогда мы больше никогда не увидимся, – честно ответил он. – Но если все получится, мы займемся изготовлением лучшего рома на Антильских островах, пока не состаримся.

– Ты обещаешь? – спросил отец.

Себастьян поднял руку, словно давая торжественную клятву.

– Если, как говорят, балласт у «Гнева Божьего» состоит из серебряных слитков, я больше никогда не выйду в море. – Он весело рассмеялся. – Моя карьера станет самой короткой и самой прибыльной в истории пиратства.

– Когда ты собираешься отплыть?

– Завтра. Как только мы отправимся, Астрид поставит зеленый огонь у двери своей хижины, что будет сигналом для Момбараса: мы направляемся к Саду Королевы. А дальше, как говорится, будь что будет.

– Ты боишься?

Маргаритянин долго не отвечал и, наблюдая за играющими рабами, без тени стеснения кивнул.

– Зная Момбараса, глупо было бы не бояться, – сказал он. – В нем есть что-то, что внушает трепет. Клянусь, если бы дьявол решил воплотиться в человеке, он бы выбрал его. Однако его вера в собственную силу – его слабое место. Я знаю, что он не сомневается, что потопит нас, ведь у него девяносто пушек, большинство из которых весом в тридцать шесть фунтов, а у меня всего двадцать таких.

– И все же ты намерен сразиться с ним?

Юный капитан загадочно улыбнулся:

– Знаешь, индейцы континента говорят, что самые опасные кайманы – это те, что живут не в воде, а на суше.

Оставшуюся часть дня они провели в тени каштана, наблюдая за рабочими, которые с песнями и смехом разрушали остатки «Негритянки Бардине». На закате они крепко обнялись, осознавая, что, возможно, видят друг друга в последний раз.

Селеста и их отец отправились в дом в Кабальос-Бланкос на коляске, а Себастьян неспешно направился в Порт-Ройял, который начинал оживать после изнуряющей дневной жары.

Там он пригласил очаровательную рыжеволосую на ужин в самый элегантный трактир города, где они познакомились с гордым и изысканным Лораном де Графом. Проведя ночь в страсти до самого рассвета, он направился на корабль, где его люди уже ждали, готовые начать маневры, чтобы покинуть спокойные воды залива, который считался самым безопасным местом в мире.

Никто не заметил их отплытия, как никто не заметил их прибытия.

Море было спокойно, дул лёгкий бриз с берега, и, подняв большую часть парусов, они взяли курс на юго-запад, чтобы обогнуть остров с западной стороны и затем направиться строго на север, рассчитывая через три дня увидеть первые островки Сада Королевы.

В этот момент Себастьян Эредия собрал экипаж, чтобы посвятить его в свои планы.

Его слушали в тишине, смешанной с изумлением и недоверием, пока, как обычно, не выступил Зефир Бурман.

– Ты хочешь, чтобы мы поверили, что Ангел Истребитель жив и что ты лично его знаешь? – сказал он. – Я просто не могу в это поверить!

– Это так же правда, как и то, что через чуть больше недели вы увидите его на капитанском мостике корабля «Гнев Божий», если только не предпочтёте, чтобы я высадил вас на Каймановых островах вместе со всеми, кто его боится.

– Чёрт побери! – не смог сдержаться ошеломлённый старший рулевой. – Ты всерьёз собираешься сразиться с «Гневом Божьим»? Даже Старик на такое бы не осмелился.

Маргаритянин, стоявший у штурвала и возвышавшийся над своими людьми не более чем на метр, обвёл взглядом каждого, заметил серьёзность на большинстве лиц, широко улыбнулся и, наконец, сказал:

– Вы постоянно жалуетесь на недостаток действий и жалкие трофеи. – Он развёл руки в жесте, который мог означать всё что угодно. – А теперь я предлагаю вам море действий и самый большой трофей, о котором вы когда-либо мечтали. Что ещё вам нужно?

– Ничего. Как план это звучит великолепно, но Монбар – это Монбар, – вмешался подавленный Ник Караррота. – Мне уже кажется, что я бегу с выпущенными кишками.

– Не переживай об этом, – сказал капитан Джек с насмешливым тоном. – На том острове, который мы выбрали, нет деревьев, чтобы к ним привязать наши кишки.

– Отличное утешение!

– Решение за вами, – продолжил Себастьян Эредия, стараясь сохранять спокойную безразличность. – Те, кто боится, могут остаться на Кайманах. Мне достаточно двадцати человек, а в этом случае доля каждого будет куда более щедрой.

– Можно подумать? – спросил долговязый голландский артиллерист. – Такое решение нельзя принимать сгоряча.

– Только до ночи, – был резкий ответ. – Завтра с утра я должен знать, кто со мной, а кто нет. – Он жестом позвал Лукаса Кастаньо за собой в каюту, где, закрыв дверь, сел за стол и спросил: – Что ты думаешь?

– Как верно сказал мальтиец, «Монбар – это Монбар». Одно его имя леденит кровь.

– Да что же это такое! – с горечью воскликнул капитан. – Они пираты или не пираты? Я вырос на этом корабле. Годы слушал рассказы о их былых подвигах и о том, что они могли бы сделать, если бы выпал шанс атаковать Сан-Хуан, Картахену или даже саму Флоту. А когда доходит до дела, одно имя их пугает. – Он посмотрел собеседнику в глаза. – А тебя оно тоже пугает?

Панамец, который устроился на подоконнике окна, рискуя упасть за борт от удара волны, отрицательно покачал головой.

– Напомню, что это я предложил идею разобраться с этим мерзавцем. Меня это беспокоит, но не пугает. Однако нужно понимать, что не всем может понравиться идея сражаться с девяноста пушками и более чем двумя сотнями дикарей, которых считают каннибалами.

– Я понимаю! – согласился другой. – Я тоже не в восторге, но когда надо рисковать, надо рисковать.

Маргаритянин ужинал в одиночестве, пытаясь угадать по непроницаемому лицу кокса, какое решение примет команда. Однако было ясно, что филиппинец сам толком не знал, что происходило в носовой части корабля, и продолжал служить капитану так же, как с первого дня его командования.

– А ты? – спросил Себастьян, когда тот уже убирал со стола. – Останешься на Кайманах или пойдёшь до конца?

Человек с оливковым лицом даже не изменился в лице, отвечая с фатализмом:

– Мысль о виселице всегда меня тревожила, капитан. Но если мы победим, я открою хороший трактир в Порт-Рояле. А если проиграем, утоплюсь с камнем на шее, чтобы не попасть в руки Монбара.

Он вышел, оставив Себастьяна размышлять о риске плана, который предлагал лишь две альтернативы: победить или умереть. На следующее утро, после звонка колокола, извещавшего о смене вахты, Себастьян вновь собрал людей на палубе, не теряя времени на лишние разговоры.

– Те, кто решил остаться на Кайманах, встаньте на левый борт, – приказал он. – Те, кто готов идти дальше, – на правый.

Зефир Бурман поднял руку.

– Можешь не сомневаться, – сказал он. – Мы решили, что лучше умереть как пираты, чем жить как нищие. Поднимай чёрный флаг!

– Чёрный флаг? – удивился капитан.

– Именно!

– Здесь и сейчас?

– Здесь и сейчас! – твёрдо ответил тот. – Мы решили, что с этого момента вступаем в бой.

Себастьян Эредия Матаморос повернулся к Лукасу Кастаньо и с весёлой улыбкой приказал:

– Ладно! Принеси флаг. К бою!

Эти слова оказались волшебными для полусотни моряков, которые ждали их уже много месяцев. Крик «К бою!» означал то же, что и «Трофей на горизонте!», а слова «бой» и «трофей» были понятны каждому из них лучше всего.

Оружие, столько времени спавшее, засверкало под полуденным солнцем; пушки, столько времени молчавшие, зарычали, проверяя своё состояние, а порох, столько времени хранившийся в глубинах порохового погреба, был выложен на палубу в поисках малейшего признака влаги, способной его испортить.

Накануне сражений участники испытывают куда больше волнения, чем в самих битвах, и команда корабля «Жакаре» прекрасно осознавала, что бой, к которому они готовятся, обещает быть жестоким, кровавым и ожесточённым.

Наблюдая за ними с кормы, Себастьян Эредиа пришёл к выводу, что это был первый раз, когда он в полной мере ощутил атмосферу пиратского судна, и впервые осознал подлинный характер тех людей, которые покинули свои страны, дома и семьи, чтобы заняться рискованным ремеслом скитания по незнакомым морям в поисках драгоценной добычи.

Если бы у насилия был запах, «Жакаре» смердел бы им, и, наблюдая выражения лиц команды, Себастьян пришёл к выводу, что каждый из этих оборванных головорезов был готов отдать последнюю каплю крови ради убедительной победы.

Он поднял глаза на огромный флаг с изображением черепа в пасти ящера, развевающийся на верхушке главной мачты, словно бросающий вызов миру, и заметил, как волосы на его теле встали дыбом, потому что этот флаг теперь развевался не просто как символ грабежа, а как символ свободы.

В какой-то момент возбужденный Зафиро Бурман взобрался на нок-рее главной мачты и, громко призывая внимание товарищей, в восторге воскликнул:

– Момбарт – гигант, похожий на огра со своей длинной развевающейся гривой. Но убейте пса – и бешенство закончится, ведь без него его люди – не больше чем банда дикарей. – Показав кулон, который он носил на шее и с которым никогда не расставался, он добавил: – Я подарю мой сапфир тому, кто разорвёт его на куски одним пушечным выстрелом.

Два дня спустя они увидели первые очертания запутанного переплетения островков, отмелей и рифов, составлявших то, что Христофор Колумб справедливо назвал «Садом Королевы», или «Лабиринтом», вероятно, одним из самых красивых архипелагов Антильских островов, но, вероятно, также самым опасным для моряков за всю историю.

С наступлением ночи они бросили якорь в укрытии у острова Фрегата, ожидая, когда новый свет дня позволит им продолжить путь по каналам без страха «сесть на камни». Себастьян приказал не зажигать огней на борту, удвоить дозор и соблюдать полнейшую тишину, хотя вероятность того, что кто-то осмелится атаковать их в темноте, защищённых коварными рифами, была невелика.

– С Момбарсом любая предосторожность лишней не бывает, – заключил он. – Если по какой-то причине он оказался здесь раньше нас, он может застать нас врасплох посреди ночи.

Однако ничего не произошло, и за десять минут до появления солнца над далёкими кубинскими берегами паруса уже начали поднимать, готовя корабль к возобновлению сложного плавания, как только свет позволит чётко различить коварные мели.

Три человека взобрались на мачты, чтобы не упустить ни одной детали того, что происходило перед носом корабля, и под управлением Зафиро Бурмана на руле, с «каждым матросом, внимательным к манёвру», они углубились в этот предательский лабиринт воды и кораллов, который унес столько кораблей и жизней.

К счастью, большинство мужчин знали эти воды ещё с тех пор, когда плавали под командованием старого капитана, и поэтому после десяти долгих часов напряжения они бросили якоря в самой глубокой части тихой бухты крошечного островка, который предлагал в качестве защиты от палящего солнца лишь с полдюжины стройных кокосовых пальм.

С укороченными вдвое мачтами корабль даже не возвышался над вершинами небольших дюн, так что «Жакаре» был невидим из любой точки, кроме узкого входа в бухту. Это делало её идеальным временным убежищем, хотя она не годилась для постоянной зимней базы из-за пустынной сухости окружающей местности.

Вне корабля делать было нечего, кроме как подниматься на дюны или прогуливаться по бесконечному пляжу, чтобы в конце концов присесть у подножия одной из тех смелых пальм, которые, казалось, бросали вызов «законам природы». Однако здесь было множество черепашьих гнёзд, а рыбы хватало в таком изобилии, что филиппинец мог просто забросить леску в воду, чтобы наполнить кладовую.

Песчаный островок был окружён коварными коралловыми рифами, что делало практически невозможным даже приближение гребной шлюпки без риска опрокинуться. Только просторная бухта имела удобный входной канал шириной около шестидесяти метров, настолько глубокий, что любой корабль мог войти в него без страха сесть на мель или подвергнуться нападению. Низкий песчаный берег не позволял разместить здесь даже простую батарею пушек.

Таким образом, место было идеальным укрытием от сил природы, но в случае необходимости отбивать вражескую атаку оно превращалось в смертельную ловушку.

Осознавая это, в тот самый момент, когда якоря коснулись дна и паруса были спущены, на борту шхуны началась лихорадочная активность, не прерывавшаяся даже с наступлением ночи. Мужчины продолжали работать при свете всех доступных фонарей и факелов, которые были установлены каждые пять метров на пляже.

Никто не сомневался, что «Гнев Божий» может появиться в любой момент, и если это случится раньше времени, внутренности каждого из них окажутся разбросаны по дюнам острова.

К полудню едва ли остался хотя бы один человек, способный стоять на ногах, но и Себастьян Эредиа, и Лукас Кастаньо были довольны достигнутыми результатами.

– Хорошо! – признал панамец, тяжело вздохнув. – Теперь всё, что нам нужно, – это восстановить дыхание и ждать.

– Сколько?

– Один день, два, десять. Кто знает. Возможно, они вообще никогда не придут.

– Придут!

– Надеюсь на это. Люди будут страшно разочарованы, если они не появятся после всех наших усилий.

– Но, возможно, это спасёт им жизнь, – заметил собеседник.

– Иногда есть вещи важнее жизни, – спокойно ответил его заместитель. – И это одна из них. – Он поднял руку в немом прощальном жесте. – А теперь я иду спать, – заключил он. – Я уже слишком стар для таких испытаний.

Наступила ночь, и она была напряжённой.

Для большей части команды «Жакаре» это была самая короткая и долгая ночь в их жизни: хотя они и спали, потому что были полностью измотаны, в глубине души что-то заставляло их оставаться настороже. Страх – это чувство, которое никогда не спит, оно светится в самой глубокой тьме, как кончик свечи.

И всё потому, что Монбарс был близко.

Ангел-Истребитель подстерегал их.

Двести дикарей, прямые потомки грозных карибов-людоедов, которые некогда сеяли ужас по всему Карибскому морю, точили свои ножи, намереваясь развеять их внутренности по ветру.

Кто сможет спокойно спать с такой угрозой, бродящей в тишине по палубе?

За два часа до рассвета весь экипаж уже был на ногах. После скромного и тихого завтрака каждый занял своё боевое место.

Рассвет не торопился. Когда наконец он показался, то принёс с собой пустые руки.

На горизонте не было видно ни одной человеческой фигуры.

На вершине дюн остались три человека на страже, а остальные вернулись на борт. Возможно, с облегчением, но всё же с разочарованием от необходимости терпеть задержку, которая трепала нервы.

Сознавая, что бездействие станет худшим врагом его экипажа, Себастьян приказал построить плот с небольшим квадратным парусом и разместить его в центре канала, ведущего в бухту.

Затем он попросил артиллеристов нацелиться в центр этого паруса, стрелять, пока не попадут, и после того, как цель будет поражена, зафиксировать пушки на этой точке.

Наконец, экипажу предстояло пережить ещё одну ночь страхов.

И ещё один рассвет без врагов.

И так пять раз.

Но когда на шестое утро солнце поднялось чуть выше горизонта, тишину спокойной бухты разрезал голос:

– Корабль на горизонте!

Боже! Вот он!

Люди вскарабкались на дюны и увидели, как он медленно движется между островками, мелями и рифами. Такой величественный и мощный, что было трудно поверить, что горстка безумцев решится противостоять жалкому шебеку с тридцатью пушками одной из самых впечатляющих боевых машин, бороздивших Карибское море тех времён.

– Это он?

Себастьян передал тяжёлую подзорную трубу Лукасe Кастаньо, который задал вопрос.

– Кто же ещё?

Заместитель внимательно осмотрел корабль и, наконец, с абсолютной ясностью разглядел огромный чёрный флаг с гигантским черепом посередине, без каких-либо других украшений. Он уверенно кивнул.

– Это знамя Монбарса, несомненно.

– Пусть все займут свои места.

Каждый мужчина спокойно и молча отправился на отведённый ему заранее пост. Только юный капитан и его заместитель остались среди дюн, не теряя из виду движения корабля, который теперь направлялся прямо к островку.

Лежа на песке, с подзорной трубой у глаза, Себастьян сосредоточился на фигуре крупного мужчины с длинными седыми волосами, который, стоя на капитанском мостике, изучал остров, и тихо пробормотал:

– Хорошо. Теперь пути назад нет. Либо он, либо мы!

Было трудно сказать, сколько времени прошло, пока нос «Гнева Божьего» не остановился чуть более чем в полумиле прямо перед входом в бухту.

Кому-то это показалось вечностью.

Другим – всего несколькими минутами.

Впечатляющий линейный корабль убрал большую часть парусов, оставив только фок, который позволял ему медленно двигаться. В это же время он поднял артиллерийские порты, и три ряда пушек показали свои жерла, готовые извергнуть железо и огонь при первом же сигнале.

Стоя у руля, Ангел-Истребитель в последний раз посмотрел на изящный шебек, стоящий на якоре в бухте. Хотя он и был обращён правым бортом, где чётко виднелись люки пушек, казалось, что линейный корабль решил, что ему нечего опасаться, подойдя к неподвижному судну прямо.

Затем он изучил с помощью подзорной трубы широкие песчаные языки, которые простирались по сторонам канала, и не дал приказа двигаться вперёд, пока не убедился, что между дюнами и отдельными пальмами не видно пушек.

Наконец, он заметил человека, который встал на самой высокой точке острова и размахивал красным платком.

Это был условный сигнал, подтверждающий, что испанский ренегат-пилот спрятал карты и маршруты в надёжном месте.

Он поднял лицо с немым вопросом к наблюдателям на мачтах, и те жестом показали, что с высоты тоже не видно никакой угрозы.

Лёгким движением он велел ещё больше подтянуть паруса, и корабль возобновил своё медленное движение.

Вскоре Жакаре произвёл робкий предупредительный выстрел, ядро от которого упало в ста метрах перед носом "Гнева Божьего". Однако тот не счёл нужным отвечать, отчасти потому, что угроза показалась ему неубедительной, отчасти из-за того, что в данный момент лишь его небольшое орудие, установленное на бушприте, было направлено на вражеский корабль.

Момбартс молча приказал спустить чёрный флаг, ясно показывая, что приближается с мирными намерениями. Его настоящей целью не было начинать неравный и бессмысленный артиллерийский бой, а лишь встать параллельно с хивой, продемонстрировать своё огневое могущество и потребовать передачи карт и навигационных маршрутов в обмен на то, чтобы оставить врага на плаву.

Для Момбартса не было причин топить корабль своего шотландского коллеги, так как единственное, что его действительно интересовало, – это убивать испанцев. Даже в своём почтенном возрасте он продолжал верить, что именно для этого Создатель послал его в мир.

Спустить свой страшный флаг и не отвечать на огонь врага, по его мнению, было достаточным проявлением доброй воли. Он сосредоточился на входе в канал, больше обращая внимание на крики людей, замерявших глубину, чем на возможную атаку со стороны Жакаре.

– Двенадцать саженей, песок!

– Двенадцать саженей, песок!

– Одиннадцать саженей, песок!

– Одиннадцать саженей, песок!

Это было действительно важно: пока его пушки заряжены, а команда начеку, единственное, о чём нужно беспокоиться, – это наличие достаточной глубины под килем.

На берегу Себастьян и его помощник наблюдали медленное приближение того, что теперь казалось им чудовищной машиной для убийства, на реи которой висело более двухсот дикарей, готовых к яростному абордажу. Глядя на хрупкую фигуру беззащитного Жакаре, они обменялись тревожным взглядом.

– Если он сможет развернуть свои батареи, он взорвёт его одним залпом.

"Гнев Божий" вошёл в канал и вскоре начал медленный поворот вправо. Его нос пересёк точку, где ранее находился плот, использовавшийся для стрельб.

– Метр, два метра, три метра.

Себастьян Эредиа поднял тяжёлый пистолет и выстрелил в воздух.

С Жакаре тут же раздались три пушечных выстрела, и, как если бы это была заранее условленная сигнализация (а это действительно было так), двадцать две пушки, спрятанные под песчаной косой с подветренной стороны "Гнева Божьего", выстрелили одновременно, целясь в круг диаметром не более двух метров на левом борту, прямо по ватерлинии.

Огромный корабль содрогнулся от носа до кормы и сразу замедлил движение.

Построенный из лучших и самых прочных индийских пород древесины, корабль Момбартса был рассчитан на то, чтобы его корпус выдерживал удары вражеских батарей. Однако он не был создан для того, чтобы внезапно получить двадцать два ядра весом в тридцать шесть фунтов каждое, выпущенных с расстояния чуть более ста метров, и в одну точку.

Доски корпуса разлетелись в щепки, мощные шпангоуты треснули, вторая палуба обрушилась, унося за собой тяжёлые пушки, а через огромную пробоину начала тут же поступать вода, наклоняя судно в самое опасное положение для парусного корабля – носом вниз и под ветер.

Десятки людей сорвались с мачт и реёв, разбиваясь о палубу. Те, кто не упал, цеплялись за всё, что попадалось под руку, чтобы избежать той же участи.

Корабль резко тряхнуло, и моряки, находившиеся на правом борту, скатились на левый, а когда несколько пушек дали залп, одни снаряды ушли в небо, другие – в воду.

Ангел-Истребитель, всё ещё неверя в происходящее, поднялся, держась за теперь уже бесполезное рулевое колесо, чтобы увидеть, как из глубоких траншей, выкопанных в песке, вышла толпа из тридцати человек. Они убрали плотную ткань, скрывавшую пушки, и начали их перезаряжать с такой скоростью, что капитан едва успел предупредить свою команду о новом залпе, как тот раздался среди облаков дыма.

Этот залп оказался ещё более разрушительным: он пришёлся по уже обречённому кораблю, расколов его мачту у основания так, что она упала вбок, разметав в воздухе обломки палубы вместе с теми, кто находился на ней.

Это была бойня.

На борту "Гнева Божьего" все боги проявили свою ярость. Большинство моряков сражались за жизнь, цепляясь за что попало, другие бросались в море, надеясь добраться вплавь до берега.

Третий залп был картечью.

Сотни мелких пуль, выпущенных из орудий, обрушились смертельным дождём на тех, кто оставался на палубе. Вопли умирающих, проклятия и мольбы о пощаде звучали повсюду. Экипаж самого грозного корабля Карибского моря бросил оружие и поднял руки, умоляя о милосердии.

"Гнев Божий", кренясь, начал медленно погружаться.

Себастьян Эредиа, наблюдая за гигантом с длинными седыми волосами, заметил, как тот с усилием пробирается к двери своей каюты, входит внутрь и закрывает её за собой, словно решив утонуть вместе с кораблём, но не попасть в руки врага.

Больше его никто никогда не видел живым.

На берегу дикари, достигшие суши, тут же попадали в цепи. Тех, кто сопротивлялся, убивали выстрелом в голову.

Спустя час после битвы осталось лишь около тридцати пленных, некоторые из которых умирали, ожидая конца. "Гнев Божий", лежавший на песчаном дне, обнажил часть своих мачт и кормовой палубы над водой – остатки некогда величественного судна.

XVII

Они провели еще три недели на островке, сосредоточившись на тяжелой, но удовлетворяющей работе по разборке корабля «Гнев Божий», чтобы «освободить» его от бесчисленных сокровищ, которые он хранил. Эти богатства постепенно складывались на берегу к радостному удивлению команды «Жакаре».

Четверо из дикарей утонули, застряв в корпусе своего корабля, когда их заставили доставать слитки серебра, составлявшие балласт. Но, как говорила Сапфира Бурман, «раз уж они сами положили их туда, то именно им и надлежало рисковать жизнью, чтобы их достать».

Пленникам дали выбор: быть повешенными на рее или нырять. Естественно, они выбрали последнее, тем более что Себастьян торжественно пообещал отпустить тех, кто выживет, оставив им на острове воду, провизию и возможность починить вспомогательные шлюпки с «Гнева Божьего», если они не были разрушены в бою.

Такое будущее, хотя и печальное, всё же казалось пленникам более перспективным, чем то, что ожидало бы команду капитана Джека в случае их поражения. К тому же, на пятый день они столкнулись с разлагающимся телом своего бывшего капитана, который долгое время был для них почти «живым божеством». Это убедило дикарей в том, что само выживание стоит любых усилий.

Таким образом, 314 серебряных слитков, 22 массивных швартовных утки, 9 красивых дверных ручек, полный золотой сервиз, а также огромный сундук, набитый жемчугом и изумрудами, которые сами по себе могли бы стать добычей самого удачного абордажа, были помещены в трюмы «Жакаре».

Команда была в восторге.

Каждую ночь они заковывали пленников в цепи, а сами, за исключением караульных, пили, пели, танцевали и играли в кости, пока не валились с ног от усталости, постоянно обсуждая, как они проведут время после высадки в Порт-Рояле.

– Единственное, что вы должны помнить, – с самого начала предупредил их Себастьян, – тому, кто проболтается, что мы потопили и ограбили «Гнев Божий», я устрою килевание. Момбарс был настоящим мерзавцем, которого все ненавидели, но многие не потерпят, чтобы пирата грабили безнаказанно. Это означало бы, что в следующий раз жертвой могли стать они.

Грабежи среди своих не были четко запрещены пиратскими законами Братьев Берега, принятыми на острове Тортуга и всё ещё действовавшими в Ямайке. Однако отсутствие прямого запрета не означало одобрения того, чтобы «люди одного ремесла» нападали на других «людей того же ремесла».

Поэтому было заключено строгое соглашение о молчании. После трёхдневного ожидания окончания мощной бури, которая залила островок потоками воды, Себастьян приказал поднять якорь и вновь взять курс на юг.

Через неделю, когда они бросили якорь в гостеприимной бухте Порт-Рояла, корабль Лорана де Графа и ещё четыре судна уже отплыли в направлении Маракайбо. Однако на их месте появились новые корабли, среди которых выделялся своим мощным вооружением и горделивым силуэтом изящный португальский бриг, ранее неизвестный в Антильских водах. Его называли «Ботафумейро».

С наступлением темноты Себастьян со своей долей добычи отправился к небольшому поместью Кабальос-Бланкос. Его отец и сестра были поражены, увидев сокровища, которые он привез.

– Господи! Что ты собираешься делать со всем этим? – спросила ошеломленная Селеста.

– Во-первых, я закончу восстановление «Негриты» и куплю винокурню Кабальос-Бланкос. А дальше – как Бог рассудит.

– А что будет с кораблем?

Себастьян пожал плечами.

– Пока не решил. Большинство моей команды, кажется, хочет уйти на покой.

– Странно, что такая шайка бандитов решила исправиться, – пробормотал недоверчиво Мигель Эредиа. – Держу пари, что через год они спустят всё, что получили.

– Они не стремятся исправляться, – с улыбкой пояснил Себастьян. – Они просто поняли, что никогда больше не добудут такую добычу, и устали скитаться по этим морям в поисках жалких трофеев. Ты сам знаешь, как тяжела эта жизнь.

– Им это нравится.

– Им больше нравится ром, азартные игры и женщины. Пиратство – не служение, а способ заработать деньги.

– Сколько времени им понадобится, чтобы всё потратить?

– Это уже не моя проблема, – ответил Себастьян. – Тот, кто всё потеряет, всегда сможет наняться на другой корабль. Но для «Жакаре», как корабля, это был последний поход. Его флаг окончательно спущен.

После чего он подробно рассказал всё, что произошло с момента их разлуки. Когда отец и сестра ушли отдыхать, Себастьян отправился на прогулку по пляжу, размышляя, как сложится его жизнь на суше после стольких лет, проведённых в бурных морских приключениях.

Часто он чувствовал себя странно, гуляя по земле, не ощущая привычного покачивания палубы, так же как ему было непросто передвигаться с места на место, не чувствуя постоянного подсознательного предупреждения о том, что вот-вот он наткнется на мачту, фальшборт или люк.

Просыпаться среди ночи и не слышать скрипа "Жакаре" продолжало вызывать у него странную тревогу, а запах влажной земли и густой растительности на такой роскошной острове, как Ямайка, заставлял его скучать по аромату смолы и сырой древесины своего корабля.

Он пришел к выводу, что пройдет еще очень много времени, прежде чем он перестанет считать себя настоящим морским человеком. Однако он также понял, что море больше не предлагает ему будущего: он не видел себя капитаном торгового судна, а представление о том, что англичане, французы или испанцы доверят ему командование военным кораблем, казалось нелепым.

Нравилось ему это или нет, его будущее теперь было связано с твердой землей, и он был вынужден признать, что эта перспектива причиняла ему боль.

Сидя у подножия высокого кокосового дерева, он наблюдал, как луна отражается в широких лагунах, образованных коралловыми рифами. Внезапно его охватила странная тревога – темное предчувствие того, что вот-вот произойдет что-то ужасное. Он никак не мог определить, откуда исходила эта неуловимая угроза, казалось, что тысячи глаз следят за каждым его движением из непроходимой чащи тростника за его спиной.

Он старался отогнать мрачные мысли, убеждая себя в том, что его семья и ценный груз находятся в безопасности, и что ему нечего бояться, если он решит остаться жить на острове, который всегда будет надежным убежищем для тех, кто захочет начать новую жизнь, окончательно отдалившись от грабежей и насилия.

Не нужно было быть слишком проницательным, чтобы понять, что времена менялись: золотая эпоха пиратства подходила к концу. Большинство добропорядочных людей в этом регионе считали, что с наступлением нового века, уже столь близкого, Антильские острова должны перестать быть охотничьими угодьями морских волков и стать частью более цивилизованного мира, в котором проблемы решались не абордажем и пушечными залпами.

Испанцы, казалось, смирились с тем, что другие державы завладели некоторыми островами Карибского моря. Рано или поздно правительства этих стран поймут, что гораздо выгоднее торговать в мире, чем продолжать отправлять корабли для уничтожения других судов.

Корсары лишатся своей свободы действий, как только их правители перестанут их поддерживать. А в тот день, когда корсары станут ненужными, морские пираты и береговые флибустьеры также окажутся обречены на быстрое исчезновение, потому что "прогресс" уже навис над Новым Светом, и его движение неизбежно сметет их с карты.

В течение беспокойной ночи, полной мрачных предчувствий, Себастьян Хередиа пришел к горькому выводу, что ему придется либо измениться, либо погибнуть, хотя, по его мнению, перемены на суше равнялись небольшой смерти.

Он плохо спал и проснулся подавленным тяжелыми предчувствиями, но радостная улыбка его сестры, которая ждала его на широком крыльце у моря с завтраком, сделала новый день светлым и обнадеживающим.

– У меня есть идея! – воскликнула Селеста, ставя перед ним тарелку с яичницей и ветчиной и чашку кофе. – Я знаю, что мы можем сделать с "Жакаре"!

– Вот это да… Ты избавляешь меня от большой головной боли, – ответил Себастьян с таким же тоном. – И что же, по-твоему, мы можем сделать?

– Использовать его для освобождения рабов, – заявила девушка с интонацией, будто это самое естественное и очевидное решение. – Я всегда восхищалась историей "Фор Роузес" и тем, как ты высадил чернокожих на берегах Венесуэлы… – Она наклонилась вперед и крепко сжала его предплечье. – Давай сделаем это снова! – попросила она.

– Снова? – изумился ее брат. – С "Фор Роузес" я столкнулся случайно.

– Я знаю, – ответила она. – Но я также знаю, что десятки работорговых кораблей ежегодно следуют маршрутом от берегов Сенегала к Бразилии или Антильским островам. И если бы такой быстрый корабль, как "Жакаре", патрулировал эти воды, он мог бы преследовать их один за другим.

– И что бы мы с этого получили?

– Ничего.

– Это не слишком много.

– Напротив! Это очень много! – с убеждением заявила девушка.

– Объясни.

– Ты меньше всех нуждаешься в объяснениях, – уточнила Селеста. – Если ты сделал это в то время, когда у тебя не было даже средств заплатить команде, которая в любой момент могла взбунтоваться и сбросить тебя за борт, то тем более ты должен сделать это сейчас, когда стал невероятно богатым человеком.

– А ты не подумала, что человек, обладающий огромным богатством, хочет наслаждаться им в мире и покое?

– Любой другой человек – да. Но не ты.

– Вот как! И почему же?

– Потому что я тебя знаю, и мне ясно, что через пару месяцев ты устанешь от сахарных плантаций и ромовых заводов. Твоя жизнь на море… – Она сделала значительную паузу и посмотрела ему прямо в глаза. – И моя тоже.

–Что ты хочешь этим сказать? – встревожился уже отставной капитан Жакаре Джек. – Ты собираешься провести всю жизнь на корабле?

–А почему бы и нет? – был простой ответ. – Я понял, что действительно мне по душе. И так же, как я смирился с тем, что оставаться на борту пиратского судна нелогично, ты должен принять, что я могу жить на корабле, где экипаж – обычные люди, сражающиеся за благородное дело.

–И где же мы найдем этих «обычных людей»?

–В Порт-Рояле – точно нет, – последовал логичный ответ. – Но в любом другом порту их можно нанять, если хорошо заплатить…

–Ты сумасшедшая!

–Обожаю это сумасшествие…

В этот момент в дверях дома появился Мигель Эредия и с юмором спросил:

–И в чём же заключается это новое безумие?

–Твоя дочь хочет, чтобы я использовал «Жакаре» для нападений на работорговые корабли и освобождения рабов, – пояснил Себастьян.

Отец сел, налил себе кофе, задумался на мгновение, а затем убеждённо кивнул.

–Это первая разумная вещь, которую я слышу от неё за долгое время, – пробормотал он.

–Ты говоришь серьёзно?

–Абсолютно серьёзно. У тебя куча денег, великолепный корабль и как минимум полдюжины людей, включая Лукаса Кастаньо, которые с радостью присоединятся к авантюре. Мы найдём новую команду и посвятим остаток жизни делу, достойному памяти, – помощи самым несчастным. Мне нравится! Очень нравится это безумие!

Они провели остаток утра, обсуждая эту идею. И хотя Себастьян уже несколько недель мечтал провести ночь с рыжеволосой Астрид, ближе к вечеру он решил не возвращаться в Порт-Роял, а остаться в доме, предполагая, что неопределённая опасность, витающая в воздухе, может проявиться в конкретной форме, и тогда его абсурдной семье потребуется защита.

Но он ошибался. На самом деле защита требовалась не его семье. В тот же день, как только ночная тьма окутала спокойную бухту Порт-Рояла, от борта Ботафумейро отделились две длинные лодки, полные вооружённых людей. Они подплыли к полупустому Жакаре, тихо спустились в воду и незаметно взобрались на борт. Трое скучающих часовых, филиппинский кок и юнга, заканчивающий свою ежедневную работу, были зарезаны.

Вскоре дон Эрнандо Педрариас Готарредона и капитан Тирадентес захватили корабль и с изумлением обнаружили огромное богатство, хранящееся в трюмах.

–Святой Боже! – не удержался от восклицания первый. – Никогда не думал, что пиратство может приносить столько денег.

–Это ненормально! – тут же ответил португалец. – То, что здесь спрятано, ненормально. Ясно, что они только что провернули грандиозное дело.

–Где?

–Без понятия.

Бывший представитель Севильской торговой палаты ещё раз оглядел огромное количество серебряных слитков, сложенных в бесконечные ряды, и снова покачал головой, всё ещё не веря.

–Как могли оставить всё это на борту, с такой слабой охраной? – спросил он.

–Потому что в бухте Порт-Рояла никто не осмеливался нападать на корабли, – раздражённо ответил один из наёмников с Тортуги. – Если нас поймают, нас закопают в песок по шею, чтобы крабы сожрали заживо. Уверяю вас, это худшая пытка из всех, что когда-либо изобретало человечество. – Он неоднократно качал головой. – Мне это не нравится. Совсем не нравится.

–Понравится, когда унесёшь домой один из этих слитков, – презрительно бросил Жоау де Оливейра, плюнув снова. – А сейчас отрежь головы этим ничтожествам и засоли их.

–Что вы сказали? – ужаснулся другой.

–Я сказал, что мы прибыли за головами команды Жакаре, и это мы сделаем. – Он снова плюнул, уже на гору серебра. – Всё остальное – подарок. Очень щедрый, но всё же подарок.

–Вы собираетесь обезглавить всех, кто поднимется на борт? – спросил ещё один.

–Одного за другим.

По одному, по трое, по пятеро члены команды Жакаре возвращались на корабль, в основном пьяные, чтобы столкнуться со смертью и оказаться сброшенными в трюм.

Были подло убиты Хусто Фигероа, Ник Караррота, Мубаррак «Мавр» и даже Зафиро Бурман, единственный, кто успел оказать слабое сопротивление перед тем, как его зарезали. Лукас Кастаньо, который вернулся почти на рассвете, даже не понял, что произошло.

Только одному, дремавшему гребцу лодки, совершавшей рейсы между кораблём и пляжем, пощадили жизнь. Дон Эрнандо использовал его, чтобы указать на груду тел и спросить угрожающе:

–Кто из них капитан Жакаре Джек?

Испуганный человек едва смог вымолвить:

–Никто из них! – Он уверял. – Это не он.

–Как так? – изумился его пленитель. – Где он?

–На берегу, – прошептал тот. – С отцом и сестрой.

– Ваш отец и сестра? – удивился капитан Тирадентес. – Никто никогда не говорил, что у этого чертова шотландца есть семья.

– Шотландец уехал в Шотландию давным-давно, – уточнил человечек, который, судя по всему, изо всех сил старался выжить, зарабатывая расположение своих похитителей. – Теперь капитан другой.

– Другой…? Кто?

– Один маргаритянин… Себастьян Эредиа.

Эта удивительная новость настолько ошеломила дона Эрнандо Педрариаса, что он опустился на груду серебряных слитков, не в силах поверить в столь абсурдное заявление.

– Себастьян Эредиа! – воскликнул он. – Это невозможно. Как зовут его сестру?

– Селесте.

– Селесте…! Теперь я всё понимаю. В то время этот сын блудницы был просто мальчишкой. – Он схватился за виски, словно те вот-вот готовы были взорваться. – Значит, это был он, – едва слышно пробормотал он. – Сын Эмилианы… Не могу поверить!

– Если вы мне всё объясните, то, может быть, и я что-нибудь пойму, – заметил португалец с вечным хладнокровием человека, неспособного выйти из себя. – Что всё это, чёрт побери, значит?

– Это значит, что жизнь часто играет злые шутки. Очень злые! – уклончиво ответил он. – Но в данном случае удача оставила его. – Дон Эрнандо Педрариас указал жестом на груду трупов. – Теперь у нас есть вся его команда и всё его состояние. Если Бог продолжит помогать мне, я прикончу его сегодня же. – Он повернулся к человечку. – Где он живёт?

– Понятия не имею! – поспешно ответил тот, стараясь убедить его в своей искренности. – Это секрет, который он старался скрыть от всех. Позавчера ночью он погрузил в карету свою долю добычи и исчез.

– Он сказал, когда вернётся?

– Он приказал повару приготовить пышный прощальный ужин на этот вечер, потому что большинство людей решили уйти навсегда.

– Ну, ужин, несомненно, отменён, – иронично прокомментировал капитан Тирадентес, указывая на трупы. – А уход, безусловно, окончателен. Что будем делать теперь?

Дон Эрнандо Педрариас долго размышлял.

– Подождём, пока он вернётся, – наконец сказал он.

Португалец обменялся взглядами со своими людьми, после чего уточнил с тревожной серьёзностью:

– Со всем уважением, сеньор, но как только стемнеет, я перенесу добычу на „Ботафумейро“ и возьму курс в конец света, потому что каждая минута, проведённая здесь, приближает нас к крабам. А если умереть бедным – плохо, то умереть глупцом, разбогатев, – это просто нелепо.

– Мы пришли, чтобы захватить капитана Джека, и мы его захватим, – резко ответил его начальник.

– Простите за возражение, сеньор, – последовал почти угрожающий ответ. – Мы пришли уничтожить „Жакаре“, и я гарантирую, что, как только мы отплывём, он взлетит на воздух. Если вы вернётесь в Куману с десятью бочками, полными человеческих голов в рассоле, и заявите, что одна из них принадлежит капитану Джеку, вас, полагаю, посчитают реабилитированным. – Он испустил самый громкий плевок в своей жизни, который попал в изуродованное лицо трупа Ника Карарроты. – Всё остальное – это глупая личная месть, которая поставит под серьёзную угрозу слишком много жизней.

Экс-делегат Севильской Торговой палаты чуть было не ответил раздражённо, но, заметив суровое выражение лица своего собеседника и недружелюбные взгляды его спутников, пришёл к выводу, что настаивать означало бы пополнить собой груду трупов в трюме.

– Ладно, – пробормотал он. – Отрубайте им головы и готовьтесь к переходу на „Ботафумейро“ с наступлением темноты. – Он сделал жест, охвативший всё вокруг. – И я хочу издалека видеть, как этот мусор горит посреди ночи.

– Без проблем! – тут же ответил португалец. – Я знаю, как это сделать.

Дон Эрнандо Педрариас Готарредона вскоре покинул трюм, направляясь прямо в каюту капитана, чтобы сесть в старое кресло шотландца и смотреть через широкое окно, как активность города начинает спадать по мере того, как солнце поднимается всё выше, а жара становится всё более невыносимой.

Он посмотрел на свои часы.

Было без двадцати двенадцать утра, и он улыбнулся про себя при мысли о том, что этот день, 7 июля 1692 года, войдёт в историю как день, когда Порт-Ройял перестал считаться самым безопасным убежищем на планете, так как в последующие века его будут вспоминать как день, когда португальский корабль под командованием испанского дворянина вошёл в бухту, поджёг пиратский корабль, обезглавил всю его команду и исчез, унеся с собой одно из самых больших сокровищ, которые только можно было представить.

А он, дон Эрнандо Педрариас Готарредона, вновь обретёт утраченную репутацию, а может быть, с каплей удачи, и желаемую власть.

Единственное, чего не хватало для полного счастья, – это чтобы дети его бывшей любовницы внезапно появились, что, несомненно, позволило бы его превосходительству дону Каетано Миранде Портокарреро и Диасу де Мендоса насладиться величайшим удовольствием – повесить их на главной площади Куманы в назидание всем, кто осмеливался бросить вызов Торговой палате Севильи.

«Всему своё время», – сказал он себе. – «Даже если сегодня мне не удастся их поймать, теперь я знаю, где они находятся».

Он закинул ноги на стол, развалившись в старом кресле, чтобы долго созерцать город, плавящийся под тропическим солнцем на узкой полосе земли между морем и бухтой.

Он сожалел, что не имел возможности рассмотреть поближе этот Новый Вавилон, в котором, как утверждали, золота и изумрудов было больше, чем во всей Англии, а грехи одной ночи превосходили всё, что могло быть совершено в Старой Европе за десятилетие.

Ему бы хотелось посетить его таверны, игорные дома и бордели, чтобы позволить себе дать волю своим «инстинктам, не опасаясь осуждения провинциального общества, которое не оценило бы того, что делегат Севильской Торговой палаты осмелился на такие излишества.

От края до края Карибского моря ходили бесконечные разговоры о красоте женщин всех рас, цветов кожи и национальностей, которые предлагали себя с веранд, выходящих на длинный проспект главной улицы города. Дон Эрнандо Педрариас Готарредона, который уже несколько месяцев не прикасался ни к одной женщине, кроме жирной Эмилианы Матаморос, задумался, сколько времени пройдет, прежде чем ему представится подобная возможность.

– Как жаль! – пробормотал он себе под нос. – Настоящая жалость упустить такую возможность. Но если мне вздумается сойти на берег, этот чертов португалец наверняка снимется с якоря и исчезнет вместе со всем этим серебром. Я бы на его месте так и сделал.

Он вновь посмотрел на город – гордый, яркий, вызывающий, почти оскорбительно прекрасный благодаря стройности своих роскошных зданий, обрамленных длинными рядами высоких кокосовых пальм, которые выделялись на фоне моря несравненного бирюзового цвета. Он вынужден был признать, что тот, кто решил построить город в таком привилегированном месте, прекрасно знал, что делает.

Ни один город в мире, по его мнению, никогда не имел столь удачного и подходящего расположения.

Внезапно он заметил человеческую фигуру, продвигавшуюся по берегу пляжа.

Он увидел ее как мираж, поскольку она казалась размытой из-за густого пара, поднимавшегося над водой залива, который в тот момент был настолько спокоен, что напоминал ртутное зеркало.

Человек – молодой, смуглый, с необычной гордостью в облике, напоминавшей ему походку и манеры Селесты, – внезапно остановился и, казалось, пристально уставился на корабль «Жакаре», словно его что-то в нем сильно заинтересовало.

Дон Эрнандо Педрариас Готарредона почувствовал, как сердце начало биться с непривычной силой, готовое вырваться из груди.

Он был там!

Несомненно, это был он!

Мир, казалось, замер, тишина, болезненно давящая на уши, полностью овладела Ямайкой, свет изменился без всякой видимой причины, и в тот же момент тысячи чаек, дремавших на воде, взмыли в воздух, испуская отчаянные крики.

Юноша на пляже поднял взгляд на них и, необъяснимо, начал трястись в такт какому-то дьявольскому танцу, а все, что находилось у него за спиной, начало качаться таким же образом, изгибаясь, словно вместо массивных зданий там стояли лишь хрупкие пальмы, раскачиваемые ураганным ветром.

Из глубин земли раздался оглушительный рев, похожий на миллионы громов, связанных между собой, и в мгновение ока земля раскололась на две части, поглотив дворцы, таверны, постоялые дворы и бордели, а затем снова замкнулась над ними, словно это был самый грандиозный магический трюк из когда-либо совершенных. На месте, где раньше находился город, теперь виднелось лишь облако пыли.

Ошеломленный, дон Эрнандо Педрариас Готарредона увидел, как гигантская рука поднимает «Жакаре», бросая его через залив к противоположному берегу. Но на пути шхуна столкнулась с носом огромного галеона и разлетелась на куски. Не понимая как и почему, он оказался барахтающимся в воде, которая из-за мощного землетрясения превратилась в бурлящий океан. Вокруг него дюжина кораблей переворачивалась, а из трюмов доносились крики ужаса их озадаченных экипажей.

Страшный Суд наступил раньше времени.

В 11:50 утра 7 июля 1692 года три мощнейших толчка потрясли Ямайку от края до края, причем сильнее всего пострадала та часть, что прежде всего наслаждалась жизнью. Менее чем за две минуты Порт-Ройял превратился в гигантское кладбище, где старые мертвецы поднялись из своих могил, чтобы высохнуть под солнцем, а те, кто еще недавно дышал, были погребены, лежа на своих роскошных кроватях.

В заливе десятки людей боролись за возможность ухватиться за что-нибудь, чтобы остаться на плаву, но большинство пошло ко дну вместе с кораблями или разбились о скалы волнами столь гигантскими, что огромный «Ботафумейро» превратился в щепки, ударившись о скалу в полумиле от берега.

Бывший представитель Севильской торговой палаты отчаянно пытался удержаться на плаву, но массивная доска, словно тяжелая стрела, выпущенная богом моря, ударила его в голову, разнеся череп и разбросав мозг в разные стороны.

Когда, наконец, над Ямайкой вновь воцарился покой, от великолепного и греховного Порт-Ройяла осталась лишь горькая память.

Разрушение, некогда уничтожившее проклятые города Содом и Гоморру, повторилось, словно проклятие, тысячи лет спустя.

XVIII

Посреди дня Мигель и Селеста Эредия с трудом пробрались через широкие трещины, огромные валуны и поваленные деревья, чтобы, преодолевая препятствия, добраться до границ бухты. Еще недавно песчаная коса этой бухты была местом, где находился Порт-Ройял, но теперь девушка не смогла сдержать рыдания, опустившись на колени. Она застыла в ужасе, не в силах вынести вид ужасного зрелища, которое открылось перед ее глазами.

Воды, теперь уже спокойные, представляли собой бескрайнее поле обломков затонувших кораблей и изувеченных тел, среди которых кружили десятки акул. Они приплыли с открытого моря, привлеченные запахом крови, но казались сытыми этим богатым пиршеством, не желая доедать оставшиеся останки людей, погибших в результате страшного землетрясения.

От радостного и прекрасного города остались лишь воспоминания в виде обломков, дымящихся костров и разбросанных камней. Подобно акулам, к пиршеству присоединились грифы и другие падальщики, слетевшиеся с самых отдаленных уголков острова.

Немногочисленные выжившие, многие из которых были так изувечены, что только и ждали скорой смерти, находились в состоянии шока даже спустя несколько часов. Большая часть тех, кто, подобно семье Эредия, бросились на помощь, старались вытащить из завалов тех, кто еще подавал признаки жизни.

Три мощных и быстрых толчка не разрушили здания, как это обычно бывает при землетрясениях. Вместо этого на главной улице образовалась гигантская трещина, в которую провалилась большая часть хрупких деревянных построек. Затем трещина сомкнулась, словно земля поглотила их в одно мгновение.

Большинство экипажей кораблей, стоявших в бухте, спали в этот момент, что объясняет, почему никто из них не смог пережить катастрофу и рассказать о том, что произошло. Лишь бедная чернокожая женщина, которую землетрясение застало за развешиванием белья на камнях, стала главным свидетелем трагедии. Однако она была настолько потрясена величием катастрофы, что с того дня навсегда потеряла дар речи.

Лишь спустя годы благодаря её жутким и впечатляющим рисункам историки смогли получить общее представление о том, что произошло в Порт-Ройяле в тот жаркий полдень июля 1692 года. К сожалению, большая часть её уникального свидетельства была утеряна во время урагана в конце прошлого века.

Склоняясь над могилой стольких людей, Селеста Эредия Матаморос отказывалась принять, что её собственный брат стал одной из жертв ярости природы. Два дня и две ночи она и её отец искали его среди завалов, но в конце концов, побеждённые горькой правдой, рухнули на песок в отчаянии.

На западной окраине бухты они заметили мачты «Жакара», затонувшего на глубине четырёх метров. Но ни один из членов экипажа этого корабля не оказался среди спасшихся, что казалось невероятным, учитывая, что многие из выживших принадлежали к экипажам других судов в бухте.

Селеста и Мигель Эредия не знали, что в момент трагедии экипаж «Жакара» уже был мёртв, их тела находились в трюме корабля.

Когда отец и дочь осознали, что остались совсем одни, им пришлось задуматься о будущем без Себастьяна. Мигель долго смотрел на дочь и, с трудом подбирая слова, спросил:

– Что нам теперь делать?

Селеста, девушка твёрдого характера, которая становилась только сильнее после каждого удара судьбы, указала на затонувший «Жакар».

– Для начала забрать серебряные слитки, которые, по словам Себастьяна, находятся там.

– Зачем? Нам хватит оставленных им денег на сто лет.

– Хороший корабль и команда стоят очень дорого, – сухо ответила она.

– Корабль? Для чего нам корабль?

– Чтобы сделать то, о чём я всегда мечтала.

– А именно?

– Сражаться против работорговцев и Торговой палаты.

Отец смотрел на неё в изумлении, повторяя словно в подтверждение услышанного:

– Сражаться против Торговой палаты и работорговцев? Ты в своём уме?

– Вполне, – спокойно ответила Селеста. – Я сошла бы с ума, если бы ждала, пока меня уведёт под венец какой-нибудь охотник за приданым. – Её голос звучал уверенно. – Я не для этого родилась. Я рождена, чтобы помогать слабым, и если судьба дала мне средства для этого, я должна попробовать. Это меньшее, что я могу сделать в память о человеке, который страдал всю свою жизнь и умер слишком молодым из-за тех, кто считает, что может безнаказанно издеваться над другими.

Она посмотрела на отца и тихо спросила:

– Ты поможешь мне?

Мигель Эредия долго размышлял, а затем пожал плечами:

– Мне это всё кажется безумием. Но если ты делаешь это в память о Себастьяне, что ж, у меня нет выбора.

Lanzarote, 1-1-1996.

Content

Альберто Васкес-Фигероа
Пираты

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII