Альберто Васкес-Фигероа

Работорговцы

I

День, когда Селесте Эредия Матаморос пришла к горькому выводу, что её брат Себастьян погиб во время ужасного землетрясения, которое 7 июня 1692 года полностью разрушило прекрасный город Порт-Ройал, она прокляла несправедливую судьбу, заставившую её почти пятнадцать лет оставаться вдали от того, кого она любила больше всего на свете, и когда судьба вернула его ей, то сделала это лишь для того, чтобы вновь отнять его – жестоко, неожиданно и, на этот раз, окончательно.

Но она решила не оплакивать его.

Слёзы наполнили её душу, и, подобно душе, которая есть нечто неосязаемое и пребывающее в каком-то ещё не до конца определённом месте тела, её слёз никто не мог увидеть. Нужно было заглянуть глубоко в её глаза, чтобы обнаружить, как они прячутся в самой их глубине, словно в бездонном колодце, куда даже сама его хозяйка отказывалась спускаться.

К её боли прибавлялась и боль её отца, всё больше недоумевавшего перед тем, что жизнь изощрённо мучила его без видимой причины. После того как она однажды уже подтолкнула его почти к самому краю безумия, она на время вырвала его из этой бездны лишь для того, чтобы вновь повесить над ней, как куклу.

Сидя вместе с дочерью перед зловонной бухтой, в которой ещё плавали обломки множества кораблекрушений, вызванных землетрясением, и на пляжи которой ветер выбрасывал останки тел, что уже даже акулы отвергали, он задавался вопросом, возможно ли, что тело его сына тоже стало добычей этих акул, или, быть может, оно оставалось заточённым в трюме его корабля, некогда величественного, но теперь представлявшего собой не больше чем разбитый нос, торчащий над поверхностью жирной воды.

– Даже могилы нет! – пробормотал он жалобно. – У него не будет ни места, где упокоиться, ни надгробия, которое бы напоминало о его существовании.

Его дочь нежно погладила его слегка дрожащую руку.

– Могилы хранят только тела, отец, лишь останки. – Селесте указала на бескрайнюю синюю и прозрачную водную гладь, простиравшуюся за той полоской земли, где когда-то возвышался Порт-Ройал, и добавила: – Уверена, Себастьян предпочёл бы покоиться в бескрайнем море, которое он так любил, и я клянусь, что его жизнь запомнят на долгие годы.

– Как?

– Построив корабль, который будет бороться с работорговцами в его честь, – ответила девушка с той удивительной решительностью, которая была частью её натуры и заставляла верить каждому её слову. – И я не остановлюсь, пока тысячи несчастных не благословят его имя, а десятки негодяев его не проклянут.

– Ты всё ещё веришь в эту абсурдную идею?

– Я не верю, – спокойно ответила она. – Я начинаю.

И на следующее утро она начала, отправившись к обременённому заботами полковнику Джеймсу Бьюкенену, который в силу внезапной физической гибели всех его старших офицеров за те три страшные минуты, когда земля словно сошла с ума, стал единственным, кому выпала ответственность навести порядок на острове, всё ещё ошеломлённом непостижимой трагедией.

– Мы пришли просить разрешение на извлечение сокровищ, которые мой брат, капитан Себастьян Эредия Матаморос, хранил в трюмах своего корабля «Жакаре», затонувшего в бухте во время землетрясения 7 числа.

Добрый человек, который ещё даже не успел отправить корабль в Лондон с докладом о случившемся и запросом инструкций, сонно оглядел решительно выглядящую привлекательную девушку и подавленного старика, стоявшего рядом с ней. После нескольких секунд колебаний он спросил:

– У вас есть документы, подтверждающие родство или право собственности на корабль?

– Все они на дне моря.

– Этого следовало ожидать! – признал озадаченный военный, полностью осознававший, что не знает, как справиться с огромным ворохом проблем, свалившихся на его плечи. – Поступим так, – добавил он. – Я издам указ, и если через четыре дня никто не предъявит возражений, я дам вам это разрешение. – Он указал на неё пальцем. – Но треть всего, что вы поднимете, пойдёт в фонд помощи пострадавшим.

– Пятая часть.

– Я сказал – треть.

– А я – пятая часть, – настаивала Селесте. – Вы прекрасно знаете, что большинство этих «пострадавших» мертвы, и никому не придёт в голову абсурдная идея восстанавливать город на этом месте.

Полковник нервно поглаживал свою седую бородку, из которой, как часто бывало, он рвал клочья волос.

– Упрямая девчонка, очень упрямая… – пробормотал он. – Четверть, и на этом точка.

– Справедливо, если ваши солдаты обеспечат охрану.

– Договорились.

– Мне нужно это в письменной форме.

– Будет у вас. Что-нибудь ещё?

– Больше ничего. Хорошего дня.

– Не думаю, что у меня когда-либо ещё будет хороший день, – сухо ответил он. – Большинство моих товарищей мертвы, а город, который я помог основать, исчез. – Он взглянул им в лицо. – Вы считаете, как и многие, что Господь разрушил его за то, что он стал «Городом греха»?

Селесте Эредия, уже поднявшаяся с намерением уйти, уверенно покачала головой.

– Грех живёт не в городах, а в сердцах людей, и если бы это было так, Господу пришлось бы уничтожить больше половины человечества. Добрый день!

Уже на улице девушка осторожно раскрыла огромный зонтик, защищавший её от неистового тропического солнца, и, не оборачиваясь к отцу, широко указала рукой вокруг.

– Землетрясение оставило десятки моряков без кораблей и рабочих без работы. Проявив щедрость, мы не испытаем трудностей с поиском помощи. А чего у нас в избытке – так это денег.

Дублон в день и процент от прибыли были, безусловно, более чем привлекательной зарплатой для несчастных, которых разрушительное землетрясение оставило в полной нищете. Поэтому три дня спустя Селеста Эредия и её отец уже располагали более чем полусотней жаждущих людей, которые с нетерпением ждали, когда обеспокоенный полковник Бьюкенан даст окончательное одобрение, чтобы можно было приступить к спасению предполагаемых сокровищ "Жакаре".

Поскольку, как и следовало ожидать, не нашлось никого, кто бы точно знал, какой из двух десятков полузатонувших кораблей, разбросанных по широкой бухте, мог быть когда-то грозным "шебеком" знаменитого капитана Жакаре Джека, скрупулёзный Бьюкенан согласился подписать документ, удостоверяющий, что три четверти всего, что будет найдено в трюмах, перейдут в собственность Селесты. Поэтому всего два часа спустя начались спасательные работы.

Толстые канаты были протянуты с берега к – для отца и дочери – легко узнаваемому форштевню любимого корабля, и, заплатив астрономическую арендную плату их владельцам, удалось привлечь большую часть лошадей, мулов и быков, которые выжили после катастрофы, и заставить их тянуть тросы, чтобы приблизить то, что осталось от потрёпанного судна, к небольшой мелководной бухте.

Работа продвигалась крайне медленно и мучительно, поскольку повреждённый деревянный корпус, теперь наполненный водой, рисковал расколоться пополам, разметав по илистому дну бухты свой ценный груз. Поэтому было необходимо, чтобы единственный оставшийся в живых корабельный плотник внимательно осматривал конструкцию судна на каждом этапе, укрепляя её здесь и там канатами и даже вбивая толстые доски для усиления. Времени было в избытке, а вот надёжности у ослабленных шпангоутов уже изношенного "шебека" явно не хватало.

Сидя в тени пышной сейбы, возвышающейся в месте, с которого открывался идеальный вид на все детали трудоёмкого спасения, Селеста Эредия Матоморос почти не двигалась в течение трёх дней и трёх ночей, давая распоряжения или прислушиваясь к советам с таким энтузиазмом и сосредоточенностью, что можно было подумать, будто для неё речь идёт не просто о ценном сокровище, а скорее о возвращении важной части её прошлого.

Возможно, стоило принять во внимание, что с того далёкого дня, когда капитан Санчо Менданья сообщил ей радостную новость о том, что её отец и брат не исчезли в море, а находятся живыми на борту корабля под названием "Жакаре", этот корабль заполнил её подростковые мечты. Она всегда жила с уверенностью, что однажды её обожаемый брат Себастьян придёт её спасти именно на этом корабле.

Так оно и произошло, но теперь, менее чем через год после того, как она впервые ступила на его отполированную палубу, ловкое и гордое судно превратилось в кучу досок, наполненных грязной водой, с трудом продвигающуюся миллиметр за миллиметром в отчаянной попытке достичь берега бухты прежде, чем окончательно рассыпаться.

В середине третьего дня, когда до намеченного места для окончательной посадки на мель оставалось менее сорока метров, высокий и худой человек с мрачным видом и покрасневшими от бессонницы глазами приблизился к сейбе, под которой Селеста и Мигель Эредия обсуждали, стоит ли рискнуть и закончить работу в этот же день, и хрипло спросил:

– Могу я отнять у вас несколько минут? У меня есть кое-что, что, думаю, вас заинтересует.

– О чём именно?

– О том корабле… – Он сделал короткую паузу и, наконец, с заметным усилием добавил: – Я находился на его борту, когда он затонул.

Мигель Эредия Хименес внимательно посмотрел на него и, наконец, грубо ответил:

– Сомневаюсь. Я знал всех, кто на нём плавал.

– Я и не говорил, что плавал на нём, – невозмутимо признался незнакомец. – Я сказал, что находился на борту. Меня зовут Сильвино Пейше, я был членом экипажа португальской бригантины под командованием Жоао Оливейры, более известного как капитан Тирадентис.

– Как назывался ваш корабль?

– "Ботафумейро"… Он тоже был полностью уничтожен в двух милях отсюда.

– И что вы делали на "Жакаре"? – поинтересовалась Селеста, которая сразу уловила, что рассказ этого Сильвино Пейше имеет к ней прямое отношение.

– Это долгая история, синьорита, – ответил тот. – Долгая, кровавая и жестокая. Без сомнения, самая жестокая история, которую только можно рассказать. Поверьте мне, если я скажу, что с той ночи я едва ли смог поспать пару часов.

– Сколько вы хотите за свой рассказ? – спросил Мигель Эредия с лёгким оттенком агрессии.

– Ничего, синьор, – быстро ответил незнакомец. – Я расскажу, а если вам это покажется интересным, я соглашусь на то, что вы захотите мне дать. Единственное, чего я хочу, – это получить билет домой, в Порту.

– Мы слушаем.

Португалец огляделся вокруг, нашёл табурет, уселся на него, несколько раз прокашлялся, взял паузу, чтобы обдумать свои слова, и наконец начал медленно и спокойно:

– Как я уже сказал, я был на борту "Ботафумейро", когда примерно восемь месяцев назад нас поразила эпидемия лихорадки денге. Вскоре после этого мы получили известие, что в Кумане разыскивают судно, подобное нашему. Мы отправились туда, и один испанский кабальеро нанял нас, чтобы преследовать и уничтожить "Жакаре".

– Как звали этого кабальеро?

– Никогда не знал, – признался он. – Он очень заботился о том, чтобы его имя оставалось в тайне. Но не было никаких сомнений, что это был или когда-то был очень важный человек, единственной одержимостью которого было поймать капитана Жакаре Джека, который, как я выяснил, "присвоил" значительное количество жемчуга, принадлежащего Севильской торговой палате

Селеста Эредия обменялась долгим взглядом со своим отцом, протянула руку, чтобы прервать рассказ, и наконец спросила, словно ей было трудно поверить, что её подозрения могли оказаться верными:

– Этот господин был блондином, с очень голубыми глазами, курчавой бородой и крепкого телосложения?

– Именно так, сеньорита. Вы знаете, о ком я говорю?

– Вероятно, это дон Эрнандо Педрариас Готарредона, представитель Дома торговли на острове Маргарита, – девушка кивнула убеждённо. – Да, это должен быть он. Продолжайте, пожалуйста.

– Мы направились к острову Тортуга, где наняли несколько человек, которые оказались грубыми и крайне отвратительного вида, хотя, хочу предупредить, что большинство из нас, кто плавал на Ботафумейро, и сами не могли похвастаться святостью. Три дня спустя мы отплыли сюда, где бросили якорь чуть больше месяца назад.

Он сделал долгую паузу, глубоко вздохнул, бросил значительный взгляд на бутылку рома у подножия дерева и почти умоляюще спросил:

– Можно?

– Конечно!

Он поднял бутылку, долго пил, не касаясь горлышка губами, а затем, вытерев капли, стекавшие по подбородку, вздохнул и добавил:

– Мы узнали, что «Жакарэ» был здесь, поэтому капитан решил дождаться его возвращения, хотя господин становился всё более нервным, почти не в себе, и когда наконец увидел его появление, можно было подумать, что он буквально брызгал слюной от ярости. Ненависть, которую испытывал этот человек, была чем-то болезненным, поверьте мне; по-настоящему ужасным.

– Если это тот, о ком я думаю, то верю, – тихо ответила девушка. – Я его хорошо знаю. Что произошло потом?

– На третью ночь мы атаковали корабль, перебив всех часовых и дожидаясь возвращения тех, кто был на берегу… – Было очевидно, что даже самому Сильвину Пейше, свидетелю и участнику событий, трудно было признать их реальность. – Их убивали одного за другим, хладнокровно.

– Убивали? – ужаснулся Мигель Эредия.

– Всех, сеньор. Без исключения.

– Не может быть!

– Может, сеньор, клянусь вам. Когда я спустился в трюм, я обнаружил их сваленными в кучу, как скот на бойне, и уверяю вас, это самое жуткое зрелище, которое мне довелось видеть… – Он тяжело вздохнул. – Но на этом всё не закончилось.

– Что ещё могло произойти?

– Испанский господин приказал отрубить им головы и сохранить их в бочках с рассолом, чтобы доставить обратно в Куману.

– Нет, ради Бога! – хрипло всхлипнула Селеста Эредия. – Скажите, что они этого не сделали.

– Сделали, сеньорита. Мне жаль, но сделали.

– Был ли капитан Жакарэ Джек среди них?

– Нет. Капитана Джека не было на борту. Единственный выживший сказал, что он сошёл на берег, чтобы навестить отца и сестру, и услышав это, тот господин буквально обезумел и начал ругаться, как будто все демоны ада овладели его душой… – Он покачал головой, убеждённо добавив: – И, клянусь, так оно и было.

– Клянусь… – пробормотал Мигель Эредия. – Что именно он сказал?

– Простите, сеньор, я не могу вспомнить, или, вернее, думаю, никто не понял, что он имел в виду. – Португалец провёл рукой по своим прямым и неряшливым волосам, словно пытаясь прояснить мысли. – Он бормотал о том, что дети его любовницы довели его до разорения, и приказал нам оставаться на корабле до возвращения капитана Джека, хотя мы собирались отплыть на рассвете. – Он громко цокнул языком. – Вскоре началось землетрясение, и на этом всё закончилось.

Селеста обдумала услышанное, пришла к выводу, что рассказ, вероятно, соответствует действительности, и наконец спросила, слегка озадаченно:

– Как вы объясните своё спасение, если все ваши товарищи пошли ко дну вместе с кораблём?

– Совесть, сеньорита, – последовал странный ответ, сопровождаемый горькой улыбкой. – Я уверен, что это благодаря совести: меня так отвратило произошедшее, что я поднялся на палубу, чтобы никто не видел, как я плачу. Первый толчок выбросил меня за борт, и должен признать, я хороший пловец.

– Что вы ещё знаете о капитане Джеке?

– Когда мы пошли ко дну, он ещё не появился. Если он погиб, то точно не на борту. – Сильвину Пейше бросил долгий взгляд вокруг, словно чтобы убедиться, что никто не слышит, и, понизив голос, добавил: – Но я знаю кое-что о капитане Тирадентесе. На днях я его видел.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Помните, я восемь лет служил под его началом, – ответил долговязый с естественной интонацией. – Я узнал его, когда он проклинал всё на свете, а врач пытался вправить его изувеченную руку. К счастью, он меня не заметил, и я решил, что лучше ему не знать, что я жив.

– Вы его боитесь? – спросила Селеста. Увидев молчаливое кивок, она добавила: – Почему?

– Это крайне опасный человек, который знает, что я могу обвинить его в нападении на корабль и убийстве всей его команды в бухте Порт-Ройал. Вы представляете, что с ним сделали бы англичане?

– Полагаю, повесили бы.

– И меня заодно. Эти мюсье не колеблются, казня иностранцев. – Он несколько раз покачал головой, как бы отгоняя дурные мысли. – Нет…! – добавил он. – Я хочу вернуться домой и забыть всю эту историю. – Он смотрел на них с явной тревогой. – Поможете мне с проездом?

Селеста Эредия кивнула, открывая кожаный мешочек, прикреплённый к поясу, и, достав из него горсть золотых монет, аккуратно положила их в руку собеседника, при этом заметив:

– Конечно! Но я дам вам в десять раз больше, если вы укажете, кто такой этот капитан Тирадентес.

– Я никогда не был доносчиком.

– Понимаю. Но вы должны понять, что подобные преступления не могут остаться безнаказанными.

Сильвину Пейше застыл, глядя на монеты в своей руке, и можно было поклясться, что его разум уносился к воспоминаниям о жуткой сцене, свидетелем которой он вынужденно стал. Наконец он пробормотал почти шёпотом:

– Смотрите, не открывайте кормовой трюм. Слитки серебра находятся в носовом, но капитан приказал сбросить трупы в кормовой. – Он поднял лицо и посмотрел на них почти умоляюще. – Пожалуйста! – настаивал он. – Не открывайте его!

– Нам понадобятся доказательства против вашего капитана.

Другой поднялся на ноги очень медленно и, развернувшись, указал:

– Если моего слова будет достаточно, я подумаю. Он удалился вдоль бухты, и прежде чем скрыться за группой пальм, Селеста обернулась к своему отцу.

– Что думаешь?

– Он выглядит искренним.

– Мы ещё его увидим?

– Не знаю. Но я отказываюсь мириться с тем, что убийца людей, с которыми я плавал столько лет, остаётся в живых.

– Настоящим убийцей был Эрнандо, и он, как видно, уже мёртв.

– Хочешь, признаюсь тебе в одной странности? – уточнил Мигель Эредиа. – Когда мы пытались найти тело Себастьяна, я наткнулся на труп, который напомнил мне Педрариаса, но поскольку я видел его всего один раз в жизни, и это было много лет назад, я отбросил мысль, что это мог быть он.

– Почему ты не сказал мне?

– Это показалось мне абсурдным. Что мог делать представитель Севильской торговой палаты на Ямайке?

– Преследовать нас. Я предупреждала, что он попытается.

– Но я никогда не думал, что он сделает это лично.

– Я – да. – Селеста резко встала, как будто хотела этим закончить разговор. – Ладно! Со временем мы разберёмся с капитаном Тирадентесом. Сейчас главное – спасти это серебро.

На рассвете следующего дня они сосредоточились на том, чтобы привести останки Жакаре в выбранную тихую заводь. Когда некогда величественный корабль наконец опустился на дно, и хотя четверть воды покрывала почти всю его палубу, они поднялись на борт, чтобы осмотреть его более тщательно.

Открыв носовой трюм, они увидели прямоугольник грязной, тёмной воды, в которой плавали тряпки и куски дерева. Очень скоро пришли к выводу, что тем, кто будет нырять в поисках тяжёлых серебряных слитков, якобы находящихся внутри, придётся полагаться только на ощупь.

Однако стоило предложить по три золотых дублона за каждый поднятый слиток, как шесть человек вызвались добровольцами. Так, к раннему полудню часть сказочного сокровища начала накапливаться на песке пляжа.

Слух о находке распространился очень быстро, и вскоре появился взволнованный полковник Бьюкенен, сопровождаемый полдюжиной вооружённых солдат.

– Значит, это правда! – воскликнул он, заворожённый. – Настоящее состояние! Сколько слитков вы ожидаете найти?

– Немногим более трёхсот, – уверенно ответила Селеста.

Полковник не смог сдержать лёгкий свист восхищения, хотя тут же, казалось, смутился, что проявил свои эмоции, что, по-видимому, считалось неподобающим для офицера Её Величества.

– Триста! – повторил он, словно не мог поверить, что девушка из плоти и крови. – Что чувствуешь, будучи такой молодой и такой богатой?

– Я бы отдала всё, что есть на этом корабле, лишь бы снова увидеть моего брата.

– У меня никогда не было братьев, – с юмором заметил военный. – Но, зная моих родителей, я сильно сомневаюсь, что они смогли бы дать мне хотя бы наполовину такого хорошего. Можно дать совет?

– Конечно!

– Я знаю банкира, Фердинанда Хафнера, который предложит вам хорошую цену за это серебро. Его кредитные письма гарантированы самой Короной.

– Хотя английская Корона не внушает мне особого доверия, признаюсь, я уже думала о Хафнере, – искренне ответила девушка. – Почему бы вам не представить меня ему? – улыбнулась она с явным намёком. – Всегда полезно, чтобы банкир был нам должен, не так ли?

Полковник, который истекал потом в своей тяжёлой куртке – день выдался особенно душным даже для тех, кто, как он, уже много лет был привычен к удушающему климату Ямайки, – вытер мокрым платком пот, стекавший по его шее, и кивнул убеждённо.

– Очень полезно, – сказал он. – Особенно для бедного военного, который потерял всё в результате сильного землетрясения.

Он тут же направился в сторону маленькой деревни, расположенной на севере бухты, как раз напротив того места, где до недавнего времени стоял роскошный город Порт-Ройал. Именно туда укрылась большая часть выживших после катастрофы, решивших, что, как бы прекрасна ни считалась всегда эта песчаная коса, возводить город на том же месте означало бы бросить опасный вызов судьбе.

Никому не хотелось спать, зная, что под их кроватью гниют сотни трупов и целый город, погребённый за считанные минуты. Поэтому с каждым днём жизнь острова всё больше смещалась к грязным хижинам Кингстона, несмотря на то, что это была влажная, жаркая местность, кишащая облаками москитов, которых теперь уже далёкий морской бриз не мог загнать вглубь суши.

Можно сказать, что ямайцы пришли к выводу, что разрушительное землетрясение 7 июня не только уничтожило город, но в каком-то смысле положило конец целой эпохе и даже образу жизни. Начиная с этого момента, спокойная бухта перестанет быть надёжным пристанищем для пиратов, которые, по всей видимости, были обречены на исчезновение.

Процветающая торговля кофе, какао, сахаром и, прежде всего, рабами оказалась гораздо более прибыльной и менее рискованной, чем тяжёлое ремесло "грабителей галеонов". Всё больше и больше значимых голосов требовали положить конец проделкам грозных Морских Псов.

Осмотрительный и прагматичный полковник Джеймс Бьюкенен по-прежнему не имел возможности отправить письмо в Лондон, чтобы уведомить о масштабах катастрофы, поскольку в Порт-Ройале не осталось ни одного корабля, способного пересечь океан. Однако, будучи уверенным в том, что английская Корона намеревалась покончить с неудобным убежищем Порт-Ройала, он счел, не без некоторого основания, что уничтожение города дает ему повод прекратить свою преступную деятельность.

После долгих размышлений он пришел к выводу, что, хотя Порт-Ройал и был Меккой карибских пиратов, Кингстон отныне должен стать Меккой работорговли для карибского рынка.

Несмотря на то, что это решение в конечном итоге негативно отразилось на миллионах людей на протяжении следующего века, решение полковника Джеймса Бьюкенена никоим образом не следует приписывать его предполагаемому расистскому складу характера. Оно объясняется лишь тем фактом, что он был убежден, что массовый ввоз африканской рабочей силы в Новый Свет является не только законным делом, но и даже выгодным как для покупателей, так и для самих проданных.

В этом отношении необходимо подчеркнуть тот факт, что именно королева Англии, принц Руперт и герцог Йоркский были основателями печально известной Королевской Африканской компании, специализировавшейся на захвате и продаже рабов. Поэтому неудивительно, что видный представитель её армии безоговорочно принял теорию о том, что всё, что спонсировала Её Милость, должно быть по определению справедливым.

С его точки зрения, учитывая, что большая часть коренных жителей Вест-Индии исчезла, став жертвами эпидемий, завезённых европейцами, или войн, развязанных этими же европейцами, единственным логичным способом освоения их плодородных земель оставался ввоз покорной, сильной рабочей силы, способной выжить в удушающем тропическом климате.

И такую рабочую силу можно было найти только в Африке.

Полковник Джеймс Бьюкенен совершенно не задумывался об этических и моральных последствиях таких действий, поскольку считал само собой разумеющимся, что если его королева их поощряет, они должны быть законными. Кроме того, после полувека, в течение которого Ямайка служила «базой операций самых жестоких пиратов», превращение её в центр работорговли явно представляло собой значительный шаг к «нормализации» её экономики.

Поэтому, не дожидаясь подтверждения из метрополии, в середине сентября он издал указ, запрещающий наём экипажей для всех кораблей, которые не были полностью и исключительно предназначены для перевозки людей или товаров. Одновременно он ограничил время пребывания в бухте – и только один раз – для любого судна, которое не могло однозначно подтвердить «добропорядочность» своей деятельности, до одной недели.

С этого момента пираты и корсары были вынуждены искать убежище на пустынной скале Тортуга или на засушливых островах Кайман.

Времена славы Чёрных флагов подошли к концу.

Наступали времена славы Чёрных кож.

И Кингстон – грязный Кингстон, знойный Кингстон, нездоровый Кингстон – готовился разбогатеть на торговле людьми.

II

Фердинанд Хафнер очень быстро доказал, что его репутация эффективного и предприимчивого банкира заслужена. Как только его голубые глаза остановились на огромном количестве серебряных слитков, нагромождённых на песке, он взял один из них, взвесил в руке и, едва кивнув своей круглой, лысой и всегда блестящей головой, спросил, обернувшись к Селесте:

– Где вы хотите получить свои деньги?

– Во Франции, Англии, Голландии и Португалии, – был её быстрый и уверенный ответ.

– Я не сотрудничаю с португальскими банкирами, – заметил он. – Но могу разместить для вас хорошую сумму в Бразилии.

– Согласна.

– Мне придётся применить цену, которая действовала до землетрясения, плюс четыре процента комиссии.

– Меня это устраивает, при условии, что вы возьмёте серебро на себя прямо сейчас. Я не могу дольше задерживать солдат полковника.

– Дайте мне час.

До истечения назначенного срока оставалось пять минут, когда он появился, сопровождаемый тремя тяжёлыми повозками в сопровождении дюжины вооружённых людей. Он принёс с собой письменные принадлежности и печать с сургучом. После тщательного подсчета слитков он выдал расписку на двести сорок шесть из них.

Остальное по праву принадлежало английской короне, поэтому солдаты остались при своих обязанностях под его исключительной ответственностью.

Затем энергичный банкир попросил три дня для оформления векселей, должным образом заверенных компетентными властями, но перед прощанием подчеркнул с предельной вежливостью:

– Если есть что-то ещё, в чём я могу быть вам полезен, не стесняйтесь просить.

– Есть, – ответила Селеста. – Возможно, вы знаете кого-то, кто сможет разыскать преступника, пережившего катастрофу. Его зовут Жоао…

Тот прервал её, подняв руку.

– Предпочитаю не знать подробностей, – сказал он. – Но я знаю этого человека. Я пришлю его к вам этой же ночью. Где вас найти?

– В моём доме у Белых Лошадей, меньше чем в часе пути по прибрежной дороге.

– Он будет там!

Действительно, едва стемнело, как мужчина с выдающимся подбородком, густой рыжей бородой и мрачным видом, одетый с неожиданной элегантностью, остановил свою чёрную кобылу у входа в красивый дом на пляже и спросил, не решаясь спешиться:

– Сеньорита Селеста Эредиа?

– Это я.

– Меня зовут Гаспар Ройтер, меня прислал сеньор Хафнер.

– Войдёте?

– Не нужно. Кого вы ищете?

– Португальского моряка по имени Жоао Оливейра, более известного как капитан Тирадентес. Насколько мне известно, он ранен в руку и очень опасен.

– Вам нужен он живым или мёртвым?

– Предпочтительно живым. Мне нужно задать ему несколько вопросов.

– Это будет стоить вам пятьдесят фунтов.

– Если подождёте минуту, я их принесу.

– Не утруждайтесь, – был сухой ответ. – Я беру деньги только за выполненную работу. Доброй ночи!

Он слегка ударил по бокам своей лошади и исчез в ночи, как будто его и не было.

Спустя несколько минут из-за деревьев появился Мигель Эредиа и, облокотившись на забор рядом с дочерью, спросил:

– Думаешь, мы поступаем правильно? Месть ещё никогда не возвращала жизнь никому.

– Месть – это удовольствие, а удовольствия обычно служат только для того, чтобы доставлять удовольствие. Если этот мерзавец отрубил голову Лукасe Кастаньо и тридцати с лишним людям, которых ценил Себастьян, он заслуживает смерти.

– Они были пиратами и знали, на что шли.

– В Порт-Ройяле даже пираты уважали законы, и, если они их соблюдали, имели право чувствовать себя в безопасности.

– Но судить его должна власть.

Дочь долго не отвечала, но затем повернулась и посмотрела ему прямо в глаза.

– Прими как данность, что отныне не существует другого закона, кроме моего. Если ты готов идти за мной, тебе придётся принять это, не задавая вопросов. В противном случае ещё не поздно остаться в стороне.

– Я и представить не мог, что ты можешь так со мной говорить, – ответил он с болью.

– Я тоже, но теперь я такая, – спокойно ответила девушка. – Имей в виду, что если мы решим бороться с торговцами рабами, мы столкнёмся с самыми могущественными людьми нашего времени, и поэтому нам придётся действовать вне закона, так как законы, которые защищают эту торговлю, очевидно несправедливы. Либо мы будем действовать так, либо ничего не добьёмся.

– Единственное, чего мы добьёмся, – это виселицы.

– У тебя ещё есть шанс этого избежать.

– Ты же знаешь, что нет. Если это твоё решение, я его приму. Какой другой путь мне выбрать в моём возрасте?

– Спокойствие и уединение здесь. Это прекрасное место.

– Зная, что ты подвергаешь себя опасности в этих божьих морях…? Какая глупость! Я всегда буду рядом с тобой, даже если не согласен с твоими методами.

Они больше не говорили об этом до тех пор, пока три дня спустя не узнали, что огромный и роскошный галеон ухоженного и обаятельного Лорана де Граафа бросил якорь в центре бухты Порт-Ройяла, и капитан, как и вся команда, был потрясён, обнаружив, что на месте самого красивого и оживлённого города, который они знали, теперь возвышалась лишь куча руин.

Его некогда гордое и сверкающее судно теперь выглядело разбитым, грязным и обожжённым, паруса были разорваны, бизань-мачта сломана, а корпус пробит в сотне мест. Несчастная попытка нападения на Маракайбо принесла лишь унизительное поражение и более десятка погибших.

Как будто этого было недостаточно, вскоре на борт поднялся полковник Джеймс Бьюкенен, который сухо сообщил обескураженному голландцу, что у него есть шесть дней, чтобы сдать пиратский флаг и подписать документ о прекращении своей «преступной» деятельности на всю жизнь, иначе ему придётся навсегда покинуть Ямайку.

–И это почему? —поинтересовался Де Грааф.

–Потому что пиратство умерло.

–Кто это говорит?

–Я. И на Ямайке теперь я здесь главный.

–Переступив через губернатора?

–Губернатор мёртв. Как и генерал Максвелл. Теперь я отдаю приказы, и это мои приказы… Ты сдашь свой флаг?

–Мне нужно подумать.

–Думай, но помни: через неделю ровно или ты отплывёшь, или будешь висеть на грот-мачте, завернутый в свой флаг.

Несколько месяцев назад ответ гордого пирата свёлся бы к тому, чтобы развернуть порты своих орудий и стереть с лица земли вонючее поселение Кингстон, в то время как его знаменитый оркестр исполнял бы триумфальные марши. Но теперь он прекрасно понимал, что с огромным трудом достиг берегов Ямайки в поисках убежища, и что ни его корабль, ни его люди не были в состоянии противостоять даже жалкому фелюгу грязных флибустьеров.

Поэтому он провёл ночь, мучаясь от своей неудачи и размышляя, куда ему двигаться дальше, ведь было совершенно ясно, что на разлагающемся острове Тортуга его точно не примут. Зловонные и кровожадные буканьеры воспользовались бы «случаем, чтобы напасть на него в темноте, перерезать его команду и, как стервятники, разделить останки его былого великолепия.

Он всегда планировал однажды навсегда оставить своё опасное ремесло, чтобы уйти на покой и разделить честно нажитые сокровища с прекрасными парижанками, к которым питал особую слабость. Но вот он оказался в трудном положении: у него не было ни малейшего сокровища, которое можно было бы разделить, и всё, что осталось в его жизни, – это изрядно потрёпанный военный корабль и изнурённая команда, которой он не обеспечил ни одного приличного трофея за последний год.

И теперь этот чёртов англичанин ставит ему условия.

Он наблюдал, как лунный свет серебрился там, где когда-то стояла знаменитая таверна «Тысяча Якобинцев», и с ностальгией вспомнил бесчисленные ночи, проведённые там, когда он бездумно спускал деньги и презрительно отмахивался от десятков женщин, жаждущих удостоиться чести затащить его в постель.

Осознание того, что всё это осталось в прошлом, внезапно заставило его почувствовать себя старым, усталым и побеждённым – не ядрами Маракайбо, которые с дьявольской точностью попадали в его корабль снова и снова, а временем и судьбой, которые всегда были самыми ужасными врагами, с которыми ни один человек не мог справиться.

Как можно было представить себе, что эти проклятые «маракучи» окажут такое свирепое сопротивление? И кто бы поверил, что менее чем за три минуты земля проглотит целый город?

Он пытался утешить себя мыслью, что всё могло бы быть хуже, если бы он остался на якоре в бухте, ведь ни один корабль не выдержал ударов волн, вызванных землетрясением. Но он находил слабое утешение в том, что потерял один глаз там, где другие ослепли полностью.

Он дремал урывками на палубе, тоскуя по далёким смеху и голосам шумного Порт-Рояля с его шлюхами и игорными домами. С первыми проблесками рассвета его удивило появление фелюги, которая подошла к правому борту, и «милая барышня» почтительно попросила разрешения подняться на борт.

–Что тебе нужно? —сухо спросил он, предположив, что это отчаявшаяся проститутка, пережившая катастрофу, пришла к нему, услышав о его щедрости.

–Купить твой корабль, – последовал твёрдый ответ.

–Купить мой корабль? – переспросил ошеломлённый пират. – Ты хоть представляешь, сколько стоит такой корабль?

–Не представляю и мне всё равно, – отрезала Селеста Эредия. – Я знаю лишь то, что у меня достаточно денег, чтобы купить сотню таких. Так что решай: даёшь разрешение подняться или мне уйти?

Голландец Лоран де Грааф, про которого говорили, что он лишил девственности больше женщин, чем вся армия его страны, растерянно смотрел на дерзкую девицу, которая позволяла ему любоваться её вызывающей грудью, не чувствуя ни малейшей неловкости. И с того самого момента он понял, что перед ним была странная особа, мало похожая на всех тех, кого он когда-либо затащил в постель.

–Поднимайся! – наконец разрешил он.

Селеста подчинилась, пригладила платье, слегка встряхнула короткие волосы, обрамлявшие её лицо с глубокими и проницательными глазами, и, достав из сумки запечатанный документ, поднесла его к лицу собеседника, не выпуская из рук.

–Это аккредитив, подтверждающий, что лишь в одном банке твоей страны у меня достаточно средств, чтобы снарядить десять кораблей, – сказала она. – Достаточно, чтобы начать переговоры?

–Лучше бы нам поговорить в моей каюте.

–Под тентом нам будет хорошо. Каюты – для другого рода «дел», в которых я ещё не решила участвовать.

–Как пожелаешь, – усмехнулся он. – Я бы предложил тебе выпить, но, по правде говоря, на борту не осталось даже лимонов.

Тем не менее он услужливо придвинул ей стул и, сев напротив, снова взглянул на неё пытливо и с улыбкой, в которой чувствовалась вся его обаяние.

–Слушаю твоё предложение.

–Всё просто: я хочу купить твой корабль. Назови цену. Если она меня устроит, я заплачу сразу. Если нет – подожду другого. Спорить я не собираюсь.

–В хорошем торге заключается вся прелесть сделки, – заметил голландец. – Как женщина, ты должна это знать. Что ты делаешь, когда тебе нравится платье или украшение?

–Мне не нравятся ни платья, ни украшения, – последовал сухой ответ. – Сколько ты хочешь за корабль?

–Я должен подумать и ещё не уверен, что хочу его продавать. Тебя интересует и мой флаг?

–Можешь сделать из него подушку.

Возможно, впервые в жизни донжуан Лоран де Грааф потерял дар речи перед женщиной. Он замер на несколько секунд, после чего несколько раз ударил себя по лбу тыльной стороной ладони, словно пытаясь убедиться, что это ему не снится.

– Какая отвратительная жизнь! – наконец пробормотал он. – Всего три месяца назад я стоял на якоре здесь же, моя оркестра играла перед самым роскошным городом, который только можно вообразить, и я гадал, сколько женщин уложу в постель этой ночью. А теперь оказывается, что у меня больше нет оркестра, мой корабль превратился в руины, от столь великолепного города не осталось даже фундамента, и какая-то дерзкая девчонка предлагает мне сесть на флаг, который одержал победу в сотне сражений. Я не могу в это поверить!

– Придётся поверить. Насколько я слышала, в Маракайбо в этом флаге столько дыр, что даже на подушку не годится.

– Полагаю, в качестве флага ты выберешь череп, обмахивающийся веером, – язвительно парировал его собеседник. – Разве тебе никто не говорил, что две единственные «женщины-пираты», которые существовали, закончили жизнь на виселице? Я знал одну из них.

Девушка едва заметно улыбнулась.

– Говорили. Но я не собираюсь заниматься пиратством. Этот бизнес уже в упадке, и лучшее, что ты можешь сделать, – это завязать с ним.

– Я этого и боюсь, – признался он. – Но скажи мне, – добавил он, – если ты не собираешься становиться пиратом, зачем тебе, чёрт побери, галеон с семьюдесятью восемью пушками?

– Это моё дело.

– Очевидно. Но я был там в день, когда устанавливали его киль, наблюдал за его постройкой день за днём, командовал им с того самого момента, как он коснулся воды, и мне бы не хотелось расставаться с ним, не имея представления, какая судьба его ждёт.

– Вероятно, он окажется на дне моря. Как все. Но я надеюсь, что он ещё принесёт немало пользы. – Селеста изобразила самую сладкую и невинную улыбку, добавив: – Прости, но в этом я не могу тебя обрадовать.

Тот бросил на неё многозначительный взгляд и с иронией поинтересовался:

– Есть ли хоть что-то, чем ты можешь меня «обрадовать»?

– Сомневаюсь, – ответила она с весёлым видом. – К тому же сомневаюсь, что есть ещё что-то, чем ты можешь «обрадовать» меня. Признаю, ты самый привлекательный мужчина из всех, кого я встречала, и твоя слава заслуженна, но, к несчастью, красивые мужчины мне не по вкусу.

– И какие же тебе по вкусу, если не секрет?

– У меня ещё не было времени об этом подумать. Сейчас меня беспокоит только то, как раздобыть хороший корабль.

Спустя час они расстались, как будто были старыми друзьями, и с твёрдым обещанием со стороны голландца, что через три дня он отправит письменное предложение с ценой за галеон, если решит его продать.

На берегу Селеста подошла к отцу, который ждал её в тени пальмы.

– Ну, как? – спросил Мигель Эредия. – Как прошло с Непобедимым?

– Лучше, чем я ожидала, хотя должна признать, что если бы я провела рядом с ним ещё пару часов, он бы увёл меня в свою каюту. Он действительно очаровательный мужчина, и неудивительно, что женщины падают к его ногам. – Она на мгновение замолчала. – Но он знает, как никто другой, что его время прошло.

– Продаст?

– Продаст.

– Слишком ты уверена.

– А какой у него выбор? – ответила дочь. – Он не смог бы починить этот корабль, даже заложив последнюю рубашку, и ему некуда обратиться за помощью. Я его спасительный круг, и он это понимает.

Старик задался вопросом, откуда появилась эта решительная женщина, которая, казалось, всегда знала, чего хочет и как этого добиться, и как получилось, что милая и нежная «крошка», которую он так часто сажал себе на плечи, превратилась в существо, не имеющее ничего общего с другими женщинами.

Даже её мать, несчастная Эмилиана Матаморос, о которой он помнил с грустью, никогда не проявляла и десятой доли такого характера, несмотря на то что была поистине неуправляемой женщиной. Поэтому он пришёл к выводу, что никогда не поймёт причин, по которым его собственная дочь ведёт себя подобным образом.

Он просто сел рядом с ней в небольшой экипаж, и они сразу же отправились обратно в Кабальос Бланкос, не обмолвившись ни словом за всю дорогу.

По приезде их удивило, что к воротам была привязана чёрная кобыла, а изящный Гаспар Рейтер дремал в тени арагуанея, широкополая шляпа прикрывала его лицо.

– Я нашёл человека, – первым делом сказал он.

– Где? – сразу спросила Селеста Эредия с возбуждением, которое контрастировало с холодной и отстранённой манерой, к которой она приучила всех в последнее время.

– Следуйте за мной.

Он провёл их через густой лес и вывел на большую поляну, где стоял ветхий сарай, который когда-то, должно быть, служил складом.

На полу, прочно привязанный к столбу, сидел тощий, грязный и злобный человек, чья левая рука свисала и болталась, как бесполезный придаток.

Девушка наблюдала за ним, пока раненый молча смотрел на неё, а затем спросила:

– Тебя зовут Жоао Оливейра, и ты командовал Ботафумейро?

– Возможно.

– Ты хладнокровно убил команду Жакаре?

– Я их казнил, – уточнил тот. – Это был пиратский корабль.

– Но ты прекрасно знал, что английские законы всегда считали Порт-Ройал убежищем.

– Мне плевать на английские законы. У меня был другой приказ.

– Кто его отдал?

Грязный капитан Тирадентис внимательно оглядел девушку с головы до ног, помолчал несколько мгновений и, наконец, выплюнул, попав в её безупречное розовое платье.

Гаспар Рейтер шагнул вперёд, намереваясь ударить пленника, но Селеста лишь слегка махнула рукой, чтобы он оставался на месте, и, равнодушно наблюдая, как слюна медленно стекает по её юбке, тихо произнесла:

– Я справлюсь сама.

Затем, совершенно неожиданно, она выставила ногу так, что острая носок её изящной туфли с силой ударил по свисающей руке португальца. Тот не смог сдержать вопля боли.

– Слушай меня внимательно, сынок суки, – пробормотала девушка, когда другой наконец перестал кричать. – Насколько мне известно, ты хладнокровно убил и отрубил головы трём десяткам моих друзей. – Она присела на корточки перед ним, чтобы он мог заглянуть ей в глаза и понять, что она говорит серьезно. – Ты за это заплатишь, но у тебя есть два выбора: либо тебя просто повесят, либо ты станешь живой наживкой для акул. Так что выбирай, потому что я умею делать и то, и другое. Мой брат меня научил.

– Значит, ты та самая сестра капитана Джека? – последовал ответ. – Надо было догадаться. Педрариас тебя ненавидел до смерти.

– Что ты знаешь о Педрариасе?

– То, что он утонул.

– Это он тебя нанял?

Жоао де Оливейра едва заметно кивнул головой, видимо, убедившись в бесполезности всякого сопротивления, поскольку перед ним стояла женщина, которая, похоже, вполне могла бы скормить его акулам заживо.

Селеста глубоко вздохнула, выпрямилась и повернулась к своему отцу, который предпочел оставаться неподвижным у двери, и, наконец, продолжила:

– Что ты знаешь о моем брате?

– Ничего, – ответил тот. – Я так и не встретил его.

Девушка пристально посмотрела на него и, наконец, слегка кивнула.

– Я тебе верю. Помню, он ушёл из дома около одиннадцати, так что вполне вероятно, что он не успел бы добраться до корабля к полудню. – Она тяжело вздохнула. – Боже! – воскликнула она. – Подумать только, если бы он полежал в кровати ещё полчаса, был бы жив.

– Однако некоторые говорят, что кто рано встаёт, тому Бог подаёт, – прокомментировал её пленник с насмешливой улыбкой.

– Это не смешно! – заметила она. – И не понимаю, как ты ещё шутишь, зная, что вскоре будешь болтаться на той балке.

– Я всегда представлял, что моя судьба – закончить на рее, – уточнил капитан Тирадентес с удивительным спокойствием. – Какая разница, будет это рея или балка? Танец один и тот же.

– По крайней мере, ты показываешь, что у тебя есть яйца.

– Жаль, что не могу сказать того же о тебе, потому что никогда не думал, что меня повесит женщина.

– Есть что добавить?

– Не виню тебя за то, что ты меня повесишь. Виноват этот проклятый землетрясение, потому что, если бы не оно, сейчас я был бы далеко отсюда и очень богат.

Селеста Эредия Матаморос повернулась к Гаспару Ройтеру, который всё ещё опирался о стену и наблюдал за сценой так, словно его это не касалось.

– У вас есть веревка? – поинтересовалась она.

– Моя работа – ловить беглых рабов, – заметил он. – Плохо бы мне приходилось, если бы у меня не было верёвок.

– И как вы умудряетесь преследовать беглецов в джунглях и при этом всегда выглядеть таким опрятным?

– Привычка, – проворчал англичанин. – Я ненавижу грязь.

– Понятно! Найдите верёвку, привяжите её к лошади и просуньте через то окно. Остальное я сделаю сама.

Тот кивнул и направился к выходу.

Едва он исчез, Мигель Эредия повернулся к своей дочери.

– Ты действительно собираешься его повесить? – спросил он.

– Конечно.

– И что ты этим добьешься?

– Он больше никому не отрежет голову. – Девушка с особым вниманием посмотрела на отца. – Помнишь Лукасa Кастаньо? – добавила она. – Он был хорошим человеком. Пиратом, но хорошим человеком. И благодаря этому типу его голова теперь лежит в бочке с рассолом. Думаешь, он заслужил жить после этого?

Отец слегка махнул рукой в сторону, куда ушёл Гаспар Ройтер.

– Полагаю, что нет, но ты же платишь ему за это. Не вижу необходимости пачкать руки кровью.

– Я не собираюсь пачкать руки, но и больше не позволю другим делать то, что должна сделать сама. Если бы я убила Эрнандо Педрариаса, когда у меня был шанс, ничего бы этого не случилось.

Ответа не последовало, потому что в этот момент длинная верёвка упала к её ногам через окно. Наклонившись с удивительным спокойствием, она сделала скользящий узел и перекинула его через балку, которая тянулась через весь сарай. Затем она надела петлю на шею пленника, который закрыл глаза и начал тихо молиться.

Селеста дала ему чуть больше минуты, чтобы он успел примириться с Богом, а затем резко крикнула:

– Поехали!

Раздался хлопок кнута, веревка натянулась, капитан Тирадентес издал короткий стон и медленно поднялся в воздух, пока его шейные позвонки не хрустнули с жутким треском.

Вскоре он задрыгал ногами в воздухе, а спустя какое-то время, которое Мигелю Эредии показалось бесконечным, его тело затихло, издав последний предсмертный хрип и обмочившись.

Девушка наблюдала за ним невозмутимо, затем отряхнула руки и направилась к выходу.

– Пошли! – сказала она.

– Ты не собираешься его похоронить? – спросил её отец.

– Земля для тех, кто её заслужил. А этот свинья не сделал ничего, чтобы её заслужить.

Когда Мигель Эредия вышел из сарая, он столкнулся с бесстрастным взглядом Гаспара Ройтера, который просто привязал конец веревки к одной из внешних оград.

– Что уставились? – резко спросил он. – Я не виноват, что она такая.

– Каждый есть то, что он есть, – последовал холодный ответ. – И мне это нравится. Большинство женщин, которых я знал, были размазнями, шлюхами или льстивыми дурочками. – Он постучал пальцем по своему лбу. – А у вашей дочери здесь есть яйца.

– Не считаю это комплиментом.

– Как хотите, но на мой взгляд, тот, кто выходит за рамки правил, заслуживает уважения.

Они вернулись вместе к дому, на крыльце которого стояла Селеста с мешком монет в руке, который она передала охотнику за рабами.

– Вот, держите, – сказала она. – А если хотите заработать ещё, начинайте искать честных и храбрых людей, готовых работать на меня.

–Честные и храбрые мужчины, готовые работать на женщину? – рассмеялся другой, явно развеселившись. – Боюсь, это будет гораздо сложнее, чем найти негра в горах. – Он задумался на мгновение. – Но я сделаю, что смогу.

Он взобрался на свою кобылу, слегка махнул рукой на прощание и уехал, ни разу не обернувшись.

–Нам бы таких, как он, побольше, – пробормотала девушка спустя мгновение. – Энергичных и решительных людей.

–Ты думаешь, смогла бы их подчинить себе? – спросил её отец. – Что ты будешь делать, когда сотня варваров, которые три месяца не прикасались к женщине, решат наброситься на тебя?

–Они этого не сделают.

–Как ты можешь быть так уверена? – упрямо настаивал добрый человек.

–Потому что ко мне прикоснётся только тот, кого выберу я, – уточнила она. – Ты не понимаешь, – добавила она. – Но я выросла, видя, как Эрнандо лапал маму на глазах у всех, а она ничего не могла сделать, чтобы этому помешать. С тех пор, как я себя помню, я поклялась, что никогда не допущу такого. Уважение нельзя купить на рынке; уважение зарабатывается день за днём, и я сумею его заслужить, даже если для этого мне придётся повесить половину команды на рее.

Мигель Эредиа предпочёл удалиться молча к близлежащему пляжу, где сел, чтобы смотреть на море и вновь задуматься, какое существо он породил.

Он чувствовал себя сбитым с толку, сбитым с толку и ужасно растерянным, ведь он пришёл к горькому выводу, что ситуация выходит из-под его контроля и не существует никакой человеческой возможности вернуть эту девушку, некогда весёлую и почти нелепую, к нормальной жизни.

Во что она превращается?

Ночами он часто повторял себе этот вопрос снова и снова, не находя убедительных ответов, и в глубине души его пугала метаморфоза, произошедшая в существе, которое ещё несколько месяцев назад казалось неспособным причинить вред даже мухе.

Он закрыл глаза, и в его памяти всплыла холодная сосредоточенность, с которой Селесте завязывала грубую скользящую петлю, чтобы повесить человека. Его пробрал лёгкий озноб при воспоминании о том, с какой удивительной спокойностью она совершила каждое своё движение.

«Её руки не дрогнули, её дух не ослабел, и даже не показалось, что её тронула полная ужаса мольба, с которой приговорённый смотрел на верёвку».

Даже он, переживший все муки ада и живший на грани безумия из-за Эрнандо Педрариаса, поколебался бы в момент казни, в то время как прежняя милая Селесте, всё ещё почти ребёнок, способный думать лишь о красивых платьях и симпатичных юношах, даже не моргнула, когда агонизирующий капитан Тирадентес обмочился от страха.

Он вспомнил зловещее шлёпанье мочи о пыльный пол грязного сарая и пришёл к выводу, что пройдёт ещё очень много времени, прежде чем эта мрачная сцена сотрётся из его памяти.

Спустя час он также осознал, что не сможет спать спокойно, зная, что тот несчастный всё ещё висит, болтаясь на балке. Поэтому он взял лопату и направился к большой хижине.

Он опоздал; Гаспар Ройтер сидел на одной из покосившихся ступенек крыльца, разглядывая могилу у своих ног и задумчиво покуривая длинную изящную трубку.

Он присел рядом.

–Почему вы это сделали? – спросил он через несколько минут.

Другой лишь пожал плечами.

–Какая разница? – наконец ответил он.

–Должна быть причина, – заметил он.

–Большинство вещей, которые я делал, я делал без веских причин, – последовал ответ. – И вот к чему это привело меня.

–Как так вышло, что образованный человек, настоящий английский джентльмен, оказался охотником за беглыми рабами на затерянном карибском острове?

–Быть образованным не значит быть джентльменом. И даже не обязательно англичанином, – возразил другой. – По крайней мере, это не гарантирует быть им вечно. Когда плебей начинает падать, он останавливается довольно быстро, ведь путь, который ему нужно пройти, обычно короток. Однако когда джентльмен падает в пропасть, он, как правило, падает дальше всех.

–Понимаю… Вы найдёте людей, которых просила моя дочь?

Другой кивнул:

–Я их найду.

–Вы думаете, такие люди существуют?

–Это зависит от того, что от них требуется. Сегодня на Ямайке многие не представляют, каким может быть их будущее. Если, как утверждает полковник Бьюкенен, это место перестало быть убежищем, а пиратство, азартные игры и проституция больше не считаются «честными способами заработка», а стали чем-то порицаемым, мы перешли от ночи к дню без всякого перехода. Для большинства перемена оказалась слишком резкой, чрезмерной. Как летучие мыши, они будут ослеплены солнечным светом.

–И можно будет доверять таким людям?

–Я научился много лет назад никому не доверять. Почему теперь что-то должно измениться?

На мгновение оба молча наблюдали за шумной семьёй попугаев, которые ссорились на ветке близлежащего самана. Наконец сам Мигель Эредиа прокомментировал, словно говорил больше с самим собой, чем с собеседником:

–Меня беспокоит моя дочь. Смерть её брата, кажется, свела её с ума. В детстве она его обожала, годами верила, что найдёт его, а когда наконец нашла, потеряла окончательно.

–Потеря тех, кого мы любим больше всего, – это суровая кузница, в которой обычно формируется наш характер, – спокойно ответил англичанин. – Я знаю это по собственному опыту. Боль – это единственный огонь, способный раскалить душу добела, и самое печальное, что мы никогда не знаем, какой формы она примет, если ударить по ней в этот момент. Я выбрал путь деградации, в то время как ваша дочь, похоже, выбирает приключение, неподобающее ни её возрасту, ни её полу. – Он повернулся и посмотрел на него. – Чего она, собственно, добивается?

–Я не уверен.

–Зачем вам эти люди?

Другой взглянул ему прямо в глаза, казалось, то, что он увидел, его убедило, и, наконец, он спросил:

–Сможете хранить секрет?

–Даю вам слово того, что осталось во мне от джентльмена.

–Этого достаточно. —Мигель Эредиа сделал небольшую паузу, но, не раздумывая долго, добавил: – Она намеревается снарядить корабль для борьбы с работорговлей.

Тот очень медленно поднялся на ноги, дважды прошёлся по свободному от зарослей пространству перед сараем и, обдумав услышанное, вынес вердикт:

–Не сомневаюсь, что она ещё более сумасшедшая, чем я думал. Работорговля стала главной движущей силой этого времени, ведь без чёрных эти земли никогда не будут процветать, и их бесконечные богатства будут потеряны навсегда. Транспортировка рабов из Африки подобна реке, более полноводной, чем Амазонка, и пытаться её остановить – всё равно что мечтать о том, чтобы перегородить Амазонку, имея на помощь только дырявое ведро.

–И всё же она намерена попробовать.

–Она погибнет в этой авантюре.

–К несчастью, я уже давно чувствую, что жизнь – это не то, к чему я питаю особую привязанность.

–Эта болезнь пройдёт со временем, – заметил Гаспар Ройтер. – Как ни парадоксально, но чем старее кожа, тем больше мы её ценим. Старуха, у которой едва ли осталось пару лет жизни, боится смерти больше, чем двадцать юношей, перед которыми долгие годы существования.

–Не похоже, чтобы вы, несмотря на возраст, чего-то боялись.

–Есть кое-что, чего я боюсь, – признался другой. – Продолжать погружаться в гниль этого отвратительного ремесла. Когда я бродил по горам, выискивая следы, я чувствовал себя как охотничья собака, которую продали в публичный дом. Иногда мне приходилось копаться в экскрементах, чтобы узнать, насколько далеко убежал беглец, и уверяю вас, в такие моменты меня охватывало почти непреодолимое желание достать оружие и пустить себе пулю в лоб.

–Сейчас у вас есть возможность сменить занятие. Присоединяйтесь к нам.

Его собеседник выглядел озадаченным, вернулся и сел рядом, спросив, как будто не веря своим ушам:

–Вы предлагаете мне перестать быть охотником за рабами и в одночасье стать их освободителем? Понимаете ли вы всю абсурдность вашего предложения?

–Более абсурдно, на мой взгляд, что английский джентльмен бродит по горам, копаясь в дерьме.

–В ваших словах есть доля правды.

–Так что?

Вопрос остался висеть в воздухе, поскольку, не решившись ответить, рыжий с выдающейся челюстью направился к своему коню, который ждал на другом конце поляны, вскочил на него без видимого усилия и на прощание лишь заметил:

–Я вас проинформирую.

Он исчез в кустарнике так, словно его чёрная кобыла обладала способностью проходить сквозь самую густую чащу, не потревожив ни единой ветки. А Мигель Эредиа ещё несколько минут оставался на месте, прежде чем решился прочитать короткую молитву за душу покойного капитана Тирадентеса.

Когда он приблизился к порогу дома, его дочь выбежала ему навстречу, звонко поцеловав в щёку и радостно воскликнув:

–У нас есть корабль!

–Ты уверена?

–Де Грааф сообщил мне своё предложение, и я его приняла. – Она триумфально показала чёрный дырявый флаг, который прятала за спиной. – Он прислал его мне, чтобы я сшила из него подушку.

–Хотел бы я сказать, что так же счастлив, как и ты, но я совсем не уверен. По-прежнему считаю это безумием.

–Когда Себастьян был жив, ты думал иначе: тогда тебе это казалось великолепной идеей.

–Себастьян был моряком; настоящим капитаном, способным держать в узде целую команду бывалых пиратов или вести свой корабль туда, куда нужно, без малейших колебаний… Но что ты знаешь о морском деле? И как мы найдём хорошего капитана или хотя бы штурмана, который не разобьёт нас о скалы в первый же переход?

В ответ девушка подошла к огромному комоду, занимавшему почти всю стену в глубине комнаты, открыла один из ящиков, показав, что он набит изумрудами.

–Вот с этим! – ответила она. – И с кредитными письмами и всем золотом, которое мы закопали вокруг. Мы богаты, отец. Невероятно богаты! И первое, чему я научилась ещё в детстве – с деньгами можно купить всё, что пожелаешь. Помни, что даже моя мать продала себя.

–Я никогда не хотел об этом помнить и жалею, что ты так упорно напоминаешь. Твоя мать продала себя, но не все такие.

–Это ещё предстоит доказать, – отрезала она. – А пока мне нужно купить хороших моряков.

В то время на Ямайке не было недостатка в хороших моряках, и стоило лишь разнестись слуху, что роскошный галеон Лорана де Граафа обзавёлся новым владельцем и ищет команду, как на пляже собрались десятки людей, дожидаясь разрешения подняться на борт.

Однако их удивлению не было предела, когда, переступив порог огромной капитанской каюты – которую предыдущий владелец обставил с таким вкусом, что это больше напоминало роскошный парижский бордель, чем пиратский корабль – они сталкивались с фактом, что на гигантском кресле из чёрного дерева и слоновой кости, украшенном фигурами полуобнажённых нимф, сидела привлекательная девушка с огромными проницательными глазами и суровым выражением лица, ставшая известной тем, что смогла извлечь из полузатонувшего судна невероятное богатство в виде огромных серебряных слитков.

Селеста Эредиа, по правую руку от которой обычно сидел её отец, а по левую иногда Гаспар Ройтер, лишь жестом предлагала новоприбывшему сесть на стул по другую сторону широкого стола и, немного понаблюдав за ним в тишине, обычно начинала расспрашивать о его прошлой деятельности.

– Всё, что ты скажешь, никогда не выйдет за пределы этой комнаты, – сразу же уточнила она. – Но будь уверен: если ты солжёшь, и я это обнаружу, ты будешь висеть на грот-мачте, как только мы выйдем в открытое море. Ты меня понял?

– Понял, сеньора.

– В таком случае хорошенько обдумай свои ответы, – добавила она. – Ты когда-нибудь плавал на пиратском, корсарском, работорговом или флибустьерском корабле?

– Да, сеньора.

– В таком случае, можешь идти.

Если же ответ был отрицательным, допрос продолжался ещё долго, и, после того как она делала быстрые записи в толстой тетради, всех отпускала с одними и теми же словами:

– Через неделю узнаешь, был ли ты отобран.

Обычная церемония заметно изменилась лишь в тот день, когда к ней явился крошечный человечек, чей мощный голос крайне странно контрастировал с его хрупким видом. Он с абсолютной естественностью заявил, что, несмотря на то, что последние три года занимался не слишком почтенной профессией шулера, его настоящей профессией был пост капитана венецианского флота.

– Почему вы оставили море?

– Потому что, прибыв в Порт-Ройал, я понял, что это мой настоящий мир. – Он сделал короткую паузу. – Но Порт-Ройала больше не существует.

– Вы дезертировали?

– Это не совсем точное слово, сеньора. Когда капитан считает себя слишком больным, чтобы исполнять свои обязанности, его привилегией является добровольная передача командования старшему помощнику. Именно это я и сделал.

– И чем же вы болели?

– Азартными играми. Я был одержим ими.

– А теперь?

– Азартные игры одерживают, когда есть шанс выиграть или проиграть. Но когда ты становишься профессионалом и понимаешь, что в долгосрочной перспективе всегда выигрываешь, это начинает наскучивать.

– Сохранили ли вы способность командовать?

– Уверен в этом. – Человечек сделал небольшую паузу. – На самом деле я абсолютно уверен. Однако предупреждаю вас: я капитан жёсткий и требовательный. На моём корабле дисциплина была столь же железной, как на любом венецианском судне. Даже больше, могу добавить.

– Вы ходили вдоль африканских берегов?

– Я плавал по всем побережьям и морям мира, но признаю: что касается Карибского моря, мне не помешал бы хороший лоцман.

Как только он покинул каюту, Селесте Эредиа поочерёдно взглянула на своего отца и на Гаспара Рейтера.

– Что скажете? – поинтересовалась она.

– Кажется, он подходящий человек, – признал англичанин. – Если он хотя бы наполовину такой хороший капитан, как игрок, у нас не будет проблем. Его слава с картами уже легендарна, и я не знал человека более хладнокровного и невозмутимого. Он может часами проигрывать молча, но вдруг, за три сдачи, оставляет противников без гроша.

– Он мошенничает?

– В Порт-Ройале каждого, кто жульничал, зарывали по шею в песок на пляже, чтобы его съели крабы. А он до сих пор жив.

– Возможно, это просто доказывает, что он умнее других шулеров.

– Это плюс в его пользу, – признал Мигель Эредиа. – Достаточно запретить азартные игры на борту, и проблема исчезнет.

– Экипажу нужны игры, – заметила его дочь. – Часто это их единственное развлечение. Лучше всего, что я могу предложить, – это запретить их среди офицеров.

– Вы запретите и ром?

Девушка с головы до ног оглядела англичанина, задавшего этот вопрос.

– Это вас беспокоит?

– Зачем отрицать? Хороший кувшин рома на закате помогает скрасить ночную тьму.

– Но он затуманивает рассудок. Мой брат учил меня, что на борту всегда должен быть запас рома, но раздавать его стоит лишь по особым случаям. – Она сделала паузу. – Хорошо! Согласны, что этот малый может быть тем капитаном, который нам нужен. Кстати, как его зовут?

– Буэнарриво. Арриго Буэнарриво.

– Буэнарриво? – удивилась Селесте Эредиа. – Вы шутите? Капитан корабля с именем Буэнарриво? Несомненно, он был рождён предопределённым.

– Насколько я знаю, он принадлежит к старинному роду венецианских моряков, но на острове его больше знают по прозвищу Тресрейес.

– И почему?

– Потому что однажды он выиграл целый бордель с более чем двадцатью девушками, собрав три короля подряд.

Час спустя, оставшись наедине с дочерью, Мигель Эредиа не мог удержаться от жалоб.

– Как ты можешь думать о том, чтобы собрать команду из охотников за рабами, шулеров, владельцев борделей и всего того сброда, который мир выбросил в самый греховный город на свете? Это безумие!

– Я была бы безумной, если бы пыталась нанять писцов, семинаристов или честных отцов семейства, – заметила Селесте. – Я делаю всё возможное, чтобы выбрать лучшее из этого мусора, но чудес от меня ждать не стоит. Это те материалы, которые у меня есть, чтобы сплести мою корзину.

– И зачем тебе эта корзина?

В ответ его дочь взяла его за руку и подвела к гигантскому кормовому окну, кивком головы указывая на полсотни чернокожих, которые изнурённо расчищали развалины старого Порт-Ройала под палящим солнцем.

– Вот зачем! – сказала она. – Я хочу, чтобы однажды эти несчастные имели право находиться в тени в полдень. Это несправедливо! – добавила она. – Несправедливо, что их заставляют плавиться на солнце, пока мы просто смотрим на них.

– Если они так тебя волнуют, купи их и отпусти на свободу.

– Даже у меня нет столько денег, чтобы выкупить всех рабов на этом острове, – заметила девушка. – И даже если бы они у меня были, на следующий день привезли бы ещё и ещё, потому что пока есть те, кто покупает, найдутся и те, кто продаёт. Нет! – уверенно продолжила она. – Проблему работорговли нельзя решить в месте назначения. Она решается в месте её происхождения.

– Я тебя понимаю, дочь, – ответил человек, которого с каждым днём всё больше подавляла тяжесть происходящего. – Понимаю твои намерения и восхищаюсь твоей решимостью, но меня тревожит масштаб задачи, которую ты решила взвалить на себя. Ты ведь всё ещё почти ребёнок!

–Слава Богу! —воскликнула она, садясь на край огромной кровати, которую любострастный Де Грааф делил порой сразу с тремя или четырьмя любовницами. – Если бы это было не так, мне бы и в голову не пришло снаряжать этот корабль. Но не беспокойся: быть молодой не значит быть безрассудной. Я тщательно обдумываю каждый шаг.

–Ты не слишком долго раздумывала, когда повесила капитана Тирадентеса, – заметил её отец. – Я всё ещё считаю, что его смерть была бесполезной.

–Часто жизни оказываются бесполезными, а не смерти. Я не думаю, что этот подлец когда-либо принёс кому-то хоть что-то хорошее.

Она поднялась с кровати, подошла к окну, снова взглянула на море, раскинувшееся за узкой полоской земли, где когда-то стоял Порт-Ройал, и, не оборачиваясь к отцу, сказала:

–Пора тебе серьёзно задуматься, готов ли ты помочь мне безоговорочно, или же у тебя остаются сомнения по поводу моих намерений. Я знаю, что это будет трудная война, и надежд на победу нет, но я всё равно её начну. Как говорил брат Ансельмо: «Важно не достичь Бога, а двигаться к Его свету». – Теперь она села на подоконник, и, обрамлённая небом и морем за спиной, с её детским лицом и ногами, болтавшими в воздухе, она выглядела скорее озорной девчонкой, обсуждающей весёлый пикник, чем решительной женщиной, готовящейся начать безумный крестовый поход. – Тебе следовало бы знать брата Ансельмо, – прошептала она почти неслышно. – Тебе стоило слушать его так, как слушала я все эти годы, чтобы понять, что эти бедные создания – такие же дети Господа, как и мы, и у них есть бессмертная душа, достойная спасения не меньше, чем наша.

–Может быть, ты права, – признал Мигель Эредиа, несколько озадаченный новым поворотом разговора. – Я никогда не задумывался об этом серьёзно, но не стану отрицать, что у них может быть бессмертная душа, если тебе так угодно. Но я не приемлю того, что, говоря о брате Ансельмо и Боге, ты вешаешь человека.

–Смерть этого негодяя не имеет к этому никакого отношения, – ответила она. – Это была простая месть, и если однажды Господь потребует от меня ответа, я за это отвечу. Но теперь та боль и ярость утихли, и важно только будущее.

–Какое будущее? Я не вижу в этом ни малейшего будущего.

–Как это не видишь? – почти возмутилась она. – Каждый человек, спасённый от рабства, уже сам по себе – будущее. Не наше, конечно, но их. И каждый раз, когда чёрный обретает свободу, другие понимают, что свобода возможна, и тоже начинают за неё бороться. Кто-то должен начать делать больше, чем просто говорить, и чем больше я об этом думаю, тем сильнее убеждаюсь, что, возможно, Господь избрал меня для этой задачи.

–Святые небеса! Да ты просто фанатичка, – притворно ужаснулся её отец. – Так вот что ты хочешь: стать фанатичкой, озарённой Светом Господа, готовой взяться за оружие?

–Есть большая разница между тем, чтобы быть «фанатичкой» и тем, чтобы бездействовать, – обиженно поправила его дочь. – Для брата Ансельмо отец Лас Касас был фанатиком, который в итоге принёс больше вреда, чем пользы своими призывами в защиту индейцев, но он предпочитал его тысячам священников, которые молча и соучастливо принимают бесконечные бесчинства, творящиеся ежедневно с чёрными, индейцами и метисами. Если я ошибаюсь, отправляясь в море, чтобы сражаться с работорговцами, моя ошибка ничтожна по сравнению с теми, кто ничего не делает. Бездействие может быть гораздо более виновным, чем действие.

–Никогда ещё я не слышал, чтобы ты говорила с таким жаром, – всё больше удивлялся Мигель Эредиа. – Я и представить себе не мог, что ты так думаешь.

–Возможно, потому что мы никогда не обсуждали это раньше, а возможно, потому что события последних дней заставили всплыть на поверхность то, что всегда жило во мне, но о чём я сама не догадывалась. Часто нужен толчок, чтобы дерево сбросило свои плоды, и несомненно, что землетрясение стало таким толчком.

Прежде чем её отец успел возразить, раздался осторожный стук в дверь. Когда Селеста открыла, перед ней возникла огромная фигура старшего плотника, угрюмого баскофранцуза, которого никто не знал под другим прозвищем, кроме «Габачо». Он, приподняв край огромной соломенной шляпы, с которой никогда не расставался, коротко и с жутким акцентом сказал:

–Нашёл грот-мачту. Очень хорошая.

–Где?

–Португальский брикбарк на мели.

–«Ботафумейро»? – Громила едва заметно кивнул, и Селеста не удержалась от комментария, обращённого к отцу: – Как ни иронично, но корабль этого мерзавца решит нашу серьёзную проблему. – Она снова повернулась к французу: – Что тебе нужно?

–Двадцать человек и разрешение, полковник.

–Можешь рассчитывать на это. Как дела с остальным?

–Через две недели выйдем в море.

Он не преувеличивал, поскольку командовал целой армией рабочих, которые трудились с рассвета до полудня и с полудня до поздней ночи. Когда-то роскошный галеон на глазах обретал былую мощь и маневренность. На суше в это время десятки людей чинили паруса, канаты и приводили в порядок пушки.

Слава о необычной щедрости, с которой девушка вознаграждала своих людей, разнеслась по всему острову, и в те дни, когда землетрясение разрушило большинство источников дохода, не осталось ни одного человека, кто бы не хотел воспользоваться этой возможностью.

Неподалёку от стоянки корабля вырос импровизированный лагерь из парусиновых палаток, и с наступлением ночи вспыхивали костры, звенели гитары, а выжившие после катастрофы проститутки старались наверстать упущенное время.

Даже явились на борт несколько музыкантов, предлагая свои услуги для восстановления распущенного оркестра капитана Де Графа, но всех их Селеста отпустила одними и теми же словами:

– Мне нужны не флейтисты, а мужчины, готовые рискнуть жизнью в открытом море. Это уже не пиратский корабль и не плавучий бордель.

Однако однажды утром она попросила англичанина Ройтера найти лучшую вышивальщицу на острове, и когда та предстала перед ней, Селеста без всяких предисловий заявила:

– Я дам тебе пятьдесят дублонов, если ты вышьешь для меня флаг и сохранишь рисунок в тайне. Но предупреждаю: если разболтаешь, я велю отрезать тебе язык.

Глаза доброй женщины распахнулись от удивления, она немного замялась, но почти сразу ответила дрожащим голосом:

– Сеньора… за пятьдесят дублонов я унесу с собой в могилу не одну тайну, а сто. Когда начинать?

– Прямо сейчас. Ты закроешься в каюте первого помощника и не выйдешь оттуда, пока не закончишь работу.

– Какой рисунок?

– Завтра увидишь.

Четыре дня спустя сам Лоран де Граф попросил разрешения подняться на борт и, осмотрев «критическим глазом работу кузнецов и плотников», уселся рядом с Селестой, которая ждала его в тени на кормовом поднятии.

– Поздравляю! – сказал он. – Не может быть сомнений, что ты делаешь отличную работу. Я бы и сам лучше не справился.

– Ты сомневался?

– Вовсе нет! – ответил голландец своей ослепительной улыбкой профессионального соблазнителя. – Достаточно поговорить с тобой один раз, чтобы представить, на что ты способна… – Он бросил на нее самый вызывающий взгляд. – Жаль только, что ты так молода! – добавил он.

– Проблема не в моем возрасте, а в твоем, – с насмешкой ответила она. – И я уже предупреждала тебя, что красивые мужчины меня не привлекают. – Она протянула руку и дружески хлопнула его по предплечью. – Что ты собираешься делать теперь, когда тебя вынуждают стать честным?

– Пока точно не знаю, – искренне ответил он. – Но после расчета с моей командой у меня осталось ровно столько, чтобы открыть неплохой бордель в Париже. – Он подмигнул ей. – Можно было бы назвать его «Порт-Рояль». Как тебе идея?

– Плохая. Это как если бы ребенок открыл фабрику леденцов.

– Леденцы заканчиваются, когда их сосешь, – рассмеялся он. – А шлюхи – нет.

– Пусть так, – ответила девушка. – Но было бы печально, если бы последний великий пират Карибского моря, выживший представитель грозной и уважаемой династии, закончил свои дни в качестве «тазика» в публичном доме. Как ни крути, ты остаешься Великим Лораном де Графом и должен уважать себя.

– Ты говоришь о самоуважении, сидя на моем флаге? Не смеши меня!

Она взглянула на него с заговорщическим теплом, в котором читалась искренняя привязанность к человеку, готовящемуся начать последний большой переход своей жизни.

– Я сделаю тебе обещание, которое, возможно, порадует твою грязную, извращенную душонку, – прошептала она, наклоняясь к нему, хотя было очевидно, что никто их не слышит. – В тот день, когда мои ягодицы перестанут быть достойными сидеть на твоем флаге, я выброшу подушку в море.

Голландец распахнул глаза с комически-надежным выражением лица:

– Сегодня ночью?

– Нет, извини, – спокойно ответила она. – Не сегодня ночью и, вероятно, даже не в этом году.

– Какая жалость! – вздохнул он. – Моя нянька, француженка, к слову, научила меня и весьма убедительно доказала, что потеря девственности в раннем возрасте пробуждает дух и расширяет «горизонты».

– Я скорее думаю, что расширяет это кое-что другое, – рассмеялась она. – И пока меня все устраивает, хотя должна признать, что ты был ближе всех к тому, чтобы пробудить мой дух. Ты действительно очаровательный мужчина, и мне хотелось бы сохранить этот воспоминание.

– Ты тоже очаровательное создание, хотя все говорят, что ты тверже кремня. Знаешь, как тебя называют? – При ее молчаливом жесте отрицания он добавил, почти нарочито четко артикулируя: – Серебряная Дама.

– Серебряная Дама? – повторила девушка, словно обдумывая это. – Если честно, мне это даже нравится. И подходит: не каждому удается поднять из моря состояние в слитках серебра.

– В связи с этим мне хотелось бы задать тебе один вопрос, и даю слово, что всегда сохраню секрет. Это то серебро, которое, как говорят, использовал в качестве балласта на своем корабле Момбарс Истребитель?

Селеста Эредиа лишь пожала плечами, уходя от прямого ответа.

– Возможно, – ответила она.

– И как оно оказалось на «Жакаре»? – спросил ее собеседник.

– Это длинная история. Длинная история «хитрости и героизма».

– Мне трудно поверить, что небольшой корабль, как «Жакаре», который на стоянке едва можно было заметить рядом с нами, смог потопить корабль Момбарса, который даже меня превосходил по огневой мощи.

– Ты слышал историю о Давиде и Голиафе? – Голландец кивнул. – Так вот, мой брат был как Давид, только без пращи. Она ему и не нужна была, потому что он был самым хитрым пиратом, когда-либо бороздившим эти моря. – Она сделала жест за спину и добавила: – Я приказала установить шесть тридцатидвухфунтовых пушек на корме; три на верхней палубе и три под моей каютой. – Она посмотрела ему в глаза. – Знаешь почему? Однажды ночью, стоя на якоре прямо здесь, напротив, мой брат указал на твой корабль и сказал: «Он самый красивый из всех, но и самый уязвимый; у него стеклянная задница».

– "Стеклянная задница?" – повторил пират, явно оскорблённый. – Что ты имеешь в виду?

– То, что «зеркало кормы» этого корабля, без сомнения, самое прекрасное из когда-либо созданных: настоящая произведение искусства, проблема которого заключается в том, что на нём установлены всего лишь две жалкие кулеврины. Jacaré смог бы три часа преследовать тебя по пятам, осыпая залп за залпом, и ты не смог бы ни развернуться, ни выстрелить ни одной из своих крупнокалиберных пушек. Ты маневрируешь так медленно, что хороший капитан может предсказать, на какой борт ты повернёшь, за несколько минут вперёд.

– Я никогда не подставлял корму врагу! – пробормотал возмущённый Лоран де Граф. – Бегство – не в моём стиле.

– Плохо в корме, как и в заднице, не то, что ты её предлагаешь, а то, что её могут захватить без разрешения, – хмыкнула дерзкая девчонка. – Твой единственный недостаток, как и у любого хорошего пиратского капитана, в том, что ты убеждён, будто всегда будешь нападать. Но что же произошло в Маракайбо…? – добавила она с откровенно злым умыслом. – Как только ты понял, что не сможешь победить и был вынужден развернуться, тебе попался встречный ветер, и ты почти час не мог выйти из зоны обстрела. – Она сделала широкий жест, указывая на всё вокруг. – Результат налицо.

– Кто тебе это рассказал?

Селесте Эредиа развела руками, словно этот вопрос казался ей самым глупым на свете.

– Корабль! – ответила она с полной естественностью. – Посмотри на попадания! Почти все они пришлись в корму, а это значит, что вражеские батареи были у тебя за спиной. Тебе ещё повезло, что они лишь сломали бизань-мачту. На метр правее, и удар разнёс бы грот-мачту, так что вряд ли ты бы смог уйти живым.

Опытный капитан де Граф, «морской волк», закалённый в сотне сражений и прошедший по всем известным морям при всех возможных ветрах, молча наблюдал, слабо скрывая восхищение, за этой дерзкой девчонкой, которая уселась на то, что когда-то было его славным знаменем.

– Чёрт возьми! – воскликнул он наконец. – Откуда, чёрт побери, ты взялась?

– Из матери, – спокойно ответила та.

– Я так и предположил, но мне трудно принять, что кто-то, кто уверяет, будто ещё даже не знает, что такое мужчина, может так рассуждать.

– А причём тут постель и логика? – поинтересовалась она. – Насколько я знаю, в постели всё весьма инстинктивно и совсем не логично. Но мой опекун и брат были людьми, которые умели думать, и они научили меня, что здравый смысл – самое мощное оружие, которое есть у людей. Я его применяю, хотя, разумеется, не пренебрегаю и пушками.

– Чтоб меня демоны побрали! – рявкнул он. – Меня бесит мысль, что мы могли бы составить непобедимую пару.

– Никакая пара не бывает непобедимой, – заметила она, – ведь по определению её можно разделить надвое. Единственное по-настоящему неразрушимое – это человеческий дух, который можно сломать тысячу раз, и он всё равно воспрянет ещё тысячу.

Уже на берегу мрачный Лоран де Граф наткнулся на Мигеля Эредиа Хименеса, который шёл во главе группы, несущей на плечах длинную и тяжёлую мачту Botafumeiro. Голландец поднял руку в повелительном жесте, заставляя того остановиться, и почти агрессивно спросил:

– Скажите… что, чёрт возьми, вы чувствуете, имея такую дочь?

Маргаритянин некоторое время наблюдал за ним, а затем очень серьёзно ответил:

– Недоумение.

– А, ну тогда всё в порядке… – ответил голландец, комично вздохнув с облегчением. – Значит, это не только моё дело.

III

Когда маляры, смолокуры и дезинсекторы захватили галеон, чтобы подготовить его к выходу в море, едкий запах, вызванный странной смесью краски, смолы и всякого рода дурно пахнущих трав, которые жгли в трюмах для изгнания крыс и тараканов, вынудил Селесту и Мигеля Эредию вернуться в дом Кабайос Бланкос. Там полсотни рабов, работавших на плантации, встретили их с подавленными лицами.

– Что случилось? – спросила девушка, тут же обратившись к повару, тучному и потному сенегальцу, который раньше всегда улыбался, а теперь передвигался по просторной столовой как потерянная душа. – Почему такие лица?

– Говорят, хозяева уезжают и продадут нас мистеру Клейну, – жалобно ответил мужчина. – А мистер Клейн не жалеет плети.

– Да что за глупости? – удивилась Селеста, обернувшись с вопросительным взглядом к своему отцу. – Ты что-нибудь говорил об отъезде? – Увидев его молчаливый отрицательный ответ, она подняла глаза на расстроенного толстяка. – Если мы уедем, то только чтобы вернуться, ведь это единственный дом, который у нас есть. И никто вас не продаст, – заключила она. – В этом можешь быть уверен.

Бедняга выбежал, будто за ним гналась сама смерть, чтобы разнести радостную весть по всей плантации. Увидев, как он зовет рабов одного за другим, и те начинают проявлять явные признаки энтузиазма, Мигель Эредия повернулся к своей дочери.

– Надо что-то с этим делать, – сказал он. – На самом деле мы уезжаем, и нет уверенности, что вернемся. Что будет с этими людьми, если нас долго не будет? Не удивлюсь, если Клейн или кто-то другой в итоге завладеет ими. Здесь негр без хозяина – как кокос на дороге: кто первый пройдет, тот и заберет.

– Мы могли бы дать им свободу, но боюсь, что без нашей защиты их обвинят в каком-нибудь преступлении, посадят в тюрьму и продадут тому, кто оплатит залог.

Мигель Эредия не нашел, что ответить, поскольку знал, что его дочь права. На Ямайке белые не допускали, чтобы свободные черные работали самостоятельно, ведь это, по их мнению, подавало дурной пример остальным рабам и подтверждало принцип, который они категорически отказывались признавать: хотя бы малейшую возможность равенства между черным и белым.

Законы предоставляли всем рабам неоспоримое право обрести свободу, либо выкупив ее, либо по желанию их владельца, но на практике это редко воплощалось. Всем было известно, что власти всячески добивались того, чтобы освобожденные рабы так или иначе оказывались за решеткой. Это позволяло любому владельцу сахарной плантации сделать их своими слугами простым платежом за минимальный залог, установленный законом.

И, по правде говоря, никто не мог четко определить тонкую грань между условиями жизни «слуги» и настоящего раба.

Чтобы оправдать такое вопиющее беззаконие, власти утверждали, что нельзя позволить «закоренелым преступникам» бесконтрольно бродить по острову, да еще и жить за счет остального «общества».

Поэтому Селеста Эредия понимала, что, решив дать свободу своим рабам, она вовсе не гарантирует им эту свободу. Она вновь решила обратиться за советом к банкиру Хафнеру, который, без сомнения, лучше всех знал сложные юридические тонкости колонии.

– Если вы уедете с Ямайки и по какой-то причине не вернетесь, ваши рабы неизбежно попадут в руки Стэнли Клейна. А это, по моему мнению, самый жестокий и беспринципный работорговец, который когда-либо ступал на эту землю. – Банкир сделал длинную паузу, словно наслаждаясь моментом, когда его собеседница затаила дыхание. – Однако, – добавил он, – думаю, есть одна небольшая юридическая хитрость, которой мы можем воспользоваться.

– И что это?

– Продайте своих рабов компании.

– Компании? – удивилась Селеста Эредия. – Какой компании?

– Сахарной компании, базирующейся в Лондоне. Тогда ваше физическое присутствие на острове будет не обязательно. Достаточно будет иметь законного представителя, и этим может заняться мой банк. Мы уже представляем несколько таких компаний.

– И какую бы вы мне посоветовали?

– Никакую. – Хитрый банкир улыбнулся с намерением. – Мой совет – создайте ее сами. Таким образом, даже если вы умрете, ваши рабы останутся «собственностью» ваших законных наследников.

– Если мой отец и я умрем, у нас не останется наследников.

– По закону наследник всегда существует, пока не доказано обратное, – иронично ответил он. – Дядя, племянник, дальний кузен, кто знает? Определение займет годы, а за это время ваши рабы состарятся под защитой банка.

– Банк сделает это для нас?

– Конечно! – ответил он. – Это часть нашей работы, и я уверен, что эта плантация может производить более восьмидесяти тонн сахара в год. Этого достаточно, чтобы содержать рабов, платить наши гонорары и даже получать небольшой капитал. Единственное, что вам нужно, это надежный управляющий, который будет относиться к вашим рабам как к «почти свободным» людям.

– Вы могли бы найти мне такого?

– Думаю, у меня есть подходящий кандидат, если вам не важно, что это женщина.

– Меня это нисколько не смущает.

– В таком случае я пришлю ее завтра. Но не судите по внешности. Доверьтесь мне.

На закате следующего дня к воротам подъехал небольшой экипаж, из которого вышла элегантная дама с утонченными манерами, ухоженными руками и легким иностранным акцентом, который она изящно подчеркивала.

–Добрый день! – сказала она. – Меня зовут Доминик Мартель, меня направил мистер Хафнер.

Её пригласили сесть в самое удобное кресло на веранде, подали чай в самой изысканной посуде. После нескольких легких, ничего не значащих фраз, в которых она отметила исключительно красоту этого места, вновь прибывшая вежливо заметила:

– Насколько я понимаю, вас могут заинтересовать мои услуги.

– Надеемся на это, – призналась Селеста. – Есть ли у вас опыт управления сахарными плантациями?

– Никакого.

– А в управлении ромовыми заводами?

– Тоже нет.

– В таком случае, какой у вас опыт?

– На протяжении двенадцати лет я с невероятным успехом и, позвольте сказать это со всей скромностью, управляла знаменитым борделем мадам Доминик.

– Борделем? – удивился Мигель Эредиа. – Тем самым, мадам Доминик?

– Именно! Лучшим в Порт-Ройале. Тем, что располагался прямо напротив таверны «Тысяча якобинцев». Помните?

– Видел, проходя мимо… – сухо ответил он, не желая вдаваться в подробности. – Но, насколько мне известно, это действительно был лучший бордель на острове.

– Жаль, что я не видела вас среди своих клиентов, – уточнила она. – Тогда вы могли бы убедиться, что в моем заведении всё работало идеально. К сожалению, я уехала в отпуск в Марсель, а вернувшись, обнаружила, что от всего, что я создавала годами, осталась лишь вывеска.

– Очень сожалею. А вы не думали восстановить его?

Элегантная мадам Доминик бросила на него косой взгляд с тонкой иронией.

– Всему своё время, – вздохнула она. – К тому же там, где я находила деньги для строительства этого дворца, теперь не достать даже на лачугу. Да и я уже не в том возрасте, чтобы справляться с взбалмошными девицами. Но уверяю вас, я вполне готова честно и эффективно управлять таким местом, как это.

– Прежде всего, – заметила Селеста, – нужно ясно понимать, что наше главное условие при выборе управляющего – это требование уважительного и достойного отношения к рабам.

– Фердинанд меня уже предупредил.

– Мы считаем наших рабов свободными людьми, но, полагаю, вы знаете, какие трудности встречает свободный чернокожий на Ямайке.

– Лучше, чем кто-либо! У меня была темнокожая воспитанница, способная заработать свободу за неделю, но всё было бесполезно. Как только она начинала жить самостоятельно, её тут же арестовывали, и мне приходилось бежать платить залог, пока это не сделал какой-нибудь ублюдок вроде Кляйна или другой дикарь, который бы просто убил её. Тяжело быть чернокожим в наше время! – заключила она с уверенностью. – Очень, очень тяжело!

– Как мы можем быть полностью уверены, что вы будете обращаться с нашими так, как мы того желаем? – спросила слишком практичная Селеста.

– Дорогая… – начала бывшая хозяйка борделя, едва улыбнувшись. – Жизнь научила меня, что мало чему можно доверять. Даже земле под ногами: стоит только на мгновение ослабить бдительность, и она начинает трястись. Но вы можете быть уверены, что если дадите мне возможность провести остаток дней в этом раю без экономических проблем и необходимости ежедневно иметь дело с проститутками и пьяницами, я не буду настолько глупа, чтобы пинать ваших рабов.

– Звучит логично.

– Так и есть. – Элегантная дама резко раскрыла свой веер, несколько раз им взмахнула, внимательно посмотрела на своих собеседников, и, слегка изменив тон, добавила: – Если вам это пригодится, я скажу, что я одна из немногих, кто знает, как обращаться со Стэнли Кляйном.

– Вы хорошо его знаете? – заинтересовался с некоторой долей любопытства Мигель Эредиа.

– Слишком хорошо! – выразительно ответила она. – Это властный, амбициозный и грубый человек, который кажется способным проглотить весь мир. Но есть одна вещь, которую он редко может «проглотить», ведь вся его энергия исчезает ниже пояса. – Она слегка покачала головой, словно бы отвращаясь от этой мысли, и продолжила: – И это делает его ещё опаснее, потому что он знает, что на самом деле не более чем жирный и закомплексованный гигант, которому однажды одна из моих девиц сказала: «Если бы твой член был таким же большим, как нос, ты бы перестал ненавидеть мир». – Она цокнула языком. – Он ударил её, но позже напился и пришёл плакать у меня на коленях, пытаясь объяснить, что значит «быть хозяином тысяч рабов, но не обладать даже десятой частью их фантастических мужских достоинств». Признаюсь, на миг мне стало его жаль, но в остальном он свинья.

– Сможете держать его подальше от наших людей?

Мадам Доминик уверенно кивнула.

– Смогу, если ваши люди будут сотрудничать.

Три дня спустя Мигель Эредиа приказал почти полусотне работников плантации собраться в тени густых саманов перед боковой верандой дома. Обведя их взглядом, стараясь вспомнить имена каждого, он объяснил максимально ясно текущую ситуацию и принятые решения.

– Если вы будете благоразумны, – заключил он, – то будете жить здесь, работать без изнурения и получать справедливую плату, которую нужно тратить без лишнего шума. Если что-то понадобится, сообщите мадам Доминик, и она закажет это из Кингстона. – Он пригрозил им пальцем. – Но если кто-то будет шататься по округе, тратя заработок на ром и хвастаясь своей свободой, он поставит под удар остальных и будет продан в рабство.

– Значит ли это, что мы свободны, но нас всё равно могут продать? – спросил коренастый мужчина, чьё лицо было изрезано множеством мелких шрамов, указывающих, к какой забытой племенной группе он принадлежал в своей родной Африке.

–Это означает, что свобода – это то, что вы должны завоевывать день за днём. И у неё всего два врага: вы сами и ром.

Такая очевидная аллюзия была вовсе не случайной, ведь пристрастие к пьянству, позволяющее хоть на несколько часов забыть о тяжёлых условиях, в которых рабы вынуждены были жить, становилось самой серьёзной проблемой для большинства рабов на ямайских винокурнях. Всем было хорошо известно, что алкоголь и благоразумие – это непримиримые враги.

Условия работы чернокожих на плантации Белых Лошадей были далеко не столь невыносимыми, как нечеловеческая эксплуатация, которой подвергались рабы на большинстве других участков острова. Однако это не мешало тому, что среди некоторых из них укоренился страшный порок пьянства.

Было известно, что из десяти человек, покидавших Африку на работорговых кораблях, двое никогда не достигали Нового Света из-за ужасных условий пути, ещё один умирал вскоре после прибытия, став жертвой болезней, а двое совершали самоубийство, как только убеждались, что домой им уже не вернуться.

Неудивительно, что из миллионов африканцев, перевезённых в Америку за три века работорговли, более половины умирали, прежде чем их труд мог быть использован.

И всё же это был самый прибыльный бизнес в истории.

Поэтому не стало неожиданностью, что спустя несколько дней, когда Селеста покидала офисы Фердинанда Хафнера в Кингстоне, её путь преградил огромный толстяк в сопровождении четырёх угрожающе выглядящих телохранителей.

–Не уделите мне несколько минут? – его тон был скорее повелительным, чем просьбой. – Нам нужно поговорить.

–Поговорить? – удивилась девушка, не пытаясь скрыть своё раздражение. – О чём?

–О вашей плантации, – последовал быстрый ответ. – Я слышал, что вы покидаете остров, и хотел бы её купить.

–Тот факт, что я собираюсь в путешествие, не означает, что я навсегда покидаю остров, – заметила Селеста, стараясь сохранять спокойствие. – И уж конечно, я не намерена продавать ни мой дом, ни моих рабов, ни мою плантацию.

–Однако… – в угрожающем тоне произнёс великан, чья огромная приплюснутая носогубная складка придавала ему странное сходство с уткой с широкой мордой и выпученными глазами. – Вам стоило бы избавиться от рабов, чтобы избежать проблем.

–Каких именно проблем?

–Тех, что доставляют эти проклятые чёрные, пусть их дьявол поберёт, – уточнил громила тем же тоном. – До меня дошли слухи, что вы не умеете с ними обращаться.

–То, как я обращаюсь со своими людьми, – моё дело, не так ли? – ответила Селеста, продолжая прилагать усилия, чтобы не терять самообладания.

–Нет, мисс, вы ошибаетесь, – возразил Стэнли Кляйн, резко повышая голос, скорее из природной привычки привлекать внимание, чем ради окружавших людей. – То, как кто-либо обращается с неграми, касается нас всех, ведь плохой пример вредит нам всем. Мне не нравится, что приходится платить охотникам, чтобы они ловили моих рабов в этих проклятых горах.

–У меня никогда никто не сбегал, – заметила она. – И повторяю: мой способ управления – это моё дело, и нет закона, который мог бы мне это запретить.

–Нет…! – резко прервал её собеседник. – Согласен, закона нет, но я могу вам это запретить. Так что советую обдумать моё предложение и не тратить время на глупости. Я заплачу справедливую цену.

–А если я не соглашусь?

–Тогда придётся столкнуться с последствиями. И предупреждаю, они могут быть неприятными.

Селеста Эредия задумалась на мгновение. Она внимательно посмотрела на своего собеседника, который был на голову выше её, и наконец слегка кивнула.

–Хорошо! – сказала она. – Я подумаю и обещаю, что в течение двух недель вы узнаете моё решение.

–Умница! – ухмыльнулся тот с лёгкой улыбкой торжества. – Жду вашего ответа.

–Вы его получите, – ответила она загадочно. – Не сомневайтесь, скоро вы получите моё послание.

Вернувшись на галеон, который уже можно было считать почти готовым к отплытию, Селеста столкнулась с удивительным фактом: носовой фигуре корабля в виде красавицы-сирены с длинными волосами и внушительной грудью был придан серебряный цвет. Когда она попыталась выяснить, кто и зачем это сделал, ответ оказался ещё более озадачивающим.

–Раз уж корабль будет называться «Серебряная дама», то логично, что его носовая фигура будет выглядеть как серебряная, – заявил смелый художник.

–А кто сказал, что его так назовут?

–Это же логично, не так ли?

–Я решила назвать его «Себастьян».

–«Серебряная дама» звучит лучше.

–Правда в том, что они правы, – согласился Мигель Эредия. – «Серебряная дама» действительно звучит идеально. И ты должна признать, что фигура получилась восхитительной.

–Она красива! – почти неохотно признала его дочь. – Но согласиться на это имя значит принять прозвище.

–Прозвища редко выбирают, милая, – ответил он. – Как правило, они навязываются.

Решили отложить выбор имени, поскольку на следующее утро предстояло начать сложную задачу по подбору экипажа. Для этого первым делом пригласили венецианца Арриго Буэнарриво, чтобы посвятить его в настоящую миссию мощного корабля.

–Пресечь работорговлю…? – переспросил тот в крайнем изумлении. – Никогда бы не подумал. – Он оглядел отца и дочь, словно перед ним были инопланетяне. – И что вы надеетесь получить от этого?

–Только одно: прекратить работорговлю.

–И сколько эти рабы заплатят за свою свободу?

–Ничего. У рабов нет денег.

–Ничего? —повторил другой, всё больше сбитый с толку. —И где же тогда выгода?

–Мой отец и я не преследуем цель получить прибыль, – заметила Селеста. – Мы и так достаточно богаты.

Казалось, что крошечному капитану требовалось время, чтобы столь абсурдная идея могла проникнуть в глубины его сознания. Поднявшись на ноги, он прошёлся по просторной каюте с вычурным убранством, заложив руки за спину, и вновь спросил:

–То есть всё, что нам нужно делать, это перехватывать работорговые суда и освобождать рабов?

–Разве этого мало?

–Это, по меньшей мере, причудливо, – уточнил он. – У каждого корабля есть своя миссия, но рисковать в этих водах Господних со всеми их опасностями только ради того, чтобы даровать свободу каким-то неграм, которых даже не знаешь, кажется мне нелепым.

–Может быть, это и так, – признала девушка с природной простотой. – Но, как вы понимаете, мы не могли предложить вам командование кораблём, не посвятив в суть его миссии.

–Я понимаю и благодарен за это.

–Ну, так как?

Арриго Буэнарриво снова сел и внимательно посмотрел на «хрупкую женщину», задавшую ему вопрос, словно надеялся, что какая-то невидимая сила вот-вот откроет ему чудесным образом, сошла она с ума или нет.

Наконец он тяжело вздохнул, и его хриплый голос раздался словно из глубокой пещеры:

–Ко всем чертям! Я хороший моряк и привык идти туда, куда приказывает судовладелец, если это не нарушает закон. Но вот уверен ли я, что есть закон, запрещающий освобождать рабов в открытом море? Не знаю.

–Предположительно, нет, – последовал ответ. – На самом деле работорговля хоть и «попустительствуется», но не была «официально» принята ни одной цивилизованной страной.

–В таком случае, предположительно, нас не смогут обвинить в пиратстве…

–Предположительно… – признал Мигель Эредия.

–Но вы не уверены?

–Нет.

–Забавно, не находите? Люди, обладающие огромным богатством, отправляются в авантюру ради благого дела, даже не зная наверняка, повесят их за это или нет. – Он снова проворчал: – Вы точно не сумасшедшие?

–Всё зависит от точки зрения, – заметила Селеста. – Вы принимаете командование?

Венецианец снова задумался, но на этот раз ему хватило всего пары минут.

–Принимаю, – наконец буркнул он.

–Тогда лучше сразу заняться подбором экипажа. Однако мы не будем посвящать их в наши планы, пока не выйдем в открытое море. Тех, кто не согласится, высадим позже на Маргарите.

–На Маргарите? – удивился венецианец. – Почему именно там?

–Нам нужно сделать кое-что в том районе. Это займёт пару дней. Проблемы есть?

–Только одна, – ответил он. – Помните, что этот корабль принадлежал Лорану де Графу, и любой опытный моряк узнает его за десять миль. Чем меньше мы будем плавать по Карибам, тем лучше.

–Мы это учтём.

Выбор команды оказался не таким уж сложным, ведь на каждое место претендовало более двадцати человек: немногие суда, прибывавшие на остров, уже имели полный экипаж. К тому же, поскольку спокойная бухта больше не считалась убежищем для пиратов и корсаров, всё труднее становилось вооружать корабли, готовые выйти в море за добычей.

Поскольку никто не сомневался, что привычный для большинства уклад мира стремительно меняется, великолепная «Дама из серебра» представлялась последним шансом зацепиться за славное прошлое, полное действий, богатств и приключений. Никто не знал точно, какова была настоящая миссия или конечный пункт назначения мощного галеона.

Селеста хитро пустила слух, что их тайная цель – направиться в отдалённые районы южных морей Тихого океана, где, по слухам, располагались богатейшие земли, в которых золота и серебра было даже больше, чем некогда в Мексике или Перу.

На манящий призыв этого миража моряки стекались, как мухи на мёд. Одним из первых, кто попросил разрешения подняться на борт и умолял взять его, был сам Сильвино Пейше, застенчивый португальский марсовый, который однажды утром пришёл, чтобы рассказать им о трагической судьбе экипажа «Жакаре».

–Я понимаю, что служба на «Ботафумейро» не лучшая рекомендация, – признал он. – Но, поверьте, в нашем ремесле часто приходится выбирать из того, что есть. Клянусь, я никогда не был ни пиратом, ни убийцей, ни вором. Я всего лишь простой моряк, который хочет хорошо выполнять свою работу.

–Тебе не нужно извиняться, – ответила Селеста. – Ты проявил мужество, рассказав, что знал. Без тебя я бы никогда не узнала о страшной судьбе людей моего брата. – Она улыбнулась с заметной горечью. – Возможно, лучше было бы не знать, но это позволило наказать виновного.

–Вы нашли капитана Тирадентеса? – живо спросил португалец.

–Нашла.

–И…?

–Он больше никогда никому не вырвет зуб. Можешь быть уверен.

Португалец с облегчением вздохнул.

–Вы сняли с меня тяжёлую ношу, – сказал он. – Простите за выражение, но этот «сукин сын» был настоящим кошмаром. – Его тон снова стал смиренным. – Вы дадите мне работу?

–Ты принят.

–Клянусь, вы никогда об этом не пожалеете, сеньора. Никогда.

Похожие благодарности высказывали все, кого капитан Буэнарриво одобрял. Для этого ему обычно достаточно было велеть кандидату забраться на грот-мачту, чтобы посмотреть, как тот двигается по вантам и обращается с парусами по свистку боцмана.

–Самое важное сейчас – правильно выбрать марсовых и юнгов, потому что от них зависит безопасность корабля в опасные моменты, – часто говорил он. – Остальных можно обучить, но те, кто лезет наверх, либо умеют, либо разобьются.

Три долгих дня ушло на то, чтобы отобрать 190 лучших моряков, и ещё три на то, чтобы снабдить судно водой и продовольствием. К середине воскресного утра венецианец, казалось, остался доволен.

–Мне не хватает третьего помощника, начальника артиллерии и, самое главное, хорошего лоцмана для этих вод. Но признаю, с тем, что у меня есть, я могу выйти в море. – Он издал один из своих характерных вздохов. – Что касается меня, я лишь жду приказа о выходе.

IV

Не шелохнулась ни одна ветка, а жара была невыносимой с самого раннего утра. Однако на следующий вечер два длинных баркаса с десятью гребцами каждый начали буксировать гигантский галеон, стараясь вывести его из тихой бухты в поисках легкого бриза, который должен был подуть с моря, как только солнце коснется линии горизонта.

Под тенью навеса кормового кастеля, в нескольких метрах позади капитана Буэнарриво, который внимательно следил за каждым нюансом сложного маневра, Селеста и Мигель Эредия махали рукой, прощаясь с мадам Доминик, полковником Бьюкенаном и Фердинандом Хафнером, желавшими им счастливого пути с берега. Но когда галеон пересекал песчаную косу, отделяющую огромную лагуну от открытого моря, девушка не могла не вспомнить с ностальгией тот другой день, едва год назад, когда вместе с братом Себастьяном впервые увидела великолепные постройки Порт-Ройала, пораженная тем, что такой чудесный город может существовать в столь идеальном месте.

Теперь ее брат был мертв, а от города остались лишь обломки и руины.

В двух милях от берега был отдан приказ поднять шлюпки, развернуть паруса в ожидании ветра, и, убедившись, что каждый человек на своем месте, венецианец обернулся к Селесте, чтобы спросить:

– Какой курс?

– Южный юго-запад. Я хочу бросить якорь напротив Блэк-Ривер на рассвете.

Ночь выдалась тихой, с теплым, мягким бризом, приносившим запах влажной земли. Большинство членов экипажа наслаждались неописуемым удовольствием от возвращения к свободе моря после месяцев, проведенных в плену на острове, который вдруг утратил весь свой шарм, превратившись в невыносимую тюрьму.

С исчезновением Порт-Ройала, со всеми его веселыми проститутками, тавернами и бесстыдным обаянием, Ямайка превратилась лишь в жаркое и влажное место, примечательное разве что размером и агрессивностью своих комаров. Простая мысль о том, что они избавились от этой отвратительной напасти, радовала всех, кто спешил поднять свои гамаки на палубу, чтобы повесить их между мачтами и заснуть под звездным небом.

Многие задавались вопросом, как долго продлится это путешествие и куда их приведет столь необычная экспедиция. Однако, будучи людьми, избравшими приключения своей единственной формой жизни, они находили саму идею отправиться в плавание на корабле с неведомым пунктом назначения невероятно заманчивой.

Время от времени они украдкой смотрели на девушку, теперь облаченную в свободную мужскую одежду, которая держала в своих руках судьбу могущественного галеона. Хотя некоторых это беспокоило, большинство признавали, что Дама из Серебра уже доказала, что у нее больше мужества, чем у самых бывалых пиратских капитанов.

Слухи о ее короткой жизни и темном прошлом ходили повсюду, но достоверно было известно лишь то, что она плавала вместе со своим братом, легендарным капитаном Жакаре Джеком, который смог одолеть самого Монбарса Уничтожителя. Этот факт сам по себе был впечатляющей рекомендацией.

На рассвете следующего дня якоря были спущены всего в полумиле от Блэк-Ривера. Первые лучи солнца позволили разглядеть роскошный и вычурный особняк Стэнли Клайна, огромную плантацию, уходящую за горизонт, и белое здание сахарного завода на возвышении в двухстах метрах от пляжа.

Селеста Эредия с помощью длинной подзорной трубы изучила хозяйство и, не оборачиваясь, приказала капитану, стоявшему позади:

– Открыть порты.

Раздался свисток.

– Открыть порты!

– Залп предупредительный!

– Залп предупредительный!

Пять пушек грохнули, и вскоре на пляже собрались десятки людей, с опаской и удивлением смотревших на мощный корабль, угрожавший с открытого моря.

Девушка направила подзорную трубу на берег. Убедившись, что впереди действительно стоит огромный работорговец с жабьим лицом, она слегка улыбнулась.

– Пришло время отправить наш ответ мистеру Клайну, – тихо произнесла она, указывая на здание завода. – Взрыв! Только дом не трогать.

Артиллеристы не спешили: тщательно целились, выждали момент, и, услышав свисток, подожгли фитили. Десять тяжелых гранат по тридцать два фунта каждая взмыли в воздух. Шесть из них попали прямо в цель, и спустя несколько минут завод превратился в груду развалин, окутанную облаком пыли.

Белые и черные в панике метались по пляжу. Наконец, Селеста Эредия спокойно сложила подзорную трубу и сказала:

– Этого достаточно. Надеюсь, наш друг Клайн понял послание. Курс на Маргариту.

Венецианец обратился к своему первому помощнику и, не изменив тона, распорядился:

– Закрыть порты, поднять якоря, поставить фок и грот, руль вправо!

Слухи мгновенно облетели весь корабль. Каждый, от тех, кто работал наверху на реях, до готовивших еду в камбузе, задавались вопросом, что могла значить эта необычная акция и чего еще можно ожидать от женщины, которая с легкостью отдаёт приказ взорвать завод стоимостью целое состояние, словно просит подрезать розы в саду.

За обедом, сидя за столом вместе с капитаном Буэнарриво, его первым помощником, Мигелем Эредией и Гаспаром Ройтером, Селеста как бы между прочим заметила:

– Четыре пушки промахнулись по неподвижной и близкой цели. Я не хочу, чтобы это повторилось.

– Это будет учтено, – ответил капитан.

Девушка повернулась к венецианцу, сидевшему слева от нее.

– Надеюсь на это. Теперь, думаю, настало время объяснить экипажу цель нашего предприятия. Но хочу, чтобы было ясно: любой, кто не захочет продолжать плавание, получит месячное жалованье и будет высажен на Маргарите без малейшего упрека.

В тот же вечер капитан созвал весь экипаж на палубу. Ухватившись за поручни кастеля, он максимально кратко объяснил причины, по которым они находятся на борту.

Когда он закончил, наступила долгая тишина. Именно в этот момент Селеста Эредия вышла из своей каюты и предстала перед собравшимися.

–Есть кое-что еще, что вам нужно знать, – сказала она. – Помимо платы, которую мы согласовали с каждым из вас, я дам золотой дублон на всех за каждого освобожденного раба.

Раздался легкий ропот одобрения, и анонимный голос спросил из последних рядов:

–Сколько рабов обычно перевозят на борту работорговца?

–От пятисот до тысячи.

–Значит, вы готовы раздавать почти тысячу дублонов каждый раз, когда мы захватываем одно из этих судов?

–Именно так.

–И что вы получите взамен?

Девушка оглядела загорелые, обветренные лица, слегка улыбнулась и наконец ответила:

–Тот, кто не в состоянии этого понять, не заслуживает объяснений. Пусть просто подчиняется или сойдет на берег на Маргарите.

Она развернулась, чтобы снова скрыться в своей каюте, и, как и следовало ожидать, обсуждения вспыхнули с новой силой. В течение нескольких дней на палубе, в кают-компании и в кубриках разговоры крутились вокруг того, что они оказались на борту корабля странной женщины, которая, вероятно, была сумасшедшей.

–Сумасшедшая она или нет, – таков был почти единодушный вывод, – но, похоже, она способна держать свое слово, а это, на данный момент, лучший корабль, бороздящий семь морей.

Поэтому они принялись за работу так хорошо, как только могли, а умели они немало. Так, через неделю дозорный на мачте объявил в середине утра, что на горизонте видна земля.

На следующий день они бросили якорь в самой бухте Хуан-Григо, но на безопасном расстоянии от тяжелых пушек форта Ла-Галера. После того как была спущена шлюпка, Селеста попросила Гаспара Рейтера сойти на берег и пригласить капитана Санчо Менданью подняться на борт.

–Скажите ему, что я прошу: "маленькая" Селеста Эредия.

Два часа спустя усатый маргаритский военный поднялся по трапу, обнял отца и дочь, едва сдерживая слезы, услышав, что его добрый друг Себастьян умер.

–Мне очень жаль, – сказал он. – Я видел, как он родился, как вырос, и любил его как сына.

Немного погодя, Мигель и Селеста Эредия рассказали ему обо всем, что произошло с тех пор, как они покинули Маргариту. Закурив свою старую тяжелую трубку, командир форта Ла-Галера покачал головой, пытаясь осознать услышанное.

–Без сомнения, судьба безумнее любого человека, – пробормотал он. – Кто бы мог подумать, что та девчонка, которая бегала полуголая под моими окнами, станет одной из самых богатых женщин? Или что тот мальчишка одолеет Экстерминатора, которого годами безуспешно преследовали все флоты? Как он это сделал?

–С помощью хитрости.

–Не удивительно! Он был самым дьявольски хитрым парнем, которого я знал. Буду скучать по нему!

–Он всегда говорил о тебе как о лучшем друге, и ему было больно, что ты угрожал повесить его, если он снова появится на острове.

–Он стал пиратом, а моя обязанность – вешать пиратов, какими бы друзьями они ни были.

–Он это знал и, думаю, не держал на тебя зла. Он говорил, что, чтобы не доставлять тебе проблем, ему достаточно держаться в трех метрах от берега. Но мы пришли сюда не говорить о Себастьяне, – заметила девушка с самой очаровательной улыбкой. – Мы пришли просить тебя присоединиться к нам.

–Присоединиться к вам? – удивился всегда суровый капитан Менданья, слегка растерявшись. – Зачем?

–Чтобы освобождать рабов.

–Так же, как это сделал твой брат с "Фоур Розес"?

–Именно!

–Безумие!

–Почти все безумства кажутся абсурдными, – заметил Мигель Эредия, который предпочитал оставаться в стороне от разговоров, но вмешивался в самые подходящие моменты. – Но правда в том, что нам нужен артиллерист с твоим опытом. Большинство наших людей отличные моряки, но с меткостью у них проблемы.

–Ты просишь меня оставить мой пост?

–Прошу отказаться от него, – пояснил другой. – Ты знаешь, что тебя никогда не повысят, а через пару лет вынудят уйти в отставку. Какое будущее тебя ждет с жалкой пенсией, которую часто даже не выплачивают?

–Очень мрачное, – признал тот. – Я уже смирился с этим.

–Так измени его! Бросай всё и присоединяйся к нам. В конце концов, ты всегда считал нас своей единственной семьей.

–Это правда, – признал военный, даже не изменив тона. – И, если подумать, мне нечего благодарить ни армию, ни корону. Они забыли обо мне много лет назад.

–Ну так что?

Он на мгновение задумался, посмотрел через большое кормовое окно на красноватый силуэт массивного форта Ла-Галера, где он провел три десятилетия без признания, и, наконец, плюнул в море.

–Черт с ним! – воскликнул он. – Здесь меня ждет только смерть от скуки, а я всегда мечтал увидеть Африку. – Он повернулся к ожидавшим его людям и добавил с энтузиазмом: – Мне понадобится пару часов, чтобы собрать вещи и написать заявление об отставке.

–Берите столько времени, сколько нужно.

Уже решительный и энергичный военный вскочил на ноги, готовый направиться к двери, но прежде чем достичь её, будто бы вдруг осенённый мыслью, остановился.

– Нам бы не помешала полдюжина надёжных маргаритенцев, – сказал он. – Парни, которых я видел с их рождения и за которых готов поручиться, потому что они служили под моим командованием. Большинство из них хорошие артиллеристы, а на острове сейчас сильный голод.

– Приводи их!

– В таком случае мне потребуется как минимум шесть часов, чтобы их найти.

– Без проблем.

К вечеру бывший уже командир форта Ла Гальера, капитан Санчо Менданья, вернулся со своим скромным личным имуществом и пятерыми крепкими парнями, которые поднялись на борт и замерли, поражённые мощным вооружением огромного галеона знаменитого пирата Лорана де Граафа, о котором они слышали почти с самого детства.

Большинство из них также знали многое из полной приключений истории семьи Эредиа, и, поскольку Мигель был соседом или другом их родителей, они тут же углубились с ним в оживлённую беседу. Тем временем галеон снимался с якоря, поднимал паруса, и гордая "Дама из серебра" брала курс на восток, начиная своё долгое плавание к далёким и почти мифическим берегам Африки.

Но ветры были неблагоприятны.

«Пассаты, которые начинали дуть в середине сентября к северу от Канарских островов, направлялись прямо на юг Атлантического океана, а затем поворачивали на запад в районе островов Кабо-Верде, помогая кораблям двигаться к берегам Нового Света по хорошо известному всем морякам маршруту.

Капитан Буэнарриво, которого без сомнения можно было отнести к лучшим морякам своего времени, прекрасно понимал, что в середине ноября ему будет чрезвычайно сложно продвигаться вперёд с тяжёлым и маломаневренным галеоном против этих ветров. Однако он также знал, что именно эти ветры работорговцы постараются использовать, чтобы как можно быстрее пересечь океан в своей пагубной миссии.

– Они пойдут навстречу, – сказал он. – В это время года они будут двигаться нам в лоб, так что наша задача – всего лишь перехватить их.

Тем не менее он осознавал, что главной проблемой станет пересечение широкого канала между островами Гренада и Тобаго с встречными ветрами, которые, казалось, не собирались ослабевать ни на мгновение. Из-за этого ему пришлось направиться к северу, чтобы затем развернуться почти на виду у Барбадоса и идти как можно ближе к ветру, рассчитывая достигнуть побережья Гайаны.

– Я скучаю по "Жакаре", – однажды заметил Мигель Эредиа, наблюдая за непрерывной борьбой и опасной акробатикой, которую вынуждены были выполнять моряки на реях. – Ему хватало лёгкого бриза, чтобы лечь под ветер и рассекать море, словно стрела.

Венецианец, который, казалось, слушал вполуха, поскольку постоянно был сосредоточен на всём, что происходило на его судне, обернулся и ответил с лёгкой улыбкой:

– Я помню "Жакаре". Это было прекрасное судно, быстрое и маневренное, но мало кораблей могут сравниться с этим в открытом бою. Иногда я думаю, что даже "Кагафуэго", флагман испанского флота, ничего бы не смог сделать в поединке с нами.

– Надеюсь, нам не придётся это проверять.

– И я надеюсь. Но если бы это произошло, я бы поставил на "Даму из серебра".

– Я думал, ты больше не делаешь ставок.

Тот тихо рассмеялся.

– И действительно, я не делаю, если уверен в победе. Но в этом случае речь шла бы о безусловно ужасной битве.

На случай, если когда-нибудь такая ужасная битва всё же случится, команда галеона начала подготовку под командованием капитана Менданьи. Несмотря на то что он был артиллеристом с суши, привыкшим стрелять по кораблям, а не с них, он сразу продемонстрировал отличное знание своего дела. А его люди, которые служили под его началом, хорошо знали всё, что можно было знать о пушках.

Привыкшие к древним, почти доисторическим орудиям форта, современное и мощное вооружение галеона казалось им чудом техники. Не проходило и дня, чтобы они не уделяли как минимум три часа стрельбам.

На борту "Дамы из серебра" все прекрасно понимали, что в бою не меньшую опасность представляют свои пушки, чем вражеские. Плохая чистка ствола после каждого выстрела, избыточный заряд или случайное возгорание пороха могли привести к тому, что орудие взрывалось, убивая прислугу и вызывая пожар, ещё более опасный, если он происходил вблизи ватерлинии.

– Вражеское ядро может убить, сломать мачту или пробить труднодоступную для плотников пробоину, – объяснял капитан Менданья своим людям. – Но пожар в разгар битвы может отправить корабль на дно в мгновение ока.

Поэтому пороховой погреб находился в центре корабля, под третьей палубой, в трюме, защищённом толстыми медными листами. Доступ к нему был возможен лишь через узкую лестницу или маленький люк, через который два человека передавали мешки с порохом юнгам, доставлявшим их к каждому орудию.

Оттуда юнги, задыхаясь, мчались по коридорам и лестницам к пушкам, вручали порох капралу и возвращались другой дорогой, чтобы не столкнуться с теми, кто двигался навстречу.

Это действительно было зрелище: непрерывный поток движений, крики команд, предупреждения и мощные взрывы, за которыми следовал чёрный и жёлтый дым. Однако, как серьёзно заявлял Санчо Менданья, «чтобы научиться рубить, надо резать».

Если бы, не приведи Господь, пришлось столкнуться с "Кагафуэго" или любым из огромных боевых кораблей англичан, голландцев или португальцев, они оказались бы против опытной команды, которая численно втрое превосходила их. А "морская пехота" врага вполне могла бы уничтожить их в случае абордажа.

Единственным действенным способом избежать такого столкновения была явная артиллерийская превосходность, а этого, когда речь шла о кораблях схожего тоннажа и вооружения, можно было добиться лишь за счёт меткой стрельбы.

Как опытный артиллерист прибрежных батарей, Менданья сосредоточил своих людей на тренировках, используя «сцепленные ядра», практику, которую в основном презирали морские артиллеристы. Эти так нелюбимые снаряды представляли собой большие железные шары, которые при выстреле разъединялись, оставаясь соединёнными длинной и толстой цепью.

Выстрелив, они начинали вращаться, одна половина крутилась вокруг другой. При попадании вражеский корабль цепь могла разрубить пополам каждого, кто попадался на пути, либо запутаться в снастях, разрывая канаты и паруса, что в кратчайшие сроки приводило к хаосу и потере маневренности судна.

Настоящие моряки презирали такие приёмы, считая их недостойными гордых морских волков, верных своим традициям. Однако усатый маргаритский военный утверждал – и был прав – что в жизни бывают моменты, когда всё зависит от отказа от «абсурдных сантиментов».

– Если всё станет серьёзно, сцепленные ядра могут стать нашим спасением. Обещаю, что мы будем их использовать только в случае крайней необходимости, – уточнил он, пытаясь развеять сомнения. – Но мы должны быть уверены, что они у нас есть, и, если враг превзойдёт нас числом или вооружением, мы знаем, как ими пользоваться.

– Это подлость! – возмутился старший помощник.

– Мне кажется более подлым позволить четырём сотням человек взять вас на абордаж и перебить, – последовал резкий ответ.

Разумеется, Селеста избегала вмешиваться в подобные споры, хотя и разделяла мнение, что необходимо держать людей в постоянной активности, чтобы избежать скуки и апатии, которые нередко становились их главным врагом во время долгих переходов.

По этой причине, как только одна из бочек с водой опустошалась, она приказывала плотникам превратить её в грубую плот с парусом, который сбрасывали в море. Тем временем гафельные и марсовые матросы поднимались на мачты, чтобы корабль описывал широкий круг вокруг импровизированной мишени, по которой артиллеристы оттачивали свою меткость.

Она также требовала строгого соблюдения распорядка дня на борту, всё происходило под звонок корабельного колокола и с неотступной дисциплиной, словно на британском военном судне. Чем дальше «Серебряная Дама» уходила от берегов Нового Света, тем яснее становилось каждому члену экипажа, какая у него задача на этом корабле, который постепенно начинал функционировать с точностью хронометра.

С каждым днём становилось очевидно, что Селеста была не только твёрдой и решительной девушкой, взявшейся за миссию, казавшуюся большинству бесполезной, но и – возможно, прежде всего – эффективным организатором, которая, казалось, заранее знала, как себя вести.

Она держалась на умеренной дистанции от мужчин, особенно молодых, однако это не делало её высокомерной. Напротив, она всегда оставалась доступной для тех, кто нуждался в её помощи или совете.

Её мужская, но свободная одежда, лишённая даже намёка на кокетство, и её длинные, тёмные, красивые волосы, развевающиеся на ветру, с первого взгляда давали понять, что, оставаясь женщиной, она не позволяла своему полу влиять на её обязанности. Она вела себя как опытный судовладелец, достойный конкурировать с самым грязным и дурно пахнущим торговцем из Лиссабона или Ливерпуля.

Первая серьёзная проверка её справедливости на борту произошла через неделю после того, как корабль перестал видеть чаек у гвианских берегов. Тогда молодой дозорный пожаловался, что во время его последней вахты кто-то из его товарищей по кубрику украл его золотой дублон, полагавшийся ему как «доля за вербовку».

– Всё так, сынок! – признал капитан Буэнарриво, который в этот момент находился вместе с девушкой на кормовом мостике. – Допускаю, что тебя могли обокрасть, но пойми, это очень серьёзное обвинение. Ты знаешь, кто это сделал?

– Кто-то из тех, кто спит в кубрике, как я уже говорил, – уверенно ответил дозорный. – Посторонний не мог этого сделать, потому что мой пост находится прямо напротив люка, и я бы его увидел.

– И сколько человек спит в этом кубрике?

– Шестнадцать, включая меня.

– То есть мы должны выяснить, кто из пятнадцати подозреваемых забрал твой дублон? – проворчал капитан. – Это будет непросто, не находишь? И, главное, это создаст плохую атмосферу среди ваших товарищей.

– Я уже об этом подумал, мой капитан, – признал дозорный, явно намереваясь вернуть свои деньги. – Но хуже будет, если все узнают, что среди нас есть вор, но не будут знать, кто это.

– Это верно, но как ты хочешь, чтобы я это устроил? Я не собираюсь пытать пятнадцать человек в надежде, что один из них признается.

– Я понимаю, – ответил дозорный с завидным хладнокровием. – Но достаточно просто попросить их показать свои деньги. Я узнаю свой дублон.

– Ты его как-то пометил?

– Не совсем. Но я его узнаю.

– Ты уверен? – вмешалась Селеста, которая до этого момента предпочитала оставаться в стороне от спора. – Я не хочу создавать неудобную ситуацию из-за одного дублона, но ещё меньше мне нравится мысль, что на борту может быть вор.

– Думаю, уверен, сеньора, – последовал ответ. – Если я ошибусь, я приму любое наказание, которое вы мне назначите.

– Хорошо, тогда, – согласилась она. – Пусть вызовут этих людей.

Через полчаса пятнадцать человек из трюма выстроились на кормовой палубе под пристальным взглядом большей части экипажа. Вскоре боцман приказал им высыпать содержимое сумок и положить перед собой все деньги, которые у них имелись.

Они подчинились без возражений, и почти сразу вперед выступил впередсмотрящий. Он начал брать дублоны один за другим, внимательно изучая их и поднося к носу, чтобы глубоко вдохнуть.

На восьмом дублоне он чихнул.

– Вот этот! – немедленно указал он.

Капитан Буэнарриво подошёл, взял монету, тщательно осмотрел её и в конце концов заметил:

– Я не вижу никакой разницы.

– Понюхайте хорошенько! – Венетиец послушался и тут же тоже чихнул.

– Видите?

– Что я должен увидеть?

– Что вы чихаете. Я всегда храню свои деньги в мешочке с молотым перцем. Пока монеты не потрут хорошенько, любой, кто их понюхает, чихнёт. – Впередсмотрящий указал на дублон и добавил тоном, не допускающим возражений: – Это мой!

Селеста Эредия взяла монету, понюхала её и тут же чихнула, после чего позволила себе лёгкую улыбку.

– Очень хитро, без сомнений! – с улыбкой заметила она парню. – Как тебя зовут? – спросила она.

– Иеремия, сеньора. Иеремия Сентено.

– И много у тебя таких хитростей?

– Несколько, сеньора. Мой дед был очень смекалистым человеком.

– Нужно будет это учесть, – ответила она, после чего повернулась к предполагаемому вору, который побледнел и почти вытаращил глаза. – Тебе есть что сказать в своё оправдание? – спросила она.

– Нет, сеньора, – едва слышно ответил тот.

– Это значит, что ты признаёшь, что украл?

– Да, сеньора.

Селеста Эредия обратилась к капитану с серьёзным вопросом:

– Какое наказание принято в таких случаях?

– Пять ударов плетью и пятнадцать дней на хлебе и воде в трюме, – ответил капитан.

Девушка долго размышляла, внимательно смотрела на обвиняемого, затем громко объявила так, чтобы её слова услышали все:

– Я не хочу видеть негодяев на своём корабле. Этот, как первый, получит десять ударов плетью и проведёт месяц на хлебе и воде в трюме. – Она подняла палец в предупреждающем жесте. – Но для следующего наказание удвоится, для третьего утроится, а в маловероятном случае четвёртого – я прикажу его повесить. Всем всё ясно?

– Вполне ясно! – ответил за всех огромный боцман, румяный швед ростом под два метра. – Очень, очень ясно!

– Тогда исполняйте приговор, и, надеюсь, нам больше не придётся переживать столь печальных событий!

Осуждённый получил десять ударов плетью, не издав ни звука, после чего его отвели в самый тёмный угол корабля, где он должен был провести месяц в темноте, в компании крыс и тараканов. Жизнь на корабле вернулась в норму, а экипаж в следующие дни не переставал восхищаться исключительной твёрдостью, с которой, казалось бы, хрупкая Дама де Плата справилась с таким деликатным делом.

– Вот это настоящая железная хватка! – был общий комментарий.

Через неделю, на рассвете серого и мрачного дня, впередсмотрящий закричал: «Корабль на горизонте!», и те, кто был свободен от вахты, поспешили взглянуть на горизонт, ожидая, пока капитан с помощью своего длинного подзорного стекла определит, что это за судно.

– Каракка, чуть более шестисот тонн, – наконец сказал он. – Слишком загружена и слабо вооружена. – Сделав короткую паузу, он кивнул. – Невольничий корабль, без сомнений.

Так оно и было. Это была «Мария Бернарда» – старая, вонючая и грязная каракка, некогда принадлежащая испанскому флоту. Она подняла белый флаг и встала в дрейф после первого предупредительного выстрела, поскольку не могла оказать никакого сопротивления с дюжиной своих ржавых пушек против мощного галеона.

Перед началом сложной манёвра абордажа Селеста зашла в каюту и вернулась с флагом, заказанным в Ямайке. Его подняли на мачту, где он развевался под пристальным взглядом двух сотен глаз.

Флаг был огромным, светло-зелёного цвета, с чёрной цепью в центре, одно из звеньев которой было разорвано.

Когда «Дама де Плата» пристала к невольничьему кораблю, его капитан, полуголый и бритый наголо марселец, который, как и почти весь его экипаж, пытался избавиться от блох, вшей и клещей, жестом указал на странный флаг и спросил на своём языке:

– Что это за чёртова штука?

– Это значит, что все находящиеся на борту рабы теперь свободны, – ответил венецианец на почти идеальном французском.

– С какой стати? – спросил марселец.

Арриго Буэнарриво указал на ближайшую пушку.

– Этого достаточно? – с усмешкой спросил он.

– Более чем…

– В таком случае поднимайтесь на борт.

Была подана сходня, капитан марселец ловко пересёк её, а Буэнарриво проводил его в офицерскую каюту, где Селеста ждала в компании своего отца, Гаспара Ройтера и Санчо Менданьи.

– Чёрт побери! – воскликнул марселец с широкой и почти насмешливой улыбкой. – Белая и красивая женщина! Вот это роскошь!

Ему хватило одного строгого взгляда её тёмных глаз, чтобы понять, что эта «белая и красивая женщина» вовсе не роскошь, а скорее главный человек на внушительном корабле, который его захватил. Его тон резко изменился, и он с явным беспокойством спросил:

– Могу я узнать, что всё это значит и чего вы добиваетесь?

–Освободить рабов, сжечь твой корабль и, возможно, повесить тебя, – ответила девушка тоном, не оставляющим сомнений. – Последнее зависит исключительно от твоего поведения.

–Что я должен сделать? – поспешно спросил бритоголовый, явно не собираясь сопротивляться.

–Сотрудничать.

–Как?

–Для начала расскажи, кому принадлежит корабль, из какого порта погрузили рабов, сколько их, и куда вы направляетесь.

–«Мария Бернарда» принадлежит месье Франсуа Дидеро из Гавра. Рабов грузили в Абиджане, на борт взяли чуть больше семисот человек, хотя около девяноста уже умерли. Наш пункт назначения – остров Мартиника.

–Сколько рейсов ты совершил как капитан работоргового судна?

–Это третий, хотя я собирался отказаться от этого дела: условия просто адские. Если хотите совет, держитесь подальше от этого корабля. Он кишит крысами, тараканами, вшами и всевозможными паразитами. Стоит только прикоснуться – и можно заразиться. Это не жизнь! – пробормотал он будто про себя. – Честно говоря, никакие деньги этого не стоят.

Девушка долго смотрела на него, а затем кивнула, словно убедившись.

–Приму твой совет, потому что даже запах невозможно выносить, – сказала она. – Возвращайся на борт и стой на якоре в ожидании приказов. – Она указала на него пальцем. – И освободи рабов немедленно.

–Если я их освобожу, они разорвут нас на куски, хоть зубами. Они уже больше месяца в трюмах и почти сошли с ума.

–Надеюсь, они сохранят спокойствие, видя, что мы рядом и можем потопить вас. Объясни им новые обстоятельства и дай вдохнуть свежего воздуха. – Презрительно мотнув головой, она добавила: – А теперь уходи, я не могу тебя выносить.

Тот покинул помещение и сразу же прыгнул на свой корабль. В это время капитан Буэнарриво заметил:

–Он совершенно прав. Мы не можем отправить наших людей на «Марию Бернарду», если не хотим, чтобы они вернулись покрытые вшами, клещами и чем-то ещё хуже. Этот корабль – просто огромная плавающая мерзость. Что нам с ним делать?

–Есть ли у нас возможность отправить его обратно в Африку? – спросила Селеста.

Венецианец посмотрел на неё с изумлением:

–В Африку в сезон пассатов и с этой рухлядью? – переспросил он. – Даже шансов нет! Путешествие может занять месяцы, хотя скорее всего корабль вообще не дойдёт.

–Лучшее, что мы могли бы сделать, – это то, что сделал твой брат, – вмешался Мигель Эредиа Хименес, который с каждым днём всё меньше участвовал в решениях своей дочери. – За неделю с лишним мы можем высадить всех этих людей в устье Ориноко, чтобы они присоединились к маронам, которых оставил там Себастьян.

–Но они африканцы! – возразила она. – Я отправилась в это путешествие, чтобы вернуть их домой, а не бросить в диких джунглях почти неизвестного континента.

–Хуже им уже не будет, – вмешался с вечным британским хладнокровием Гаспар Ройтер. – В Африке их поработили, и скорее всего, вернувшись домой, их снова схватят и продадут.

–Я повторяю: вернуться назад невозможно, – упрямо заявил венецианец. – Извините, что настаиваю, но этот корабль никогда не сможет двигаться против ветра. Почти ни одно работорговое судно на это не способно.

Очевидно, он прекрасно знал, о чём говорит. Впрочем, любой моряк, даже малоопытный, отлично понимал, что суда для перевозки рабов были спроектированы или переоборудованы исключительно для того, чтобы вместить как можно больше груза при минимальном количестве команды.

Несмотря на высокую оплату, найти людей, готовых отправиться в одно из этих адских «негритянских» путешествий, было крайне сложно. Поэтому нужно было максимально упростить управление такими судами, которые большую часть времени шли под ветром.

Обычно маршрут работоргового корабля оставался неизменным: в конце августа он уходил из Европы на юг, за месяц доходил до Гвинейского залива, где обменивал ткани, оружие, порох, зеркала и безделушки на рабов. Затем с трюмами, битком набитыми африканцами, лежащими плечом к плечу, словно скот, пересекал Атлантику на Карибы, используя попутные ветра, которые прямо гнали его к берегам Гвианы или Антильских островов.

Доставив «человеческий груз» на другой стороне океана, трюмы многократно чистили и мыли, пытаясь избавиться от остатков рвоты, человеческих испражнений и полчищ паразитов. После этого их заполняли кофе, сахаром, ромом или какао и в апреле начинали обратный путь вдоль побережья Флориды к Европе.

Такое кругосветное путешествие имело две явные выгоды: всегдашний попутный ветер и троекратное увеличение прибыли от продажи безделушек, рабов, а затем сахара, кофе, рома и какао.

Уже более полувека в Европе вошло в моду пить кофе с молоком на завтрак и есть сладости с шоколадом на ужин. Эти утончённые буржуазные привычки стремительно распространялись среди высших и средних классов, вызывая рост спроса на заморские «экзотические» товары. Это стремительно обогащало предприимчивых торговцев.

Одно успешное кругосветное плавание увеличивало вложенные средства в тысячу раз, и, учитывая, что даже британская монархия активно участвовала в этом прибыльном деле, у большинства судовладельцев не возникало и мысли, что такая деятельность может быть незаконной или порицаемой.

Тем, кто время от времени осмеливался поднять голос в защиту прав чернокожих, обычно отвечали, что они счастливы и даже благодарны за возможность покинуть континент, где их жизнь была полна несчастий и постоянных межплеменных войн, чтобы перейти под власть «цивилизованного» колониста, который их защищал, заботился о них, предоставлял душевный покой и путь к Богу, о котором они иначе никогда бы не мечтали.

Поэтому необходимо было принять безоговорочную точку зрения капитана Буэнарриво, для которого работорговый корабль всегда был подобен запряженной шорами муле, способной двигаться только в одном направлении, без возможности вернуться назад.

С другой стороны, было очевидно, что гвианские берега находились относительно близко, в то время как для «Марии Бернарды» африканское побережье казалось краем света.

К вечеру Селеста Эредия приняла решение, продиктованное необходимостью. Она распорядилась передать лысому французскому капитану приказ следовать первоначальным курсом до тех пор, пока не будет замечена твердая земля. «Серебряная дама» будет сопровождать его все это время.

В ту же ночь, отдыхая на кормовой палубе в гамаке, где она часто проводила долгие часы, глядя на звезды, капитан Санчо Менданья подошел к ней, чтобы сесть рядом и, как человек, видевший её с самого детства, естественно взять её за руку.

– Не огорчайся, – попросил он. – Ты делаешь всё, что можешь.

– И ты думаешь, что этого достаточно?

– Достаточно? – удивился усатый военный, словно не мог поверить своим ушам. – О, ну что ты, малышка! Насколько я знаю, рабство существует с незапамятных времён, и насколько я знаю, ты первая, кто, не будучи и не быв рабом, рискует своей жизнью и состоянием ради этих бедняг. Чего ты ещё хочешь?

– Были и другие, кто тоже заботился о чернокожих, – заметила она.

– Говоря! – сухо ответил он. – Священники, произносящие красивые проповеди, или сумасшедшие мечтатели, разжигающие пылкие призывы к утопическому миру, где все люди равны, несмотря на цвет кожи. Таких «много, – признал он. – Но тех, кто скажет: «Вот мои деньги и вот я, даже если это будет стоить мне жизни», я не знаю.

– Возможно, у них просто не было денег, – возразила девушка.

– Но у них была жизнь, и очень немногие рисковали ею ради чернокожих.

– Ты рискуешь.

– Потому что ты подтолкнула меня, – напомнил ей капитан. – Ты дала мечту старому одинокому человеку, у которого были одни лишь кошмары, и было бы глупо не присоединиться к мечте, которая избавила меня от двадцати лет. – Он вытащил старую трубку и, прикрываясь от ветра, закурил. – Сейчас я готов отдать жизнь за защиту чернокожих, – продолжил он через мгновение. – Но ещё месяц назад я даже не задумывался о них.

– Значит, я разговариваю с новообращённым? – заметила она с явным весельем.

– В моей ситуации легко стать новообращённым, – ответил капитан Менданья. – Но понять, как девушка, у которой впереди блестящее будущее и которая могла бы потратить свои деньги на покупку дворца в самом красивом месте мира, отказывается от всего этого, сложно. Что заставило тебя принять такое решение?

Селеста Эредия некоторое время обдумывала ответ. Она долго смотрела на тёмное море, где едва различались огни «Марии Бернарды», шедшей в двух милях слева, а затем спросила:

– Ты помнишь моего наставника, брата Ансельмо де Авила?

– Конечно! Очаровательный человек. И очень умный.

– Учёный, я бы сказала, – уточнила девушка. – И почти святой. Я была грустной, мятежной, озлобленной девочкой, которая часто думала о самоубийстве как о единственном способе прекратить, казавшуюся мне жестокой и несправедливой, жизнь. Но брат Ансельмо быстро изменил меня. Прожив большую часть жизни на Кубе, он объяснил мне, что такое настоящая несправедливость и жестокость на сахарных плантациях, где он пытался помогать рабам, пока их владельцы не добились его депортации за «подстрекательство к восстанию».

– Помню, – признал военный. – Когда он прибыл на Маргариту, нас предупредили о его революционных идеях, хотя он никогда не создавал проблем.

– Потому что на Маргарите мало рабов. И мы никогда не обращались с ними так, как на Кубе или в Пуэрто-Рико. Для нас они просто чернокожие, чуть беднее белых, которые рискуют жизнью, добывая жемчуг за гроши.

– И которых заставляют нырять на слишком большую глубину, из-за чего десятки погибают, – заметил артиллерист.

– Это правда, – сказала она. – Но брат Ансельмо утверждал, что чернокожие на Маргарите чувствуют себя достойно, поскольку работают вместе с белыми и живут относительно свободно. Однако на Кубе их обращают в скот, заставляют работать по восемнадцать часов в сутки, а спят они в цепях.

– Восемнадцать часов в сутки! – удивился он. – Не может быть!

– Может! – подтвердила Селеста, явно начиная возбуждаться. – Они надрываются, и усталость накапливается до такой степени, что, когда их хозяева понимают, что они больше не способны работать, и дают им передышку, вернуть их к жизни уже невозможно. Тогда их бросают умирать от голода прямо на обочинах дорог.

– Трудно поверить, что Корона позволяет такому происходить. Законы устанавливают…

–Все мы знаем, что «законы, принятые в Севилье, никогда не исполняются на другом берегу», – был ответ. – Основной аргумент, оправдывающий принятие Короной работорговли, заключается в том, что, как считается, мы освобождаем бедных туземцев, живущих под игом местных правителей, которые держат их в грехе и невежестве, чтобы дать им шанс на новую жизнь, показав путь к Богу и истинной вере, не так ли?

–Так говорят.

–В таком случае… почему мы заботимся лишь о том, чтобы искупить души мужчин, способных работать на плантации сахарного тростника? Из каждых десяти африканцев, привезенных на Кубу, девять – это молодые люди в возрасте от пятнадцати до двадцати лет, которым, кроме труда, голода и отчаяния, приходится обходиться без женщин. Корона и церковь, которая это допускает, превращают здоровых и невинных юношей, живших на своей родине в соответствии с чистыми и естественными обычаями, в грязных содомитов, лишенных права иметь детей – того, чего не лишено даже «самое ничтожное из животных».

–Мне даже в голову не приходило, что у них нет женщин, – признался военный.

–Но это так! – настаивала она. – Землевладельцы давно пришли к выводу, что выращивать «негритенка» с момента его рождения до возраста, когда он сможет работать, обходится гораздо дороже, чем привезти его уже взрослым из Африки. Поэтому они не заинтересованы в том, чтобы рабынь оплодотворяли, если только сами не становятся отцами их детей. Логическим следствием для молодых рабов становится то, что они попадают в ловушку гомосексуализма, мастурбации и содомии.

Капитан Санчо Менданья, чья трубка давно погасла, пока он с огромным вниманием слушал свою собеседницу, долго размышлял, а затем покачал головой с выражением явного недоверия.

–Смотрю на тебя и с трудом верю, что ты – та самая девчонка, которая цеплялась за штаны своего брата и следовала за ним повсюду. Но еще больше мне трудно поверить, что такие разговоры вела воспитанная молодая дама с доминиканским монахом.

–Фрай Ансельмо никогда не судил людей по их социальному положению, полу или возрасту, а только «по содержанию их разума», и ты можешь быть уверен, что никто не умел так глубоко проникать в человеческие души, как он. Он знал меня, когда я была несчастной девочкой, думающей только о мести за причиненное зло, и смог убедить меня, что на самом деле я – привилегированное существо по сравнению с настоящими страданиями остального человечества.

–Но говорить с тобой о гомосексуальности и мастурбации мне кажется чрезмерным…

–Уверена, что есть тысячи благочестивых дам, при которых нельзя было бы произнести даже одно из этих слов, но которым также не приходит в голову, что держать сотню юношей, скованных вместе в тесной и вонючей хижине всю их жизнь, может быть чем-то аморальным или несправедливым. Фрай Ансельмо утверждал, что для таких лицемерных ведьм дать этим людям женщину – это грех, но ежедневно и годами толкать их к отвратительному пороку – это выполнение нашего христианского долга.

–Странный монах, ей-богу!

–Странный, потому что справедливый, – заметила она. – И, как ты понимаешь, когда грустная и одинокая девочка встречает человека, который открывает ей глаза «на такой иной мир», разговаривая с ней, как со взрослой, она либо реагирует так, как я, либо умирает. – Она нежно ему улыбнулась. – Это отвечает на твой вопрос?

–Безусловно! – сказал маргаритенец, собираясь вернуться к гамаку, который он растянул под звездами на кормовом мостике. – Хотя, возможно, твой ответ не столько отвечает на мой вопрос, сколько делает его глупым.

V

На четвертый день изнуряющего плавания, следуя за зловонной «Марией Бернардой», чьи дряблые паруса казались неспособными поймать ветер и двигались лишь благодаря слабому течению, лениво несущему её на запад, начали появляться чайки и олуши, возвещая близость берега. Однако в тот момент, когда все взгляды устремились к горизонту, пытаясь разглядеть землю и завершить это утомительное путешествие, португалец Силвино Пейше, находившийся на вахте на марсе, внезапно закричал:

– Корабль на горизонте! Вон там… По левому борту!

«Дама из серебра» позволила «Марии Бернарде» продолжить своё мучительное движение, не отклоняясь ни на йоту от курса, чтобы направить нос к точке, где, расплывчатая из-за густой дымки, виднелась неясная тёмная фигура корабля.

Но скорее это напоминало не судно, а гниющий труп «чего-то», что некогда, много лет назад, было внушительным работорговым кораблем водоизмещением около тысячи тонн. Теперь он представлял собой жалкое зрелище: рваные паруса, сломанные реи, обвисшие ванты, напоминающие щупальца гигантской медузы. Разрушение и заброшенность этой картины вызывали содрогание.

Однако больше всего ужасало то, что, когда они обогнули этот жалкий корабль, остатки грот-паруса медленно откинулись, обнажив тряпку, заменявшую флаг, развевающуюся на мачте.

Боже милостивый!

Это была скорее выцветшая, заплатанная тряпица, возможно, часть старой рубахи или широкой юбки, но одно имело значение…

Она была жёлтой.

Боже всемогущий!

Она была жёлтой!

– Святая Дева, защити нас! – воскликнули в унисон сотни голосов. – Это жёлтая!

Чума!

Чума – слово, которое нельзя произносить на корабле. Ужас, заставляющий холодный пот стекать по спинам даже самых храбрых мужчин. Бесформенный страх. Неизбежная смерть.

Чума!

– Рулевое колесо вправо! – тотчас закричал венецианец. – Разворот!

– Рулевое вправо! – эхом повторил его помощник, истерически свистя в свисток. – Разворачиваемся!

Стыдливо показывая корму, они уводили корабль, пока все взгляды были прикованы к неясным человеческим фигурам на борту мрачного судна, которые поднимали руки, моля о помощи. Они были бессильны даже поднять мушкет.

Через подзорную трубу Селесте Эредия пыталась разглядеть полсотни фигур, машущих с палубы умирающего корабля, но её взгляд остановился на серой массе, кишащей по поручням, палубам и реям. Она с трудом поверила своим глазам.

Крысы!

– Посмотрите туда! – воскликнула она ошеломлённо. – Или я схожу с ума, или это крысы!

Буэнарриво первым посмотрел в трубу, и его хриплый голос прозвучал особенно глубоко:

– Вы правы! Это крысы! Сотни, может быть, тысячи крыс!

Некоторое время он молчал, а затем повернулся к помощнику:

– Стоп машину! – приказал он.

Снова прозвучал свисток:

– Спустить паруса! Стоп машину!

– Но зачем…? – спросил Мигель Эредия. – Нам нужно отойти подальше. Это чума.

– Именно поэтому мы не можем убежать, – сурово ответил капитан. – Это чума. Мы обязаны остановить корабль, несущий страшнейшую беду, известную человечеству. Если он достигнет земли, последствия будут катастрофическими. – Он сделал паузу и добавил шёпотом: – Мы не можем этого допустить.

– Вы хотите сказать…? – начала Селесте, не решаясь продолжить.

– Именно, мадам! – печально подтвердил венецианец. – Через три-четыре дня ветер и течение выбросят их на берег, и эти люди и крысы принесут смерть на весь континент.

– Вы хотите…?

– Потопить его…? – Капитан кивнул с мрачным выражением лица. – Как капитан, я бы не колебался. Но в данном случае решение за вами.

– Но там есть выжившие…

– Нет, мадам! Там нет выживших! – возразил капитан. – Есть лишь «ходячие мертвецы», которые переносят зло. Существует неписаный закон моря, вероятно, самый жестокий, но и самый человечный.

– И он гласит…?

– Любое судно, подозреваемое в перевозке чумы, не должно достичь берега.

– «Любое средство» означает…?

– Абсолютно всё.

Корабль встал менее чем в миле от жуткого судна смерти, чтобы избежать смрада разложения и «миазмов». Но вскоре один из несчастных, умолявших о помощи, бросился в воду и начал плыть к «Даме из серебра».

Он плыл уверенно, игнорируя акул, чьи плавники скользили вокруг него.

– Что нам делать, мадам? – нервно спросил венецианец.

– Ничего.

– Мы не можем позволить ему подняться на борт.

–Я понимаю, капитан, но мы ничего не будем предпринимать. – Прекрасное и обычно жизнерадостное лицо Селесты Эредии напоминало на этот раз алебастровую маску – белую, твёрдую, но с горьким и напряжённым изгибом на губах.

–Да простит меня Бог! – тихо проговорила она спустя мгновение. – Но я никогда не могла представить, что когда-нибудь пожелаю, чтобы на моих глазах человека сожрал акулa. – Она подняла взгляд на Гаспара Рейтера, который невозмутимо и молча наблюдал за происходящим. – Почему они не нападают на него? – спросила она.

–Возможно, они чувствуют, что он несёт смерть внутри себя. Звери часто обладают шестым чувством, которого у нас, людей, нет.

–Даже рыбы?

–Мы так много не знаем о рыбах…

Вся команда судна склонилась над бортом, наблюдая за пловцом, и ропот тревоги пронёсся по палубе, когда стало ясно, что он вполне может доплыть до корабля.

–Убейте его, капитан! – закричал чей-то анонимный голос. – Убейте, пожалуйста!

–Предупредительный залп! – приказал венецианец. Прогремел выстрел из кулеврины, и пловец остановился чуть более чем в ста метрах, снова подняв руки и умоляя:

–Помогите! Прошу вас, помогите!

–Прости, сынок! – ответил Бенарриво, сложив руки рупором. – Мы не можем помочь тебе! Это чума!

–Но я здоров! – закричал несчастный. – Абсолютно здоров! Разве вы этого не видите?

–Я повторяю, прости, но мы не можем рисковать! – повернувшись к своему помощнику, он добавил с сожалением: – Уходим отсюда!

На этот раз офицер даже не использовал свисток, а лишь слегка кивнул, и рулевой повернул штурвал на правый борт. Полдюжины человек натянули стаксели, и "Серебряная Дама" медленно двинулась прочь от пловца, который вновь напряг свои силы и преследовал их, словно пёс, гнавшийся за добычей.

Было удивительно видеть, как один из лучших линейных кораблей своего времени в панике уходит от преследования одного голого и безоружного человека. Но причина крылась в том, что в памяти почти двухсот членов экипажа были свежи рассказы о чуме, которая некогда унесла жизни трёх четвертей населения Европы.

Грубые люди, любящие войну, не боящиеся смерти и привыкшие мириться с голодом, дрожали, как дети, только при упоминании слова «чума». Поэтому неудивительно, что этот отчаянный одинокий пловец воплощал для них самые мрачные кошмары. Они почувствовали облегчение только тогда, когда за кормой не осталось ни малейшего следа преследователя, который либо стал жертвой акул, либо пал от отчаяния и усталости.

Только тогда Бенарриво повернулся к Селесте Эредии.

–Ну что? – спросил он.

Девушка слегка вздрогнула, заметив, что десятки глаз сосредоточены на ней, ожидая хоть малейшего проявления слабости в её твёрдом характере.

Скрестив руки на коленях и опустив подбородок, она глубоко вздохнула и, наконец, сказала:

–Если мы в море, мы должны соблюдать его законы, даже если они не записаны. – Она подняла взгляд на своего отца. – Я не думала, что мне придётся столкнуться с такой горькой ситуацией, но, думаю, будут и другие, столь же сложные. И моя обязанность – их тоже преодолевать. – Обратившись к венецианцу, она добавила твёрдым голосом: – Потопите его!

Бенарриво собрался отдать приказ, но капитан Санчо Менданья положил руку ему на предплечье и спокойно сказал:

–Я этим займусь. Постараюсь сделать всё быстро и чисто.

–Левый или правый борт?

–Правый.

Через десять минут огромный галеон медленно приблизился к работорговому судну с подветренной стороны. На его палубе и даже на мачтах с тросами отчаянно умоляли о пощаде несколько человек. Сорок пушек одновременно выстрелили тяжёлыми ядрами, разрушив гнилую конструкцию корабля, который загорелся и начал крениться.

Десятки людей, некоторые из которых уже были ранены, и тысячи крыс бросились в воду. Акулы, до этого безучастные, начали кровавую пирушку, которая, вероятно, длилась до глубокой ночи.

Смерть оказалась в тысячу раз страшнее, ибо это была смерть от чумы, огня, воды, от клыков жестоких кровожадных тварей и от отчаяния тех, кто знал, что их смерть неизбежна.

Селеста Эредия медленно поднялась на ноги, подошла к перилам на корме и, убедившись, что её слушают, дрожащим голосом сказала:

–Те, кто когда-либо во что-то верил, пусть присоединятся ко мне в молитве за души этих несчастных. Бог знает, я хотела их спасти, но также знает, что мы не могли этого сделать.

Даже самые неверующие из экипажа "Серебряной Дамы" склонили головы, и каждый на своём языке попросил своего бога заступиться за тех, кто медленно уходил в глубины океана.

Сумерки опустились, когда они снова встретились с "Марией Бернардой". Лысый капитан судна появился на верхней палубе и закричал:

–Что произошло?

Ответ Бенарриво был кратким и категоричным:

–Чума!

Они заметили, как работорговец демонстративно перекрестился, затем исчез в своей каюте и больше не показывался до того момента, как три дня спустя оба корабля бросили якорь у устья канала Манамо, одного из бесчисленных рукавов, которыми полноводный Ориноко впадает в залив Пария.

Это было совсем рядом с местом, где почти два года назад Себастьян Эредиа высадил рабов с борта Four Roses.

Селеста собрала свой "штаб" в офицерской столовой, чтобы обсудить план высадки. Но сначала она обратилась к Гаспару Рейтеру:

– Спустись на берег и попробуй найти негра по имени Моисей. Мой брат оставил его во главе освобожденных. Нам нужна его помощь. – Затем она обратилась к капитану Менданье: – Твоя задача – обеспечить, чтобы рабы с Марии Бернарды добрались до берега целыми и невредимыми. После этого подожгите корабль.

– А что с экипажем?

– Пусть пробираются через болота и джунгли, спасаясь от мести маратонов. Это пойдет им на пользу – узнают, каково это быть преследуемыми.

– Дать им оружие?

– По мачете на каждого.

Было любопытно видеть, как почти два десятка белых мужчин, совершенно лысых и одетых только в рваные штаны, столпились на пляже, недоверчиво осознавая, что им придется углубиться в джунгли, простирающиеся за их спинами. Они не знали, куда и когда доберутся до хоть сколько-нибудь цивилизованной деревушки, затерянной где-то в этом новом неизведанном континенте.

Они прекрасно понимали, что шансы на выживание ничтожно малы, поэтому медлили, прежде чем отправиться в столь опасное путешествие. Но увидев, как с их бывшего корабля начали высаживаться те, кого они месяцами держали в цепях, и как освободившиеся постепенно приближаются с очевидным намерением отомстить за перенесенные страдания, они решились.

С борта своего корабля Селеста наблюдала за ними через подзорную трубу, пока, наконец, один за другим они не скрылись в зарослях.

– Пусть дьявол им будет проводником! – пробормотала она. – И пусть он заставит их страдать хотя бы десятую часть того, что они заставили испытать невинных.

Она больше не думала о них. Ей было ясно, что, каким бы жестоким ни оказался их путь, они полностью его заслужили.

Селеста сильно изменилась после смерти своего брата. Она изменилась настолько, что иногда удивлялась своей трансформации и спрашивала себя, куда исчезла заразительная радость и вечное хорошее настроение, которые раньше не покидали ее даже в самые тяжелые моменты.

«Это не время для смеха», – говорила она себе. – «И не будет, пока миллионы людей продолжают страдать таким образом».

Шесть дней спустя Гаспар Рейтер вернулся на борт в сопровождении огромного чернокожего мужчины.

– Меня зовут Моисей, – сказал он. – Верно ли, что вы сестра капитана Жакаре Джека?

– Верно.

Гигант немедленно встал на колени, почтительно поцеловал ей руку и, опустив голову, сказал:

– Твой брат даровал мне свободу, но я всегда буду считать себя его самым верным слугой, а теперь и твоим. Чем я могу тебе помочь?

– Я пришла не за твоим рабством, а за твоей помощью как свободного человека. Это твои братья. Помоги им освоиться в этих новых землях.

Гигант без колебаний кивнул:

– Я это сделаю, хотя предупреждаю, что это будет нелегко. Нас преследуют солдаты, нас атакуют местные жители. Выжить здесь очень тяжело, хотя и намного легче, чем быть рабом.

– Научи их быть свободными.

– Этому учатся быстро, – ответил он. – Гораздо труднее научиться жить без женщин. Некоторые из моих людей пытаются похищать местных женщин, но я объясняю им, что таким образом мы становимся рабовладельцами и теряем право требовать свободы для себя.

– Это сложная ситуация, – признала она. – И, к сожалению, проблема, для которой я не могу предложить решения. Я не в состоянии вернуть вас в Африку.

– Никто не хочет возвращаться в Африку. Там рано или поздно нас снова обратят в рабство.

Девушка слегка кивнула на клеймо над его левой грудью, изображающее корону с буквой «N» под ней.

– Что это значит? – спросила она. – Я видела это на многих пленниках.

– Это клеймо Короля Нигера, – спокойно ответил он. – Первое, что он делает, когда его люди захватывают раба, – это ставит ему это клеймо.

– Варварство!

– Король Нигера – самый варварский из варваров, мадам. Он виновен в том, что большинство из нас оказалось здесь.

– К какой он принадлежит племени?

– Ко всем и ни к одному. Он грязный мулат, сын черной рабыни и белого работорговца; проклятый отступник, который создал империю в самом сердце континента. Говорят, что когда дьяволу наскучивает жарить души в аду, он приходит к нему, чтобы научиться новым способам мучить людей.

– Как бы то ни было, он далеко и больше не может вам навредить, – заметила она. – Я поручаю тебе этих несчастных и прошу относиться к ним так, как ты хотел бы, чтобы к тебе относились, когда ты высадился в новом мире. Они потеряны и напуганы, а ты знаешь, что это значит.

Когда чернокожий Моисей сошёл на берег, Гаспар Ройтер, наблюдавший за происходящим, даже не удостоив сцену ни единым словом, широким жестом указал на густой лес, окружавший спокойную бухту, и на стаи красных ибисов, которые в это время летели к своим гнёздам на суше. С привычным почти утомляющим спокойствием он заметил:

– У меня складывается впечатление, что мы ничего не решим, продолжая освобождать африканских рабов на континенте, который им совершенно незнаком. Я видел, как они живут, разговаривал с ними и, уверяю тебя, многие задаются вопросом, не слишком ли высокую цену им приходится платить за эту свободу.

– Но этот человек утверждает…

– Не все такие, как он, – перебил его англичанин. – Моисей силён и решителен, у него есть жена, которая даже родила ему сына. Но я видел многих молодых людей, стоящих на грани отчаяния, которые рано или поздно начнут искать женщин где попало, что неизбежно приведёт к войне, в которой коренные жители всегда будут иметь преимущество. Нет, – с уверенностью добавил он, – решение не в том, чтобы привозить их сюда, а в том, чтобы оставить их в Африке.

– Даже рискуя, что их снова захватят и продадут?

– Мы должны научить их защищаться, – предложил другой. – По крайней мере, там они находятся на своей земле.

Селесте долго не отвечала, погружённая в созерцание великолепного заката, который напоминал ей, благодаря изобилию ибисов, олуш и пеликанов, закаты её детства на Маргарите. Наконец, не оборачиваясь, она спросила шёпотом:

– Скажи, Гаспар… ты думаешь, я сумасшедшая?

– Конечно!

– В таком случае, зачем ты ввязался в это приключение?

– Потому что я тоже сумасшедший, – с полной уверенностью ответил он. – И, возможно, таким образом смогу заслужить прощение.

– Прощение за что?

– За свои многочисленные грехи.

Дама из серебра взглянула на него с странным вниманием и наконец отрицательно покачала головой:

– Не думаю, что ты человек с множеством грехов, – сказала она. – Скорее, у тебя один, но такой большой, что ты проводишь всю жизнь, раскаиваясь в нём.

– Возможно, – признал он с лёгкой улыбкой. – Но очевидно, что маленькие грехи забываются. Большие – никогда.

– И что это за грех? – спросила она. – С тех пор, как я тебя знаю, ты обещаешь, что однажды расскажешь мне свою историю, но так и не сделал этого. Почему?

– Возможно, потому что нас, англичан, с детства приучают, что говорить о себе – признак дурного тона.

– Но я не англичанка и хотела бы узнать, почему человек, которому я доверилась, ведёт себя так, как ты.

– Ты действительно мне доверяешь?

– Мой отец и ты – единственные свидетели смерти капитана Тирадентеса. Разве этого доказательства недостаточно?

– Вероятно.

– Тогда почему?

Он посмотрел на неё, будто взвешивая все «за» и «против», прежде чем решиться рассказать историю, случившуюся много лет назад. Наконец, слегка кивнув, он облокотился на поручень спиной к морю и задумчиво почесал выдающийся подбородок, прежде чем начать:

– Я единственный ребёнок в семье, а моя мать умерла вскоре после моего рождения, – начал он. – Мой отец, лорд Роберт Киндерсли, всегда был хорошим человеком, строгим и справедливым. Он полностью заботился о моём благополучии и образовании, пока я не поступил в армию. – Он сделал паузу, будто набираясь сил или дыхания, хотя его голос оставался спокойным. – Спустя годы, уже будучи лейтенантом, я вернулся из поездки в Италию. Едва ступив на землю Лондона, я познакомился с очаровательной женщиной, Кэролайн, с которой прожил месяц безумной любви, но которая неожиданно исчезла, словно сквозь землю провалилась…

Теперь он явно нуждался в особой смелости, чтобы не прервать свой рассказ. Прыгнув на поручень, он закусил губы, жест, который он часто повторял.

– Я был опустошён! – пробормотал он, словно стыдясь признать это. – В отчаянии и подавленности. Искал её повсюду, но безуспешно. В конце концов, несчастный и деморализованный, я решил вернуться домой, надеясь забыть свои страдания в компании отца. – Он цокнул языком, как будто ему было трудно признать реальность. – Я нашёл его счастливым как никогда, потому что он женился снова… – Он посмотрел ей в глаза. – Угадай, кто была его жена?

– Кэролайн…? – почти испуганно спросила Селесте.

– Именно! – быстро ответил он. – Представь себе мой шок и растерянность, поскольку она сделала вид, что не знает меня, а я, из уважения к отцу, тоже решил молчать.

– Какая случайность!

– Никакая это не случайность, – возразил англичанин. – Со временем я выяснил, что всё было тщательно продумано. Кэролайн быстро поняла, что в её возрасте мой отец не сможет сделать её матерью, а единственный способ обеспечить своё будущее – это родить ему ребёнка. Поэтому она нашла меня в Лондоне, соблазнила и осталась со мной, пока не убедилась, что забеременела.

– Но почему именно ты? – логично спросила она. – Почему не кто-то другой?

Гаспар Ройтер усмехнулся с иронией, стуча пальцем по своему выдающемуся подбородку.

– Из-за этого! Выступающий подбородок, ярко-голубые глаза, рыжеватые волосы и веснушчатая кожа – отличительные черты моей семьи уже более трёхсот лет, и мой отец сильно бы усомнился в своей молодой жене, если бы её ребёнок не носил "печати Киндерсли". – Он горько улыбнулся. – А эту "печать" мог обеспечить только я.

– Сучка…

– Ты сама это сказала. Эта сука всё рассчитала с математической точностью. Но это ещё не конец.

– Что произошло дальше?

– Год спустя, когда ребенок уже родился, а мой отец не испытывал ни малейших сомнений в том, чья кровь течет в его жилах, хотя и не догадывался, что эта кровь пришла через меня, Каролайн вызвала меня якобы с намерением попросить прощения и достичь какого-то соглашения, которое облегчило бы семейное сосуществование. Я откликнулся на приглашение, но едва вошел в ее покои, как она начала кричать, звать на помощь, разорвала свое платье, ударилась о стену, а когда прибежали слуги, обвинила меня в попытке изнасилования.

– Проклятая ведьма! Я не могу тебе поверить!

– Так поверь мне, раз уж мой отец не поверил! Он поверил ей, приказал выгнать меня из дома, лишил наследства и больше никогда не захотел меня видеть!

– Господи боже! Но эта женщина – чудовище!

– И не говори! Два года спустя мой отец умер при странных обстоятельствах, а Каролайн завладела всеми богатствами семьи Киндерсли, поскольку ее сын был единственным законным наследником.

– А ты? Что ты сделал?

Гаспар Ройтер долго не отвечал, встал со своего места, посмотрел на сгущающиеся тени, захватывающие мир, и, не глядя на нее, словно отказываясь признать то, что собирался сказать, прошептал:

– Одной ночью я вернулся в замок, где вырос, и знал каждый его уголок. Я тихо пробрался через конюшни, добрался до ее покоев, вытащил ее волоком и повесил на старом дубе, под которым мой отец обычно сидел, читая.

– Боже правый! Это ужасно, но она это заслужила…

– Думаю, да… Хотя я так и не понял, поступил ли я правильно, взяв правосудие в свои руки. Она плакала, кричала и умоляла, пока слуги наблюдали за сценой, не решаясь вмешаться, потому что в глубине души понимали, насколько справедливы мои мотивы. Когда всё закончилось, я попросил свою старую няню позаботиться о ребенке, ведь он был моим сыном, а значит, Киндерсли с полным правом на титул и семейное состояние. Я сменил имя и отправился в Ямайку. – Он глубоко вздохнул. – С тех пор прошло больше двадцати лет.

– Это грустная история, – ответила девушка. – Жестокая, грустная и горькая. Что стало с твоим сыном?

– Насколько я знаю, он живет богато, счастливо и без проблем, хотя смертельно ненавидит «сводного брата», который убил его мать, не зная, что на самом деле это его отец.

– Никогда не приходило в голову вернуться и рассказать ему правду?

– И что я этим добьюсь? Чтобы он вместо ненависти ко мне возненавидел свою мать? Он считает себя законным сыном пожилого дворянина и добродетельной девушки, которая защищала свою честь от похотливых нападок порочного родственника. Считаешь ли ты справедливым, чтобы он узнал, что на самом деле он внебрачный сын признанного убийцы и бессовестной злодейки? Нет! – уверенно отрицал он. – Я не считаю это справедливым и не думаю, что это сделало бы его счастливее.

– Тебе не важно, что он тебя ненавидит?

– Совсем нет, ведь я точно знаю, что причины его ненависти ошибочны. И я его люблю. В конце концов, он мой сын.

– Грустно осознавать, что собственный сын ненавидит тебя без причины. У тебя были еще дети?

– Нет, насколько мне известно. Как ты понимаешь, после такого опыта мое представление о женщинах оставляет желать лучшего.

– Не все такие, – возразила она.

– Конечно, нет! – признал англичанин. – Как противоположность тебе, думаю, есть и другие, достойные уважения, но что касается меня, я предпочитаю держаться в стороне.

– Можно задать последний вопрос? – добавила она.

– Если последний…

– Он будет последним! – Она сделала короткую паузу и с явным интересом спросила: – Ты все еще любил ее в момент, когда повесил?

– Ненавидел, – был сухой ответ. – Но могу сказать, что если желание – это форма любви, то в тот момент я отдал бы все, что осталось от моей жизни, за одну ночь в ее объятиях.

Он, казалось, завершил разговор, пробормотав банальное извинение о срочных делах, а Селеста наблюдала, как он спускался на главную палубу, размышляя о том, какие чувства могут скрываться в душе человека, который был вынужден казнить женщину, значившую для него так много.

Затем она оглядела десятки мужчин, которые сновали туда-сюда, готовя корабль к ночи, приближающейся, как ястреб с черными крыльями, и пыталась представить, сколько из них носили в себе историю, столь же несчастную. Ведь экипаж «Серебряной дамы» состоял из людей самых разных рас, происхождений и национальностей, которые по той или иной темной причине оказались в самом порочном городе мира, под руинами которого осталась большая часть того, что они когда-либо имели.

Искатели удачи, сутенеры, игроки, воры и даже пара пиратов, сумевших пройти строгий отбор, устроенный Селестой, составляли весьма значимую часть среди группы честных моряков или простых авантюристов, присоединившихся к этому предприятию. Это были люди, от которых можно было ожидать чего угодно – как хорошего, так и плохого, – и которых необходимо было держать в железной дисциплине, чтобы избежать риска превращения огромного корабля в гигантский сумасшедший дом.

С водоизмещением более тысячи тонн, пятью палубами (а если считать кормовую надстройку и шканцы, то семью), различные палубы, кубрики и трюмы этого гигантского судна предоставляли такое множество укромных уголков, кают и тайников, что было совершенно невозможно их контролировать или отличить место, где шла невинная партия в кости, от того, где, возможно, плелись заговоры с намерением захватить управление кораблем и снова посвятить его грабежам.

Все знали, что «золотые времена» карибского пиратства ушли вместе с руинами Порт-Ройала, но было также известно, что почти неизведанный Тихий океан предлагал блестящее будущее для тех, кто имел мужество отправиться в эту бескрайнюю водную гладь, занимающую почти треть планеты, чтобы поджидать там переполненные суда, курсировавшие из Мексики, Перу и Панамы в Китай, Японию и Филиппины. Эти суда перевозили золото, серебро, жемчуг, шелка, специи и фарфор в таком количестве, что этот путь по значимости был сравним или даже превосходил торговлю столетней давности между Испанией и Антильскими островами.

Южный океан был настоящей загадкой для мореплавателей конца XVII века. Ходили слухи, что где-то в антиподах существует целый неизведанный континент. Вероятно, находилось немало любителей риска, которые считали, что посвятить корабль, «такой прекрасный, как Серебряная дама,» скитаниям по этим водам было бы куда более прибыльным, чем его участие в неблагодарной задаче по освобождению рабов.

– Надо быть очень бдительным, – повторял снова и снова капитан Буэнарриво во время ужина в просторной офицерской столовой. – «Уши на макушке и зоркий глаз» при любом намеке на мятеж, потому что этот галеон – слишком лакомый кусок, и не один из этих проклятых маскальцонов мечтал бы его прибрать к рукам.

– Пока не видно ни малейшего признака волнений, – отмечал Санчо Менданья, который, как правило, был тесно связан с командой, проводя долгие часы за тренировками в стрельбе.

– «Из спокойных вод рождаются ураганы», – отвечал другой своим хриплым голосом, который гремел в просторном помещении, словно гром. – «Капитан, который засыпает, уносится течением».

– Капитан или креветка?

– Какая разница – капитан или креветка! – нетерпеливо возражал венецианец. – Важно поддерживать дисциплину, и первого же нарушителя тащить под килем. – В конце он обычно улыбался, заметно понижая голос, чтобы заключить: – Как бы мы ни дезинфицировали этот корабль, он всё равно продолжает пахнуть пиратами.

VI

Высадив всех рабов и затопив «Марию Бернарду» вместе с её грузом из блох, клопов и вшей, делать больше было нечего в этих водах. После долгих совещаний со своими главными помощниками Селеста Эредиа отдала приказ поднять якоря и направиться к африканскому побережью.

Этот путь был, без сомнения, слишком долгим и утомительным: восточные ветра вынуждали их бесконечно менять курс, а изнуряющие штиля длились по неделе. Но наконец, когда время уже словно утратило своё значение, им удалось разглядеть ровное и плоское побережье, которое, казалось, тянулось до бесконечности на юго-восток. Оно было покрыто влажной и густой растительностью, мало отличавшейся на первый взгляд от той, которую они оставили позади.

Тем не менее берег выглядел почти необитаемым: из открытого моря едва ли можно было различить хоть один населённый пункт, достойный этого названия. Редкие хижины, стоявшие у крошечных бухт, производили печальное впечатление заброшенных уже давно.

Однако однажды, в душный вечер, когда они обходили небольшой низкий мыс, им неожиданно встретились шесть пирог, с которых около двадцати местных женщин забрасывали сети в спокойные воды. Завидев корабль, рыбаки в панике бросились к берегу с такой поспешностью, будто увидели не судно, а самого дьявола.

Они даже не попытались вытащить свои лодки на берег, просто выпрыгнули на песок и, громко крича, скрылись из виду, словно стремясь предупредить всех поблизости последовать их примеру.

– Слава Богу! – невольно воскликнул Мигель Эредиа. – Эти бедняги живут в постоянном страхе.

– А как бы жил ты, зная, что, как только белый положит на тебя руку, тебя ждёт судьба хуже смерти? – ответила его дочь. – Буэнарриво считает, что мы уже совсем близко к мысу Палмас, что означает, что мы вступили в пределы так называемого побережья рабов. Я только не понимаю, как здесь ещё остались люди.

Два дня спустя они действительно достигли мыса Палмас. Оттуда побережье, оставаясь низким и равнинным, начинало отклоняться на северо-запад, образуя начало Гвинейского залива – самого сердца работорговли в последние десятилетия XVII века.

Спустя пару дней они заметили первое работорговое судно – грязный брик длиной около сорока метров и вооружённый двенадцатью среднекалиберными пушками. Оно стояло на якоре у устья небольшой реки, загружая цепью связанных мужчин, некоторых из которых ещё можно было назвать детьми.

– Открыть порты!

Команда с кормы «Дамы Серебра» быстро распространилась по всему кораблю. Вскоре взвилась огромная синяя цепная флагманская сеть, и спустя несколько минут якорь был сброшен в полумиле от судна, за чем последовал предупредительный пушечный выстрел, призывающий работорговцев отказаться от мысли о битве или попытке бегства.

Селеста Эредиа обратилась к Гаспару Ройтеру, наблюдавшему за происходящим через подзорную трубу:

– Что думаешь? – спросила она.

– Голландцы. Не больше тридцати человек, – ответил он, опуская подзорную трубу. – Они не станут сопротивляться.

– Передай им, что у них три часа на то, чтобы освободить рабов и укрыться на шлюпках. К вечеру мы потопим корабль.

– Им это не понравится.

– Я представляю. Но убедись, что к заходу солнца на борту никого не останется. Я не хочу ночевать здесь.

По возвращении Ройтер лишь усмехнулся:

– Как и ожидалось, им твоя идея не понравилась. Они считают это пиратством в чистом виде и грозятся натравить на нас весь голландский флот, – сказал он, указывая на берег. – Но людей они уже высаживают. Кстати, почти все эти несчастные носят клеймо Короля Нигера.

– Когда-нибудь я кастрирую этого ублюдка! – едва слышно проговорила Селеста.

– Я хотел бы это увидеть.

К пяти часам вечера длинная цепь бывших рабов скрылась в лесной чаще, а судно оказалось пустым. Три шлюпки отплывали вдоль берега на запад. Селеста лишь кивнула Санчо Менданье, ожидавшему у пушек на главной палубе:

– Отправь его в ад!

Три удачных попадания отправили и без того обветшалый корабль на дно реки. Как только он исчез под водой, из леса выбежали местные жители, начавшие радостно танцевать на берегу и приветствовать своих спасителей.

– Уходим отсюда!

Подняв якоря, они продолжили путь. В течение следующих недель подобные сцены повторялись почти дюжину раз. Было очевидно, что работорговцы уверены в своей полной безнаказанности, поскольку их суда, вооружённые не более чем шестью пушками, явно предназначались скорее для отражения атак местных, чем для борьбы с настоящим военным кораблём.

Из редких допросов некоторых капитанов стало понятно, что те даже не предполагали, что цель «Дамы Серебра» – искреннее стремление искоренить рабство. Для этих капитанов торговля рабами ничем не отличалась от торговли вином, пшеницей или скотом.

Африканцы, по их мнению, были всего лишь дешёвым и обильным товаром на этих берегах, но редким и дорогим по другую сторону океана. Трудно было это принять, но один из тех торговцев едва ли испытывал больше угрызений совести, чем современный фермер, отправляя скот на бойню.

Они признавали, что это была неприятная работа, но поскольку она приносила большие прибыли, и даже Католическая Церковь, казалось, не возражала, они не считали себя вправе её оспаривать.

Когда внезапно появился кто-то, утверждающий – под дулом пистолета – что чернокожие имеют такие же права, как и белые, это было равносильно попытке убедить арктического охотника в том, что тюлени обладают такими же гражданскими правами, как люди.

Всё это происходило в историческом контексте эпохи, когда даже белые христиане не обладали особыми правами.

«Серебряная дама» стала настоящим ужасом для работорговцев. Когда первые выжившие после её атак добрались до острова Горея, расположенного напротив Дакара, который можно было считать главным «рынком» континента, местные власти решили, что необходимо принять меры, чтобы страх перед этим призрачным галеоном не разрушил самый прибыльный в мире бизнес – перевозку почти двадцати тысяч рабов ежегодно через Атлантику.

Они приказали капитану самого быстрого из кораблей, находившихся в тот момент в порту, немедленно направиться на север и уведомить власти Франции, Голландии, Испании, Португалии и Англии о том, что загадочный галеон с восемьюдесятью пушками перекрывает «торговые» пути вдоль африканского побережья южнее мыса Пальмас. Одновременно были отправлены шлюпки в открытое море, чтобы предупредить суда работорговцев, движущиеся на юг, о необходимости отказаться от своей цели, если они не хотят быть уничтоженными.

Таким образом, «Серебряная дама» более полугода беспрепятственно патрулировала воды Гвинейского залива, разрушив организацию, на создание которой ушло более века. Она даже позволяла себе иногда обстреливать укрепления, которые работорговцы возводили на островках у побережья, поскольку в то время белые люди редко решались углубляться в сердце континента.

Хотя Африка была известна задолго до открытия Америки, Чёрная Африка начала действительно исследоваться европейцами лишь веками позже. Например, Франсиско де Орельяна спустился по Амазонке к Атлантике в середине XVI века, но прошло почти триста лет, прежде чем Ливингстон пересёк Африку с одного края до другого.

Капитаны работорговцев ждали на побережье, пока местные вожди или арабские торговцы привезут свой «груз» людей, который обменивался на ткани, ожерелья, оружие, порох или маленькие раковины каури, ценившиеся местными жителями как своего рода валюта в большей части субсахарской Африки.

В глубоких бухтах или у устьев рек организовывались рынки, где единственным важным товаром была «чёрная древесина» – так называли рабов, стоимость которых была максимальной, если это были молодые и сильные мужчины из народов ашанти или мандинго.

Однако непрерывное патрулирование галеона временно положило конец работорговле. Это не осталось незамеченным для жителей региона, которые привыкли к его присутствию, встречая его с энтузиазмом и даже приближаясь к борту, зная, что их больше не захватят.

Со временем местные начали приносить экипажу подарки в виде еды и мелких предметов. Однажды жарким утром, когда корабль стоял у мыса Три Пункта, на горизонте появилась огромная каноэ. В её носовой части стояла высокая, худощавая фигура человека с пронизывающим взглядом и густой белой бородой. На нём была выцветшая ряса, едва доходившая до колен, а лицо пересекал глубокий шрам от подбородка до лба, слегка искажая рот.

Он немедленно попросил разрешения подняться на борт и, увидев, что борьбу с работорговлей возглавляет его соотечественница, был приятно удивлён.

– Меня зовут Педро Барба, но здесь все зовут меня «отец Барбас». Я родом из Памплоны, – представился он. – Вы не представляете, какая это радость – говорить по-испански после стольких лет.

– И что вы здесь делаете? – спросила Селеста, несколько озадаченная его странным видом, больше похожим на дикаря, чем на испанского священника.

– То же, что и вы, только с гораздо меньшим успехом, – быстро ответил он. – Долгие годы я пытался следовать примеру «Апостола Чёрных», блаженного отца Педро Марии Клавера, но в конце концов понял, что утешать рабов в порту недостаточно. Поэтому я снял священнический сан, чтобы бороться с этим злом в его корне.

– И чего вы добились?

– Выживания, что уже немало, – ответил он с горькой улыбкой. – Я вынужден скитаться по этим джунглям с дюжиной верных мне людей. Но, признаюсь, мы больше времени проводим, скрываясь от врагов, чем заводя друзей.

Он рассказал, что провёл восемь лет, блуждая вдоль побережья Гвинейского залива, с группой преданных соратников, и что воин из Бенина заплатил жизнью за удар мачете, который оставил шрам на его лице.

–Эти люди очень дикие, – пробормотал он. – Убежденные каннибалы. Бенин называют «Городом Крови», и я могу поклясться, что не испытал ни малейшего угрызения совести, когда перерезал горло тому увальню.

–Какова Африка изнутри? – спросила Селеста.

–Рай и ад, – был сухой ответ. – Рай для животных, который люди превратили в филиал преисподней. Настолько прекрасная, что вызывает слезы благодарности к Создателю, и настолько жестокая, что заставляет плакать от ярости и бессилия.

–Вы надолго собираетесь остаться?

–До тех пор, пока меня не убьют, ведь это единственное место, где я действительно нужен. У Господа и так слишком много льстецов, восхваляющих его круглые сутки, а иногда ему выгодно, чтобы кто-то вроде меня проклинал его за то, что он допускает такие вещи. – Он оглядел присутствующих за широким столом и спросил: – Знаете ли вы, сколько несчастных умирает из-за заражения ожогов, полученных при клеймении? Один из двадцати. И тем не менее король Нигера не отказывается от этой практики, считая, что это единственный способ идентифицировать своих рабов.

–Вы знакомы с ним лично?

–Я видел его однажды. Он ехал на белом коне под огромным красным зонтом, и на его шее висело столько золота, что оно ослепляло. Почти минуту он был в моем прицеле, но я понял, что он находится вне досягаемости. – Он тяжело вздохнул. – Это был день, когда я с особой яростью проклинал Господа, ведь я молил его приблизить этого человека хотя бы на сто метров, но он меня не услышал.

–Может быть, он подумал, что если выстрелите, его охрана вас убьет.

–И что стоит моя жизнь по сравнению с жизнями тысяч мужчин, которых я мог бы избавить от ужасных страданий? Когда вы увидите, как воин ашанти задерживает дыхание до смерти, потому что это единственный способ стать свободным, вы поймете, насколько рабство становится самым невыносимым из наказаний.

–Они задерживают дыхание до смерти? – удивился Гаспар Ройтер. – Невероятно!

–Не для ашанти, – уверенно ответил баск. – Они вдруг замирают, закрывают глаза, концентрируются, и если их сильно не ударить, через некоторое время они склоняют голову на грудь и умирают.

–Святые небеса!

–Как рабы они самые ценные из-за своей силы и выносливости, но если они выбирают смерть, остановить их невозможно. Поэтому их ловят в очень юном возрасте, ведь те, у кого нет жены и детей, смиряются. Но если у ашанти уже есть семья, он либо рискует жизнью, пытаясь сбежать, либо кончает с собой.

–Как вы добрались до короля Нигера? – захотела узнать Селеста, казалось, одержимая фигурой человека, о котором она слышала уже несколько месяцев.

–Это была не моя заслуга, – признался бывший священник. – Обычно он живет в крепости, к которой никто не может подойти, но я случайно столкнулся с ним во время одной из его редких поездок недалеко от Окене, самого дальнего пункта, куда я добрался.

–Правда ли, что Нигер – это рукав Нила, отклонившийся на юг?

–Не знаю, хотя сомневаюсь. Мне говорили, что вверх по течению Нигер пересекает пустыню, но однажды я поймал купца, который клялся, что добрался до побережья, следуя его руслу от Тимбукту. А насколько я знаю, Тимбукту на западе, а Нил на востоке. – Он пожал плечами. – По моему разумению, этот континент гораздо больше, чем люди себе представляют.

–Кто может знать о нем больше?

–Арабы, но почти все, кто приходит сюда, – это работорговцы, и получить информацию от них невозможно. А если они что-то рассказывают, это почти всегда оказывается ложью.

Присутствующие в загроможденной комнате хотели бы продолжить задавать вопросы об Африке, но в этот момент раздались тихие удары в дверь, и та открылась, чтобы старпом серьезно сообщил:

–Корабли с запада.

–Поднять паруса и сняться с якоря! – немедленно приказал капитан Буэнарриво. – Носом в открытое море. – Он повернулся к Селесте: – Лучше подождать подальше от берега.

Девушка кивнула, и, пока венецианец покидал комнату, обратилась к падре Барбасу:

–Прошу вас высадиться. Если проблем не будет, вернемся через пару дней. Вам что-нибудь нужно? Оружие, порох, провизия?..

–Мне бы пригодились, – ответил тот. – И приличная одежда, если это не слишком. В этой старой сутане я выгляжу, как пугало.

Они поспешно загрузили в каноэ все, что он попросил, и тут же отчалили, чтобы "Дама из серебра" направила нос в открытое море. С кормовой надстройки они внимательно следили за двумя точками на горизонте, которые быстро приближались.

Маленький капитан тяжело вздохнул.

–Они идут за нами, – сказал он. – И, похоже, хорошо вооружены.

–Сколько пушек?

–Полагаю, по пятьдесят на каждом.

–Думаете, нам стоит сразиться? – спросила Селеста.

–Это зависит от ветра, моря, их ошибок и наших удачных маневров. По отдельности мы превосходим их в огневой мощи и, вероятно, в дальности стрельбы, но если они нападут одновременно, у нас мало шансов.

–Есть ли возможность сбежать?

–Ненадолго, – признался венецианец. – Чтобы держать расстояние, нам нужно всегда плыть попутным ветром. Но если, как это почти ежедневно случается, к середине дня ветер изменится и понесет нас к берегу, мы окажемся у них на милости.

–Что вы предлагаете?

–Искать глубокие воды. Чем выше будут волны, тем лучше. В конце концов, предполагается, что они охотники, а мы добыча.

Он вызвал своих офицеров и более получаса раздавал точные указания для каждой из предстоящих маневров. Затем закрылся в своей каюте с капитаном Санчо Менданья, сосредоточившись на планировании артиллерийской стратегии на случай вынужденного сражения.

Тем временем два корабля – фрегаты длиной чуть более ста метров, оснащенные по английскому образцу, – настигали свою цель, и в какой-то момент стало возможно с полной ясностью различить цвета их флагов: тот, что шел справа по борту, оказался голландским; левый, по борту, – французским.

– Это к лучшему, – пробормотал Арриго Буэнарриво своим хриплым голосом, словно доносящимся из могилы. – Это значит, что они не подчиняются одному командованию, и каждый капитан захочет первым напасть, чтобы продемонстрировать свою доблесть. Мой дед всегда говорил, что соперничество между союзниками чаще приводит к поражению, чем заслуги врага. – Он внимательно наблюдал в свой неизменный подзорный трубу и, наконец, добавил: – Голландец кажется быстрее и лучше вооружен. Он попадется в ловушку.

В течение следующего часа галеон делал вид, что все его усилия направлены на сохранение расстояния между ним и преследователями, все дальше углубляясь в море, которое, лишившись защиты мыса Три Остриё, становилось все более бурным. Длинные и высокие волны, катившиеся с запада, временами настолько поднимались, что галеон полностью исчезал из виду в глубине "долины" очередной волны.

Но вскоре корабль вновь поднимался на гребень, и именно в эти моменты можно было лучше всего оценить, сколько расстояния они потеряли относительно фрегатов, которые начали расходиться друг от друга, хотя было очевидно, что шедший позади прилагал невероятные усилия, чтобы не отстать.

На борту "Серебряной Дамы", которая уже развернула свой огромный и броский боевой флаг, деятельность кипела. От офицеров до последнего юнги все трудились, как будто от этой битвы зависела их жизнь – а так оно, в сущности, и было.

К полудню они смогли разобрать название голландского корабля – "Куксхафен", а вскоре и расплывчатые черты членов экипажа, карабкавшихся по реям и наблюдавших за ними с тревожным выражением, следя за их курсом по темному морю, на горизонте которого уже не было видно ни следа берега.

Через несколько мгновений хриплый голос венецианца прокатился над головами моряков:

– Пять минут до манёвра!

Раздался свисток.

Прозвенел колокол.

Стоя и крепко держась за поручень, не более чем в трех метрах от отца, который, казалось, был погружен в свои мысли, Селеста Эредия внимательно наблюдала за всеми, кто в этот момент находился на главной палубе. Её успокаивало то, что, несмотря на явное напряжение, все выглядели абсолютно уверенными в себе.

Каждый точно знал, что делать, и она с гордостью осознавала, что лично участвовала в их выборе.

– Минута!

Раздался свисток.

Прозвенел колокол.

Огромная волна подняла их, словно рука бога Нептуна, позволив увидеть, как гордый носовой фигура "Куксхафена" в виде красного стоящего льва угрожающе приближается на расстояние менее четверти мили, прежде чем они начали спускаться в глубокую долину следующей волны.

– Сейчас!

Раздался свисток.

Прозвенел колокол.

С невероятной скоростью гафельщики и матросы начали убирать паруса, пока двое мужчин помогали рулевому повернуть огромный галеон как можно быстрее вправо, почти перпендикулярно прежнему курсу.

Тяжелый корабль резко накренился, и на мгновение казалось, что он либо расколется пополам, либо перевернется, показав киль. Но вместо этого он снова взлетел на бок на гребень следующей волны.

Через несколько мгновений он оказался полностью повернутым против ветра, с поднятыми только двумя стакселями, снасти которых были ослаблены и которые теперь шумно хлопали.

Недоверчиво капитан голландского фрегата вдруг понял, что перед ним больше не корма тяжелого галеона, пытающегося бежать, а правый борт мощной боевой машины, усеянной пушками, который не предлагал другой цели, кроме своей "живой части" и трёх обнажённых мачт.

И чтобы атаковать, "Куксхафен" имел в своём распоряжении только две небольшие носовые кулеврины, в то время как сам оказался перед сорока крупными пушками, которые могли стрелять гранатами весом по тридцать шесть фунтов каждая.

– Огонь!

Голос капитана Санчо Менданьи прозвучал сухо и уверенно. Одновременно с этим палубная батарея выпустила залп цепных ядер, которые, разрывая воздух, устремились к широким парусам, разорвав их, словно это была простая бумага, и превратив их в жалкие лохмотья почти сразу.

С очередной волной центральная батарея дала такой же залп. И с новой волной – нижняя батарея.

Паруса, снасти, ванты, реи, люди и даже фок-мачта "Куксхафена" взлетели в воздух, и когда красная голова огромного льва рухнула, как вырванный с корнем камень, стало ясно, что гордый и быстрый голландский фрегат превратился в груду дерева, подчинённую капризам океана, полностью в руках тех, кто пожелал бы добить его.

– Убрать стаксели, руль влево, поднять грот, поставить бизань!

Раздался свисток.

Прозвенел колокол.

Приказ был выполнен мгновенно, и "Серебряная Дама" вернулась на прежний курс, набирая скорость и оставляя позади скорбные останки своего первого врага.

Французский корабль, осознав свое вооруженное превосходство и пораженный тем, как резко изменилась ситуация за считанные минуты, казалось, временно отказался от намерения вступать в бой, предпочтя максимально приблизиться к своему союзнику, чтобы оказать ему помощь.

Через некоторое время Селеста Эредиа обратилась к капитану Буэнарриво:

– Великолепно! – воскликнула она. – Это была безупречная маневренность. Поздравляю вас.

– Не поздравляйте меня, – ответил он. – Поздравляйте моих людей. Такой маневр невозможен без холодной головы у всей команды. – Он удовлетворенно улыбнулся. – Они хороши! Очень хороши!

– И что вы собираетесь делать теперь? – спросила девушка.

– У нас есть два варианта, – заключил венецианец. – Мы можем уйти, позволив им устранить повреждения и позже вернуться за нами, либо развернуться и отправить их на дно раз и навсегда.

– Что сделают французы в таком случае?

– У них три варианта, – спокойно ответил он. – Сразиться с нами, что вряд ли, потому что они знают, что с нашим огневым потенциалом мы превратим их в корм для рыб за считанные минуты, попытаться убежать или поднять флаг перемирия, чтобы мы дали им время «забрать голландских моряков, прежде чем мы потопим их корабль».

– У нас есть сигнальные флаги?

– Конечно.

– Прикажите принести их. Мы сообщим им, что у них есть час, чтобы забрать своих друзей. С наступлением ночи мы потопим Куксхафен.

– Но это хороший корабль! – возразил другой. – Зачем его топить? Через две недели он будет как новый.

– Мы не пираты.

– Но если они его покинут, забрать его не будет пиратством, – заметил венецианец. – «На рассвете следующего дня после того, как вся команда покидает корабль, не оставив его на якоре с поднятым флагом стоянки, судно становится собственностью первого, кто ступит на его борт и заявит права». Таков закон.

– Вы уверены?

– Более или менее, – рассмеялся он. – Это зависит от страны, но, если я не ошибаюсь, так гласит венецианское законодательство. И в конце концов, я капитан, и я венецианец.

– А этот закон действует даже в том случае, если тот, кто угрожает потопить корабль и вынуждает его покинуть, на следующий день становится первым, кто на него ступает…?

– Думаю, это вопрос «нюансов», – совершенно спокойно ответил Буэнарриво, а затем обратился к Мигелю Эредиа, который слушал в тишине: – Что вы думаете? Потопить или оставить?

– Уничтожить всегда успеем, – просто ответил тот. – Мы часто торопимся избавляться от того, что позже может оказаться нам нужным. – Он обернулся к дочери и в том же тоне сказал: – Это великолепный корабль; оставь его себе, отремонтируй, и у тебя будет два судна для твоей борьбы.

– А где мы возьмем экипаж? – спросила девушка. – На борту у нас лишь необходимое количество людей, а ближайший порт находится более чем в месяце плавания.

Мигель Эредиа слегка указал в сторону мыса Трес-Пунтас.

– Там ты найдешь всех людей, которые тебе нужны, – ответил он с едва заметной улыбкой.

Селеста посмотрела на него, будто не веря своим ушам.

– Там…? – наконец пробормотала она. – В Африке?

– Именно!

– Ты хочешь сказать, что я должна доверить такой корабль экипажу из местных жителей?

– А почему бы и нет? – спросил отец. – Ты рискуешь жизнью, чтобы предоставить им свободу, утверждая, что у них те же права, что и у «белых», но отказываешь им в праве управлять простым судном, сомневаясь, что они смогут это сделать так же хорошо, как самый глупый белый. Почему?

– Потому что они ничего не знают о навигации.

– Но предполагается, что они могут научиться… Не так ли?

– Да, – растерянно признала она. – Думаю, они могли бы научиться.

– Тогда…? – настаивал маргаритянин, которого капитан Буэнарриво наблюдал с явным изумлением. – Если они способны уплывать в крошечных каноэ, чтобы всю ночь рыбачить в открытом море, это значит, что они храбрые моряки и не боятся моря. Остальное – лишь мастерство.

– Вы правы.

Селеста обернулась к венецианцу, который подтвердил это утверждение.

– Вы уверены?

– Нет, – честно ответил он. – Но чтобы не потерять этот корабль, я был бы готов научить искусству навигации даже стадо коз. – Он широко улыбнулся. – Возможно, ваш отец прав; гребцы, что прибыли с этим бородатым сумасшедшим, выглядели весьма решительными. С сотней из них и несколькими нашими людьми мы заставим эту фрегату ходить.

Девушка немного подумала, обернулась к двум кораблям, находившимся уже более чем в двух милях, и, наконец, кивнула:

– Ладно! – сказала она. – Оставляем корабль.

– Внимание к маневру! – тут же завопил венецианец. – Руль на левый борт! Поворачиваем кругом!

Раздался свисток, и старший помощник повторил приказ:

– Внимание к маневру! Руль на левый борт! Поворачиваем кругом!

– Флаг перемирия!

– Флаг перемирия!

Им потребовалось больше часа, чтобы описать широкий круг и подойти с запада к кораблям, стоявшим в дрейфе. Увидев маневр и заметив флаг перемирия, те поспешили поднять свои собственные флаги, сложив оружие.

Капитан Буэнарриво приказал спустить шлюпку на воду и приблизиться к фрегатам, которые теперь были под парусами, чтобы передать сообщение: команда должна покинуть голландский корабль. Он подчеркнул, что любые попытки его затопить будут расценены как враждебный акт, что приведет к нарушению перемирия и уничтожению французского фрегата.

Когда шлюпка вернулась, на ней находился голландский капитан – почти безусый юноша, больше похожий на недавно зачисленного мичмана, чем на человека, на плечах которого лежала ответственность за управление мощным линейным кораблем.

– На самом деле я был первым помощником, – просто объяснил он. – Но три дня назад мой капитан умер от дизентерии, и моя обязанность заключалась в том, чтобы выполнить приказ потопить пиратов.

– Но мы не пираты, – заметила ему Селеста Эредиа. – И мне кажется невероятной опрометчивостью атаковать куда лучше вооружённый корабль, не имея опыта.

– Судя по результату, мне остаётся только признать это, – согласился молодой человек. – Скорее всего, я проведу остаток жизни в тюрьме, но я сделал то, что считал нужным. – Он оглядел капитана Буэнарриво, Санчо Менданью, Мигеля Эредиу и Гаспара Ройтера, которые в свою очередь наблюдали за ним, и, наконец, снова повернулся к Селесте, не в силах скрыть своего замешательства. – Единственное, что я хочу понять, так это зачем вы это делаете, если, как утверждаете, вы не пираты?

– Мы против рабства.

– Простите! Что вы сказали?

– Что мы против торговли рабами, – повторила Селеста, сохраняя терпение. – Мы потопим любой работорговый корабль, который встретится нам на пути, независимо от его национальности.

– Но это же абсурд! – возмутился рыжеволосый юноша. – И незаконно! Торговля рабами признана всеми цивилизованными нациями. Говорят даже, что сам Святой Отец…

– А кто-нибудь спрашивал мнение самих рабов? – перебил его Гаспар Ройтер. – Потому что, думаю, ни одно мнение не имеет значения перед мнением тех, кого это касается.

– Негры довольны своей судьбой, – прозвучал глупый ответ. – Они избавляются от жестоких правителей и получают возможность найти путь к истинной вере.

– Тогда почему их приходится заковывать в цепи? Или почему они кончают с собой при первой возможности? – задал вопрос англичанин. – Если бы они были так счастливы, как вы утверждаете, они бы с песнями шли на корабли. Но до сих пор никто такого не видел.

– Это потому, что сначала они не знают, какая их ждёт лучшая жизнь.

– Однако, – уточнил Гаспар, – я, преследовавший сотни из них в джунглях Ямайки, видел, как они вешались на деревьях, как только понимали, что их вот-вот снова схватят. Это доказывает, что они отнюдь не были счастливы в этой «лучшей жизни». – Он почесал рыжую бороду, покрывающую его выдающийся подбородок, и добавил: – Проблема не в том, что существуют подлецы, торгующие неграми, а в том, что другие им помогают. Или в том, что флоты стран, считающих себя «цивилизованными», отправляют свои корабли защищать такие низменные интересы.

– Я позволю вам вернуться в Европу… – вмешалась Селеста, подхватив нить разговора Гаспара Ройтера. – Оставлю вас в живых при условии, что вы объясните своему правительству: мы не поднимаем чёрный флаг и не ищем добычу. Всё, чего мы хотим, – это положить конец этому недостойному человеческого существа рабскому промыслу.

– Мне никто не поверит, – заверил голландец. – Меня сочтут сумасшедшим, если я расскажу такую историю, и скажут, что вы просто пытаетесь повысить цены на рабов, прерывая торговлю. В Горее уверены, что, вероятно, вы работаете на Мулая-Али, который хочет устранить конкурентов и монополизировать торговлю от захвата людей в глубинах континента до их продажи на другой стороне океана.

– Кто такой Мулай-Али? – поинтересовался капитан Менданья.

Голландец взглянул на него с определённым недоверием, но всё же ответил, как будто был уверен, что его слушатели уже знают, о ком идёт речь:

– Мулай-Али – король Нигера. Самый крупный работорговец в Африке.

– Я слышала, что он мулат, – уточнила Селеста. – Как же тогда его зовут Мулай-Али?

– Потому что много лет назад он обратился в ислам. Его настоящее имя – Жан-Клод Баррьер, но того, кто посмеет так его назвать, он живьём снимет кожу.

– И кому пришла в голову глупая мысль, что мы работаем на него? – спросил Мигель Эредиа.

– Предположу, тому же, кто решил, что вы просто освобождаете рабов, – ответил с очевидной дерзостью голландец. – И, по крайней мере, первая версия имеет хоть какой-то смысл, тогда как вторая кажется совершенно абсурдной.

Все присутствующие переглянулись, и, наконец, Гаспар Ройтер пожал плечами, словно признавая, что в словах безусого юнца есть определённая правда.

– На его месте я думал бы так же, – признал он с присущей британцам невозмутимостью, которая делала его внешне равнодушным ко всему. – Если бы мне задали этот вопрос год назад, я бы ни секунды не сомневался в ответе. Возможно, всё, чего мы добьёмся, это рост цен на рабов, что, в некотором смысле, выгодно для торговцев.

– А что насчёт кораблей, которые мы потопили? – спросила Селеста.

– Их заменят новыми, – уверенно ответил он.

– А рабы, которых мы освободили?

– Их снова поймают, – сказал англичанин. – У меня не ускользал ни один.

– Ты хочешь убедить меня, что мы ввязались в бесполезную борьбу? – с явным унынием спросила девушка.

– Ничто, сделанное с верой, не бывает бесполезным, так как, по крайней мере, возвышает душу. Лично я гораздо счастливее, освобождая негров, чем ловя их, – серьёзно сказал англичанин. – Если мы действительно считаем, что наши действия справедливы, нас не должно останавливать то, что кто-то использует их во зло. Это происходило с начала времён. Иисус Христос знал, что Церковь, которую он основал как символ высшей любви и понимания, впоследствии будет сжигать еретиков, но это его не остановило.

– Ты хочешь сказать, что мы должны продолжать?

– Конечно! Возможно, нам повезёт, и цены на рабов вырастут до таких высот, что плантаторам будет выгоднее платить хорошую зарплату свободным людям. Ведь торговля рабами – это лишь рынок: торговцы существуют, потому что есть покупатели. Если предложенный ими товар станет нерентабельным, покупатели исчезнут, а торговцы прекратят свою деятельность.

– Вы сумасшедшие! – внезапно воскликнул голландец, который слушал всё это, как будто находился в другой галактике. – Вы правда думаете, что можете положить конец самому прибыльному бизнесу, который когда-либо существовал на земле? – Он отрицательно покачал головой. – Это только начало! Вы даже не поцарапали берега континента, в глубине которого миллионы туземцев пока что только бродят под солнцем. Но их бесконечная работоспособность сделает новый мир, которому сейчас не хватает рабочей силы, невероятно продуктивным. – Он оглядел каждого из них, как будто перед ним была компания сумасшедших. – Вы пытаетесь идти против истории, но история – это то, что пройдёт по головам тех, кто встанет на её пути.

– Историю творят люди, – спокойно ответила Селеста Эредиа. – Если бы никто не боролся с тиранией, мы бы все до сих пор оставались рабами. Если мои предки боролись за то, чтобы я родилась свободной, моя обязанность – бороться за то, чтобы другие тоже могли родиться свободными, независимо от цвета их кожи.

– Иллюзия!

– "Смотри, кто заговорил!" – парировала она, изо всех сил стараясь сдержать скрытую злость. – "Клоун, который в первый же раз берет под командование корабль, бросается на другой, который вдвое превосходит его по тоннажу, огневой мощи и опыту." – Она сделала выразительный жест рукой, как бы показывая, что больше не хочет его видеть. – "Пусть его возвращают на французский корабль, не позволяя ступить на ваш." – Затем она указала на него пальцем, и было ясно, что она готова выполнить свою угрозу, добавив: "И если к наступлению темноты они окажутся в пределах досягаемости наших пушек, я отправлю их на дно моря без малейших угрызений совести."

Последний луч вечернего солнца отразился на парусах французской фрегаты, уходящей на северо-запад, в то время как «Куксхафен» спокойно покачивался на волнах, приходящих с запада. Капитан Буэнарриво решил отправить патруль на борт, чтобы убедиться, что голландцы не оставили какую-нибудь ловушку, которая могла бы поставить корабль под угрозу.

– "Официально мы не можем взять его под управление до рассвета, если, конечно, хотим соблюдать законы," – заметил он. – "Хотя к черту законы этого «цивилизованного» мира в этих краях планеты." – Он повернулся ко второму офицеру. – "Но я хочу, чтобы в бортовом журнале было ясно отмечено, что сегодня мы просто проверили «Куксхафен», а завтра официально заявим свои права на него." – Затем он обратился к Селесте, которая внимательно слушала: – "Завтра корабль будет вашим, хотя вам придется распределить между командой треть его предполагаемой стоимости. Таков закон." – Он весело улыбнулся. – "Какое имя вы хотите ему дать?"

– "Себастьян."

– "Согласен! Пусть позовут плотника, чтобы он начал вырезать таблички с новым именем, а наблюдатели пусть постараются найти голову льва. Нехорошо, когда фигурная носовая фигура остается обезглавленной."

– "Не ищите ее," – тут же прервала его девушка. – "Я хочу, чтобы плотник вырезал голову каймана."

– "Вы хотите, чтобы на носу был лев с головой каймана?" – изумился венецианец. – "Это будет любопытно!"

– "Разве символ Венеции не лев с крыльями?" – спросила она. – "Если уж воображать, какая разница!"

– "Тоже верно!"

С первыми лучами солнца бросили тросы на бушприт фрегата, чтобы медленно отбуксировать его и поставить на якорь в устье небольшого ручья, впадающего в море в десяти милях от мыса Три Мыса. Спустя всего два часа скелетообразный Падре Барбас снова попросил разрешения подняться на борт.

Первым делом, ступив на палубу, он горячо пожал руки всем встречным.

– "Фантастика!" – повторял он снова и снова, как завороженный ребенок. – "Фантастика! Вы здорово проучили этих ублюдков! Боже, какая победа! Какая победа! Что вы собираетесь делать с этим кораблем?"

– "Пустить его на уничтожение работорговцев, но для этого нам понадобятся моряки," – указала ему Селеста. – "Сможете их нам найти?"

– "Местные?"

– "А кто же еще?"

Широкая улыбка, которую глубокий шрам почти превращал в гримасу, озарила изуродованное лицо баска. Он взял руку девушки, чтобы поцеловать ее с необычайной страстью.

– "Спасибо!" – сказал он. – "Огромное спасибо! Клянусь, вы не пожалеете. Я обеспечу вам лучшую команду, какую только можно себе представить, и мы покажем миру, на что способны хорошо обученные чернокожие!"

VII

Экипаж корабля "Серебряная Дама" быстро пришел к удивительному выводу: почти все добровольцы, откликнувшиеся на призыв отца Барбаса служить на борту старой фрегаты "Куксхафен", преобразованной теперь в боевой антипиратский корабль "Себастьян", оказались вовсе не молодыми и энергичными местными мужчинами, готовыми бороться за свою свободу и свободу своих соплеменников, как ожидалось. Наоборот, это были молодые и энергичные женщины, готовые отдать жизнь, чтобы остановить ужасающую трагедию, которая на протяжении более чем века превращала их в вынужденных незамужних женщин или преждевременных вдов.

Дело в том, что на истерзанном Берегу Рабов конца XVII века большинство мужчин захватывались и продавались на аукционах, едва достигнув четырнадцати лет. Лишь спустя полвека плантаторы Карибских островов начали платить пять гиней за женщину, и то лишь за настоящую красавицу, которую можно было использовать в публичных домах.

Каждый капитан работоргового судна знал: цена мальчика, способного весь день рубить сахарный тростник, втрое превышала цену женщины. Поэтому выбор "товара" для своих переполненных кораблей был очевиден: каждая тонна человеческого груза должна приносить максимальную прибыль.

Результат был на лицо: от мыса Палмас до берегов Калабара на каждых двадцать женщин приходился только один мужчина, причем в основном старый, больной или калека.

И когда целеустремленный Наваррец наконец добился того, чтобы барабаны прибрежных деревень оповестили о наборе добровольцев для борьбы с работорговцами, из джунглей начали выходить десятки женщин, потерявших отцов, мужей или сыновей. Впервые в своей жизни они видели слабую надежду противостоять ужасному бедствию, которое опустошало их деревни, лишая их детей и смеха.

На палубе "Серебряной Дамы" Селесте Эредия с удивлением наблюдала за длинной цепочкой терпеливых полуголых женщин, сидящих на корточках у берега реки.

– Что это значит? – спросила она. – Как мы собираемся управлять кораблем с таким экипажем?

– Они хотят попробовать, – быстро ответил отец Барбас. – И они отчаянны. Мы хотя бы должны дать им шанс доказать, на что они способны.

Девушка кивком указала на моряков, сбившихся на палубе, которые с энтузиазмом свистели и выкрикивали, наблюдая за этим зрелищем.

– И что случится, когда они поднимутся на борт? – спросила она. – Это военный корабль, а не бордель.

– Глупо было бы думать, что ничего не случится, – ответил бородатый бывший иезуит, признавший свою прежнюю принадлежность к ордену. – Если быть честным, я согласен, что это произойдет. Иначе эти народы обречены на исчезновение из-за отсутствия потомства. Но важно контролировать происходящее.

– Контролировать? – возмутился капитан Буэнарриво, прислонившийся к мачте. – Как вы собираетесь контролировать экипаж, который месяцами не видел женщин? Не требуйте невозможного!

– Я не требую чуда, – спокойно ответил тот. – Я лишь предлагаю организацию. Если мы позволим части мужчин ежедневно сходить на берег для "разрядки", мы сможем наказать тех, кто посмеет тронуть женщину на борту.

– И какое наказание вы предлагаете? – с иронией спросила Селесте Эредия. – Кастрировать их?

– Вовсе нет, – уточнил отец Барбас. – Достаточно погрузить их половые органы в отвар крапивы.

– Что? – в ужасе повторил капитан Буэнарриво, чувствуя, как по спине пробежал холодок. – Что это значит?

– Это здешний обычай, – просто ответил тот. – Если молодой воин слишком навязчив с девушками или беспокоит замужних женщин, совет старейшин успокаивает его, погружая член в отвар крапивы и зеленого перца. Я знаю рецепт и могу гарантировать, что он долго не приблизится к женщине.

Дальнейший спор привлек внимание всего экипажа. Вскоре взгляд каждого был устремлен на Селесте Эредию, понимая, что именно ей предстоит принять окончательное решение.

Осознавая это, девушка обвела взглядом лица своего командного состава, заметила беспокойство, сверкавшее в глазах почти двухсот несчастных, обречённых на абсолютное воздержание, и, наконец, кивнула, обращаясь к бывшему иезуиту.

– Пусть приготовят котёл с этим магическим отваром, и пусть каждый человек опустит в него палец. Это даст им представление о том, что произойдёт, если они не будут соблюдать правила, – подняла руку, призывая к спокойствию. – Но мы должны предупредить женщин, что и они понесут такое же наказание, ибо было бы несправедливо возлагать вину лишь на одну сторону. Двое не согрешат, если один не хочет, и следует чётко понимать, что насильники будут повешены за гениталии.

В тот же миг колпаки и щётки для мытья палуб взлетели в воздух, раздался рёв восторга, и даже послышались возгласы, славящие того, кто вынес столь явно справедливый для интересов сообщества вердикт.

Когда наконец эмоции улеглись, Селеста лишь улыбнулась и прошептала:

– А теперь настало время познакомиться с этими женщинами.

Это был первый раз, когда она ступила на континент, который до этого момента наблюдала только с борта галеона. Возможно, она не решалась сойти на берег раньше, чувствуя, что рискует погрузиться в мир, который в конечном итоге её околдует.

Она всё ещё помнила, словно только что услышала, наставления своего старого наставника, брата Ансельмо де Авилы, который с энтузиазмом рассказывал ей о странных и необычных обычаях африканцев, привезённых на Кубу. Также в её памяти оставался тяжёлый опыт взаимодействия с рабами на Ямайке.

Чёрный мир одновременно притягивал её и пугал, ведь она понимала его мощную внутреннюю силу и неукротимую жизненную энергию. Несмотря на то, что землевладельцы утверждали, что рабы даже души не имеют, она считала, что в каждом из тех юношей, которые пели, обливаясь потом под палящим солнцем, было больше энергии и любви к жизни, чем в десяти белых людях.

Сладостная тоска, с которой они, собравшись у костра, рассказывали истории о своих любимых родных землях, почти бессознательно привела её к выводу, что те далёкие края превосходят красотой и тайной любые другие места на планете.

Слоны, львы, гориллы, жирафы, бегемоты и страшные леопардо-люди наполняли песни и легенды целого народа, который плакал от отчаяния, представляя, что больше никогда не вернётся в заветный рай, откуда их так жестоко вырвали.

И вот она оказалась здесь, стоя на длинной фалуе, готовая прыгнуть на широкий берег, где её ждали около полусотни женщин, столь отличных от неё. Казалось, они воспринимали её как всемогущую богиню, способную вернуть домой их детей, мужей или отцов.

Они смотрели друг на друга молча, и её поразила твёрдость и достоинство, с которыми большинство из них отвечало на её взгляд. Это казалось ей очевидным доказательством того, что, как бы сильно они ни страдали, они всё ещё оставались свободными душами, не сломленными плетью и не прошедшими через травматичный опыт длительного плавания через океан в трюмах вонючего корабля.

Ей тут же поднесли что-то вроде большой скамьи, великолепно вырезанной из красного дерева, явно предназначенной для особых случаев. Её поставили в тени густого мангового дерева, позволяя ей сесть. Затем все долгое время молчали, как будто каждый из присутствующих хотел дать другим возможность утолить любопытство.

Это был своего рода заранее продуманный ритуал или протокол, о котором бывший иезуит, казалось, знал всё. Когда Селеста подняла лицо, как бы спрашивая, что ей делать дальше, он лишь жестом показал ей подождать.

Наконец, статная матрона с огромной и крепкой грудью, на которой был лишь ожерелье из разноцветных бус и маленькая юбочка из рафии, едва прикрывавшая бёдра, начала говорить твёрдо и монотонно на довольно хорошем английском:

– Поскольку я знаю язык белых, меня выбрали, чтобы поблагодарить тебя, о Великая Дама Серебра, за всё, что ты делаешь для нас. Никто из твоего пола, твоего положения или твоей расы до сих пор не проявлял интереса к бесконечным страданиям, которые обрушились на наш народ, лишённый даже статуса человеческих существ. – Впервые её голос стал почти агрессивным. – Мы – люди! – добавила она хрипло. – Мы любим, ненавидим, говорим, думаем, страдаем и плачем, как белые, и столь многое отделяет нас от зверей джунглей, что мы равны вам, а вы упорно продолжаете относиться к нам хуже, чем к ядовитым тварям. Вы не сражаетесь с нашими мужчинами, как с достойными врагами; нет, вы охотитесь на них, заковываете в цепи, унижаете и перевозите за море, заставляя работать, как несчастных буйволов, которые тянут плуг до тех пор, пока не падают замертво. – Она испустила глубокий стон, который подхватили большинство её слушательниц. – Почему, великая госпожа? Почему? Попытайся объяснить нам, как женщина, то, чего до сих пор не смог объяснить добрый отец Барбас.

Это был действительно сложный вопрос, особенно учитывая, что ответить на него нужно было тем, кто жил в гармонии с природой, в умах которых даже не было понятия о жадности, доведённой до предела желания обладать бесконечно большим, чем требуется для самой долгой жизни.

Селеста Эредия поняла, что этим жарким утром, в этот момент, её будущее могло измениться навсегда. Впервые в своей жизни она столкнулась не с мужским миром, в котором выросла, а с новым миром, где женщины, по воле судьбы, стали единственными хозяйками своей судьбы.

От того, что она скажет, и от её способности передать веру в свою собственную судьбу зависело, воплотится ли такая судьба когда-нибудь в реальность.

–Ты спрашиваешь, почему белый человек относится к чернокожим хуже, чем к зверям, – наконец тихо произнесла она. – И единственное, что я могу тебе сказать, это то, что на протяжении веков, всякий раз, когда предоставлялась возможность, белый человек так же поступал и с другими белыми. – Она сделала паузу, чтобы матрона могла перевести её слова. – Дело не в цвете кожи; дело в власти, потому что европейцы привыкли доминировать, унижать и эксплуатировать любую расу, которая позволяет это. Так было всегда, так будет и впредь, и сейчас чернокожие – это та раса, которая кажется им наиболее подходящей, поскольку она наиболее устойчива к жаре и тяжелому труду на сахарных плантациях.

Матрона, которую звали Ядиядьяра, что в местном диалекте означало «Мать Матерей», перевела её слова остальным женщинам и затем спросила:

–Ты хочешь сказать, что «наша способность рожать крепких детей стала причиной нашего несчастья? Нам следовало бы рожать слабых и увечных, чтобы белые не захотели нас грабить?

–Там, в Америке, где я родилась, белые в конце концов поработили даже слабых и увечных, которые теперь мертвы. Поэтому эксплуататоры обращаются к вашим детям, – заметила Селесте почти вызывающе. – Но то, что вы должны сделать, – это показать, что так же, как вы смогли родить крепких детей, вы сможете защитить их от тех, кто хочет их отнять.

–Как?

–Бороться, как львица борется за своих детенышей. В чем смысл быть женщиной, если у вас нет права иметь мужчин, которые дают вам детей? – Она посмотрела в глаза каждой из них, выжидая, чтобы увидеть, какое впечатление произвели её слова, и добавила: – Я тоже женщина и могу вас заверить, что если бы я представила себе, что никогда не смогу иметь детей, я бы предпочла умереть прямо сейчас.

–Что же мы можем сделать? – спросила Ядиядьяра. – Как мы можем противостоять воинам Мулай-Али или пушкам кораблей с пустыми руками?

–Руки никогда не бывают пустыми, если воля вооружена, – последовал ответ, – а оружие бесполезно, если тот, кто его держит, не верит в своё дело. Если у вас есть вера, у вас будут оружие. Если её нет, ни все пушки моего корабля вам не помогут.

Матрона снова перевела её слова, и сразу же взволнованная девушка с огромными сверкающими глазами и крепким телом сказала что-то с жаром, после чего переводчица вновь обратилась к Селесте:

–Малека напоминает, что у нас всё ещё есть копья, которыми наши отцы сражались с дикими зверями. Ты думаешь, нам следует заточить их, чтобы использовать против людей Мулай-Али?

–Хорошо точить копья, – заметила Селесте. – Но ещё лучше точить ум, потому что я предполагаю, что ни Мулай-Али, ни капитанам работорговцев и в голову не приходило, что испуганные женщины могут сделать что-то ещё, кроме как бежать и прятаться в самых глухих уголках леса.

–Это мужчины, немногие из оставшихся, бегут прятаться в лес, – уточнила Ядиядьяра.

Селесте сделала выразительную паузу, прежде чем уверенно заявить:

–В таком случае именно женщины должны занять их место, но не за счёт силы, а за счёт ума. Вместе мы найдём способ противостоять тем, кто крадёт ваших мужей и ваших детей.

Этой ночью, снова на борту, Мигель Эредия не смог удержаться от разговора с дочерью:

–Ты думаешь, что поступаешь правильно, подталкивая этих несчастных к безнадежной войне? – спросил он. – Меня пугает мысль, что ты прямо ведёшь их на бойню.

–Женщина, которая не может иметь детей с тем мужчиной, которого она желает, уже идёт на бойню, отец, – ответила она с удивительным спокойствием. – Ты видел их лица? Их покрывает вуаль самой горькой печали, потому что они чувствуют: если продолжат идти по этому пути, они исчезнут как народ. Какую надежду им оставили?

–Мужчины всегда будут. Пусть даже из других племён или рас.

–Но они хотят рожать детей от своих мужчин, из своего племени и своей расы. Почему они должны быть вынуждены принимать, чтобы их оплодотворял грязный моряк с другого конца света или наёмник Мулай-Али? Они хотят сохранить свою идентичность, как бы ни старались кубинские плантаторы разбогатеть на роме и сахаре. И я считаю это справедливым.

–Я прекрасно знаю, что это справедливо, – признал её отец. – Но я не знаю, справедливо ли забивать им головы бессмысленными идеями. Как ты собираешься победить армии целого Короля Нигера на его территории? – Он легко ударил ногой по толстой палубе из массивного красного дерева. – Этот корабль великолепен, – добавил он. – Один из лучших, что бороздят моря и океаны, но там, в джунглях, он бесполезен.

–Я знаю.

–И тогда?

–Мне нужно подумать. Себастьян утверждал, что идеи всегда приходят, когда думаешь, и, хотя некоторые считали это банальностью, я пришла к выводу, что он был прав. И он говорил ещё кое-что, в чём тоже был прав: "Двое думают лучше одного, а десять лучше двух". Так что нам всем нужно думать, как навредить этому мерзавцу Мулай-Али.

–И ты думаешь, это подходящий язык для молодой леди?

–Наверное, нет, – признала она. – Но это подходящий язык для владелицы корабля, обвинённого в пиратстве, у которой скоро начнётся менструация.

Мигель Эредия Хименес поморщился, зная по опыту, что это значит. Он сталкивался с этим долгие годы брака и прекрасно понимал, что единственное, что Селесте Эредия Матаморос унаследовала от своей матери, это сила характера и болезненные менструации.

Не всегда, но довольно часто три дня, предшествующие этим неприятным дням, имели свойство изменять её лицо и делать её личность почти невыносимой. И хотя в это время она обычно закрывалась в своей каюте, избегая лишних обязанностей, было уже известно, что в такие моменты лучше держаться подальше, потому что вместо Серебряной Дамы она превращалась, по правде говоря, в “Жестяную Леди”.

Все усилия, которые она прилагала, чтобы справиться с раздражением и внезапными вспышками гнева, оказывались напрасными. Казалось, что больше всего она злилась на саму себя и на свою неконтролируемую натуру, которая выводила из равновесия человека, убежденного – как учил ее брат, – что внутреннее равновесие является основой любого разумного действия.

– Тот, кто поддается страстям, не должен претендовать на управление кораблем, – говорил Себастьян Эредиа. – Тем более пиратским. Когда опасность грозит со всех сторон, хладнокровие – единственный союзник. Потеряешь его – рано или поздно станешь приманкой.

Сейчас, в этот самый момент, Селесте Эредиа нуждалась в хладнокровии больше, чем когда-либо, чтобы обдумать, как лучше всего противостоять силам Короля Нигера, имея в распоряжении лишь горстку моряков и неопытное «войско» местных женщин. Но вместо этого тупая боль и ощущение беспомощности глупо затуманивали ее разум.

Тем не менее утром второго дня она решила созвать в кают-компании своих доверенных людей, включая теперь и «энтузиаста» отца Барбаса, чтобы поделиться с ними своими опасениями и надеждами.

– За последние восемь месяцев мы сумели затруднить торговлю рабами в этом уголке мира, – начала она. – Но появление этих двух фрегатов предупреждает нас об опасности. Придут и другие, а потом еще, и мы должны признать, что не в состоянии победить все эскадры всех стран, вовлеченных в работорговлю.

– Это было ясно с самого начала, – заметил Арриго Буэнарриво. – Я сразу сказал, что «Серебряная дама» – хороший корабль, но далеко не непобедимый.

– Я знаю, – признала владелица корабля. – Поэтому мне очевидно, что у нас есть только два выхода: либо на время покинуть эти воды, либо воспользоваться подходящим моментом, чтобы нанести серьезный удар по «торговле» на ее собственной территории.

– Каким образом?

– Покончив раз и навсегда с властью Мулая-Али.

– С Королем Нигера? – изумился Гаспар Ройтер. – Ты хочешь сказать, что задумала атаковать этого зверя на его земле?

– А где же еще? Он редко покидает свою крепость, а его люди подходят к побережью лишь для того, чтобы погрузить рабов. Если мы не нападем на него в его логове, мы только добьемся незначительных побед в стычках, пока, в конце концов, сами не попадем в руки врага.

– Есть еще один выход, – вмешался Мигель Эредиа. – Оставить эту безумную затею и вернуться домой.

– Домой? – повторила его дочь. – Какой дом, отец? Тот, что на Ямайке? Ты хочешь сидеть на веранде и смотреть, как надсмотрщики бьют рабов? Или, может быть, ты мечтаешь обосноваться в Испании, где быстро выяснят, кто мы такие и откуда? Сколько, по-твоему, времени пройдет, прежде чем нас повесят? У меня больше нет дома, кроме этого корабля, и нет мечты, кроме борьбы за свободу.

Повисло тяжелое молчание, в котором казалось, что все присутствующие – за исключением, возможно, бывшего иезуита – стыдились того, что не разделяют мечты этой чересчур пылкой женщины.

Вскоре Санчо Менданья встал и, подойдя к широкому окну с видом на побережье, указал жестом на темные кроны деревьев, уходящие вглубь, подобно новому морю.

– Ты хотя бы представляешь, что скрывается за этими джунглями? – спросил он. – Это целый континент, девочка. Неизведанный и загадочный, куда еще никто из нашей расы не решался заглянуть. – Он тяжело вздохнул. – Мулай-Али – полновластный хозяин этих земель и рек вплоть до самого края пустыни. А ты говоришь о том, чтобы атаковать его в его логове. Господи! Даже зная тебя, я думал, что ты более рассудительна.

– Ты ошибаешься в одном, – возразила она. – Мулай-Али владеет только тем местом, где находятся его воины. Все остальное принадлежит народам, живущим там издавна. А в этих народах сейчас главенствуют женщины.

– Ты хочешь сказать, что все женщины региона присоединятся к нам?

– Они этого ждут. Это их единственная надежда.

– Это абсурд!

– Не такой уж абсурд, – серьезно вмешался отец Барбас. – Я провел восемь лет, путешествуя по этим землям, и если мне удалось сохранить жизнь, то только благодаря женщинам. Может быть, они не самые лучшие бойцы в мире, но они самые хитрые. Ни один лист в этих джунглях не шелохнется без их ведома.

– Армия шпионов никогда не станет армией.

– Не стоит недооценивать женщину, готовую защищать своих детей, – предостерегла Селеста. – Они видят, как их дети растут, зная, что скоро их отнимут для рабства. Уверяю, они вполне способны выцарапать глаза тому, кто попытается их забрать. – Она резко покачала головой. – Не думаю, что когда-либо существовала армия, более мотивированная на победу.

– Десять хороших мотивов ничего не стоят перед одним плохим пушечным ядром.

– Не соглашусь. Кроме того, у нас тоже есть пушки. И хорошие.

– Здесь. Но не на суше.

– Пушка остается пушкой.

– Ты что, хочешь разоружить «Серебряную даму»?

– Нет, конечно же, нет! – быстро ответила она. – Мы могли бы использовать пушки «Куксхафена», но это не моя идея. – Она повернулась к бывшему иезуиту. – Насколько я знаю, крепость Мулая-Али находится на берегу Нигера, верно?

– Так говорят. Утверждают, что он построил настоящую цитадель на правом берегу, выше по течению.

– Нигер судоходен?

Наступила тишина. Никто из присутствующих не осмелился признать, что предположение девушки может оказаться верным.

– Черт возьми… – наконец пробормотал кто-то.

– Но кому вообще могло прийти это в голову?

– Мне. Повторяю вопрос: Нигер судоходен?

Всегда решительный и уверенный в себе Педро Барба, к которому был обращен этот вопрос, лишь пожал плечами, признавая свое незнание.

– Понятия не имею, – пробормотал он. – Особенно если ты имеешь в виду «судоходен» для таких кораблей, как наш.

–Разумеется, я говорю именно об этом типе кораблей! Представьте себе, что мы подходим к цитадели Мулая-Али с почти ста пятьюдесятью крупнокалиберными пушками и превращаем её в пепел!

Все снова посмотрели на неё так, будто перед ними было существо из другого мира, а затем переглянулись, словно задаваясь вопросом, правда ли, что горстка взрослых мужчин с ясным рассудком находится под командованием столь явно неуравновешенной особы.

–Ты предлагаешь провести галеон и фрегат по неизвестной африканской реке против течения? – наконец спросил ошеломленный венецианский капитан.

–Именно так!

–Ну что ж, слава Богу! Я боялся, что неправильно понял.

–Оставь свои насмешки! – отрезала она. – Какова осадка этого корабля при полной загрузке?

–От шести до восьми метров.

Селеста повернулась к баску.

–А минимальная глубина этой реки?

–Я же говорил, что понятия не имею, – снова ответил бывший иезуит. – Единственное, что я знаю, это то, что река впадает в огромную дельту с десятками рукавов, в некоторых из которых растительность настолько густая, что даже не видно неба. Однако, насколько мне известно, выше по течению русло реки широкое и глубокое.

–Кто может точно это знать?

–Никто из тех, кого я знаю, но я готов пойти и проверить.

Селеста Гередия сделала долгую паузу, во время которой изучала грубую карту местности, разложенную на столе, а затем подняла голову и посмотрела на всех собравшихся, внимательно следивших за ней.

–Отлично! – наконец тихо произнесла она. – Моё предложение очень простое: если существует хотя бы небольшая вероятность пройти вверх по реке и уничтожить крепость этого подлеца, мы попробуем. Но если мы придем к выводу, что наши корабли не смогут пройти, мы уйдем от этих берегов, найдем тихое место для отдыха и вернемся, когда про нас забудут. Что скажете?

–Довольно разумно для того, что мы от тебя привыкли слышать, – флегматично признал Гаспар Ройтер. – И должен сказать, мне очень интересно исследовать внутренние земли континента, о котором я так много слышал, заодно как следует надавав по заднице этому предателю.

Девушка повернулась к капитану Менданье и коротко спросила:

–Санчо?

Упомянутый пожал плечами.

–С моей стороны могу гарантировать, что если я окажусь перед этой крепостью, то камня на камне не оставлю, – пробормотал он. – У нас есть сто четыре тридцатишестифунтовых орудия и сорок восемь двадцатифунтовых. Это огромная огневая мощь, которую не может себе позволить ни один проклятый работорговец.

–Буэнарриво?

–Пока под килем будет восемь метров воды, я буду двигаться вперед. Как только глубина уменьшится, я отступлю, и никто, даже ты, не заставит меня передумать. Этот корабль слишком хорош, чтобы терять его в какой-то чёртовой реке на краю света.

–Папа?

–Воздержусь.

–Я так и думала, но мне хотелось бы узнать твоё мнение.

–Моё мнение? – удивился пожилой человек. – Годами все считали меня сумасшедшим, но теперь у меня складывается впечатление, что я единственный в здравом уме. – Он поднял руки, показывая степень своего удивления. – В данный момент я прошу у Бога только одного: забрать меня к себе раньше, чем заберёт тебя. Этим я и удовлетворюсь.

–Ладно! – сказала его дочь, притворяясь терпеливой. – Мы знаем твоё мнение, но, поскольку я уверена, что ты не глуп, не помешало бы, если бы ты добавил что-то полезное.

–Только одно, – уточнил он, резко изменив тон. – На этот раз, и пусть это будет исключением, я согласен с тобой насчёт женщин. Они могут быть нам очень полезны.

Большинство присутствующих согласилось с этим мнением, поэтому было решено через три дня устроить «Большую Презентационную Вечеринку», на которую пригласили всех женщин, готовых завести отношения с членами экипажа «Серебряной Дамы». Однако капитан Буэнарриво чётко указал своим людям, что эта «церемония» будет лишь первым «социальным» контактом, и ни в коем случае – пока что – не должна перерасти в нечто более серьёзное.

–Ваша единственная задача – познакомиться с этими девушками, попытаться завязать с ними дружбу и, главное, позволить им самим выбрать себе партнёра. Не хочу никаких проблем, поэтому предупреждаю: любой, кто не выполнит мои приказы, проведёт неделю в трюме и больше никогда не сойдёт на берег.

–Можно вопрос? – поинтересовался Херемия Сентено, хитроумный дозорный, который хранил свои монеты в мешочке с молотым перцем. – Правда ли, что чернокожие женщины ненасытны в постели?

–Это тебе предстоит узнать самому, сынок, – последовал ироничный ответ. – Но могу точно сказать, что, будь у меня твой возраст, я бы об этом не беспокоился. – Венецианец рассмеялся с намёком. – В крайнем случае дай знать, я постараюсь тебе помочь.

–А если двум понравится одна и та же? – спросил один из матросов, больше похожий на обезьяну, чем на человека. – Как быть?

–Проблема не в том, что двоим нравится одна женщина, а в том, что двум женщинам понравится один мужчина… – Подмигнул ему. – Но что касается тебя, думаю, этого не произойдёт.

–Никогда не знаешь наверняка! Говорят, что у чернокожих мужчин нет волос на теле, и их женщины привлекаются очень волосатыми.

–В таком случае тебе повезло, но советую принять хороший душ, потому что одно дело – волосы, а другое – грязь.

Утро было посвящено купаниям, стрижкам, дешёвым одеколонам и чистой одежде. Когда мужчины выстроились на палубе для ритуального осмотра перед высадкой, Селеста Гередия не смогла сдержать лёгкой улыбки, заметив, что перед ней скорее нетерпеливые мальчишки, чем суровые моряки, готовые к балу.

Вскоре боцман прошёл мимо них, заставляя каждого опустить кончик указательного пальца в кастрюлю, полную настоя крапивы. Видя их вскрики, бурные возгласы и то, как они тут же начинали дуть на раздражённое место, он не сомневался, что в следующий раз они дважды подумают, прежде чем нарушить правила.

– Сегодня будет важный день для всех нас, и вы прекрасно знаете, что вас ждёт, если вы не будете строго следовать моим инструкциям, – наконец сказала Селеста. – Я хочу, чтобы эти бедняги, которым мы причинили столько зла, поняли, что не все белые – демоны, мечтающие лишь об их порабощении. Я хочу, чтобы они увидели, что мы можем быть их друзьями, братьями, возлюбленными и даже родителями их детей, что мы не имеем ничего общего с негодяями, которые бьют их плетьми и запирают в душных трюмах, чтобы увезти далеко от родной земли. Я хочу начать новую форму сосуществования двух рас и хочу, чтобы каждый из вас стал послом доброй воли, которым я могла бы гордиться. – Она сделала короткую паузу, обвела их строгим взглядом и, повысив голос, добавила: – И клянусь Богом, того, кто меня разочарует, я кастрирую!

По палубе тут же прошёл ропот согласия, потому что даже самый грубый и одержимый похотью из этих людей чувствовал, что хрупкая девушка, стоявшая перед ними, вполне способна выполнить свои угрозы. Это побудило каждого из них твёрдо пообещать себе вести себя так, как от них ожидали.

С лёгким волнением, свойственным тем, кто сталкивается с чем-то новым и неизведанным, они начали спускаться в шлюпки. И чем ближе они подходили к берегу, тем чётче различали крепкие груди и гладкую кожу тех, кто их ждал, и тем больше росло их возбуждение.

– Смотри на ту под деревом! – восклицал кто-то. – Какие груди!

– Чёрт возьми! – выл другой. – А у этой с ожерельями какой зад! Это моя! Я первый её увидел.

– Ничего подобного, мелкий! – хором возражали товарищи. – Помни приказы: выбирать должны они.

– Чёрт!

– Не волнуйся, хватит на всех, по три на голову.

– Да, но я знаю, что некоторые себе шесть заберут…

Селеста Эредиа, находясь на кормовом мостике, отчётливо слышала их почти детские комментарии и громкие восклицания. Она не могла не задаться вопросом, одобрил бы добрый отец Ансельмо, такой строгий и серьёзный, но в то же время такой человечный, её инициативу или упрекнул бы за поощрение столь явного греха безудержной распущенности.

– Дело не в распущенности, – пробормотала она себе под нос, словно пытаясь успокоить совесть. – Это скорее вопрос выживания.

VIII

Через неделю начался дождь – типичный африканский осенний ливень: грустный, монотонный и неумолимый. Казалось, этот дождь проникал не только в тело, но и в душу. Словно плотная и жаркая влажность исходила не с небес, а из каждого поры земли, из воздуха и даже из моря, овладевая деревьями, растениями, животными и даже людьми, заставляя их остановиться и немедленно прекратить все дела.

Созерцание дождя становилось в такие моменты главной целью всех, кто еще недавно был занят лихорадочной деятельностью, как будто эта медитация над падающими каплями неожиданно обретала исключительную важность. Ведь в этом уголке мира дождь не только заставлял траву расти, но и пробуждал глубокую тоску, которая дремала в самых потаенных уголках человеческого сердца.

Ничто не вызывает воспоминания сильнее, чем занавес из падающей воды, и ничто не огорчает больше, чем звук тяжелых капель, ударяющихся о листья деревьев.

Каждый мужчина и каждая женщина, находившиеся на борту галеона или на твердой земле, казалось, переносились в прошлое. Даже Селеста Эредиа не оставалась равнодушной к этому явлению: в ее памяти оживали далекие дни, когда она, сидя на коленях у матери, вглядывалась сквозь дождь в белую лодку, на которой возвращались с ловли жемчуга ее отец и брат.

«Большие жемчужины появляются только в дождливые дни», – говорила местная пословица, вспоминая серое утро, когда старик Абелардо Чирино нашел «Свет Карибов», который позже украсил королевскую корону. Поэтому с первым признаком дождя рыбаки отправлялись в море, надеясь, что им улыбнется удача, и они найдут гигантскую раковину с новой «Светом Карибов» внутри.

В такие дни женщины сидели на верандах, ожидая радостной вести, которую их мужья передавали, поднимая красный флаг на мачте. Селеста с ностальгией вспоминала эти долгие ожидания, зная, что они всегда оказывались напрасными.

Она молча наблюдала за людьми, которые старательно чинили повреждения на фрегате, и за женщинами, стремившимися научиться всему, что им объясняли. Их жажда знаний вызывала у нее чувство гордости за то, что она доверила им эту работу.

Каждый член экипажа пожертвовал рубашку или брюки, чтобы избежать искушения полной наготы. На борту все решительно соблюдали границы товарищества. Но на суше одежда убиралась в хижину, обнаженные тела демонстрировали красоту их крепкого сложения, а пары исчезали в зарослях, чтобы удовлетворить сдерживаемые за день желания.

– Что из этого всего получится? – спросил ее отец, выражая вслух вопрос, который она сама задавала себе не раз.

– Пока что всё идет по плану, – ответила Селеста.

– А что будет с детьми? Они тоже будут обречены стать рабами?

– Ты волнуешься больше потому, что половина их крови будет белой? Или ты считаешь, что они имеют больше прав на свободу, чем их братья от чернокожих родителей? Тогда нам придется решать, какой процент белой крови дает право на свободу.

– Почему ты всё усложняешь? – с горечью возразил Мигель Эредиа. – Это был простой вопрос.

– Не такой уж простой. Ты задел очень больную тему, – заметила она. – В наше время разница между свободным и рабом почти такая же, как между живым и мертвым. Но для миллионов людей это зависит от цвета их кожи. Скажи, сколько поколений должно пройти, чтобы мы признали их равными? Десять?

– Думаю, да.

– Это значит, что мы считаем себя в десять раз выше. Ты всерьез думаешь, что один из тех неграмотных матросов в десять раз человечнее, чем такая чудесная женщина, как Ядиядиара?

– Я ничего не считаю, – защитился отец. – Но я вижу, что некоторые молодые люди боятся, что их дети могут стать рабами.

– Есть только один способ этого избежать – не вступать в связи, – резко заявила Селеста. – Никто не может гарантировать, что мулата не поймают с той же жестокостью, что и чернокожего.

Её тон смягчился, когда она взяла отца за руку.

– Не думай, что я не размышляла об этом, – призналась она. – Но я решила не делать различий между черными, мулатами или квартеронами. Иначе моя миссия потеряла бы смысл.

– Ты всё еще веришь, что она имеет смысл?

– Послезавтра ты сам всё поймёшь.

– Ты действительно собираешься на эту ужасную церемонию? – удивился отец.

– Конечно. Более того, я прикажу, чтобы каждый был там.

– Боже милостивый! – вздохнул он. – Нам нужно её запретить, а не поощрять своим присутствием.

– А кто в этом виноват? Думаешь, они делают это по своей воле? Мы сами их к этому подтолкнули. Надо понять, насколько отчаянным должно быть положение этих матерей, чтобы дойти до такого…

На лицах этих матерей читалась настоящая безысходность.

Боль и отчаяние.

А на лицах детей – страх.

Точнее сказать, ужас.

Но что они могли сделать?

Прятаться вечно?

Укрыться в глубине джунглей каждый раз, как появлялись воины Мулая-Али?

Даже это уже стало бесполезным, потому что те приводили собак, способных взять любой след в густой сельве.

Как только ребенку исполнялось двенадцать лет, его мать начинала жить в постоянной тревоге, ожидая, что торговцы людьми появятся среди ночи и заберут его навсегда.

Прятать его было негде.

Ни у каких родственников невозможно было его спрятать.

Нигде он не был бы в безопасности, потому что Африка, вся Африка, была не чем иным, как огромным охотничьим угодьем для захвата мальчиков, пригодных для работы на плантациях.

Оставалось только одно решение: сделать так, чтобы они стали непригодными для работы с мачете в Америке.

Именно поэтому раз в год на берегу Рабов проводилась жестокая Церемония Калечения.

Именно поэтому раз в год большинство мальчиков, которые по возрасту или физическим данным находились под угрозой похищения, добровольно или насильно проходили через ужасный обряд, теряя правую руку под жестоким ударом топора.

Теперь за них никто не заплатит.

Если они больше не могли работать с мачете, ни один плантатор на Кубе, Ямайке или в Бразилии не заплатил бы за них.

А если плантаторы не готовы были вкладывать деньги, ни один капитан работорговцев не стал бы тратить драгоценное место на борту корабля на столь «бесполезный товар».

Именно поэтому Селеста Эредиа настояла, чтобы даже последний юнга присутствовал на этой жестокой церемонии.

– Я хочу, чтобы вы увидели, до какой степени отчаяния мы довели этих людей, и чтобы вы поняли, наконец, причины, заставляющие меня делать то, что я делаю, – сказала она слегка дрожащим голосом. – Я хочу, чтобы вы подумали о том, что бы вы чувствовали, если бы вам пришлось отрезать руку вашему ребенку, и чтобы вы научились ненавидеть работорговцев так же, как их ненавидят эти бедные матери.

Это были суровые люди: сутенеры, воры, пираты, а возможно, даже убийцы, но лишь немногие смогли сдержать ужас, видя, как детская рука падает на песок, или слыша вопли боли, когда окровавленный обрубок погружали в кипящее масло.

– Сукины дети!

– Да, сукины дети! – повторила девушка. – Самые ужасные из тех, что когда-либо существовали, и именно с ними мы боремся каждый день. – Она посмотрела на них прямо и вызывающе, и в ее глазах горели такой огонь и такая ярость, что у некоторых мужчин волосы на теле встали дыбом. – Вы все еще думаете, что я сумасшедшая? – спросила она. – Разве этот ужас не большая безумие?

Конечно, это было так, и большая часть команды «Дамы Серебра» поняла это. В те времена Церемония Калечения африканских детей без сомнения была одним из самых ужасающих зрелищ в истории человечества.

Позже – совсем скоро после этого – работорговцы ввели варварский обычай обезглавливать детей с отрубленной рукой и насаживать их головы на обрубки, ясно давая понять, что они не намерены терпеть такие «трюки», наносящие вред их «бизнесу». Это привело к тому, что со временем жестокие калечения утратили смысл.

Тем не менее, в старых легендах сердца джунглей на берегу Рабов по-прежнему живет память о тех темных временах, когда женщины были вынуждены защищать своих детей не от болезней или диких животных, а, прежде всего, от других людей, которые, вопреки всем законам природы, становились главным бичом их рода.

Так же сохранились ритуалы и воспоминания о таинственных женских обществах, таких как «Бунду» или «Сонде», которые возникли из необходимости защищать своих «детенышей», когда мужчины либо находились по ту сторону моря, либо были «врагами».

И, как это часто бывает, когда женщинам приходится убивать, появился культ яда. Мужчина действует жестоко, а женщина хитро. Когда африканки поняли, что не могут противостоять силе оружия, они прибегли к хитрости, нашли союзников и обратились к своей «старой подруге», змее, чтобы та дала им средство уничтожить тех, кто похищает их детей.

Поэтому этот регион до сих пор остается местом, где можно найти больше всего разновидностей ядов. Здесь делают яды, которые убивают в момент страсти, и те, что действуют месяцами, ослабляя жертву день за днем, пока она не превратится в кожу и кости.

В Уидахе, на берегу моря, примерно в двухстах милях от места, где в то время стояла на якоре «Дама Серебра», возвышается единственный на всем континенте храм, посвященный культу змей. Храм выдержал испытание временем, оставаясь немым свидетелем того, что йорубские женщины все еще готовы применить свои смертоносные искусства, если кто-то снова попытается отнять у них детей.

– Горе тому, кто забудет, что женщина, какой бы ни была ее раса, прежде всего мать! – уверенно заявила Селеста Эредиа в ночь после жестокой церемонии. – И горе тому, кто презрит ее силу! Теперь я более чем уверена, что можем рассчитывать на них в нашей борьбе с Мулаем-Али.

– Вы все еще намерены воплощать эту абсурдную идею – атаковать его на его территории? – спросил Арриго Буэнарриво.

– Более чем когда-либо, – ответила она. – Как только будем готовы, мы направим корабль к дельте Нигера.

Отец Барбас уже отправился на пироге, намереваясь исследовать каждый рукав реки, и, хотя венецианец продолжал скептически относиться к их шансам проникнуть в сердце континента, как только «Себастьян» стал готов к плаванию, Селеста Эредиа отдала приказ готовиться к отплытию.

– Мы возьмем с собой около сорока самых решительных женщин, – сказала она. – Они поднимутся на фрегат вместе с теми мужчинами, которым мы полностью доверяем. И когда мы достигнем дельты, в зависимости от того, что выяснит священник, мы будем действовать.

–А что будет, если во время пути нас ждёт неприятная встреча? – поинтересовался венецианец. – Мы окажемся с бесполезным кораблём и с другим, не приспособленным к бою.

– Будем молиться, – последовал с юмором ответ. Но тут же девушка добавила: – Впрочем, я не думаю, что французы успели добраться до Гореи, найти подкрепления и вернуться.

На следующее утро сама Селеста и восторженная Ядийядиара выбрали женщин, которые должны были отправиться с ними, и всем им дали ночь, чтобы попрощаться с семьями. Женщины были убеждены, что больше никогда не вернутся в родные места.

Они знали, что столкнутся с племенем, которое больше всего ненавидели и боялись, – ибо, – и сразятся с ними в далёких землях за пределами джунглей, которыми полностью владел свирепый Мулаи-Али, вплоть до самых границ пустыни.

Это была ночь барабанов.

Барабаны звучали по-разному, словно из каждого поселения и каждой хижины они посылали тёплое прощание тем, кто шёл навстречу верной смерти. Глядя на огромную луну, которая играла в прятки с облаками, чтобы вдруг сиять ярче прежнего, Селеста в сотый раз задавалась вопросом, правильно ли она поступает, вовлекая невинные души в столь рискованное приключение.

«Возможно, я грешу гордостью, – думала она. – Возможно, это задача, превышающая мои силы, и я не смогла трезво оценить свои возможности».

Что же на самом деле ждало её на берегах Нигера?

Кто такой этот Мулаи-Али, сколько у него воинов, ружей и пушек, и насколько хорошо его шпионы осведомлены о её планах?

Часто она задавалась вопросом, не была ли её полная уверенность в том, что она сможет использовать богатство, оставленное братом, для такого предприятия, серьёзной ошибкой, о которой ей вскоре придётся пожалеть. Ведь её люди, за исключением нескольких, были простыми моряками, и никто не мог поручиться, готовы ли они рисковать жизнью на суше.

В конце концов, что им были за дело до рабов…?

День за днём и ночь за ночью её терзали сомнения. Но в моменты, когда она была особенно растеряна, она отчаянно цеплялась за мысль: если доказать, что один единственный корабль, укомплектованный решительными людьми, может остановить самую гнусную из человеческих деятельностей, то, возможно, другие, кого также отвращала бы эта мерзкая торговля, решатся вмешаться.

«Это невозможно! – снова и снова повторяла она себе. – Невозможно, чтобы весь человеческий род был свидетелем и соучастником столь чудовищной несправедливости. Где-то должны быть сострадательные люди, которые, как и я, ненавидят эту дикость».

Но как их найти? Прошло уже почти полтора столетия с тех пор, как корабли с рабами пересекали океаны с их ужасным грузом, и до сих пор никто не поднял даже палец, чтобы остановить это.

Полтора столетия!

Миллионы жертв перенесли столь ужасное обращение, и не находилось ни одного праведного человека, готового отреагировать!

Почему?

Почему только брат Педро Мария Клавер, брат Ансельмо де Авила, отец Барбас и редкие одиночки поднимали голос в пустыне среди бесчувственных сердец?

Действительно ли чернокожие так отличались?

Она вспоминала долгие беседы с Ядийядиарой в тени раскидистого мангового дерева и спрашивала себя, чем могли отличаться чувства стойкой йорубы от чувств женщин, которых она знала на Ямайке или Маргарите, или даже от женщин Европы. Ведь в конце концов, Ядийядиара любила своих детей так же, тосковала по своему мужу, как любая другая, и молилась своим богам с такой же верой, как и благочестивые женщины в соборе Асунсьон.

Где же тогда была разница?

Только в цвете кожи.

Разве цвет кожи так важен?

Когда же драгоценность стала менее ценной из-за того, кто её носит? Если душа Ядийядиары была столь же прекрасной, как её собственная, почему дети Ядийядиары должны были стоить меньше?

Она снова услышала барабаны и, не понимая их слов, знала, что они хотят сказать, потому что их звучание напоминало плач ребёнка, который родился в этот мир с предчувствием того, что однажды его увезут за море и забьют до смерти.

Барабаны Африки стонали, и Селеста слушала их в тишине, пока с первыми лучами рассвета они вдруг не замолкли.

И наступившая тишина предвещала смерть. Тишина, способная сказать больше, чем любые слова.

Самое проникновенное прощание.

Полчаса спустя зазвонил колокол.

Раздался свисток.

– Поднять паруса! Отходим!

Моряки ловко взбирались по канатам, развязывая паруса, готовя корабли к отплытию.

Йорубские женщины поднялись на борт фрегата, фелюки заняли свои места, и два корабля начали медленно двигаться вперёд, к далёким и загадочным устьям Великого Нигера.

Когда галеон вышел в открытое море, всегда настороже, а «Себастьян» держался поближе к берегу, готовый искать убежище в тихой бухте при малейшем признаке опасности, они продвигались вперед с лучшими наблюдателями на марсе, глядя на запад в течение трех дней и трех длинных ночей. Наконец, узкая и изящная пирога всегда энтузиастичного падре Барбаса вышла им навстречу.

–Есть путь! – закричал он, не успев даже ступить на палубу. – Есть путь!

–Вы уверены? – тут же спросил недоверчивый Буэнарриво. – Какова глубина?

–В среднем восемь метров, – ответил бывший иезуит, широко улыбаясь. – Самая большая проблема будет не в глубине, а в ширине.

–Что вы хотите этим сказать?

–Что ветви некоторых деревьев будут залезать нам в уши, – весело заметил вновь прибывший.

–Вы что, с ума сошли?

–Совсем нет! – возразил другой. – Я сошел с ума много лет назад. – Он взобрался на борт и дружески хлопнул собеседника по плечу, пытаясь внушить ему уверенность. – Не беспокойтесь, – попросил он. – Если мы снимем реи, то сможем пройти.

–И как вы предполагаете управлять судном без реи? – спросил венецианец, который все еще отказывался верить в услышанное.

–Управлять не придется! – был быстрый ответ. – Пока мы пересекаем дельту, будем грести.

–Сколько миль?

–Около пятидесяти.

–Да поможет нам Бог! По крайней мере, на этот раз венецианец был совершенно прав в своих сетованиях, и чуть не заплакал, когда на следующий день увидел грязный рукав реки, через который баск собирался провести суда.

–Это невозможно! – хрипло всхлипнул он. – Не может быть, чтобы этот безумец хотел заставить меня идти туда! Скажите «нет», сеньора!

Селесте Эредия поняла, что это снова очень сложное решение, ведь, как справедливо и шутливо выразился бывший иезуит, «ветви некоторых деревьев залезут им в уши», и никто не мог гарантировать, что какая-нибудь из этих веток или мощный корень не окажется способным пробить корпус.

Она потратила почти час на тщательное изучение проблемы, прежде чем решилась заговорить.

–Фрегат пойдет первым, прокладывая путь, – сказала она. – Если он будет потерян, значит, так тому и быть. Галеон же двинется вперед только тогда, когда мы будем абсолютно уверены в его безопасности.

–Меня это не устраивает! – тут же запротестовал венецианец, и совершенно обоснованно. – «Дама из серебра» гораздо глубже сидит в воде и шире.

–Мы разгрузим его балласт и часть груза перенесем на «Себастьян», – ответила она. – Это спокойная река, и если мы не поднимем паруса, балласт нам не нужен… Я права?

–Конечно! – нехотя согласился Буэнарриво. – В спокойной воде и без парусов мы можем поднять ватерлинию настолько, насколько захотим. Будем качаться, как проклятые, но, думаю, не перевернемся.

–Ну, за дело!

Мужчины, находясь борт о борт, изо всех сил потели под легким дождем, который не приносил облегчения, перенося большую часть груза с галеона в уже переполненные трюмы фрегата.

С галеоном, ушедшим в открытое море и всегда настороже, и «Себастьяном», державшимся поближе к берегу, готовым искать убежище в тихой бухте при малейшем признаке опасности, они продвигались вперед. На марсе находились лучшие наблюдатели, глядя на запад на протяжении трех дней и трех долгих ночей. Наконец, узкая и изящная пирога всегда воодушевленного падре Барбаса вышла им навстречу.

– Есть путь! – закричал он, не успев ступить на палубу. – Есть путь!

– Вы уверены? – сразу же спросил недоверчивый Буэнарриво. – Какова глубина?

– В среднем восемь метров, – ответил бывший иезуит, широко улыбнувшись. – Самая большая проблема будет не в глубине, а в ширине.

– Что вы хотите этим сказать?

– Что ветви некоторых деревьев будут лезть нам в уши, – весело заметил вновь прибывший.

– Вы что, с ума сошли?

– Совсем нет! – возразил другой. – Я с ума сошел много лет назад. – Он поднялся на борт и дружески хлопнул собеседника по плечу, пытаясь внушить ему уверенность. – Не беспокойтесь, – сказал он. – Если мы снимем реи, то сможем пройти.

– И как вы предполагаете управлять кораблем без реи? – спросил венецианец, все еще отказываясь верить услышанному.

– Управлять не придется! – последовал быстрый ответ. – Пока мы пересекаем дельту, будем грести.

– Сколько миль?

– Около пятидесяти.

– Да поможет нам Бог! – В этот раз венецианец был совершенно прав в своих сетованиях, и чуть не заплакал, когда на следующий день увидел грязный рукав реки, через который баск собирался провести суда.

– Это невозможно! – хрипло простонал он. – Не может быть, чтобы этот безумец хотел заставить меня войти туда! Скажите «нет», сеньора!

Селесте Эредия поняла, что это снова было очень сложное решение, потому что, как верно и в шутку выразился бывший иезуит, «ветви некоторых деревьев будут лезть в уши», и никто не мог гарантировать, что одна из этих веток или массивный корень не окажется способным пробить корпус.

Она потратила почти час на тщательное изучение проблемы, прежде чем решилась заговорить.

– Фрегат пойдет первым, прокладывая путь, – сказала она. – Если он погибнет, значит, так тому и быть. А галеон двинется вперед только тогда, когда мы будем абсолютно уверены, что опасности нет.

– Меня это не устраивает! – тут же возразил венецианец, и вполне обоснованно. – «Дама из серебра» гораздо глубже сидит в воде и шире.

– Мы разгрузим балласт и перенесем часть груза на «Себастьян», – ответила она. – Это спокойная река, и если мы не поднимем паруса, балласт нам не нужен… Я права?

– Конечно! – нехотя согласился Буэнарриво. – В спокойной воде и без парусов мы можем поднять ватерлинию настолько, насколько захотим. Будем качаться, как проклятые, но думаю, не перевернемся.

– Ну, за дело! – приказала она.

Мужчины, стоя борт о борт, изо всех сил потели под легким дождем, который не приносил облегчения, перенося большую часть груза с галеона в уже переполненные трюмы фрегата. Одновременно они сбрасывали в воду камни, составлявшие тяжелый балласт «Дамы из серебра». Это вынудило их заново укладывать бочки с водой из глубокого трюма, так как массивные бочки обычно размещались на адаптированных камнях, чтобы не перекатываться в бурю или шторм.

Отделенная от моря широкой песчаной полосой, покрытой густыми манграми, которые удивительным образом простирались на километры вглубь суши, широкая лагуна с мутной водой, в которой они нашли убежище, представляла собой надежное укрытие, скрытое от глаз любых случайных прохожих. Им нужно было только выставить наблюдателя на марсе галеона, который едва возвышался над кронами стройных пальм на пляже.

Час за часом «Дама из серебра» казалась медленно выныривающей из воды, открывая широкую полосу, покрытую водорослями, пока отметка на носу не показала, что самая нижняя точка киля находилась всего в шести метрах от поверхности.

– Достаточно! И не наклоняйтесь все на один борт, иначе перевернемся! – предупредил раздраженный Буэнарриво. – Снимайте реи!

Эта задача оказалась такой же трудной и сложной, что когда-то гордое судно превратилось в неуклюжий и жалкий скелет: без реи, без парусов, почти без ванты, с неустойчивым равновесием и сложностью в управлении. Любая небольшая волна в открытом море могла бы поставить его в серьезное затруднение.

Напротив, фрегат теперь выглядел приземистым, тяжелым и медленным, что вынудило венецианца выдать длинный поток проклятий на причудливом диалекте, который никто не мог понять, но большинство догадались о его смысле.

– Это преступление! – воскликнул он наконец. – То, что сделали с этими бедными кораблями, – это преступление, за которое не расплатишься даже жизнью!

Ночь он провел без сна, бродя по палубе как потерянная душа и постоянно выглядывая за борт, словно проверяя линию ватерлинии своего любимого судна. Когда за кронами деревьев забрезжил рассвет, он схватился за колокол и с яростью затряс его.

– Все наверх! Люди к веслам!

Раздался свист, и, едва успев проглотить тарелку каши и пару сухарей, гребцы спрыгнули в шлюпки, закрепили толстые канаты на носу «Себастьяна», и старый «саломадор» – моряк из Мальты, способный импровизировать песни на восьми языках, – начал бренчать на расстроенной мандолине и громко завывать.

– Люди к веслам!

– Люди к веслам! – тут же подхватили тридцать голосов.

– Моряки из пресной воды!

– Моряки из пресной воды!

– Капитан злится!

Началось движение.

– Капитан злится!

– А красавица смеется!

Канаты натянулись.

– А красавица смеется!

– Кто здесь главный?

Фрегат начал медленно двигаться вперед.

– Кто здесь главный?

– Ни толстый, ни худой!

– Ни толстый, ни худой!

– Ни высокий, ни низкий!

– Ни высокий, ни низкий!

– Кто главный, черт побери…?

Тридцать голосов весело закричали этот вопрос, гребя в унисон под звуки песни.

–Кто здесь главный, черт возьми?

—Та, у кого нет колокола!

—Та, у кого нет колокола!

Злорадная «саломá», морская песня-насмешка, продолжалась часами, поскольку древний морской обычай предусматривал, что во время особо тяжелой работы, требующей совместных усилий, певчий мог подбадривать команду, как ему вздумается. Никто не мог не заметить, что откровенная критика начальства и дерзкие насмешки над корабельными обычаями заметно поднимали боевой дух.

Буксировать тяжелое судно вверх по реке под палящим зноем, даже при слабом течении, было, мягко говоря, непростой задачей. Поэтому ни капитан, ни, тем более, Селесте Эредия не имели права обижаться на то, что стали мишенью для колких шуток мальтийца.

Тем временем йорубские женщины сразу после того, как корабль встал на якорь в тихой бухте, высадились на берег и стремительно разбежались по густым джунглям. Глядя на их ловкость и бесшумность, с которыми они прокладывали путь через чащу, экипаж сразу пришел к выводу, что союзницы были выбраны более чем удачно.

Возглавляемая восторженной Ядиядьярой, пестрая команда начала медленно продвигаться через опасные болота. Во главе шли верные и молчаливые воины отца Барбаса, которые, судя по всему, заранее изучили большую часть извилистых проток, ручьев и притоков огромной реки Нигер. В этой зловонной топи искали убежища те, кто предпочел умереть в болотах, но не попасть в руки работорговцев.

Выбранное отцом Барбасом русло реки было настолько покрыто кувшинками, что вода казалась твердой поверхностью. Местность выглядела безлюдной, но капитан Буэнарриво никому не доверял. Он приказал зарядить пушки картечью и держать оружие наготове. Однако чем дальше они углублялись в чащу, тем бледнее становилось его лицо. Капитан не мог избавиться от мысли, что их в любой момент могут атаковать «голые дикари».

Борта «Дамы из серебра» так близко касались берегов, что ветви деревьев ссыпали на палубу яйца и птенцов. Когда же два дерзких и шумных обезьяна с огромными хвостами забрались на снасти галеона, капитан был близок к обмороку.

– Вон! Прочь! – визжал он в истерике. – Убирайтесь, проклятые!

Неудивительно, что строгий капитан венецианского флота терял самообладание, видя, как его корабль наводнили макаки. Его раздражение только росло, поскольку команда хохотала, наблюдая, как обезьяны угрожающе скалят зубы, корчат ему рожи или делают забавные гримасы.

Для большинства моряков это путешествие по реке было новым и захватывающим опытом. Джунгли, густые и непроходимые, казались сплошной стеной из стволов, лиан и листьев, готовой в любой момент сомкнуться и поглотить корабль.

Миллионы птиц, потревоженные странными гостями, поднимались в воздух, раскрашивая небо криками и красками, словно возмущенные тем, что кто-то посмел нарушить покой их нетронутого мира.

– Кто им позволил ломать ветви деревьев, сбрасывая в воду гнезда, созданные с таким трудом? – словно спрашивала природа.

Раздался вопль.

Гигантский и молчаливый баскский плотник впервые за много лет снял свою грязную соломенную шляпу, бросился бежать и в конце концов прыгнул на люк в носовой части корабля, балансируя там с комичным видом.

– Mon Dieu! Mon Dieu! – кричал он. – Змея!

Черная змея длиной более метра упала ему прямо на шляпу и теперь извивалась среди парусов и канатов, пытаясь спрятаться под лафетом пушки.

Все в панике бросились врассыпную, и только через десять минут смельчак боцман собрал небольшую группу добровольцев. Вооружившись абордажными крюками, они решились выгнать незваного гостя из укрытия.

– Она ядовитая? – спросила Селесте, наблюдая за происходящим с кормового мостика.

– Да кто же знает, сеньора? – пожал плечами Сильвино Пейше, участник операции. – Мне кажется, что в этих проклятых джунглях все змеи ядовитые.

С большими усилиями и множеством проклятий змею наконец выбросили в воду. Она уплыла, извиваясь между кувшинками к берегу.

– У меня такое чувство, что это приключение будет гораздо веселее, чем я представлял, – ехидно заметил Санчо Менданья.

– «Веселее»?! – возмутился Арриго Буэнарриво. – Не вижу ничего веселого в том, что нас атакуют обезьяны и змеи. Это, между прочим, боевой корабль, а не Ноев ковчег!

–Дорогой капитан! – раздался ответ. – Если мы потеряем чувство юмора, нам крышка… Разве вас не восхищает мысль о том, что мы прокладываем новый путь к самому сердцу Африки?

– Пока нам не проложат путь к затоплению… – пробормотал венецианец. – Никто мне не говорил ни о обезьянах, ни о змеях.

– Не хочу даже представлять, какое у вас будет лицо, когда появится первая горилла, – заметил другой.

– А что такое горилла?

– Обезьяна почти два метра ростом.

– Вы шутите?

– Нисколько! – последовал ответ. – Спросите у священника. Именно он утверждает, что их здесь так же много, как акул в море.

Маленький человек недоуменно покачал головой, утратил остатки самообладания и, наконец, обернулся к Селесте, угрожающе указывая на нее пальцем.

– Предупреждаю: если на корабль свалится обезьяна двухметрового роста, я возвращаюсь домой, – заявил он.

– То же самое и я! – немедленно ответила Селеста, чем невольно вызвала улыбку у собеседника. – Но не стоит беспокоиться, – добавила она. – Насколько я знаю, гориллы забираются на деревья только для сна.

– И во сколько они спят?

– Ночью, полагаю.

– Будем на это надеяться!

Экспедиция продолжала продвигаться метр за метром с бесконечной осторожностью, прокладывая путь сквозь ветви и водные растения, пока после полудня фрегат не остановился. Второй офицер, командовавший гребцами, вернулся на галеон.

– Я приказал бросить якорь в широком, открытом изгибе реки, – сказал он. – Мне кажется, это подходящее место для ночлега.

– Согласен, – коротко кивнул венецианец. – Чем дальше от деревьев, тем лучше.

– Так я и думал, – уточнил другой. – Хотя есть кое-что, что вам стоит увидеть, прежде чем принимать решение.

– И что же это?

– Лучше я не буду говорить!

С замиранием ждали, пока "Дама из серебра" не повернула и не встала позади фрегата. Лишь тогда они смогли отчетливо разглядеть песчаную отмель на самом открытом участке изгиба реки. Она была буквально усыпана двумя десятками гигантских крокодилов, некоторые из которых достигали четырех метров в длину.

– Вот это монстры! – ошеломленно воскликнул Санчо Менданья.

Венецианец не сразу пришел в себя.

– Нам что, придется ночевать в компании этих тварей? – спросил он.

– Думаю, если только они не умеют карабкаться по веревочной лестнице, мы в безопасности, – заметила Селеста.

– А кто это гарантирует?

Гаспар Ройтер, который присоединился к группе и с тем же изумлением наблюдал за впечатляющим зрелищем, недоверчиво покачал головой.

– Никогда не видел ничего подобного, – пробормотал он. – Но если бы все наши враги были такого размера!

– Что вы имеете в виду? – спросил Санчо Менданья.

– У меня начинает складываться впечатление, что в этих болотах опасность исходит не от горилл или гигантских аллигаторов, а от лихорадки и миазмов, которые в долгосрочной перспективе наносят больше вреда, чем все дикие звери джунглей.

– Тем не менее, – вставил отец Барбас, – я давно пришел к выводу, что тот, кто смог выжить в климате Ямайки, не должен бояться африканского климата. Здесь умирают как мухи европейские белые, а не американские.

– А в чем разница? – спросила Селеста.

– В привычке, полагаю, – уточнил наваррец. – И я имею в виду не одежду, а то, как едят, пьют и, главное, как переносят укусы комаров. Африканские комары, даже местные болотные, просто любители по сравнению с ямайскими, о которых сам Христофор Колумб утверждал, что они – самый жестокий враг, с каким он когда-либо сталкивался.

Возможно, местные комары и правда были "простыми любителями", как утверждал отец Барбас. Но очевидно было одно: они являлись настоящим легионом, который объявился сразу, как только солнце начало скрываться за кронами деревьев.

Тем не менее, это был волшебный момент. Джунгли словно взорвались жизнью: тысячи птиц всех форм и цветов заполнили небо, а за ними огромные летучие мыши, висевшие вниз головой на верхушках деревьев, устремились в воздух за насекомыми.

Позже ночная оркестровая симфония зазвучала с криками, зовами, карканьем и ревом, создавая впечатление, что днем джунгли дремали, а с наступлением ночи все ее существа оживали.

Крокодилы лениво скользнули в неподвижные воды, крупные рыбы выпрыгивали, ловя стрекоз, а с наступлением полной темноты на берегу появился пятнистый леопард, замер, словно раздумывая, как реагировать на вторжение.

Час спустя огни кораблей отражались в глазах крокодилов, что выглядело призрачно, как будто два океанских судна оказались в сердце неизведанного болота.

Лежа на огромной эбонитовой кровати под защитой плотной сетки от комаров, Селеста Гередия долго не могла уснуть, прислушиваясь к голосам джунглей, снова и снова задавая себе один и тот же вопрос.

– Что я здесь делаю? – тихо прошептала она.

И, как всегда, ответа не последовало.

IX

Жан-Клод Баррьер, которого уже много лет никто не осмеливался так называть, был в ярости.

И когда Мулай-Али приходил в ярость, тысячи мужчин, женщин и детей содрогались от страха.

И самое худшее заключалось в том, что на этот раз его жестокий и грозный гнев был полностью оправдан.

Он управлял империей, но эта империя держалась на активной торговле: его люди добывали рабов в самом сердце Африки и доставляли их на побережье, где жадные капитаны работорговых судов устраивали драки за столь ценную «товарную единицу», порой платя за неё в сто раз больше её первоначальной стоимости.

На эти деньги он содержал свою армию и платил местным царёкам, которые развязывали войны, поставляя ему человеческий «товар», а также увеличивал число своих наложниц и размеры своей великолепной цитадели, которая со временем могла стать самым значительным человеческим поселением на правом берегу Нигера.

Но теперь, на некогда оживлённом побережье, не стояло кораблей, ожидающих рабов, никто не платил за них, и, поскольку вернуть их в их далёкие места «происхождения» он не мог, ему приходилось кормить их день за днём, и никто не мог гарантировать, когда снова появятся долгожданные покупатели в спокойных заливах.

А молодой и сильный раб ел много.

А если его плохо кормить, он быстро переставал быть сильным.

А если он уже не был сильным, завтра за него никто не заплатил бы и гинеи. А золотая гинея была монетой, которую чеканили англичане для оплаты раба из Гвинеи.

Содержать в течение нескольких месяцев более двух тысяч молодых людей в ожидании, что, возможно, когда-нибудь вернутся работорговцы, было очевидно разорительным делом, а Жан-Клод Баррьер не привык к убыточным предприятиям.

От своего отца, невысокого, хитрого и жестокого Гастона Баррьера, он с ранних лет усвоил, что в сложном бизнесе работорговли единственное действительное правило – это стремиться заработать как можно больше денег, даже если для этого придётся переступить через труп собственной матери.

Мулай-Али никогда не знал свою мать, но всегда подозревал, что его отец, Гастон Баррьер, продал её, как обычную рабыню, как только она ему наскучила.

Правда, Гастон Баррьер продал всех своих любовниц и даже большую часть своих детей.

Их у него было слишком много!

Гастон Баррьер прибыл весной 1642 года в массивный и величественный дом Каса-Мар как всесильный администратор Марсельской Компании Западной Африки, и с того самого момента, как он сошёл на берег по скользким каменным ступеням, решил, что его оттуда вынесут только мёртвым.

В то время Каса-Мар всё ещё была современной и впечатляющей постройкой; настоящим средневековым замком, возвышавшимся над волнами, которые яростно били в его тыл, и над спокойными водами огромного залива, раскинувшегося перед ним, ведь она была возведена на гордом, одиноком островке, который, словно природный дозорный, господствовал над столь желанной Невольничьей Береговой линией.

Похожие форты были построены французами, голландцами, англичанами и португальцами вдоль всего африканского побережья, от границ пустыни до густых джунглей Анголы, но ни один из них не предлагал таких удобств для работорговли, как Каса-Мар, и ни у одного не было столь удачного расположения.

С толстыми и гладкими стенами высотой более тридцати метров, усеянными бойницами, из которых выглядывали угрожающие жерла более полусотни крупнокалиберных пушек, ни одна эскадра, ни даже армия самоубийц не смогли бы поставить ногу на неприступную крепость, так что Каса-Мар была сама по себе крошечным королевством.

Хитрый и амбициозный Гастон Баррьер сразу это понял и всего за год разорвал связи с материнской компанией, «короновав» себя единственным и неоспоримым монархом скалы: тех, кто был готов поддержать его, он подкупал, а тех, кто делал малейший намёк на сопротивление, сбрасывал со стен, развлекаясь зрелищем, как их разрывали акулы.

В конце концов он отправил эмиссаров к местным царёкам и арабским торговцам из глубин континента, сообщив, что готов платить вдвое больше за рабов, чем раньше, и дополнительно предлагать щедрую сумму за каждую красивую девственницу в партии.

В последующие годы тысячи молодых рабов прошли через «склады» грандиозной фактории, а сотни юных девушек – через гигантскую кровать корсиканца и его благодарных «подданных».

Это были славные времена. Корабли прибывали из Европы, гружённые вином, ромом, мебелью, серебряной посудой, золотыми гинеями, роскошными платьями и всем, что только мог пожелать человек, чтобы отправиться обратно с трюмами, полными первоклассного «чёрного дерева», после пары недель секса, смеха и веселья в роскошных залах на вид суровой крепости, внутренности которой напоминали скорее безумный бордель.

В этой прогнившей атмосфере вырос тот, кто со временем стал всемогущим Королём Нигера – в мире, где царили пьяные мужчины, обнажённые женщины и пары, совокуплявшиеся где попало; в мире упадка, коррупции и коллективного безумия, где действовали только два правила: всегда должно быть десять человек на страже на неприступной крыше, и никогда нельзя допускать, чтобы запасы пресной воды опускались ниже определённого уровня.

В этом последнем вопросе старый Гастон Баррьер был строго непреклонен, и единственный вход в огромный резервуар, вырубленный в скале, занимавший всю нижнюю часть крепости, находился в центре его спальни, и никому при любых обстоятельствах не позволялось туда попасть.

Крыши всегда должны были быть подметены, а водосточные желоба – чистыми, чтобы дождевая вода свободно стекала в резервуар, и если к началу засушливого сезона он не был переполнен, «чёрные» из дома отправлялись за водой к прибрежным рекам, ведь единственное, чего страшился корсиканец, – это того, что однажды может не хватить его обожаемой дождевой воды.

–В Африке смерть скрывается в воде, – повторял он снова и снова с одержимостью. – Смерть скрывается в воде, но эта вода меня никогда не убьёт.

Вдали от побережья с его комарами, в месте с относительно приятным климатом благодаря мягкому морскому бризу и продуманной конструкции: толстые стены и узкие бойницы, позволяющие воздуху свободно циркулировать, жизнь в Каса-Мар ничем не напоминала жизнь на континенте. Поэтому решительный корсиканец был более чем готов сделать всё, чтобы его владение оставалось, как и было, островом, отдалённым от мира.

И в самые жаркие часы самых знойных дней, когда даже слабейший ветерок не освежал внутренние помещения его огромного «дворца», он запирался в своей спальне, поднимал квадратный люк с массивным замком, ведущий к цистерне, сбрасывал туда верёвочную лестницу и погружался до шеи в прохладную, чистую пресную воду. Он любил оставаться в ней, пока кончики пальцев не начинали морщиться.

– Вот это жизнь! – проборматывал он, задремав, с затылком, опёртым на лестницу. – Вот это жизнь!

Ему особенно нравилось это купание, так как на дне этой цистерны он хранил тысячи золотых гиней, накопленных за долгие годы торговли людьми.

Плавать над своим золотом доставляло ему извращённое удовольствие. Ещё больше его восхищало спускать фонарь к поверхности воды, чтобы золотое свечение огромного количества монет, разбросанных по дну, отражалось и многократно усиливалось на чёрных каменных стенах.

Засыпал он затем, окружённый своими самыми ценными богатствами – водой и золотом, будучи уверен, что, пока он владеет ими, никакое зло ему не угрожает.

Его сын Жан-Клод – один из многих, рождённых от множества женщин, – однажды достиг возраста подростка. Он прекрасно понимал, что никто не имеет значения для его жадного отца, а сам он – всего лишь один из бесчисленных оборванцев, болтающихся по дворам и террасам в ожидании, когда в одном из пьяных угаров его отец продаст его одному из капитанов работорговых судов, с которыми тот часто устраивал шумные гулянки.

Он видел, как многие из его сводных братьев отправлялись в долгий путь без возврата, а сестёр, ставших «слишком использованными», дарили морякам или бросали на произвол судьбы на берегу. Поэтому он никогда не строил иллюзий о своём будущем, даже несмотря на то, что Гастон Баррьер не раз называл его своим «любимым сыном», поскольку его кожа была чуть светлее, чем у остальных.

Однажды грязный мальчишка осмелился спросить, где его мать. Смущённый корсиканец посмотрел на него так, как если бы перед ним заговорила обезьяна.

– Как, чёрт возьми, я должен это знать? – огрызнулся он. – Она всего лишь негритянка.

Мулат или чёрный – разницы не существовало. А если и существовала, то для хозяев Каса-Мар, все из которых были белыми, она не имела значения. Большинство из них были французами, даже самый жалкий из них верил, что прямые волосы и светлая кожа делают его полубогом в этом забытом уголке континента, населённого «вонючими варварами».

Понимая, что его будущее связано с трюмом работоргового судна, в один особенно жаркий день после бурной ночи, наполненной ромом и женщинами, Жан-Клод Баррьер дождался, пока отец проводит грубого капитана, с которым он пил, и прокрался в огромную спальню, спрятавшись в сундуке с роскошной одеждой, предназначенной для пышных церемоний.

Он терпеливо ждал, пока измотанный старик вернётся, как обычно заперев за собой тяжёлую дверь из кедра, и задержал дыхание, пока не услышал характерный плеск воды.

Тогда он, крадучись, выбрался из укрытия, ползком добрался до цистерны и заглянул вниз. Там был ненавистный старик, плававший на спине с закрытыми глазами, наслаждаясь своим золотом и «водой», позволяя парам алкоголя понемногу покидать его голову.

Без лишнего шума будущий Король Нигера достал из-за пояса острый мачете и медленно перерезал оба конца верёвочной лестницы.

Когда лестница рухнула, Гастон Баррьер поднял голову, внезапно протрезвев.

– Что происходит? – спросил он встревоженно. Увидев, как сын смотрит на него сверху, он добавил с раздражением: – Что ты тут делаешь?

– Предотвращаю, чтобы ты меня продал, – последовал ответ.

– Кто сказал, что я собираюсь тебя продать? – удивился старик.

– Никто, – признался сын. – Но тебе и не нужно это говорить: ты всегда распоряжался людьми, как тебе вздумается. – Он хитро подмигнул, захлопывая люк. – Но это закончилось.

– Что ты собираешься сделать?

– Оставить тебя там, пока ты не утонешь, хотя, по твоим словам, вода – это жизнь.

– Ты способен убить собственного отца? – притворно ужаснулся Гастон Баррьер, отчаянно пытаясь выйти из сложной ситуации.

– Конечно! – честно ответил Жан-Клод. – И я клянусь, что больше никогда никого не убью с таким удовольствием.

– Увидимся в аду! – Ты можешь быть уверен.

Закрыв люк, он запер его на замок и спрятал ключ в вазе. Затем, не торопясь, он подошёл к массивному столу из красного дерева, открыл маленький ящик и достал две красивые пистолеты с перламутровыми рукоятками, которые тиран любил показывать, чтобы демонстрировать свою власть.

С оружием в руках он направился к комнате, где храпел второй по рангу в Каса-Мар, похотливый турок с лицом журавля, положил подушку ему на лицо и выстрелил в упор.

На узком коридоре он встретил толстого и скользкого датчанина, которому безмолвно вспорол живот мачете, а затем убил двух греков, перерезав им глотки сзади.

Затем он тихо поднялся по крутой каменной лестнице, чтобы запереть изнутри тяжёлую железную дверь, ведущую на крышу. Наконец, он собрал дюжину своих сводных братьев и отвёл их в оружейную, раздав каждому по ружью.

–Теперь мы хозяева, – сказал он. – Уничтожьте белых!

Никто из них не остался в живых, хотя последние десять часовых на крыше держались до третьего дня, пока жажда не вынудила их прыгнуть в пустоту в абсурдной попытке доплыть до далекого берега.

Усталость и акулы быстро с ними разобрались.

Так закончилась тирания Короля Каса-Мар, и началась тирания его сына, будущего Короля Нигера, поскольку уничтожение своих хозяев вовсе не означало, что братья Баррьер намерены положить конец прибыльной торговле рабами.

Для них, несмотря на то, что они были мулатами и по цвету кожи почти не отличались от своих соседей с побережья, «негры» оставались ценным товаром, за который белые капитаны были готовы платить, не обращая внимания на цвет кожи продавцов. Поэтому Каса-Мар продолжал оставаться важным центром обмена, как и при жизни их ненавистного отца.

Единственное, что изменилось, – это форма оплаты «за драгоценную человеческую плоть». Жан-Клод Баррьер больше не требовал изысканных вин, роскошных платьев, серебряной посуды или тяжелой мебели, а только золотые монеты или самые лучшие и современные оружия, доступные на рынке.

К семнадцати годам он еще ни разу не ступал на твердую землю и не видел вблизи деревьев, но усердно готовился к дню, когда решится покорить целый континент.

Он был амбициозным и умным мальчиком.

Настолько амбициозным и умным, что быстро понял: работорговля находится в руках белых капитанов и арабских торговцев. И поскольку было очевидно, что он никогда не сможет стать белым капитаном, но большое количество чернокожих фульбе, обратившихся в ислам, считались равными арабским торговцам, он решил, что настало время провозгласить себя ревностным последователем Аллаха.

Так он за одну ночь стал требовать, чтобы его называли Мулай-Али, слугой Великого, Единого и Милостивого Аллаха, и бичом неверных.

В своей страстной конверсии он увлек за собой большинство своих сводных братьев, приспешников, жен и наложниц. Одним из первых его решений, когда он пришел к власти, было выбросить вино своего отца в море, но не его любовниц.

Вскоре он пригласил из далекого Ибадана известного святого, которого осыпал богатствами в обмен на мудрость, а затем заплатил золота вес шотландскому полковнику, чтобы тот обучал военному делу «добровольцев», вынужденных тренироваться в тесных пределах зубчатой крыши.

Шотландец, разжалованный в тот же день, когда выяснилось, что ему больше нравились солдаты, чем армия, прибыл в Африку, привлеченный «ароматом молодой плоти» и «аппетитных черных ягнят», ожидающих, чтобы их «съели». Он сразу же увидел для себя идеальную возможность получить доступ ко всем «ягнятам», которые ему могли понадобиться.

Высокий, крупный, почти огромный и, по сути, смешной в своей клетчатой юбке, белоснежной блузке и гигантском фиолетовом тюрбане, который он завязывал пышным бантом в стиле йорубских матрон, бывший полковник Иэн Маклейн мгновенно стал первой «мадрасой» белого человека, из тех, что через века захватят Африку. Однако он сразу показал, что прекрасно знает свое дело, и когда вставал на ноги, показывая впечатляющий рост, вместо того чтобы «передвигаться» на четвереньках, он выглядел настоящим мужчиной.

Его плеть из хвоста ската, огромные руки и блестящие пистолеты на поясе, из которых он стрелял с дьявольской точностью, за считанные дни установили жесткую дисциплину среди «солдат», которых Мулай-Али обычно «вербовал» из рабов. Для последних выбор между клеймением на груди и отправкой в неизвестный мир, из которого никто никогда не возвращался, или клеймом на предплечье и принадлежностью к элите будущей хорошо вооруженной и обеспеченной экспедиционной силы был очевиден.

Одновременно хитрый мулат собирал всю возможную информацию о том, что найдет «на суше», допрашивая безжалостно рабов и хитроумно выведывая у арабских торговцев. Через два года после страшной смерти Гастона Баррьера его сын был готов покинуть наконец голую скалу, на которой до этого проходила его сложная жизнь.

Он зафрахтовал полдюжины работорговых судов, которые прибыли за товарами, и потребовал высадить его на открытых пляжах Котону, откуда он, подобно ястребу, обрушился на ничего не подозревавшую деревню Ганвье. Ее могущественный король Куджами-Савани даже не мог представить, что тысяча великолепно вооруженных людей внезапно нападет на город, считавшийся самым безопасным на континенте.

Ганвье, расположенный на сваях посреди озера, окруженного высокими камышами, был настоящим лабиринтом каналов и закоулков, что делало его практически недоступным для врагов. Однако флотилия длинных пирог, управляемых двадцатью рабами, которых Куджами-Савани когда-то продал торговцу хауса, скрытно преодолела сложные пути лагуны и оказалась перед городом, когда почти все его жители спали под палящим полуденным солнцем.

Это была настоящая резня.

Через три часа кровь двухсот воинов йоруба окрасила каналы города в красный цвет, а бывший гордый и могущественный Куджами-Савани висел вниз головой в своем дворце, беспомощно наблюдая, как его тридцать жен и сорок пять дочерей подвергались насилию и избиениям.

На следующий день Мулай-Али приказал бросить его в большую клетку, подвешенную над водой, где двадцать голодных свиней рычали и визжали.

Куджами-Савани умирал почти полчаса, и это произошло, когда большая часть его тела уже оказалась в желудках животных. Даже три века спустя его смерть вспоминают как самую ужасную агонию, которую когда-либо переживал король региона.

С того дня озёрное поселение Ганвье стало первой столицей зарождающейся империи Мулая-Али, армии которой, всегда под командованием эффективного и решительного Иана Маклейна, всё глубже проникали на окружающие территории, откуда возвращались, ведя перед собой длинные цепи закованных в кандалы чернокожих.

Наиболее способным предлагали выбирать своё будущее, остальных обменивали на золото, ружья, порох и пушки, после чего незамедлительно начиналась новая разорительная экспедиция. Это в конечном итоге привело их к берегам Великого Нигера.

– Вот где наше будущее, – произнёс хитроумный шотландец, окинув взглядом огромное водное пространство. – Если мы останемся в Ганвье, то всегда будем лишь охотниками за рабами. Но если обоснуемся здесь, то построим настоящую империю, ведь это – артерия, питающая жизнь всего региона.

Мулай-Али понадобилось четыре месяца, чтобы решиться покинуть водный мир Ганвье, в котором он чувствовал себя комфортно. Когда же он наконец сделал первый шаг, это было вызвано убеждённостью, что если он не решится, его собственный народ оставит его на произвол судьбы в этом «хрупком озёрном королевстве».

– Когда ребёнок вырастает, ему нужны новые сандалии, – заметил мудрый старец, которого он привёз из Ибадана. – А если он не растёт, то вскоре закостенеет и умрёт. Если ты действительно хочешь быть королём, стань во главе своих армий и двигайся вперёд. Если нет, кто-то другой сделает это за тебя.

– Кто?

– Какая разница, кто? – проворчал старик. – Когда кто-то настолько глуп, что позволяет власти ускользнуть из рук, всегда найдётся другой, готовый её захватить. И, как правило, предательство никогда не приходит от того, кого ты подозреваешь, а от того, кого ты не ожидаешь.

– Думаю, моему отцу никогда не приходило в голову, что его «любимый сын» заточит его в собственном резервуаре для воды, – признал Жан-Клод Баррьер с едва заметной улыбкой, что было на него не похоже. – Как думаешь, он утонул или умер от холода?

– Ни то, ни другое, – отрезал старик. – Он умер, потому что Аллах решил, что его время пришло.

– Это я его туда запер.

– Но Аллах отнял у него жизнь. Помни это! Если Он не хочет, чтобы кто-то умер, даже ты не сможешь его убить.

– А что будет, если я прямо сейчас отрублю тебе голову?

– Значит, ты исполнишь Его волю, поскольку это будет означать, что Он решил, что этот день – мой последний.

– В таком случае, мне не придётся отвечать за твою смерть, так как это будет приказано свыше?

– Аллах не приказывает. Он даёт тебе свободу действовать, но, зная всё, знает, как ты поступишь.

– Значит, Он знает, пойду я на Нигер или нет?

Старик утвердительно кивнул.

– Знает.

– А ты? Ты тоже знаешь?

– Знаю.

– Аллах тебе это открыл?

– Вовсе нет. Ты сам мне это сказал. Если бы после столь долгого времени я не знал, как ты поступишь, у тебя не было бы причин держать меня рядом.

– Мне не нравится мысль о том, что кто-то, даже ты, знает заранее, что я собираюсь сделать, – заявил Мулай-Али. – Это делает меня уязвимым.

– Меня это делает ещё более уязвимым, – ответил старик.

Мулат внимательно посмотрел на своего старого наставника, обдумал смысл его слов и наконец коротко рассмеялся.

– Ты прав! – признал он. – Абсолютно прав!

Спустя неделю его «армии» покинули озёрное поселение Ганвье и начали долгий путь через джунгли, реки, болота, горы и равнины. Они избегали столкновений с хорошо вооружёнными войсками могущественного короля Абомея и крупных городов Ибадана и Бенина, что было явным указанием старца.

Воины Мулая-Али, во главе которых обычно шёл шотландец Иан Маклейн, сопровождаемый полудюжиной местных волынщиков, с боем прокладывали путь через земли йоруба, а затем и ибо. По ходу продвижения они захватывали как можно больше рабов и требовали от местных вождей полной верности, чтобы утвердить свою власть.

Пять тысяч отлично вооружённых воинов и шестьдесят пушек, которые зачастую приходилось переносить на плечах, представляли собой внушительную силу. Но их путь оставлял после себя только выжженные поля, сожжённые деревни и разрушенные семьи. Молодых людей сразу же заковывали в цепи, а стариков и детей либо убивали, либо оставляли на произвол судьбы в зависимости от настроения Мулая-Али.

Когда изнурительные переходы доводили носильщиков до полного изнеможения, Мулай-Али приказывал вставить им в задницу острый перец, чтобы те мгновенно поднялись. Если и это не помогало, он велел обезглавить их одним ударом мачете.

История утверждает, что за три века, когда работорговля достигла своего апогея, более ста миллионов африканцев так или иначе испытали её ужасные последствия. Хотя подтвердить эту цифру сложно, бесспорным остаётся то, что жестокость, проявленная мулатом Жан-Клодом Баррьером в его злополучном походе по землям Гвинейского залива, оставила неизгладимый след в памяти местного населения.

Мир, долгое время находившийся под властью ужаса, внезапно узнал, что значит навязать ужас уже запуганным людям в зверской попытке довести абсурдное насилие до абсолюта. До такой степени, что некоторые признавали: быть брошенным на зловонный корабль, чтобы отправиться умирать на другой стороне океана, само по себе было почти прекрасным освобождением.

В иконографиях культур ибо, фульбе, бамилеке и йоруба до сих пор можно найти резьбу и картины, на которых изображён Король Нигера, сидящий в кресле, которое несут на плечах двадцать рабов. В одной руке он держит копьё, а в другой – факел, как несомненные символы разрушения и смерти, которые оставались за ним.

Это было похоже на божественное проклятие, на настоящего архангела боли, который, спустя четыре месяца, добрался до точки, указанной шотландцем, и заставил рабов работать день и ночь над строительством величественной крепости. В конце концов, он установил на вершине пушки и провозгласил себя единственным и неоспоримым властелином империи, которая никогда не признает границ в каком-либо направлении.

Но вот прошло двенадцать лет, и в момент, когда он достиг вершины своей славы и власти, какой-то глупый корабль был на грани того, чтобы положить конец его империи простым способом блокирования основных путей снабжения.

И мулат знал, как никто другой, что без грозного, современного и мощного европейского оружия его сила ослабевала, как таяла на солнце воск.

– Но зачем они это делают? – снова спросил он, обращаясь к шотландцу Маклейну, который был столь же встревожен нехваткой боеприпасов. – Чего они добиваются?

– Положить конец работорговле, – последовал ответ.

– Но зачем? Они же даже не чернокожие.

– Видимо, есть белые, которым не нравится, что другие люди становятся рабами, – заметил его собеседник, тщательно разглаживая клетчатую юбку, как он обычно делал, когда терял терпение. – Даже если эти люди – чернокожие.

– Это невозможно! – убеждённо заявил мулат. – По логике, только раб может быть против рабства. Должна быть какая-то другая причина.

Но сколько бы он ни искал и ни спрашивал, он не находил убедительных объяснений тому, что некоторым людям вовсе не хочется быть хозяевами жизни и свободы других людей.

Особенно если речь шла о чернокожих.

Это противоречило всему, что он видел и чему учился с детства, и тот факт, что он не мог этого понять, приводил его в ярость.

X

Ядиядьяра потеряла отца, мужа, трех братьев, трех сыновей и бесчисленное количество родственников из-за работорговцев.

Когда близкий человек умирает, он оставляет за собой огромную пустоту и глубокую боль, которая долго заживает. Но, зная, что этот человек находится где-то далеко и, возможно, в положении хуже смерти, подвергаясь мучениям, сравнимым с адом, пустота и боль превращаются в глухую ярость и отчаянное бессилие, побуждающее вырвать глаза и содрать кожу виновным в таком несчастье.

Впервые, когда охотники за рабами разорили её деревню, забрав отца и старшего брата, Ядиядиара было всего семь лет. Во второй раз ей едва исполнилось двенадцать, но её уже изнасиловали, оставив беременной. С тех пор почти каждое лето люди Мулая-Али наносили «рутинный визит» в нищий посёлок, который уже перестал заслуживать называться деревней: там осталась лишь горстка голодных стариков, измученных женщин и тощие дети, большая часть которых рождалась в результате предыдущих «рутинных визитов».

Основное наследие, оставленное веками работорговли на Чёрном континенте, заключалось не только в горьких воспоминаниях, сохранившихся в коллективной памяти тех, кто её пережил, но и в том, что со временем эта жестокая несправедливость превратилась в привычку – образ жизни, который миллионы людей были вынуждены принимать как нечто столь же естественное и неизбежное, как болезнь или смерть.

Только дети, старики, калеки или тяжело больные оставались вне «эбенового бизнеса». Но и они не избавлялись от бесконечных страданий, сопровождавших этот «бизнес», поскольку без мужчин, которые могли бы охотиться, ловить рыбу или обрабатывать землю, остальная община была обречена на голод.

Социальная организация, чья основная рабочая сила постоянно сокращалась, причём всё более ускоряющимися темпами, по логике вещей была обречена на нищету. Поля, которые обрабатывались годами, ирригационные каналы, строительство которых заняло поколения, и стада, которые выращивались из поколения в поколение, перестали удобряться, использоваться или пастись. Таким образом, труд веков погрузился в забвение.

Старики остались без сил, чтобы пахать землю, но также и без молодых, которым можно было бы передать свои знания. А молодёжь, уведённая далеко от дома и семей, лишилась мудрых советов старших, которые должны были передать им накопленные веками знания.

Цепь прервалась.

Парадоксальным образом кандалы рабства разрушили звенья, связывавшие одно поколение с другим. Века непрерывных набегов ослабили традиционные культуры в обширных регионах Африки, доведя их почти до исчезновения.

Техники, знания и секреты, которые должны были передаваться из поколения в поколение, были утрачены, как и истории каждой общины, а порой даже смысл существования или мифическое происхождение их богов.

То, что «цивилизованные» белые народы сделали с африканцами, было не просто «геноцидом» в современном понимании этого слова, а систематическим уничтожением каждой из их идентичностей, что в конечном итоге оставило их пустыми.

Естественно, такая простая женщина, как Ядиядиара, никогда не задумывалась об этой проблеме в подобных терминах, хотя и страдала от неё на собственной шкуре. Но она чётко осознавала неоспоримый факт: её маленький мир был буквально разрушен божественным проклятием, которое возвращалось вновь и вновь, подобно чуме.

Ядиядиара устала видеть своих братьев и детей, кричащих от боли, когда раскалённое железо обжигало их плоть.

Запах обожжённой дорогой сердцу плоти будет преследовать её до самой могилы, подпитывая её бессилие. Но он же служил ей стимулом и разжигал её ненависть, когда, как в тот момент, она бесшумно продвигалась через густую чащу ежевики, мангровых зарослей и лиан вдоль берега реки в поисках ненавистных врагов своего народа.

Она крепко сжимала острозаточенное копьё, с которым её отец когда-то выходил на «леопардов», и «знала», что не колеблясь вонзит его в сердце первого рабовладельца, который попадётся ей на пути.

– Никто не должен узнать, что мы в дельте, – предупредила её Селесте Эредия. – И, главное, никто не должен предупредить Мулая-Али.

– Никто не узнает! – был её твёрдый ответ.

Чтобы сдержать своё обещание, сорок женщин, разделённых на небольшие группы, продвигались вперёд, не упуская ни малейшей детали происходящего в болотах.

Позади оставались одинокие хижины, в которых прятались жалкие семьи, укрывшиеся в глубине нездоровых болот в отчаянной попытке спастись от работорговцев. Но Ядиядиара поставила себе цель – и успешно её выполняла – не позволить ни одному человеку пересечь её воображаемую линию авангарда. Также она и её спутницы тщательно уничтожали большие барабаны, которые могли бы распространить весть о присутствии кораблей на большие расстояния.

Всё шло по плану, пока на пятый день проникновения в дельту они внезапно не наткнулись на большое озеро, настолько покрытое кувшинками, что оно напоминало бескрайнее пастбище. Из воды возвышались высокие и тонкие пальмовые сваи, на которых шатко держались около тридцати ветхих хижин на воде.

–Что мы теперь будем делать? —встревоженно спросила младшая из дочерей, которой не укрылась важность того, что это был значительный человеческий поселок. —Вернёмся за белыми, чтобы они нам помогли?

–Нет, сначала выясним, с кем имеем дело, – твёрдо ответила её мать. – Обойди лагуну и подбериcь как можно ближе. Если тебя поймают, скажи только, что убегаешь от людей Мулая-Али.

Девушка бесшумно скрылась в зарослях и вернулась чуть больше чем через час с тяжёлым дыханием. Она рухнула на землю, переводя дух, а затем выпалила:

–Это прокажённые.

–Прокажённые…? – переспросила её мать с недоверием. – Это невозможно!

–Возможно! – настаивала дочь. – У большинства ужасный вид, а некоторые слепые. Что будем делать?

–Целесте решит.

–Прокажённые…? – с ужасом повторила Целесте Эредия, когда её информаторша передала ей эту новость. – Да защитит нас Бог! Что же нам теперь делать?

–Я думала, ты будешь знать, – спокойно ответила йорубская матрона. – Ты ведь всё знаешь.

–Я никогда не претендовала на то, чтобы знать всё, – воскликнула она с отчаянием. – Особенно о прокажённых! – Боже небесный! – простонала она. – Как только мужчины узнают, они сразу же повернут обратно к морю. Чёрт, чёрт, чёрт!

Она ходила взад-вперёд по просторной столовой, отчаянно пытаясь успокоиться под удивлёнными взглядами своей гостьи. Затем, выпустив яростный рык и подняв кулак к небу, высунула голову за дверь и громогласно крикнула:

–Собрание офицеров… Сейчас же!

Старший состав корабля был крайне озадачен столь резким поведением человека, который всегда держал свои эмоции под строгим контролем. Но их реакция была не менее напряжённой, когда они узнали о деревне прокажённых.

–Чёрт побери…!

–Вот так дело…!

–Ну и дерьмо…!

–Сначала чума, теперь проказа.

–И она прямо на нашем пути? – Целесте с немым вопросом посмотрела на Ядиядияру, которая кивнула с убеждённостью.

–Река образует большое озеро, но деревня расположена у северного входа. Это логичное место, потому что таким образом акаджи ловят рыбу, которая спускается по течению.

–Что такое акаджа? – тут же спросил Мигель Эредия.

–Это ловушка, сделанная из длинных веток, которые втыкают в дно спиралью. Рыба попадает внутрь и не может выйти. Когда ловушка заполняется, её закрывают и вытаскивают. Для этих бедных людей, больных и слабых, это довольно удобный способ выживания. – Она тяжело вздохнула, выдавая своё беспокойство, и добавила: – Худшее в том, что, проходя эти огромные корабли, они разрушат часть хижин.

–Они так близко к воде?

–Они не просто близко к воде; они стоят прямо в воде, чтобы избежать нападений диких животных. – Местная женщина посмотрела на каждого из них и добавила: – Прокажённые прекрасно знают, что им нечего бояться от людей, но крокодилы и львы пожирают их с такой же лёгкостью, как и всех остальных смертных.

–И они не заболевают?

Добрая женщина с недоумением посмотрела на капитана Менданью, который задал такой странный вопрос, и, казалось, на мгновение потеряла дар речи.

–До сих пор я ни разу не видела льва с проказой, – наконец призналась она. – Но также верно, что я видела всего четырёх львов за всю свою жизнь. Почему вы спрашиваете?

–Потому что, насколько я знаю, точно неизвестно, как передаётся проказа, и я подумал, что, возможно, поедание мяса прокажённого…

–Санчо, пожалуйста…!

–Что случилось?

–Дело в том, что ситуация и так достаточно сложная, чтобы мы ещё смаковали такие жуткие детали, – заявила Целесте Эредия. – Важно подумать о том, как это преподнести экипажу, чтобы они не сбежали.

–Лучше всего ничего не говорить, – заявил Арриго Буэнарриво.

–Они всё равно узнают.

–Как? – спросил венецианец. – О том, что кто-то прокажённый, можно узнать только при близком рассмотрении, а я уверен, что, как только мы войдём в эту лагуну и запустим пару пушечных выстрелов, они в панике убегут вглубь леса. В этот момент мы пройдём и будем в порядке.

–Разрушая их хижины? – спросил англичанин Рейтер. – Это совсем не кажется мне справедливым. Совсем несправедливым.

–И мне тоже, но я вас уверяю: если мы оставим им в качестве компенсации достаточное количество тканей, утвари, мачете, зеркал… – Капитан на секунду задумался и слегка улыбнулся. – Ну, зеркал, пожалуй, нет, но пива, еды, посуды и всего, что у нас есть на борту и чего они никогда не смогли бы получить иначе, я не думаю, что они будут слишком жаловаться на то, что мы разрушим пару их хижин.

–Идея не такая уж плохая, – признал англичанин. – И если бы я был на их месте, мне бы понравилась такая сделка.

Все молча переглянулись, и наконец девушка обратилась к Ядиядияре.

–Что ты думаешь? – спросила она.

Добрая женщина кивнула широкой улыбкой, обнажив великолепные зубы.

–Любой африканец, прокажённый или нет, знает, как построить хижину. Но для любого африканца, прокажённого или нет, большинство таких предметов – настоящее сокровище. – Она указала на тяжёлую занавеску, расшитую тонкими золотыми нитями, которая тянулась вдоль всей стены в глубине. – Только за неё женщины из моей деревни построили бы три хижины с одной рукой, связанной за спиной.

Целесте Эредия снова и снова кивала, убеждённая в доводах местной женщины.

–Ладно! – сказала она, завершая обсуждение. – Мы напугаем их до смерти, но постараемся, чтобы они запомнили наш визит как самый счастливый день в их жизни.

На следующее утро Себастьян появился на лагуне, дал предупредительный залп, и, как и ожидалось, напуганные жители бедного селения исчезли быстрее, чем можно было пересказать это событие, спрятавшись в самой глубине густых джунглей. Они не вернулись, пока не убедились, что в округе не осталось ни следов «белых дьяволов», ни их чудовищных «плавучих домов».

Когда же жители постепенно вернулись к своим домам, они обнаружили, что впервые в их горькой жизни, полной нищеты и боли, боги добра и изобилия, казалось, вспомнили о них. Берег реки был буквально покрыт самыми прекрасными, роскошными и немыслимыми вещами, о которых они даже не могли мечтать, а также различными яствами, приготовленными корабельными поварами, и тремя бочками темного пива, чтобы радостно отметить неожиданное посещение.

Мужчины, женщины и дети, которые прикрывали свои язвы лохмотьями и питались только «одной лишь жареной рыбой», вдруг стали обладателями метров красной ткани, кастрюль, ножей, топоров, мачете и корзин, полных сухарей, сыра, вяленого мяса и даже баночек со сладким компотом, которого они никогда прежде не пробовали.

На борту кораблей суровые, иногда даже грубые мужчины впервые за долгое время почувствовали гордость за себя и за ту маленькую радость, которую каждый из них смог подарить самым несчастным людям на свете.

В тот день саломеро изменил тон своего пения.

– На весла, мужчины!

– На весла, мужчины!

– Моряки пресной воды!

– Моряки пресной воды!

– Усталые руки!

– Усталые руки!

– Но радостные сердца!

– Но радостные сердца!

Корабли начали двигаться.

– Мы найдем этого ублюдка!

– Мы найдем этого ублюдка!

– И тому, кто его убьет…

– И тому, кто его убьет…

Весла ударяли с нарастающей силой.

– Дама из серебра…

– Дама из серебра…

– Подарит ему…

– Подарит ему…

После долгой паузы, во время которой все смеялись, ожидая продолжения, он завершил:

– Свое сердце…

– Свое сердце…

– Или жалкий дублон…

Раздались крики, свист и «протесты», но хорошее настроение сохранялось, пока вдруг старый мальтиец не вскочил, указывая на что-то впереди. Весла замерли, а все удивленно уставились на величественное зрелище перед ними.

На берегу реки резвилось стадо из более чем сорока слонов. Огромный самец с гигантскими бивнями махал ушами, поднимал хобот и издавал громкие звуки, пытаясь, казалось, запугать незваных гостей, чтобы они не тревожили его многочисленное семейство.

Целый час они стояли неподвижно, любуясь этими величественными существами, о которых так много слышали, но никогда не видели так близко. Наконец, когда большой самец повернулся и ушел в заросли, за ним последовало все стадо, и Селеста решила, что пора бросить якорь и остаться на ночлег.

Этот день был незабываемым, а ночь прошла почти без сна – все обсуждали как взволнованные дети события дня, полного сюрпризов.

На следующий день к полудню они наконец увидели великий Нигер – широкий, глубокий и величественный. Этот невероятный Нигер, как полагали, где-то далеко за пустыней соединялся с легендарным Нилом, что омывал подножия пирамид и впадал прямо в Средиземное море.

– Река не может течь сразу в двух направлениях, – уверенно заявил Гаспар Ройтер. – Она идет либо на север, либо на юг.

– А если обе реки берут начало в одном месте? – возразил Санчо Менданья. – Представь огромное озеро с двумя выходами! Один уходит на север и становится Нилом, другой – на юг и доходит до сюда. Пройдя через это озеро, мы могли бы добраться до Египта.

– Абсурд!

– Но возможно!

– Абсурдно!

Спор был долгим и ожесточенным, и ни одна сторона не желала уступить. В итоге Селеста Эредиа решила положить конец дискуссии.

– Мы пришли сюда не составлять карты континента, а выследить подлого охотника за рабами. Забудем о Ниле и начнем готовить корабли к трудному путешествию, что нас ждет.

Они снова установили реи, натянули шкоты и ванты, развернули паруса так, чтобы малейший порыв ветра помогал двигать корабли против течения.

Венецианец, несомненно отличный моряк, приказал соединить несколько толстых канатов. Один конец отправили к берегу, чтобы привязать к крепкому дереву с наветренной стороны, а другой закрепили у мачты.

Таким образом, они медленно продвигались, преодолевая сопротивление течения.

На второй день Селеста признала:

– Мы, безусловно, продвигаемся, но слишком медленно, а вскоре кто-нибудь предупредит Мулая-Али о нашем приближении.

– Я никогда не полагался на эффект неожиданности, – заметил Санчо Менданья. – Главное, чтобы мы могли уничтожить его батареи издалека. У них нет орудий такого веса и калибра.

Он внезапно замолчал, словно осененный мыслью, и жестом остановил Селесту, которая хотела что-то сказать:

– Подожди! Ничего не говори…

Селеста терпеливо ждала, пока он наконец не заявил:

– Говорят, что крепость Мулая-Али построена из кирпича-сырца, а не из камня. Если это так, нам не понадобятся тяжелые гранаты, чтобы разрушить стены. Легкие снаряды долетят дальше и позволят нам атаковать из большего расстояния.

– Звучит логично, – согласилась она.

–Конечно, это логично! Меньший вес – больший радиус, – заявил он.

–Это какой-то сумасшедший разговор, – возразила она. – Где, черт возьми, мы найдем гранаты одинакового диаметра, но меньшего веса, посреди джунглей?

–Нигде, – решительно ответил он. – Но мы можем их изготовить.

–Изготовить? – удивилась Селеста Эредиа. – Как?

–Из цепных гранат, – заявил Менданья, чья мысль, казалось, работала на предельной скорости. – Если снять цепи и соединить пустые корпуса между собой, мы получим гранату с полой сердцевиной, которая будет лететь намного дальше… – Он даже не стал дожидаться ответа, так как, говоря, уже начал спускаться по крутой лестнице в трюм, торопясь к пороховому складу и бормоча себе под нос: – Это должно сработать! Клянусь всеми святыми, это должно сработать!

Через час он приказал зарядить два орудия одинаковым количеством пороха, и в одно из них поместили стандартную гранату весом в тридцать две фунта, а в другое – ту, что он «изготовил» из цепной гранаты, после чего велел стрелять одновременно.

Когда стало ясно, что вторая граната упала почти на полмили дальше первой, он начал прыгать, исполняя некое подобие триумфального марша и громко топая босыми ногами по палубе.

–Я гений! – повторял он снова и снова. – Я гений!

Гаспар Рейтер, наблюдавший за ним с кормового мостика, спокойно заметил:

–Кто-нибудь должен предупредить тебя, что опасно напиваться до наступления темноты. Это солнце перегревает мозги, а твоя голова для шуток явно не создана.

–Смейся, смейся… – ответил он. – Но вот увидишь, как ты изменишься в лице, когда мои «огнедышащие» начнут метать полые гранаты.

Два дня спустя вернулся отец Барбас, который больше недели находился в разведке с неизменной группой местных жителей. Вид у него был измученный, как у человека, не сомкнувшего глаз три ночи.

–Мы дошли до укрепления, которое стоит там, где леса окончательно сменяются прерией, – начал он. – Оттуда начинаются земли, которые можно считать владениями Мулая-Али. У него, по-видимому, полдюжины таких же укреплений вдоль реки. Однако подавляющее большинство солдат этих гарнизонов – йоруба, и они относятся к женщинам ибос, которые здесь местные, хуже, чем к свиньям. – Он сделал короткую паузу, развел руками, как бы объясняя этим всё, и добавил: – Смертельная ненависть между ибос и йоруба уходит корнями в прошлое, когда первые могли съесть тысячу йоруба за одну ночь.

–Съесть? – ужаснулся Мигель Эредиа. – Вы хотите сказать, что они были каннибалами?

–Не то чтобы «были»… – уточнил бывший иезуит. – Они и есть. Бенин, который находится всего в восьми днях пути отсюда, всегда считался меккой каннибализма. Это делают не из-за голода; скорее, это ритуал. Ибос верят, что съев йоруба, они предотвращают свою гибель от руки другого йоруба, поскольку, в определенном смысле, убивают часть своей же расы.

–Какое варварство! – пробормотал Менданья. – Это напоминает мне тех карибских островитян, о которых рассказывал мой дед.

–Трудно поверить в такое в наше время, – добавил Гаспар Рейтер.

–Минутку… – вмешался капитан Буэнарриво. – К какой племенной группе принадлежат женщины, которые идут с нами?

–Большинство из них – йоруба, – признался баск.

–Вы хотите сказать, что мы привели женщин-йоруба, чтобы их съели ибос? – возмутился венецианец.

–Совсем нет… – спокойно ответил бывший иезуит. – По правде говоря, они подвержены такому риску не больше, чем мы. Здесь мужчины йоруба порабощают и насилуют женщин ибос, но Мулая-Али настолько умен, что рассредоточил свои силы. На западе солдаты ибос порабощают, насилуют и иногда съедают женщин йоруба, а в северных районах фульбе угнетают канури и наоборот. Не будем забывать, что только на побережье рабов насчитывается два десятка разных этнических групп, говорящих на разных диалектах. Работорговцы, как белые, так и арабы, умело используют это, разжигая старые конфликты или создавая новые, чтобы нескончаемые войны между соседями поставляли им пленников. Они просто сидят на берегу и ждут, не заботясь о том, что каждый пленник – это как минимум трое погибших в войнах.

–Это отвратительно! – сокрушался Санчо Менданья. – Самое отвратительное, что я когда-либо слышал. По сравнению с этим зверства самого Момбара-Истребителя кажутся детской шалостью. По крайней мере, он был безумцем, у которого временами затуманивался рассудок, а эти ублюдки действуют с холодным расчетом.

–Теперь ты понимаешь, почему мы должны идти до конца и покончить с этим проклятым Королем Нигера? – с вызовом спросила Селеста Эредиа.

–И как долго, по-твоему, потребуется, чтобы появился новый «король»? – осведомился житель Маргариты.

–Не знаю, – призналась девушка. – Возможно, совсем недолго. Но, по крайней мере, мы докажем, что его можно победить. На мой взгляд, проблема в том, что все эти люди, независимо от их происхождения, воспринимают рабство как неизбежное зло. Они ведут себя, как овцы, смиренно идущие на убой, уверенные в своей беспомощности. Но великая победа над таким могущественным человеком, как Мулая-Али, вдохновит их и даст силы противостоять этим мерзавцам.

–Уничтожение Мулая-Али в его логове станет вехой в истории африканского рабства и, возможно, изменит её направление, – поддержал идею отец Барбас. – Не забывайте, что на протяжении более века ситуация только ухудшается, и это, без сомнения, деморализует даже самых храбрых.

–С этим, думаю, мы все согласны, – вмешался англичанин Рейтер с присущим ему спокойствием. – Но я начинаю думать, что выиграть одну битву недостаточно. Нужно выиграть войну.

–Выиграть войну? – удивился Санчо Менданья. – Как?

– Превращая царство террора и рабства в царство мира и свободы, – настаивал англичанин. – Если мы победим Мулая-Али и уйдем, скоро все вернется на круги своя. Но если мы победим Мулая-Али и создадим вместо его царства убежище, куда смогут прийти за свободой все рабы Африки, мы действительно посеем семена нового будущего.

– Убежище мира и свободы? Страну вольных людей? – удивилась Селеста, хотя было очевидно, что идея в глубине души её завораживала.

– Ты сама это сказала: страну вольных людей.

– Ты действительно веришь, что мы можем основать такое царство в самом сердце неизвестного континента, чтобы жить вечно, окружённые врагами? – спросила девушка.

– Никто не думает о том, чтобы жить «вечно», – улыбаясь, ответил рыжий. – И хотя у нас будет много врагов, не меньше будет и друзей: всех тех, кто не хочет быть рабом.

– Интересно! – пробормотал себе под нос Буэнарриво. – Очень интересно!

– Правда?

– По крайней мере, это кажется самым логичным способом придать смысл этому безумию. – Венецианец указал наружу. – Регион очень красив: плодородные земли, обилие дичи, большая река, полная рыбы, и люди, жаждущие мира… Что ещё можно пожелать?

– Неужели вам действительно в голову пришла идея, что можно создать «белое» царство в сердце Чёрной Африки? – спросил ошеломлённый Санчо Менданья. – Вы что, совсем с ума сошли?

– Речь идет не о Белом Царстве и не о Чёрном Царстве, – с легким раздражением уточнила Селеста Эредиа. – Если такая утопия когда-либо станет реальностью, она должна питаться лучшим из обеих культур. Местные жители должны научить нас жить в гармонии с землей, как, по-видимому, умеют они, а мы должны научить их уважать людей.

– А кто научил нас уважать людей? – поинтересовался маргаритянин. – В конце концов, не будем забывать, что рабство – изобретение белых.

– С этим я не согласен, – возразил Гаспар Ройтер. – Рабство существовало всегда, независимо от цвета кожи или расы. Если мне не изменяет память…

– Минуточку! – перебила Селеста, подняв руки. – Думаю, сейчас не время вступать в византийские споры об истоках рабства, ведь наша первая задача – победить этого ублюдка. Иначе мы будем продавать шкуру неубитого медведя. – Она указала на широкую реку за широким окном. – Насколько нам известно, мы стоим у самых ворот его Царства. – Она обвела присутствующих взглядом и заключила: – У кого-нибудь есть идея, как его свергнуть?

Первым поднял руку отец Барбас.

– Думаю, у меня есть идея, – сказал он.

XI

Алкеми Маку, главнокомандующий аванпостом Ихжаиа, расположенным на южной границе владений всемогущего Короля Нигера, родился далеко оттуда, в Исебине, и считал себя настоящим чистокровным йоруба, потомком славных воинов, которые бесчисленное множество раз сражались с презренным племенем ибос – людоедами и зловонными каннибалами, которых справедливо можно было сравнить разве что с падальщиками-гиппопотамами и коварными пауками.

Именно поэтому, несмотря на то, что он был хозяином и повелителем всего, что простиралось перед его глазами, и каждую ночь проводил с двумя или тремя из самых прекрасных девушек региона, он никогда не чувствовал себя удовлетворенным. По его мнению, совокупляться с отвратительной ибос было всего лишь способом выплеснуть свою фрустрацию, не находя в этом ни капли счастья, которое могло бы сравниться с глубоким наслаждением от любви с изящной, сладкой и жизнерадостной девушкой из его деревни.

Алкеми Маку знал, что как только он достигал кульминации, ему ничего не оставалось, кроме как грубо пнуть очередную «жирную тварь» и выставить ее из своей хижины. Поэтому он особенно скучал по временам своей юности, когда мог наслаждаться покоем, засыпая рядом с любимой женщиной, и просыпаться на рассвете, чтобы в полусне искать тепло ее тела.

Ни один здравомыслящий йоруба не закрыл бы глаза в присутствии девушки ибос, которая могла бы одним диким укусом своими острыми, как лезвие, зубами откусить ему пенис или яички и съесть их прежде, чем он успел бы рассечь ей череп ударом мачете.

Женщины этого тысячу раз проклятого племени были зловонными, жестокими, предательскими и кровожадными. Но самое главное, они были готовы отдать жизнь, лишь бы помешать храброму йоруба достичь рая воинов.

Как можно было наслаждаться отношениями, зная, что в любой момент твоя партнерша могла броситься на твои гениталии, чтобы оторвать их и заглотить, словно голубиное яйцо?

Не один и не два, а десятки молодых йоруба были оскоплены таким образом. Также, как в их стране сотни захватчиков ибос были убиты женщинами йоруба, которые были чрезвычайно искусны в использовании ядов. Они даже разработали отраву, которую наносили на свои соски и губы влагалища. Эта отрава, вызывая лишь легкое раздражение у самих женщин, мгновенно убивала мужчину, как только смешивалась со слюной.

Эта отрава называлась «М’ба уазеде», или «смерть в состоянии эрекции», потому что жертва испускала последний вздох удовольствия, оставаясь в этом состоянии еще несколько часов. Многие матроны йоруба пытались усовершенствовать яд, чтобы он вызывал лишь славную эрекцию, но без фатального исхода, однако все их попытки оказывались тщетными.

Алкеми Маку считал, что умереть в состоянии эрекции гораздо почетнее и удовлетворительнее, чем быть оскопленным. Даже в этом женщины его народа проявляли куда больше утонченности, чем отвратительные ибос, которые только и умели обмазываться вонючей мазью из свиного жира. Эта мазь, как казалось, предназначалась для того, чтобы фульбе – строгие последователи учений Мухаммеда – никогда не осмелились дотронуться до них.

Алкеми, как анимист, мало заботился о том, свиной ли это жир, но его чувствительное обоняние возмущала пугающая смесь диких цветов, из которой изготавливали эту мазь. На его протесты отвратительные девушки ибос обычно отвечали: «Наших мужчин это возбуждает».

Однако Маку понимал, что невозможно переубедить тех, кто предпочитал сырое человеческое сердце жареным ребрам оленя.

Со временем он пришел к выводу, что никакие почести и власть не стоили того ужаса, с которым он ложился каждую ночь, не будучи уверенным, что проснется с неповрежденными гениталиями.

Поэтому, когда однажды утром часовой с башни выстрелил в воздух, сообщая о приближении длинной пироги, украшенной цветами и заполненной двумя десятками прекрасных женщин йоруба, Маку несколько раз протер глаза, думая, что это сон.

Подарок от Мулая-Али! – воскликнули они. Эта ночь стала самой дикой оргией, но, увы, завершилась трагедией: «М’ба уазеде» унесла жизни двух десятков мужчин, а тех, кто выжил, заковали в цепи.

В камеру вошел мужчина с лицом, изуродованным шрамом. Его звали «Падре Барбас», и его репутация как беспощадного врага Мулая-Али была известна всем.

Ты – Алкеми Маку, насильник, убийца и предатель своего народа, – сказал он.

Йоруба ограничился тем, что наклонился, показывая клеймо, выжженное на его левом предплечье, которое оказалось маленькой копией личной печати Короля Нигера.

– А что ты хотел, чтобы я сделал? – спросил он с горечью. – В день, когда меня схватили, мне дали выбор: либо меня заклеймят на руке и сделают солдатом, либо на груди, и я стану рабом.

– Тот, кто порабощает своих братьев, в тысячу раз хуже своего злейшего врага, – заявил бывший иезуит. – Пусть войдет женщина!

Ядиядияра, стоявшая у двери, жестом подозвала женщину. В комнату тут же вошла крупная особа с ослепительно белыми зубами и впилась злыми глазками в промежность перепуганного Алкеми Маку, который почувствовал себя, будто сосиска в собачьей будке.

– Это Кацина, чьих дочерей ты бесчисленное количество раз насиловал. Она хотела отомстить, отправив тебя на тот свет без пениса и яичек, чтобы ты вечно искал их среди экскрементов. Мы все знаем, что ни один кастрат никогда не попадал в рай воинов, – «Наваррец» почти благостно улыбнулся. – От тебя зависит, похоронят ли тебя целиком или по частям.

– Что мне нужно сделать? – поспешно спросил дрожащий пленник слабым голосом.

– Рассказать мне все, что ты знаешь о гарнизонах на реке и цитадели Мулай-Али.

– Цитадели? – переспросил тот в полном изумлении. – Неужели ты задумал напасть на крепость, защищенную шестьюдесятью пушками?

– У нас есть больше сотни, – спокойно ответил иезуит. – И они лучше, современнее, большего калибра и дальнобойности. Но мне нужно знать, сколько людей обороняет город.

Алкеми Маку задумался на мгновение, порылся в памяти и наконец ответил уверенно:

– Думаю, около трех тысяч. Остальные находятся на северо-западе.

– Что они там делают?

Ответа не последовало.

– Что они там делают? – нетерпеливо переспросил Отец Барбас. – Охотятся на людей?

– Охотятся на людей, – признал йоруба.

– Ты тысячу раз заслуживаешь смерти! – вынес приговор тюремщик. – Тысячу раз самой ужасной смерти!

– «Охоться или будь охотником», – с оттенком усталости заметил его собеседник. – Какой другой путь вы нам оставили? Это белые, такие как ты, платят за этих рабов. И можешь быть уверен, что если бы корабли не ждали на побережье, то и охотников на суше бы не было. – Он бросил долгий презрительный взгляд, впервые отведя глаза от ослепительных зубов Кацины. – С каким правом ты меня обвиняешь? Ты действительно думаешь, что мне нравится быть вдали от дома, зная, что мерзкие ибос насилуют, а возможно, и поедают моих сестер?

Ответа сразу не последовало. Наваррец смотрел на него так, будто соглашался, что тот прав, или был поражен манерой его речи. Наконец он кивнул и заметил:

– Я дам тебе шанс спасти свои яички, но только один. – Он посмотрел ему в глаза. – Как ты передаешь свои новости в следующий пост?

– С помощью барабанов. Ты и так это знаешь.

– У вас есть код?

Тот слегка кивнул.

– Есть, но в регионе его знают все. Мы используем его уже много лет.

– Отлично! – Бывший иезуит присел перед ним на корточки и строго указал пальцем. – Я продиктую сообщение, которое ты сам передашь с помощью этих барабанов и кода. Но предупреждаю: двое из угла, которые тоже ждут смерти, будут слушать. Когда ты закончишь, я спрошу у них, что ты передал. Если их ответ не совпадет точно с моими словами, Кацина будет очень рада. Ты понял меня?

– Прекрасно.

– Тогда за дело!

Его привели к башне форта, где стояли два длинных деревянных барабана, заставили встать на колени, и лишь тогда шепнули на ухо сообщение.

Алкеми Маку посмотрел на него ошеломленно.

– Как ты сказал? – переспросил он. Бородатый повторил слово в слово, и тот только качал головой, словно не мог поверить.

– Это правда? – наконец спросил он.

– Это не твоя забота, – заметил его пленитель. – Твоя задача – передать сообщение без единой ошибки. Иначе можешь попрощаться с яичками и раем.

Йоруба задумался на мгновение и наконец с легкой улыбкой кивнул.

– Ты хитрец! Ужасный хитрец! Ты устроишь революцию в регионе за несколько часов.

– В этом и суть.

Алкеми Маку взял два толстых палки, несколько секунд обдумывал послание, затем начал ритмично бить по длинным полым деревьям, исполнявшим роль барабанов. Их эхо разнеслось над рекой, джунглями и равниной, распространяясь во все стороны.

Через десять минут он остановился, жестом призывая спутника к тишине. Спустя некоторое время послышалось далекое эхо с севера.

– Форт Джериф просит подтверждения сообщения.

– Подтверди его во всех подробностях.

Еще раз он взял палки и отбил сообщение. Закончив, тяжело вздохнул.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – пробормотал он.

Отец Барбас не ответил, направившись к хижине, где два других пленника ждали с глазами, расширенными от ужаса.

– Вы поняли, о чем говорили барабаны? – спросил он.

– Прекрасно, – ответили они хором.

– Что они говорили?

– Алкеми Маку сообщил, что эпидемия бешенства распространилась по дельте и быстро движется на север, – ответил один из них. – Он утверждает, что гиены, лисы, леопарды и обезьяны нападают на всех, кого видят. Уже больше двадцати погибших, и мы оставляем пост и направляемся к морю.

–Очень хорошо! А что ответили с севера?

—Просили подтверждения, —ответил второй пленник. —Алкеми Маку подтвердил и добавил, что больше ничего не скажет, потому что мы уходим прямо сейчас.

–Как думаешь, сработает? —это был первый вопрос, который задала Селеста Эредия на следующий день, уже на борту «Серебряной Дамы», когда бывший священник рассказал ей обо всем, что произошло в форте Иххаиа.

–Уже работает, —уверенно ответил он. —Как только начали греметь барабаны, жители обоих берегов реки пустились в паническое бегство.

–Но почему? —спросил англичанин Ройтер. —Безусловно, бешенство страшно, но не настолько, чтобы вызывать такой ужас.

–В Европе оно страшно… —ответил бородатый. —В Африке оно вызывает настоящий ужас. Нужно учитывать, —добавил он, —что в Европе бешенство передают собаки, кошки, крысы, лисы и волки… Это можно контролировать! Но здесь его переносят также гиены, шакалы, львы, леопарды и даже, и особенно, многие виды обезьян. А это уже невозможно контролировать на территории густых лесов и бескрайних саванн, где любое бешеное животное может подстерегать тебя с ветки дерева или из высокой травы. В этой части Африки, если бешенство распространится, оно может убить тысячи людей, и убить их самым жестоким образом из всех возможных… —Он развел руки, как будто этим все сказал. —Отсюда и паника.

–Ты считаешь, мы поступили правильно?

Педро Барба обернулся к Мигелю Эредии и долго смотрел на него, прежде чем ответить:

—Как бы современно ни было наше вооружение и как бы храбры ни были наши люди, мы никогда не победим, имея соотношение почти двадцать к одному, если не удастся посеять панику среди врагов. И могу гарантировать, что через несколько дней в крепости Мулай-Али будет царить не Мулай-Али, а паника.

–А все эти бедняги, что бегут?

—Хорошая пробежка им не повредит, особенно если это поможет им избавиться от тирана, —заметил хитроумный наваррец. —Они направляются на север, и по пути будут рассказывать, что «своими глазами» видели, как десятки несчастных погибли от нападения самых разных бешеных животных. «Одна из первых вещей, которые я усвоил в семинарии, это то, что слишком часто слух превращается в реальность. —Он чуть улыбнулся, и в этой улыбке была определенная злонамеренная насмешка. —Особенно если среди беглецов, клянущихся, что их родители или дети умерли с пеной у рта, окажутся сорок женщин под руководством нашей доброй подруги Ядиядияры.

–Ты их отправил вперед? —встревожилась Селеста.

—Они сами на этом настояли, —ответил бывший иезуит. —И я счел это великолепной идеей. Единственное, что нужно этим людям, чтобы бежать без оглядки, —это «непосредственные свидетели».

–Но они будут в серьезной опасности. Это йоруба на земле ибов.

—Дорогая девочка! —рассмеялся он. —В данный момент не существует ни ибов, ни йоруба, ни хауса, ни фульбе. Сейчас есть только страх. —Он цокнул языком, словно это было самое смешное, что он когда-либо видел, добавив: —Готов поспорить, что очень скоро солдаты нашего славного друга, Короля Нигера, начнут тратить патроны, стреляя во всех лис, леопардов, гиен, макак и шимпанзе, которые встретятся у них на пути.

–Если я правильно понимаю… —вмешался Санчо Менданья, который до этого молча наблюдал за сценой, —мы, возможно, смогли превратить всех животных джунглей и саванны в наших союзников.

—Вопреки их воле, но в этом и есть суть идеи, —признал наваррец. —Не только мужчины, женщины и дети, но даже кабаны, цапли и летучие мыши будут невольно способствовать распространению хаоса в рядах этого сына великой… потому что, в чем мы можем быть уверены, так это в том, что никто никогда не знал, как бороться с бешенством.

–Но что такое бешенство? —спросил Мигель Эредия. —Как оно начинается и почему?

—Понятия не имею, —вынужден был признать его собеседник. —Местные жители уверяют, что, когда Элегба гневается, она плюет, и если ее слюна попадает на землю и задевает животное, то оно заражается яростью богини и распространяет ее, кусая всех на своем пути. —Бородатый чуть улыбнулся. —Даже если это просто глупая легенда, факт остается фактом: исторически этот континент периодически сталкивается с неконтролируемыми вспышками бешенства, которые вызывают огромную смертность среди людей и животных, и никто не знает, как это начинается или заканчивается.

–Мне не нравится играть на страхах этих бедных людей… —тихо пробормотала Селеста Эредия.

Педро Барба посмотрел на нее с легким удивлением, прежде чем ответить:

—Мы делаем это, чтобы попытаться избавить их от куда более реального и большого зла.

–Снова цель оправдывает средства, —заметила она тем же тоном. —Разве не это оправдание приводят инквизиторы, когда сжигают еретика?

—Я не инквизитор и не сжигаю еретиков, —ответил бывший иезуит с плохо скрытой резкостью. —Я пытаюсь запутать врагов единственным оружием, которое дал мне Бог: разумом.

–Простите, —извинилась она с естественностью. —Не хотела обидеть. Я понимаю причины и то, что, возможно, это единственный способ победить в столь неравной борьбе, но не могу перестать думать о том, что будут чувствовать все эти дети, вынужденные покинуть свои дома, когда будут оглядываться по сторонам, будто смерть может выпрыгнуть на них из любого поворота пути.

–Если благодаря этому мы сможем избежать того, чтобы хотя бы один из них оказался в рабстве, оно того стоит, —вмешался Санчо Менданья, открыто встав на сторону наваррца. —В конце концов, мы никого не убиваем; даже жалкой собаки.

–С этим я не согласен, —заметил отец Барба с едва заметной улыбкой. —Я приказал женщинам убивать собак, кошек и всех живых существ, которые встретятся на их пути, и класть им в пасть немного яичного белка, взбитого с мукой, чтобы это было хорошо видно. —Он подмигнул. —Важно соблюдать детали.

– Черт возьми…! – не смог удержаться артиллерист. – Ошибся он с профессией; ему бы в военные, а не в священники.

– Дело не в том, что я ошибся с профессией, – возразил другой. – Просто я уже много лет скитаюсь по этим джунглям и научился кое-каким хитростям. Выжить, когда тебя преследуют люди и звери, очень тяжело, и если не знаешь слабых мест своих врагов, ты мертв. Белых пугает чума, а черных – бешенство. Вот в чем разница!

– Действительно… – признал англичанин Ройтер. – Думаю, если пустить слух, что эпидемия чумы приближается к Лондону, даже стражники Тауэра побегут без оглядки. – Он протянул руку, чтобы с нежностью положить ее на ладонь Селесты. – Я понимаю твои мотивы, – прошептал он. – Но как военный, я не могу не приветствовать инициативу, которая может спасти множество жизней.

– Я не приветствую ее, но принимаю, – признала она. – В конце концов, я знала о плане заранее. Просто иногда мне трудно избавиться от сомнений по поводу того, как мы ведем это дело.

– Горе капитану, которого не терзают сомнения! – пробурчал некий Буэнарриво, который до этого странным образом хранил молчание. – Сомнение – удел каждого хорошего капитана. Но что касается меня, я согласен с Ройтером: иметь в союзниках попугаев и обезьян – это великолепно. И всегда говорили, что нет союзника вернее, чем тот, кто им является, сам того не ведая.

На следующее утро Селеста приказала продолжить путь по спокойной реке, берега которой постепенно теряли остатки густой джунглевой растительности, уступая место пышным акациям, нелепым баобабам и низкорослым пальмам, рядом с которыми все чаще можно было заметить отдельные хижины или крошечные деревни, казавшиеся, однако, жутко безлюдными.

В контрасте с этим одиночеством наблюдалось все большее разнообразие дикой природы: казалось, что слоны, буйволы, антилопы, газели и павианы решили в массовом порядке собраться и посмотреть на проходящие суда. К середине утра они заметили небольшую рощу, где паслась гордая и равнодушная семья жирафов. Команда «Серебряной Дамы» наконец признала, что они находятся в самом «сердце нового и неисследованного континента».

Наконец, величественно появились три ленивых льва.

Львы!

Настоящие львы с длинными гривами и желтоватыми клыками, которые, развалившись в тени небольшого откоса, едва удостоили открытием глаза странных существ, прибывших с другого конца света.

Львы!

Они слегка отклонили курс, чтобы лучше их рассмотреть, но ни одному из членов экипажа не пришло в голову стрелять в них: в те времена человеческие сердца еще не были захвачены потребностью убивать красивых зверей ради удовольствия демонстрировать их шкуру как мрачное свидетельство предполагаемой храбрости.

Все, кто плавал на этих судах, и так доказали свою смелость, поэтому львы, как и семья жирафов или шумное стадо слонов, были лишь живым свидетельством того, что они смогли пересечь опасные трясины дельты Нигера и достичь безопасных земель, где обитали такие удивительные звери.

Часами позже, за очередным изгибом реки, они заметили очень черного, очень высокого и почти скелетообразного человека, стоящего на одной ноге и опирающегося на длинное копье. Он выделялся на фоне красного диска солнца, едва касающегося горизонта, и наблюдал за проходящими судами так же невозмутимо, как если бы перед ним стоял очередной жираф.

– Почему он не боится? – спросила Селеста.

– Не знаю, – ответил отец Барбас, делая знак одному из гребцов узнать, почему этот странный человек не убежал, как остальные жители.

Воин нырнул в воду, доплыл до берега, подошел к чернокожему с копьем, который даже не шелохнулся, и вскоре вернулся на борт, задыхаясь.

– Кто он? – спросил наваррец.

– Пастух.

– Почему он не боится?

– Он глухой.

Этой ночью Селеста Хередия снова и снова видела во сне одинокого пастуха, выделяющегося на фоне солнечного диска. Этот образ навсегда запечатлелся в ее памяти и стал символом истинного смысла того опасного путешествия.

Разум, полный воспоминаний, часто выбирает одно, порой самое бессмысленное, чтобы вжечь его в сознание, и этот образ остался с ней навсегда, затмевая даже самые важные моменты ее жизни. Ни горькие страдания детства, ни долгожданная встреча с братом, ни ужасающий момент, когда земля дрожала, а целый город исчезал в мгновение ока, не смогли затмить силу этого воспоминания.

Почему так произошло, Селеста никогда не узнала. Как и большинство людей не понимают, что заставляет случайный запах, звук или образ стать частью их сути, подобно глазам, носу или губам.

В ту странную ночь она снова и снова видела во сне чернокожего с копьем, пока не услышала ясный голос боцмана:

– Мужчины, к веслам!

– Мужчины, к веслам!

– Моряки пресных вод!

– Моряки пресных вод!

Веревки натянулись.

– Львы на левом борту!

– Львы на левом борту!

– Слоны на правом борту!

– Слоны на правом борту!

Подняли якоря.

– А там впереди…

– А там впереди…

– Смерть и кровь…

– Смерть и кровь…

Фрегат и галеон метр за метром приближались к все более отчетливой крепости Мулай-Али.

– Или смех и слава…

– Или смех и слава…

– Великой победы…

– Великой победы…!

Опираясь на колесо огромного штурвала, который теперь был неподвижен, Мигель Эредиа обернулся, чтобы взглянуть на сонное лицо своей дочери, только что появившейся в дверях каюты. Она громко зевнула, разглядывая небо цвета пепельной серости на рассвете, где ещё не появилось ни единого луча солнца.

– Люди выглядят довольными, – пробормотал он с лёгкой улыбкой, заметив, как Селеста потёрла глаза кулаками, как делала в детстве. – Очень довольными.

– Ну, я этого не понимаю, с учётом того, как рано их заставляют вставать, – ответила девушка с очередным зевком. – Веселиться из-за того, что приходится грести в такую рань, явно не приходится.

– Лучше работать на свежем воздухе, чем под палящим солнцем, плавящим мозги, – ответил он. – И главное – это доверять тем, кто тобой командует.

– А ты тоже доверяешь? – спросила его дочь.

– В рамках того безумия, которым является попытка противостоять целой армии с двумя кораблями и полуполными экипажами, я не жалуюсь, – признал старик. – Эти женщины проявляют невероятное мужество, а священник очень умён. Хотя, признаюсь, мысль об эпидемии, от которой у тебя переворачивает нутро, расчистила нам дорогу. – Он махнул рукой в сторону далёких берегов, которые начинали вырисовываться с рассветом, когда солнце собиралось появиться на востоке. – Не видно ни души, а чем дольше они будут откладывать известие Мулай-Али о нашем приближении, тем меньше времени у него останется на подготовку. – Он щёлкнул языком с видом, выражающим удовлетворение. – Бог мой! – воскликнул он. – Хотел бы я увидеть его лицо, когда он обнаружит, что мы напали с тыла.

– Помни, что, по слухам, у него почти три тысячи человек, – заметила его дочь. – И я начинаю сомневаться, хватит ли у нас боеприпасов, чтобы справиться с ними всеми.

– В битве никогда не убивают всех врагов, – снова улыбнулся Мигель Эредиа. – Нам нужно убить достаточно, чтобы остальные нашли хорошую причину бежать. Насколько мне известно, «армии» этого свиньи состоят из наёмников или рабов, у которых не было выбора: либо вступить, либо быть проданными. – Он обернулся, протянул руки и крепко сжал ладони дочери, добавив с глубокой нежностью: – Ты знаешь, что изначально я сомневался в целесообразности этой авантюры и в том, стоит ли отправляться в море, чтобы бороться с работорговлей. – Он комично сморщил нос. – В глубине души я всё ещё испытываю некоторые сомнения, но что касается именно этой операции, то признаю, что мы на верном пути: король Нигера стоит на глиняных ногах, как и стены его крепости.

– Да услышит тебя Бог!

– Он должен услышать, – с юмором ответил он. – Я слишком много лет молился ему без ответа, чтобы не верить, что настал момент, когда всё изменится. Даровав нам победу, он докажет, что выступает против того, чтобы одни из его созданий порабощали других только потому, что он сделал их другого цвета. – Он хмыкнул. – А если позволит нам проиграть, значит, он в глубине души тоже расист.

Его дочь не удержалась от ироничного взгляда.

– И с каких это пор ты начал думать, что Бог может быть расистом?

– С тех пор, как я попал на этот континент, или, скорее, с того дня, когда мы захватили «Марию Бернарду». Нет ничего, ни одной скрытой причины или непостижимого божественного замысла, которые могли бы оправдать страдания человека. Поэтому я убеждён, что, если Бог действительно существует, он поймёт, что пришло время всё изменить, и поможет нам сокрушить этих свиней.

– Меня удивляет твоё доверие, но ещё больше – твоё необычное понимание Бога, – ответила она. – Лично я не думаю, что он хоть немного понимает, что происходит здесь, внизу.

– Тогда зачем мы тратим на него столько времени? Зачем молимся ему? Если он не знает, что происходит с целой расой, что он может знать о том, что случается с каждым из нас?

– Не знаю, – призналась его дочь. – И, если честно, даже не задумываюсь об этом, так же, как и отец Барбас, у которого намного больше причин для этого. По моему мнению, концепции «Бога» и «рабства» настолько противоположны, что их даже нельзя упоминать вместе. Логично было бы, что, если существует Бог, не должно быть рабства, а если существует рабство, не должно быть Бога.

– Но рабство существует, и оно нас окружает… – уточнил её отец. – Это значит, что Бога не существует?

– Это значит, что «логически» он не должен существовать, но это всего лишь человеческая логика, а не божественная. – Девушка протянула руку, чтобы ласково погладить белую бороду своего отца и поцеловать его в щёку. – Но я не думаю, что подобные обсуждения приведут нас куда-то. Если католическая церковь и ислам принимают, а в каком-то смысле даже поддерживают рабство, то какая у нас есть моральная власть, чтобы поднять этот вопрос?

– Та, которую нам даёт наша собственная совесть, которая, по сути, важнее, чем ислам и христианство вместе взятые.

– Это правда… – без особой эмоциональности признала Селеста Эредиа. – Совесть – это единственное, что должно управлять нашими поступками, не полагаясь на Бога, чья совесть, возможно, совершенно не совпадает с нашей. – Она уставилась на точку на берегу и, не глядя на отца, добавила: – У нас есть основания надеяться на победу, но я не могу забыть, что мы находимся на неизведанном континенте, и меня часто охватывает чувство, что в любой момент что-то может разрушить наши надежды. Помни, как после победы Себастьяна над Монбарсом мы были невероятно богаты, и перед нами открывалось блестящее будущее, но затем внезапное землетрясение уничтожило наше счастье одним ударом.

– Это не всегда так, – заметил её отец. – Судьба не всегда стремится нас преследовать.

– Скажи это тем бедным чернокожим, которых судьба преследует уже веками… – Селеста снова уставилась на берег, прищурила глаза и наконец спросила: – Это не тот ли пастух, которого мы видели вчера вечером?

– Это он.

– Я всю ночь видела его во сне, а теперь он, кажется, нас преследует.

– Думаю, для скучающего пастуха из забытых богом мест, где все местные жители разбежались, мы представляем собой захватывающее зрелище.

– И что же он пасёт? Буйволов?

– Скорее, это быки, хотя их рога кажутся слишком длинными.

– У него их много.

– Да, очень много.

– Это значит, что мы довольно глупы.

Мигель Эредиа мельком взглянул на неё, слегка раздражённый.

– И к чему это ты клонишь? – спросил он.

– К тому, что мы кормим наших людей фасолью и сушёным мясом, заставляя их грести как мулов, в то время как они могли бы наслаждаться сочными стейками, а группа быков могла бы тащить наши корабли.

– Я сообщу об этом отцу Барбасу.

К полудню аромат жареного мяса трёх огромных быков наполнил воздух, доходя даже до берега, где почти пятьдесят человек медленно, но уверенно тянули два тяжёлых судна, а тощий пастух, казалось, стал самым богатым человеком на свете. На его шее и руках висели всевозможные ожерелья, цепочки, браслеты, куски ткани, кастрюли и всё, что мог унести человек, не раздавленный этим грузом.

Глухой, но довольный, он с гордостью демонстрировал свои сокровища всем, кто приветствовал его с палубы, недоумевая, как эта странная толпа белых на гигантских плавучих домах могла быть настолько глупой, чтобы обменять трёх жалких быков на богатства, которые никто прежде не мог себе даже представить.

Тем временем те, кто наслаждался грандиозным пиршеством, не могли не удивляться, как кто-то мог быть таким наивным и невежественным, чтобы обменять трёх прекрасных быков на жалкую кучу побрякушек, за которые никто в здравом уме не отдал бы даже несчастной курицы.

И в этом обмене, столь выгодном для обеих сторон, заключалась суть глубоких различий между двумя мирами, которые никогда не смогут по-настоящему понять друг друга.

XII

Жан-Клод Баррьер, которого уже много лет никто не осмеливался называть этим именем, становился все более яростным.

Кроме того, в этот раз он был, откровенно говоря, напуган, поскольку удача, казалось, отвернулась от него. После долгих месяцев, когда он не продал ни одного раба, не получил ни одной гвинеи, ни одного ружья или жалкого мешка пороха, у него начали заканчиваться запасы провизии. Вскоре ему нечем будет кормить своих воинов, и он окажется перед необходимостью посылать их добывать еду, оставляя цитадель без защиты.

Но как будто этого было недостаточно, худшее из бедствий, бешенство, только что вторглось на юг его империи.

Юг!

Южная граница всегда казалась ему самой безопасной, поскольку на крайнем юге его обширных владений находились лишь нездоровые и пустынные болотистые земли дельты – край прокаженных, убогих рыбаков и напуганных беглецов, от которых ему никогда не приходилось ожидать угрозы.

Север, восток и запад были действительно конфликтными территориями, где ему ежедневно приходилось сражаться с могущественными врагами, которых он побеждал, подчинял и продавал капитанам работорговцев. Но от юга он никогда не ожидал ни хорошего, ни плохого.

И тем не менее, с юга теперь пришел худший кошмар всех королей и всех народов – гнев богини Элегба, которая, судя по всему, решила излить свое проклятие на землю, заражая ее создания так, чтобы они умирали в мучительных воплях и боли, столь невыносимой, что они начинали пускать пену изо рта.

– Что можно сделать, когда боги проклинают тебя и хотят уничтожить? – однажды ночью спросил он мудреца-старца, который, как предполагалось, должен был знать ответ на все. – Как бороться с такими врагами?

На этот раз, однако, старец лишь качал головой, рассеянно перебирая свои спутанные седые бороды.

– Нет никакого проклятия, нет никаких богов, – уверенно ответил он. – Верующий никогда не должен поддаваться таким суевериям. Ты хорошо знаешь, что нет другого бога, кроме Аллаха, и что ни Элегба, ни ее якобы отравленная слюна – не более чем предрассудки варварских народов. Не она посылает бешенство.

– Кто тогда посылает его мне?

– Ты грешишь гордыней, полагая, что это послано именно «тебе». Бешенство – это зло, как лепра, оспа или чума, и твоя обязанность как короля – свести его последствия к минимуму, не допуская паники. – Старец указал пальцем на грудь своего ученика и добавил: – Вот здесь и сейчас ты должен доказать, что действительно способен править. То, что ты делал до сих пор – посылал воинов разорять деревни и ловить рабов, – может сделать любой.

Несмотря на столь мудрые слова, очень скоро стало совершенно очевидно, что ни Мулай-Али, ни старец из Ибадана, ни тем более шотландец Иэн Маклейн не имели ни малейшего представления о том, как справиться с эпидемией, которая неумолимо приближалась к цитадели, и как удержать напуганных жителей от вопросов о том, что произойдет, когда она захватит переполненные улицы, тесные площади и огромные склады, где сотни рабов толпились, скованные плечом к плечу.

Кто остановит соседку, которая укусит соседа, прохожего, который нападет на водоноса, или пленника, который бросится на своего сокамерника?

Кто сможет выяснить, какая собака, кошка, свинья или обезьяна готовится наброситься на своего хозяина?

Кто осмелится определить, какой процент из сотен мужчин, женщин и детей, бежавших в панике, был заражен страшной болезнью?

В качестве меры предосторожности мулат приказал уничтожить всех домашних животных, находившихся в пределах стен цитадели, и запретить отчаявшимся жителям юга, рассказывающим ужасающие истории о бешеных зверях, входить в ворота крепости. Вместо этого отряд отборных воинов «приглашал» их разбить лагерь у реки, куда вскоре их заставляли заходить силой.

По словам Мулай-Али, тот, кто отказывался провести долгое время в воде, очевидно, страдал водобоязнью, а значит, был потенциальным носителем болезни. Лучший способ избавить его от страданий и защитить других был прост: позволить ему перерезать горло, чтобы река унесла его тело как можно дальше.

Страх распространился настолько сильно и достиг таких невероятных масштабов массовой истерии, что некоторые люди отказывались подходить к реке, возможно, боясь обнаружить свою собственную водобоязнь.

Жан-Клод Баррьер, которого уже много лет никто не осмеливался так называть, становился всё более яростным.

Кроме того, в этот раз он был, откровенно говоря, напуган, поскольку удача, казалось, отвернулась от него. После долгих месяцев, когда он не продал ни одного раба, не получил ни одной гвинеи, ни одного ружья или даже жалкого мешка пороха, у него начали заканчиваться запасы провизии. Скоро ему нечем будет кормить своих воинов, и он окажется в положении, когда придётся отправлять их добывать еду, оставляя цитадель беззащитной.

Но как будто этого было мало, на юг его империи обрушилось худшее из бедствий – бешенство.

Юг!

Южная граница всегда казалась ему самой безопасной, ведь на крайнем юге его обширных владений находились только нездоровые и пустынные болотистые земли дельты – край прокажённых, убогих рыбаков и испуганных беглецов, от которых нечего было ожидать.

Север, восток и запад, напротив, были зонами конфликтов, где ему ежедневно приходилось сражаться с могущественными врагами, которых он умудрялся побеждать, подчинять и продавать капитанам работорговцев. Но от юга он никогда не ждал ни хорошего, ни плохого.

Однако теперь именно с юга пришёл худший кошмар всех королей и народов – гнев богини Элегба, которая, судя по всему, решила проклясть землю, заражая её создания так, чтобы они умирали в мучительных воплях и боли, столь невыносимой, что они начинали пускать пену изо рта.

– Что можно сделать, когда боги проклинают тебя и хотят уничтожить? – однажды ночью спросил он мудреца-старца, который, как предполагалось, должен был знать ответы на всё. – Как бороться с такими врагами?

На этот раз, однако, старец лишь качал головой, рассеянно перебирая свою спутанную седую бороду.

– Нет никакого проклятия, нет никаких богов, – уверенно ответил он. – Верующий никогда не должен поддаваться таким суевериям. Ты хорошо знаешь, что нет другого бога, кроме Аллаха, и что ни Элегба, ни её якобы отравленная слюна – это лишь предрассудки варварских народов. Не она посылает бешенство.

– Кто тогда посылает его мне?

– Ты грешишь гордыней, полагая, что это послано именно «тебе». Бешенство – это зло, как лепра, оспа или чума. И твоя обязанность как короля – свести его последствия к минимуму, не допуская паники. – Старец указал пальцем на грудь своего ученика и добавил: – Вот здесь и сейчас ты должен доказать, что действительно способен править. То, что ты делал до сих пор – отправлял воинов разорять деревни и ловить рабов, – может сделать любой.

Несмотря на столь мудрые слова, вскоре стало ясно, что ни Мулай-Али, ни старец из Ибадана, ни тем более шотландец Иэн Маклейн не имели ни малейшего представления о том, как справиться с эпидемией, которая неумолимо приближалась к цитадели, и как удержать напуганных жителей от вопросов о том, что произойдёт, когда она доберётся до переполненных улиц, тесных площадей и огромных складов, где сотни рабов толпились, скованные плечом к плечу.

Кто остановит соседку, которая укусит соседа, прохожего, который нападёт на водоноса, или пленника, который бросится на своего сокамерника?

Кто сможет выяснить, какая собака, кошка, свинья или обезьяна готовится наброситься на своего хозяина?

Кто осмелится определить, какой процент из сотен мужчин, женщин и детей, бежавших в панике, был заражён страшной болезнью?

В качестве меры предосторожности мулат приказал уничтожить всех домашних животных, находившихся в пределах стен цитадели, и запретить отчаявшимся южанам, рассказывавшим ужасающие истории о бешеных зверях, входить в ворота крепости. Вместо этого отряд отборных воинов «приглашал» их разбить лагерь у реки, куда вскоре их заставляли заходить силой.

По словам Мулай-Али, тот, кто отказывался провести долгое время в воде, очевидно, страдал водобоязнью, а значит, был потенциальным носителем болезни. Лучший способ избавить его от страданий и защитить других был прост: перерезать ему горло, чтобы река унесла его тело как можно дальше.

Страх распространился настолько сильно и достиг таких невероятных масштабов массовой истерии, что некоторые люди отказывались подходить к реке, возможно, боясь обнаружить свою собственную водобоязнь.

Каждый раз, когда какой-нибудь пророк объявляет о конце света, десятки людей кончают с собой от ужаса перед катаклизмом. В те дни, на берегах Нигера, горстка бедных, охваченных паникой и суевериями людей выбирала быстрый путь казни, чтобы не переживать кошмар осознания заражения отравленной слюной мстительной богини, чей гнев, как они верили, будет преследовать их до конца времён.

Для большинства африканских анимистов способ, которым встречают смерть, – это лишь прелюдия к самой смерти. Поэтому они стремятся обрести спокойствие в момент последнего вздоха, окружённые самыми дорогими людьми и вещами, как подготовка к вечной жизни в их компании.

Быть обезглавленными с видом на прекрасные пейзажи своей родины они считали куда более обнадёживающим концом, чем умирать, пуская пену изо рта, корчась в агонии, кусая всех подряд и проклиная богов на вечность.

Каждая из таких «казней», хотя их было, безусловно, немного, всё же имела силу вызывать заметное потрясение среди тех, кто едва выживал на берегах реки или в пределах цитадели. В результате этого настал момент, когда каждый район, каждый дом, каждая семья, а можно сказать, даже каждый человек был сосредоточен исключительно на защите своей территории, не допуская к ней никого – ни человека, ни животного – ни при каких обстоятельствах.

Хаос многому научился в те дни, разрушая даже самые прочные основы общежития, а Жан-Клод Барьер, мастер террора, познал всё, что связано со страхом. Поэтому в вечер душного и изнурительного дня, наполненного постоянным напряжением, он велел позвать своего старшего сводного брата.

– Я хочу видеть Человека Огня, – сказал он.

– Человека Огня? – переспросил Ален Барьер, один из тех неудобных людей, которые имеют нелепую привычку всё повторять, словно никогда не уверены, что поняли хоть что-то. – Зачем?

– Мне нужен совет.

– Совет? Совет от грязного бамилеке, когда у тебя есть лучшие советники, которых когда-либо знал любой король?

Мулат поднял руку в недвусмысленном жесте, приказывая замолчать.

– Ни святой, ни Маклейн, ни один из моих министров не сказали ничего полезного. – Он указал на брата пальцем. – Организуй встречу с Сахау Нду до того, как станет слишком поздно.

– Слишком поздно? – снова переспросил его брат. – Слишком поздно для чего? Ты понимаешь, что скажут фульбе, если узнают, что в такой момент ты обращаешься к грязному колдуну?

– А к кому мне ещё обратиться? – резко ответил Мулей-Али. – Не Иисус Христос, не Будда, не Мухаммад осквернили эту землю. Это был Элегба, и, следовательно, только колдун может знать, как усмирить его гнев. – Он отослал брата императивным жестом. – Делай, что я сказал, и не спорь.

Сахау Нду, Человек Огня, самый уважаемый в радиусе сотен, а то и тысяч миль, жил в тревожном дворце из глиняных кирпичей, смешанных со свиной кровью, чтобы никакой фанатичный мусульманин не мог переступить его порог без дискомфорта. Всё в его мире было, вплоть до мельчайших деталей, миром красноватых оттенков – символа огня и очищения. Загадочные рисунки на большом внешнем стене, перья в его головном уборе и огромная церемониальная мантия были доминированы этим ярким цветом, который, по его словам, символизировал его неразрушимую связь с духами добра и зла.

Такой страшный своей мощью и мудростью, что даже сам Король Нигера никогда не осмеливался поднять на него руку, несмотря на настойчивые уговоры святого, видевшего в нём опасного и чрезмерно влиятельного «неверного», Сахау Нду установил жесточайшие условия для встречи, как только узнал, что Мулей-Али нуждается в его услугах.

– Он должен прийти к середине дня, в одиночку, нагим и нести в дар белоснежного поросёнка. Возможно, так боги его предков забудут его предательство и соизволят его выслушать.

Это были, безусловно, чрезвычайно трудные условия для принятия гордым монархом, слугой Аллаха и бичом неверных. Но так как глухие звуки барабанов накануне ночью предвещали, что помимо чумы с юга идёт новая угроза в виде двух огромных кораблей, утыканных пушками, Жан-Клод Барьер решил, что не время придираться к формальностям, и отправился один через широкую реку, остановил свою пирогу в полумиле от берега и пошёл пешком, нагим, с белым поросёнком на плечах, к загадочному дворцу с красными стенами.

Сахау Нду принял его в просторном круглом зале, освещённом лишь угольями огромного костра, дым от которого выходил через узкий дымоход в центре купола. Единственным источником свежего воздуха был небольшой световой люк, через который проникал луч закатного солнца, пронизывая помещение прямой линией медно-блестящего оттенка.

Когда безмолвный слуга закрыл за ним тяжёлую дверь, мулат остался стоять неподвижно, пытаясь привыкнуть к полумраку, пока не смог разглядеть человека, сидящего на изящном алом троне. Он показался ему очень высоким, почти гигантом, стройным, жилистым и, по его мнению, намного моложе, чем он мог ожидать от того, кто был известен своей осторожностью и мудростью.

– Выбери три полена… – это были первые слова, которые произнёс колдун глубоким и размеренным голосом. – И положи их, как считаешь нужным, на огонь. Но выбирай внимательно, потому что именно их дым донесёт твои мольбы до богов, и от этого зависит, услышат ли они тебя или нет.

Мулей-Али послушно выбрал три небольших полена из множества, сложенных у стены позади него, и уложил их на угли большого костра, образуя нечто вроде треугольника. Он дождался, пока поленья загорятся, затем сел на скамью напротив хозяина дома и терпеливо ждал, пока Человек Огня наблюдал, как вспыхивают поленья и какие узоры создаёт дым, играя с лучом света, пересекающим помещение над их головами.

Прошло почти полчаса.

Поленья обратились в угли, и лишь тогда Сахау Нду соизволил остановить свои глубокие, беспокойные глаза с расширенными зрачками на ожидающем и впечатлённом короле Нигера.

– Я вижу, ты спрашивал у Элегбы, зачем он посылает тебе свою гнилую слюну, – наконец произнёс он. – И у остальных богов – почему они словно ополчились на тебя. – Он сделал короткую паузу, прежде чем добавил обвиняюще: – А что ты ожидал, если отрёкся от веры своей матери, чтобы стать мусульманином из чистой выгоды? Что ты ожидал, если теперь ты – ужас для своего народа до такой степени, что первое, чему учат детей, – это проклинать имя того, кто отнимает у них братьев и насилует их сестёр?

–Я прекрасно знаю, что я сделал, – последовал резкий ответ Мулая-Али. – Но это относится к прошлому. Меня интересует будущее. Что будет с бешенством, угрожающим моему королевству?

–Твое королевство угрожает не бешенство, скрывающееся в устах людей, а гнев, гнездящийся в глубинах их сердец.

–Значит ли это, что эпидемия закончится?

–Совсем нет.

–Что же ты имеешь в виду?

–Заканчивается лишь то, что началось.

На несколько мгновений Мулай-Али замолчал, обдумывая смысл этих слов, а затем снова спросил:

–Что станет с моим королевством?

–Оно закончится, как все, что когда-либо начиналось.

–Разве бешенство его погубит?

–Я уже сказал тебе, что нет. Тебя погубит гнев: огромный, белый и безмолвный, который придет на крыльях влажного и теплого ветра.

–Корабли белых?

Человек Огня едва заметно пожал плечами.

–Возможно, это будут корабли белых, – прошептал он. – Я никогда не видел корабля. Но я знаю, что его слюна намного смертоноснее, чем слюна Элегбы.

–Но почему? – настаивал мулат. – Почему на меня должны внезапно обрушиться такие несчастья?

–Может быть, потому, что боги тобой недовольны, – с легкой иронией ответил бамилеке. – На самом деле они ненавидят тебя и уготовили тебе страшную судьбу.

–Какую судьбу?

–Ты действительно хочешь знать?

–Да.

–Это неприятно.

–Не думаю, что меня это испугает.

–Как хочешь, – согласился другой. – Боги решили, что, поскольку твой отец умер от холода из-за тебя, ты должен умереть от жары. Я не могу знать, как это произойдет, но я вижу, как угли завладевают каждой порой твоего тела, так же как холод завладел каждой порой тела твоего отца. – Его голос приобрел оттенок сожаления, когда он добавил: – Ты узнаешь муки ада еще до того, как спустишься туда, но боги не дадут тебе даже возможности пожалеть об этом, потому что это конец, к которому ты сам шел день за днем и шаг за шагом.

–И когда наступит этот конец? – захотел знать его собеседник. – До или после того, как меня с живого сдерут кожу?

–До, – последовал быстрый ответ. – Намного раньше.

–Откуда такая уверенность?

–Во-первых, потому что я уже много лет знаю, когда и как умру, – с подчеркнутой медлительностью ответил Человек Огня. – А во-вторых, потому что луна устала на тебя смотреть.

–И что это значит?

–Что она больше не взойдет, пока не узнает, что ты мертв. Солнце обычно более терпимо: оно освещает всех, добрых и злых, день за днем одинаково. Но луна часто меняет настроение: она скрывается и не возвращается, пока те, кого она ненавидит, не умрут. Вот почему, когда она возвращается, на ее лице всегда играет легкая улыбка.

–Чепуха!

–Возможно, – признал колдун. – С моей точки зрения, это всего лишь старая легенда моего народа. Но поверь, ты больше не увидишь, как улыбается луна. Твое время истекло.

Он сделал едва заметное движение, бросил горсть порошка в костер, из которого вспыхнул яркий, короткий огонь, за которым последовал густой черный дым. Когда он рассеялся, Мулай-Али с ужасом обнаружил, что его собеседник исчез.

Через полминуты открылась крошечная дверь неподалеку от той, через которую он вошел, и, выйдя на свет, Жан-Клод Баррьер оказался за стенами дворца, лицом к величественному Нигеру, поверхность которого напоминала море крови, так как в тот момент алый диск солнца начинал погружаться за противоположный берег.

Очевидно, что Сахау Нду прекрасно выбрал место для этой небольшой двери, а также время, когда нужно выпускать через нее своих посетителей. Покинув полутемное помещение, пол которого был сплошным раскаленным углем, и выйдя в африканский закат, где небо и река казались окрашенными в ярко-красный цвет, любой человек настолько впечатлялся, что мог подумать, будто Природа заключила неразрывный союз с могущественным Человеком Огня.

Однако Король Нигера не был настроен любоваться красотой пейзажа. Будучи нагим, он испытал странное чувство, что стал последним существом во Вселенной, единственным живым существом, которое продолжало дышать, и которое исчезнет вместе с остальной Вселенной в тот самый момент, когда раскаленное солнце полностью погрузится в воды.

Дверца за его спиной закрылась, а дворец сиял яркими вспышками: хитрый колдун, мастер постановочных эффектов, велел инкрустировать в высокие стены крошечные кусочки зеркал, отражавшие солнечные лучи так, что на закате они сияли, словно фантастический замок из фейерверков.

Все казалось почти нереальным в тишине африканского вечера, и, будучи уверен, что больше никогда не увидит улыбку луны, мулат почувствовал потребность войти в воду и отдаться течению, чтобы умереть так же, как умер его отец, и хотя бы в этом маленьком пункте нарушить планы богов.

Стоя неподвижно, с расставленными ногами, позволяя воде омывать свои ступни, он пришел к выводу, что ему понадобилось всего несколько минут, чтобы забыть многочисленные наставления старца и мгновенно вернуться к своим истокам, признав очевидное: его кожа черна, его кровь черна, и его боги также черны.

И черные боги обратились против него.

Сахау Нду просто вытащил из глубин его души то, что всегда там дремало. С того самого момента, как он увидел, как дым пересекает медный луч света, он понял, что его судьба предрешена, приговор вынесен, и все зло, которое он причинил, поднимается вверх, требуя наказания.

«Я увижу тебя в аду», – были последними словами его отца, и солнце, которое уже садилось за горизонт, показалось ему явным предвестием того, что столь страшная встреча вот-вот состоится.

Он начал путь медленно, всегда бродя по воде, как ребенок, задумчивый, с опущенной головой, пытаясь найти новые и неисследованные тропы, которые привели бы его в будущее менее мрачное, чем то, которое ему только что предсказали.

Он ни на мгновение не усомнился в искренности мага, когда тот рассказывал о том, что увидел в дыме, потому что он прекрасно понимал: никто не станет лгать, когда такая ложь может стоить ему головы, и никто не станет говорить с королем так, как это делал Сахау Нду, если только он не испытывает слепой веры в свои слова.

Проблема заключалась не в том, чтобы верить или не верить Человеку Огня, а в том, чтобы принять или не принять, что он прав, и его толкование будущего соответствует тому, что произойдет до того, как луна снова появится на небосклоне.

– Он должен ошибаться, – пробормотал он наконец очень тихо. – Он должен ошибаться в чем-то, а если он ошибается в чем-то, значит, он может ошибаться во всем. Решение – убить его.

Любопытная логика Мулая-Али подчинялась его собственной простой мысли: если он убьет мага раньше, чем тот убьет его, это будет означать, что Сахау Нду ошибся в своих предсказаниях. А если он ошибся в мелочах, он мог ошибиться и в главном.

Он ускорил шаг, почти бегом бросившись к лодке, которую оставил вниз по течению, не замечая, что с вершины башни своего дворца всегда невозмутимый Человек Огня наблюдает за ним.

Его глаза, всегда удивлявшие своим размером и не мигающим взглядом, следили за каждым движением мулата, пока тот не уплыл на лодке, спеша скрыться. Только тогда он тихо произнес, обращаясь к прекрасной женщине, стоявшей за его спиной:

– Нам нужно уходить, прежде чем он пришлет людей, чтобы убить меня.

– Не стоило быть с ним таким жестким, – ответила его жена с почти обезоруживающей естественностью. – Я советовала тебе быть осторожным.

– Боги обычно не бывают осторожны, – заметил Сахау Нду с легким оттенком усталости или подавленности. – Они говорят то, что хотят, а моя обязанность – точно передавать их слова. – Он пожал плечами. – Что я могу сделать, если они так разгневаны на эту скотину? – добавил он, едва заметно улыбаясь. – Хочешь узнать что-то любопытное? У меня сложилось впечатление, что они на самом деле не сердятся на него за все убийства, насилие или рабство, а потому, что он принял ислам без настоящего призвания.

– Мало важно, почему они гневаются, – горько ответила она. – Важно то, что теперь гнев Мулая-Али угрожает нам. Куда ты собираешься?

– На юг.

– На юг? – переспросила изумительная женщина, чье спокойное лицо, настолько совершенное, что казалось неспособным измениться под воздействием чего-либо, тем не менее заметно дрогнуло. – Гнев идет с юга.

– Такого гнева не существует, – заключил Сахау Нду, снова обращая взгляд на лодку, исчезающую вдали по реке, над которой стремительно сгущались тени ночи. – Его никогда не существовало.

– Как это «не существует»? – удивилась она. – Люди говорят…

– То, что говорят люди, редко имеет отношение к реальности, – перебил ее маг. – А раз боги утверждают, что никакой эпидемии нет, я предпочитаю им верить.

Зеуд Секатуре, принцесса калабарского происхождения, которая не колеблясь оставила комфорт своего дома и защиту могущественной семьи, чтобы слепо следовать за загадочным Человеком Огня бамилекского происхождения, покорившим ее сердце одним лишь взглядом, никогда не сомневалась в необычайных способностях своего мужа. Но на этот раз она почувствовала легкий холодок при мысли о том, что произойдет, если он ошибается, и они направляются прямо туда, откуда, казалось, исходит страшная чума.

– А если боги ошибаются? – наконец спросила она почти шепотом. – Что будет с нами?

– Боги никогда не ошибаются, – мягко возразил он, повернувшись к ней. – В крайнем случае, ошибаюсь я, толкуя их сообщения, и если это так, то справедливо, чтобы я заплатил за это.

– А дети? – пожаловалась она. – Причем здесь дети?

Маг протянул руку и с глубокой нежностью провел по любимой коже, черной, как самая темная ночь, но светящейся, как самый славный рассвет. Наконец он приложил кончик пальца к ее губам.

– Доверься мне! – взмолился он. – Доверься богам, которые обещают чудеса, которые произойдут там, на юге. – Он снова и снова кивал головой, как будто убеждал сам себя. – Мир изменится, – добавил он. – Я не знаю, как, почему или на сколько, но чувствую, что грядут годы удивительных событий, после которых все будет иначе.

– Ты часто пугаешь меня, – сказала она с сожалением. – Иногда мне кажется, что ты знаешь все о замыслах богов, а иногда я вижу в тебе такое же замешательство, как у самого невежественного пастуха.

Бамилеке сел на одну из башен, которые украшали крепость, и жестом пригласил ее устроиться у него на коленях, обняв ее за талию и слегка поцеловав в шею.

– Я никогда не могу знать всего, но и никогда не могу знать ничего, – тихо прошептал он ей на ухо. – Я бесчисленное количество раз объяснял тебе, как боги любят ставить нас на пути, которые бесконечно разветвляются, превращаясь в огромный лабиринт. Они знают, куда ведет каждая тропинка, но позволяют нам выбирать ту, что мы хотим, а иногда даже переплетают их, чтобы мы могли исправить свои ошибки. – Он снова поцеловал ее. – Мне дали силу читать в дыме и огне, какие пути хорошие, а какие плохие, но не более того. – Он покачал головой. – Если быть абсолютно честным, я часто думаю, что даже боги не знают конечной судьбы каждого человека. – Он горько улыбнулся. – Они теряются в путанице собственного лабиринта.

– Если они теряются, значит, ошибаются, а ты только что сказал, что боги никогда не ошибаются.

– Заблудиться и ошибиться – это совершенно разные вещи, – возразил он. – Ты можешь заблудиться, если путь плохо обозначен, и это не твоя вина, – он дружески похлопал её по бедру, призывая подняться. – Возможно, именно это и происходит с богами, хотя я думаю, сейчас не время это обсуждать.

Когда ночь уже почти наступила, они собрались отплыть – вместе с четырьмя детьми и дюжиной слуг – на длинной пироге, на дне которой было собрано всё, что представляло подлинную ценность. Волшебнику пришлось утешать свою расстроенную семью в тот момент, когда они в последний раз пересекали порог дома, который был их жилищем.

– Не плачьте, – попросил он. – Мы вернёмся.

– Когда?

– Скоро, – пообещал он. – Очень скоро.

– Но, возможно, дома уже не будет, – с горечью возразила Зеуд Секатуре. – Мулаи-Али прикажет его сжечь.

– Вряд ли… – уверенно ответил её муж, помогая ей подняться на борт. – Стены и крыши настолько толстые, что я сделал их огнеупорными. – Он загадочно улыбнулся и пробормотал: – И никто не посмеет переступить порог этой двери.

– Как ты это «знаешь»?

– Знаю.

Он больше ничего не добавил, но едва гребцы сделали первые гребки, как из внутренних дворов и садов теперь уже закрытого дворца раздались отчаянные вопли. Они звучали настолько тревожно, что леденили кровь, создавая впечатление, будто собаки, кошки, свиньи, ослы, козы, коровы, обезьяны и все живые существа, находящиеся внутри массивного строения, сговорились взывать к небесам в полном отчаянии.

Один из детей так резко поднялся, что чуть не опрокинул лодку.

– Что происходит? – испугался он. – Что ты сделал с животными?

– Ничего… – успокоил его отец с лёгкой улыбкой. – С ними всё в порядке, но с таким шумом они будут лучше защищать дом.

– Но как ты заставил их так себя вести? – спросила его жена.

– Добавил немного настойки крапивы в воду, – просто объяснил он. – Они будут всю ночь выть от жжения в мордах, а так как не захотят снова пить эту воду, те, кто их увидит, подумают, что они бешеные.

– Бедные… – заплакала младшая девочка. – Они умрут от жажды.

– Не переживай, малышка, – утешил её Огненный Человек, погладив её короткие кудрявые волосы. – Манхуд остался с ними и завтра же заменит воду.

Он щёлкнул пальцами, и гребцы продолжили путь, гребя вдоль берега, чтобы отдалиться от пронзительного и мучительного хора лая, мяуканья, блеяния, мычания и рёва, который, казалось, навсегда захватил африканский пейзаж.

Поздно ночью до них донёсся нарастающий шум голосов. Они спрятались среди ветвей куста, свисающего над рекой, и вскоре смогли различить в свете миллионов звёзд, как две огромные каноэ с почти двумя десятками воинов поднимались вверх по реке.

Когда они окончательно исчезли за горизонтом, семья продолжила спускаться по течению, пока не различила огромный силуэт цитадели. Она казалась спящей и мёртвой, несмотря на то, что её высокие стены и квадратные башни были освещены бесчисленными кострами, которые развели «беженцы» в импровизированных лагерях. Видя её такой, на вид столь опустошённой, Огненный Человек невольно задумался, что в эти моменты могло происходить в израненной душе могущественного повелителя этой внушительной крепости.

Он представил себе, как тот сидит на одном из блестящих пушек, угрожающе торчащих между зубцов, возможно, отчаянно пытаясь найти лунный серп, который появится только через три дня. И его обрадовало осознание того, что ужас в эти мгновения сковывает сердце самого отвратительного человека, которого он когда-либо знал.

Сахау Нду лучше других понимал, что король Нигера не должен жить, но также знал, что было бы несправедливо, если бы он умер, не испытав хотя бы малую долю страданий, которые он причинил стольким несчастным.

Ему было ясно, так как он видел это в дыме поленьев яснее, чем когда-либо, что боги приготовили ему ужасный конец, за которым, вероятно, последует вечность неописуемых мучений. Но он радовался, что помог приблизить эту агонию, предупредив его о том ужасе, который сулил ему грядущий день.

Отцеубийца, насильник, убийца, мучитель, ренегат, предатель своей расы и работорговец – Жан-Клод Баррьер заслужил всё зло, которое его ожидало, и единственное, о чём можно было сожалеть, – это недостаток времени, чтобы он смог в полной мере вкусить горечь наказания.

– Надеюсь, твоё сердце сгниёт в груди, а его смрад заставит тебя блевать, – пробормотал он, бросая последний взгляд на стены, будто был абсолютно уверен, что другой находится там наверху и слышит его. – Пусть страх заставит тебя умереть тысячу раз, прежде чем ты умрёшь!

Он провёл всю ночь без сна, понимая, что это была слишком особенная ночь для того, чтобы спать. Рассвет показался ему более значимым, чем обычно, словно этот рассвет должен был озарить долгожданную свободу, которой его народ ждал столько времени.

На лодке, кроме рулевого, все спали, и он наслаждался в тишине этим магическим моментом, который достиг апогея, когда солнце, наконец, показалось на горизонте, чтобы осветить сухую ветвь полузатопленного дерева, на которой сидели рядом большая хищная птица с изогнутым клювом и крошечный голубой утёнок.

При наблюдении он предчувствовал, что этот день станет тем самым, долгожданным днем: объявленным днем, когда хищники будут жить в мире со своими жертвами, и, возможно, тем днем, когда человек перестанет порабощать своих братьев.

Днем мечтанной свободы, которая была отказана целому континенту с начала времен.

Вскоре он их увидел.

Вот они прибыли…!

Боги!

Для любого другого африканца галеон и фрегат могли бы быть, возможно, теми самыми "Огненными Колесницами", на которых путешествовали эти боги. Но для такого глубоко верующего фетишиста, каким был колдун из народа бамилеке, эти корабли становились почти неотъемлемой частью самих божеств.

Следует учитывать, что термин «колдун» происходит от выражения «человек фетишей» или «фетишист», которое первые португальские мореплаватели применяли к африканским шаманам, убежденным анимистам, для которых присутствие богов могло проявляться через любое растение, предмет или животное.

Для христиан религиозный образ – это лишь символ Бога, Девы Марии или Святых, но для центральноафриканских анимистов образ мог сам по себе быть частью божества, и его почитали и даже обожествляли.

Так же, как Христос присутствует в Святых Дарах, и тот, кто принимает их, свободный от греха, принимает Господа, так и местные боги могли обитать в определенном предмете, и тот, кто приближался к нему, свободный от греха, считался приближающимся физически к этому божеству.

Величественный галеон, который медленно продвигался по центру спокойной реки благодаря легкому юго-западному бризу, который эффектно раздувал его белые паруса, должен был стать в глазах изумленного «фетишиста», чья жизнь всегда вращалась вокруг древних верований народа бамилеке, самым живым и осязаемым воплощением забытого Бога Справедливости, который наконец вернулся из изгнания, чтобы установить свой закон среди людей.

Бог Чахад проиграл сотни лет назад Верховную Битву, в которой решалась равенство людей, и с приходом рабства был вынужден принять форму цапли и скрыться в самом сердце континента, естественной границе между большой пустыней и обширными саваннами – нынешним озером Чад, – откуда он поклялся не выходить «до того дня, когда последний работорговец исчезнет с лица земли».

С того злополучного дня, прошедшего уже много лет, Бенуе, Бог Непреклонности, который обычно воплощался в свирепого буйвола с грозными рогами, завладел джунглями, пустынями и саваннами, господствуя в них благодаря неоспоримой силе своей слепой мощи.

Иногда у грязных водоемов и мелких болот можно было увидеть хрупкую цаплю, которая яростно клювала жесткую кожу буйвола, на котором сидела, в то время как зверь оставался невозмутимым. Местные жители считали это отражением того, что на самом деле происходило в мире, где бессильная справедливость даже не могла пробить толстую кожу тупой непоколебимости.

Но теперь все должно было измениться.

Наблюдая за красивым носовым украшением «Серебряной Дамы», которая почти скользила по спокойной воде великого Нигера, Сахау Нду почувствовал абсолютную уверенность в том, что Чахад решил оставить свой облик безобидной цапли и превратиться в свирепый военный корабль, способный раз и навсегда покончить «со всеми «буйволами» земли».

Зеуд Секатуре, дети и слуги чувствовали себя одновременно восхищенными и до определенной степени испуганными, так как для них столкновение с кораблем, мачта которого превышала тридцать метров над уровнем реки и который был вооружен угрожающими пушками, должно было вызвать такой же эффект, как если бы современный крестьянин увидел, как на его пшеничное поле садится космический корабль размером с арену для боя быков.

Это был другой мир – о котором они едва ли что-то знали, – внезапно вторгшийся в образ жизни, который в некотором смысле оставался застойным с начала времен. Континент, который считается колыбелью человечества, откуда миллионы лет назад эмигрировали первые гоминиды, так и не сумел развиваться с той же скоростью, с какой развивались Азия, Европа или недавно открытая Америка.

Тяжелый испанский галеон и легкий голландский фрегат, поднимавшиеся вверх по широкой реке на расстоянии более ста миль от ближайшего побережья, должны были разрушить все прежние представления, заставляя свидетелей этого чуда оставаться неподвижными, с широко открытыми ртами и глазами, расширенными от страха и изумления.

Это было чудо!

Человек Огня легким движением указал гребцам встать в центре русла, и, выпрямившись во весь свой завидный рост, раскинул руки, демонстрируя великолепие своей мантии из красных ибисовых перьев, чтобы замереть, подобно изящной мифологической птице.

Паника охватила его слуг и детей, когда они заметили, как высокий нос с серебряной богиней с человеческой головой и хвостом рыбы продолжал неумолимо двигаться к ним, угрожая разломить их изящное каноэ пополам. Но внезапно раздался резкий свист, зазвонил колокол, раздались голоса, и судно остановилось менее чем в пяти метрах от них.

Белый человек с длинной бородой и лицом, изуродованным глубокой шрамом, выглянул за борт и спросил на довольно беглом языке ибо:

– Кто ты?

– Я Сахау Нду, Человек Огня, и это моя семья, – ответил колдун, стараясь не показывать, что ледяной железный кулак словно сжимал его сердце.

Падре Барбас, казалось, задумался на мгновение, а затем спросил:

– Ты настоящий Сахау Нду, Человек Огня из племени бамилеке?

– Тот самый.

–Я слышал о тебе, – признался наваррец. – Чего ты хочешь?

–Сообщить тебе, что Великая Победа Чахада близка. – В этот момент колдун почувствовал себя важным и уверенным, добавив: – Тиран Мулай-Али умрет до того, как родится новый месяц.

–Откуда ты знаешь?

–Вчера он пришел ко мне, и боги отвергли дым его огня.

–Поднимайся!

Сахау Нду повиновался, и, несмотря на то, что был человеком, привыкшим к прямому контакту с богами, едва не упал, когда ступил на палубу и встретил бледные лица и светлые, как вода, глаза более двухсот чужеземных демонов.

Как во сне, спотыкаясь о канаты, паруса и реи, он следовал за бородатым мужчиной в просторный зал, который показался ему самой передней рая. Там, за длинным и тяжелым столом, сидели четыре мужчины и одна женщина, которые с явным любопытством рассматривали его.

–Это известный местный колдун, – услышал он, как его спутник говорил на языке, которого он, разумеется, не понимал. – Он утверждает, что вчера видел Мулая-Али и что боги открыли ему, что тот скоро умрет.

–А как мы можем быть уверены, что он не шпион, который хочет нас запутать? – спросил вечно раздраженный Арриго Буэнарриво. – Колдуны всегда казались мне шайкой мошенников, и я не собираюсь доверять одному из них, рискуя тем, что на нас нападет целый легион диких головорезов.

–Сколько у Мулая-Али воинов? – сразу же спросил Отец Барбас, обратившись к Сахау Нду на его диалекте.

–Не знаю, – искренне ответил тот. – Но сколько бы их ни было, значительная часть готова дезертировать, напуганная ложной угрозой эпидемии.

–Ложной? – удивился бывший иезуит. – Кто сказал, что она ложная? Люди и животные умирают сотнями.

–Может быть, умирают, но не от бешенства, – ответил с тщательно продуманным спокойствием туземец, который постепенно восстанавливал уверенность в себе. – Если боги утверждают, что Элегба не плевал на землю, значит, он не плевал, и они знают это первыми.

Отец Барбас перевел его слова остальным, и, обернувшись к колдуну, удивился, увидев, что тот замер, словно загипнотизированный, глядя на трубку, которую зажег капитан Санчо Менданья. Кольцо дыма, которое он выпустил, казалось, медленно плывет через комнату.

–Что с тобой? – спросил он.

Бамилеке указал подбородком на артиллериста и хриплым голосом спросил:

–Почему он выпускает дым и делает кольца? Он Человек Огня?

–Не совсем, – ответил бородатый с насмешливой улыбкой. – Но он умеет читать по дыму так же хорошо, как ты. Это очень, очень могущественный человек.

Сахау Нду долго смотрел на своего собеседника, затем перевел взгляд на кольцо, которое расплывалось под солнцем, пробивавшимся через окно, и в конце концов покачал головой.

–Это неправда, – пробормотал он. – Он не умеет читать по дыму и не является могущественным, – указал пальцем на Селесту, которая молча наблюдала за ним, не двигаясь. – Она действительно могущественна.

–Кто это говорит?

–Дым, – повернулся он к девушке и добавил с убежденностью: – Ты – королева, которую Чахад выбрал, чтобы установить справедливость в мире, и я принимаю тебя как таковую.

Сказав это, он опустился на колени, коснулся лбом пола и замер в знаке молчаливого подчинения, пока девушка не подняла лицо к бывшему иезуиту, раздраженно спросив:

–Что с ним? Почему он преклонился?

–Он признает тебя как правительницу и посланницу бога справедливости, – пояснил тот.

–Какая глупость! – возразила она. – Что ты ему сказал?

–Совсем ничего, – быстро ответил он. – Но он утверждает, что дым открыл ему, что ты станешь королевой.

–Не смеши меня!

–Я не шучу. Именно это он и сказал, – с явным весельем подтвердил наваррец. – Похоже, этот Чахад выбрал тебя, чтобы покончить с рабством. И хотя я не понимаю, как он пришел к такому выводу, я согласен с ним.

–Попроси его прекратить эти глупости и рассказать, что он знает о Мулае-Али и сопротивлении, которое тот собирается оказать.

Отец Барбас послушался, и более пятнадцати минут допрашивал Человека Огня обо всем, что могло быть полезным для борьбы с силами грозного Короля Нигера.

–Насколько я понимаю, – наконец сказал он, обращаясь к остальным, – наша подруга Ядийадияра добилась значительного успеха. Все, включая самого Мулая-Али, кажется, убеждены в существовании бешенства, что вызывает страх, замешательство и начало дезертирства. До сих пор большинство бежало в крепость, но, похоже, за последние пару дней они продолжают движение на север. Думаю, если эта эпидемия паники охватит воинов, мы найдем путь свободным.

–А если этого не произойдет? – спросил Гаспар Ройтер. – Что они сделают? Нападут на нас или предпочтут остаться в крепости?

–Согласно Сахау Нду, люди короля лучше сражаются в нападении, чем в обороне, но он предупреждает, что это лишь его личное мнение. Он утверждает, что белый человек, который командует ими, – мастер засады, так что, скорее всего, он выберет открытую местность.

–Сколько у них судов? – тут же спросила Селеста Хередия.

–Примерно двести, включая баржи и пироги, что означает, что они могут перевезти чуть более тысячи хорошо вооруженных людей. – Девушка подняла взгляд на капитана Санчо Менданью, как артиллеристу ему следовало оценить опасность, которую представляет эта флотилия.

–И как? – спросила она.

–В открытом море они не представляют угрозы, – признал маргаритинец. – Мы потопим их суда одно за другим, не дав приблизиться. Но в реке, где берега близки, расстояние, которое им нужно пройти, короткое, и если они нападут, нам придется туго. – Он обратился к Отцу Барбасу: – Спросите, вывезли ли они пушки из крепости или они все еще там.

Тот перевел вопрос, Человек Огня задумался и в конце концов ответил, что уверен: прошлой ночью большинство пушек оставались на своих местах.

–В таком случае, – отметил Менданья, – важно успеть до того, как они перенесут их вниз по реке. Если нас застанут перекрестным огнем посреди течения, это нанесет нам огромный урон.

–Но я предупреждаю, что не вижу способа ускорить наш путь, – уточнил капитан Буэнарриво. – Быки слишком медлительны, а люди не смогут грести весь день, чтобы затем вступить в бой.

–В таком случае… —вмешался Гаспар Ройтер. – Думаю, будет разумно, если я отправлюсь вперёд, чтобы удостовериться, что они не готовят засаду.

Все взгляды обратились к Селесте, которая лишь едва заметно кивнула в знак согласия.

– Возьми двенадцать человек, – сказала она. – Но при первых признаках опасности возвращайся. – Затем она повернулась к первому помощнику, указывая на мага: – Обеспечьте им хорошее жилье, но не упускайте их из виду. Он кажется искренним, но лучше не доверяться. С этого момента каждый должен находиться на своём посту, быть внимательным и вооружённым. Двойная порция рома по окончании дежурства.

Спустя несколько минут оба корабля кипели деятельностью: раздавались приказы, спускали на воду шлюпку, открывали порты пушек, которые уже несколько дней были готовы к бою.

Только один человек на борту, казалось, не поддался всеобщему волнению. Он продолжал спокойно разваливаться в своём кресле и заговорил лишь тогда, когда заметил, что остался наедине со своей дочерью.

– Каково это – накануне стать «королевой»? – спросил он с улыбкой.

– То же самое, что быть накануне превращения в труп, – резко ответила Селеста. – Я настолько близка к одному, как и к другому, и уверяю тебя, ни один из вариантов меня не привлекает.

– В таком случае… зачем мы здесь?

– Вопрос не в том, «зачем мы здесь?», а в том, «для чего мы здесь?» На это я могу ответить, – сказала она с удивительным спокойствием. – Мы здесь, чтобы попытаться остановить порабощение тысяч людей.

– А что будет потом? – настаивал старик. – Ройтер прав: уничтожить одну тиранию и уйти – значит уступить место другой. Ты собираешься остаться?

Его дочь несколько раз кивнула, и её выражение лица выдавало, что это было тщательно обдуманное решение.

– Мы останемся, – сказала она. – Но не как тираны, сменяющие тиранов, а как люди, стремящиеся доказать, что существует другой способ взаимоотношений. Очевидно, что взаимное уважение и гармоничное сосуществование между людьми разных рас, племён и верований – это не дар богов, а обязанность, которую мы должны развивать и даже навязывать сами. Это наша миссия.

– Не слишком ли амбициозно?

– Как говорил брат Ансельмо, миссии никогда не бывают «слишком амбициозными». Проблема в том, что те, кто должен их выполнить, часто бывают слишком конформными и рано или поздно находят удобное оправдание, чтобы отступить. Если брат Педро Мария Клавер, не имея других оружий, кроме веры, молитвы и бесконечного сострадания, смог пробудить столько сознаний, почему мы не можем добиться того же, если нас много, и у нас есть корабли, ружья и пушки?

– Возможно, потому что нам не хватает самого главного, – заметил её отец. – Веры и сострадания. Без них мы ничего не добьёмся. Я никогда не слышал, чтобы души пробуждались от пушечных выстрелов.

– Возможно, души и нет, но сознания – да, – возразила она тем же тоном. – Если церковные колокола никогда не призовут к борьбе с рабством, то, возможно, стоит начать это делать пушкам.

Мигель Эредия с трудом поднялся, так как в последнее время любое усилие давалось ему с трудом. Подойдя к окну и взглянув на бескрайний лес массивных, обнажённых баобабов, простиравшийся вдоль правого берега реки, он почти неслышно прошептал:

– Есть кое-что, о чём ты даже не подумала.

– И это?

– Возможность поражения. Что будет, если воины Мулай-Али уничтожат нас?

– Всё закончится очень быстро, – спокойно признала она. – Пара дней, максимум. И в таком случае я не рассчитываю, что кто-то из нас останется в живых.

– И тебя это не беспокоит?

– Смерть…? – С любопытством переспросила Селеста. – Конечно. Почему бы мне это отрицать? Но больше меня беспокоит перспектива стать одним из тех, кто проживает дни, недели и месяцы, как простой отсчёт от рождения до смерти. Стареть, будучи чуть более чем растением, – вот что меня действительно пугает. Я предпочитаю короткую, но насыщенную жизнь, даже если всё закончится завтра.

– Ты могла бы сделать многое, не доходя до этого.

– Например что? – спросила она с оттенком агрессии. – Стать женой и матерью, подарить тебе кучу внуков и раздавать деньги бедным? Мы уже это обсуждали, и я не этого хочу. – Она повернулась к окну и широким жестом указала наружу. – Возможно, я хочу доказать, что обычная женщина способна войти в самое сердце Африки, чтобы противостоять её жесточайшему работорговцу. Всё, что будет потом, не важно.

– Для меня важно. Я не хочу видеть, как ты умираешь.

– Главная проблема людей, которые любят друг друга, в том, что почти всегда один из них должен пережить другого, – напомнила девушка. – И, если хочешь знать правду, я предпочитаю, чтобы это был ты.

Когда её отец покинул комнату, Селеста невольно пожалела о своих словах. Ей было больно признать, что в последнее время она не могла избежать подобного тона.

Богатая, уважаемая, влиятельная, молодая и привлекательная, она осознавала, что после исчезновения брата не испытывает особой привязанности к жизни. В каком-то смысле она чувствовала себя огромным деревом с пышной кроной, крепкими ветвями и вкусными плодами, но с заметно ослабевшими корнями.

Она хорошо понимала, что сострадание никогда не было топливом, питавшим огонь лидеров. Их пламя горело ярче, когда они искали славу, деньги или власть. Однако она знала, что только это чувство двигало её в борьбе с существующим порядком.

Но когда это хрупкое чувство любви к незащищённым ослабевало, что случалось слишком часто, всё здание грозило рухнуть. Селеста понимала, что перед лицом предстоящего жестокого вооружённого столкновения многие из её людей задавались вопросом, стоит ли рисковать жизнью ради такого эфемерного и мало ценимого понятия, как сострадание.

Для большинства из этих грубых авантюристов, прибывших из разных уголков мира, чёрные оставались чёрными, а рабы – рабами.

И никакая, даже самая мечтательная девушка, не могла заставить их изменить своё мнение.

XIII

Как только спала жара середины дня, капитан Буэнарриво решил, что пришло время подготовить корабли к обороне в месте с такими ограниченными возможностями для маневра, как река Нигер, которая совершенно не подходила для планирования морского сражения.

Первая и, возможно, самая большая трудность заключалась в том, чтобы поставить галеон поперёк центра русла реки, используя для этого два якоря, а также несколько тяжёлых «мертвых» грузов, которые были сброшены на илистое дно как с носа, так и с кормы, чтобы судно не сместилось ни на метр, несмотря на сильное течение, бьющее в его правый борт.

Таким образом, три батареи с правого борта полностью контролировали горизонт вверх по течению, в то время как залпы с левого борта перекрывали южную зону вниз по реке.

Позже был также поставлен на якорь «Себастьян», но уже под прямым углом к «Даме из серебра», так что носовые фигуры кораблей почти касались друг друга. Таким образом, пушки с левого борта фрегата могли обстреливать правый берег реки, а пушки с правого борта – левый.

Наконец, на расстоянии чуть более полумили закрепили примитивные плоты, на которых установили факелы, чтобы они освещали африканскую ночь, создавая почти призрачное зрелище. Был отдан приказ удвоить охрану, так что сорок пар глаз неотрывно следили за любым движением вокруг кораблей.

– При малейшем сомнении – огонь без предупреждения, – резко приказал венецианец. – Лучше потратить пулю зря, чем рисковать, что скрытный пловец устроит нам неприятность. – Он поднял палец, привлекая внимание. – И утроить охрану на складах пороха.

С наступлением вечера начали звучать барабаны.

Их тревожный зов доносился с севера, и, хотя лёгкий юго-западный ветер мешал уловить точный смысл того, что они пытались передать, Сахау Нду, предпочтя остаться под тентом на палубе, вежливо отказавшись от каюты, предложенной первым офицером, попросил отца Барбаса подойти и сообщил:

– Мула́й-Али собирает людей на севере и западе.

– Сколько их?

– Не знаю, но, вероятно, много.

– Когда они нападут?

– Не раньше рассвета.

– Ты уверен?

– Ни один воин не рискнёт двигаться по саванне в безлунную ночь, опасаясь, что на него внезапно нападёт дикий зверь, – уверенно ответил он. – Солнце поднимется над горизонтом, прежде чем мы увидим первого из них.

Несмотря на логику таких рассуждений, напряжение на кораблях возрастало с наступлением тьмы. И хотя ужин подавался в обычном порядке, в офицерской столовой никто не был в настроении наслаждаться отличной запечённой ногой газели, аппетитной жареной рыбой из пресной воды или свежими яйцами диких уток, приготовленными в укропном соусе.

– Пир, достойный смертника, – с мрачным юмором прокомментировал капитан Буэнарриво, но это не вызвало улыбки ни у кого. – Если выберемся живыми, прикажу высечь повара за то, что он приберёг лучшее для последнего ужина.

– Мы ещё можем повернуть назад… – заметил отец Барбас. – Всегда говорят, что отступление вовремя – это тоже победа.

– Отступление вовремя – это всего лишь бескровное поражение, – ответил венецианец, презрительно махнув рукой. – Я верю в победу, но не могу отрицать, что никогда не оказывался в столь сложной ситуации.

– Я тоже, – признал капитан Менданья. – Но если артиллеристы не дрогнут и смогут быстро перезаряжаться, мы раздавим этих дикарей.

– Что известно о белом, который ими командует? – неожиданно спросила Селеста Эредиа. – Кто он и откуда появился?

– По слухам, это шотландец, гомосексуалист, жестокий и отступник, – ответил бывший иезуит в откровенно презрительном тоне. – Но, судя по всему, он отличный стратег, хитрый и храбрый. Если удастся его убить, его люди побегут как зайцы.

– Думаю, будет несложно его узнать, если он единственный белый среди чернокожих, – пробормотал Мигель Эредиа, на мгновение выйдя из своей задумчивости. – Будет выделяться, как муха в молоке.

– Он красится в чёрный цвет.

Все повернулись к бородатому, который сделал это необычное заявление.

– Что вы сказали?

– Он не глуп, и перед боем обычно красится в чёрный, – повторил тот.

– В таком случае эту битву назовут «Сражением Ложного Чёрного», – с некоторым юмором заметил Санчо Менданья. – Я прикажу своей команде следить за любым свирепым воином в клетчатой юбке и сразу же разнести его на куски.

После ужина Селеста попросила отца Барбаса сопроводить её в каюту. Закрыв за собой дверь, она сказала без предисловий:

– Я хочу исповедаться.

– Почему? – удивился он.

– У меня дурное предчувствие.

– Предчувствия – это всего лишь форма суеверия, а потому они не являются достаточной причиной для получения таинства, – ответил он. – Кроме того, я и сам вряд ли нахожусь в благодати Божьей, чтобы дать тебе отпущение грехов. Если уж говорить о грехах, то мои наверняка намного больше твоих.

– Сомневаюсь, – ответила она. – Я собственными руками повесила человека.

– Он, вероятно, заслужил это, – сухо ответил бородатый. – Я знаю тебя, и не думаю, что кто-то может быть чище сердцем, чем ты. Забудь свои страхи и исповеди. То, что ты хочешь сказать, скажи прямо Господу, ведь ты, вероятно, имеешь с Ним очень близкую связь. А меня Он уже не считает достойным собеседником.

– Вряд ли Он считает «достойным собеседником» кого-то, кто так полон гордыни, как я, – прошептала Селеста. – Моё высокомерие привело сюда более двухсот человек в эту ловушку, и я боюсь, что их кровь завтра будет на моей совести. Меня страшит не моя смерть, а смерть тех, кто там, снаружи.

– Насколько я знаю, никто из них не был принуждён к отплытию, – напомнил Педро Барба. – И насколько мне известно, все прекрасно понимали, на что идут.

Хотите вы этого или нет, большинство из них были всего лишь простыми авантюристами, думавшими только о себе. Но из обычных задирак из таверн они превратились в борцов за свободу, и я уверен, что добрый Бог примет с распростёртыми объятиями всех, кто падёт в этой битве.

Подобные рассуждения, однако, были слабым утешением для того, кто ежедневно наблюдал, как сильные, молодые и полные энергии люди поднимаются и спускаются по трапам или ловко бегают на высоте тридцати метров, неизбежно задаваясь вопросом, не окажутся ли они вскоре мертвыми за свою опрометчивость, вступив прямо в пасть волка на неизведанной африканской реке.

Беспокойная и неспособная уснуть в таких обстоятельствах, далеко за полночь Селест решила выйти на свежий воздух к кормовому мосту. Оттуда она, поглощённая, наблюдала за далекими огнями, плававшими на поверхности воды и едва нарушавшими густую тьму жаркой, особенно тёмной и туманной ночи.

Затем она окинула взглядом широкую и переполненную палубу, где большинство членов экипажа развесили свои «гамаки», спасаясь от духоты трюмов, и сосредоточила внимание на высокой фигуре Сахау Нду, который стоял прямо под одним из фонарей на правом борту, почти шёпотом разговаривая со своей женой.

На лице Селест на мгновение появилась расслабленность, и «казалось, что на её губах промелькнула слабая улыбка, поскольку простое созерцание этой исключительной пары вызывало у неё удовольствие, сравнимое разве что с видом прекрасного пейзажа или изящного произведения искусства.

Действительно, Сахау Нду и Зеуд Секатуре представляли собой, как вместе, так и по отдельности, два великолепных образца человеческого рода, на которых природа щедро излила все свои дары. Казалось, что сама природа мудро решила соединить их, чтобы довести до совершенства и без того абсолютное совершенство.

Наблюдая за ними, можно было представить, что некий выдающийся художник годами вытачивал две величественные статуи из чёрного мрамора, чтобы украсить ими ложа богини. Но та, увидев их столь совершенными, решила даровать им жизнь и отправить в мир как пример того, чего могут достичь боги, если подойдут к делу всерьёз.

По взглядам экипажа, которые время от времени бросали на них, можно было заключить, что если у кого-то ещё оставались сомнения относительно предполагаемого «меньшего достоинства чёрной расы», то перед ними были два неоспоримых доказательства, чтобы развеять такие сомнения. Ведь Сахау и Зеуд были не только эстетически восхитительны, но и явно интеллектуально превосходили многих.

В глубоких глазах мужчины можно было увидеть миллион неразгаданных тайн, тогда как в глазах женщины естественно проявлялась мягкая понимание и добрая нежность.

Селест успокоилась, наблюдая за ними, как если бы простое созерцание их спокойствия действовало как успокоительное для её тревожного духа. Она даже не встревожилась, когда спустя некоторое время Зеуд, словно почувствовав её присутствие, подняла глаза, и их взгляды встретились.

Им хватило лишь лёгкого кивка в знак взаимного уважения. Несмотря на то, что они были женщинами из совершенно разных миров и говорили на разных языках, казалось, они понимали друг друга без слов.

Когда девушка наконец ушла, Зеуд Секатуре обратилась к своему мужу с тем острым, но всё же дружелюбным тоном, который она использовала, когда что-то действительно её волновало:

– Думаешь, она действительно станет королевой?

Ответ оказался несколько озадачивающим для тех, кто привык, что её муж всегда находил убедительное объяснение всему.

– Сегодня утром я был уверен, что она станет королевой, но теперь уже не так уверен, – бамилек указал подбородком на фонари, освещавшие палубы обоих кораблей, и добавил, словно ему было больно признать своё незнание: – Как бы я ни старался, я не могу понять значение этих огней. На этом корабле они говорят о радости и победе, а на том – о смерти и поражении. На этом плывут боги, а на том – демоны, но белые перескакивают с одного на другой, как будто не замечают разницы… – Он посмотрел на неё, надеясь, что она объяснит его сомнения. – Как это объяснить? – спросил он.

– Возможно, белые не умеют читать огни, – предположила его жена без особой уверенности.

– Какая глупость… Как они могут владеть такими мощными орудиями и гигантскими кораблями, не научившись читать огонь?

– Возможно, это объясняется тем, что их боги другие, – заметила Зеуд с большим смыслом. – Я всегда слышала, что мусульмане тоже невероятно могущественны, хотя и не научились читать огонь.

– Это правда, – признал задумчивый шаман. – У мусульман есть слепая вера в единого невидимого и неосязаемого бога, который, однако, никогда не снисходит до того, чтобы говорить с ними. Может быть, с христианами дело обстоит так же.

– Не думаю, что они настолько глупы, чтобы доверять невидимому, неосязаемому и немому богу, – пробормотала женщина, словно опасаясь, что кто-то из тех, кто спал поблизости, мог её услышать. – Даже самый невежественный охотник в горах не попался бы на такую уловку. Какой толк от бога, к которому нельзя обратиться в трудный момент?

У Сахау Нду не было ответа на этот вопрос, так же как и на большинство вопросов, которые он задавал себе с того момента, как ступил на палубу этого «корабля-бога», в дереве, канатах, парусах и пушках которого, казалось, обитал дух справедливого Чахада. Впервые в жизни он чувствовал себя бессильным в попытках понять замыслы богов, и это вызывало у него глубокую тревогу и почти непреодолимый страх.

Почему огни галеона посылали в небо одно послание, а огни фрегата – совершенно другое?

Почему ангелы и демоны по какой-то странной причине вместе вторгались в великий поток, плывя бок о бок, словно они не были заклятыми врагами, а верными союзниками?

И над кем будет править в будущем эта странная женщина с глазами, подобными воде, и прямыми волосами, в ауре которой, казалось, сосредоточилось всё добро и зло этого мира?

Чем дальше заходила ночь, тем слабее становился мягкий южный ветер, и тем отчетливее звучало боевое послание барабанов, смысл которого был совершенно ясен. Это были лишь приказы, рассчитанные на то, чтобы даже самый простодушный воин понимал, где ему нужно сосредоточиться и как и где нападать на врага.

За час до рассвета появилась шлюпка, на которой Гаспар Ройтер прибыл вместе с шестью спутниками. Их новости были тревожными.

– Большая флотилия спускается по реке, а почти тысяча воинов движутся пешком вдоль берегов, – сообщил он, как только все старшие офицеры собрались за большим столом в кают-компании. – Наши данные, к сожалению, подтверждаются. Я оцениваю, что нам предстоит сразиться с более чем двумя тысячами дикарей.

– Пушки? – сразу поинтересовался Санчо Менданья.

– Полдюжины, небольшого калибра, которые они носят на плечах, – спокойно ответил англичанин. – Не думаю, что это должно нас беспокоить. Проблема скорее в численности их войск, а не в вооружении. Если они прорвутся на борт, то сметут нас, словно стадо слонов. Им хватит своих копий и мачете.

– Главное – держать их на расстоянии, – вмешался венецианец, голос которого был более хриплым, чем обычно. Он всё больше не одобрял ход событий. – В таком случае, возможно, будет разумнее дать пару залпов, отдать швартовы и позволить течению унести нас подальше, стараясь, чтобы они не приблизились.

– Это довольно проблематично, – заметила Селеста. – Не хочу вмешиваться не в свою область, но, на мой взгляд, пироги гораздо быстрее и маневреннее кораблей, и они будут преследовать нас с кормы, где у нас меньше всего огневой мощи. – Она сделала паузу и оглядела всех присутствующих. – И очевидно, что если они заставят нас отступить к дельте, мы окажемся в их власти. В болотах у нас не будет ни малейшего шанса на защиту.

– Что ты тогда предлагаешь?

– Я не тот, кто должен советовать в этом вопросе, – с бесконечным спокойствием ответила девушка. – Я всего лишь выражаю своё мнение, хотя склоняюсь к тому, чтобы довериться вашему здравому смыслу.

– Как ты думаешь, что бы сделал Жакаре Джек? – внезапно спросил капитан Буэнарриво, смутив всех присутствующих.

– Мой брат? – удивилась Селеста. – Понятия не имею. – Она обратилась к своему отцу: – А ты?

Мигель Эредия Матаморос долго тер себе нос под пристальными взглядами всех собравшихся, а затем, попытавшись улыбнуться, заметил:

– Себастьян всегда говорил: «Акула не ест сардину». То есть, если хочешь поймать хорошую добычу, нужно предложить ей приманку. Это был его трюк с Момбарасом, который дал отличные результаты. На мой взгляд, этот случай очень похож.

– В чём именно? – спросила его дочь.

– В том, что внешне превосходящий противник сосредоточил своё внимание на чём-то, что считал доступным, не замечая, где скрывается настоящая угроза. В некотором смысле Себастьян был как те фокусники, которые достают кроликов из шляпы, пока ты теряешь кошелёк.

– Какую приманку мы можем предложить Мулаю-Али в этом случае? – спросил отец Барбас.

– Это то, что нам предстоит выяснить, – почти загадочно ответил старик. – Но если мы её найдём, половина битвы будет выиграна.

Они продолжили обсуждать варианты, пока первые проблески рассвета не начали проявляться на горизонте. В этот момент послышался, сперва едва различимый, а затем всё более резкий неприятный скрип, доносившийся с севера.

Все поспешили на палубу, чтобы выяснить, что происходит.

– Что это? – спросил Санчо Менданья.

Бывший иезуит медленно кивнул несколько раз, едва признавая раздражающий шум.

– Волынки! – пробормотал он. – Это шотландские волынки, на которых играют полдюжины ублюдков, не имеющих ни малейшего представления о гармонии.

– Как оружие войны это впечатляет! – признал с присущим ему чувством юмора англичанин Ройтер. – Это действует на нервы.

Капитан Буэнарриво на мгновение прислушался, затем дал краткий знак боцману, который ждал его распоряжений. Боцман сразу же подал резкий свист.

Ему ответили три удара в корабельный колокол.

– Каждый человек на свой пост! – тихо приказал капитан. – Боевая тревога!

Когда первый луч солнца пробился сквозь тёмные тучи на востоке, до последнего члена экипажей обоих кораблей было ясно, что им предстоит делать в каждом моменте сражения.

Через пятнадцать минут гладь реки перестала быть прямой линией.

Десятки, сотни лодок нарушали её поверхность, спускаясь вниз по течению к ожидавшим их кораблям.

Взобравшись на верхушку грот-мачты, капитан Санчо Менданья приложил глаз к старой подзорной трубе, подаренной ему отцом, когда он решил стать артиллеристом. Он оценил расстояние до лодок, тщательно изучив отметки, сделанные годами раньше.

– Полые снаряды! – наконец прорычал он к артиллеристам внизу. – Максимальный заряд и угол!

Дождавшись, когда расстояние до флотилии составит полторы мили, он кратко приказал:

– Палубная батарея, огонь!

Грохот смерти разнёсся над сердцем Чёрной Африки.

Мандаритянин изучил эффект от первого залпа и почти сразу вновь закричал:

– Средняя батарея, огонь!

– Нижняя батарея, огонь!

– Заряжайте ядра по тридцать два фунта!

Однако за громами смерти почти как по волшебству последовали громы жизни, ведь казалось, что мощные выстрелы из пушек разбудили дремавшие облака, которые спокойно плыли по небу. Они начали изливать на землю свой тяжелый груз, и всего за несколько секунд один из тех страшных тропических ливней, которые словно заклинанием преобразуют облик мира, обрушился на Нигер.

Враг исчез за плотной завесой дождя, лишив возможности оценить расстояния, и орудия на палубе сразу замолкли, так как порох отсырел при перезарядке пушек.

Лил дождь.

– Господи, боже мой!

– Такого мы не ожидали!

Смятение охватило всех. Люди обернулись к кормовой надстройке, словно ища помощи у командиров, и их тревога усилилась, когда они заметили, что то же беспокойство овладело теми, кто должен был отдавать приказы.

– Что делать?

Никто, казалось, не знал правильного ответа, и напряжение возросло, когда на правом берегу реки появились почти тысяча полуобнаженных воинов. Они спускали на воду легкие каноэ и начинали яростно грести в сторону кораблей.

– Заряжайте картечь! – крикнул Санчо Менданья первому офицеру, который оставался за главного на борту «Себастьяна». – Огонь по готовности!

Приказ тут же был выполнен, но почти половина пушек даже не выстрелила. Видя, что то же самое происходит с большинством мушкетов, несмотря на усилия тех, кто их держал, Селеста Эредиа осознала неизбежность катастрофы, надвигавшейся на них.

Воины, окрыленные отсутствием сопротивления, гребли ритмично, издавая победные крики, и хитрый Ян Маклейн, похоже, понял, что его первой целью должна быть фрегат. Этот корабль, будучи значительно ниже галеона, предоставлял гораздо более удобную возможность для абордажа.

Он приказал гребцам направиться прямо к фрегату, чтобы затем перейти с его палубы на «Серебряную Даму». Поняв его намерения и слабое сопротивление защитников, Селеста склонилась к капитану Буэнарриво и с явным беспокойством сказала:

– Боюсь, наша единственная надежда на спасение – это как можно быстрее покинуть «Себастьян» и плыть по течению, пока дождь не закончится.

– Но ловушка уже бесполезна! – возразил венецианец. – От такого количества воды фитили наверняка промокли.

– Я это понимаю, но другого выхода не вижу.

Капитан кивнул, обратился к боцману, который ждал приказов, и, стараясь не показывать растерянности, указал:

– Пусть выбрасывают пушки за борт и покидают фрегат!

Снова прозвучал свисток, и на этот раз колокол забил истерически.

Проявляя достойное восхищения спокойствие, первый офицер организовал эвакуацию с «Себастьяна», заставив своих людей orderly подняться на борт галеона, предварительно сбросив в реку все пушки.

Каноэ почти касались бортов фрегата в момент, когда первый офицер карабкался по бушприту галеона. После нескольких свистков, чтобы убедиться, что никто не остался позади, он жестом приказал перерезать канаты, связывавшие оба судна.

Почти одновременно боцман велел тем, кто держал топоры, перерубить толстые канаты якорей и швартов «Серебряной Дамы». Освободившись от якорей, она начала дрейфовать по течению, резко развернулась на девяносто градусов, и ее левый борт с силой ударил в правый борт фрегата. Суда проскользили друг о друга, издавая скрежет, срывая щепки и рваные снасти, после чего «Серебряная Дама», лишенная управления, продолжила плыть вниз по реке кормой вперед, что делало тяжелый руль абсолютно бесполезным.

Моряки, привыкшие к ураганным ветрам и волнам высотой с горы, почувствовали себя беспомощными детьми, понимая, что тихая река играла с ними, угрожая выбросить на берег и оставить их во власти врагов. В течение долгих минут, которые казались часами, двести человек метались по кораблю, не зная, какое решение принять.

– Поднять стаксели и дать руль вправо! – наконец закричал венецианец, побледнев от осознания потери контроля. – Или мы пойдем на юг, или сядем на мель. Вы… привяжите этот канат к пушке и бросьте за борт.

– За борт? – встревожился капрал, отвечавший за пушку. – Зачем?

– Не спорь и делай, что говорю, болван! – Капитан Буэнарриво тут же наклонился через поручень, чтобы крикнуть троим, пытавшимся безуспешно перезарядить мушкеты: – Бросьте это и привяжите конец каната к корме! Быстро!

Приказ был выполнен немедленно, и огромная пушка с грохотом упала в воду, мгновенно утонув на дне реки, где застряла в густом иле.

Канат натянулся, издавая жалобный скрип, словно вот-вот должен был разорваться на части. Однако он выдержал натиск, и тяжелый галеон, теперь «якорь» кормой, начал медленно вращаться, опасно накреняясь.

Каждый мужчина крепко держался за то, что было поблизости, пока «Серебряная Дама», скрипя от киля до мачты, разворачивалась и медленно брала курс на юг, следуя течению реки.

Дождь не прекращался.

Лил тропический ливень.

Но теперь водяной занавес падал на массивное судно, которое казалось почти управляемым, словно неистового коня, которого сдерживают крепко натянутыми поводьями, хотя эти «поводья» грозили порваться в любой момент.

И именно тогда, наконец, большинство членов экипажа смогли оглянуться назад и с облегчением заметить, что воины решили сделать короткую паузу в своем яростном наступлении.

Дело в том, что они обрушились, как саранча, на беззащитную фрегату, которая уже находилась на расстоянии более чем полумили, и была настолько переполнена ликующими захватчиками, что напоминала скорее плавучую массу людей, чем судно.

Сжавшись на палубах, балансируя на реях, гиковых стрелах и лестницах, люди Мулая-Али кричали от восторга, размахивая оружием, в то время как лодки, прибывающие с верховьев реки, приближались к фрегате, цепляясь за её борта и с таким же энтузиазмом приветствуя высокую и внушительную фигуру ликующего Иана Маклейна, который «гордо выставлял себя рядом с рулем, счастливый от одержанной сокрушительной победы.

– Твой отец был прав… – прошептал Гаспар Ройтер на ухо Селесте Хередии, которая смотрела на удручающую сцену сквозь слёзы. – Это была великолепная приманка!

– Ты уверен, что фитили намокли? – спросила озлобленная девушка, которая за считанные минуты словно постарела на десять лет. – Нет никакой надежды, что они загорятся?

– Никакой, малышка. Я сам их разместил и признаюсь, даже не подумал, что вода может обрушиться таким образом.

– Как жаль! Это было бы великолепное зрелище – увидеть их взлетающими на воздух. – Вдруг прекрасное лицо Селесты исказилось, и она обернулась, чтобы осмотреться вокруг. – Где мой отец? – спросила она. – Где он?

Англичанин также встревожился, осмотрел палубу и вскоре бросился в кают-компанию, откуда вышел, качая головой.

Селеста Хередия тут же наклонилась через перила и закричала вниз:

– Мой отец! Кто видел моего отца?

Деморализованные мужчины переглянулись, как будто каждый из них пытался разглядеть в соседских чертах лица Мигеля Хередии, и, наконец, португалец Силвину Пейше крикнул, указывая на уже удалившегося Себастьяна:

– В последний раз я видел его, когда он спускался в пороховой погреб!

– Господи, милосердный! – всхлипнула девушка, боясь самого худшего. – Кто видел, как он выходил?

Снова все переглянулись и, в конце концов, все отрицательно покачали головами.

Селеста Хередия почувствовала, как ноги её подкашиваются, она соскользнула на мокрую палубу, пытаясь ухватиться за перила, и, наконец, разразилась криком боли, моля:

– О нет, Господи! Не допусти, чтобы эта мысль пришла ему в голову. Пожалуйста, Господи… Пожалуйста!

Жаркий порыв ветра всколыхнул её волосы, и почти мгновенно раздался гром, мощнее всех громов самой яростной бури, разорвавший Нигер, в то время как некогда гордое голландское судно распалось, превратившись в огромный огненный шар.

Более тысячи воинов, тех самых, что ещё мгновение назад пели победные гимны, взмыли в воздух и рухнули в воду, где тут же появились десятки гигантских крокодилов, и вскоре мутное течение великой реки окрасилось в красный цвет, пока изуродованные тела и бесформенные останки не начали медленно проплывать мимо бортов «Серебряной дамы».

И только тогда колдун Сахау Нду понял, почему огни фрегата накануне говорили ему о боли, поражении и смерти, а огни галеона – о жизни, победе и радости.

XIV

На самой высокой башне своей величественной крепости Жан-Клод Баррьер стоял, позволяя дождю промочить его до нитки, пристально вглядываясь вдаль. Он тщетно пытался понять, что происходит вниз по реке, напрягая слух, чтобы уловить новости, передаваемые барабанами о яростной битве, которая, должно быть, началась с первыми лучами рассвета.

Но громовые раскаты и яростный шум дождя, барабанящего по листве деревьев, заглушали любые другие звуки. Казалось, боги снова наслаждались демонстрацией своей власти, показывая, что именно они владеют судьбами людей, ослепляя и оглушая их по своему усмотрению одним лишь шумом бури.

Там, совсем близко, всего в полдня пути от ворот его любимой цитадели, решалась судьба его королевства и его собственной жизни. Однако абсурдная прихоть внезапной грозы разрушила его прекрасно организованную систему коммуникации, заставив умолкнуть барабаны и лишив возможности отдавать приказы или получать новости.

Он обратил внимание на изможденные лица артиллеристов, промокших до костей у подножия пушек, чьи жерла были заткнуты кусками плотной ткани, чтобы вода не проникала внутрь. Затем его взгляд остановился на полусотне всадников, которые спокойно и невозмутимо ждали под темным навесом большого центрального двора.

Их присутствие его успокоило, ведь эти фанатичные фульбе – смелые воины и убежденные мусульмане – заслужили его доверие за долгие годы. Они стали его верной и неразлучной личной стражей.

Он знал, что, пока они рядом, ему нечего бояться. Если фульбе клялся верностью "Карающему неверных", он отдавал за него жизнь, несмотря ни на какие обстоятельства.

Прошел час.

Шел дождь.

Затем еще один.

Дождь продолжался.

И третий.

Гроза начала медленно уходить на запад.

Но дождь все еще лил.

Наконец, на горизонте появился белоснежный конь, которого оседлал чернокожий мужчина.

Это был фульбе, в этом не могло быть сомнений: только фульбе, привыкший к скачкам по пустыне, мог так скакать.

Мулаи-Али, могущественный король Нигера, владыка жизней и судеб тысяч людей, постарался сохранить величие, спускаясь по крутым ступеням, чтобы прибыть в центральный двор чуть раньше изможденного всадника.

– Что произошло? – спросил он, когда лошадь остановилась в двух метрах от него.

Мужчина, лицо которого блестело от пота, а глаза выражали крайний ужас и усталость, бросил на него долгий и презрительный взгляд. Затем, со злым плевком, пробормотал:

– Да проклянет тебя Аллах! Они мертвы!

– Мертвы? – переспросил ошеломленный мулат. – Сколько?

– Все!

– Все? – удивился он. – Как это возможно?

– Спроси у Человека Огня! – резко ответил тот. – Возможно, его идолы знают.

Не сходя с лошади, он пересел на свежую и яростно пришпорил её, выкрикнув:

– Уходим!

Пятьдесят всадников последовали за ним, и спустя несколько минут они превратились в разноцветное пятно, исчезнувшее на горизонте на севере.

Как будто это было приказание не только фульбе, но и всем – часовые, слуги, артиллеристы поспешили покинуть свои посты, в панике направляясь вверх по реке, чтобы оказаться как можно дальше от белых демонов, способных в одно мгновение уничтожить более тысячи хорошо вооруженных воинов.

Жан-Клод Баррьер даже не попытался остановить их.

Он прекрасно знал, что всё кончено.

И знал это ещё до того, как всадник появился на горизонте, даже до того, как его войска отправились навстречу врагу. С того самого момента, как он покинул дворец Сахао Нду, он был уверен: его время истекло, и он никогда больше не увидит, как улыбается восходящая луна.

Он покинул двор и направился к трону из золота и слоновой кости, на котором некогда принимал мелких царей, приходивших воздать ему почести.

Он был один.

Так же одинок, как и его отец, когда тот ждал смерти в тёмном колодце, как ждут её все те, кто за всю жизнь собрал лишь деньги и власть.

Его королевство, построенное на костях тысяч мертвецов, рухнуло в одно мгновение. Люди его ненавидели, боги его презирали, и у него не было даже храбрости, чтобы пройти через залу, найти оружие и пустить себе пулю в лоб.

Он закрыл глаза и попытался найти утешение в воспоминаниях о магических мгновениях былой славы.

Их было немного, но они были очень яркими. Богатство, женщины, власть были даны ему в избытке, о чем и мечтать не мог бедный мулат, сын рабыни, который, казалось, был обречён провести большую часть жизни в цепях.

Это стоило того. Лгать, красть, убивать, предавать, порабощать, пытать и насиловать – всё это стоило того, чтобы достичь его положения. Всё, кроме отказа от старых богов своей расы. Ведь всё, что сделано людям, забывается с их смертью, но боги не умирают, и их гнев может длиться тысячу лет.

А теперь эти боги уничтожили его армию.

– Элегба, Элегба… – воскликнул он про себя. – Почему ты отвернулся от меня?

Его насторожил шум. Он открыл глаза и столкнулся с суровыми взглядами тридцати женщин, пристально смотревших на него.

– Чего вы хотите? – устало спросил он.

– Мести.

Он презрительно усмехнулся.

– Я слишком мал, чтобы угодить вам всем, – пробормотал он, как будто издеваясь над собой. – У меня только одна жизнь. Кто хочет её забрать?

– Нам не нужна твоя жизнь, – ответила гордая матрона, казавшаяся их предводительницей. – Твоя жизнь ничего не стоит. Нам нужен твой запах.

– Мой запах? – удивился он, хотя в этих обстоятельствах казалось, что ничто уже не может его удивить. – Что особенного в моем запахе?

– Он пахнет горелым мясом, – последовал странный ответ. – Тот запах, который преследовал меня всякий раз, когда твои люди клеймили моих детей. – Ядиядияра показала раскалённое клеймо, которое держала за спиной. – Помнишь? – спросила она. – Помнишь, сколько тысяч раз ты использовал его против беззащитных испуганных детей?

Именно в этот момент Жан-Клод Баррьер наконец понял, что имел в виду колдун, говоря о страшной смерти, которая его ждёт. Но даже тогда он не нашёл в себе силы попытаться избежать судьбы, лишь позволил четырём женщинам схватить его за руки, пока мстительная матрона выжигала ему клеймо прямо на груди.

Он стиснул зубы и ощутил вблизи знакомый запах горелой плоти, который так часто вдыхал в свои времена славы.

Клеймить мужчин короной и своей инициалом всегда казалось ему варварским, но эффективным способом утвердить свою власть и сделать своё имя узнаваемым, ненавидимым и уважаемым даже по ту сторону океана. И он всегда чувствовал тайную гордость за то, что тысячи мужчин будут помнить его до самой смерти и носить его клеймо даже в могиле.

А теперь клеймили его самого.

Прямо над сердцем, как самого простого из его рабов.

Но затем подошла другая женщина и поставила клеймо на его предплечье.

Как самому храброму из его воинов.

Вскоре ещё одна, с раскалённым добела клеймом, опалила его щёку, обжигая губы.

А следующая прицелилась в лоб.

И наконец молоденькая девушка, громко произнося имя своего покойного мужа, сорвала с него одежду и обожгла его гениталии.

Тогда он закричал в отчаянии.

Принесли новое клеймо, разжали ему рот, силой вытянули язык и сделали так, чтобы предсказание о том, что он сойдёт живым в ад, но не сможет даже жаловаться, сбылось.

На ладонях, ступнях и даже на коже головы вскоре появился знак с короной и «N» Короля Нигера. Когда его уложили на пол и покрыли ожогами спину, Жан-Клод Баррьер начал кататься по земле, корчась от боли и издавая невнятные стоны, так как на его теле не осталось ни одного сантиметра, который мог бы выдержать вес его тела.

Наконец Ядиядияра властным жестом приказала оставить его в покое и уселась на ступени трона.

Её спутницы последовали её примеру и остались неподвижно сидеть в тишине, наблюдая за ужасной агонией некогда всемогущего Короля Нигера, который продолжал рычать и корчиться в центре огромного зала, украшенного шёлковыми занавесями.

Вскоре появились мухи.

Сотни, тысячи, а может, миллионы мух облепили открытые раны Мулая-Али, который перестал корчиться и замер, глядя в небо через широкий оконный проём, осознавая, что его пожирают заживо.

К вечеру появились белые люди во главе с Селестой Эредией, которая, хладнокровно наблюдая за жестокой сценой, взяла один из тяжёлых пистолетов, которые носил на поясе Гаспар Рейтер, и без слов направила его в голову умирающего, нажав на спусковой крючок.

Затем она указала оружием на окровавленный труп, повернулась к туземцам, которые по-прежнему оставались неподвижными.

– Месть не воскресит ваших любимых, – сказала она с бесконечным спокойствием. – И жестокость не унимает ту настоящую боль, что прячется в самой глубине души. – Она глубоко вздохнула. – Мучения, которые вы причинили этому несчастному, не вернут мне отца, так же как не вернут ваших мужей и детей. Только прощение помогает забыть, и только любовь способствует созданию более справедливого мира. – Она подошла к золотому трону, обошла его, внимательно изучила, а затем перевернула, сбросив с лестницы. – Больше никаких тиранов! – добавила она. – Никаких работорговцев, никаких рабов. Клянусь памятью своего брата, что отныне на берегах великого Нигера будут жить только свободные люди, какой бы ни была их племя, раса или цвет кожи.

– Ты будешь нашей королевой? – с некоторой тревогой спросила Ядиядияра.

Девушка подарила ей самую нежную и спокойную улыбку, твёрдо покачав головой.

– Я пришла сюда не для того, чтобы править, – сказала она. – Я пришла, чтобы попытаться научить вас, что каждый человек имеет право быть своим единственным королём.

– Но всегда должен быть тот, кто командует, и тот, кто подчиняется! – настаивала уверенная в своей правоте йорубская матрона.

Селеста Эредия долго не отвечала; она медленно оглядела всех присутствующих, и наконец мягко спросила:

– Почему?

Lanzarote, agosto de 1996.

Content

Альберто Васкес-Фигероа
Работорговцы

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV