Альберто Васкес-Фигероа

Леон Боканегро

Леон Боканегро. Альберто Васкес-Фигероа. Перевод: Дмитрий Романенко

I

Не было лёгким делом в течение многих лет колесить по портам, тавернам и борделям, будучи тщедушным юнгой с именем Леон Боканегра.

Это имя принесло ему немало неприятностей. Хотя оно звучало как злая шутка, фамилия Боканегра была единственной, которую с трудом можно было разобрать в замусоленной судовой книге. В ней писарь записал его как члена семьи эмигрантов из Трухильо, плывших из Кадиса в Портобелло. Эта семья погибла от жестокой эпидемии неизвестного происхождения, которая чуть не уничтожила всех пассажиров и экипаж "Морского Льва", ветхой "караки", регулярно курсировавшей между берегами старой Европы и Нового Света.

Когда последний из трупов выбросили за борт, а ползающий по палубе младенец, которому еще не исполнился год, начал искать, чем бы утолить голод, ошеломленный капитан, безо всяких оснований, решил, что этот крохотный выживший – младший из братьев Боканегра. Хотя он мог принадлежать любой из остальных семей, опустошённых за это ужасное путешествие, так как даже писарь, единственный, кто имел хоть какое-то представление о пассажирах, тоже покоился на дне моря.

В Портобелло власти отказались взять на себя ответственность за сироту, заявив, что его следует вернуть к его родственникам в Эстремадуру. Однако, когда "Морской Лев" наконец бросил якорь в заливе Кадиса, большая часть экипажа выступила против отправки "маленького Леончика Грязнолапого" в Трухильо, где он, вероятно, оказался бы в мрачном приюте.

– Из него выйдет хороший юнга, – заявили моряки. И действительно, он стал хорошим юнгой, позже – бесстрашным матросом, спустя годы – великолепным штурманом, а в конце концов, уже просто Львом, лучшим капитаном ветхого судна, которое всё ещё упорно пересекало "Море Тьмы", перевозя людей и товары из старой Европы в Новый Свет.

Однако в злосчастную ночь 11 октября 1689 года яростный и неожиданный юго-западный шторм помешал древней "караке" добраться до безопасного убежища Канарского архипелага, яростно бросив её на берега пустыни Сахары. Там она в конце концов разбилась о белоснежные пески пляжа, который, казалось, простирался бесконечно на север, юг и восток.

Капитан Леон Боканегра сразу понял, какая горькая судьба его ждёт, когда кочевые обитатели этих земель заметят корабль на их территории. Он приказал организовать оборону и подготовить уцелевшие шлюпки для эвакуации как можно большего числа пассажиров, как только стихнет буря.

На рассвете второго дня на вершине далёкой дюны появился первый бедуин. Глядя на высокую фигуру верблюда и уверенность, с которой его хозяин держал ружье на предплечье, моряк понял: это видение станет настоящим кошмаром.

Для Леона Боканегры, которому суша всегда была враждебна, этот палящий пустынный ландшафт казался самой жестокой и беспощадной землёй на свете.

На следующее утро всадников стало десять.

Неподвижные.

Они стояли так, словно были частью пейзажа – такими же безмолвными, как кустарники, что рассыпаны вокруг.

Они просто ждали.

Бедуины знали, что разбитое судно уже никуда не уплывёт, а всё, что оно перевозило, включая людей, рано или поздно окажется в их руках.

Это была старая, очень старая традиция их народа. Начиная с середины сентября, огромные парусники, гонимые пассатами с далёкой Европы к ещё более далёким Антильским островам, иногда становились жертвами юго-западных бурь, которые раз в три-четыре года обрушивались на этот регион. Их неизбежным конечным пунктом становились безлюдные пляжи, где племена ргибат и делими, главные представители «Конфедерации Текрия», господствовали с начала времён.

Вечные кочевники, дети песков и ветров, порой земледельцы, иногда охотники и рыбаки, они видели в кораблекрушениях лишь одну из важных частей своего наследия. Они всегда держали один глаз на небе в надежде на дождь, а другой – на море, ожидая нового судна.

Как чайка, что сидит на скале и смотрит на выброшенного на берег кита, ожидая его последнего вздоха, чтобы затем неспешно начать пир, так и безмолвные всадники стояли на своих местах. Они знали, что нет смысла проливать ни капли крови ради того, что уже принадлежит им.

Солнце сражалось за них.

Жажда обеспечивала лёгкую победу.

На рассвете пятого дня ветер утих, океан перестал яростно биться о песок, и взъерошенные волны сменились спокойным морем, вселявшим надежду, что шлюпки вскоре можно будет спустить на воду.

Капитан Боканегра заставил женщин и детей сесть в шлюпки, отобрав шестерых самых опытных членов экипажа, чтобы они попытались довести хрупкие суда до Канарских островов.

– Они находятся прямо перед нами, – сказал он пожилому офицеру, назначенному во главе экспедиции. – Через пару дней вы достигнете берегов Фуэртевентуры, а если ветер будет благоприятным, возвращайтесь за нами.

Бедуины наблюдали.

Они не двинулись с места, когда шлюпки вышли в море, и не проявили интереса к тому, как гребцы боролись с опасным прибоем, медленно направляясь на запад.

Позволить женщинам и детям сбежать казалось частью их "игры".

Ргуибаты и делимиты интересовались лишь ценным грузом, спрятанным в трюме корабля, и молодыми сильными мужчинами.

В условиях пустыни, с малым запасом воды и еды, женщины, старики и дети обычно становились слишком тяжёлой ношей, и это было всем понятно.

К закату две маленькие парусные лодки уже исчезли из виду, и более сорока моряков, сидящих на тёплом песке, наблюдали за тем, как солнце скрывается за горизонтом, опасаясь, что этот закат может стать для них одним из последних.

Когда стемнело, капитан Леон Боканегра выставил трёх своих лучших людей охранять бочки с водой, строго предупредив, что любой, кто попытается к ним приблизиться, будет изгнан из группы и немедленно оставлен на произвол судьбы.

–Наша единственная надежда на спасение – это выдержать до тех пор, пока за нами не вернутся, – сказал он. – А сейчас нас может победить только жажда.

Капитан прекрасно понимал, что четыре корабельные фальконеты вполне могли бы отпугнуть любого нетерпеливого бедуина. Поэтому он решил окопаться вокруг изношенного корпуса старого «Морского Льва», который был выброшен на песок, слегка накренившись на правый борт, всего в десяти метрах от линии, до которой доходили волны во время прилива.

К счастью, это было одно из самых богатых рыбой морей, а большая часть продовольствия с корабля была спасена, так что голод морякам не грозил. Их главным врагом, очевидно, оставалась нехватка воды.

Канарские острова всегда считались местом пополнения запасов воды для океанских переходов. Корабли использовали местные порты, чтобы загрузиться провизией и огромными бочками воды для длительного пути к побережьям Нового Света.

Обычно в Севилье трюмы кораблей заполняли товарами, предназначенными для архипелага, чтобы обменять их там на свежие овощи и воду, которой должно было хватить до Антильских островов. Поэтому запасы воды на пути к Канарским островам обычно были минимальными.

–Нам нужно попытаться договориться с этими дикарями, – как-то ночью предложил первый помощник Фермин Гаработе, который явно был в ужасе от мысли умереть от жажды. – Возможно, они согласятся обменять воду на ткани, ведра, кирки и лопаты.

–Никто не покупает то, что считает своим, – возразил ему Леон Боканегра. – И я сомневаюсь, что они дадут нам даже глоток воды за все кирки и лопаты на свете.

–А что, если наши люди не вернутся?

–Тогда нам придётся сдаться.

–Думаете, они нас убьют?

–Скорее всего, продадут, – последовал суровый ответ.

–Продадут? – ужаснулся помощник. – Кому?

–Тому, кто предложит больше.

–Вы хотите сказать, что нас сделают рабами? – спросил молодой матрос, который слушал разговор с почтительным молчанием.

–Вероятно.

–Я всегда думал, что рабами становятся только чернокожие, – с горечью заметил юноша.

–К сожалению для нас, этим дикарям безразлично, чёрные мы или белые.

Наступили бесконечные дни, когда моряки могли лишь лежать в тени бывшего главного паруса каракки и смотреть на бескрайнюю синеву океана, надеясь на спасение, которое так и не приходило. Каждый час они задавались вопросом, достигли ли хрупкие шлюпки Канарских островов или заблудились в бескрайнем океане.

Им так и не суждено было это узнать.

Брошенные на широком пляже, раскалённом солнцем и обдуваемом ветром, сорок три человека видели, как угасают их надежды, под пристальным взглядом всё более многочисленной группы молчаливых бедуинов. Эти люди, устроившие лагерь всего в двух милях, продолжали жить своей обычной жизнью, словно просто ждали момента, чтобы собрать созревший урожай.

–А что, если мы нападём на них? – однажды предложил Фермин Гаработе, который, казалось, не мог смириться со своей судьбой.

–Чем? Полдюжиной старых пистолетов? – возразил капитан Боканегра. – Это всё, что у нас есть, если не считать пушек, которые мы никогда не сможем протащить по этому песку. Нет! – решительно отказался он. – У нас есть небольшой шанс защититься, но ни малейшего шанса напасть.

–Ненавижу эту бездеятельность!

–Так наслаждайся ею, потому что, как только они нас схватят, ты больше не узнаешь ни минуты покоя.

На девятый день, ближе к вечеру, человек, оставивший открытыми лишь свои глаза и держащий на кончике сверкающей ружейной дула белый платок, приблизился верхом на верблюде с яркой сбруей.

Леон Боканегра вышел ему навстречу.

–Чего хочешь? – спросил он.

–Покончить с этим ожиданием, – ответил всадник на сносном кастильском. – Мы будем с вами хорошо обращаться и договоримся с монахами о вашем выкупе.

–Выкуп? – удивился испанец. – Какой выкуп? Мы простые моряки и нищие эмигранты. Думаешь, кто-то заплатит за нас?

–Монахи из Феса этим занимаются.

–Я о них слышал, – признал капитан. – А если они не заплатят?

–Тогда мы вас продадим как рабов.

–По крайней мере, ты честен, – признал Леон Боканегра.

–Ргуибаты никогда не лгут, – гордо ответил бедуин. – Лгут европейцы, лгут мавры и лгут делимиты, но ргуибаты всегда говорят правду.

Капитан «Морского Льва» помедлил, а затем указал на остатки своего корабля.

–Слушай, – сказал он. – Мой корабль полон ценных товаров, которые сделают тебя богатым. Если ты дашь слово, что отпустишь нас, они твои. В противном случае я их сожгу.

–Свобода? – удивился бедуин. – Какая глупость! Если я вас отпущу, вас схватит другое племя, которое обменяет вас на оружие и боеприпасы, чтобы сражаться с нами. – Он махнул рукой в сторону корабля. – И предупреждаю: если ты подожжёшь судно, я прибью вас к песку и оставлю, чтобы солнце высушило ваши мозги в медленной и мучительной агонии. Подумай об этом!

Развернувшись, он удалился, покачиваясь на своём проворном скакуне, оставив испанца в полной уверенности, что тот вполне способен сдержать своё слово.

Его команда ждала в напряжении, и, выслушав подробности переговоров, старший помощник, Диего Кабрера, мальягино с шепелявостью, кривым носом и зубами акулы, спросил, как будто снова ожидал приказа:

– А что мы будем делать теперь?

– Это то, что мы должны решить совместно, – указал он. – Теперь я не могу принимать решения, как это было на борту корабля, поскольку у меня больше нет судна, которым можно командовать.

– Но ты всё ещё капитан.

– Капитан моря в пустыне? – воскликнул его собеседник. – Не смеши меня! Моя обязанность была держать судно на плаву, и с того момента, как я допустил его гибель, я утратил свою власть.

– Никто не виноват в том, что этот шторм налетел так внезапно.

– Конечно, нет! Но мы совершили ошибку, двигаясь слишком близко к берегу. Мы превратили переход в рутину, и за это я действительно чувствую вину.

– Мы все виноваты.

– На борту есть только один ответственный: капитан. – Он обернулся к лицам, смотревшим на него с тревогой. – Я хотел бы знать ваше мнение… Поджигать ли нам корабль или оставить его?

– Какая разница, пригодится эта рухлядь дикарям или нет? – возразил Фермин Гаработе. – Пока есть жизнь, есть надежда.

– Ты правда думаешь, что какой-то монах заплатит за нас хотя бы один дублон? – с лёгким презрением вмешался Диего Кабрера. – Выкупают богатых и знатных, а не моряков, которым нечего терять.

– У нас всё ещё есть шанс сбежать.

– Сбежать? Куда?

Леон Боканегра поднял руку, призывая к тишине.

– Не будем торопиться, – заметил он. – Мы ещё можем продержаться несколько дней. – Он горько улыбнулся. – А вдруг пойдёт дождь?

И дождь действительно пошёл на третью ночь, но это была такая скудная и жалкая изморось – четыре капли, едва хватившие, чтобы смочить губы, – что она принесла не столько надежду, сколько уверенность в её отсутствии. Этот пустынный край останется "землёй, пригодной лишь для перехода" на следующие пять тысяч лет, и никто, кто здесь не родился и не вырос, не сможет выжить, что бы он ни делал.

Как будто судьба решила ещё больше деморализовать их, на линии горизонта появилась белая парусина, оставалась там несколько часов, а затем удалилась к югу, не обращая ни малейшего внимания на их крики и махания.

Свобода уплывала вместе с ней, и они это знали.

Позже океан, любимый океан, хорошо знакомый океан, на котором большинство из них провели большую часть своей жизни, снова пришёл в ярость, с силой обрушиваясь на берег, свистя и рыча, словно кричал им своё последнее "прощай", будучи уверен, что, как только они углубятся в этот жаркий песок, он больше никогда их не увидит.

– Кто умеет молиться?

Только шесть человек подняли руки.

Леон Боканегра внимательно посмотрел на каждого из них.

– Лучше научите нас, потому что, боюсь, отныне мы будем нуждаться в том, чтобы Господь уделял нам больше внимания, – пробормотал он. – Вера в Бога и уверенность в своих силах – это всё, что у нас есть с этого момента.

– Что с нами будет? – спросил робкий каталонец, который продал всё, что у него было, чтобы получить билет в Землю обетованную, пусть даже на самом жалком судне. – Они действительно такие дикие, как говорят?

Эметерио Падрон, канарский дозорный, который пробыл на борту не более года, но за это время заслужил репутацию немногословного человека, впервые решил заговорить после того, как шторм появился на горизонте. Хрипло ответил:

– До недавнего времени мавры нападали на Фуэртевентуру и Лансароте, увозя всех, кто попадался на их пути. Известно о целых семьях, от которых не вернулся ни один человек. Говорят, в ночи полумесяца они приносили их в жертву, вырывая сердца для подношения Мухаммеду.

– Это ложь! – резко перебил его Диего Кабрера. – Ислам категорически запрещает человеческие жертвоприношения.

– Откуда ты это знаешь?

– Знаю, – был сухой ответ мальягино, но вскоре он добавил: – Мой дед был мусульманином.

– Ты это скрывал.

– Скрывали многие из нас, потому что готов спорить, что у всех нас есть капля мавританской крови. А если нет, пусть поднимет руку тот, кто может похвастаться десятью поколениями "старых христиан".

Никто этого не сделал, поскольку большинство из них даже не знали точно, кто был их отцом. Вскоре пришли к выводу, что любой исход лучше, чем умирать от жажды на этом ужасном пляже.

На следующее утро Леон Боканегра спустился к подножию дюны, куда его встретил гордый всадник.

– Дай нам воды, и завтра мы сдадимся, – сказал он.

Бедуин указал на точку на юге, где виднелись тёмные скалы.

– Там найдёте воду, – ответил он. – Уходите от корабля, и завтра мы вас заберём.

– Никто не погибнет?

– Зачем нам мёртвые? – был честный ответ. – За них никто не платит. – Казалось, под тёмной вуалью, скрывавшей его лицо, он улыбался. – У тебя моё слово, – заключил он. – Слово ргибата.

Он ударил по шее своей лошади босой ногой и направился в лагерь, в то время как Леон Боканегра возвращался, осознавая горький привкус, который будет сопровождать его до конца жизни. Он был достаточно умен, чтобы понять, что с того момента, как они углубятся в огромный континент, все будет кончено.

Пытаться скрыть свою горечь оказалось бесполезным, и его мрачное настроение передалось всем остальным. Подняв на плечи свои скромные пожитки, они последовали за ним печальной процессией к темным скалам, где их ждали бурдюки из козьей кожи, из которых сочилась горячая, грязная и вонючая вода, едва утоляющая жажду.

– Это цена нашей свободы? – спросил каталонец, который едва не вырвал, когда попробовал эту воду. – Эта мерзость?

– Эта мерзость – грань между жизнью и смертью, – заметил ему Боканегра. – Нам предлагают не свободу в обмен на воду, а свободу в обмен на жизнь.

– Ну, я не собираюсь это принимать, – спокойно ответил юноша. – Я работал, как мул, с тех пор как себя помню, надеясь на лучшую судьбу по ту сторону океана, и я не собираюсь довольствоваться ролью раба до конца своих дней. – Легким движением он попрощался. – Удачи всем!

Он медленно направился к берегу, снял одежду, аккуратно сложил ее на камне и бросился в первую волну, чтобы спустя мгновение вынырнуть и начать плыть в море с видимой легкостью.

– Он что, сошел с ума? – спросил чей-то голос.

– Возможно, он единственный, кто остался в своем уме, – ответил другой. – И, возможно, скоро мы будем скучать по морю, в котором можно утонуть в покое.

Они молча и с уважением наблюдали, как решительный пловец превращался в точку, исчезавшую за волнами. Вскоре он поднял руку, будто желая в последний раз попрощаться с миром, прежде чем исчезнуть под водой.

– Один! – пробормотал хрипло Эметерио Падрон.

– Что ты делаешь, черт возьми? – резко спросил первый штурман, угрюмый и часто задиристый португалец. – С каких это пор ты считаешь мертвых?

– С тех пор, как стало кого считать, – был резкий ответ. – Мне любопытно, сколько из нас выстоит через год.

– Иди к черту!

Канарец широким жестом указал на все вокруг.

– Разве мы уже не высадились в нем? – спросил он.

Они чуть не подрались, и только присутствие капитана, который с мягкой решительностью развел их в стороны, предотвратило это.

– Спокойно! – попросил он. – Нас ждут времена, когда наша единственная надежда на спасение будет заключаться в единстве и товариществе. Судьба распорядилась так, что мы вместе в этом, и вместе должны идти до последнего дыхания.

– Есть только один способ этого добиться, – вмешался первый помощник, Диего Кабрера.

– Какой?

– Нам нужно оставаться экипажем, а ты должен продолжать быть нашим капитаном.

– Экипаж и капитан без корабля? – усмехнулся он иронично.

– Я видел много великолепных кораблей, у которых не было ни того, ни другого, – ответил малагиец. – Но ты всегда хорошо командовал, а мы – подчинялись. – Он покачал головой, подчеркивая свою убежденность. – Лучше продолжать так, иначе мы снова потерпим кораблекрушение, теперь уже на этих грязных песках.

Леон Боканегра обернулся и взглянул на обессиленную группу людей, большая часть которых сидела на камнях.

– Что думаете? – спросил он.

– Что он прав, – последовал суровый ответ, после чего тема, казалось, была закрыта, так как внимание большинства присутствующих сосредоточилось на том месте, где почти сотня мужчин, женщин и детей напала на «Морского льва», намереваясь оставить от него лишь скелет.

Однако на следующий день они обнаружили, что даже этого скелета не осталось. Трудолюбивые бедуины разобрали доски и каркас, загрузив их на спины терпеливых верблюдов. Для этих аскетичных обитателей самого скупого края всё имело ценность или могло обрести её в будущем.

Тяжелый дубовый киль, ещё пропитанный водой и потому негорючий, остался позади. Было очевидно, что песок и ветер вскоре похоронят его навсегда.

Час спустя восемь вооруженных всадников окружили группу потерпевших крушение и без слов дали понять, что настало время углубляться в самый большой из всех пустынь.

II

Они спали под открытым небом, прикованные цепями, часто закапываясь в песок, чтобы противостоять ледяной утренней прохладе и сырости, проникавшей до костей и грозившей навсегда оставить их калеками. От голода они вскоре начали ловить ящериц и мышей, которых жадно поедали, предварительно обжарив на маленьком костре, разожженном из корней и сухих кустов.

С рассветом их освобождали от цепей, давали полкружки грязной воды, и они отправлялись в путь с всё более тяжелыми ношами под пристальным взглядом всадников, у которых можно было различить лишь глаза и руки.

Позади, намного дальше, следовала остальная часть племени – длинная караванная вереница из более чем ста дромадеров и тридцати коз, которые ускоряли шаг только под ударами метко брошенных камней от кричащих мальчишек.

Они кочевали.

Большая семья, слуги и рабы воинственного каида Омара Эль-Фаси из славного племени ргибат кочевали так, как их предки делали это с незапамятных времен, по обширной территории, не знавшей границ, кроме синевы моря, оставленного позади.

Ни жара, ни жажда, ни пыль, ни ветер, ни даже однообразие ландшафта, неизменно похожего на самого себя, казалось, не угнетали дух людей, которые никогда не знали иной жизни. Они были счастливы необыкновенным даром, который принёс затонувший корабль, а вскоре могли рассчитывать на коз и верблюдов, которых они получат в обмен на горстку кораблекрушенцев.

Это был хороший год, без сомнения, великолепный год, несмотря на то, что тяжёлые облака с дождём упорно отказывались напоить жаждущие равнины. Сидя верхом на своём верблюде, прищурившись и с радостным сердцем, Омар Эль-Фаси не переставал думать о том, сколько он получит за кирки, лопаты, столы, стулья, кастрюли и метры великолепной белой парусины, которую он спас с корабля Леон Марино.

– Дар Аллаха! – снова и снова повторял он, улыбаясь под своим синим вуалью. – Дар Аллаха, Милостивого, самому смиренному и верующему из Его слуг!

С благодарностью он каждый вечер поднимался на вершину самых высоких дюн, чтобы разложить свой маленький коврик на песке и воздать хвалу Богу, моля его, чтобы не пересыхали колодцы, которые снабжали водой его народ, и чтобы дождь не забывал иногда освежать их земли.

И Аллах услышал его.

В душную ночь прогремел дальний гром, и, выбежав из своей просторной палатки из верблюжьей шерсти, каид увидел, как горизонт осветился на юго-востоке. Несколько секунд спустя новый гром, сладостный, словно песни гурий рая, обещанного Пророком, разнёсся по воздуху.

Он глубоко вдохнул и почувствовал запах влажности, парившей в воздухе, но не опустившейся до земли. Тогда он понял, что дождь пойдет далеко, вглубь континента, чтобы пролить свои богатства ближе к полудню.

– Вставайте! Вставайте! – закричал он, стреляя в воздух из ружья. – Собирайте лагерь! В путь за дождём!

Их называли «охотниками за облаками», искусными следопытами, которые умели читать невидимые следы, оставленные дождём в небе, или замечать тысячи мелких признаков – каплю на камнях, влажный камень, цветок, распустивший лепестки в поисках влаги, – которые мог увидеть только опытный глаз бедуина.

При свете костров, молний и раскатов грома они свернули палатки, нагрузили сонных верблюдов, согнали упирающихся коз и отправились в спешный путь через равнину, полную опасностей в виде гепардов, шакалов и гиен.

– Что теперь? – проворчал раздражённый кантабриец, чьи ноги были изранены колючками пустыни. – Куда нас ведут?

– За облаками, – угрюмо ответил ему Эметерио Падрон. – Это единственная причина, по которой эти мерзавцы начинают торопиться.

– Да проклянет их чёрт!

– Не жалуйся! – подбодрил его канарец. – Если мы догоним эти проклятые облака, у нас хотя бы будет вода.

Спотыкаясь и падая, закованные в цепи, подгоняя перед собой коз, они ринулись вслед за молниями, удаляющимися на запад, ругаясь и молясь одновременно, чтобы щедрые облака наконец пролили свои благословенные дожди.

Это был тёмный и необычный рассвет. Солнце не показалось, как обычно, из-за горизонта, а скрылось за мрачными тучами, которые замедляли свой бег по мере продвижения дня.

– Ветра нет! – Этот радостный крик прокатился по всей караванной веренице, подхваченный сотней голосов, едва дышавших от усталости.

– Ветра нет!

Когда солнце должно было быть в зените, они, преодолев холм, оказались в огромной долине, теряющейся вдали – возможно, древнем русле озера или широкой реки, которая миллионы лет назад текла к морю.

– Даора!

– Слава Аллаху! Даора!

Не существовало другого места в радиусе тысяч миль, где земля была бы такой плодородной, как в этом раю, где когда-то обитали миллионы диких животных, свидетельствовавших о том, что Сахара была не всегда лишь «безжизненной пустыней, годной лишь для переходов».

– Даора!

До последнего бедуина спешились со своих лошадей, поцеловали землю и остались там, смиренно преклонив головы, умоляя своего Бога явить ещё раз великолепное чудо Его бесконечной милости.

И Аллах услышал их.

Его голос раздался величественно, и вскоре теплая, сладкая вода обрушилась с яростью на спины всех, кто стоял на коленях, а также на поднятые к небу, полные жажды лица изнурённых странников.

Барабаны, тамбурины и флейты тут же покинули свои укрытия в глубинах тяжёлых сумок, и под их звуки начался безумный танец радости, в котором даже сдержанный каид Омар Эль Фаси снял вуаль, чтобы впервые за долгие годы вода коснулась его лица.

И также впервые за свои тридцать два года капитан Леон Боканегра осознал истинное значение этой воды.

Сладкая вода.

Море, его обожаемый океан, было чем-то совсем другим.

Вода, струившаяся теперь по его коже, которую он пытался зачерпнуть ладонями и направить в пересохшее горло, была словно «свежая кровь, бурно струящаяся по венам, заставляющая сердце биться сильнее, как будто оно спешило донести этот неожиданный дар небес до каждого уголка тела.

Мир изменил свой запах, превратившись в аромат пропитанной водой земли, в пробуждение природы, в уверенность, что буроватая равнина вскоре превратится в густой ковёр зелени.

Дождь продолжал лить.

Аллах велик!

Настолько велик, что позволил дождю идти весь день, всю ночь и на следующее утро. Величие Его было столь велико, что дождь не прекратился до тех пор, пока огромная долина Даора спустя годы не превратилась в прекрасную лагуну с водой глубиной более метра.

Со всех небес слетались птицы.

Из всех нор выходили звери.

И на каждом горизонте появлялись караваны.

Омар Эль Фаси приказал своим слугам обозначить кольями участок земли, который он рассчитывал засеять семенами, хранимыми как самое драгоценное сокровище, убрал оружие и сел ожидать визита других каидов.

Он знал, что кем бы они ни были, какими бы врагами они ни считались в прошлом, они придут с миром, ведь ни один верующий не осмелился бы запятнать глупыми распрями этот бесценный дар, который Творец только что даровал всем живым существам на планете.

Люди, газели, антилопы, страусы, зайцы, миллионы птиц, даже ненавистные гиены и грозные гепарды с их ценнейшими шкурами могли без страха прийти и наслаждаться водой, которая наполнила Даору. Ведь неписаный закон пустыни гласил, что каждый обитатель жарких равнин обязан делиться такой неожиданной роскошью со своими соседями.

Если никто не имел права на воздух, то как могла прийти в голову мысль о праве на воду?

К вечеру следующего дня каид Омар Эль Фаси вызвал капитана Боканегру.

– Это дни радости, – сказал он. – Дни мира и согласия, поэтому, если ты дашь слово, что не попытаетесь сбежать, можешь считать себя свободным до тех пор, пока не соберём урожай. – Он твердо указал на него пальцем. – Но если хоть один из твоих людей, всего один, попытается сбежать, умрёт он и ещё пятеро, которых я выберу случайным образом. Я ясно выразился?

– Вполне ясно.

– И что ты мне ответишь?

– Мне нужно обсудить это с моей командой.

– Но ты ведь командир, – заметил слегка озадаченный бедуин.

– Никто не имеет достаточной власти, чтобы управлять сердцем человека, который отказывается быть рабом, – ответил он. – Я не могу обещать за всех, не заручившись их согласием, так как рискую жизнями многих.

– Я понимаю! – признал тот. – Иди, поговори с людьми и принеси их решение.

Леон Боканегра собрал своих товарищей, чтобы без промедления и лишних слов передать великодушное предложение своего «хозяина».

– Сколько это продлится? – был первый вопрос.

– Пока не вырастет ячмень.

– А сколько растёт ячмень?

– Откуда мне знать! – возмутился он. – Я капитан корабля, а не фермер.

– Кто-нибудь знает?

Ответа не последовало, пока наконец Диего Кабрера не пожал плечами и не заметил:

– Какая разница, день, месяц или год? Главное, что нам позволят спать без цепей. Я согласен.

– Ты уверен?

– А как иначе? – с ещё более заметным акцентом ответил он, обводя рукой окрестности. – Куда мне идти? На восток, чтобы снова оказаться перед морем? На запад, чтобы уйти глубже в пустыню? Если эти сукины дети могут отследить змею среди скал, как они не найдут мои следы на песке?

– Хорошо! – признал капитан. – Мне достаточно твоего слова. Пусть поднимут руки все, кто согласен не бежать.

Были сомнения, шепот и несколько робких возражений, но в конце концов поднялись руки в знак согласия с неизбежным: это была огромная тюрьма, из которой они никогда не смогут сбежать.

Никто не пожалел о принятом решении, ведь последующие дни действительно стали незабываемыми.

Песни и танцы, верблюжьи бега, состязания в силе и ловкости, пиры, и гостеприимство без границ. Казалось, в те моменты не существовало ни племён, ни рас, ни семей, ни даже господ и рабов, поскольку даже ненавистные христиане были приняты в каждом лагере.

Наконец началась посадка.

Это стало настоящей церемонией.

Когда стало очевидно, что уровень воды снижается, муэдзин запел монотонный призыв, продолжавшийся часами, а женщины засучили подолы и зашли в лагуну, чтобы с трепетом закапывать каждое семя, которое они хранили, как золото в мешочке из кожи. Они вдавливали каждое зерно на глубину около пяти сантиметров, оставляя между ними одинаковое расстояние, чтобы не осталось свободного места на участках, выделенных каждой семьей. Когда работа была завершена, мужчины, женщины, дети и старики – редкое зрелище для них – собрались вместе, чтобы вознести молитвы в надежде, что Аллах снова их услышит и подарит богатый урожай.

Земля, иссохшая на протяжении многих лет, и солнце, столь же безжалостное, как всегда, заставили воду исчезать с невероятной скоростью. Она стала такой тёплой, что едва покрывала тонкой плёнкой огромную равнину, и семена прорастали с необычайной скоростью. Очень скоро Даора словно по волшебству превратилась в мягкий и пушистый ковёр.

Произошло чудо новой жизни.

Леон Боканегра, который едва ли ступал на твердую землю, кроме грязных портов и убогих городов, не мог поверить своим глазам. С каждым рассветом этот огромный ковёр становился всё выше и гуще, а вокруг витал новый, незнакомый аромат.

Здесь и там появлялись миллионы цветов самых разных видов и цветов, которые годами терпеливо ждали, пока щедрый дождь пробудит их от печальной спячки.

Куда ни посмотришь – всё было прекрасно.

Ярко-зелёное, более зелёное, чем самые зелёные воды Карибского моря, но усеянное пятнами красного, фиолетового и жёлтого цветов, что заставляло воображать, будто таков был рай до того, как Адам и Ева были вынуждены его покинуть.

Бедуины не могли сдержать радости.

И из-за этого в самые тёмные и глубокие ночи некоторые смелые девушки приходили, чтобы взять за руку самых красивых христиан, увлекая их на мягкую лужайку, где они ложились, словно на самый роскошный матрас.

Казалось, что счастье так захватило этот народ, всегда преследуемый несчастьями, что даже самые строгие правила поведения нарушались, и никто не придавал этому особого значения. Так, в течение почти двух недель Леон Боканегра наслаждался самым опьяняющим из тел, несмотря на то что его нежная возлюбленная никогда не позволяла снять покрывало с её лица.

Днём он пытался угадать среди женщин, кто из них была его спутницей в безумных ночных похождениях. Но ни один жест, ни одно слово, ни даже взгляд не дали ему уверенности, что именно эта или та была его страстной партнёршей.

Всё было идеально.

Включая этот манящий секрет.

К несчастью, одна зловещая утренняя заря принесла приказ каида Омара Эль-Фаси собрать всех христиан на небольшой площадке в центре лагеря. Им пришлось ждать под безжалостным солнцем, пока не появился очень высокий человек верхом на самом быстром и выносливом мехари, который когда-либо пересекал пустыню. У него на поясе висел длинный прямой меч, контрастировавший с изогнутыми ятаганами, которые обычно использовали бедуины.

Его осанка была настолько гордой, что казалось, рядом с ним остальное человечество – просто пыль.

Сквозь узкую щель в покрывале, закрывающем лицо, он окинул взглядом христиан, словно оценивая их силу и состояние. Он не сделал ни одного движения, пока Омар Эль-Фаси не вышел из шатра, чтобы поприветствовать его в необычно услужливом тоне:

– Рахинат уллахи Аллахин (Мир Аллаха с тобой), – сказал он. – Кейф халаб (Всё моё – твоё).

– Ассаламу алейкум, – сухо ответил прибывший, осаживая своё мехари, чтобы тот встал на колени.

Он спрыгнул на землю, бросил долгий взгляд на Леона Боканегру, словно сразу понял, что это лидер пленённых, и вошёл в шатёр вслед за услужливым хозяином, который выглядел подавленным перед таким знатным гостем.

– Тарги! – воскликнул взволнованный Эметерио Падрон, как только они скрылись.

– И что это значит? – с раздражением спросил Фермин Гаработе.

– Это значит, что он из племени туарегов. Все их боятся и называют «Короли пустыни», хотя кто-то считает их просто грабителями караванов, мятежниками или бандитами.

– Должен признать, он впечатляет, – признался пилот. – Интересно, зачем он здесь?

– Наверняка ни к чему хорошему, – самоуверенно заключил канарец.

– Ты думаешь о том же, о чём и я?

– Предпочитаю об этом не думать.

Но их худшие опасения подтвердились через час, когда Омар Эль-Фаси и его гость вновь появились у входа в огромный шатёр из верблюжьей шерсти.

Первый повернулся к Леону Боканегре и с удивительной естественностью объявил:

– С этого момента шейх Юба бен-Малак эль-Саба, «Владыка Народа Копья», ваш новый господин. Советую ему беспрекословно подчиняться, поскольку он настоящий принц тарги, а, как известно, туареги – люди суровые и малотерпеливые.

Он положил руку ему на плечо в жесте, который мог означать как дружбу, так и сострадание.

– Да хранит тебя Аллах! – заключил он.

Он развернулся и вошел обратно в свое жилище, как будто этим поставил точку в разговоре. А Леону Боканегре оставалось только поднять взгляд на всадника, который вновь оседлал своего верблюда.

Шейх Юба бен-Малак ас-Саба, «Господин Народа Копья», легким движением головы велел следовать за ним, после чего хлестнул шею своего мехари, который тут же неспешно побежал трусцой на юго-восток.

Пленные шли за ним, опустив головы и молча. Более трех часов они огибали зеленую долину Даора, и ни разу их невозмутимый хозяин не обернулся, чтобы убедиться, что они следуют за ним, словно это и без того не подлежало сомнению.

– Мне это не нравится! – вновь и вновь ворчал шепелявый Диего Кабрера. – Этот мавр мне совсем не по душе.

– Мне тоже, – отозвался кто-то.

Ближе к вечеру, наконец, вдали показалась большая группа темных шатров. Вскоре им навстречу вышел старик с длинной седой бородой, который заметно прихрамывал на левую ногу.

Склонясь в немом знаке уважения перед всадником, он остановился, чтобы дождаться приближения группы, и взволнованно спросил:

– Христиане? Испанцы?

– Большинство, – ответил Леон Боканегра.

– Слава Богу! – воскликнул старик, обняв его так, словно встретил давно потерянных родственников. – Уже много лет я не говорил с соотечественником.

– Сколько ты здесь находишься? – спросил один из пленных, мурсианец, который все еще отказывался смириться со своим рабством.

Калека пожал плечами, явно показывая свое незнание.

– Тридцать лет… Может, и больше. В пустыне теряется ощущение времени.

– Тридцать лет! – ужаснулся Фермин Гаработе. – И ты ни разу не пытался сбежать?

– Сбежать от туарегов…? – удивился старик. – Они идут по следу, а когда находят, а находят они всегда, отрубают голову. Некоторые из моих прежних товарищей пытались, но ни одному не удалось.

– Ты тоже потерпел кораблекрушение?

Старик, который позже представился как Сиксто Молинеро, уроженец Эсихи, посмотрел с недоумением на задавшего вопрос и решительно покачал головой.

– Кораблекрушение? Нет, вовсе нет. Я был частью гарнизона в Санта-Крус-де-ла-Мар-Пекенья.

– И где это?

– Санта-Крус-де-ла-Мар-Пекенья? На севере, на побережье.

– А что вы там делали?

– Это был своего рода форт, фактория, откуда мы торговали с местными. Покупали у них золото, шкуры гепарда и страусиные перья. Но однажды ночью нас атаковали. – Он цокнул языком. – Камня на камне не оставили, а нас обратили в рабство. Я единственный выживший из более чем шестидесяти человек.

III

Настало время собирать ячмень.

Праздники закончились, и мужчины, женщины, старики и дети надрывали спины под палящим солнцем пустыни, срезая высокие колосья, как будто от этого зависела их жизнь. И действительно, будущее их зависело от щедрого урожая, который Аллах соизволил им даровать, ведь он должен был продержаться до тех пор, пока не появится новое, тяжёлое и полное облако, чтобы оросить, возможно, где-то далеко отсюда, иссушенные земли.

Рабы не получили ни лучшее, ни худшее обращение по сравнению с другими людьми – и то обращение уже было достаточно суровым. Но теперь, с наступлением вечера, их вновь заковывали в цепи, потому что бедуины были слишком изнурены, чтобы преследовать беглецов.

Юба бен-Малак эль-Саба, «Господин народа копья», никогда не удостаивал рабов ни словом, ни взглядом, как будто они были призраками, не оставляющими даже тени на песке. Казалось, что по его мнению, его верблюды, да и самая тощая из его коз, имели несравненно большее значение, чем самый сильный и преданный из его рабов.

Можно было подумать, что он совершенно не интересуется ими и не испытывает к ним ни малейшего сочувствия, как если бы они были всего лишь ценным товаром, от которого ему вскоре предстояло избавиться.

Когда кожаные мешки были наполнены зерном и на поверхности большой впадины Даора не осталось ничего, кроме жалких остатков травы, которые не смогли съесть козы и дромадеры, женщины в мгновение ока сворачивали лагеря, и каждая семья отправлялась своим путём. Жители пустыни, следуя своей традиции, не прощались друг с другом, хотя мужчины и женщины проводили долгие минуты, приветствуя друг друга при встрече.

Номады ненавидели прощания, считая, что выражение печали при расставании символизирует слабость, недостойную тех, кто с самого рождения привыкал к тому, что внутренняя сила – самое ценное оружие в их суровом мире.

Можно было подумать, что слово «прощай» не существовало в лексиконе жителей пустыни, которые, тем не менее, знали тысячи способов приветствовать друг друга и делиться всем, что имели, с вновь прибывшими.

Для моряков, привыкших к трогательным и часто преувеличенным прощаниям на палубе корабля, где руки и платки махали до тех пор, пока любимый человек не превращался в точку на горизонте, такое отсутствие привязанности было чем-то удивительным. Они не могли понять, как те, кто вел себя как братья, а иногда и действительно были ими, могли так легко развернуться и уйти, не зная, встретятся ли они снова.

Море песка ничем не походило на море воды.

И его люди – на его людей.

Пот на ногах и раны на стопах для тех, кто привык к ветру в лицо и мозолям на руках.

Однако горизонт был похож.

Бесконечная линия, из-за которой неожиданно возникало небо безжалостного синего цвета.

– Куда мы идём?

– На юго-восток. В самое сердце континента.

– А что там?

У Леона Боканегры не оставалось ничего другого, как пожать плечами.

– Не имею ни малейшего понятия, – обычно отвечал он. – Я не знаю никого, кто был там.

Хромой Сиксто Молинеро действительно был там, но явно избегал говорить об этом, как будто его волновала реакция товарищей по несчастью, если бы он решился рассказать им, что их ждет в конце такого утомительного пути.

Лишь однажды, и наедине, капитан «Морского льва» смог заставить его забыть молчание под твёрдым обещанием никогда не разглашать остальным пленникам то, что он собирался ему рассказать.

– Мы идём в ад, – наконец прошептал он, словно боялся, что кто-то ещё может услышать его, хотя они находились более чем в трёхстах метрах от ближайшей шатровой палатки. – Ад, в котором я никогда не был, но о котором слышал ужасные вещи. – Он покачал головой с сожалением. – Говорят, там жара кипятит кровь, нет ни единой тени, кустика или живого существа, потому что даже ящерицы обезвоживаются.

– И что мы будем там делать?

– Не знаю. Обычно мы останавливаемся за несколько дней до прибытия, ожидая торговцев рабами. – Он издал тихий вздох. – Они жестокие, бессердечные люди, которые любят использовать кнут и наводить страх с самого начала.

– Но зачем?

– Я не знаю, уже говорил тебе. Никто никогда не говорит о них. Даже Юба их боится, а напугать туарега не так-то просто.

– Думаешь, нам стоит попытаться сбежать до того, как мы туда доберёмся? – спросил капитан Боканегра.

– Не могу дать тебе совет, – честно ответил старик. – Это всё равно, что выбирать между огнём и сковородой. Если ты убежишь, Юба выследит тебя, а если тебе невероятно повезёт его обмануть, любой другой туарег пустыни поймает тебя и вырвет тебе глаза. – Он развёл руками, показывая беспомощность. – Это закон Гри-Гри.

– Гри-Гри? – удивился его собеседник. – Что это значит?

– Это всего лишь суеверие, призванное устрашить рабов, но очень эффективное для хозяев пустыни. По их словам, Гри-Гри – это своего рода демон, который преследует беглецов, где бы они ни находились. На самом деле это договор между кади, по которому, встретив беглого раба, они вырывают ему глаза, прежде чем вернуть его хозяину.

– Какая дикость!

– Это лучший способ предотвратить побеги. Они знают, что рано или поздно ослепнут.

– Сволочи!

– Да, но что ещё им остаётся делать, если это мир, в котором они родились? Без рабов они не выжили бы, а в пустыне, как и везде, действует закон сильнейшего. Единственное, что можно сказать в их защиту: они не берут больше рабов, чем могут содержать, и, как правило, относятся к ним справедливо.

Другой показал язвы, оставленные цепями на его лодыжках.

– Это справедливое отношение?

– Разве у нас с неграми лучше? – задал встречный вопрос старик. – В Антильских островах никто не ограничивается полдюжиной рабов. Их покупают сотнями и эксплуатируют с утра до ночи, пока те не умрут от изнеможения. – Он посмотрел прямо в глаза собеседнику. – Или уже не так?

– Да, конечно! – признал моряк. – Это всё ещё так.

–В таком случае, какое у нас право обвинять их, если они платят нам той же монетой?

Этот вопрос был, несомненно, трудным для ответа, особенно для того, кто бесчисленное количество раз заходил в антильские порты, где чернокожих обращали в рабов и обращались с ними в тысячу раз хуже, чем со скотом, и кто не раз был свидетелем с борта "Морского Льва", как на пляжах возводили грубые сараи, в которых сотни юношей продавались с молотка, словно домашний скот.

Больных, тех, кого океанский переход истощил настолько, что никто не решался их купить, оставляли лежать на песке, пока голод, жажда или дизентерия не забирали их жизни. Тогда их тела сбрасывали в море, где их ждали голодные акулы.

Разве это было более справедливое или гуманное обращение, чем вырывание глаз беглецу?

Огорченный капитан Боканегра задумчиво склонил голову и наконец обратился к хромому:

– Как ты думаешь, есть ли у меня шанс бежать и вернуться в наш мир?

– Никакого.

– А выжить в том аду, куда мы направляемся?

– Еще меньше.

– Нелегкий выбор.

– Нелегкий, я бы даже сказал невозможный, – ответил другой с естественным спокойствием. – Давным-давно мне рассказывали, не знаю, правда ли это, что на фронтоне Тюрьмы Свинцовых Крыш в Венеции была выгравирована надпись: «Кто сюда войдет, пусть оставит надежду за порогом». Если такое происходит в самом цивилизованном городе мира, чего же ожидать от самого жестокого из пустынь?

С каждым днем пустыня становилась все более беспощадной. По мере того как они удалялись от берега, освежающие бризы теряли силу, и теперь воздух начинал сушиться, едва солнце поднималось немного над горизонтом. Ветры с востока обжигали кожу, словно каждый шаг приближал их к раскаленной пасти печи.

Огромная Сахара начала показывать свое самое суровое лицо.

«Реки» высоких дюн, которые несколькими днями ранее мягкими и красивыми изгибами оживляли однообразный пейзаж, остались позади. Теперь перед ними простиралась суровая равнина потрескавшейся, бесплодной земли, усеянная миллионами острых камней, которые обжигали на ощупь и разрывали ноги, словно лезвия.

Полусонные, люди и животные шли вперед, спотыкаясь и падая, поднимаясь лишь затем, чтобы снова упасть через несколько метров. Это была легион призраков, обреченных блуждать без цели, с мыслями, давно оставленными в другом месте, но на самом деле нигде. Жара и усталость были такими невыносимыми, что в их иссушенных умах не оставалось места даже для простой мысли или крошечного воспоминания.

Первым, кто попытался сбежать, вопреки предупреждениям капитана, был кузнец Кандидо Сегарра, самый сильный человек, когда-либо ступавший на палубу старого судна. Этот широкоплечий мужчина из Касереса, с руками, как молоты, и ногами, напоминающими колонны, исчез ночью. Никто не мог понять, как ему удалось освободиться от цепей, которыми он был прикован к Фермину Гаработе.

Он не оставил следов, так как хитроумно прыгал с камня на камень, ни разу не ступив на землю. Но даже несмотря на это, «Владыке Народа Копья» понадобилось всего около часа, чтобы найти его след.

Вскоре, ведя на поводке своего гордого мехари, с которым он не расставался даже во сне, Юба бен-Малак ас-Саба начал движение, пристально глядя на землю, словно немые камни говорили с ним. И действительно, они как будто шептали. Некоторые из них, остававшиеся неподвижными веками, сдвинулись под тяжестью беглеца, оставив следы, которые зоркий глаз туарега мог заметить, не пропустив ни малейшей детали.

Он исчез из виду на западе, с опущенной головой, внимательно исследуя местность, поднимая камни, чтобы проверить следы старой и свежей земли, уверен в себе, и столь спокойный и невозмутимый, что можно было подумать, будто его раздражал лишь потерянный на эту погоню драгоценный час времени и тяжесть долгого пути.

Остальные пленные ждали, сидя под палящим солнцем.

Те, кто научился молиться, молились. Каждый из них на несколько часов становился Кандидо Сегаррой, представляя себя в его месте, ищущим невозможную свободу в дьявольском пейзаже.

– Удачи тебе, парень!

– Беги, беги!

Они знали, что кузнец не слышит их, но также знали, что он чувствует их поддержку, как бы далеко он ни ушел. Ведь его победа стала бы победой всех. Они отчаянно надеялись, что ему удастся обрести свободу.

Этот день был очень долгим.

А ночь – бесконечной.

Леон Боканегра смотрел на звезды, и каждый раз, когда одна из них стремительно пролетала по небу, он молился, чтобы она помогла храброму человеку из Касереса найти путь к свободе.

Но в глубине души он знал, что на этот раз звезды не услышат его.

Это была слишком надежная тюрьма.

Его дух, как и дух большинства его товарищей, был тесно связан с духом человека, который изо всех сил искал свободу, но разум подсказывал, что, несмотря на невероятную силу и решимость кузнеца, у него не было ни малейшего шанса обмануть своего беспощадного преследователя.

Тот, кто способен выследить слабый след змеи или победить гепарда на его территории, вряд ли упустит тяжелого беглеца, уже начавшего петлять, не способного идти прямо.

Кандидо Сегарра, городской житель и долгие годы моряк, не знал, что в пустыне, лишенной ориентиров, человек, шагая прямо, неизменно склонен отклоняться влево, поскольку одна нога обычно немного короче другой. Если не корректировать курс, он рано или поздно вернется туда, откуда начал.

Юба бен-Малак, рожденный и выросший на бескрайних равнинах, прекрасно знал об этом. Когда ночь полностью закрыла их, он свернул на юго-запад, прошел три часа в темноте и заставил своего мехари опуститься на колени. Прислонившись к нему, он терпеливо ждал рассвета, чтобы забрать свою жертву.

Кандидо, измотанный и жаждущий, встретил рассвет с надеждой на свободу, но лишь издал хриплый вопль отчаяния, увидев, что лучи солнца освещают перед ним фигуру туарега с длинной винтовкой на коленях.

Как это могло быть? Почему солнце вставало перед ним, если он был уверен, что шел всю ночь в противоположном направлении?

Он никогда так и не узнал, что одна из его ног была чуть короче другой.

Одним выстрелом «Владыка Народа Копья» снес ему голову, а затем быстрым ударом острой сабли отделил ее от тела.

Когда голова упала к его ногам, Эметерио Падрон лишь хрипло произнес:

– Двое.

Третий умер от истощения, устремив взгляд на мириады звезд холодной ночи Сахары, а четвертого ужалила рогатая гадюка. Он остался лежать посреди каменистой равнины, с опухшей ногой, ожидая своей кончины в ужасных муках, даже без утешения нескольких глотков воды, чтобы утолить невыносимую жажду.

Туареги считали, что вода – слишком драгоценное благо в столь удаленных от источников местах, чтобы тратить ее на тех, кто все равно не доживет до утра.

Следующей жертвой стала девочка, младшая дочь «Владыки Народа Копья». Он приказал похоронить ее под грудой камней, чтобы шакалы и гиены не добрались до ее худого тельца.

Он присутствовал на похоронах с тем же невозмутимым видом, с каким он, казалось, принимал все жизненные испытания. Туберкулез, унёсший жизнь маленькой девочки, он воспринимал как одно из тех неизбежных бедствий, с которыми его народ сталкивался ежедневно.

Единственное, что могло бы спасти девочку от страшной болезни, – жир из горба верблюда. Но отец знал, что не может ставить под угрозу выживание остальной семьи, жертвуя ценное животное каждые четыре дня ради попытки вылечить самого слабого и беззащитного члена семьи.

Если воля Аллаха состояла в том, чтобы она умерла, ничего больше нельзя было сделать.

После каменистой равнины открылся «песчаный океан» с дюнами, которые были такими высокими, что больше напоминали окаменевшие горы. Затем их путь пролегал через скалистый массив, где они следовали следами древних караванов, пока снова не оказались перед бескрайней равниной.

Устав от лишений, кухонный мальчишка решил положить конец своим страданиям, вскрыв вены о собственные цепи.

– Пятеро.

Когда они отходили от тела, над которым уже начали кружить стервятники, остальные отворачивались, не с грустью, а почти с завистью. Хотя они знали, что останки погибшего в итоге станут пищей для хищников, даже такая участь казалась им предпочтительнее мучительного пути в абсолютное одиночество.

Силы оставляли их. Дневная жара и ночной холод не оставляли им шансов на спасение. Каждый шаг вперед становился все тяжелее, но остановка означала бы неизбежную смерть.

Туареги, их безжалостные преследователи, с тем же невозмутимым видом продолжали вести группу вперед. Их взгляды оставались равнодушными, а решения – безжалостными.

IV

Солнце было хозяином дней.

И лишь на одну неделю оно отказалось от своих прав, когда ветер скрыл его под своим плащом. Этот ветер, хамматан, в союзе со своей верной возлюбленной, песком, стер с лица земли все признаки жизни. Его хриплый и обжигающий голос провозгласил, что, как только он появится в пустыне, ничего другого не останется, и никто не сможет выжить, если только он сам не решит обуздать свою непревзойденную ярость.

Запертые в своих хрупких палатках, укрытых под шаткой защитой высокой дюны, хозяева пустыни внезапно стали ее рабами. А их собственные рабы, оставленные под открытым небом, превратились в отверженных, не желающих признать, что их страдания могут быть еще сильнее, чем те, что они уже пережили.

Шестая и седьмая жертвы были погребены под плащом капризного песка, который, словно играя, вылепливал из их тел изменчивые статуи. В конце концов, от них осталась лишь небольшая дюна, под которой навсегда покоились мечты о свободе тех, кто больше никогда не станет свободным.

Выжившие, если это вообще можно назвать выживанием, – когда солнце снова вернулось в пустыню, – выглядели словно очарованные. Они были неспособны пошевелить ни одним мускулом или произнести хотя бы одно слово. Их горла были настолько пересохшими, а губы потрескались и покрылись коркой, что даже открытие рта для вдоха требовало огромных усилий.

Глядя на них, невозможно было не вспомнить рыбу, выброшенную на сушу, отчаянно пытающуюся вдохнуть немного воздуха. И если бы в тот момент Юба бен-Малак Эс-Саба решил заставить их отправиться в путь, ему пришлось бы казнить их на месте, поскольку едва ли полдюжины из них смогли бы пройти хотя бы сто метров.

К счастью, время, казалось, утратило всякое значение.

Им понадобилось два дня, чтобы набраться сил для движения, и еще пять дней, чтобы добраться до старого колодца с солоноватой водой. Она едва утоляла жажду, но рядом с этим местом туарег решил разбить лагерь, чтобы люди и животные восстановили хоть отдаленные черты живых существ.

– Ты серьезно хочешь убедить меня, что есть нечто хуже всего этого? – спросил Леон Боканегра однажды вечером, оказавшись наедине с хромым. – Еще более невыносимое мучение, чем этот хамматан или бесконечный переход, который мы вынуждены терпеть?

– Так говорят.

– И почему Бог позволяет существовать таким местам?

Сиксто Молинеро пожал плечами, а потом вдруг пристально посмотрел на своего собеседника, сменил тон и с легкой насмешливой улыбкой сказал:

– Когда-то, много лет назад, я слышал от одного старого бедуина любопытную историю о том, почему Сахара стала такой, какая она есть. Хочешь услышать?

– Почему бы и нет? Возможно, это поможет мне понять этот пейзаж.

– Отлично! – оживился тот. – Вот что мне сказали, почти слово в слово.

Он закрыл глаза, словно пытаясь вспомнить все детали, и вскоре начал говорить с монотонностью, характерной для молитвы, которую повторяли не раз.

– Говорят, – начал он, – что очень давно, так давно, что память об этом почти стерлась в преданиях многих народов, далеко на юге протекала широкая река Нигер. Она была настолько полноводной и плодородной, что превращала этот огромный пустынный край в райский сад, полный чудес, которыми наслаждались и люди, и животные. – Он немного прокашлялся. – Говорят также, что на берегу этой реки жил великан необычайной силы, герой или полубог, добрый и великодушный. У него была прекрасная жена, которая родила ему единственную дочь, столь же очаровательную…

Хромой сделал короткую паузу, как будто хотел усилить интерес к своей истории, и продолжил:

– Говорят, что однажды, когда жена и дочь Томбукту – так звали великана – купались на берегу реки, Нигер, увлеченный их красотой, утянул их в свои темные глубины. Там он подверг их самой извращенной и жестокой участи, какую только можно себе представить. Потом река выбросила их изувеченные и обесчещенные тела обратно.

– Безумным было горе Томбукту, и столь велика его ярость, что он поклялся отомстить. В течение восьми долгих лет он таскал камень за камнем, чтобы построить дамбу и укротить реку. – Хромой покачал головой, словно сам не верил в рассказ. – Сначала могучий Нигер смеялся над усилиями своего упорного врага, снова и снова с легкостью унося камни. Но случилось так, что пришли три года ужасной засухи. Когда сезон дождей наконец вернулся, воды реки столкнулись с неожиданным: величественной дамбой, которую в одиночку воздвиг Томбукту, ведомый лишь своей яростью.

– Хотя битва была уже проиграна, река пыталась сопротивляться, бросаясь раз за разом на каменную преграду. Но ей удалось лишь разливаться по равнине. В конце концов, униженный и побежденный, Нигер был вынужден искать новое русло и направился на юг, чтобы наконец сбросить свои богатства в море. Так некогда плодородные равнины превратились в самый негостеприимный из всех пустынь на планете.

– Это красивая история, – признал моряк. – Невероятная, конечно, но поучительная. Она показывает, что, если захочет, человек способен победить любого врага. Этот пустыня не уничтожит меня, – добавил он уверенно. – Я выберусь отсюда!

– Дай Бог, чтобы так и было, – искренне ответил собеседник. – Хотя, по-моему, тебе это будет нелегко.

– Мне нужен план.

– План? – переспросил другой с явным недоумением. – Не думаю, что когда-либо существовала карта этого региона. – Он постучал по своему лбу выразительным жестом. – Единственные карты у туарегов – здесь, в голове.

– А у тебя?

– У меня лишь общее представление.

– Нарисуй его!

– Ты с ума сошел? Это слишком опасно.

Леон Боканегра схватил его за запястье с неожиданной силой.

– Нарисуй мне карту Африки прямо здесь, на песке! – взмолился он. – Я запомню её и тут же сотру.

Старик колебался, оглядываясь по сторонам, как будто боялся, что кто-то подслушивает. Было очевидно, что его охватил страх.

– Я сотру её, клянусь! – продолжил настаивать Леон Боканегра с отчаянием в голосе. Это убедило старика разгладить песок и нарисовать пальцем грубый контур континента.

– Вот здесь Марокко, – прошептал он едва слышно. – Здесь Канарские острова, а здесь – Санта-Крус-де-ла-Мар-Пекенья. – Он провел прямую линию. – Это точка, где мы встретились. С тех пор мы всё время двигались на юго-восток, в направлении озера Чад.

– Озера? – удивился Леон Боканегра. – Что это за озеро?

– Это озеро…

– Большое?

– Говорят, огромное, хотя оно очень мелкое и почти полностью покрыто тростником и кувшинками, что делает его настоящим лабиринтом, – закончил хромой. – Некоторые утверждают, что раньше туда впадал Нигер и что оно находится в самом центре континента.

– Как это – центр континента? – воскликнул ошеломленный моряк. – Я думал, что мы уже должны быть близко к Индийскому океану.

– К Индийскому океану? – с насмешкой переспросил тот. – Ты в своем уме? Нам еще предстоит идти как минимум три недели, чтобы добраться до озера Чад. А оттуда до побережья Индийского океана будет столько же или даже больше пути, чем мы уже прошли.

– Это невозможно!

– Если не веришь, зачем ты вообще просишь меня нарисовать карту? Я и так рискую, что мне отрубят голову.

–Прости, —искренне ответил его друг. – Я не хотел тебя обидеть. Просто сложно поверить, что Африка такая огромная.

–Понимаешь, расстояния кажутся совсем другими, когда их преодолеваешь под свежим попутным ветром, а не шаг за шагом, —заметил другой. – Представь, что тебе нужно пройти пешком от Канарских островов до Кубы. Это примерно то расстояние, которое, по моим подсчетам, отделяет берег, где ты потерпел крушение, от Индийского океана.

–Да ну, не может быть!

–Может. Но уверяю тебя, я прошел половину этого пути раз двадцать, а это значит, что я, наверное, пару раз обошел землю, волоча за собой ногу.

–И как ты это выдержал?

–Я боюсь смерти.

–Настолько?

Сиксто Молинеро утвердительно кивнул с искренностью и решимостью.

–Настолько! —признался он. – Жизнь – это единственное, что мне дали с самого детства… – пробормотал он, словно прожевывая слова. – Единственное! И я намерен хранить её с той же жадностью, с какой скряга хранит свои сокровища. Рано или поздно её у меня отберут, я это знаю. Но я не отдам её добровольно, даже если мне придется ковылять по всем пустыням планеты.

–Это не стоит того!

–Ты еще слишком молод, чтобы понять, насколько это стоит. Амбиции и страх – это единственное, что продолжает расти в человеке после тридцати. Всё остальное, включая страсть, с этого момента начинает убывать. – Он сделал лёгкий жест в сторону песка. – Но вернемся к карте. Как я уже сказал, это озеро Чад. Однажды мне сказали, что к западу, хотя я так и не узнал точно, на каком расстоянии, река Нигер поворачивает к побережью Рабов, куда приходят десятки работорговых судов. По моему мнению, это твой единственный путь к спасению, потому что дорога к Индийскому океану слишком длинна и опасна.

–А что за Чадом?

–Пустыни, саванны, джунгли, каннибалы и бесчисленные львы с леопардами, которые будут подстерегать тебя на каждом повороте дороги, – сказал он, медленно поднимаясь, чтобы вернуться в ближайший лагерь. – Это всё, что я могу для тебя сделать, – добавил он. – И я гарантирую, что это больше, чем я когда-либо делал для кого-либо.

Леон Боканегра остался в одиночестве, пристально глядя на грубый и неточный набросок карты, пытаясь запомнить его и снова и снова задаваясь вопросом, действительно ли возможно, чтобы этот континент, который он видел издалека тысячу раз, но на который никогда прежде не ступал, оказался таким абсурдно обширным.

Вся его прежняя жизнь, годы, проведенные в плавании, бесчисленные пересечения океана в невыносимую жару или во время ужасающих штормов, казались забытыми, словно путешествие по пустыне, этот бесконечный шаг за шагом, час за часом, день за днем и неделя за неделей, обладало способностью стирать прошлое, рассыпаясь по дороге, как клочки кожи на песке и камнях, или словно беспощадное солнце, пронзающее его мозг, высушило его память, хотя и не до конца.

Иногда ночью ему удавалось думать, но сил вспоминать у него почти не оставалось, возможно, потому, что в глубине души он пришёл к выводу, что вспоминать, в сущности, нечего.

Его детство прошло на грязном корабле, юность – на том же грязном корабле и в грязных портах, а зрелость – на грязном корабле, в грязных портах и ещё более грязных тавернах и борделях.

Большинство женщин, с которыми он был связан, были лишь «вонючими любовницами», и когда однажды, в Веракрусе, он подумал, что нашел любовь, она оказалась столь разочаровывающей и кратковременной, что до сих пор он чувствовал во рту горечь той неудачной попытки.

Оставшаяся ему жизнь была горьким настоящим и, судя по всему, ещё более горьким будущим. Поэтому оставалось лишь задаться вопросом, не были ли гораздо умнее те, кто решил раз и навсегда прекратить свои страдания.

Вдруг он вспомнил группу паломников, которых он перевозил четыре или пять лет назад в Новую Гранаду. Они бежали из Испании из-за того, что принадлежали к странной секте под названием «Темпоралисты». Хотя они, казалось, были безвредны, инквизиция преследовала их с неистовой жестокостью.

Эти мужчины и женщины, некоторые из которых были действительно умными, несмотря на свои абсурдные убеждения, провозглашали, что единственным существующим Богом является Время, поскольку только оно способно умирать и вечно возрождаться, обновляя себя снова и снова и являясь осью, вокруг которой вращается Вселенная.

«Без Времени, – утверждали они, – ничто не имеет смысла. Именно Время всё создаёт, совершенствуя себя в каждом воплощении. И в день, когда оно исчезнет, ничего больше не останется. Каждый живой организм – это лишь малая часть этого создателя, который даёт нам жизнь и одновременно питается нашими жизнями. Поэтому мы должны стремиться становиться лучше с каждым днём, чтобы дни будущего также становились лучше».

Леон Боканегра подозревал, что эти добрые люди на самом деле были просто бедной компанией чудаков. Он был счастлив окончательно высадить их в Урабе, после чего никогда больше о них не слышал. Они собирались углубиться в джунгли Дариена, и всем было известно, что никто не возвращался живым из тех ужасных болот.

Теперь, сидя там рядом с примитивной картой, которую вечерний ветерок начал медленно стирать, он задался вопросом, что бы сказали те бедняги, узнав, что в сердце пустыни Время, казалось, «умерло». А если оно всё ещё живо, то не проявляло ни малейшего желания возрождаться, и тем более совершенствоваться.

Бог или демон, Время явно было настоящим победителем всех битв, поскольку люди, звери и даже идеи исчезали и забывались, пока оно оставалось неизменным и цветущим.

Через две недели на горизонте показался массив скал, возвышавшийся, мрачный и неприступный, в сердце равнины. Он казался абсурдным капризом туарега, который настоял, чтобы каждый человек и последняя коза поднялись на его вершину.

–Что там наверху? – спросил он, обернувшись к Сиксто Молинеро.

Хромой лишь пожал плечами.

–Ничего, – ответил он.

–Тогда зачем же мы поднимаемся?

–Скоро узнаешь.

Они карабкались по мучительной тропе, на каждом шагу рискуя сорваться, пока, измотанные и покрытые потом, не доползли до широкой каменистой площадки, раскалённой солнцем. Отсюда открывался вид на самые отдалённые уголки горизонта.

Но все эти горизонты были одинаковыми, из-за чего усилия казались совершенно напрасными.

Юба бен-Малак эль-Саба приказал разбить лагерь, крепко закрепив шатры, чтобы их не унес ветер. Установив отполированный медный поднос между двумя камнями под таким углом, чтобы утреннее солнце отбрасывало яркие золотые отблески, видимые издалека, он сел ждать.

–Кого ждем?

–Фенеков.

–А кто такие фенеки?

–Сами дети Люцифера, – сухо ответил Сиксто Молинеро. – Даже туареги их боятся. Именно поэтому Юба соглашается вести переговоры с ними только здесь, наверху, где невозможно устроить засаду. Эти свиньи настолько нуждаются в рабах, что готовы похищать даже трёхлетних детей.

–И зачем они им?

–Не знаю.

Леон Боканегра был уверен, что тот лжет. Он обменялся взглядом с Диего Кабрерой, который в этот раз присутствовал при разговоре. Каковы бы ни были причины, по которым хромой предпочитал хранить столь тревожную тайну, ясно было одно: любое давление только заставило бы его замкнуться еще больше.

Поэтому он решил не углубляться в тему, а просто спросил с удивительной непринуждённостью:

–Так значит, мы проделали весь этот путь, чтобы твой хозяин продал нас этим загадочным фенекам?

–Именно так.

–И что, они платят настолько много, чтобы стоило проделать такой долгий и тяжёлый путь?

–С тем, что получит за вас Юба, он станет самым богатым каидом «Народа Копья». Фенеки обычно платят в пять раз больше за европейского раба, чем за африканского.

–Почему?

–Говорят, у чёрных есть плохая привычка слишком быстро сводить счёты с жизнью. – Старик пожал плечами так, будто не придавал этим словам никакого значения. – Они даже не пытаются бежать, просто кончают с собой.

–А я сбегу.

Старик обернулся к Диего Кабрере, который, несмотря на своё комичное шепелявое произношение, произнёс эти слова с полной решимостью. После паузы он лишь пожал плечами:

–Думаю, надежда вернуть свободу всегда глубоко скрыта в том, кто её потерял. – Он цокнул языком, как будто презирая самого себя. – Даже в таком, как я, кто уже почти забыл, что когда-то был свободным. Но я гарантирую, что если у тебя было мало шансов сбежать от бедуинов и туарегов, то от фенеков их ещё меньше.

–Ты считаешь, лучше попытаться сейчас?

Взгляд старика выражал презрение или, скорее, полное недоумение.

–Не будь глупцом! – резко ответил он. – Даже если тебе удастся освободиться от цепей и спуститься с этих утёсов ночью, на рассвете тебя найдут на равнине, где ты будешь выделяться, как муха в супе.

–Я могу бежать всю ночь…

–Взгляни на эти следы… – старик указал кивком головы. – Они чётко показывают, каким путём мы сюда пришли, и будут видны, пока их не сотрёт харматан. Думаешь, Юба бен-Малаку будет трудно по ним идти?

–Почему ты так стараешься заразить нас своим пессимизмом? – с горечью спросил первый помощник «Морского Льва». – То, что ты до сих пор раб, не значит, что мы не можем обрести свободу.

–Я не пытаюсь заразить тебя ничем, – раздражённо сказал старик. – Просто я реалист. За тридцать лет я не видел ни одного чуда, и ты не можешь ожидать, что я поверю в него сейчас, когда фенеков почти можно унюхать.

Верхний слой пустыни не пах ничем. Сухость, песок и пыль давно заполнили носовые проходы. Но казалось, что весь лагерь «воняет фенеками» или, по крайней мере, страхом, который вызывало осознание их близости.

"Господин Народа Копья" оказался мудр и осторожен в выборе дня прибытия на скалистый массив. Ночью на горизонте появлялась огромная луна, озаряющая равнину почти нереальным светом, позволяя разглядеть даже скрытные движения гепарда, охотящегося за неосторожной добычей.

Юба проводил ночи, сидя на краю пропасти, неподвижный, как ещё одна скала. Холодный утренний ветер пробирал до костей, но он оставался неподвижен, молчалив, словно каждое слово для него стоило больше капли крови.

На рассвете он уходил отдыхать, оставляя охрану своим людям. Десятки глаз часами смотрели на пустой горизонт, который веками не приносил ничего нового.

–А если они не придут?

–Придут!

–Почему ты так уверен?

–Потому что они всегда приходят. Кто-то там, далеко, замечает отблеск подноса и передаёт его дальше. Свет идёт быстро, но верблюды всегда намного медленнее.

–Надеюсь, они придут поскорее! – проворчал всегда нетерпеливый Фермín Гаработе. – Эта неопределённость меня изматывает.

–Успеешь ещё пожалеть об их приходе! – горько ответил старик. – Успеешь…

Но проходили дни, луна достигла своего полного диаметра, повиснув над чистым небом пустыни, такая близкая, что, казалось, до нее можно дотянуться рукой. Ветер стих, и тишина тех ночей в одном из самых удаленных и пустынных мест на планете была настолько глубокой, что Леон Боканегра невольно начал скучать по мягкому плеску воды, ласкающей корпус его корабля «Морской Лев».

Даже во время той злополучной экспедиции, когда штиль и коварные течения загнали его в самое сердце Саргассова моря, внушив ему мысль, что пульс жизни навсегда остановился, он не испытывал такого ощущения пустоты и покинутости, как на вершине этого скалистого утеса в африканской пустыне.

Почему Бог создал эту «землю, которая служит только для того, чтобы ее пересекать», как можно было бы вольно перевести бедуинское слово «Сахара», он никогда не мог понять. Он снова и снова спрашивал себя, почему влажные ветры, несущие облака, которые не раз помогали ему добраться от португальских берегов до Канарских островов, так упорно не проникают в континент, который был так близко и так остро нуждался в воде, часто теряющейся впустую в океане.

Казалось, что вдоль южного побережья Марокко возвышается стеклянная стена, о которую разбиваются эти облака. И, проводя долгие часы, глядя на открывающийся перед ним пейзаж, он не мог не задаться вопросом: что случилось бы, если бы каким-то чудом удалось разрушить эту стену, превратив бескрайние каменистые пустыни в плодородные оазисы, подобные тому, где он провел лучшие дни последних лет.

Другими были бы люди и их поведение, если бы их мир состоял из воды и ячменя, а не из песка и ветра. Не было бы нужды порабощать несчастных, чьи корабли разбивались у их берегов, или преодолевать тысячи миль по раскаленным камням, чтобы продать пленников грязным торговцам, которых они, казалось, ненавидели.

Где они?

Господи небесный! Где они?

Тени уже начали пожирать края луны, ночи снова становились ночами, предвещая скорое наступление тьмы. Лишь небольшое стадо ориксов с изогнутыми рогами пересекло равнину вдали, скрываясь на севере.

Еще два дня ожидания, и, наконец, удушливым утром старший сын «Повелителя Народа Копья» закричал, указывая на точку вдали:

– Они идут! Они идут!

Его глаза были словно орлиные. Даже Гусман Сифуэнтес, самый опытный дозорный, не мог различить даже слабого движения на равнине, хотя юноша снова и снова указывал в сторону востока.

– Вот они! – настаивал он. – Это они!

И действительно, это были они. Хотя большинство присутствующих заметили их лишь спустя почти час. Шестеро мужчин в белых просторных одеждах, с белыми тюрбанами и белыми накидками, верхом на величественных верблюдах почти такого же белого цвета, приближались без спешки, как гепард, уверенный в том, что его добыча никуда не денется.

Дрожь пробежала по вершине холма. Лицо Сиксто Молинеро стало зеленовато-бледным, а в глазах невозмутимого Юбы бен-Малака аль-Сабы, который поспешно покинул свою палатку, читалась тревога.

Эти люди пришли для мирных переговоров, но туарег знал лучше других, что в душе они подобны зловонным гиенам, готовым наброситься на горло при первой же возможности.

Они медленно продвигались по равнине, не нарушая построения и дистанции. Леона Боканегру поразило то, что, несмотря на яркое солнце, их оружие и снаряжение не отбрасывали бликов.

– Они безоружны? – спросил он.

– Фенеков? – удивился хромой. – Да ни за что! Они просто накрывают металл, чтобы он не блестел. Они умные, чертовски умные!

Четыре часа спустя всадники достигли подножия утеса. Там они разбили большую палатку цвета песка, под которой спрятали своих животных.

Эта странная палатка, в отличие от большинства бедуинских, включая туарегские, не оканчивалась остроконечным верхом, а поднималась на двух низких дугах. Издалека она могла сойти за одну из песчаных дюн.

– Они как тени, – прошептал Сиксто Молинеро. – Они знают, что тени в пустыне должны быть белыми, и когда устраивают засаду на караван, их невозможно заметить, пока они не вынырнут из земли прямо у ног верблюдов.

С давних времен туареги считались настоящими хозяевами Сахары, лучшими воинами и самыми грозными разбойниками. Но эти фенеки, тысячу раз проклятые, стали их самыми страшными противниками. Они были мастерами маскировки, предательства и ночных нападений.

Их имя, что вполне оправдано, означало «песчаная лисица». Никто не знал наверняка их происхождения, но утверждали, что они мусульмане, а в их жилах течет кровь хауса, ливийцев и суданцев.

Кем бы они ни были, одно было бесспорно: на протяжении веков их считали «самой страшной и презираемой расой Африки». Не построив ни одного города, достойного такого названия, и не имея четко определенных территорий, они распространили свое влияние на такие обширные регионы, что немногие европейские императоры могли бы мечтать о подобных владениях.

Их огромная власть всегда основывалась на эксплуатации трех ключевых ресурсов континента: рабов, золота и, прежде всего, соли.

С наступлением вечера, когда солнце, склоняясь к закату, позволило длинной тени скалистого массива простираться по равнине, один из всадников покинул огромный шатер и неспешно начал подниматься по крутой тропе, ведущей к вершине.

Это был крепкий, коренастый человек со светлой кожей, орлиным носом, черной бородой и глазами, которые, казалось, больше обращали внимание на происходящее по бокам, чем прямо перед ним, что придавало ему вид рыбы, способной уловить малейшее движение за своей спиной.

Достигнув примерно десяти метров до вершины, он распростер руки, показывая, что не скрывает оружия. Подойдя к Юбе бен-Малаку, он даже не удосужился поприветствовать его в соответствии с церемониями, принятыми у жителей пустыни, словно считая, что обсуждение продажи горстки рабов никак не изменит взаимного презрения и враждебности, которые они испытывали друг к другу.

Он лишь слегка склонил голову, показывая, что гость ему желателен, а затем сразу же обратил внимание на группу христиан, сидящих на скалах, закованных в цепи, молчаливых и настороженных.

Наконец, он тихо прошептал на ухо туарегу некую сумму, и тот едва заметно кивнул подбородком.

На этом все. Не было ни слов, ни жестов, ни прощаний. Человек в белом развернулся и ушел так же, как и пришел.

Сиксто Молинеро, казалось, лишился дара речи, и только когда Леон Боканегра толкнул его локтем, он хрипло пробормотал:

– Боже, помоги нам! Это был сам Марбрук!

– Кто такой Марбрук?

– Марбрук есть Марбрук; высшая власть фенеков на этой стороне континента. Садист и мерзавец, которому не хватит миллиона слов, чтобы описать его.

Только в конце своей жизни капитан "Морского Льва" признал, что его старый друг был прав: даже все слова, которые он знал, не смогли бы передать, насколько этот адский зверь в человеческом облике был ужасен и отвратителен.

Той ночью Сиксто Молинеро прощался с каждым из своих товарищей по несчастью, с которыми он делил заточение в течение этих месяцев. И хотя он старался казаться обнадеживающим, всем было очевидно, что он смотрит на каждого из них с грустью человека, который знает, что видит их лица в последний раз перед самой ужасной смертью.

Он не плакал, потому что пустыня давно иссушила все его слезы, но было видно, что мысль о том, что он снова останется без друзей, сжимала его сердце и перехватывала дыхание.

В конце концов, он спрятал лицо на груди капитана Леона Боканегры и еле слышно спросил:

– Почему я продолжаю цепляться за такую жалкую жизнь? Почему?

– Потому что, как ты сам сказал, это единственное, что у тебя есть.

– Я мог бы избавить себя от стольких страданий одним лишь смелым поступком.

– Я никогда не считал, что лишить себя жизни – это смелость, – возразил моряк. – Истинная смелость заключается в том, чтобы, как ты делал до сих пор, продолжать стойко держаться день за днем.

– И что это дает?

– Это дало мне многое, – ответил он искренне. – Ты научил меня тому, чего я не знал, дал советы, которые могут пригодиться мне в будущем. Ты даже нарисовал карту, с помощью которой я, возможно, обрету свободу. – Он указал на остальных. – И, как и мне, ты помог многим другим. И еще многим до нас. – Он положил руку ему на плечо и сжал его с глубокой привязанностью. – Возможно, твое предназначение в этом: быть утешением для самых несчастных.

– Грустное предназначение!

– Вероятно, не более грустное, чем мое. Ответа не последовало, потому что Сиксто Молинеро осознавал, что ужасная судьба его собеседника не могла сравниться с его собственной, даже если ему придется провести еще двадцать лет, хромая по пескам и камням пустыни.

Поэтому он просто позволил ночи пройти, наблюдая молча за теми, кто на рассвете уйдет из его жизни навсегда. С первыми лучами солнца он спрятался за большим шатром, как будто не хотел видеть, как уходят те, чьи лица могли оказаться последними друзьями, которых он видел в этом мире.

Когда первый луч солнца коснулся вершины холма, фенек поднялся, чтобы передать туарегу тяжелый мешок, полный монет. Почти сразу пленники поднялись на ноги, осторожно начав рискованный спуск по извилистой тропе.

– Куда нас ведут? – спросил изможденный матрос, ставший тенью жизнерадостного молодца, каким был раньше. – Как долго эти грязные ублюдки будут заставлять нас идти?

Ответа не последовало, так как единственный человек, который, возможно, знал ответ, смотрел на них с вершины утеса таким подавленным и побежденным, что казалось, будто его ведут на заклание.

Когда караван достиг равнины, остальные фенеки уже были готовы к маршу. Первое, что бросалось в глаза, – это длинные плети из кожи, которые они искусно использовали, часто разрубая змею на расстоянии трех метров, не наклоняясь к ее телу. Им нравилось их использовать. Им доставляло удовольствие слышать, как плети свистят в воздухе или бьют по спинам рабов, словно этот звук был торжественным маршем, который позволял им чувствовать свою силу перед слабостью страдающей группы, шедшей стиснув зубы – от ярости или отчаяния, было неясно.

Начинался настоящий крестный путь.

Месяцы, проведенные в пути через огромные дюны эрга, бескрайние скалистые плоскогорья или монотонные реги с постоянными ветрами, лишь готовили к худшему. Сбывались опасения Сиксто Молинеро, который всегда предчувствовал, что самое страшное еще впереди.

И без сомнения, худшими из всех были фенеки.

Во второй половине следующего дня изможденный матрос-наблюдатель рухнул, не в силах сделать ни шага, несмотря на то, что его беспощадно хлестали кнутом. Тогда сам Марбрук, почти не дрогнув, наклонился и одним махом своего острого ятагана отсек ему голову.

Затем он приказал Фермину Гаработе привязать длинную веревку к окровавленным волосам своей жертвы, чтобы тащить за собой зловещий трофей, являя немой пример той участи, которая ждет каждого, кто ослабнет на этом пути.

Жутко было наблюдать, как дружеское лицо превращалось в бесформенную массу, когда оно ударялось о камни и кусты. И, возможно, если бы не крайняя усталость, вся команда старого "Морского Льва" набросилась бы на такого жестокого палача, даже если бы это было последнее, что они могли сделать в своей жизни.

– Шесть!

– Хватит считать!

Эметерио Падрон обнажил пожелтевшие зубы, которые начали выпадать из-за цинги, и пробормотал:

– Не переживай! Скоро кто-то другой будет вести счет.

Через пять дней они заметили крошечный оазис, где им позволили отдохнуть в течение недели, предоставив воду и еду, которых они были лишены долгие месяцы.

В окрестностях было много аддакс и газелей, и, так как фенеки умели обращаться с мушкетами с той же точностью, с какой владели кнутами, вскоре они обеспечили лагерь вкусным мясом. Это едва не вызвало у изголодавшихся моряков несколько случаев несварения желудка.

Марбрук знал, что делает: если бы он не дал им столь необходимый отдых, возможно, ни один из его рабов не выжил бы, а тогда все усилия и деньги, потраченные на них, были бы напрасны.

Дремать в тени, без голода и жажды, хотя и обливаясь потом и оставаясь скованными цепями, стало, без сомнения, последним из «удовольствий», которые выпали на долю почти всех членов экипажа старой «каракки». Ведь можно было представить, что эта горстка дряблых пальм, эти пыльные кустарники и этот жалкий лужок мутной воды отмечали границу между «обитаемым» миром и настоящим адом.

Тем не менее, отдых оказался далеко не идеальным. На закате третьего дня Марбрук выбрал единственного безусого среди пленников – юнгу, который за всю свою жизнь не делал ничего, кроме как складывал и чинил паруса. Он приказал своим людям привязать его к пальме, а затем, с явной гордостью выставив напоказ свой огромный половой орган, жестоко изнасиловал его под смех и насмешки своих подчиненных.

Крики бедного мальчика могли бы тронуть даже камни в пустыне, но, казалось, они только разожгли похоть остальных фенеков, которые с удовольствием завершили начатое их главарем. К рассвету следующего дня несчастный юнга умер от кровопотери.

В тот день Леон Боканегра пришел к выводу, что видел в этом мире уже все. Однако время позаботилось о том, чтобы доказать ему обратное.

V

Эметерио Падрон окончательно перестал считать. Скорее всего, в последний раз он пересчитывал себя самого, прежде чем издать последний вздох, хотя, вероятно, уже не имел ни малейшего понятия о том, сколько товарищей ушли до него и кто из оставшихся будет в силах дойти до конца.

Месяцы назад они утратили ощущение времени, направления и даже пространства, а лучший доказательство того, что мир утратил свой смысл, наступило в тот момент, когда они достигли своей цели.

Её не существовало.

– О боже всех святых!

– Что это такое?

– Куда нас привели?

Это место, без сомнения, было краем вселенной.

Абсолютной пустотой.

Безграничным ничто.

То, что открывалось перед глазами неверящих пленников, безусловно, было морем. Но не обычным морем, а обширным морем, которое миллионы лет назад, вероятно, омывало эти земли, но теперь оно стало мёртвым и окаменевшим, превратившись в блестящую белую корку, которая сияла под солнцем, как самый отполированный из зеркал.

Пустыня песка и камней, через которую они добрались, тянулась на запад, но на севере, юге и востоке уже нельзя было различить горизонт, так как свет, отражавшийся от миллиардов песчинок соли, был настолько ослепителен, что его блеск не давал смотреть, даже если прищуриться.

Яркое сияние составляло единственный пейзаж, и его мощная сила, казалось, соперничала только с горячим ветром, который уносил далеко сухой жар, обжигающий кожу.

Им пришлось ждать до заката, пока солнце не пересекло их головы, удлиняя до бесконечности их тени на белоснежной равнине. Тогда Леон Боканегра осознал, куда они прибыли и чего, видимо, от них хотят.

– Думаю, они хотят, чтобы мы добывали соль из этих солончаков.

– Что ты сказал? – изумился Фермин Гаработе.

– Похоже, нас привели сюда, чтобы мы работали там.

– Но что это за безумие? – почти всхлипнул Диего Кабрера. – Как они представляют себе, что мы сможем выжить в таком пекле?

Их капитан лишь указал на два крошечных пятна на горизонте.

– Они выживают, – пробормотал он.

– Но это не могут быть люди.

– Это люди.

С наступлением темноты их заставили двигаться вдоль окаменевшего моря, которое вскоре скрылось во мраке, пока они не добрались до возвышенности, где возвышался некий форт, построенный из огромных соляных блоков, внутри которого их ждала дюжина фенеков.

Их заперли в тёмной темнице, пропитанной запахами мочи, экскрементов и смерти, а на рассвете следующего дня появился волосатый и чудовищный человек. Его кожа напоминала миллион раз дубленую кожу, один глаз был абсолютно белым, а другим он едва различал тени.

Он с трудом говорил на португальском и испанском, как будто почти забыл оба языка, и все опасались, что в любой момент он может перестать говорить вовсе.

– Меня зовут Леандро Данташ, я из Коимбры, – едва слышно прошептал он. – Мне жаль, что вы здесь. Мне жаль от всей души.

Он замолчал, чтобы перевести дыхание, опустился в угол и ждал, пока все собравшиеся подойдут ближе, так как его хриплый голос не мог достигать даже метра.

Через некоторое время он продолжил:

– Меня заставили прийти, чтобы объяснить вам, в чём состоит ваша работа, и предупредить, что все попытки побега бесполезны.

– Никто никогда отсюда не сбегал?

– Нет, насколько мне известно. – Португалец сделал паузу. – Многие пытались, но никому не удалось. Это конец, – добавил он почти всхлипывая. – Конец всех дорог!

– И что же именно мы должны делать там?

– Вырубать «блоки» соли, – ответил он с трудом. – Вам устанавливают норму, и если вы её не выполняете, вас бьют до потери сознания. – Он поднял обноски, чтобы все присутствующие могли увидеть глубокие шрамы на его груди и спине. – Они ублюдки! – пробормотал он. – Садистские ублюдки!

Повисла тишина, такая густая, что её можно было резать ножом. Вид искалеченного тела вызвал ужас, и наконец перепуганный помощник капитана прошептал:

– Если никто не может сбежать, лучше умереть…

– Это решение каждый принимает сам, – спокойно ответил человек, похожий на ходячий труп. – Те, кто пришли со мной, уже давно покончили с собой.

– Самоубийство – это смертный грех, – убеждённо заявил Фермин Гаработе. – Это значит обречь себя на ад на всю вечность.

Можно было заметить, как на почти невидимых губах Леандро Данташа мелькнула ироничная усмешка:

– Ад? – повторил он. – Ты уже в нём, и единственный выход – это самоубийство. Я же каждый день жалею, что не сделал этого. – Он наклонился вперёд, словно пытаясь разглядеть лица собравшихся. – Но если кто-то предпочитает ждать, ему нужно привыкнуть работать ночью, спать днём и всегда завязывать глаза тряпкой. Глаза – это первое, что разъедает соль.

– Боже, помоги нам! – воскликнул чей-то голос. – Нам понадобится чудо, чтобы выжить.

– Здесь Бог никогда не появлялся, – заключил португалец. – И чудес не случалось.

Он замолчал, будто усилие отняло у него последние силы. Он плакал, но было невозможно понять, было ли это от боли или от жжения соли в глазах.

Даже те, кто пересёк пустыню, не верили, что человеческие страдания могут достигать таких глубин. Леандро Данташ, некогда сильный человек, превратился в обломок, последний шаг в бездну отчаяния.

Единственным чудом в этих солончаках было то, что такие истощённые существа продолжали дышать. Когда он закашлялся, выплюнув густую струю крови, Леон Боканегра понял, что соль поразила не только его глаза, но и лёгкие.

В течение более десяти минут португалец оставался неподвижным, свернувшись калачиком и прижав лоб к костлявым коленям, будто спал или находился без сознания. Всё это время никто не делал ничего, кроме как смотрел на него, убежденные, что видят в нем своё собственное будущее, которое может наступить совсем скоро.

Наконец, Леандро Дантас снова поднял лицо, как будто этот жест потребовал от него невероятных усилий. Выплюнув густую красноватую слюну, он сказал:

– Никогда не соглашайтесь есть мясо.

– Почему?

– Потому что вы будете есть своих товарищей.

– Это невозможно!

– Возможно.

– Ни одно дьявольское злодеяние не заходило так далеко!

Португалец глубоко вздохнул, как будто хотел выразить, что устал обсуждать то, что, на его взгляд, не подлежало обсуждению.

– Здесь возможно… – добавил он, наконец. – Для фенеков мы не больше чем животные, даже меньше, чем собаки. – Он снова сплюнул. – Мой последний совет: работайте всегда перед рассветом. Тогда усталость заставит вас спать весь день, не расходуя воду. – Он повернул свой единственный здоровый глаз, словно пытался их рассмотреть, хотя едва различал очертания. Наконец, он добавил с некоторой иронией: – Это лучший способ продлить ваши мучения.

Он снова свернулся в позе эмбриона и заснул так крепко, что можно было подумать, будто он не хотел больше просыпаться.

Люди с «Морского Льва» переглянулись.

– Как думаете, капитан, он говорит правду? – спросил один из них.

– Зачем ему лгать?

– Потому что я отказываюсь верить, что возможно такое зло… Кормить человеческим мясом!

– Не думай об этом!

– О чем же мне тогда думать?

– Ни о чем! Сейчас лучшее, что мы можем сделать, – это ничего не думать.

В последующие годы капитан Леон Боканегра приложил все усилия, чтобы не думать ни о чем.

Потому что думать о чем-либо означало риск сойти с ума, ведь существование в сердце солончаков оказалось в тысячу раз хуже, чем предсказывал несчастный Леандро Дантас.

Им позволили отдохнуть целый день, но на следующее утро, с первыми лучами рассвета, каждого из них заковали в кандалы, прикрепленные к раскаленному добела болту, который заворачивали на конце, а затем охлаждали водой. Таким образом, ноги жертвы превращались в единую конечность, и передвигаться можно было только прыжками или ползком, как инвалид.

Когда стемнело, их погрузили, словно тюки, в три ветхие повозки, запряжённые измученными дромадерами. Под охраной почти всех фенеков караван углубился в застывшее море, поверхность которого отражала свет факелов тысячекратно.

Даже дети самого Вельзевула, проводящие потерянные души в глубины ада, не могли бы устроить более жуткое зрелище, чем эта безмолвная караванная процессия, погружающаяся шаг за шагом во тьму, оставляя за собой новый мрак. Черная пустота была единственным хозяином этого пейзажа, по которому, словно призраки, двигались рабы и их стражи.

Если Марбрук, возглавлявший колонну, ориентировался, то делал это благодаря врожденному шестому чувству человека, рожденного в пустыне, или благодаря идеальному знанию звезд. В этом капитан «Морского Льва» тоже был силен, ведь мог примерно определить, где они находятся и куда направляются.

Капитан знал, что они продвинулись намного южнее всех его предыдущих морских путешествий и отклонились почти на тысячу миль к востоку от Атлантического побережья.

Однако они не пересекли экватор, и это его немного успокаивало, поскольку он понимал, что, оставаясь в северном полушарии, будет иметь союзника на небесах.

За два часа до рассвета его сбросили на землю рядом с небольшой постройкой из соляных блоков, у которой было только три толстые стены, крыша из тростника и узкий вход, прикрытый старой шкурой антилопы.

Стены едва достигали полутора метров в высоту, двух метров в длину и столько же в ширину. Этот жалкий приют представлял собой не более чем нишу, где можно было укрыться от палящих лучей солнца, которое в таком месте, при температуре до пятидесяти градусов в полдень, могло быстро убить любое живое существо.

Ему дали бурдюк с водой, мешок проса, три сухие рыбы и длинный железный прут с заостренным концом. Через несколько минут стража удалилась на юг.

Чуть более чем в двух километрах позади него остался Диего Кабрера. С первыми лучами рассвета капитан увидел, что на таком же расстоянии оставили еще одного из его людей.

Когда солнце поднялось почти на четверть над горизонтом, ослепляя его, он предпочел укрыться в раскаленной тени ниши. Свернувшись калачиком, как ребенок в утробе матери, он позволил самым жарким часам дня медленно пройти над его головой.

Это был день, когда он был ближе всего к смерти.

К самоубийству, точнее.

Уверенность в том, что это будет его судьба на многие годы, и осознание, что любые усилия только увеличат его страдания, толкали его на то, чтобы броситься грудью на острый конец железного прута, положив конец тому, что он считал предстоящими ужасными мучениями.

Когда солнце достигло зенита, даже простое дыхание требовало огромных усилий. Каждый вдох приносил в легкие раскаленный воздух, от которого казалось, что они вот-вот сгорят окончательно.

Это был, без сомнения, самый длинный день в жизни капитана Леона Боканегры.

Самый горький.

И самый отчаянный.

Последовали многие, даже сотни схожих событий, но то, первое, было самым тяжёлым, единственным, которое заставило человека, прошедшего через бесчисленные испытания, сохранив стойкость, сломаться до такой степени, что он не смог сдержать рыданий.

Он молил смерть прийти к нему самой, чтобы ему не пришлось искать её, но смерть, должно быть, была слишком занята в те моменты; вероятно, где-то на той же равнине, где некоторые члены экипажа «Морского Льва», менее отважные, чем их капитан, решили навсегда укрыться в её мрачных объятиях.

С наступлением первых сумерек он покинул своё убежище.

Тёплый ветер нёс миллионы соляных крупинок, которые, как крошечные дротики, впивались ему в кожу. Поэтому он повернулся спиной к ветру, прикрывая глаза руками, и пытался разглядеть хоть какие-то следы человеческого присутствия в противоположном направлении.

Но никого он не увидел.

Где-то вдали виднелось крошечное укрытие, похожее на его собственное, но даже если оно было обитаемо и его обитатель был жив, тот не удосужился дать о себе знать.

Сумрак окутал всё за считанные минуты.

Долгое время, возможно, часы, он оставался неподвижным, сидя на большом соляном блоке, оставленном фенеками как образец размера и формы, которыми должны были быть полученные бруски. Он смотрел на звёзды, осознавая всю чудовищность своей одиночества.

На рассвете он дрожал от холода.

Ноги его болели.

В полдень он думал, что умирает от удушья.

А боль в скованных лодыжках становилась невыносимой.

И снова наступала ночь.

А затем день.

И неделя.

И месяц.

И год.

Он едва видел дневной свет, а большую часть ночи старался следовать совету португальца и держать глаза завязанными, разбивая твёрдую корку, чтобы получить овальные «хлеба» соли весом около тридцати килограммов. Его единственными спутниками были ветер и ненавистные фенеки, которые время от времени, всегда неожиданно, приходили за плодами его труда, оставляя ему новый бурдюк с водой и мешок провизии.

Он никогда не обменивался с ними ни единым словом.

Когда он хотел вспомнить звук человеческого голоса, он говорил сам с собой, хотя рядом не было ни змеи, ни ящерицы, ни даже муравья или мухи, которые могли бы его услышать. Единственными живыми существами, осмелившимися проникнуть в центр солончаков, были черви из зловонного куска мяса, который однажды оказался среди его продовольствия.

Эти черви выжили всего четыре дня – ровно столько, сколько понадобилось мясу, чтобы превратиться почти в кусок дерева. Несмотря на голод, он не осмелился попробовать его, опасаясь, что оно могло принадлежать одному из его бывших товарищей.

Днём даже самые смелые птицы не осмеливались залетать в это ослепительное каменное море, где удушающая жара и плотный воздух мешали им летать. Но иногда ночью он слышал их крики, когда они пролетали с севера на юг или с юга на север, – никогда в другом направлении, – следуя древним маршрутам миграции, которые, возможно, вели их прямо в сердце Европы.

Ветры тоже чаще всего дули с севера, хотя пару раз в месяц их направление менялось на северо-западное, и тогда они усиливались до такой степени, что он начинал бояться, что его жалкое убежище унесёт далеко.

Иногда, очень редко, лёгкий бриз приходил с юга, и тогда он был насыщен влагой. В такие ночи он раздевался, раскидывал руки и позволял крошечным каплям росы смывать с его кожи соляные крупицы, которые уже так въелись, что она стала похожа на старую потрескавшуюся кожу.

Длинная борода и густые волосы превратились в сплошную соляную массу, и, будучи босым, нагим и грязным, он выглядел как странное дикое существо, которое только и умело, что ползать.

Его ноги болели.

Его несколько раз перемещали на другое место, но это ничуть не изменило пейзаж.

С самого начала было ясно, что фенеки нуждаются в толстых и прочных «хлебах», которые могли бы транспортироваться на огромные расстояния, не ломаясь. Поэтому они перемещали рабов, заставляя их добывать соль там, где она была более плотной и твёрдой.

В те времена торговля солью в сердце континента была столь же важной, если не более, чем работорговля. Каждый год из богатых месторождений бассейна Чада отправлялись караваны из сотен верблюдов по всем направлениям.

Люди, особенно скот, нуждались в этой соли для выживания в тысячах километров от ближайшего побережья, и этот окаменевший древний океан, как и некоторые солёные лагуны, разбросанные по бескрайнему Сахару, были – и во многом остаются до сих пор – единственным источником столь жизненно необходимого элемента для здоровья людей и животных.

Соль, более важная для африканцев, чем сахар для европейцев, в некоторых местах стоила почти своего веса в золоте. Чем компактнее она была, тем выше её ценили, поскольку это позволяло скоту легко её лизать в нужных пропорциях.

Тем не менее, несмотря на её значимость, торговля солью фактически находилась под монополией могущественной гильдии, которая распространила свои сети на огромный регион с неизвестными границами.

Удобство её транспортировки на спинах верблюдов было ещё одной причиной, по которой фенеки предпочитали добывать соль из центра окаменевшего моря. Здесь годы нещадного солнца превращали поверхность в твёрдую породу, не заботясь о том, что добытчики были обречены умереть за короткое время.

По их расчётам, раб, проживший год за работой, полностью оправдывал свою цену, и их вполне устраивало, что большинство членов экипажа «Морского Льва» значительно пережили этот срок, а некоторые всё ещё упорно продолжали дышать и, следовательно, приносить прибыль.

И среди выживших выделялся своей способностью к стойкости: тот, кто, казалось, ими командовал. Тем не менее, каждый раз, когда хозяева подходили к его месту, они удивлялись тому, что он всё ещё дышал.

Действительно, Леон Боканегра сумел выжить, хотя и сам не понимал, почему так упорно цепляется за жизнь.

Не было смысла сопротивляться, когда его тело превратилось в жалкий мешок из кожи и костей, а разум большую часть времени блуждал в хаосе.

Тишина, одиночество и темнота, в которых он был вынужден жить, чтобы не ослепнуть, сводили его с ума.

Тем не менее, каждое утро он тщательно промывал глаза каплей воды, которую затем выпивал, прежде чем лечь спать. А каждый вечер он бросал долгий взгляд наружу, пытаясь заметить хоть какие-то изменения в своём окружении, ел немного, добирался до места, где работал, и снова завязывал глаза.

Он работал наощупь, развив особое мастерство: забивать лом по овалу, постепенно углубляя отверстие, чтобы в конце концов освободить блок, который оставался на месте в ожидании фенеков.

Так день за днём.

Месяц за месяцем.

И за всё это время ни разу не пошёл дождь, ни одной тучи не пролетело над его головой.

Чего бы он только не отдал, чтобы увидеть одну из тех ужасных бурь, которые нередко захватывали его в открытом море!

Чего бы он только не отдал, чтобы увидеть, как плотные стены дождя обрушиваются на зелёные деревья далёкого леса!

Чего бы он только не отдал, чтобы стать свидетелем грандиозного зрелища разлива реки Озама, затопляющей улицы старого Санто-Доминго!

Но вода, казалось, была заклятым врагом этого уголка планеты. Или, возможно, Леон Боканегра просто не заметил, что он уже на планете, где нет рек, океанов и даже облаков.

Может быть, он уже мёртв.

Но его ноги болели.

Может быть, он уже давно пересёк ту великую черту, и это была кара, которую ему предстояло терпеть вечно.

Только присутствие его мучителей возвращало его к реальности, напоминая, что ненависть, которую он испытывал, никак не могла быть «чувством, переживаемым в загробной жизни».

Эта ненависть и жажда мести заставляли его продолжать дышать вопреки всякой логике. Но сколько бы часов он ни проводил, вынашивая план, как застать врасплох своих врагов, он так ничего и не придумал. Потому что, когда они приближались, то были хорошо вооружены и готовы выстрелить при малейшей угрозе.

Фенеки знали лучше всех, как отчаяние могло побудить жертву на самоубийственную атаку. Поэтому они не делали ни шага, не будучи полностью уверенными в его последствиях.

Что мог сделать один человек, закованный в цепи и имеющий лишь железный лом, против шестерых искусных стрелков с превосходными мушкетами?

Как устроить засаду на равнине, где нет ни единого укрытия?

Глухая ярость овладела сердцем Леона Боканегры, ярость, подогреваемая отчаянием и бессилием осознания того, что он даже не мог сделать шаг, открыть глаза под ослепительным светом дня или закричать в надежде, что его услышат.

Он был жалко одинок и мог лишь издалека наблюдать за одиночеством других пленников, страдающих от такого же мучения, которых, как и его, лишили всего человеческого.

Даже вьючные мулы не переносили ежедневные перепады температуры в сорок градусов, не имея ни одежды, ни утешения, кроме грязной бурдюки с водой раз в две недели.

Даже быков, тянувших тяжёлые повозки, не ослепляла соль дороги.

Даже самых голодных собак не кормили горстями проса и сушёной рыбы.

Зачем продолжать жить?

Этот вопрос он задавал себе каждое утро и каждый вечер, каждый жаркий полдень и каждую ледяную зарю. И спустя столько времени он нашёл только один ответ:

«Мёртвые никогда не могут отомстить».

А Леон Боканегра жаждал мести.

Его ноги болели.

Боже, как же они болели!

Невозможность ходить, сам факт, что ржавые кандалы не позволяли двигать ногами, вызывал у него судороги, вынуждая ложиться на спину и сгибать и разгибать колени снова и снова, чтобы кровь могла течь по его иссохшим конечностям.

Его ноги уже были лишь кожа и кости, и можно было подумать, что кандалы, которые, казалось, болтались вокруг лодыжек, вот-вот спадут сами собой. Но, к сожалению, этого никогда не случалось, потому что те, кто их надевал, хорошо знали, что кости пятки никогда не сожмутся настолько, чтобы позволить им выскользнуть.

Он ненавидел эти кандалы. Леон Боканегра ненавидел их даже больше, чем солончаки, жару и жажду, потому что именно они держали его прикованным там, не давая сбежать от жары и жажды солончаков.

Человек, который вынужден ползать, редко куда-либо добирается.

И он не добирается, потому что сам факт ползания заставляет его утратить гордость и веру в себя.

Фенеки точно знали, что, лишая своих рабов возможности стоять на ногах, они ломали их дух и обрекали их работать на них до самого последнего вздоха.

Почему же он продолжал дышать этим обжигающим воздухом, наполненным мельчайшими частицами соли, разрушающими лёгкие?

Зачем жить? Иногда он целыми днями напевал про себя навязчивую морскую песню, чтобы только не отвечать на этот вечный вопрос.

В ледяную ночь под полнолуние – с тех пор как он ступил на солончак, прошло уже почти два года – ему показалось, что он услышал далёкий стон. Сначала он решил, что это лишь северо-западный ветер, но вскоре пришёл к выводу, что это человеческий голос.

Он снял повязку, защищавшую его глаза, и, долго вглядываясь в темноту, заметил тень, едва различимую на равнине, примерно в трёхстах метрах от него.

– Кто там? – закричал он, сам удивившись звуку своего голоса.

Ответа не было.

Он снова посмотрел и уже не сомневался, что это не просто тень – ведь в этом месте нечему было отбрасывать тени. На мгновение его охватил панический страх, и он крепко сжал железный прут, представляя, что это могла быть голодная гиена или отчаявшийся шакал, рискнувший отправиться в застывшее море за лёгкой добычей.

– Кто там? – повторил он.

– Христиане!

Это был не более чем слабый, прерывистый шёпот, бессмысленное слово, которое бессильно разлеталось по белой равнине, но до него оно дошло «очень ясно, и показалось ему не просто словом, а отчаянным призывом о помощи того, кто был не в состоянии издать никакой другой звук.

Он лёг на землю и, ползком, словно паралитик, у которого даже тележку отобрали, двинулся вперёд, помогая себе только руками, в сторону силуэта, который теперь слегка шевельнулся.

Обдирая колени, он наконец добрался, обессиленный, до человека, который смотрел на него глазами, почти вылезшими из орбит.

Он попытался разглядеть в этом покрытом щетиной лице какие-то знакомые черты, но это оказалось невозможно.

– Кто ты? – спросил он.

– Фермín Гаработе, – едва слышно ответил тот.

– Фермин Гаработе…? – изумился он. – Лётчик?

– Тот самый.

Он издал хриплый стон:

– Слава Богу! Во что тебя превратили?

– А ты кто?

– Капитан Боканегра.

– Капитан…! – всхлипнул бедняга, позволяя слезам без стеснения катиться по его спутанной бороде, покрытой кровью и солью. – Капитан! Какое преступление мы совершили, чтобы заслужить такое наказание?

Они обнялись.

Лежа на земле, не имея сил встать, они обнялись, как два потерявшихся в ночи ребёнка, плакали друг о друге и каждый о себе, потому что в тот момент только слёзы могли выразить всю глубину их чувств.

– Какое преступление мы совершили? – повторил через долгое время несчастный, которому с огромным трудом давалось каждое слово.

– Никакого.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

Повисла тишина, потому что казалось, что пилоту «Морского льва» нужно было время, чтобы принять мысль о том, что столько страданий – это не цена за какое-то ужасное преступление, а лишь случайность, когда в один злосчастный день их корабль оказался на пути неожиданной бури.

– Это несправедливо! – прошептал он снова. – Это несправедливо!

Его сотряс сильный приступ кашля, кровь свободно потекла по бороде, окрашивая белую равнину в красный.

– Я не хотел умирать один, – пробормотал он спустя немного времени. – Я боялся.

– Ты не умрёшь.

– Не лгите, капитан! – возразил тот. – Это было бы не милосердно. Это было бы жестоко. Единственное, о чём я прошу, – похороните меня. – Он схватил его за руку когтями из обнажённых костей. – Я не хочу высохнуть на солнце, как брошенная собака.

– Не позволяйте этому, капитан! Пожалуйста!

Что он мог ему ответить?

Он прижал к себе эти останки, которые, казалось, нуждались в тысяче судорог, чтобы вдохнуть хоть немного воздуха, и не мог не задаться вопросом, как этот человек всё ещё дышит или смог доползти в поисках доброй души, которая бы его похоронила.

Агония была долгой.

Но спокойной.

Чувствуя рядом с собой близкое тело, Фермин Гаработе, казалось, обрёл покой, который так жестоко был у него отнят, и, возможно, будучи уверенным, что человек, под чьим командованием он плавал многие годы, выполнит своё обещание, позволил смерти безмолвно освободить его от всех цепей.

Ближе к рассвету он на мгновение пришёл в сознание, протянул руку, чтобы с нежной, странной лаской коснуться лица своего капитана, казалось, обрадовался, убедившись, что тот всё ещё рядом, и отдал свою душу Богу, уверенный, что там с ним обойдутся лучше, чем это сделали люди.

Леон Боканегра дополз до своего убежища, прежде чем солнце испепелило его посреди равнины, и снова свернулся там, чтобы плакать в своей норе. Но следующей ночью он взял железный прут и вернулся, чтобы похоронить последнего из своих людей в жёсткой соляной могиле.

VI

Обжигающий северо-западный ветер налетел внезапно, застигнув врасплох сотни черных уток, которые направлялись в Европу во время своего ежегодного долгого перелета. Этого оказалось достаточно, чтобы они, словно настоящий дождь из перьев, начали падать на солончаки, сопровождаемые жалобным кряканьем.

Этот же ветер подхватывал их и играл с ними, а Леону Боканегре приходилось изо всех сил стараться поймать их, когда они пролетали мимо. Настолько силен был ветер, что даже сам Леон рисковал последовать их примеру.

Это был пир.

Неожиданный и роскошный пир, ведь после того, как он собрал сотни перьев в уголке своей хижины, он сосредоточился на высекании искр, ударяя железным прутом по болту своих кандалов. Он бил так сильно и упорно, что, наконец, зажег прекрасный огонь, позволивший ему впервые за два года есть мясо, да еще и горячее.

После он сел, чтобы посмотреть, как белая равнина покрывается буроватыми пятнами, скользящими на юг. Вскоре он закрыл глаза и уснул.

Ему приснился чудесный сон.

Он мечтал о том, как плывет на своем старом "каракке", а свежий ветер толкает его к берегам зеленой и влажной земли, едва различимой вдали.

Пробудившись, он дрожал.

Дрожал от возбуждения и почти от негодования на самого себя за то, что не додумался до этого раньше.

Оставалась надежда.

Крошечная надежда.

Но, в конце концов, это была надежда, а это больше, чем у него было со дня, когда "Морской Лев" был выброшен на африканское побережье.

В ту же ночь, пользуясь светом растущей луны, он начал работать, не завязывая глаза, ведь ему нужно было видеть, что он делает. Он был убежден, что если план не сработает, все закончится очень быстро.

Ему потребовалась напряженная ночь и колоссальные усилия, чтобы вырубить соляной блок длиной два метра, шириной метр и толщиной почти полметра. На следующий день он стер локти и колени, таща блок в укрытие глубоко в своей хижине.

Когда он закончил, то был измотан. Но, несмотря на это, он упорно вернулся к работе, завершив свою норму "соляных хлебов", чтобы избежать наказаний, когда вернутся надзиратели.

Через пять дней, когда фенексы ушли, удивляясь почти чудесной выносливости этого несчастного, от которого они давно ничего не ждали, он вернулся к большому соляному блоку. Он округлил края нижней части и просверлил в "носу" отверстие, чтобы закрепить железный прут.

Наконец, из старой антилопьей шкуры, служившей дверью, он смастерил грубое подобие паруса. Концы паруса он привязал к веревкам, сплетенным из кожаных полосок от мешка с провизией.

Два дня спустя, удовлетворенный своей работой, он принялся молиться. Единственной молитвой, которую знал, он умолял небеса вернуть северо-западный ветер раньше, чем фенексы.

И впервые за долгое время его мольбы были услышаны.

Через неделю ветер изменился, усилился к полудню, завыл к вечеру, а ночью угрожал перевернуть весь мир.

Но на этот раз Леон Боканегра не искал укрытия в своей хрупкой хижине.

Напротив, он сосредоточился на том, чтобы вынести из нее соляной блок. На рассвете он сел на него, положив между ног бурдюк с водой и оставшиеся припасы, закрепил железный прут на месте и осторожно, с некоторым страхом, поднял жесткий парус, крепко удерживая его.

Несколько мгновений, которые показались моряку невероятно долгими, ничего не происходило. Но затем ветер начал выполнять свою работу, медленно толкая тяжелую "лодку" по гладкой равнине, почти не сопротивлявшейся движению, словно это был самый тихий и проходимый океан в мире.

Это было прекрасное путешествие.

Отчаянно медленное, но прекрасное.

Самое прекрасное из всех, на которые отправлялся человек, ибо это было путешествие к свободе, давно утраченной. Путешествие, полное надежд, ведь в одном Леон Боканегра был уверен: он больше никогда не станет рабом.

В конце этого неопределенного и почти абсурдного приключения его ждало спасение или смерть – он еще не мог знать. Но и то, и другое казалось ему предпочтительнее рабства, и единственное, о чем он сожалел в тот момент, – это то, что не смог уничтожить тех, кто причинил ему столько зла.

– Не думай о них! – повторял он себе раз за разом. – Не думай о них. Думай о том, что впереди простирается огромная водная гладь, в которую ты сможешь погрузиться хотя бы по шею, даже если это будет последнее, что ты сделаешь в этой жизни.

Вода – единственное, чего требовало его тело, годами получавшее лишь столько, чтобы выжить. Одна мысль о погружении в нее заставляла его умолять ветер дуть сильнее.

Он старался держаться на значительном расстоянии от других рабских укрытий. В разгар дня, под палящим солнцем, он не видел никого, поскольку их обитатели, вероятно, спали.

К вечеру он заметил слегка изогнутую линию на горизонте. С наступлением ночи он остановился, опасаясь столкнуться с чем-то в темноте, будучи уверен, что этот чудесный северо-западный ветер продержится еще как минимум два дня.

А двух дней должно было хватить, чтобы добраться куда угодно, каким бы огромным ни был этот проклятый застывший океан. Единственное, что его действительно беспокоило, – чтобы его соляной сани не раскололись или не стерлись от трения, оставив его посреди равнины.

Он тщательно изучил это и пришел к выводу, что, несмотря на то, что трение стерло значительную часть его толщины, оно выдержит еще один день пути.

К полуночи его одолело изнеможение.

Руки свело судорогой, ноги он не чувствовал, а спазмы стягивали тело. Он понял, что нуждается в отдыхе, хотя нервы не позволяли ему заснуть.

Исхудавший, обезвоженный и морально разрушенный после многих лет плена и лишений, этот медленный путь по ослепительной соляной равнине под неумолимым солнцем был тем, что окончательно "сломало" его. И потому, как только он закрыл глаза, это было словно удар молота.

В который раз ему снилось, как он плывет на своем старом «каракке» к берегам Венесуэлы.

В который раз он мечтал быть свободным, и только почувствовав обжигающее солнце, он пришел в себя.

Солнце посреди соляной пустыни, без единого намека на тень, было словно раскаленное железо, прижатое ко лбу. Любой другой человек, менее закаленный жарой или с менее крепкой кожей, не смог бы даже среагировать.

Но Леон Боканегра решил выжить, несмотря на ад, поэтому с трудом поднялся, медленно допил последнюю каплю воды, убежденный, что настал день либо победы, либо смерти, и продолжил путь к неясной волнистой линии на горизонте.

Через четыре часа он понял, что это дюны – высокие, серебристо-золотистые, почти окаменелые, словно столетиями не меняли ни форму, ни место.

Это открытие заставило его опасаться, что он покидает удручающую соляную равнину лишь для того, чтобы вновь оказаться в еще более беспредельном и безысходном песчаном море эрга.

Но выбора уже не было.

Кости были брошены, и он был уверен, что если за этой природной преградой не окажется желанного озера, о котором ему рассказывал Сиксто Молинеро много лет назад, его короткая и горькая история завершится.

К вечеру он остановился у подножия широкого «реки дюн», уходящей за горизонт с северо-востока на юго-запад. Подойдя ближе, он обнаружил, что дюны скорее напоминают скалы, так как ветер веками обрабатывал их мелкими соляными зернами, образовавшими на поверхности твердую корку толщиной в три-четыре пальца.

К счастью, те же ветры придали дюнам такую форму, что сторона, на которой он находился, поднималась плавным склоном, тогда как противоположная сторона, как всегда в пустыне, обрывалась круто и была неприступной.

Наступила ночь.

Леон Боканегра сразу понял, что, несмотря на пологость склона, он не сможет подняться на метр, стоя на ногах, сковываемых цепями. Поэтому он решил карабкаться, вонзая железный прут в соляную корку и поднимаясь на локтях и коленях, делая долгие паузы для отдыха.

Это был титанический труд, так как ему часто приходилось яростно цепляться за железный прут, чтобы не соскользнуть и не потерять за секунды тот крохотный прогресс, которого он добивался часами. Любой беспристрастный наблюдатель признал бы, что, когда человек решает выжить, он способен достигать самых невероятных целей.

Болезненно одинокий, в затерянном уголке вселенной, голый, скованный цепями, изможденный, голодный и без воды, этот обессиленный человек карабкался сантиметр за сантиметром по склону доисторической дюны, питая тщетную надежду, что, оказавшись на вершине, перед ним откроется хотя бы призрачный шанс на спасение.

Но он добрался до вершины.

Боже небесный!

Он добрался!

Он никогда не смог бы объяснить, как ему это удалось, но немного до рассвета он сел на вершине старой дюны и стал нетерпеливо ждать первых утренних лучей.

Он избегал думать о том, что будет, если тьма скрывала всего лишь однообразный пейзаж красноватого песка, точно так же, как приговоренный к смерти избегает думать о том, что станет его последним взглядом перед петлей на эшафоте.

Леон Боканегра давно превысил пределы своей выносливости и самопожертвования, так что теперь ничего не зависело от него.

Теперь все было в руках Бога или судьбы.

Наконец, солнце, с преувеличенной точностью, свойственной этим широтам, объявило о своем появлении, и первые лучи разлились по бескрайней бурой равнине, которая, на первый взгляд, ничем не отличалась от остального пустынного ландшафта.

Однако через несколько минут, когда он уже начал рыдать от отчаяния, Леон Боканегра заметил, что далеко, почти на линии горизонта, солнечный диск отражался в зеркале, которое не могло быть ничем иным, как водой.

Но вода была настолько невероятно далека, что он сразу понял: в своем нынешнем состоянии он никогда туда не доберется.

Если это зеркало, в котором отражалось солнце, действительно было озером Чад, все его усилия оказались напрасны.

Чуть позже, когда солнце поднялось выше, он заметил, что большая равнина, простиравшаяся у подножия дюн и уходящая вдаль, представляла собой нечто вроде темного ила, покрытого густыми зарослями тростника, которыми ветер играл, заставляя их колыхаться, словно темная трава на гигантском лугу.

Ему потребовалось время, чтобы понять, что он видит. Наконец, он пришел к выводу, что когда-то, не так давно, воды озера касались основания дюн, но затем отступили, оставив после себя грязный тростниковый заросль, который вскоре пересохнет.

Перед ним простиралась бескрайняя равнина из темного ила.

Боже Милосердный!

Столько страданий – напрасно!

Но солнце, поднимаясь выше, выхватило серебристые отблески из маленькой лужи, которая находилась не более чем в километре от подножия дюны.

Вода!

Святая Матерь Божья! Вода!

Почти мгновенно Леон Боканегра скатился вниз по песчаному склону, крепко сжимая в руках свой железный прут.

– Вода! – хрипло повторял он снова и снова. – Вода!

Он пополз на коленях к грязи и с удивлением обнаружил, что она всё ещё была влажной, как будто вода пропитала её всего несколько дней назад.

Прыгая, падая, перекатываясь или ползком на локтях, он добрался до маленькой лужи и упал ничком, жадно приникнув, чтобы напиться.

– Вода! – Это действительно была вода, грязная и мутная, но всё же вода, и её было больше, чем он видел за многие годы.

Когда он лёг на спину, вода почти полностью покрыла его. Он лежал неподвижно, испытывая почти чувственное наслаждение, пока не почувствовал, как что-то скользкое коснулось его ноги.

Это была рыба.

Живая рыба; карп размером с ладонь, которую он поймал без особого труда и мгновенно съел, пока она отчаянно билась в его руках.

И рыбы было больше.

Он поймал ещё четырёх, загнав их в грязь и бросившись на них, поглощая их таким же образом, хотя и понимал, что такой избыток пищи после столь долгого голодания может ему сильно повредить.

Наконец, он дополз до высокой заросли густых папирусов, свернулся в их тени и уснул.

Его разбудил тревожный шум.

Он открыл глаза, опасаясь, что это усиливающийся ветер, но обнаружил, что ветер стих, и пушистые верхушки папирусов больше не склонялись. Тем не менее, странный звук становился всё громче с каждой секундой.

Может быть, это были далекие голоса грозных фене́ков, идущих по его следу, поэтому он спрятался среди тростника, не осмеливаясь даже поднять голову, опасаясь, что малейшее движение выдаст его.

Шум продолжал усиливаться и приближался так быстро, что он вжался в землю, ожидая разрушительного удара.

Но шум просто прошёл над ним.

Сбитый с толку, он вскочил на ноги и обнаружил, что вода уже доходила ему до пояса и продолжала подниматься.

Озеро!

То огромное озеро, которое он едва различал вдалеке, вернулось словно по волшебству, угрожая утопить его, ведь с прикованными ногами он едва ли мог выплыть или остаться на плаву.

К счастью, вода так и не поднялась выше его груди.

Он добрался до берега и сел, чтобы в изумлении наблюдать за безбрежным морем пресной воды, которое теперь раскинулось перед ним. Лабиринт тростниковых зарослей превращал его в сложную сеть извилистых каналов и укромных уголков.

Леон Боканегра долго не мог понять, что озеро Чад на самом деле не являлось озером в привычном смысле слова. Это была огромная масса воды, растекшаяся по плоской поверхности и постоянно перемещающаяся под влиянием ветра.

В зависимости от направления ветра его берега менялись – и продолжают меняться – на несколько километров то в одну, то в другую сторону.

Именно эти километры он потерял во время разгула северо-западного шторма, а когда он стих, воды быстро вернулись на своё природное место, и их берега оказались у подножия дюн.

Через сто лет эти же дюны отступят на три дня пути, так как то, что в Каменном веке было почти внутренним пресным морем, стремительно иссыхало с каждым годом.

На самом деле, за последние четыре десятилетия озеро Чад обмелело настолько, что вскоре оно может превратиться в грязный пруд, который можно будет перейти, едва замочив колени.

Однако в конце XVII века озеро ещё занимало площадь, сравнимую с Италией, достигая солончаков. Леон Боканегра смотрел на него с неверием, словно не мог принять, что сидит прямо на границе пустыни.

Там, у старых дюн и на краю тёмных вод, заканчивалась Сахара, и начинался новый мир – мир рек, джунглей и саванн.

Там завершался кошмар вечных ветров и бесконечных песков.

Там начиналась жизнь – дикая и прекрасная, о которой он слышал удивительные рассказы в мрачные ночи океанских путешествий.

На противоположном берегу озера должен был лежать чудесный мир львов, слонов и забавных жирафов с длиннющими шеями, и Леон Боканегра поклялся себе, что однажды увидит его.

Пока же он довольствовался тем, что с водой пришли миллионы рыб и бесчисленное множество птиц. Жизнь вокруг кипела в таком изобилии, что ему почти не нужно было прилагать усилий, чтобы поймать жирного карпа или упитанную утку. В жаркие полуденные часы те сбивались в тень тростников, словно оцепенев, неспособные даже осознать опасность.

Сам он проводил долгие часы, погружённый в воду, которая часто становилась настолько горячей, что над ней поднимался густой пар, затрудняя видимость. Ему тоже приходилось искать защиту в тени тростника, без которой он бы погиб.

Эти длительные купания ему очень нравились, и нередко он чувствовал, что лежать так часами на воде было похоже на возвращение к миру покоя в утробе матери или на медленное возрождение после многолетней смерти.

Ведь температура воды в озере Чад большую часть дня почти совпадала с температурой тела человека.

Он начал восстанавливать силы. Кожа перестала походить на старую потрескавшуюся кожу и постепенно обрела вид человеческой.

Длинные волосы больше не были жирной солёной коркой, но так как у него не было инструментов, чтобы их обрезать, он связал их в плотный хвост, который свисал до середины спины.

Он вплёл тонкие лианы в свою чёрно-седую бороду, что придавало ему нелепый и причудливый вид. И так как последние лохмотья набедренной повязки распались от контакта с водой, найти более неуместную фигуру среди окружающего пейзажа было бы трудно.

Это был Леон Боканегра, капитан испанского корабля, голый, закованный в цепи и не знающий географии, языка или обычаев Африки, но отчаянно пытающийся выжить в самом сердце самого неизведанного и враждебного континента.

На первый взгляд, шансы на успешное завершение такого приключения были невелики, однако имелась важная деталь, которая играла ему на руку: он прекрасно знал, что у него никогда не было ни дома, ни семьи; что у него больше не осталось друзей, и что, по большому счету, у него не было даже воспоминаний, достойных того, чтобы их помнить.

Как говорил о себе старый Сиксто Молинеро, его единственным достоянием была жизнь, и, подобно калеке, он решил сохранить ее любой ценой.

А жизнь, рассматриваемая как нечто простое, основополагающее и не зависящее от других обстоятельств, была тем, чем можно наслаждаться лишь момент за моментом, не оглядываясь ни назад, ни вперед, смакуя вкусный утиный окорок, рыбу на гриле или высшее удовольствие тихой ночи, когда можно любоваться миллионами звезд африканского неба, не тоскуя по ушедшим или далеким местам.

Тоска и ностальгия, как правило, худшие враги человека в трудные времена, так же как воображение часто становится злейшим врагом того, кто считает, что находится в опасности.

В первом случае ум уводит человека в прошлое, которое кажется лучше, чем было на самом деле, а во втором страх заставляет представлять страдания куда более мучительные, чем они есть на самом деле.

Леон Боканегра был свободен от обоих недугов, поскольку в его памяти не хранилось особо счастливых дней, а даже самый лихорадочный ум не мог бы вообразить пытку страшнее той, которую он пережил в соляных копях.

И в одном он был совершенно уверен: он никогда не вернется в соляные копи.

Ни живым, ни мертвым.

На данный момент, насколько хватало взгляда, не было заметно ни малейших следов человеческого присутствия: ни хижины, ни лодки, даже дымка на горизонте, и это убедило его, что лучшее, что он мог сейчас сделать, – это есть, спать, отдыхать и воображать себя единственным живым человеком на планете.

Через две недели полной бездеятельности он решил, что настало время искать способ снять кандалы, для чего у него была его неизменная железная палка, хотя он знал, что ее одной будет недостаточно для достижения цели.

Он всегда понимал, что для освобождения от толстого штифта, соединяющего кандалы, ему понадобится кузница, но боялся, что дым от огня выдаст его присутствие на многие мили вокруг, а это было последнее, чего он хотел в тот момент.

Его лучшим оружием для выживания было оставаться мертвым.

Единственным способом продолжать существовать было никогда не существовать.

А идеальной формулой, чтобы никто больше не сделал его рабом, было то, чтобы никто его больше не видел.

Тщательно взвесив все за и против, он убедился, что вечно закованным в цепи он не выживет, и взялся за дело: собрал все сухие ветки, которые вода вынесла на берег.

С помощью железной палки он выкопал яму чуть больше метра глубиной и окружил ее высокими густыми камышами, чтобы не допустить утечки даже малейшего отблеска света, а глубокой ночью развел в яме костер.

Он положил между кандалами и лодыжками влажную траву и куски тростника, чтобы изолироваться от тепла металла, и, тяжело вздохнув, сел на край ямы, уперев ноги в песок, чтобы край штифта оказался в углях.

Старую козью бурдюку он превратил в нечто вроде примитивного меха, чтобы раздувать угли, но даже так жестокий капкан не сдавался, и, несмотря на постоянное смачивание кожи ног, ему пришлось приложить сверхчеловеческие усилия, чтобы не сдаться.

Он так сильно сжал зубами палку, чтобы не кричать и не отдернуть ноги, что сломал зуб, и, в некотором смысле, эта новая боль ему помогла: она переключила внимание на другую часть тела, позволив на мгновение забыть, что он обжигается.

Когда, спустя вечность, металл поддался и он смог вынуть штифт, соединявший кандалы, он разрыдался от радости, осознав, что спустя столько времени может снова ходить.

Но это оказалось непростой задачей.

Казалось, его мышцы атрофировались, или мозг больше не мог отдавать ясные команды, и, стоило ему отвлечься, он замечал, что ползет.

Его это не волновало, потому что впервые он чувствовал себя по-настоящему свободным.

Свободным в самом сердце самой гигантской тюрьмы, какую только можно было представить, но свободным.

Свободным за тысячи миль от ближайшего берега, но свободным.

Свободным так далеко от родины, как, он был уверен, никто не был, но свободным.

И он чувствовал себя свободным просто оттого, что мог делать шаги длиной больше метра и открывать глаза навстречу свету, не опасаясь, что ему бросят соль в лицо.

Это было как если бы парализованному дали возможность ходить или слепому вернули зрение.

Логично, что он почувствовал себя хозяином мира, но вскоре решил, что ему нужно научиться быть хозяином этого мира.

Первым делом он оборудовал надежное убежище в самом густом камышовом заросле, примерно в двухстах метрах от берега, скрытое от посторонних глаз.

Узкий вход находился ниже уровня воды и вел в темное и относительно прохладное логово, где ему хватало места, чтобы вытянуться и спать – то полунакрытым водой в самые жаркие часы дня, то на суше в ночи, когда температура заметно снижалась, хотя и не так сильно, как в пустыне или на соляных копях.

Он также привык не оставлять следов на песке, стирать любые признаки своего присутствия и следить, чтобы ни одна деталь не выдала, что этот затерянный уголок огромного озера был его «королевством».

И наконец, придя к выводу, что во многом восстановил подвижность, он ночью забрался на вершину дюн и на рассвете убедился, что соляные копи и обширные водные просторы оставались таким же безлюдным, суровым и негостеприимным местом, где не было никаких признаков человеческого присутствия.

На первый взгляд, казалось, что бояться нечего, но он не переставал проявлять осторожность, понимая, что ему потребуется ещё время, чтобы полностью восстановить свои силы.

С правильным питанием и долгим отдыхом он не только набирал вес и укреплял ноги, но и его разум, в какой-то степени притуплённый во время плена, постепенно возвращал себе способность к ясному мышлению.

Он строил планы и развлекался, вновь и вновь рисуя на песке грубую карту Сиксто Молинеро, пытаясь понять, на каком расстоянии и в каком направлении протекает полноводный Нигер.

Он предчувствовал, что, достигнув берегов реки, сможет придумать, как следовать её течению до самого моря, а с небольшой удачей в этом море найти работорговое судно, которое вернёт его в цивилизацию.

Он понимал, что ему предстоит невероятно опасное путешествие, которое могло длиться месяцы, а то и годы, но после побега из солеварни и от фенеки любые преграды казались преодолимыми.

Его текущие приоритеты сосредотачивались на тщательной подготовке, сохранении веры в себя и избегании неожиданных сюрпризов.

Именно последний пункт требовал от него наибольших усилий. Однако, несмотря на бесконечные меры предосторожности, однажды тихим утром он испытал смертельный испуг.

Как обычно, он убедился, что поблизости нет никаких признаков присутствия посторонних, но в момент, когда он выходил из своего укрытия на поверхность, он оказался лицом к лицу с пастью гигантского крокодила, который наблюдал за ним своими выпученными глазами, едва видимыми над поверхностью воды.

Он счёл себя мёртвым.

Во время своих многочисленных путешествий в Новый Свет он видел бесчисленное множество кайманов и слышал сотни историй об их прожорливости и о том, как легко они могли одним укусом разорвать человека, но тот, который сейчас, казалось, обнюхивал его с любопытством, был, по крайней мере, вдвое больше самого крупного из всех, что он когда-либо встречал.

Он замер.

Замер, словно ледяная статуя.

Холодящий страх поднялся от основания его позвоночника к затылку, пока он отчаянно искал в глубинах своего разума магическую формулу, которая позволила бы избежать атаки зверя, втрое превосходящего его по размеру и весу.

Там, стоя в мутной воде, доходящей ему до пупка, почти в двухстах метрах от берега, он находился в полной власти голодного ящера, которому достаточно было взмахнуть хвостом, подойти на полметра, открыть огромную пасть с острыми зубами и откусить ему руку.

Он даже не моргнул.

И не осмелился дышать.

Зверь взмахнул хвостом, продвинулся на полметра, слегка приоткрыл пасть, громко рыгнул и с презрением проплыл мимо, едва задев его своими толстыми чешуйками.

Он не мог в это поверить!

Крокодил рыгнул.

Вместо того чтобы откусить ему руку, этот доисторический монстр просто рыгнул ему в лицо. И если, удаляясь, он не выпустил зловонный пук, то только потому, что его задница была скрыта под водой.

Леон Боканегра всё ещё не знал, как реагировать.

Ему никогда не приходило в голову, что крокодил может пренебречь лёгкой и аппетитной добычей, да ещё и рыгнуть.

Тем временем огромный зверь продолжал спокойно скользить по поверхности воды к берегу, намереваясь растянуться на грязи и погреться на солнце. Его поведение по отношению к беззащитной добыче было настолько высокомерным и пренебрежительным, что это даже казалось оскорбительным.

Для ошеломлённой жертвы столь непостижимого презрения произошедшее казалось лишённым всякой логики. Однако вскоре он пришёл к выводу, что реакция ящера была вполне логичной.

В озере кишели сотни, тысячи, а может, и миллионы рыб всех видов и размеров. Любому животному, питающемуся рыбой, было достаточно просто открыть рот, чтобы сразу утолить голод, не прибегая к утомительному процессу дробления костей существа, малоизвестного, малоаппетитного и, к тому же, способного оказать сопротивление.

Зачем утруждать себя?

Прошли месяцы, прежде чем Леон Боканегра привык сосуществовать с огромными, пугающими на вид ящерами, которые бродили сотнями по всему озеру. Но правда заключалась в том, что они никогда, ни при каких обстоятельствах не проявляли враждебности или даже любопытства по отношению к нему.

Они смотрели на него, как будто его не существовало.

Совсем другое дело – электрические скаты, чьи разряды парализовали ему ноги на долгое время, или пятнистые рыбки, скрывающиеся в грязи и выставляющие лишь ядовитый шип, который мог вызвать сильное опухание ноги на целую неделю.

На данный момент эти существа были его единственными врагами.

В остальном царили мир и спокойствие.

И влажная жара, от которой он начинал обильно потеть, едва выходя из воды. Ему было удивительно заметить, что, несмотря на менее суровые температуры у озера по сравнению с солеварней, он переносил их хуже. Казалось, сухость соляного моря каким-то образом сдерживала потоотделение, в отличие от нынешних условий.

Или, возможно, это происходило потому, что раньше его тело не содержало жидкости для потоотделения.

Его кожа, свободная от соли, потемнела и загрубела под солнцем. Со спины его можно было принять за африканца, если бы не густая борода и гладкие волосы, явно указывающие на его европейское происхождение.

Через три месяца после прибытия к озеру Леон Боканегра стал сильным, уверенным в себе, энергичным человеком и прекрасно изучил окружающий мир и его обитателей.

Ветер с северо-запада унёс воду далеко, но он не беспокоился, проснувшись и обнаружив себя посреди грязного болота, где плескались сотни рыб, которых тут же набросились поедать бакланы, цапли, утки и другие птицы.

Он знал, что через два-три дня вода вернётся.

И она вернулась.

Но на этот раз не одна.

Это было странное судно – большая плот, на самом деле, казалось, сделанный из связанных вместе пучков тростника. Однако его плавучесть была столь невероятной, что лёгкий порыв ветра или толчки человека, который шёл за ним по воде по пояс, заставляли плот двигаться, не оказывая никакого сопротивления.

Спрятавшись в своём укрытии, Леон Боканегра наблюдал, напряжённый и молчаливый.

Кроме мужчины —худощавого и атлетичного—, который переходил озеро, толкая кадею, на ней находились женщина и четверо детей. Они укрывались от палящего солнца под пальмовым навесом, простиравшимся по всей длине кормы. И мужчина, и женщина, и дети обладали кожей столь черной и блестящей, что никто не мог бы себе представить более насыщенного цвета.

Они были не просто чернокожими – их кожа была глубоко черной, лоснящейся, а головы покрывала густая, пушистая и сильно вьющаяся шевелюра. Это было естественной адаптацией народа будума, обитателей озера Чад со времен доисторических, к жизни на воде и борьбе с невыносимой жарой в центре озера.

Все они были полностью обнажены, и если бы не пара луков, полдюжины глиняных сосудов и несколько старых гумий, лежавших возле огня, разожженного на большой каменной плите в центре лодки, можно было бы подумать, что эти люди перенеслись сюда прямиком из каменного века.

Добравшись до края лабиринта из тростниковых зарослей, они остановились. Мужчина начал медленно, но уверенно плыть к берегу. Он едва колебал поверхность воды, внимательно наблюдая за всем вокруг, словно подозревал, что его могут подстерегать тысячи опасностей.

Прежде чем ступить на берег, он убедился, что вокруг никого нет. Затем, обменявшись значимым взглядом с женщиной, которая крепко держала длинный шест и была готова двинуться в тростники при малейшем намеке на опасность, мужчина взобрался на ближайший песчаный бархан и осторожно выглянул на другую сторону.

То, что он увидел, явно его успокоило. Почти сразу он выпрямился и замахал руками, показывая, что путь свободен. Женщина вошла в воду, и дети тут же протянули ей безжизненное тело, до этого момента лежавшее под пальмовым навесом.

С телом на руках женщина пересекла воду, за ней следовали дети, каждый из которых нёс широкую, изогнутую и ржавую гумию.

Глаза Леона Боканегры остановились на этих замечательных орудиях. Он был уверен: такая гумия, с помощью которой можно было бы потрошить рыбу и рубить тростник, стала бы самым ценным сокровищем, о котором только мог мечтать человек в сердце Африки.

Он снова взглянул на кадею, но, как ни старался, не смог определить, остались ли там ещё какие-то вещи.

Тем временем процессия достигла берега, куда уже спустился мужчина. Он поспешил взять тело в свои руки, словно это был самый драгоценный клад.

Прощальная церемония была простой, но трогательной для того, кто наблюдал за каждым движением этих примитивных людей. Но несмотря на их простоту, они показывали глубокую скорбь, прощаясь с одним из своих.

Они не плакали, но выглядели подавленными и печальными, снова и снова гладя черное тельце, словно надеялись, что их прикосновение сотворит чудо и вернет его к жизни.

Для будума, вечных «водных кочевников» озера Чад, которые не имели даже самых примитивных форм социального устройства вроде деревни, семья означала всё. Каждая семья была изолированным ядром, проводившим большую часть жизни на плоту, спрятанном среди зарослей тростника. Связь с другими семьями поддерживалась только во время традиционных праздников, которые проходили раз в год и были посвящены обрезанию мальчиков и обряду увлажнения клитора у девушек.

Эти церемонии также использовались для согласования будущих браков, которые закреплялись только через год, когда жених появлялся с двумя новыми кадеями, построенными при помощи братьев. Одна становилась домом для пары, а другая – приданым для семьи невесты.

Через три дня после свадьбы молодожены исчезали среди папирусов и кувшинок, начиная новую жизнь. Они не общались с родственниками до тех пор, пока у них не появлялись дети, достигшие возраста для обрезания.

Поэтому потеря ребенка означала утрату важной части их общины и главного источника радости.

Теперь мирная семья будума копала могилу на суше, чтобы похоронить бедное дитя. Леон Боканегра почувствовал стыд за то, что пытался воспользоваться этим горем, но не отказался от намерения завладеть одной из этих желанных гумий.

Он бесшумно покинул свое укрытие, погрузился в воду и, спрятавшись среди зарослей тростника, попытался приблизиться к лодке. На расстоянии около пяти метров он остановился, чтобы убедиться, что церемония продолжается и никто не заметил его присутствия. Долгие минуты он изучал конструкцию лодки, пытаясь понять, как она была сделана.

Наконец, он подплыл к ней, осторожно протянул руку с той стороны, где его не могли увидеть, и нащупал что-то. Вернувшись в укрытие с зажатым в руке ржавым клинком, капитан «Морского Льва» благодарил Бога за необыкновенную щедрость, проявленную к нему.

Ему пришлось прятаться, обнаженному, в густых тростниках самого жаркого места на планете, окруженному огромными крокодилами, электрическими скатами, ядовитыми рыбами и водяными змеями со смертельным укусом. Но он был счастлив и благодарен просто за то, что получил бесценный подарок – кусок ржавого железа.

Да будет благословен Господь!

После завершения скромных похорон, местные жители расселись вокруг скромной могилы, словно желая проводить любимого человека до последнего мгновения. И лишь когда тени ночи начали поглощать озеро, они вернулись на свои плавучие дома, скрывшись среди тростников.

В последующие дни Леон Боканегра принимал больше предосторожностей, чем обычно. Хотя можно было предположить, что люди будума ограничатся порицанием своей семьи за непростительный промах – потерю столь ценного предмета, существовала вероятность, что они вернутся в надежде, что забыли его на берегу.

Однако этого не произошло. Поэтому через неделю моряк сосредоточился на задаче по заготовке тростника, чтобы начать строить собственное плавсредство.

Эта работа потребовала времени, усилий и разочарований. Основная идея была очень простой: необходимо было собрать связку длинных стеблей папируса, плотно связать их лианами вокруг ствола амбая – дерева, растущего у берега, древесина которого плавала как пробка, – и добавлять такие же связки, пока не получится плотная масса, способная держаться на плаву.

Но она не держалась.

Плот примитивных будума плавал почти воздушно, а судно опытного капитана Леона Боканегры, пересекавшего океан десятки раз, тонула за считанные минуты.

Почему?

На это ушло время, чтобы выяснить.

После множества разочаровывающих испытаний он пришел к выводу, что внутренняя часть стеблей представляет собой белую, легкую, пористую массу, пропитанную горькой соковой жидкостью, которая мешала им долго оставаться на плаву.

Однако вскоре он заметил, что на третий день под палящим тропическим солнцем эта пористая масса высыхала и сжималась, а сок превращался в крошечные пузырьки, которые значительно улучшали плавучесть.

Несмотря на это, как только плот оказывался на воде, вода начинала проникать обратно через срезанные концы, вытесняя пузырьки и снова вызывая погружение.

Потребовалось четыре дня, чтобы придумать способ герметизировать срезанные концы. Для этого он погружал их в кипящую рыбную клейкую массу, что окончательно обеспечивало их водонепроницаемость.

С этого момента он полностью посвятил себя проектированию своего плавательного средства.

Он вложил в это всю свою смекалку, хитрость и воображение, и результатом стал примитивный плот, едва превышающий размерами его собственное тело, настолько плоский, что его борта едва выступали над уровнем воды.

Вдоль центральной части, прямо над стволом амбая, он сделал углубление, в котором мог лежать, как в гробу. Если он накрывался грубой циновкой, сплетенной из листьев и цветов кувшинок, то с расстояния более пяти метров казалось, что это всего лишь один из множества плавучих островков, превращающих озеро в зеленый ковер.

Когда через пару недель он остался полностью доволен своей работой, он взял железный прут, гумию (кинжал) и отправился в непростой путь, который должен был провести его через горы, саванны, реки и джунгли к далеким берегам Гвинейского залива.

VII

Папирусы и кувшинки.

Жара.

Утки и рыбы.

Жара.

Гигантские ящеры.

Жара.

Миллионы цапель.

Жара, а через несколько дней плотный пар превращался в густой туман, который держался на уровне тростниковых зарослей, не позволяя видеть дальше трех метров.

Кувшинки и папирусы.

Жара.

Пеликаны, марабу и бакланы.

И вдруг из мутной воды появляется огромный гиппопотам, угрожающе оскалив пасть и демонстрируя желтоватые клыки, чтобы затем снова скрыться под поверхностью грязной воды.

Плыть через запутанный лабиринт водных растений на восточном берегу озера Чад в палящие месяцы июля и августа – это как забрести в гигантскую сауну, из которой никто точно не знает, где выход.

В первый полдень, когда его настиг туман, Леон Боканегра решил, что это что-то похожее на явление, которое он уже не раз наблюдал у подножия дюн. Но спустя неделю он с горечью понял, что попал в мир, где нет ни неба, ни горизонтов, а земля состоит из жирной жидкости, покрытой широкими листьями и крошечными цветами.

Это была ловушка. Вечная ловушка мелководных тропических лагун, где избыточное тепло и плодородие ила порождали бурное изобилие жизни, превращая эти воды в паразитирующую и удушающую массу.

Здесь Африка напоминала тюрьму больше, чем где-либо еще.

Тюрьму, где каждый из миллиардов тростников становился вооруженным до зубов стражем; непроходимой стеной или решеткой, которую невозможно перепилить.

Возвращение было бесполезным усилием, потому что не существовало ни впереди, ни позади, ни справа, ни слева. Казалось, что даже ни верха, ни низа нет.

Это был еще не жидкий мир.

Но и не твердый.

И не газообразный.

Это была лишь растерянность и отчаяние перед туманом и болезненной тишиной.

Любой «нормальный» человек в конце концов сошел бы с ума, а потеря самообладания означала бы риск навсегда остаться в этом дьявольском лабиринте.

Но Леон Боканегра уже не был «нормальным» человеком.

После ужасных испытаний пустыни и солончаков этот запутанный лабиринт «безвыходных каналов стал для него лишь одним из множества препятствий, которые он ожидал встретить на своем пути и с которыми ему предстояло справляться с той же ментальной стойкостью, с какой он однажды столкнется с голодным львом.

– Профессиональные риски, – просто сказал бы покойный Диего Кабрера, как он обычно говорил при штиле. – Терпение и вперед.

В вопросе терпения даже библейский Иов мог бы позавидовать капитану Леону Боканегре, о котором можно было сказать, что он научился превращать свой разум в разум настоящего хамелеона.

Хамелеоны выживали благодаря своей невероятной способности адаптироваться к среде и своей традиционной неспешности. Пока тысячи более сильных и приспособленных видов исчезли с лица Земли миллионы лет назад, они продолжали существовать – как в густых джунглях, так и в самых засушливых пустынях – почти без эволюции, но готовые выживать еще миллионы лет.

Для Леона Боканегры воля, терпение и способность маскироваться были «единственным оружием», с помощью которого он мог противостоять тысячам опасностей, ожидавших его на трудном пути к побережью. Поэтому он даже не дрогнул, когда понял, что оказался в гигантской паутине тростников Чада.

Ему достаточно было наклониться за борт, чтобы утолить жажду, или покопаться среди тростников, чтобы без труда поймать большую рыбу, горсть яиц или откормленную утку.

Он ел их сырыми.

Жевал неторопливо, наслаждаясь каждым кусочком, и избегал скучать по роскоши готовки на огне. Он понимал, что никто не увидит пламя, но кто-то мог бы почувствовать запах дыма.

Он сам однажды уловил этот запах.

В тишине озера, когда ни малейший порыв ветра не колыхал верхушки папирусов, далекий дым или легкий шорох становились громкими сигналами присутствия человека.

Запахи и звуки превращались в грозных предателей на озере, почти полностью лишенном видимости. Опытный капитан решил, что ничто не должно выдавать его присутствия в этом отдаленном уголке планеты.

Он был как тень.

Тень, которая даже свои испражнения растворяла в воде, чтобы не оставить никаких следов своего пребывания, зная, что его единственным союзником была бесконечная осторожность, а единственной поддержкой – мужество.

Если верить пословице, что характер мужчины закаляется в беде, то у Леона Боканегры было достаточно оснований быть хорошо закаленным, а его спокойное равнодушие к столь сложной ситуации было тому доказательством.

Иногда, не каждую ночь, ближе к рассвету густой туман слегка рассеивался, позволяя увидеть звезды, которые указывали путь на юг, даже если за день он продвинулся всего на сто метров.

Это был еще один день.

Еще один день жизни.

Единственная роскошь, которую он мог себе позволить.

Наконец, в туманный закат нос его маленького суденышка наткнулся на что-то твердое.

Это была земля – настоящая земля, едва возвышающаяся над поверхностью воды, но с массивными деревьями амбай, кроны которых возвышались над молочной пеленой тумана.

Он взобрался на самое высокое дерево, чтобы увидеть белое море облаков, из которого на расстоянии пары миль выступали новые кроны амбаев.

И вдали, далеко на востоке, он заметил множество других.

Он ждал, пока солнечный диск не обретет медный оттенок, и был поражен, обнаружив, что, когда солнце собирается погрузиться в горизонт над ватным морем, начинают появляться тысячи птиц.

Он наслаждался этим зрелищем до тех пор, пока ночь не окутала всё вокруг. После этого он остался там, сидя, словно обезьяна, на ветке, созерцая небосвод, где каждая из бесчисленных звёзд, казалось, посылала ему послание ободрения.

Он оказался в серьёзной опасности, почти поддавшись одному из своих злейших врагов – соблазну вспомнить волшебные ночи в окружении друзей на палубе «Морского Льва». Но он почти сразу отверг эти воспоминания, осознавая, какой вред они причиняют.

Самым трудным всё ещё оставалось избегать ностальгии.

Когда, как в такие моменты, его охватывали воспоминания, он блокировал их, возвращаясь мыслями к тому времени, когда страдал в аду соляных копей. Тогда он убедился, что гнев помогает ему оставаться в напряжении, в то время как возвращение к более далёкому прошлому неизменно становилось дверью в уныние.

Забыть означало бы отказаться от самого себя, отвергнув лучшее в своём прошлом. Но вспоминать лица Диего Кабреры, Фермина Гаработе, Кандидо Сегарры, Эметерио Падрона и многих других, чьи страдания он в какой-то степени считал своей виной, было горькой пыткой.

Хамелеоны не думают.

Они не помнят.

Они просто живут.

И просто стараются выжить.

– Когда-нибудь я подумаю, – говорил он себе в моменты, когда боялся быть слабым. – Когда-нибудь я лягу на палубу корабля, который увезёт меня обратно на Антильские острова, буду смотреть на звёзды и часами вспоминать места и людей. Сейчас я не могу.

Страх быть слабым делает многих людей слабыми. Но это был не случай Леона Боканегры. При первом же признаке колебания он закрывал глаза и представлял себя свернувшимся в крошечной каморке соляной шахты.

Когда всё остальное ему изменяло, он вспоминал отрубленные головы, изнасилование юного грузчика или ужасную смерть Фермина Гаработе.

Ярость ненависти, охватывающая его в такие моменты, разгоняла чёрные тучи абсурдной ностальгии.

На рассвете следующего дня тысячи зимородков бороздили небо. Но как только солнце поднялось выше, они «погружались в туман, опасаясь, что солнечный жар опалит им крылья.

Только тогда он спустился со своей наблюдательной позиции, чтобы пройти островок, едва превышающий размерами его старую каракку.

Тем не менее, он решил, что это отличное место для отдыха и пополнения запасов тростника, так как его корабль начал терять часть своей удивительной плавучести.

Следующий остров оказался ещё меньше, но третий уже достигал почти мили в длину. Там он вскоре обнаружил крошечных песочного цвета белок, которые обитали в изобилии.

Он поймал несколько, выделал их шкуры, чтобы сшить себе простую набедренную повязку. Острожно заточив нож, он подровнял бороду и почувствовал себя более комфортно и в некотором смысле более человечно.

Сам факт наличия жалкой шкуры, защищающей тело от постоянного трения тростника, придал ему новые силы. Поэтому, когда на следующую ночь он услышал тёмный и далёкий рёв, он глубоко вздохнул, потому что этот пугающий звук, казалось, подтверждал, что берег озера должен быть относительно близко.

Он направился на восток, и через два дня заметил первые верхушки массивных сикоморов, которые постепенно ничего общего не имели с амбаями, заселявшими острова озера.

Он продолжал движение, не покидая защиту тростников. Солнце палило, когда он достиг места, где густые кувшинки уступали место широкой лагуне с сероватой водой. Вдали начинался густой лес.

Он улёгся и задремал. Под вечер он услышал, как ему показалось, почти забытый звук человеческого голоса.

Притаившись за зарослями папирусов, которые колыхались, словно гигантские веера, он вскоре заметил длинную пирогу с шестью мужчинами, гребущими в такт.

Один из них пел.

Слава Богу! Он пел!

Неужели ещё остались на земле люди, которые поют?

И вот он – сильный, потный, с белоснежными зубами, сидящий на корме лодки, напевал монотонную песню, больше похожую на ритмичный аккомпанемент гребле, чем на попытку поднять настроение.

Боканегра вскоре понял, что эта длинная пирога не имела ничего общего с тростниковыми плотами, а её гребцы – с обитателями внутренней части озера.

Это были кокото с материка: крепче, коренастее и с пепельно-чёрной кожей, которая резко контрастировала с блеском кожи будума. Несмотря на то, что они гребли под ритм песни, в их движениях угадывалась напряжённая агрессивность, далёкая от мирного поведения северных жителей озера.

Лодка исчезла из виду на закате. Когда стемнело, он направился к берегу.

Но его удивило, что он не смог приблизиться: почти за полмили вода становилась слишком мелкой, и под тонкой её плёнкой скрывалась масса грязи и останков, в которые он увяз по грудь.

Озеро Чад!

Этот гигантский водоём никогда не переставал изумлять его.

Совсем рядом кричали обезьяны, щебетали птицы и рычали хищники, но отвратительная полоса грязи, превращавшаяся в смертельную ловушку, мешала ему добраться туда.

Он вспотел, снова и снова падая, пока наконец не выбрался из грязи обратно на плот. Он снова вспотел, пытаясь длинным шестом вернуть плот в глубокие воды.

Чуть было рассвет не застал его пойманным, словно муху в мёде. Он поспешил найти убежище, чтобы упасть и уснуть совершенно измождённым.

Матерь Божья, какой мир!

На следующую ночь он снова отправился в путь, держа курс вдали от берега и следуя маршруту пироги.

Спустя несколько часов он заметил мыс, на котором выделялись полдюжины хижин с крышами из пальмовых листьев, стоящих на деревянных сваях, а в двухстах метрах отсюда можно было различить просторный загон, где дремало около полусотни верблюдов.

Весь день он посвятил наблюдению за суетой местных жителей, и уже начал убеждаться, что это была не более чем мирная рыбацкая деревушка, как ближе к полудню он заметил двух всадников, которые вышли из леса. Они были облачены в белые накидки и держали длинные ружья.

Фенек!

Леону Боканегре пришлось подождать, пока утихнет ярость, охватившая его, чтобы напрячь зрение и убедиться, что он не спит.

Это были фенек, в этом не могло быть сомнений.

Едва они ступили на землю, несколько местных жителей поспешили взять поводья их лошадей, в то время как другая группа торопливо вытащила на воду огромную пирогу, укрытую в тени самой большой из хижин.

Сердце Леона Боканегры забилось с небывалой силой – он не мог понять, что именно он испытывает: страх или возбуждение, осознавая, что изящное судно, где трое аборигенов гребли, а два фенека молча наблюдали за пейзажем, с каждым гребком приближалось к его укрытию.

Они прошли всего в сотне метров справа от него и скрылись в извилистом канале. Хотя почти сразу их поглотили заросли тростника, он всё ещё слышал удары вёсел по воде, пока они не растворились в глубине озера.

Леон долго не мог прийти в себя.

Ему понадобилось время, чтобы осознать, насколько близко он оказался к тем, кто ужасным образом расправился почти со всем его экипажем, и насколько близко он был к тем, кто не задумываясь вернул бы его в соляную пустыню.

Два противоположных чувства овладели его душой: настоятельная потребность бежать и жгучее желание преследовать их в поисках шанса отомстить.

Большинство людей склонны к мщению, как и многие животные. Желание отплатить за причинённое зло сторицей зарождается, растёт, размножается и редко умирает естественной смертью в глубине почти каждого сердца.

Но инстинкт самосохранения – не менее общий для большинства живых существ.

Особенно если вы были так близки к смерти, как был Леон Боканегра.

Он размышлял спокойно, стараясь сохранять хладнокровие, и к середине дня пришёл к выводу, что лучшее, что он может сделать, – как можно быстрее покинуть это опасное место.

Два хорошо вооружённых фенека были слишком серьёзным врагом для человека, у которого единственным оружием был ржавый ятаган.

Ему нужно было уйти.

И он ушёл.

На триста метров.

Как только нос его лодки оказался в канале, где исчезли фенек, все его доводы потеряли силу. Вместо того чтобы искать путь подальше оттуда, он начал переправляться через озеро, толкая свою кадею в погоню за следами ненавистных врагов.

Но не нашёл их.

Той ночью он снова обдумал своё положение и снова пришёл к выводу, что продолжать преследование бессмысленно. Но как только первые лучи света озарили озеро, он возобновил поиски с прежним упорством.

Тростник то расступался, то сгущался, будто следуя какой-то причудливой логике. Наконец он пришёл к выводу, что тростник мог пытаться сбить его с толку, но не кувшинки, которые оставались сломанными или открытыми там, где проходила широкая пирога, продвигаемая крепкими деревянными вёслами.

Он выслеживал, как охотничья собака, каждую деталь, которая могла дать ему подсказку, и так, к середине утра следующего дня, перед его глазами появился небольшой островок, на котором возвышался низкий дом с желтоватыми стенами из глины.

Над водой, где он находился, погрузившись по шею, жара была невыносимой. И хотя раскидистые деревья, растущие рядом с домом, обеспечивали великолепную тень, его не удивило, что в пределах видимости не было ни малейших признаков человеческого присутствия.

Как это часто бывает, в полуденный зной даже рыбы не осмеливались двигаться в водах озера Чад.

Он воспользовался следующим временем, чтобы тщательно изучить место, где находился, часто закрывая глаза, чтобы запомнить каждую группу камышей и каждый элемент массивной постройки, а также расположение каждого каноэ, выброшенного на берег. Затем он снова открывал глаза, чтобы убедиться, что не допустил ошибок, как в плане расположения объектов, так и в оценке расстояния между ними.

Годы работы с завязанными глазами приучили его ориентироваться вслепую, и к вечеру он был абсолютно уверен, что сможет передвигаться по округе ночью так же уверенно, как и при дневном свете.

Солнце едва касалось верхушек деревьев, когда тяжелые ворота открылись, и появилась группа молодых местных девушек, за которыми наблюдал фене́к. Он, не выпуская из рук своего мушкета, сел на первую ступеньку, спускающуюся к воде, и внимательно наблюдал за ними, пока они купались у берега.

Для Леона Боканегры, который уже много лет не имел никакого контакта с женщинами, возбуждающее зрелище почти дюжины прекрасных девушек, играющих в воде, было, по меньшей мере, тревожным. Эта тревога переросла в чувство, которое было крайне сложно описать, когда фене́к свистнул одной из девушек, приказав ей подняться к нему.

Когда она предстала перед ним, он осмотрел ее с ног до головы с выражением тщательно продуманного презрения и показного равнодушия. Затем он приподнял край своего широкого плаща и недвусмысленным жестом, не терпящим возражений, указал ей опуститься на колени.

Наблюдать, скрывшись в зарослях папируса, как в красноватых лучах заката над озером Чад молодая девушка с небольшой грудью и блестящей черной кожей неспешно и тщательно совершает фелляцию мужчине, который, не теряя хладнокровия, продолжал держать мушкет и следить за остальными купающимися, было странным опытом, к которому моряк оказался эмоционально не готов.

После страстных ночей с Даорой, когда неизвестная бедуинка возносила его к вершинам наслаждения, Леон Боканегра старался отгонять любые эротические мысли, и лишь в неизбежных снах, неподвластных его контролю, он позволял себе хоть какую-то разрядку естественных физических потребностей взрослого мужчины.

Тем не менее, он вскоре заметил, как на этот раз часть его тела явственно вышла из-под вялого контроля маленькой набедренной повязки из беличьей кожи. И хотя он отвел взгляд, чтобы избежать худшего, это оказалось бесполезным, поскольку ласки и заботы молодой местной девушки, казалось, оказывали большее и более быстрое воздействие на того, кто находился в теплых водах озера Чад, чем на фене́ка, которому они предназначались.

Десятки мелких рыбок сразу собрались, чтобы воспользоваться последствиями этого происшествия. Впервые за долгое время Леон Боканегра громко выругался и почувствовал стыд за себя.

Когда спустя некоторое время девушка, похоже, закончила свою задачу, все еще невозмутимый фене́к произнес единственное слово, и послушные купальщицы, словно молчаливое стадо черных овец, направились внутрь крепости.

Первые сумерки быстро окутали заросли тростника, и глубокое чувство покоя, казалось, вновь овладело озером. Но вскоре решетчатые окна крепости начали освещаться, и через полуприоткрытую широкую дверь стали отчетливо доноситься веселые звуки барабанов, жалейки и бубнов, вызывая растерянность.

VII

I

Тамборили, чиримии и тамбурины.

Усталые женские голоса.

Хор лягушек.

Тысячи лягушек! И сотни толстых жаб, которые, казалось, пытались превратиться в фаготы небрежного оркестра, где каждый играл, как хотел, пока тамбурины, казалось, издавали иной звук – как плач или стоны, словно те, кто их бил, ударяли не по натянутой овечьей коже, а по собственному сердцу.

Это не была крепость.

И не жилище.

Даже не тюрьма.

После нескольких часов наблюдений Леон Боканегра пришел к выводу, что, вероятно, это было что-то вроде необычного борделя или своеобразного «дома отдыха», где фенек восстанавливали силы и развлекались после месяцев странствий по горам и пустыням, либо после погружения в ад соляного окаменевшего моря.

Затерянный островок в самом сердце лабиринта папирусов Чада должен был быть единственным местом в мире, где ненавистные торговцы живым товаром чувствовали себя в безопасности от многочисленных врагов. Ведь они лучше других знали, что столетия эксплуатации тысяч людей до смерти снискали им ненависть большей части жителей континента.

С исторической точки зрения нельзя утверждать, что фенек принадлежали к какому-то определенному этносу, исповедовали конкретную религию или объединялись общей идеологией. Они скорее представляли собой мощный гильдийный союз, основная деятельность которого была сосредоточена на торговле солью. Это само по себе не вызывало бы осуждения, если бы методы, которыми они достигали своего монополия, не были столь жестокими и отвратительными в контексте истории континента, переполненной подобными событиями.

Традиционно считается, что в XIV–XVIII веках центры или штаб-квартиры этой презренной «организации» находились в Агадесе, Кано и Эль-Фашере. Однако достоверных данных об этом нет, так же как и о степени влияния фенек на политические изменения в столь мало задокументированный период истории региона, который европейцы начали исследовать лишь чуть более ста лет назад.

Достоверным же кажется – или, по крайней мере, так утверждают местные легенды, – что необходимость противостоять повсеместной власти фенек и охотников за рабами, наводивших ужас в те времена, стала причиной появления устрашающей секты «людей-леопардов». Эта секта, пусть и с другими целями, дожила до наших дней.

Говорят, что изначально жестокие «люди-леопарды» стремились лишь отомстить своим угнетателям, пользуясь покровом ночи и анонимностью, которую им давала шкура самого хитрого и неуловимого обитателя джунглей. «Человеком-леопардом» мог стать хрупкий старик, у которого отняли сына, озлобленная жена, оставшаяся без мужа, или отважный подросток, чьи братья умирали от жажды в раскаленной соляной пустыне.

Достаточно было накинуть пятнистую шкуру и затаиться у дороги, чтобы вонзить когти в шею жертвы, используя лишь засохшую лапу зверя.

После нападения маскарадный костюм и оружие закапывали глубоко в лесу, чтобы они не появились вновь, пока их владелец не решит, что настало время охотиться на нового врага.

К сожалению, как это часто бывает, со временем врагами становились не только фенек, но и те, кто совершил лишь «преступление» – принадлежал к другой этнической группе или соблазнил не ту женщину.

Из охотников на убийц «люди-леопарды» сами стали жестокими убийцами. Тем не менее, нельзя забывать, что изначально они демонстрировали мужество и несгибаемую решимость.

И, сам того не осознавая, Леон Боканегра начал вести себя как они, хотя и не прятался под пятнистой шкурой.

Его прикрытием оставались озеро и тростники. В кромешной темноте он скользил по воде, не нарушая её гладь, пока не достиг естественного причала островка. Выждав долгое время, он выполз на сушу, бесшумно, словно хамелеон, приближаясь к широким воротам.

Едва он оказался в десяти метрах от первых ступеней, до него донёсся резкий запах – пота и шафрана, который он безошибочно связал с фенек.

Почему бедуинки так любили красить руки шафраном, Леон Боканегра никогда не мог понять. Но этот пронизывающий аромат настолько въедался в их кожу, что со временем распространялся на всё, к чему они прикасались.

Пахло шафраном.

Смердило фенек!

Закрыв глаза, он слегка повернул голову, чтобы уловить направление ночного ветерка, глубоко вдохнул и понял: в углу дверного проёма притаился сторож.

Он сосредоточился, раскрыл глаза на мгновение, затем снова закрыл их, чтобы анализировать образ, отпечатавшийся в его памяти от слабого света звёзд. Это был человек, сидящий с оружием на коленях.

Леон выжидал. Он знал, что его не выдаст запах, так как, проведя долгие часы в воде, его тело не имело времени для потоотделения. На грязи его могла выдать только неосторожность.

С почти мучительной медлительностью он приблизился к ногам противника, потратив на это почти час.

И наконец, словно тень из глубин ада, он вскочил, одним ударом перерезав врагу горло, одновременно зажимая ему рот. Всё произошло так быстро, что даже звёзды не заметили, как человек перешёл из смертной скуки в вечное забвение.

Он замер, прислушиваясь к ночным шорохам, а затем с той же терпеливостью – как важно бывает терпение! – потащил тело к одной из пирог и спрятал его там.

Наконец он взял мушкет, который оставил у тела убитого, освободил верёвки и скрылся, увлекая за собой лодки, чтобы исчезнуть навсегда в запутанном лабиринте тростников.

На рассвете он уже раздел труп и утопил его в грязи, утяжелив так, чтобы камыши, тростники и кувшинки не позволили ему всплыть ни при каких обстоятельствах.

Позже он таким же образом утопил пироги, посвятив всё своё внимание настройке сложного механизма спуска мушкета, не переставая при этом следить за движениями фенеков.

Но ни один фенек не появился и не вернулся за всё утро, поэтому он пришёл к выводу, что никто ещё не заметил произошедшего.

К полудню его одолела усталость.

Он задремал в тени папирусов, лёжа на своей хрупкой лодке, с одним закрытым глазом, а другим полуоткрытым, всегда готовый заметить малейший признак опасности. Однако было очевидно, что в эти жаркие часы летнего зноя даже последнее живое существо погружалось в изнуряющую дремоту.

Через несколько часов первый баклан, который наконец спикировал с ветки и, как стрела, вонзился в неподвижную гладь воды, сыграл роль будильника для всей фауны озера, которая начала пробуждаться с явной неохотой.

Недалеко оттуда, в низине Азиза, на северо-востоке, уже в самом сердце ливийской пустыни, из года в год, на протяжении веков, фиксировались самые высокие температуры на планете. Поэтому неудивительно, что в эти дни середины августа даже птицы Чада, привыкшие к самым ужасным лишениям, казались ленивыми.

Тем не менее, с первыми косыми лучами света Леон Боканегра уже занял свой пост. Вскоре после этого небо заполнилось тысячами разноцветных стрел, и большая дверь распахнулась. Группа девушек, виденных им вчера, выбежала к воде, смеясь и галдя.

За ними следовал сонный фенек, который остановился на мгновение в дверном проёме, громко зевнул и неторопливо начал спускаться по ступеням.

Вдруг он остановился, окинул взглядом окрестности в поисках лодок, и это стало его последним осознанным действием. Из тростников вылетела тяжёлая пуля, поразившая его прямо в грудь и сбившая с ног на ступенях. Там он начал кричать и корчиться, дёргая ногами в воздухе.

Сразу же Леон Боканегра погрузил ствол мушкета в воду, чтобы столб чёрного дыма, вырывавшийся из дула, не выдал его, и инстинктивно пригнулся.

Крики умирающего и звук выстрела наполнили озеро, распугивая птиц. К этому добавились истерические вопли ужаса, беготня и панические жесты девушек.

Однако, убедившись, что их страж издаёт последние предсмертные хрипы, а затем замолкает, неподвижно уставившись в никуда, около шести из них бросились в воду и с отчаянием поплыли прочь, скрываясь в зарослях. Остальные поспешно вернулись внутрь здания.

Почти сразу за ними захлопнулась массивная деревянная дверь, а через несколько секунд открылось смотровое окошко, из которого пара глаз с тревогой оглядывала окрестности.

Леон Боканегра не шевелился.

Ничто не двигалось.

После нескольких минут замешательства тишина вновь вернулась на Чад, и ночь опустилась.

Но это была ночь без барабанов, дудок и бубнов.

Лёжа на своей крохотной лодке кадея, Леон Боканегра проводил время, наблюдая за происходящим на островке и размышляя о своих чувствах после убийства двух человек.

Вскоре он понял, что на самом деле его охватила глубокая внутренняя тишина, странное состояние покоя, будто эти казни, в которых он выступил одновременно обвинителем, судьёй и палачом, были необходимой терапией.

Долгое время сдерживаемая ярость и разъедавшая его ненависть лопнули, словно злокачественная опухоль, которая слишком сильно давила на его сердце. Он даже почувствовал, что дышать стало легче, освободившись от тупой боли, которую, возможно, он ранее не осознавал.

Его совесть не мучила его, и он даже не задумывался о том, было ли то, что он сделал, правомерным. Эти чудовищные палачи заслуживали конец в тысячу раз более жестокий, чем тот, который он им предоставил. Единственное, в чём он мог быть уверен – они больше не причинят никому страданий.

С его точки зрения, убивать фенеков нельзя было считать ни преступлением, ни актом мести.

Убивать фенеков было скорее необходимостью или актом справедливости.

Теперь единственное, что ему оставалось, – это сохранять спокойствие.

И иметь терпение.

Именно эти же фенеки в каком-то смысле научили его быть терпеливым.

Он не знал, сколько их находилось внутри форта и что они могли думать в этот момент. Но он знал наверняка, что загнал их в идеальное место для противостояния.

Один человек, вооружённый только кинжалом гумией и мушкетом, не мог считаться армией, достойной такого названия. Но было очевидно, что враги, как и он, не имели достоверных данных о численности и вооружении осаждавших.

Им ни за что не могло прийти в голову, что перед ними был всего лишь одинокий выживший из соляных копей. Леон Боканегра решил, что они должны прийти к ошибочному выводу: будто группа закалённых кокотов или ловких будумов решила раз и навсегда положить конец многолетним тираниям и страданиям.

С точки зрения фенеков, десятки, а может, и сотни дикарей могли скрываться в густом море тростников, простирающемся вдаль, ожидая, пока кто-то из них осмелится переступить порог дверей и станет жертвой меткого выстрела.

Никто не пересек его. Когда на следующий день солнце палило нещадно, новый запах – липкий и отвратительный – заполнил воздух. Но, несмотря на это, ни одна, даже самая голодная, хищная птица не появилась в небе, привлечённая лёгкой добычей – трупом, быстро разлагающимся на солнце. Даже стервятники избегали озера Чад, которое всегда казалось им местом ничтожным и недостойным их внимания.

В этих краях редко можно было найти падаль: тела единственных аппетитных обитателей – бегемотов и крокодилов – либо тонули, либо скрывались под слоем гиацинтов и кувшинок. А густая дымка, чаще всего окутывающая местность, затрудняла обзор с высоты.

Ни гиены, ни шакалы не осмеливались заходить в его воды, и потому черви должны были сами, терпеливо и усердно, поглощать тело покойного.

Тем временем оно смердело.

Боже небесный, как оно смердело!

Без малейшего дуновения ветра, которое могло бы хотя бы слегка расшевелить воздух, под палящими лучами солнца, словно газ, смертоносная вонь растекалась вокруг трупа. Она скользила по гладкой поверхности воды, заставляя живых существ бежать от непередаваемого «аромата», которым Смерть любила украшать себя.

Никто ещё не был так мёртв, как этот жалкий человек, раскинувшийся на грубых ступенях небольшой лестницы.

И никто не заслуживал смерти так справедливо.

С наступлением долгожданных сумерек Леон Боканегра укрепил своё оружие на пучке тростника так, чтобы оно было направлено прямо на труп.

Затем он стал ждать.

Часы!

Время не имело значения в этом забытом уголке планеты.

Скоро появился серп луны – луны ислама, которая, казалось, с мрачным любопытством решила взглянуть на мёртвого.

Запах усиливался, но ничего, кроме этого крошечного осколка луны и случайного пролетевшего издалека летучего мыша, не двигалось.

Лягушки и жабы пели свои песни, хотя на этот раз люди не присоединились к их хору.

Рядом всплеснулась рыба.

Молодой ящер пересёк воду в поисках любовных приключений.

Луна утратила интерес к трупу и продолжила своё путешествие к другим пейзажам.

Когда она, наконец, скрылась на западе, Леон Боканегра закрыл глаза, наклонил голову и сосредоточился на звуках, доносящихся с островка.

Наконец, несколько лягушек замолчали.

Что-то их напугало.

Скрип петель двери.

В столь примитивном мире этот звук был достаточной причиной для тревоги.

Леон Боканегра подождал несколько минут, а затем протянул руку и аккуратно нажал на спусковой крючок.

Взрыву выстрела вторил крик боли. Один из людей, поднявший тело своего товарища с намерением бросить его в воду, выпустил груз и побежал, выкрикивая ругательства, к зданию.

Его товарищи последовали за ним, захлопнули дверь, и Леон Боканегра впервые за долгие годы улыбнулся, решив, что этой ночью он может спокойно поспать.

На следующее утро странная птица, огромный калао с массивным клювом и забавным хохолком, принялась выклёвывать глаза покойному.

Его мясо её не интересовало, только глаза. Когда она вырвала их и съела, словно переспелый виноград, птица сделала несколько прыжков, издала хриплый крик и улетела.

В последующие три дня ничего достойного упоминания не произошло.

Казалось, что идёт молчаливая партия в шахматы без ограничения времени, где каждый игрок ждал, когда соперник сделает ход.

Осаждённые и осаждающий проявляли одинаковое терпение.

Было очевидно, что и те, и другие обладают стальными нервами и не собираются делать неверных шагов.

Наконец, вечером третьего дня что-то начало меняться.

Ветер!

Палящее дыхание северо-восточного ветра нарастало с каждой минутой, раскачивая воду, наклоняя тростник и срывая шляпки с папирусов.

Леон Боканегра быстро понял, что больше не один в этой борьбе.

Яростный харматтан, дувший из глубин ливийской пустыни и неся перед собой пыльную завесу, почти полностью скрывающую вид, пришёл ему на помощь.

Покинув убежище, он потащил за собой хрупкую лодку, борясь с ветром, пока не нашёл укрытие за стеной зарослей, примерно в полумиле от островка. Там он нашёл место, казавшееся идеальным.

Выждав всего несколько минут, он разжёг небольшой костёр из сухих листьев, покрытых порохом, и выстрелил в него в упор.

Огонь вспыхнул мгновенно, и пламя, подгоняемое ветром, охватило весь тростник, устремившись к острову.

За считанные минуты этот отдалённый уголок Африки превратился в ад, куда хуже того, что был здесь до этого.

Огонь и удушающий дым заполнили всё вокруг. Единственными звуками были треск сухой растительности и паническое хлопанье крыльев цапель, уток, бакланов, марабу и пеликанов, отчаянно пытавшихся спастись.

Леон Боканегра наблюдал за стеной огня, бегущей на запад, и после долгих размышлений пришёл к выводу, что месть может сделать жизнь чуть менее несчастной, но не прибавляет ей счастья.

IX

Он чувствовал себя одиноким.

Болезненно одиноким.

Одиночество стало постоянной частью его жизни уже слишком долгое время, но теперь, когда он удалялся от столба дыма, который растворялся в воздухе, вновь углубляясь в бескрайние просторы озера, которое, казалось, превратилось в его проклятие, к одиночеству добавлялось чувство вины, умножая в тысячу раз мучительное осознание того, что у него не было и, возможно, никогда не будет другой помощи или утешения, кроме того, что он сможет дать себе сам.

В памяти всплыли образы молодых аборигенок, которых он видел купающимися, и он не мог не спросить себя, сколько из них погибло в страшном пожаре, уничтожившем их «дом».

В чем была их вина?

Почему они должны были заплатить своей жизнью за страдания чужака?

Разве было недостаточно наказанием служить развлечением для жестоких и отвратительных существ, чтобы еще и погибнуть в качестве обугленных жертв мести, которая никак их не касалась?

Леон Боканегра никогда не считал убийство фенека преступлением.

Он даже не считал это проступком или мелким нарушением.

Но то, что из-за него горстка «невинных существ обрела такую ужасную смерть, заставляло его испытывать глубокую горечь.

А горечь и одиночество никогда не были хорошими спутниками в пути.

Какого пути?

Часто, в полусне удушливых полудней, он задавался вопросом, зачем вообще решил отправиться в этот абсурдный путь к неизвестной цели, и когда – все чаще – силы его подводили, ему требовались часы, чтобы вернуть веру и решиться снова двинуться на юг.

К морю.

Море!

Как утешительно было мечтать о чистом и синем море, и как больно осознавать, что каждое утро он просыпается, плавая на серо-коричневой мутной воде!

Как много он отдал бы, чтобы снова услышать любимую симфонию: рев волны, яростно ударяющейся о левый борт «Морского Льва», пока холодный ветер поет в вантах!

Ему нужно было поговорить с кем-то.

Он устал слышать, как бормочет длинные бессмысленные фразы или тихо напевает старые песни, которые когда-то казались ему веселыми, а теперь казались трагически глупыми.

Слишком часто, слишком много раз, он был убежден, что на самом деле пустился в неотвратимое путешествие «без возврата к безумию».

Ни Нигера, ни океана не существовало.

Однако в один жаркий рассвет он с изумлением обнаружил, что начал плыть по глубоким водам.

Непонятно как и почему, но за ночь хрупкая и неустойчивая кадея оказалась в месте озера, где ил лежал почти на двадцатиметровой глубине, и на поверхности уже не росли ни тростники, ни папирусы.

Это была имитация моря.

Грязного и унылого моря, над которым дул легкий ветерок, подталкивавший его к бескрайнему пустому горизонту, где уже не кишели рыбы и не гнездились птицы.

Его охватила странная смесь радости и страха: радость от того, что он оставил позади трудный этап своего пути, и страх от осознания, что в центре озера он находился во власти своих врагов и безжалостного солнца, которое могло бы запросто расплавить ему мозг.

Сколько времени прошло с тех пор, как он видел облака?

Существуют ли они еще?

Существовали ли они вообще?

В центре озера Чад – вряд ли.

Он скользнул в воду и с удивлением обнаружил, что может плыть, не касаясь «дна, но тут же испугался, что в этом месте, где рыбы было гораздо меньше, крокодилы могли изменить свои привычки и без колебаний отобедать аппетитной белой ногой.

Однако он пришел к выводу, что риск, связанный с пребыванием на солнцепеке, был неизмеримо выше, чем угроза со стороны всех континентальных рептилий вместе взятых, и поэтому он ограничился тем, что использовал по максимуму редкую тень, которую давала ему кадея, цепляясь за нее, чтобы ветер продолжал его подталкивать.

Ночь он провел на борту, на рассвете различил линию высоких деревьев на берегу, а на закате следующего дня ступил на землю, разбил хрупкое судно, которое так ему помогало, и углубился в чащу.

Он чувствовал себя странно.

И уязвимо.

Он настолько привык к защите тростников и безопасности воды, что теперь, ступая по твердой земле и понимая, что растительность больше не представляла собой непроходимой стены густых зарослей, он ощущал себя почти голым перед лицом «бесчисленных опасностей враждебного мира, о котором ничего не знал.

Джунгли, влажные и горячие, пахли старой книгой.

Ему казалось, что из каждой тени за ним наблюдает хищник, но больше всего его сбивало с толку – и почти пугало – то, что больше не было звезд.

Выросший на море с самого детства, а позже ставший путешественником по пустыне и озеру, где едва росли деревья, он теперь чувствовал, как нависшие кроны деревьев угнетают его, лишая вида тех, кто определял все маршруты его жизни.

Как можно жить без звезд?

Как человек может понять, где находится на земле, если, подняв взгляд, он не видит, где на небе Большая Медведица?

Это было все равно, что внезапно потерять миллиард друзей.

Холодных, далеких и молчаливых, но друзей.

Верных друзей.

Легенды гласили, что каждая одинокая звезда – это душа утонувшего моряка, а каждое созвездие – корабль, потерпевший крушение, который, поднявшись на небеса, оставался там, всегда на одном месте, чтобы указывать маршруты и избегать, чтобы другие моряки постигли столь же трагическую участь.

И говорили легенды, что падающие звезды – это души недавно умерших моряков, которые спешат занять свое место на небосводе, чтобы предотвратить новые бедствия.

Теперь у него не было мертвых моряков, которые могли бы ему помочь.

Хотя, оглядываясь назад, он видел, что они мало помогли ему за последние годы.

Им не сообщили вовремя о приближении шторма, не предотвратили посадку "Морского льва" на мель и не сделали ничего, чтобы помешать гибели множества других хороших моряков.

Их единственная помощь заключалась лишь в том, чтобы напоминать ему о точке планеты, где он находился – настолько далеко от дома, настолько далеко от всего, что вместо того чтобы вдохновить его, они все больше вгоняли его в отчаяние и чувство беспомощности.

Он подсчитал, что его отделяют более тысячи миль от ближайшего берега, если только карты Гвинейского залива, которые ему довелось видеть, хотя бы приблизительно соответствовали истине.

Тысяча миль пешком, да еще без помощи звезд, которые могли бы указать верное направление, казались ему непреодолимой дистанцией, даже несмотря на то, что он был готов отдать жизнь, лишь бы выбраться из огромной тюрьмы, в которую его заключили.

Он никогда не считал себя мастером расчетов, но, даже так, пришел к выводу, что с учетом непредвиденных обстоятельств и отклонений ему придется сделать как минимум пятьдесят миллионов шагов, прежде чем он увидит море, если ему вообще когда-нибудь удастся его увидеть.

Пятьдесят миллионов шагов!

Чувствовал ли он в себе силы сделать хотя бы первый?

Пятьдесят миллионов шагов означали пятьдесят миллионов следов, которые он оставит позади, неизбежно выдавая свое присутствие бесчисленным опасным врагам.

Как этого избежать? Он осознал, что крайне важно не допустить, чтобы какой-нибудь дикарь пришел к выводу, что по окрестностям бродит чужак – босой и одинокий, идеально подходящий для того, чтобы стать обедом для целого племени свирепых каннибалов.

Во время долгих морских переходов было принято коротать время разговорами на любые темы, и ему вспоминались жуткие рассказы старого боцмана, бывшего работорговца на африканских берегах, который клялся на Библии, что более чем один его сообщник оказался на вертеле, как самый откормленный из свиней.

С пугающей частотой и нездоровым удовольствием тот упоминал кровавые оргии туземцев «царства Бенин», и Леону Боканегре было совершенно не ясно, где же, черт возьми, находилось это ужасное царство.

Может, его границы начинались в ста метрах от берега Чада, а может, в тысячах дней пути – никто не мог этого утверждать. Так же, как никто не мог сказать наверняка, распространились ли столь мрачные обычаи на жителей соседних земель.

«Из огня да в полымя», – как-то раз сказал Сиксто Молинеро.

Такой, казалось, была его печальная судьба в последнее время, и именно этим закончились бы его скитания, если бы он не научился быть хамелеоном джунглей, проведя столько времени хамелеоном морей.

Ему предстояло изучить мир, в который он попал, почти так же хорошо, как он знал тот, который оставил позади. Поэтому первые проблески рассвета застали его на вершине большого дерева, спрятанным в точке, откуда открывался вид на большую часть озера, вплоть до водной глади.

Запела жаворонок.

Или, по крайней мере, Леону Боканегре так показалось, хотя различить ее он не мог, да и не знал, водятся ли в этом уголке планеты жаворонки.

Что бы это ни было, оно звучало обнадеживающе в тишине джунглей, которая воцарилась незадолго до рассвета, словно шумные ночные обитатели устроили себе передышку перед приближением дня.

И это был тихий, свежий и ароматный рассвет: поверхность озера лишь слегка волновалась под дуновением легкого ветерка, а белесый туман медленно рассеивался над кронами самых высоких деревьев, напоминая страстную любовницу, осторожно разрывающую объятия, соединявшие ее с возлюбленным.

Некоторые тени двигались.

Сонные антилопы подходили к озеру, будто пробуждаясь, чтобы утолить жажду; маленькие серые кулички бегали вдоль берега, клюя грязь тут и там; многочисленное семейство фламинго поднялось в воздух вдали и полетело прямо к тому месту, где человек за ними наблюдал, чтобы пролететь над его головой и исчезнуть на западе.

На рассвете почти все пейзажи очень красивы, так же как почти все дети прекрасны в раннем возрасте.

«Потом, к сожалению, все меняется.

Дети взрослеют, становятся мужчинами, крадут, насилуют и убивают. Солнце поднимается над горизонтом, обжигает землю, и под его светом и жаром создания начинают пожирать друг друга.

Ему предстояло понять, как они это делают.

Для Леона Боканегры мир, в который он ступил, был словно новая планета, и он знал, что, если хочет выжить, первым делом ему нужно изучить ее в деталях.

На это ушел почти месяц.

Месяц, в течение которого он почти не отходил от озера, наблюдая с тщательностью и интересом человека, осознающего, что от этого зависит его жизнь, за каждым животным и каждым растением; за каждым движением и привычкой; за каждым ритуалом; за каждым способом охоты и смерти. Он обладал особой способностью, которую развил за последнее время, запоминая мельчайшие детали всего, что происходило вокруг.

Человеческий мозг – это непостижимая загадка, которая становится еще более непостижимой, чем больше в нее углубляешься. Поэтому Леон Боканегра сам удивился, обнаружив у себя неожиданные способности к восприятию и анализу, несмотря на то что его жизнь до сих пор проходила в монотонной нормальности в пределах корабля, моря, навигации и их весьма конкретных условий.

Он всегда считал себя простым человеком своего дела, хорошим профессионалом, который, казалось, впитал морскую науку с молоком матери. В его послужном списке не было других пятен, кроме того, что он не предвидел, как худший шторм застанет его в худшем месте и в худший момент.

Из-за этого он никогда не видел необходимости исследовать другие аспекты своего разума.

Но с момента кораблекрушения настоятельная потребность выжить начала открывать в его мозгу ржавые двери и скрытые окна; двери и окна, которые показали, что до сих пор он обитал лишь в самой убогой комнате великолепного дворца, полного светлых салонов, уютных покоев и причудливых кабинетов.

Каждый день был для него либо днем восторженных исследований, либо глубоких размышлений, ведь его задача заключалась в том, чтобы разработать тщательный план, позволяющий достичь далекой цели, не потеряв при этом ни жизни, ни свободы в процессе приключений.

Пятьдесят миллионов шагов через дикий неизведанный континент нельзя было сделать вслепую.

Даже один шаг, если на кону всё, что у тебя есть!

Жизнь.

Первая обязанность любого мозга – изобретать способы, чтобы продолжать получать наилучшее возможное кровоснабжение, и в этом отношении мозг Леона Боканегры прилагал максимум усилий.

Именно так, после долгих раздумий и анализа, он, казалось, нашел способ избежать того, чтобы следы, которые неизбежно пришлось бы оставлять, стали главной причиной его гибели.

На следующий день он начал вырезать себе сандалии из дерева амбай, которое ему показалось самым легким, прочным и удобным из всего, что можно было найти поблизости.

Он закрепил их ремешками из кожи газелей, которых время от времени охотился с помощью простого лука и тяжелого копья, сделанного из железного прута. Надев сандалии и убедившись в их удобстве, он прошелся по мягкой земле, чтобы внимательно изучить оставляемые следы.

Он не смог удержаться от довольной улыбки.

Следы были четкими, глубокими и безошибочными, и каждый, кто наткнулся бы на них, сразу бы решил, что здесь прошел взрослый, довольно крупный мужчина.

Но всякий, кто попытался бы его преследовать, чтобы поймать, совершил бы комическую ошибку, потому что чем быстрее он бы гнался за ним, тем дальше бы удалялся от своей добычи.

Леон Боканегра потратил много времени, ловкости и усилий, вырезая подошву своих сандалий так, чтобы носок имел форму пятки, пятка – носка, левая стопа выглядела как правая, а правая – как левая.

Таким образом, он надеялся, что любой предполагаемый «охотник», который не видел его лично, придет к ошибочному выводу, будто его жертва движется в том направлении, откуда она на самом деле пришла, или пришла оттуда, куда на самом деле направлялась.

Если же понадобится, Леон Боканегра мог просто развернуть сандалии и надеть их в обратную сторону, чтобы на некоторое время создать впечатление, будто он действительно идет к своей цели. Этим он рассчитывал еще больше запутать своих предполагаемых преследователей, которые в конце концов не имели бы ни малейшего представления, в каком направлении двигаться, чтобы поймать его.

«Он идет или возвращается?» – задавались бы вопросом дикари. «Когда он идет, а когда возвращается?»

Ему вспомнилось шуточное описание галисийцев, о которых говорили, что никогда нельзя понять, поднимаются они или спускаются по лестнице, и ему стало весело от мысли, что в каком-то смысле он поступает как галисиец посреди пейзажа, который не имел ничего общего с зелеными лугами или влажными горами.

Его нынешний пейзаж представлял собой не слишком густые джунгли, которые вскоре сменялись однообразными саваннами с высокой травой, усеянными акациями. За ними неожиданно появлялись новые участки леса или даже небольшие участки голой пустыни, до такой степени, что можно было подумать, будто этот забытый пограничный регион не смог «решить», стать ли ему переходной зоной между засушливым севером и пышным югом континента.

Его немногочисленные обитатели, которых он до сих пор встречал, в основном были нагими чернокожими людьми с крайне примитивной внешностью. Однако пару раз он видел группы всадников, которые без спешки передвигались вдоль берега озера, одетые в длинные коричневые накидки, не имеющие ничего общего с белоснежными одеяниями ненавистных фенеков.

Леон Боканегра не мог этого знать, но уже тогда Чад считался не только географическим центром континента, но и переломным пунктом, где встречались белый север – мусульманский и цивилизованный – и черный юг – анимистический и дикий.

Это означало, что он одинаково мог попасть как в руки работорговца, который без раздумий продаст его тому, кто больше заплатит, так и в лапы голодного каннибала или пасть льва, или когти леопарда. Последние, к слову, никогда не позволили бы себя обмануть трюком со следами: почуяв его запах, они пошли бы в правильном направлении, чтобы наброситься на него, не задумываясь о том, как он в этот момент надел свои сандалии.

Тем не менее, одно важное наблюдение он сделал во время внимательного изучения окружения: львы и леопарды ненавидели хромых гиен.

Как он заметил, эти хищники не переносили их присутствия, всегда старались отгонять их угрозами и даже преследовали. Только когда численность гиен возрастала, и становилось ясно, что от них невозможно избавиться, львы и леопарды уходили, ворча и проклиная.

Их запах раздражал хищников.

Этот затхлый запах гнилых внутренностей, разложившейся плоти и старой смерти выводил зверей из себя. Именно эта идея вдохновила его убить трех гиен, содрать с них шкуры и сделать из них узелок, которым он касался веток, камней и кустов. Так, отправляясь в путь, он был уверен, что ни львы, ни леопарды не станут следовать за ним.

Тем не менее, прежде чем сделать хоть один шаг, он тщательно все продумал.

Добравшись до юго-западной границы леса, он спрятался в зарослях и провел большую часть дня, изучая равнину, чтобы запомнить все особенности местности и расстояния между ними, наметив точный маршрут, который позволил бы ему как можно проще достичь холма, поросшего густой растительностью, виднеющегося на горизонте. Именно туда он должен был добраться.

И сделать это до рассвета.

С наступлением вечера он напился, поел и подготовился морально, как спортсмен перед стартом сложной дистанции.

Как только наступила ночь, он взял свои вещи и побежал, придерживаясь заранее заданного ритма и длины шага, точно зная направление и моменты, когда следовало сворачивать в ту или иную сторону.

Через час он резко остановился, опустился на одно колено и прислушался.

Уханье совы или далекий вой шакала его не беспокоили.

Ночная жизнь саванны продолжалась своим чередом, не обращая особого внимания на проходящего двуногого, который пах гиеной и бежал в направлении, противоположном тому, что указывали его следы.

До рассвета оставалось ещё много времени, когда он, тяжело дыша, добрался до вершины холма. Хотя у него было достаточно сил, чтобы преодолеть ещё несколько километров, он ограничился тем, что нашёл укрытие и стал ждать нового дня.

Он никуда не спешил, а там, куда ему временно нужно было добраться, он уже оказался.

Самообладание и железная дисциплина были для него гораздо более эффективным оружием, чем пушки или мушкеты. Он знал, что в нынешних обстоятельствах один неверный шаг может легко стать последним.

Расстояние, которое ему предстояло преодолеть, было столь огромным, что не имело значения, займёт ли это ещё один день, месяц или год.

Главное было дойти. Не важно как, не важно когда.

Океан всегда оставался на своём месте, верный своей встрече. И сколько бы времени ни прошло, он всегда будет там, ожидая возвращения своего самого блудного сына; и самого любимого тоже – того, кто никогда не хотел признать другой дом, «другую родину, кроме бесконечного и глубокого синего, охваченного ветрами».

Море было его домом, и неважно, омывало ли оно берега Бискайского залива, Гвинеи или Мартиники, ведь его запах был одинаковым, его вкус неизменным, а тональность его разных мелодий – единой, когда ветер играл на арфе такелажа, а вода била в барабан обшивки.

Море было старше суши, саванн, пустынь и лесов, и через миллион лет оно всё ещё будет старше, когда от этих саванн, пустынь и лесов не останется даже слабого воспоминания.

Море, несмотря на штормы, оставалось его другом.

И он шёл к объятиям этого друга без тревоги и суеты, твёрдо уверенный в том, что в этот момент он должен быть не морским человеком, а человеком суши, настолько приспособленным к окружающему пейзажу, чтобы казаться частью этого пейзажа: кустарником среди кустов, травяным пучком среди травы, холмиком земли и травы в саванне или дюной среди песков пустыни.

Ни один рассвет не застал его вне надёжного укрытия, ни один луч солнца не поразил его лицо, и ни одна полная луна не видела его проходящим мимо.

Только звёзды знали о его странствиях, когда ему приходилось пересекать открытые пространства, но даже тогда он был лишь неопределённой тенью, мимолётным шёпотом в зарослях, который легко можно было принять за дуновение ветра.

Так шло день за днём, ночь за ночью, неделя за неделей.

Иногда он видел вдалеке крошечные деревни, одиноких пастухов, играющих детей или группы женщин с большими кувшинами и вязанками дров. Однажды жарким утром он издали наблюдал, как длинный караван верблюдов, нагруженных соляными блоками, шёл под предводительством двух величественных фенеки.

Он боролся с искушением убить их.

Время мести ещё не пришло.

Преодоление всех трудностей и выживание всегда будут его самой сладкой местью.

Он охотился, чаще всего с луком, на мелкую дичь: антилоп, газелей, зайцев и множество птиц; опустошал гнёзда, встречавшиеся ему на пути, и редко испытывал нехватку воды.

Он никогда не разжигал огонь.

Огонь был роскошью, которой он не мог себе позволить, и он постепенно смирился с мыслью, что его судьба – есть сырое.

С каждым днём он становился сильнее.

Худой, жилистый, аскетичный, обладающий нечеловеческой выносливостью, он мог бежать всю ночь, не сбиваясь с ритма, словно автомат, которому даже не нужно было посылать приказы ногам, живущим собственной жизнью.

Его зрение и слух обострились до невообразимых пределов, и он часто замирал, наблюдая и слушая, не упуская ни одной детали происходящего вокруг.

Тревога зебр, полёт грифов или пение дроф сообщали ему о событиях в лесу или саванне, и вскоре ему стало достаточно услышать отдалённый рёв, чтобы определить, где бродит семья львов, которых следовало обходить стороной.

Обычно эти львы предпочитали обосновываться на определённой территории и редко покидали её, только если начинала заканчиваться вода или дичь. Благодаря их оседлому образу жизни было относительно несложно держаться подальше от их зоны влияния.

Намного сложнее было избегать пантер и леопардов. Леон Боканегро быстро понял, что, несмотря на зловоние шкур гиен, именно эти коварные хищники станут его главными врагами.

Одиночки и мастера молчания, они не предупреждали о своём присутствии рёвом и не обозначали территорию. Их сила заключалась не в шумной высокомерности льва, а в ловкости и хитрости вечных скитальцев.

Леон Боканегро научился находить следы, которые могли выдать их, и всегда ходил с тяжёлым копьём, опирающимся на плечо, с остриём, направленным назад, чтобы защищать спину от внезапного нападения.

Но тот, кто привёл его к краю бездны, был не рычащий лев, не пятнистый леопард и не могучий слон. Тем, кто почти уничтожил его, стала молодая мамба длиной всего в четверть локтя.

Он даже не видел её.

Он не мог уверенно сказать, что это действительно была змея; возможно, это были ядовитые шипы какого-то неизвестного кустарника, встретившегося ему на пути. Всё, что он запомнил, – это как вдруг упал на землю с криком боли, поглощённым ночью.

Его нога мгновенно посинела, и он почти чувствовал, как яд – чистый огонь в венах – поднимается по бедру, ползёт по боку, парализует руку и практически лишает его контроля над собой, словно ему воткнули нож в затылок.

Он видел свою смерть.

Неспособный пошевелиться, но в какой-то степени сознательный, он ощущал, как яд распространяется по телу, словно захватчик, исследующий самые скрытые каналы, по которым его несло кровообращение.

Наконец сверкнула молния, и его мозг взорвался миллионами огней, но тут же мир погрузился во мрак, а он почувствовал, что летит над синим и прозрачным океаном.

X

Шёл дождь.

Это был густой и пахучий дождь, который извлекал из самых глубин земли старинные ароматы, забытые с тех пор, как последние воды пропитали саванну в те времена, которые уже исчезли из памяти её немногочисленных обитателей.

Застигнутые врасплох животные искали укрытие под низкорослыми акациями или в крошечных лесках, которые обычно захватывали овраги и холмы, а балансируя на самых высоких ветвях, цапли и аисты, промокшие насквозь, наблюдали, как мир, сиявший ещё вчера, теперь, казалось, плачет.

Серый цвет не шёл прерии.

Африканские холмы и равнины становились красивее, когда чёрные грозовые тучи угрожали горизонту, а яростные молнии разрезали небо, чтобы выплеснуть свой гнев на кроны баобабов. Но весь этот шарм исчезал, стоило низким грязным облакам захватить пейзаж, размывая очертания и превращая почву в грязь.

Неподвижный бабуин наблюдал за телом человека.

Это было тело или всё же ловушка?

Задумчивое животное, казалось, задавалось вопросом, как могло случиться, что этот дальний родственник часами лежал на пропитанной водой траве, не шевеля ни одним мускулом, но при этом не источая в воздух характерного зловония разлагающихся тел.

Наконец, движение.

Это был едва заметный нервный тик, почти неощутимый дрожь левой руки. Но это была первая явная примета того, что странный долговязый человек отчаянно цепляется за жизнь. Через мгновение из пересохшего горла раздался хриплый стон, заставляющий думать, что его цель заключалась скорее в том, чтобы воздух смог достичь лёгких, чем в жалобе.

Леон Боканегра провёл долгие часы, прежде чем вспомнил, где он находится и что с ним произошло.

Часы?

Возможно, дни.

Первое, что он увидел, – это длинная собачья морда, обнюхивающая его в поисках запахов, которые могли бы роднить его с её видом.

Люди редко бывали в этих краях.

Редко, и к тому же они не представляли угрозы для бабуинов, чьё мясо вовсе не шло в сравнение со вкусной плотью газелей или сочных бородавочников, которых ловить было куда легче, чем проворных обезьян.

Местным жителям не нравилось заходить на их территорию.

Да и необходимости не было: всё, что они могли бы найти в такой глуши, – это работорговцы, готовые отправить их на другой берег океана или в страшные соляные копи на севере.

Таким образом, худой, белый, почти умирающий человек был редкостным зрелищем. Ещё больше удивления вызвало то, что спустя некоторое время он начал ползти к огромному каштану, возвышавшемуся на холме всего в пятистах метрах от него.

Даже в полуобморочном состоянии Леон Боканегра быстро осознал: если он не укроется в ветвях этого дерева, то умрёт от солнечного удара, как только палящее африканское солнце снова захватит пейзаж.

Там, на открытом пространстве, он оставался во власти солнца и хищников. Как любое раненое животное, он искал защиты в единственном месте, хоть сколько-нибудь безопасном и видимом для него.

Грозное дерево само по себе было исключительным маяком для любого уставшего путника, решившего пересечь эти удалённые земли: ориентиром на пути или суровым стражем, который, казалось, с сотен лет наблюдал за однообразным течением событий.

Его густая крона представляла собой полусферу диаметром более тридцати метров, где, казалось, нашли убежище тысячи птиц всех видов и размеров, сделавших ветви идеальным домом для выращивания своих птенцов.

Как одинокая скала, возвышающаяся посреди морского песка, привлекает миллионы рыб, ищущих укрытия в её пещерах и трещинах, так каштан манил пернатых, которые проводили дни в саванне, чтобы к вечеру вернуться в свои гнёзда.

Леон Боканегра вынужден был провести ночь, свернувшись между корнями дерева, едва находя силы, чтобы время от времени открывать глаза и смотреть, как далёкие молнии освещают горизонт. А на следующий день он почти полностью посвятил подъёму по шероховатому стволу, чтобы устроиться на высоте чуть более пяти метров.

Его одолело изнеможение.

Он снова долго спал.

Может быть, дни.

Какое значение имело время для того, кто понимал, что оно должно стать его главным союзником?

Время от времени он открывал глаза, протягивал руку и хватал яйца, содержимое которых скатывалось в его горло, даже без попытки ощутить вкус. Затем он подставлял язык под капли, стекающие с листвы, позволяя чистой, слегка горьковатой воде утолить жажду и смягчить жар.

Он выживал.

Леон Боканегра в очередной раз доказывал, что выживать – его судьба, но что в этом искусстве мало кто мог с ним сравниться.

Африка ему помогала.

Щедрый континент предлагал всё, что могло понадобиться одинокому человеку для поддержания жизни. Опытный моряк уже не раз демонстрировал, что ему нужно лишь немного, чтобы продолжать оставаться частью этого мира.

Однако внезапно появились враги, которым он до того момента не уделял особого внимания: прожорливые и мучительные москиты.

Болотистые берега и горячее озеро Чад были одними из мест на планете, где комары размножались в наибольшем количестве, образуя тучи, способные затмить солнце в тихие вечера. Но Леон Боканегра с удивлением отмечал, что, хотя комары кружили вокруг него и садились на каждый сантиметр кожи, они редко его кусали.

Возможно, его запах или кислотность крови служили защитой. Но внезапно он обнаружил, что по какой-то необъяснимой причине лихорадка лишила его невидимого щита, который спасал его от стольких бед.

Лихорадка, бред и комары превратили его пребывание на дереве в настоящий ад. Когда же он наконец решил снова ступить на землю, он больше походил на ходячий труп, чем на живого человека.

Но он всё ещё был жив.

Боже, он был жив.

Его железная воля оставалась его главным союзником и самым острым оружием. Как всегда, с ней соседствовало бесконечное терпение, которое делало его почти раздражающим существом.

Он посвятил две долгие недели восстановлению сил, не отходя далеко от безопасной защиты каштана, и в тот момент, когда наконец решил возобновить своё путешествие, был уверен, что сможет бежать всю ночь.

Дождь прекратился.

Пейзаж изменился.

Последние следы пустыни остались далеко позади, и сухая саванна всё чаще уступала место густым зарослям тропического леса, влажного и плотного.

Вдалеке, очень далеко, стали видны туманные вершины высоких гор.

Регион начал заселяться, и каждый день ему приходилось проявлять всё больше осторожности, сокращать маршруты и дольше оставаться скрытым в густой растительности.

Время от времени вдали появлялись группы раскрашенных воинов, а однажды двадцать рабов и шесть арабских работорговцев с мощным вооружением разбили лагерь менее чем в трёхстах метрах от его укрытия.

С наступлением вечера они развели яркий костёр, на котором зажарили оленя, и восхитительный запах жареного мяса вызвал в испанце воспоминания и тоску, от которых, как он считал, давно избавился.

Его живот громко урчал.

Эта буря внутри чуть не привела его в ярость на самого себя, ведь он считал ни логичным, ни правильным, что простой аромат, каким бы восхитительным он ни был, может так выбить из равновесия тело, контролем над которым он особенно гордился.

Он не прошёл все эти годы закалки, чтобы теперь какой-то тёплый запах поставил под сомнение его убеждения.

Но, Господи, как же это пахло!

Он ушёл оттуда, неся на себе тяжесть искушения, и настолько сильно это ощущение овладело им, что на следующий день он больше не выдержал. Убедившись, что в поле зрения нет ни души, он развёл огонь и зажарил себе сочную ногу газели.

Это была единственная уступка, которую он сделал себе за долгие годы.

Но это стоило того.

Три дня спустя он добрался до первых отрогов горного массива, где, казалось, останавливались все облака, приходящие с юга, словно массив был жёсткой границей, не дающей им продвигаться дальше вглубь континента.

Он старался уверить себя, что успешно преодолел новый этап своего пути и что, покорив эту суровую горную цепь, наконец увидит долгожданный океан, но вновь время показало, насколько ошибочны были его надежды.

Это были, надо признать, красивые горы.

Горы, щедрые на грозы.

Их вершины и долины жадно впитывали всю воду, которую справедливо было бы распределить по обширным саваннам. От влажного, покрытого разлагающимися листьями почвы поднималась такая сырость, что деревья скрывались за плотной завесой папоротников и воздушных корней, придававших пейзажу отчасти призрачный вид.

Расщелины и молнии.

Запах всегда промокшей земли.

И однажды утром – удивление.

Огромные, чёрные, мохнатые существа, отдалённо напоминающие человека, наблюдали за ним без видимой враждебности, уверенные, что этот хрупкий человечек с нелепым видом ничего не сможет противопоставить мощи настоящей семьи горилл.

Гориллы!

Существовали ужасные истории о тех мифических созданиях, отдалённо связанных с человеком, которые, по словам некоторых фантазёров-моряков, обитали в самом сердце неизведанной Африки. Но Леон Боканегра, если быть честным, никогда не слышал о ком-то, кто действительно видел их.

Гориллы!

Они находились прямо перед ним, и он не счёл справедливой их репутацию людоедов и насильников женщин.

Он замер, наблюдая за ними, пока те не потеряли к нему интерес. Спустя часы он пришёл к выводу, что это были всего лишь огромные обезьяны, чей интерес заключался в том, чтобы часами жевать листья и корни, играть, выискивать блох и дремать, как только луч солнца пробивался сквозь облака.

Гораздо больше его насторожило тихое присутствие сонного леопарда, который наблюдал за ним с другой стороны крошечного ручья.

Лежа на ветке, этот задумчивый хищник, казалось, не был голоден, но с неудобной внимательностью следил за каждым его движением. Поэтому Леон Боканегра быстро схватил тяжёлое копьё, показав его острый наконечник, словно хотел отпугнуть возможные недобрые мысли животного.

Он был соблазнён идеей зарядить аркебузу, но вскоре отказался от этого, понимая, что из-за сырости будет крайне сложно предотвратить намокание оставшегося пороха.

Аркебуза была превосходным оружием в пустынях и сухих степях, поскольку её удлинённый ствол позволял вести точный огонь на большие расстояния. Однако в промокшем лесу и при стрельбе по движущейся цели вблизи она была громоздкой и почти бесполезной.

Лук, этот жалкий лук, который вызывал скорее смех, мог пригодиться для охоты на оленя или, возможно, на бородавочника, но был совершенно бесполезен против мощного нападения прыгающего леопарда.

Поэтому его надежда была сосредоточена на тяжёлом железном копье, которое он постоянно точил, а в крайнем случае – на старом кинжале, лезвие которого могло разрубить волос в воздухе.

Но прежде всего, главным его оружием оставалась осторожность.

Он сделал крюк, постоянно оглядываясь, и вскоре, скрывшись в гуще леса, вернулся назад, чтобы убедиться, что хищник продолжал дремать на своей наблюдательной точке.

Два дня спустя он вышел в широкую долину, в центре которой увидел длинный караван рабов.

А среди рабов – белого.

Сердце у него оборвалось.

Перед ним действительно был белый человек.

И вели его фенек.

Фенек и белый человек!

Едва заметная дрожь, вызванная больше волнением, чем страхом, охватила его руки, а в сознании грозила нахлынуть волна горьких воспоминаний, которые яростно пытались овладеть им.

Он до сих пор видел спину Мабрука, когда тот тащил за своей лошадью голову одного из членов его команды, и видел во сне момент, когда тот до смерти насиловал того несчастного мальчика.

Кошмар становился реальностью, его демоны возвращались, и здесь, так далеко от пустыни или солончака, белые накидки фенеков, теперь пропитанные кровью, всё ещё оставались символом ужаса и зла.

Кем мог быть этот несчастный?

Откуда он взялся?

Может быть, с одного из бесчисленных кораблей, которые год за годом прибывали к гвинейским берегам, чтобы загрузить ценный груз, впоследствии продаваемый по баснословным ценам по ту сторону океана. Но как бы презренен ни был работорговец, Леон Боканегра знал лучше, чем кто-либо, что он не заслуживал той жестокой участи, которая его ожидала.

Его ждала длинная дорога; долгая и изнуряющая, пока он не достигнет берегов Чада и, позднее, окаменелого моря. Вспоминая свои прошлые страдания, моряк пришёл к выводу, что его долг – сделать что-то, чтобы избавить этого человека от ужасной судьбы.

Тем не менее он долго колебался.

Пять хорошо вооружённых фенеков, привыкших отбивать засады, всегда настороже и, возможно, прекрасно знающих местность, по которой они двигались, были вовсе не лёгкой добычей для одинокого хамелеона на открытом пространстве.

Совсем не лёгкой.

Он следил за ними взглядом, и только когда они скрылись за изгибом тропы, осторожно двинулся по их следам.

Наступила ночь.

Он дремал, свернувшись между скрученными корнями колючего дерева, слышал хриплый рык старого леопарда, возможно, того самого, который наблюдал за ним с ветки, а затем решил пуститься по его следу. Борясь с желанием думать прежде всего о себе, он пришёл к выводу, что ему нужно поговорить с этим человеком и услышать от него, насколько далеко находится море, которое он искал.

Рассвет застал его, когда он карабкался на самый скалистый пик, чтобы оттуда шпионить за врагами.

Пешие фенеки казались уязвимыми, и даже по их жестам и поведению можно было догадаться, что они не чувствовали себя такими уверенными, как когда наблюдали за своими пленниками с высоты седла.

Должно быть, и джунгли внушали им страх. По слухам, фенеки были не людьми густых зарослей, а людьми открытых горизонтов, тогда как он, Леон Боканегра, вынужден был становиться хамелеоном в любых обстоятельствах.

К полудню он уже затаился у края тропы, измазанный в тёмной грязи и так укрытый листьями, что можно было пройти в двух метрах, не заподозрив его присутствия.

Фенек, замыкавший колонну, убедился в этом на собственном опыте, когда тяжёлое железное копьё – одно из тех, которые он обычно вручал рабам, чтобы они помогали ему богатеть, добывая "хлебцы" соли ценой своей жизни, – внезапно пронзило его спину, достигло сердца, вылетело обратно и исчезло в зарослях, так что покойный так и не понял, откуда оно взялось и кто, больше напоминающий растение, чем человека, его метнул.

Его товарищи, застыв от изумления и ужаса, смотрели на тело погибшего, который не успел даже издать хриплый предсмертный звук. Они выхватили свои изогнутые сабли, готовые сразиться с нападавшим, но вскоре поняли, что сражаться не с кем.

Они остались одни со своими пленниками посреди враждебных гор, покрытых густыми джунглями.

Кто был этот призрачный враг?

И сколько их было?

Откуда последует новый удар?

Страх овладел их душами, ведь одно дело – сопровождать цепь несчастных, и совсем другое – сталкиваться с тенями, которые возникают из зарослей словно молнии.

Вероятно, запах свежей крови заставил старого леопарда издать рык.

Хвала Аллаху!

Леопард!

Неужели это был один из тех страшных «людей-леопардов», который в мгновение ока пронзил сердце несчастного Хассана?

Неужели они вторглись в земли своих злейших врагов, не подозревая об этом?

Прошёл, казалось, бесконечный час. Затем другой.

Дождь прекратился, словно решив присоединиться к затишью, которое охватило мир. Перестав барабанить по широким листьям, он лишь усилил гробовую тишину, захватившую узкую долину.

Вскоре где-то наверху прокаркал ворон – зловещий знак.

Ему ответил леопард.

И, словно эхо, страх сжал горло четырёх оставшихся фенеков.

Скрытый среди ветвей густого сикомора Леон Боканегра наблюдал, и когда заметил, как последние облака лениво уплывают на запад, приступил к нелёгкому делу зарядки своего оружия.

Он с величайшей осторожностью открыл изогнутый рог, в котором держал сухой порох, и тщательно рассчитал нужное количество, чтобы не промахнуться на таком расстоянии.

Затем достал шомпол, свернул небольшой шарик из дикого хлопка, утрамбовал ствол и вставил в него круглую свинцовую пулю.

Он взвёл курок и прицелился, не торопясь, в фенека, который представлял собой самую удобную мишень.

Это был потный мужчина с мощными руками и большим животом, который с твёрдо сжатой саблей выглядел готовым отбить любую атаку – спереди или сзади.

Вероятно, он даже представить себе не мог, что смерть подкрадётся сверху, и так быстро и точно, что он не успеет даже воззвать к своему богу, прося открыть ему врата рая.

Выжившие фенеки обменялись взглядами, в которых читался их ужас.

Проклятые!

Тысячу раз проклятые!

С каких пор, о Господи, предательские «люди-леопарды» нападали на своих жертв с огнестрельным оружием?

С каких пор фенексы перестали быть самыми могущественными?

Какие шансы у них были выжить среди этих гор, против невидимого врага, о котором они ничего не знали?

И самый сложный вопрос: как далеко они могли бы дойти, толкая перед собой враждебную цепочку пленников?

Они наблюдали за ними.

Чёрные лица, все, кроме одного, но даже в этом единственном они читали ненависть и жажду мести.

Чёрные лица, все, кроме одного, готовые наброситься на своих стражей, чтобы линчевать их ударами и укусами.

Чёрные лица, все, кроме одного, ради которых не стоило рисковать, оставаясь на съедение стервятникам в глубине потерянных гор.

Сначала это было организованное отступление; вскоре – просто отход. Через сто метров – переход на бег, а затем лёгкий галоп, завершившийся у следующего поворота дороги открытым бегством.

Наступила продолжительная тишина, сопровождаемая неожиданным спокойствием, поскольку, вопреки ожиданиям, пленники не проявили никакого «энтузиазма», не произнесли ни единого радостного крика.

Они были рабами и пока оставались рабами.

У других хозяев, несомненно, но рабами. И, как золото не радуется, а свинья не визжит от счастья только из-за смены владельца, африканцы – так привыкшие к рабству за долгие века – просто смиренно ждали, когда их новый хозяин укажет, куда им идти.

Лежа лицом вниз на широкой ветке сикомора, Леон Боканегра также просто ждал, обращая больше внимания на то, что мог услышать, чем на то, что мог увидеть, потому что по опыту знал: опасности джунглей всегда предварялись звуками или шепотами, но редко движениями.

Когда он убедился, что его ненавистные враги окончательно удалились, он спустился с наблюдательной точки и, проскользнув сквозь заросли, снова остановился не дальше двадцати метров от группы, укрывшейся в тени и молчаливо ожидавшей.

Его взгляд остановился на том лице, белом, хотя сильно обветренном солнцем, с немного восточными чертами, соединённом толстой деревянной вилкой с крепким туземцем с кровавыми глазами, сидящим позади.

Наконец, решившись закричать, Леон Боканегра не мог не вспомнить несчастного Фермина Гаработе.

– Христиане?

Человек, низкого роста, но крепкого телосложения, вскочил, заставляя своего спутника по неволе подняться, при этом его глаза вспыхнули надеждой.

– Христиане! – завопил он на чистейшем испанском. – Ради Иисуса и Святого Духа! Ради Девы Марии и Святого Иосифа! Ради всех святых, да будет благословен Бог! Христиане!

– Откуда ты?

– Из Тумбеса.

– Тунис?

– Нет, не Тунис! Тумбес, в Перу!

Леон Боканегра бесшумно, как змея, скользнул вперёд и бросил острый кинжал к ногам собеседника.

– Перережь свои путы и иди сюда!

Тот повиновался, так нервничая, что чуть не порезал палец, и, спотыкаясь, ушёл в чащу, чтобы встретиться с тем, кто на мгновение избавил его от самой жестокой судьбы.

Они обнялись.

Они никогда раньше не встречались, но, несмотря на это, слились в объятии, свойственном человеку, который находит себе подобного, когда уже потерял всякую надежду.

Долгие минуты они не могли произнести ни единой связной фразы.

– Кто ты? – наконец спросил перуанец, крепко сжимая и пытаясь поцеловать руки своего спасителя.

– Меня зовут Леон Боканегра, я был капитаном корабля, который потерпел крушение у Канарских островов.

– Канарские острова? – удивился другой. – Но ведь это…

– Далеко, знаю! – перебил его моряк. – А ты откуда?

– Меня зовут Урко Уанкай, я был вторым рулевым на «Даме Серебра».

– Рабовладельческий корабль?

Тот решительно покачал головой.

– Антирабовладельческий! «Дама Серебра» – первый корабль, который вступил в борьбу с торговлей рабами.

Леон Боканегра выглядел ошеломлённым, и было очевидно, что ему трудно связать мысли.

– Антирабовладельческий корабль? – недоверчиво повторил он. – О чём ты вообще говоришь? – Затем он жестом отмахнулся от темы. – Забудь! Сейчас не время… – Он повернулся к двадцати индейцам, которые неподвижно ждали развития событий. – Кто они? – спросил он.

Урко Уанкай пожал плечами, показывая своё неведение.

– Рабы, – просто ответил он. – Туземцы из разных племён. Большинство даже не понимают друг друга, и я за месяцы совместного пути не смог понять ни одного из них.

– Откуда они?

– Большинство из района реки Нигер.

– Река Нигер? Ты её видел?

– Конечно!

– И далеко она?

– Очень. Но если я дошёл сюда, думаю, смогу вернуться.

– Ты знаешь дорогу?

– Примерно. Хотя мы сделали массу крюков, охотясь за людьми и избегая населённых районов. Единственное, что ясно, – она на юго-западе.

Становилось темно.

Там, в горах, затиснутых между высокими пиками, тени падали быстрее, чем где бы то ни было, поэтому Леон Боканегра понял, что должен принять решение о пленниках до наступления ночи.

Он внимательно прислушался, ещё раз убедился, что следов фенексов поблизости не осталось, и только тогда решил вернуться на дорогу, чтобы перерезать путы несчастной группы.

– Вы свободны! – кричал он, делая широкие жесты руками, чтобы дать понять, что они могут идти. – Вы свободны! Уходите! Возвращайтесь домой!

Некоторые целовали ему руки, прежде чем исчезнуть в густой чаще, но полдюжины просто остались стоять, словно поражённые, или словно не могли поверить, что у них больше нет хозяина.

–Что с ними? – спросил испанец, обернувшись к Урко Уанкаю. – Почему они не бегут, как остальные?

– Потому что, вероятно, они даже не представляют, куда нужно бежать, – спокойно ответил тот. – Видишь того парня с шрамами на щеке? Его схватили раньше меня, а значит, он из-за Нигера. Думаю, он сейчас ломает голову, как ему добраться домой.

– Возможно, его утешило бы знание, что он прошёл меньше половины пути до нашей родины, но я сомневаюсь, что мы сможем ему это объяснить. – Леон Боканегра взглянул на небо. – Нам лучше найти укрытие до наступления ночи. Собирай оружие!

Они обыскали тела мёртвых, забрав всё, что могло быть полезным, и приготовились отправиться в быстрый марш через лес. Однако вскоре заметили, что местные жители следуют за ними.

Моряк резко остановился, чтобы оглянуться на них.

– Что думаешь? – спросил он.

– Чувствую себя виноватым, что оставляю их, ведь мы пережили вместе трудные моменты. Но они принесут только проблемы. И я не смог бы спокойно спать, зная, что они рядом. Некоторые из них – каннибалы.

– Каннибалы! – ужаснулся моряк. – Ты шутишь!

– Я видел, как они съели парня, который умер от истощения. Большинство из них никого не убьют ради еды, но мало кто откажется от жареной ноги. Они обожают ноги!

– А я обожаю свои ноги там, где они сейчас, так что прощайте. – Он снова энергично махнул руками, подавая очевидные знаки прощания. – Прочь! Ищите свой путь!

Было искренне жаль смотреть на них – словно сироты посреди леса, не зная, что делать и куда идти. Но одновременно испытывалось уважение: это были люди другой расы и других обычаев, для которых человеческая жизнь – и уж тем более тело – не казались храмом Бога или обладали духовной ценностью, заслуживающей особого отношения.

Леон Боканегра прекрасно понимал, что одно дело – пробираться через неизведанный континент с осторожностью, как он делал до сих пор, и совсем другое – тащить за собой полдюжины сбитых с толку туземцев, с которыми невозможно обменяться даже словом.

– Мне жаль, – пробормотал он, словно оправдываясь перед собой, а не перед перуанцем. – Мне жаль их, но с такой компанией мы никуда не дойдём.

Они продолжили марш, ускоряя шаг, хотя было очень неудобно пробираться через густую чащу, нагруженные оружием и вещами убитых. Примерно через час они обессиленно рухнули в маленькой полянке, где текла весёлая струйка ручья, спускавшаяся с высоких гор.

Ночь настигала их.

Очень быстро.

Так быстро, что у них не осталось времени обменяться даже парой фраз, прежде чем они упали от усталости после особенно насыщенного дня.

Всю ночь вдалеке рычал леопард.

Он был там, на тропе у оврага, занятый поеданием самого упитанного из мёртвых. Хрустели кости, разрывалась плоть, и когда лапа разорвала живот, надутый посмертными газами, послышался тихий хлопок, похожий на лопнувший шарик. В воздухе распространился зловонный запах разлагающихся экскрементов.

Рассвет застал Леона Боканегру на ветке дерева. Он прислушивался и внимательно наблюдал за каждым движением в джунглях.

Когда Урко Уанкай открыл глаза и посмотрел на него, тот жестом велел молчать, а затем тихо спустился и сел рядом.

– Гориллы! – прошептал он.

– Гориллы? – ужаснулся другой. – Где?

– Там, недалеко. – Он дружелюбно похлопал его по колену, словно успокаивая. – Но не волнуйся. Я понял, что они опасны только тогда, когда заходишь на их ночную территорию. Они не терпят, когда тревожат самок и детёнышей.

– Ты, должно быть, многому научился за это время.

– Многому, – признал он. – Жизнь заставляет. – Он поднял лицо, будто пытаясь определить высоту солнца, которое ещё не поднялось над горными вершинами, и добавил: – Пройдёт ещё немного времени, прежде чем мы сможем двигаться, не опасаясь горилл. Так что давай его использовать. Расскажи, как ты сюда попал.

– Тебе правда интересна моя история?

Капитан Леон Боканегра едва заметно улыбнулся.

– Пока не знаю, – признался он. – Но я знаю, что так долго не слышал человеческого голоса, что думал: единственный голос, который остался, – мой. Ты даже не представляешь, что значит чувствовать себя абсолютно одиноким и вдали от всего. Можно сойти с ума, воображая, что ты – последний живой человек на земле.

Урко Уанкай с некоторым сочувствием посмотрел на этого странного человека, наполовину зверя джунглей, бородатого и лохматого. Он понял, что тот просто хотел услышать дружеский голос, даже если слова не имели значения. Немного подумав, он кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Я расскажу, как я сюда попал.

XI

—Я родился в Тумбесе, – начал он, – это, если ты не знаешь, рыбацкий городок на севере Перу, первое место, куда ступила нога Франсиско Писарро, когда он прибыл, чтобы завоевать нас…

Он сделал короткую паузу, словно упоминание человека, который в одно мгновение положил конец тысячелетней империи, требовало некоторого размышления о масштабах этого необъяснимого бедствия. Не меняя своего монотонного, в некоторой степени утомленного тона, он добавил:

–Мой отец был моряком из Уэльвы, но я никогда его не знал. Моя мать всегда избегала говорить на эту тему. С детства меня звали «андалусским чоло», что, думаю, было не чем иным, как ласковой формой назвать меня «сукиным сыном». Хотя, если честно, меня это никогда не задевало, потому что в нашем городке наличие испанской крови, пусть даже неофициально признанной, считалось чем-то отличительным. А всем нам нравится хоть чем-то выделяться, даже если это не слишком почетно. Половину своей жизни я провел в море, работая на своих дядьев, которые меня частенько пороли, и когда я, наконец, «стал мужчиной» и задумался о том, чтобы начать жить самостоятельно, в порт прибыл Сан-Педро-и-Сан-Пабло – огромный галеон, ходивший на Филиппины, на котором, как оказалось, дезертировало около тридцати человек…

Он сорвал веточку с ближайшего куста и начал ковырять ею зубы, будто это помогало ему сосредоточиться.

–Одним утром, – продолжил он, – когда я возвращался на берег после тяжелой ночной работы, четверо солдат схватили меня, как мешок, и, не объяснив ни слова, забросили в шлюпку вместе с другими рыбаками, такими же растерянными, как и я. Через час мы были уже на борту Сан-Педро-и-Сан-Пабло, а к вечеру отплыли на запад, даже не попрощавшись с нашими семьями.

–Вот так просто? – удивился Леон Боканегра.

–Вот так просто, – последовал ответ. – Помни, что мы всего лишь местные жители, и нам можно было считать себя счастливыми, что нас не отправили в шахты Потоси. Законы Короны ясно утверждают, что мы «свободные люди», которых нельзя принуждать делать то, чего мы не хотим. Но в Перу, как говорят, «король играет одну музыку, а вице-король поет другую».

–Понимаю.

–Правда понимаешь? – удивился Урко Уанкай. – Тогда объясни мне, потому что для меня это до сих пор остается загадкой. – Он слегка махнул рукой с пренебрежением. – Но оставим это! – указал он. – Это не место и не время для решения нерешаемых проблем. Главное, что я оказался на борту, пересекающем Тихий океан, и могу тебя заверить: суровое обращение, которое я получал от дядьев, казалось мне родительской любовью по сравнению с тем, что творилось на этом проклятом галеоне. – Он приподнял изорванную рубашку, показывая шрамы на спине. – Эти ублюдки, два «в клетчатых рубашках», вырисовали мне узоры на хребте. Неудивительно, что, как только судно заходило в порт, половина экипажа убегала. Капитан был из тех людей, кто, не обладая авторитетом, думает, что уважение можно завоевать только кровью.

Он с презрением сплюнул на желтую бабочку, которая села на цветок рядом, и с поразительной меткостью сбил ее плевком. Затем, стараясь успокоиться и избавиться от воспоминаний о человеке, которого он, без сомнения, ненавидел, вернулся к своему рассказу.

–На обратном пути мы сделали остановку в Панаме, и, как ты понимаешь, «пропал, как в воду канул». Все, кто умел плавать, бросились в воду и скрылись в джунглях. – Он свистнул с восхищением. – Ох, эти джунгли! За все время, что я провел в Африке, я не видел ничего подобного топям Атрато, где погибли почти все мои товарищи. Дикари, змеи, хищники и зыбучие пески забрали их одного за другим, и лишь четверо из нас спустя почти два месяца добрались до берегов Урабá.

–Я однажды был в Урабá, – признался испанец. – Высадил там каких-то сумасшедших, которые называли себя «темпоралистами», о которых больше никто никогда не слышал.

–Если они отправились в Атрато, меня это не удивляет, – ответил тот. – Это не земля для жизни, а для смерти в самом ужасном виде.

–Ты никогда не встречал ни одного «темпоралиста»?

–Единственный белый, которого я там видел, был настолько безумен, что разговаривал только с попугаем, которого, к тому же, регулярно… «благодарил», и бедняга-птица все время клевала его бедра.

–Попугая? Я не могу в это поверить!

–А тебе лучше поверить! На корабле было принято… ну, развлекаться с чайками, но те были более сдержанны и не разносили это на весь свет. Ты никогда не… ну, не пробовал с животным?

–Боже упаси!

–И как же ты выживал все это время?

–Просто не думал об этом.

–Об этом не думают! – убежденно заявил чоло. – Такое просто случается. Как говорится, «лучше чайка, чем лоцман».

–На моем корабле никогда не случалось подобного. По крайней мере, я о таком не знал.

–Пересечение Тихого океана – это слишком долгое путешествие. И в моей стране есть пастухи, которые предпочитают альпаку с шелковистой шерстью своей жене. Но оставим это! – повторил он. – Это не имеет отношения к делу. Главное, что в Урабá мы украли шлюпку и отправились к единственному месту в мире, где мы могли быть в безопасности от виселицы: на Ямайку.

–«Остров пиратов»?

–Ты сам это сказал. «Остров пиратов». Но также беглецов от правосудия и тех, кто, как я, оказался в неподходящее время в неподходящем месте.

–Как это было?

–Тогда это было безумие. Порт-Ройал был самым невероятным городом, который только можно было представить: с самыми красивыми женщинами, самыми богатыми мужчинами, самыми роскошными дворцами, лучшими тавернами и игорными залами, где за одну ночь проматывались целые состояния. Рай на земле. Там я провел лучший год своей жизни, и, Боже, какая это была жизнь!

–Почему же ты ушел?

–Я не ушел. Никто в здравом уме никогда бы не покинул Порт-Ройал. Город просто исчез.

–Исчез? – повторил, очевидно, озадаченный Леон Боканегра. – Что ты хочешь сказать под «исчез»?

–То, что я сказал, – спокойно ответил его собеседник. – Исчез. Однажды земля содрогнулась, словно отмахиваясь от мухи, зарычала и поглотила город.

–Ты хочешь сказать, что землетрясение уничтожило Порт-Ройал?

–Меньше чем за мгновение. Это было как мираж. Меня застало это дело за нуждой, и благодаря этому я выжил, хоть и оказался весь в дерьме. Земля разверзлась, и я упал в выгребную яму. Мне понадобился час, чтобы выбраться, я подхватил инфекцию, которая чуть меня не убила, но когда я наконец выбрался, обнаружил, что от моего дома и всего города не осталось и следа.

–Я даже не представлял, что такое могло произойти.

–Логично, ведь ты здесь всего четыре года. Это случилось прошлым летом.

–Много людей погибло?

–Все.

–Все?

–Ну… большинство, —неохотно признался перуанец. – Это произошло в полдень, но в Порт-Рояле все жили ночью, и гуляки ложились спать с началом жары, поэтому землетрясение застало их во сне. —Он щелкнул языком, как бы показывая, что сам едва верит в то, что рассказывает. – Если бы у меня тогда не было расстройства желудка, меня бы здесь не было… – Он слегка улыбнулся. – Но, знаешь, оно прошло моментально… разом!

Леон Боканегра улыбнулся в ответ, поднял лицо к солнцу, посмотрел на его положение и встал, начав собирать оружие и снаряжение.

–Мы можем идти, —сказал он. – Отсюда – ни слова. Потом продолжишь рассказывать.

Они начали подниматься в гору, молча, хотя вскоре стало очевидно, что Урко Уанкай не обладал умением испанца скользить сквозь густую растительность, не ломая ветки и не шурша листьями. Им пришлось замедлить темп, иначе о присутствии двух людей без всякого чувства осторожности узнали бы все обитатели джунглей.

Леон Боканегра стал всерьез задумываться, не совершил ли он ошибку, взяв с собой перуанца. Хотя тот казался сильным, решительным и готовым без вопросов выполнять любые указания, он не мог скрыть, что привык к палубам кораблей и полу табачных заведений – как и сам Леон когда-то. Однако он двигался с грацией разъяренного носорога.

Низкий, коренастый, необычайно выносливый, он мог маршировать часами, но делать это незаметно не умел.

Хамелеону пришлось разделить судьбу с орангутангом.

Врагов тут же прибавилось бы.

Океан казался отдаленным на тысячи миль.

Но одиночество оставалось плохим союзником.

Стоило ли рисковать жизнью ради рассказов о далекой Ямайке?

Стоило ли рисковать быть обнаруженным и вновь оказаться на соляных плантациях, только чтобы избавиться от ощущения, что он – последний цивилизованный человек в этом мире?

Он провел месяцы, избегая зверей и каннибалов, но не думал, что придется добираться до далекого берега рабов с таким тяжелым грузом, как человек, которому тоже понадобятся месяцы, чтобы научиться двигаться в джунглях как тень.

Леон взглянул на Урко, и тот, смущенно улыбнувшись, чуть пожал плечами, как бы говоря, что делает все возможное, чтобы не быть помехой. Это даже удивило Леона – казалось, перуанец угадал его мысли.

–Прости, —тихо прошептал Урко.

Что он мог ему ответить?

Требовать, чтобы кто-то научился за секунды тому, на что ему самому потребовались годы, было бы несправедливо. Поэтому Леон принялся тихо объяснять, как отгибать ветки, чтобы они не ломались, как ставить ногу между корнями так, чтобы ничего не хрустело под весом.

Ветки должны были возвращаться на место плавно, не задевая соседние. Ногу нельзя было поднимать, пока не убедишься, что стоишь на твердой, бесшумной земле.

Темп замедлился, что, казалось, раздражало Урко, спешившего неизвестно куда. Он еще не осознал, что в этих местах торопливость приведет лишь к катастрофе.

К середине утра Леон сделал резкий жест рукой, остановился и указал товарищу укрыться в кустах.

Они ждали. Вскоре послышался шум, затем приглушенные голоса, и, наконец, появились двое местных, бывших рабов. Они шли бесцельно, испуганные и растерянные, как дети, брошенные в страшнейшем из лесов.

Они удалились, спускаясь по склону, спотыкаясь и ругаясь. Лишь когда их совсем не стало видно, Леон приблизился к уху перуанца и прошептал:

–Далеко не уйдут.

–А мы?

–Все зависит от нас.

Эта короткая фраза прекрасно отражала дух Леона Боканегры, его способ борьбы с трудностями и необходимость пересечь самый неизведанный и опасный континент на планете. Он давно понял, что никто не придет ему на помощь.

Закат застал их почти на вершине самой высокой горы. Оттуда открывался великолепный вид, но виднелось только белое облачное море, уходящее к юго-западу.

Моряк вспомнил, как однажды, застряв в порту Гарачико на Канарах, решил подняться на вершину Тейде с несколькими товарищами. Тогда он наблюдал потрясающий вид: почти все острова архипелага вдали, а склоны вулкана окутывали облака, принесенные пассатами.

Этот момент остался одним из немногих волшебных в его жизни – рассвет, когда он впервые ощутил мир с собой и окружающим миром. Короткий перерыв в судьбе, полной морской соли и запаха смолы, внезапно сменившийся бескрайними горизонтами и ароматом зелени.

Это был единственный раз, когда он захотел бросить корабельную палубу и найти счастье на земле. Но желание оказалось мимолетным, исчезнув сразу, как только он снова ступил на борт старого "Морского Льва".

Сидя теперь на корнях гигантского дерева в джунглях, он созерцал белую, словно хлопковую, саванну, простиравшуюся под ним, и не мог не задаться вопросом: каким дьявольским капризом судьбы он оказался так далеко от своей родины и своего мира.

– Я нахожусь гораздо дальше, – неожиданно прокомментировал Урко Уанкай, который, казалось, иногда обладал способностью читать его мысли. – Гораздо дальше!

– Как ты узнал, о чём я думал? – удивился он.

– А о чём ещё можно думать здесь и сейчас? – просто ответил тот. – Это пейзаж, который пробуждает ностальгию.

– Часто ли тебя охватывает эта ностальгия?

– Каждый день и каждую ночь, год за годом. Только те месяцы, что я провёл на борту «Серебряной Дамы», позволили мне забыть о Тумбесе и моих людях на время.

– Расскажи мне об этом корабле!

– О «Серебряной Даме»? – перуанец слегка улыбнулся и указал рукой: – Это самый красивый и гордый галеон, который когда-либо бороздил океаны. Его построил Лоран де Графф, знаменитый пират, который многие годы наводил ужас на Карибах. Он быстр и отважен, мгновенно реагирует на манёвр, а когда гремят его пушки, враги трепещут и падают на колени. Он пахнет кедром, не скрипит даже при сильной буре, и на его палубе чувствуешь себя увереннее, чем на твёрдой земле. – Широким жестом, с ноткой юмора, он добавил: – Намного увереннее, чем здесь, это точно!

– Как тебе удалось попасть на него?

– Благодаря удаче. Когда Порт-Ройал исчез, Ямайка перестала быть убежищем для пиратов и корсаров. Лёгкие деньги закончились, и оставалось только рубить сахарный тростник или записаться в команду корабля, чтобы вырваться из нищеты. – Перуанец глубоко вздохнул. – Именно тогда, словно по чуду, появилась дона Селеста.

– Кто такая дона Селеста?

– Селеста Эредия, «Серебряная Дама» – хозяйка корабля, в честь которой он и получил своё название.

– Странное имя.

– Оно связано с тем, что она достала со дна бухты Порт-Ройала груз серебряных слитков, который находился на борту корабля её брата, Жакара Джека.

– Сестра Жакара Джека? – удивился Леон Боканегра. – Не могу поверить! Всю свою жизнь я слышал о проделках этого проклятого пирата, но никогда не думал, что у него могла быть сестра.

– Ни ты, ни кто-либо другой, – согласился чоло. – Но, судя по всему, незадолго до землетрясения Жакар Джек одолел Монбарса Уничтожителя, забрав у него богатство в серебре, которое перевёз на свой корабль. Этот корабль затонул в бухте во время катастрофы, но его сестра знала, что сокровище находится в трюмах, и смогла его вернуть.

– Невероятно!

– Но правда. Мир продолжает вращаться, даже если мы находимся здесь и кажется, что он остановился навсегда. Он вращается и меняется. – Он кивнул в сторону моря облаков: – Это единственное, что, кажется, не изменилось с начала времён.

Долгое время они молчали, потому что красота пейзажа, с солнцем, погружающимся в море облаков, поражала, и это были почти единственные моменты, когда они могли наслаждаться чем-то в жизни, полной горечи и страданий.

Оставаться там, неподвижно, представляя, что создатель, который смог вообразить такую красоту, обретёт силы быть милосердным к тем, кто в этом нуждается, дарило проблеск надежды, подобный тому зелёному лучу, который, как говорили, солнце иногда посылает в момент заката в тёплом прощании тем, кто вскоре погрузится во тьму.

Золотисто отражающееся орёл пролетел над облаками, неся на своих крыльях самого злейшего врага – ностальгию, и теперь не один, а двое мужчин почувствовали, как узел тревоги сжимает их горла.

Дом был так далеко!

Какой дом?

«Морской Лев» был разобран доска за доской, и от него осталась только тяжёлая килевая балка, высохшая на солнце на заброшенном пляже. Но всё же для своего капитана, который редко проводил больше трёх ночей вдали от корабля, слово «дом» ассоциировалось со всеми местами, которые он посещал, бороздя воды на старой «каракке». Домом могли быть душные порты Карибов, безбрежный океан или большая бухта Кадиса, где он часто ждал, чтобы подобрать горстку отчаявшихся пассажиров.

Дом – это любое место вдали от Африки.

Но Африка всё ещё была здесь, под его ногами.

Рычание леопарда.

Далеко, очень далеко.

Может быть, это был горилла, трудно было понять на таком расстоянии, но, что бы это ни было, оно напоминало, что опасность притаилась под слоем облаков, а всё, что они видели, было лишь иллюзией, которая продлится до тех пор, пока не исчезнет свет.

Когда пришла тьма, они заснули, не говоря больше ни слова, не делая ни одного движения, настолько их изматывали напряжение и усталость после целого дня, проведённого в борьбе с зарослями джунглей. Они благодарно опустили спины на стволы деревьев и закрыли глаза в тот момент, когда на небе появились первые звёзды.

Сон всегда был лучшим спутником человека в путешествии; лучшим средством передвижения и великим проводником, который возвращает его в самые прекрасные места прошлого или переносит в самые неизведанные уголки будущего.

И его величайшая заслуга, причина, по которой всегда хочется видеть сны, заключается в том, что сон редко касается горьких реалий настоящего. Это словно ум начинает закрывать за собой дверь, ведущую к боли и разочарованию каждого дня.

Мгновенно преодолев в обратном направлении долгий путь через душное озеро, окаменевшее море или беспощадную пустыню, чтобы снова оказаться на палубе корабля, скользящего по воде, – это привилегия тех, кто закрывает глаза, измученные усталостью.

– Что стало с «Серебряной Дамой»? – спросил один из них.

– Ты имеешь в виду корабль или донью Селесту?

– И то, и другое.

–Как я уже говорил, донья Селесте стала самой богатой женщиной на Ямайке. Она купила корабль у Лорана де Граффа и предложила работу всем, кто не был ни пиратом, ни корсаром.

–Чтобы делать что?

–Сначала мы не знали, – признался перуанец. – Но через два дня плавания она сообщила, что намерена топить работорговые суда, чтобы таким образом остановить перевозку рабов из Африки в Америку.

–Какая глупость!

–Мы все так подумали. Сначала это казалось нам реакцией на боль, вызванную смертью ее брата. Мы были уверены, что при первом залпе из пушки она подберет юбки и побежит без остановки до самой Севильи.

–Но оказалось не так.

–Совсем наоборот! Очень скоро она показала, что у нее больше мужества, чем у большинства из нас.

–Понимаю.

–Не используй этот тон. Ты не понимаешь. Она не какая-то «мужиковатая женщина»; похоже, она унаследовала отвагу своего брата. Я видел, как она стояла на капитанском мостике в разгар битвы, не дрогнув ни единым мускулом, несмотря на то, что по нам стреляли тридцатифунтовыми ядрами.

–Любопытно! Очень любопытно. Но зачем она это делает? Я имею в виду эту её навязчивую идею освобождать чернокожих.

–Потому что, по ее словам, все люди равны, независимо от цвета кожи.

–И ты веришь в это?

–Когда она говорит это, да… – признался с почти детской искренностью Урко Уанкай. – Но как только это говорят другие, у меня появляются сомнения. А ты как считаешь?

–О чем именно?

–О чернокожих, разумеется.

–Не знаю, – прозвучал честный ответ. – У меня было мало опыта общения с чернокожими. Они кажутся мне… «другими».

–Но ты считаешь логичным, что их ловят, как животных, чтобы превратить в рабов?

–Нет! Конечно, нет! Кто, как не я, знает лучше всех, что никто не имеет права порабощать другого. Но если быть честным, до тех пор, пока это не коснулось меня, я даже не задумывался об этом.

–Это как раз то, что говорит донья Селесте: мы никогда не задумываемся о проблемах других, пока они не касаются нас лично. – Он глубоко вздохнул. – А проблема в том, что к тому времени, как это происходит, уже слишком поздно. На Ямайке я видел, как чернокожие рубят тростник под палящим солнцем, и это казалось мне таким же естественным, как если бы курицу убивали для супа. Они там были для этого.

–А теперь ты так не думаешь?

–Я стараюсь так не думать. Стараюсь смотреть на мир глазами доньи Селесте.

–Эта женщина промыла тебе мозги.

–Логично! Не забывай, что я родом из народа полурабов. По закону индейцы Перу свободны, но на деле испанцы делают с нами всё, что хотят. Они отправляют нас работать в шахты, используют как дешевую рабочую силу или похищают, чтобы мы трудились на их кораблях за жалкие гроши. Почему тебя удивляет, что когда появляется кто-то – мужчина или женщина – утверждающий, что белые, черные и перуанцы имеют равные права, меня привлекают эти идеи?

–Мир состоит не из идей.

–Но однажды будет.

Солнце уже поднялось над самыми высокими вершинами, и вскоре они продолжили свой путь на восток, туда, где находились равнины, которыми Урко Уанкай прибыл от берегов реки. К середине утра они начали покидать последние отроги гор, которые были отличным убежищем, но не давали никаких шансов на развитие.

К вечеру перед ними предстала бескрайняя саванна, усыпанная рощами и пересеченная извилистым ручьем. Леон Боканегра внимательно изучил её, чтобы в конце концов указать на группу деревьев, едва видимых на горизонте.

–Сегодня ночью мы должны дойти туда, – сказал он.

–Я очень устал.

–Я тоже, но нам надо это сделать. Я не хочу стареть в Африке.

Когда наступила ночь, они двинулись в путь в быстром темпе, с этим монотонным, но неумолимым шагом, который испанец задавал своим ночным переходам. Этот ритм нарушался только тогда, когда он внезапно останавливался, чтобы прислушаться к звукам саванны или определить точное местоположение своих невидимых врагов.

Однако он не давал мышцам застывать, зная, что именно в такие моменты появляется усталость. Чоло следовал за ним, словно автомат, с готовностью признавая лидерство того, кто, казалось, знал всё об этом враждебном мире.

Они добрались до рощицы, когда на востоке уже показалась заря, и рухнули в самую густую часть леса, закрыли глаза и заснули так глубоко, что даже гром не смог бы их разбудить.

Но им ничего не угрожало.

Попугаи и обезьяны, которые обитали в роще, казалось, вовсе не были обеспокоены присутствием чужаков.

Когда они проснулись, то ели молча, и вдруг Леон Боканегра уставился на землю и рассмеялся до слез.

Другой посмотрел на него с недоумением.

–Что случилось? – спросил он. Его спутник просто указал на точку у него за спиной.

–Посмотри на это! – сказал он. – Разве это не абсурд?

–На что именно?

–На следы. Судя по ним, мы пересекаем Африку, но ты идешь в одну сторону, а я в другую. Тот, кто их найдет, будет в недоумении. Это всё равно что я бегу на восток, а ты – на запад, всегда параллельно.

–Ну и правда! – признал озадаченный перуанец. – И что теперь делать?

–Сделать тебе сандалии, как у меня, если мы не хотим, чтобы нас поймали. Они дикари, но не глупцы.

Они тут же взялись за дело, хотя было понятно, что закончить столь сложную работу в тот же день не удастся. Они продолжили разговор, который, казалось, не давал покоя испанцу.

–Сколько рабов вам удалось освободить?

–Много. Десятки, сотни… Возможно, тысячи! Но самое лучшее было в том, что в течение нескольких месяцев нам удалось прервать работорговлю по всему Гвинейскому заливу и уничтожить проклятого Короля Нигера, самого крупного работорговца всех времен.

–Кажется, я что-то о нем слышал.

–Донья Селесте застрелила его.

–Не могу поверить!

–А ты поверь, потому что так и было. Мы дошли до самого его логова, уничтожили его армию и захватили его крепость, чтобы основать свободную страну в сердце Африки.

Леон Боканегра, который был искренне убежден, что в этом мире мало что может его удивить, несколько мгновений стоял с открытым ртом и выражением полной глупости на лице, глядя на перуанца, словно во сне.

–Основать свободную страну в сердце Африки? – наконец повторил он. – Зачем?

–Чтобы все рабы континента могли найти в ней убежище.

–Какая безумная идея!

–Ты так думаешь?

–Самая абсурдная, что я когда-либо слышал.

–Сначала я тоже так думал, но донья Селесте считает…

– Забудь про донью Селесту… – перебил его друг. – Ты говоришь только ее словами. Донья Селеста то, донья Селеста это! Никто в здравом уме не станет противостоять фенекам, местным царькам и арабским торговцам на их территории. Слишком много врагов, и они слишком сильны.

– Мы тоже сильны.

– Я уже видел тебя с петлей на шее. – Испанец сделал долгую паузу, а затем широким жестом указал на саванну, простирающуюся за рощицей. – Африка огромна, – добавил он. – И это говорит человек, который изрядно ее исходил. Слишком велика, а ее главный бизнес основан на работорговле. Даже если бы армии Испании, Франции и Англии объединились и решили покончить с этим, что вряд ли когда-либо произойдет, они все равно бы не смогли остановить этот трафик. Что может сделать горстка мечтателей против этого?

– Мечтать, – последовал спокойный ответ. – Но мечтать можно, если одновременно делаешь все, что в твоих силах, чтобы эта мечта стала реальностью.

– Мечтать… Черт возьми! Хорошо знает Бог, что много лет я мечтал сбежать с этой «проклятой солончаки», и вот я здесь, затаившийся среди кустов и вырезающий абсурдные сандалии в компании сумасшедшего. – Он усмехнулся, словно насмехаясь над собой. – Не могу утверждать, что я сильно продвинулся, но очевидно, что часть этой мечты все же стала реальностью.

– Также часть мечты доньи Селесты стала реальностью, – заметил другой. – Хотя я не могу сказать, насколько это надолго.

– Ты думаешь, она все еще там, на берегах Нигера?

– Думаю, да. – В таком случае лучше нам отправляться в путь. Боюсь, она не сможет ждать вечно.

XII

—Мне это не нравится.

–Что именно тебе не нравится?

–Местность, – уточнил Леон Боканегра, указывая на бескрайние просторы саванны, раскинувшейся перед ними. – Слишком плоская. И трава слишком высокая и слишком сухая. – Он покачал головой с выражением глубокой тревоги. – Слишком много «слишком». Невозможно предсказать, какие опасности скрываются в этой траве, когда бежишь через неё ночью.

–Тогда не будем бежать!

–А что будем делать на рассвете? Ляжем посреди поля?

–Нас никто не увидит.

–Зато нас почувствуют. Проведя целый день на солнце, наш запах разнесётся ветром на многие мили. Мне это не нравится! – повторил он. – Боже, как же мне это не нравится!

–И что же мы будем делать?

–Молиться, чтобы здесь поблизости не оказалось семьи львов.

Когда наступила ночь, они отправились в путь, словно бросались в море, берегов которого не видно. На этот раз они не бежали, а двигались быстрым шагом, останавливаясь чаще, чем обычно, чтобы прислушаться к глубокому молчанию саванны, которое в темноте казалось мёртвым.

Рассвет застал их, как они и опасались, посреди пустоты.

Как потерпевшие кораблекрушение на твёрдой земле, они просто легли, чтобы как могли выдержать неумолимый жар солнца, которое палило безжизненную равнину в самом сердце глубокой Африки, недалеко от экватора.

Они потели, как реки.

Они пахли аппетитной добычей.

Нежный ветерок пролетал над их головами, уносил их запах и разносил его, словно семена по полю.

Вдалеке раздался рёв.

Призыв?

Время от времени они осмеливались приподнять голову, осматриваясь во все стороны, хотя знали, что пейзаж не изменился, и человеческому глазу было невозможно заметить хищника на этом неподвижном просторе.

Ни одного слона, ни буйвола, ни жирафа, ни какого-либо животного выше полутора метров в пределах видимости.

Ни одного холма, ни возвышенности, ни одинокой скалы, и уж тем более не было ни одного старого акации посреди этого золотистого моря.

Голубое небо, лёгкий ветерок и их запах, который распространялся, как невидимое масляное пятно.

Ещё один рёв.

Боже!

И, словно эхо, с противоположной стороны раздался более глубокий.

Боже!

Затем тишина.

Тишина, пугающая больше, чем рёв, потому что, когда хищники готовятся к прыжку, они даже не рычат.

Они зарядили оружие: три длинных мушкета, практически бесполезных в таких обстоятельствах, и два тяжёлых и медленных кремнёвых пистолета, хотя вскоре пришли к выводу, что в случае нападения целой семьи львов шансы выжить были практически нулевыми.

День близился к концу, и с ним почти уверенность в ужасной смерти, поэтому, наконец, Леон Боканегра решился применить последний способ.

–Беги против ветра, – предупредил он перуанца. – Как только я скажу, становись за мной и беги, как можешь быстрее.

Затем он собрал горсть сухой травы и поджёг её выстрелом.

Когда она начала гореть, он поджёг равнину и побежал против ветра.

Пламя взвилось к небу за считанные минуты, образуя высокую стену, которая двигалась на юго-восток. Почти сразу все обитатели саванны, включая хищников, начали панически разбегаться.

Через несколько минут, убегая от жары, Леон Боканегра дал знак Урко Уанкаю остановиться, а затем повернулся и внимательно наблюдал за продвижением пожара.

–Теперь начинается самое худшее! – воскликнул он. – Нам нужно пересечь зону, которая уже выгорела.

–Ты издеваешься?

–Не издеваюсь. Если мы не сделаем этого сейчас, огонь, набрав силу, заставит нас отступить почти к озеру Чад. Вперёд!

Они бросились вперёд, по пути натыкаясь на бесчисленное количество змей, бегущих в противоположном направлении. Они кинулись к огню, крича и прыгая, и, наконец, рухнули на обугленную и дымящуюся землю.

Почти полчаса они только кашляли, находясь на островке, окружённом огнём, но этот островок становился всё больше, а воздух всё более пригодным для дыхания.

Тем не менее, перуанец долгое время не мог поднять голову и только шепнул:

–Всегда так бывает?

–Всегда по-разному, – грубо ответил Леон Боканегра. – Главное – прожить ещё одну минуту.

–Это всё, что тебе важно? Выжить любой ценой?

–Этому меня научил тот, кто более тридцати лет выживал изо всех сил, – уверенно ответил Леон Боканегра. – Когда судьба столь враждебна, лучшее, что мы можем сделать, – это продолжать дышать в ожидании лучших времён.

–И ты думаешь, они наступят?

–Наступят!

–Почему ты так уверен?

–Потому что хуже уже некуда. Это главное преимущество того, кто достиг дна: всё, что происходит дальше, – это прогресс. Земля обожжена, солнце плавит наш мозг, но сейчас мне это не кажется безнадёжным, особенно если вспомнить, что я пережил на соляных приисках.

Где-то вдали огонь продолжал отпугивать обитателей саванны, ведь, как это часто бывает, спасение одних становилось гибелью других. Но было очевидно, что при переходе пешком через враждебный континент не могло быть места для сострадания к проигравшим.

Выжить или умереть – это оставались единственные пути. И Леон Боканегра полностью осознавал это.

В конце концов, на африканской равнине было слишком много зверей и слишком мало моряков, так что этот обмен казался отчасти справедливым.

Тысячи птенцов сгорели в огне, тысячи зайчат, лис и кроликов задохнулись в дыму в глубине своих нор. Но снова и снова их жизни ничего не значили по сравнению с жизнью одного человека, ведь так было с тех пор, как первый человек поднялся на ноги тысячи лет назад на этом самом континенте.

Зверь всегда убьёт другого зверя, чтобы выжить, но только человек способен уничтожить миллионы зверей, чтобы сохранить свою жизнь.

И вот, возможно, господство человека над остальными существами планеты зародилось в тот самый день, когда он перестал бояться огня и пришел к выводу, что это стихия, которую можно сделать своим союзником.

Каменное копье или топор на самом деле не были слишком мощным оружием в схватке с саблезубым тигром или голодной стаей леопардов. Но огонь и древний ужас, который он внушал даже самым могущественным хищникам, были более чем достаточны, чтобы обратить их в бегство, не рискуя своей жизнью.

Дым, лишь запах дыма на саванне или в африканском лесу мгновенно вызывал безумную панику, охватывающую всех – от безобидной газели до агрессивной львицы. Этот страх был настолько парализующим, что даже самые хитрые и осторожные существа превращались в автоматы, вкладывающие все свои надежды на спасение в отчаянный бег.

Однажды, тысячи лет назад, человек научился избегать огня, покоряя его и превращая в раба, с которым он мог противостоять врагам, казавшимся намного более грозными. С этого момента человек стал царем творения.

Прошли века, бесчисленные века! Но в момент опасности примитивная сила пробуждалась из глубин человеческой сущности, и старый союзник вновь играл свою роль, заставляя врага отступать.

Сейчас двое мужчин без спешки уходили, оставляя следы на остывающих углях своего дела, в то время как беспощадный огонь продолжал своё движение вперед.

На следующее утро горизонтов всё ещё не существовало, и уж тем более густых лесов. Они вновь чувствовали себя обнаженными посреди равнины, в руках неопределённых врагов, которые, возможно, наблюдали за ними издалека.

– Это мне нравится ещё меньше, – с горечью сказал Леон Боканегра. – Нет ничего хуже, чем двигаться по открытому пространству, подставляясь под любой взгляд. – Он огляделся и заметил небольшой ров. – Лучше спрячемся там и дождёмся ночи.

– Опять под палящим солнцем? – ужаснулся Урко Уанкай.

– Солнечный удар проходит за три дня, – равнодушно ответил тот. – А рабство длится всю жизнь.

С трудом забравшись в узкое углубление, они по очереди дремали, пока один из них стоял на страже. Ближе к полудню чоло слегка тронул за руку своего спутника и хрипло пробормотал:

– Дикари!

И это действительно были дикари, почти два десятка. Казалось, что они появились из далёкого дыма, всё ещё видимого на горизонте, и двигались в утомительном, но устойчивом ритме на северо-запад.

– Если они продолжат идти этим курсом, то наткнутся на наши следы, – пробормотал испанец, словно опасался, что те могут его услышать, несмотря на значительное расстояние.

– Может быть, они пройдут, не заметив их. – Вряд ли.

Они напряжённо наблюдали, и постепенно стало понятно, что дикари были практически обнажены и несли длинные копья и овальные щиты, раскрашенные в разные цвета.

Через пятнадцать минут стало видно, что их тела, особенно лица, тоже были разрисованы.

– Они идут на войну, – отметил Леон Боканегра.

– Это хорошо или плохо для нас?

– Зависит от обстоятельств, – уклончиво ответил он. – Если они преследуют определённого врага, нас оставят в покое. Но если они ищут рабов, они нападут на нас.

– Я больше не буду рабом. Лучше застрелюсь.

– Береги пули для них.

Дикари наконец дошли до места, где можно было разглядеть следы. Как они и опасались, те тут же остановились, с явным замешательством рассматривая отпечатки.

Очевидно, что два человека прошли здесь в тот же день, но по следам было невозможно понять, направлялись ли они на запад или на восток.

Разделившись на два отряда, одна группа пошла по следам на восток, другая – на запад.

– Отлично, – с иронией заметил перуанец. – Надеюсь, сработает принцип "разделяй и властвуй".

– Их всё равно девять. Как у тебя с меткостью?

– С тридцатифунтовыми пушками справлюсь, но с этими игрушками слона на десяти шагах не попаду. Лучше ты стреляй, а я буду перезаряжать.

– Ладно, – согласился Леон Боканегра. – Но стрелять я начну только тогда, когда другая группа уйдёт достаточно далеко, чтобы не услышать выстрел. В противном случае они тут же вернутся, и тогда нам точно конец. – Он поднял палец к губам, затем вытянул руку с указательным пальцем вверх. – Ветер с севера. Надеюсь, это нам поможет.

Они ждали.

Урко Уанкай обильно потел, его волосы и лицо были мокры, будто он оказался не под палящим солнцем, а под тропическим ливнем. Напротив, его спутник сохранял невозмутимое спокойствие, зная, что должен передать эту уверенность товарищу, который вот-вот мог сорваться и убежать, как напуганный заяц.

Бежать у них было очень мало шансов на спасение.

Урко, нервничая, протянул руку и взял грязное, в пятнах крови белое покрывало, принадлежавшее одному из фенеков, которое они использовали для упаковки оружия. Он вытер пот с лица.

Леон Боканегра посмотрел на него.

– Надень его! – сказал он.

– Что ты сказал? – удивлённо переспросил Урко.

– Надень его! – настойчиво повторил Леон. – И как только я выстрелю, встань, чтобы тебя хорошо увидели.

– Зачем?

– Возможно, они примут тебя за фенека, – просто объяснил Леон. – В этих краях фенеков боятся.

– А если они их ненавидят?

– Ненависть никогда не исключает страха, – ответил Леон. – И если нас всё равно собираются убить, какая разница, ненавидят они нас или нет.

Перуанец лег на землю, стараясь надеть хайке через голову так, чтобы не обнажить ни сантиметра своего тела. Когда наконец послышался отчетливый звук босых шагов, Леон Боканегра с величайшей осторожностью поднял ствол своего оружия, прицелился в широкую грудь первого из приближающихся воинов и точным выстрелом свалил его на землю.

Группа резко остановилась, сгрудившись вокруг умирающего, и этим моментом воспользовался испанец, чтобы сменить оружие, в то время как его товарищ по несчастьям вскочил на ноги, громко крича.

Растерянная толпа обернулась, и еще один из них получил смертельный удар. Увидев кричащего человека, обернутого в окровавленный хайке, туземцы бросились бежать, как будто за ними гнался сам дьявол.

Примерно в миле от этого места они остановились, оглянулись и стали искать своих новых врагов.

Однако ничего не увидели, так как те вновь укрылись в канаве. Нетрудно было догадаться, что туземцы теперь ломали голову над тем, кто или что на них напало.

Тем временем Леон Боканегра больше сосредоточился на том, чтобы следить за горизонтом, пытаясь определить, не возвращаются ли те, кто ушел на восток.

К счастью, легкий ветер дул в их сторону.

Минуты тянулись.

Долгие минуты.

В это время могло показаться, что время действительно остановилось в этом отдаленном уголке вселенной, где земля обгорела и снова раскалилась под безжалостным солнцем, а раскрашенные воины сомневались, мстить за своих убитых или навсегда уйти прочь.

– Что они делают? – наконец спросил перуанец.

– Ничего.

– И сколько это будет продолжаться?

– Понятия не имею, – честно ответил испанец. – Если они никогда не сталкивались с огнестрельным оружием, скорее всего, они в конце концов уйдут. Если знают, что это такое, могут напасть.

Они выглянули из-за камней и увидели, что озадаченная толпа дикарей села и тихо переговаривалась, очевидно, находясь в состоянии возбуждения и неопределенности.

Смерть их предводителя, по-видимому, привела к тому, что они не могли договориться, кто станет их новым вождем и что им делать дальше.

Время ожидания.

Леон Боканегра был человеком, привыкшим к долгому ожиданию.

Урко Уанкай становился все более нервным с каждой минутой.

Наконец произошло то, чего они больше всего боялись: группа, ушедшая на восток, возвращалась.

Видимо, их опыт в выслеживании привел к выводу, что они отходят все дальше от своей цели, так что обман сработал лишь на короткое время.

– У нас проблемы, – признал испанец. – Теперь их будет слишком много…

Не услышав ответа, он занялся изучением солнца, пытаясь вычислить, сколько времени осталось до его заката.

Как бы быстро ни бежала группа, прибывшие не соединятся со своими товарищами до первых сумерек. Поэтому, если они решат атаковать, это произойдет только после наступления ночи.

– Нам нужно уйти до восхода луны, – пробормотал он сам себе. – Если нас увидят, нам конец.

– Думаешь, они каннибалы? – только это спросил его напарник.

– Какая разница? – ответил испанец. – После смерти мне все равно, кто меня съест: гиена, лев или дикарь. Если мы сможем уйти в темноте, они не найдут наши следы до утра, а это даст нам большое преимущество.

Солнце коснулось горизонта.

Бегущие казались усталыми.

Это, по крайней мере, давало надежду.

Леон Боканегра внимательно осмотрел местность и, наконец, указал на юго-запад.

– Пойдем туда, – сказал он. – А теперь найди камень.

– Камень? – удивился его товарищ. – Какой камень?

– Не очень большой и довольно плоский.

Пока перуанец ползал по канаве в поисках нужного камня, Леон Боканегра выкопал ямку, чтобы установить приклад одной из мушкетов так, чтобы он был надежно закреплен и направлен прямо в небо.

Затем он привязал кусок веревки к спусковому крючку, а когда его напарник вернулся с камнем, прикрепил другой конец веревки к камню.

– Что ты делаешь? – спросил Урко Уанкай.

– Отвлекаю их, – ответил испанец. – Как только наступит ночь, мы поползем в ту сторону, но нам нужно, чтобы они думали, что мы все еще здесь. Если поставить камень в равновесие на конце ствола, ветер со временем его уронит, веревка дернет за спусковой крючок, и оружие выстрелит. Это задержит их на какое-то время, и, надеюсь, к тому времени мы будем далеко.

– Ты хитрый парень, – признал другой. – Думаешь, сработает?

– Может, и да, а может, и нет, – признался его напарник. – Но ясно одно: попытаться стоит.

Наступала тьма.

Уже почти ничего нельзя было разглядеть на расстоянии тридцати метров.

Они собрали оружие, оставив белые одежды, которые могли выдать их присутствие, и связались друг с другом веревкой длиной около трех метров, чтобы не потеряться в темноте.

Когда они уже не могли видеть друг друга, испанец осторожно положил камень на мушкет, взвел курок и начал ползти по канаве на юго-запад.

Другой последовал за ним. Они так и двигались, прижимаясь к земле, тени среди теней, около трехсот метров, пока, наконец, не покинули канаву и не вышли на открытое пространство.

Темнота была абсолютной, и, если бы они не держались вместе, скорее всего, потерялись бы. Но они продолжали идти, еще медленнее, не рискуя поднять головы, осознавая, что это была их единственная надежда выйти живыми из столь трудного положения.

Внезапно взрыв оглушил равнину, на мгновение осветив ее позади них.

Ветер снова пришел им на помощь, став их союзником. Он опрокинул камень, который привел в действие курок, выстрелив из оружия. Это могло заставить дикарей предположить, что их враги по-прежнему находятся на том же месте.

Однако они уже были достаточно далеко, чтобы рискнуть выпрямиться и теперь начать двигаться быстрым и таким же бесшумным шагом, все время на юго-запад.

Связанные веревкой, они не нуждались даже в шепоте, продвигаясь плечом к плечу, пока постепенно не начали ритмичный бег, который унес их на всю ночь подальше от преследователей.

«Превосходный моряк, Леон Боканегра умел ориентироваться по звездам, даже если это были звезды, совершенно не похожие на те, что обычно вели его пути на борту его корабля. Они держали курс на юго-юго-запад почти десять часов ритмичного бега, не обращая внимания ни на что, кроме того, чтобы удалиться как можно дальше от туземцев, которые, возможно, намеревались превратить их в аппетитные отбивные.

Десять минут отдыха время от времени, пока, наконец, не появилась молочная утренняя заря, и они не нашли укрытие среди группы сикомор на вершине холма.

Они спали по очереди до самого вечера, после чего сели рядом, чтобы наблюдать за равниной, раскинувшейся за их спинами.

– Как думаешь, они нас преследуют?

– Скоро узнаем. Но если они не появятся до наступления ночи, нам не о чем будет беспокоиться.

– Появятся другие.

– Вероятно, – признал испанец. – Но лучше не думать об этом, пока это не случится. – Он с любовью похлопал по рукояти пистолета, лежащего рядом. – Это всегда будет нашей последней надеждой, но я надеюсь, что нам не придется к ней прибегнуть.

– Ты бы смог покончить с собой?

– Конечно.

– Но это грех. Смертный грех.

– Хуже всего то, что кто-то, кем бы он ни был, допускает, чтобы мы страдали так, как страдаем сейчас. Или как я страдал на той солончаках. Тот, кто допускает такое, не имеет права ожидать, что его законы будут соблюдаться.

– Это похоже на богохульство.

– Богохульство – это всегда последний рубеж. Я устал убегать и прятаться, жить хуже самой жалкой из тварей, терпеть жару, голод и жажду. И, прежде всего, знать, что нахожусь за тысячи миль от своего мира и не знаю, смогу ли когда-нибудь вернуться. – Он повернулся и посмотрел прямо на своего спутника. – И ради чего? Какой грех я совершил, чтобы платить такую цену? Единственная моя ошибка – позволить себе застать врасплох слишком сильной бурей.

– И все же самоубийство – это значит обречь себя на вечный огонь, – настаивал перуанец. – Когда отец доньи Селесты покончил с собой, хоть и в героическом акте, который спас нас всех, я видел, как она страдала больше от осознания того, что он обречен, чем от самой потери. В конце концов, он был уже стариком.

– Донья Селеста! – с откровенным презрением повторил другой. – Ты одержим этой пацанкой.

– Возможно… – признал Урко Уанкай. – Может быть, я научился видеть все через ее глаза, но могу гарантировать, что она вовсе не пацанка.

– Ах, нет? – удивился Леон Боканегра. – Как бы ты назвал женщину, которая командует экипажем, где, кажется, полно бывших заключенных и кое-каких пиратов?

– Как угодно, но только не пацанкой. Это нежная, ласковая и понимающая девушка. Жена, невеста или сестра, о которой мы все могли бы только мечтать.

– Девушка? – удивленно переспросил его собеседник. – Хочешь сказать, она молода?

– Очень. Ей около двадцати лет.

– Не может быть! Я думал, что это какая-то усатая сорокалетняя женщина.

– Вовсе нет, – последовал ответ. – Она молода. И очень красива.

– Черт побери! Ну, ей, наверное, весело с целым экипажем в ее распоряжении. Вот тебе и донья Селеста!

– Следи за языком! – внезапно резко ответил перуанец, с тоном, который он еще не использовал. – Я знаю, что многим тебе обязан, но не позволю тебе оскорблять донью Селесту. Она – чудесное создание, и я готов поручиться, что она девственница.

Эти слова, казалось, потрясли испанца, который несколько мгновений не мог ничего сказать, как будто то, что он услышал, было для него совершенно неприемлемо.

Наконец, он покачал головой, словно пытаясь избавиться от абсурдной мысли.

– Хочешь сказать, что она единственная женщина на борту галеона, молода и красива, и при этом ни с кем не спит?

– Именно так!

– Извини, но я не могу тебе поверить.

– Мне плевать, веришь ты мне или нет, – резко ответил его собеседник. – И лучше прекратим эту тему, потому что в нашей нынешней ситуации было бы глупо ссориться.

– Так много она для тебя значит?

– Больше, чем кто-либо другой в этом мире. Я бы отдал за нее свою жизнь, так же как, думаю, отдал бы ее и большинство членов ее экипажа.

Леон Боканегра не ответил, погружаясь в странное молчание, словно пытался осмыслить услышанное, что, без сомнения, выходило за рамки его понимания.

Однако у него не было достаточно времени, чтобы прийти хотя бы к какому-то обоснованному выводу, так как внезапно его взгляд остановился на точке на горизонте.

– Они там! – прошептал он.

Перуанец проследил за его взглядом и вскоре кивнул.

–Это они, без сомнения. Что будем делать?

Леон Боканегра поднял взгляд и прикинул, сколько времени осталось до заката.

–Пусть устанут! – заметил он спустя мгновение. – Я не хочу рисковать и выходить на открытую местность при дневном свете.

Ожидание было странным.

Двое мужчин неподвижно сидели, наблюдая, как отряд свирепых, до зубов вооружённых воинов медленно продвигался к ним с очевидным намерением уничтожить. В то же время они также следили, как солнце мягко опускается за линию горизонта.

То, что изначально было лишь крошечными точками на горизонте, с каждым мгновением становилось всё крупнее, оживало и превращалось в реальную угрозу. Но Урко Уанкай сохранял спокойствие, видя уверенность испанского моряка, который позволял этим минутам пройти.

Когда воины стали различимы совершенно отчётливо, стало понятно: они действительно вымотаны.

Целый день преследования под безжалостным солнцем заставил их пот заливать рекой, а их дыхание, будь у наблюдателей возможность его услышать, казалось бы всё более неровным и тяжелым.

Это был отряд молодых и сильных мужчин, привыкших преследовать добычу через джунгли, горы и равнины. Но эта добыча оказалась слишком изворотливой и давно научилась беречь силы.

Солнце начинало заигрывать с горизонтом, и казалось, можно услышать, как отряд задыхался, когда Леон Боканегра лениво поднялся на ноги и коротко приказал:

–Теперь наша очередь! Пошли!

Они вновь начали свой выверенный марш, чтобы скрыться в тенях ночи, которая вскоре должна была охватить весь пейзаж. Увидев, как они скрываются в зарослях и удаляются, дикари испустили отчаянный рык бессилия, убеждённые, что вновь потерпели поражение.

По сути, это была игра. Опасная игра, ставка в которой – жизнь. Но в этой суровой и жестокой земле жизнь всех её обитателей всегда висела на волоске.

Равнина становилась всё более заросшей.

Высокая сухая трава и одинокие акации, выжженные солнцем, уступали место зелёной мягкой траве и группам высоких деревьев, громко возвещающих о близости джунглей.

Последние лучи солнца отражались от острых вершин гор, протянувшихся на восток. Из этих гор вырывались ручьи, прокладывая путь через огромную влажную и плодородную долину.

Пустыня осталась лишь воспоминанием.

Саванна сдавалась.

Тучи, прибывавшие с далёкого ещё залива Гвинеи, начинали завоёвывать небеса.

Пахло сырой землёй.

Ночь была ещё темнее без звёздного света.

Африка показывала своё новое лицо – лицо джунглей, и густые заросли, как и поваленные деревья, замедляли их бег.

Тем не менее они знали, что, несмотря на снижение скорости, опавшие листья и молодая трава частично скрывают их следы, что также усложнит задачу тех, кто на следующий день продолжит погоню, если воины не отступят.

После полуночи Леон Боканегра внезапно остановился и начал принюхиваться.

–Люди, – прошептал он.

–Откуда ты знаешь?

–Пахнет жареным мясом.

Ответа не последовало, так как органы чувств перуанца были не столь развиты, как у человека, который годами полагался на своё обоняние, зрение и слух.

Они двинулись с предельной осторожностью и вскоре заметили угасающий костёр, вокруг которого располагались полдюжины круглых глиняных хижин.

Залаяла собака.

Они обошли стороной, сделав большой крюк, и продолжили путь, двигаясь с осторожностью вдоль шумного ручья, который становился всё шире.

Рассвет был тусклым.

Свет проникал сквозь бесчисленные листья и воздушные корни, свисающие с высочайших деревьев.

Джунгли!

Господи Боже!

Тёмная журчащая река теперь прокладывала себе путь через густую, влажную и пышную тропическую чащу.

Это был иной мир.

Мир в чем-то прекрасный, а в чем-то угрожающий.

Новые пейзажи, новые звери, другие люди и совершенно иные опасности, с которыми им предстояло научиться справляться, ведь оба знали: отныне и до самого конца их пути – будь то море или палуба галеона – всё будет иначе.

–Что теперь будем делать? – спросил перуанец.

–Пока не знаю, – честно признался его спутник. – Но ясно одно: раз мы дошли до этого места, будем двигаться дальше.

XIII

—Расскажи мне о ней.

–О ком?

–Ну, о ком же еще? О донье Селесте. Расскажи что-нибудь.

–Какие именно вещи?

–Всякие! Кто она? Какая она? Как она стала владельцем галеона, который борется с работорговлей, вопреки мнению всего мира… Ну, рассказывай!

–Она молода, я тебе уже говорил, – спокойно ответил перуанец. – И очень красива. Не слишком высокая, но у нее потрясающие волосы, великолепная фигура, огромные выразительные глаза, и, главное, обворожительная улыбка – хотя улыбается она редко. Почти всегда она грустна.

–Почему?

–Видимо, жизнь у нее была тяжелая. Один из матросов, который, вероятно, раньше был пиратом под началом ее брата, хотя и старается это скрыть, рассказал мне часть ее истории. Кажется, их семья была очень бедной – ловцы жемчуга с острова Маргарита. Но мать ее была необыкновенной красавицей. Однажды туда приехал губернатор, соблазнил мать и увез ее вместе с маленькой Селесте в столицу, в свой дворец. Чтобы избавиться от лишних проблем, отца они посадили в подземелье.

–Вот же сволочь!

–Но еще большей сволочью была женщина, которая это приняла. Однако брат дони Селесте, Себастьян, который тогда был всего лишь мальчишкой, однажды ночью освободил отца из тюрьмы, и они уплыли на лодке в открытое море.

–Храбрый парень.

–Ты даже не представляешь, насколько. Через две недели, когда они уже были на грани смерти, их подобрал пиратский корабль "Жакаре". Капитана, известного как Жакаре Джек, покорила смелость и сообразительность мальчика. До такой степени, что много лет спустя, когда он решил уйти на покой в свою родную Шотландию, он завещал Себастьяну корабль и свое имя.

–Теперь все ясно! – признался испанец. – Я всегда думал, что Жакаре Джек – это старик. Значит, был еще один?

–Молодой Себастьян. Именно он вытащил сестру из губернаторского дворца, когда тот собирался заменить мать, которая превратилась в отвратительную толстую пьяницу, на дочь, начинавшую расцветать. – Урко Уанкай цокнул языком, выражая свое отвращение. – Судя по всему, эта старая ведьма готова была закрыть глаза на всё, лишь бы не лишиться своих привилегий.

–Как может существовать такая женщина?

–Так же, как существуют такие мужчины. Наличие груди никогда не гарантировало честности, а если женщина оказывается ведьмой, то она становится хуже любого колдуна. К счастью, Себастьян появился вовремя, забрал сестру и увез ее в Порт-Ройал. Там они жили до проклятого дня, когда землетрясение уничтожило всё. Себастьян погиб, а остальную историю я тебе уже рассказывал.

–Любопытно!

–Очень любопытно. Донья Селесте обожала своего отца и брата. Теперь, когда она потеряла обоих, у нее осталось мало причин для радости…

–Но она молода, красива и очень богата. Она могла бы получить всё, что пожелает. Почему бы ей не отправиться в Европу, жить спокойно и без забот?

–Это не в ее характере. Она борется за то, во что верит: освобождение чернокожих.

–Я всё равно считаю это величайшей глупостью! На сегодняшний день никто не сможет отменить работорговлю. В игре слишком много интересов…

–Я знаю, ты знаешь, она знает, и все мы знаем, но донья Селесте из тех, кто любит идти против течения…

Он собирался что-то добавить, но Леон Боканегра приложил руку к его губам, ясно давая понять, чтобы тот замолчал.

Они замерли, прислушиваясь. Вскоре стало очевидно, что осторожность была не напрасной. Несмотря на то, что они прятались в глубине леса, отчетливо слышался треск сухих листьев и ломание веток.

Кто-то приближался, и по шуму можно было понять, что это не один человек.

Они спрятались еще лучше и стали наблюдать сквозь листву.

Мучительные минуты тянулись.

Шум становился всё ближе, треск усиливался, и вскоре к нему присоединился странный, почти неописуемый звук, как будто огромный барабан вращался, сминал и сжимал всё внутри.

Они переглянулись, недоумевая, что бы это могло быть.

Вскоре кусты раздвинулись, и появилась странная волнистая форма, качавшаяся из стороны в сторону. За ней показались два белых, угрожающих бивня, а затем – огромная серая масса слона.

Изумление и, возможно, страх не позволили им пошевелиться.

Слон остановился, поднял хобот, сорвал несколько веток и отправил их в рот.

В тишине они поняли, что странный звук исходил из его желудка, который, казалось, крутился и сжимался, переваривая листья и плоды.

Животное, старый самец огромных размеров, двигалось с медлительной уверенностью того, кто чувствует себя хозяином леса. Оно даже не вздрогнуло, когда направило хобот в их сторону, обнюхивая воздух.

Без сомнения, слон почувствовал, что в кустах прячутся двое жалких человеческих существ. Но, возможно, его шестое чувство подсказало, что они слишком напуганы, чтобы представлять угрозу.

Они наблюдали за ним долгие минуты, пока высокомерный гигант пасся неподалеку, а затем с безразличной уверенностью ушел прочь.

Когда шум исчез, они с облегчением вздохнули.

–Ты когда-нибудь видел такое? – спросил перуанец.

–Так близко – никогда, – признался его собеседник. – И, честно говоря, это пугает.

–Что бы случилось, если бы он ел людей, а не листья?

–Тогда бы в Африке не осталось ни одного чернокожего. – Испанец покачал головой, подчеркивая свои слова. – Это самое красивое животное, которое я когда-либо видел, – пробормотал он. – Самое величественное, что можно себе представить… – Он медленно поднялся. – А теперь лучше идти дальше.

–Средь бела дня? – удивился Урко Уанкай.

–А что еще делать? – логично ответил тот. – Ночью мы и метра не пройдем в нужном направлении. С этого момента нам придется менять привычки.

Они двинулись в путь, с бесконечной осторожностью, всегда оставаясь возле русла реки, которое становилось всё шире. Шли молча, очень медленно, настороженно прислушиваясь к каждому звуку.

Это был лес, совсем не похожий на тот, что Леон Боканегра знал на южном берегу озера Чад, и даже на тот, что покрывал горы, где он столкнулся с фенеками и их рабами. Это была настоящая гвинейская джунгли – с постоянными дождями, удушающей жарой и густым паром, который к середине утра поднимался с земли, обвивался вокруг лиан и могучих деревьев, придавая пейзажу призрачный, а порой и пугающий вид.

Ступни утопали в чем-то вроде гнилостного болота, состоящего не столько из земли или грязи, сколько из многовековых разложившихся остатков. Настолько влажной была эта темная, зловонная почва, что ремешки сандалий вскоре размокли, и испанец был вынужден продолжать путь босиком.

Солнце, грустное, далекое и смутное, указывало, что река изменила направление на запад. Но, поскольку именно река должна была привести их к морю, они просто следовали ее течению, не задумываясь о прочих обстоятельствах.

Они обнаружили тропинки.

Маленькие тропинки, возможно, проложенные животными, а может быть, людьми. Однако из-за постоянных дождей следы быстро исчезали, и было невозможно определить, кому они принадлежали.

К вечеру их снова охватил аппетитный и густой запах жареного мяса, из-за чего они стали предельно осторожными. Вскоре они увидели пару маленьких чернокожих детей, купавшихся на противоположном берегу, а через несколько минут заметили крохотное поселение, наполовину скрытое за высокой оградой из толстых бревен.

Им даже не удалось разглядеть жителей.

Из нескольких хижин поднимался густой дым, но высота ограды не позволяла увидеть никого.

Вдруг запела женщина.

Ее голос был теплым, приятным и мелодичным. И хотя смысл песен был совершенно непонятен обоим, радость, с которой она пела, заставила их замереть, словно зачарованных разными оттенками звуков, которые поднимались и опускались, напоминая щебет миллионов птиц джунглей. Это было поистине необыкновенное горло, способное идеально имитировать трели большинства обитателей леса.

Женский голос, звучащий радостно в середине джунглей, где подстерегали бесчисленные опасности, произвел гораздо более сильное эмоциональное впечатление, чем внезапное появление кровожадного хищника. Этот голос переносил их в далекие миры, о которых они почти забыли.

Когда капитан Боканегра в последний раз слышал женщину, поющую с такой же радостью?

Этот голос был доказательством того, что даже в самом глухом уголке густого леса Африки, там, где царствуют леопарды, змеи и слоны, есть женщина, счастливая своим предназначением, и она не колеблется выражать это одним из самых прекрасных способов.

Они сели, прислонившись к стволу густой сейбы, и слушали.

Их старый враг – ностальгия – нагрянула стремительно, словно извиняясь за то, что отстала на несколько дней. Она вновь была здесь, готовая терзать их душу, ранить сердце и навалить на плечи тяжелую ношу воспоминаний.

Теперь их одиночество было общим, странным, но не менее болезненным.

Несмотря на то, что они сидели всего в нескольких сантиметрах друг от друга, никто из них не чувствовал себя в компании, поскольку их мысли блуждали далеко от сейбы.

Одна, вероятно, устремилась в Перу, а другая – на палубу корабля, от которого не осталось ничего.

Вечер сменялся ночью, которая лениво завладевала каждым листом, каждой лианой и каждым стволом, словно апокалиптическое чудовище, поглощающее мир и погружающее его во тьму своего гигантского желудка. Когда наконец темнота полностью их окутала, они закрыли глаза, позволяя усталости одержать верх, в то время как в их ушах все еще звучал этот магический голос, полный мелодий.

Почему они не ушли?

Возможно, мысль о том, чтобы спать поблизости от других людей – даже если это были каннибалы, – в какой-то степени успокаивала их.

Самым страшным, возможно, была не смерть, а осознание, что их существование сводилось к бесконечному скитанию в поисках выхода из величайшего лабиринта.

Лететь, как Икар, даже рискуя сгореть под солнцем, было единственной надеждой на спасение. И, лишенные крыльев, они позволяли своим мыслям улетать обратно в родной мир.

На рассвете их разбудил прекрасный голос, полон радости жизни, которая не знала расписаний. Оба почувствовали зависть: зависть к тому, что они не чернокожие, не уроженцы этого густого леса и не могут свободно пересечь ограду, чтобы познакомиться с обладательницей этого необыкновенного голоса.

Они продолжили путь, понурые, молчаливые и измотанные заранее от тяжести горечи, которая вдруг стала их неуютной спутницей.

К полудню они заметили, что к реке, по которой они плыли, присоединяется другая река, приходящая с юго-востока. Это почти удвоило ширину водоема. Чуть дальше, на противоположном берегу, они увидели еще одну группу хижин, защищенную такой же высокой оградой, но с особенностью: на песке стояли четыре длинные пироги из темного дерева.

– Вот что нам нужно, – сказал испанец. – Пирога, чтобы плыть ночью и прятаться днем.

Они уселись ждать наступления темноты, пока не убедились, что местные жители уснули. Затем они вошли в воду и позволили течению вынести их к берегу в нескольких метрах от лодок.

Долго оставались неподвижными, прислушиваясь. Наконец они захватили первую пирогу и растворились в тенях ночи, не сказав ни слова.

Простой факт плавания, ощущение шума воды, скользящей вдоль бортов, и легкое покачивание, переносившее их в стародавние времена, в какой-то мере возвращали им утраченный дух. В конце концов, они оба были моряками, и именно на борту судна, пусть даже такого хрупкого, как это, они чувствовали себя по-настоящему комфортно.

Из центра русла, вдали от высоких и густых деревьев, звезды часто были видны, и по ним Леон Боканегра понимал, что они действительно движутся в желаемом направлении – на юго-запад, к вожделенному Гвинейскому заливу.

– Это, должно быть, приток Нигера, – заметил он на следующее утро, когда они укрылись рядом с пирогой в самой гуще леса.

– Есть река, Бенуэ, как её называют местные жители. Она впадает в Нигер примерно в двух днях пути от места, где стоит корабль, – ответил перуанец. – Если повезет, возможно, это она.

– Было бы странно, если бы удача вдруг решила навестить меня, – уточнил его спутник. – Но также верно, что она не может избегать меня бесконечно. Если это не Бенуэ, то стоит надеяться, что хотя бы один из её притоков.

С этой мечтой они засыпали.

С этой надеждой просыпались.

С этим желанием возобновили свой путь вниз по течению.

Они скользили, лежа на дне лодки, показывая наружу лишь руки и головы, чтобы в темноте их приняли за один из многих стволов деревьев, унесенных течением.

Вскоре начался ливень.

Потоки воды обрушивались с облаков, настолько низких, что казалось, будто они касаются верхушек самых высоких деревьев. Они должны были благодарить судьбу: если бы столь массивная масса воды обрушилась с большей высоты, они могли бы погибнуть под её тяжестью.

Дожди в Бенуэ – если это действительно была она – никогда не были обычными.

Этим дождям не хватало лишь Ноевого ковчега, чтобы войти в историю великих катастроф. Однако природа спроектировала дренаж региона с такой абсолютной точностью, что вода сразу стекала с листьев деревьев, скользила по гниющему подлеску и попадала в русло реки, которая на глазах становилась шире и полноводнее.

Солнце не пробивалось сквозь тучи три или четыре дня.

Звезды не показывались на протяжении всей ночи.

Звук течения заглушался лишь раскатами грома и треском молний. Ослепительные вспышки рисовали причудливые узоры на темных облаках. Радуга давно покинула эти места, уступив владение серым оттенкам.

Мох и плесень медленно захватывали кору деревьев.

На рассвете они дрожали от холода, а к вечеру чувствовали себя запертыми в гигантской сауне. Во время долгих часов бодрствования, спрятавшись в ветвях всего в десяти метрах от берега, они шепотом говорили о донье Селесте Эредиа, её корабле, её истории или далёком мире, который покинули так давно.

Избыточная влажность ослабляла их, погружая в апатию.

Они были изнурены.

Так утомлены.

Ночи напряжения, дни ожидания. А опасность подстерегала за каждым поворотом реки.

Но, наконец, одной славной ночью, обогнув справа огромный остров с густой растительностью, они вышли на широкое течение, спокойно и мощно текущего с севера.

Нигер!

Да будет благословен Господь!

Нигер!

Слезы наполнили глаза перуанца. Потребовалось время, чтобы справиться с комом в горле.

– Мы сделали это, – прошептал он, наконец. – Мы сделали это, брат! Я узнаю эти воды и эти берега. Здесь начинается страна свободных.

Леон Боканегра не ответил, слишком потрясённый осознанием того, что они вступили в величественное русло реки, которую Сиксто Молинеро описывал ему годы назад как единственный возможный путь к спасению.

Перед рассветом они снова спрятались в зарослях, но не смогли сомкнуть глаз, прислушиваясь к каждому звуку и наблюдая за движением вокруг.

После полудня показалась фелюга с большой треугольной парусиной и разноцветными флагами. Она двигалась медленно, преодолевая течение маневрами. Сердца беглецов замерли в ожидании.

Урко Уанкай прыгнул в воду и побежал к берегу.

– Христиане! – кричал он. – Это христиане!

Христиане действительно были на борту. Это оказались члены экипажа La Dama de Plata, патрулировавшие северную границу. Узнать в Урко своего давнего товарища им удалось не сразу.

– Неужели дикарям не понравилось мясо андинского чоло? – пошутил худощавый командир.

Он обнял перуанца и, обернувшись, заметил Леона Боканегру, выходящего из зарослей.

– А этот кто? – спросил он.

– Это долгая история, – ответил Урко. – Долгая и почти невероятная.

XIV

—Это ужасная история, – признала Селеста Эредия. – Ужасная даже для тех из нас, кто привык слышать ужасные истории. Но из неё я заключаю, что вы, должно быть, первый европеец, пересекший Африку с севера на юг.

– Насколько мне удалось узнать, я не прошёл даже четверти пути, – спокойно возразил Леон Боканегра. – К востоку от озера Чад простирается ещё одна пустыня, а на юг тянутся джунгли вплоть до мыса Доброй Надежды. Это действительно огромный континент, полный контрастов, которые меня самого поражают.

Они собрались под навесом на корме. Селесту Эредию окружали её доверенные люди: испанский капитан Санчо Менданья, всегда внешне холодный и отстранённый Гаспар Ройтер, крошечный венецианец Арриго Буэнарриво и старый оборванный падре Барбас. Было очевидно, что никто из них не скрывал восхищения перед масштабом подвигов этого худощавого, жилистого человека с горящими глазами и густыми волосами, который с невозмутимым спокойствием описывал свои бесконечные страдания в самом сердце континента, словно рассказывая о пасторальных прогулках за один бурный уикенд на природе.

– Никогда не слышал о белых рабах, – наконец произнёс впечатлённый Санчо Менданья. – Но из того, что вы рассказали, становится ясно: их судьба в тысячу раз хуже, чем у всех тех чёрных, что находятся в плену в Америке.

– В этом можете не сомневаться, – с убеждением подтвердил прибывший. – Ничто из того, что могут терпеть эти несчастные на плантациях сахарного тростника в Карибском бассейне, не сравнится с работой в соляных копях Чада.

– Невероятно! Просто невероятно! – вступил обычно флегматичный Гаспар Ройтер. – Заставлять людей добывать соль до смерти. Вы уверены, что вся ваша команда погибла?

– Практически уверен, – уточнил испанский капитан. – Никто не может выжить в таких экстремальных условиях долго.

– Сколько вы там пробыли?

– Трудно сказать, ведь дни казались одинаковыми в месте, где едва различимы смены сезонов. Возможно, два года, а может, три… кто знает!

– Вы проявили невероятную храбрость.

– Чтобы сохранить жизнь, важна не храбрость, а желание жить, – уверенно заключил Леон Боканегра. – Зачастую именно страх сильнее всего помогает двигаться вперёд…

– Хорошо, – вмешалась Селеста Эредия, завершая разговор. – Очевидно, вы устали, и лучшее, что мы можем сейчас сделать, – это позволить вам отдохнуть в покое и тишине. У нас будет достаточно времени углубиться в детали.

Леон Боканегра спал два дня и две ночи.

Два дня и две ночи он время от времени просыпался, словно чувствуя опасность, но тут же успокаивался, слыша лёгкий скрип корабельного корпуса и вдыхая любимый запах смолы, возвращающий его в далёкие, но незабвенные времена.

Отдых в темноте каюты огромного галеона был почти равносилен возвращению в утробу матери – к безопасности, в которой он всегда жил, в мир, из которого никогда не хотел убегать и в котором чувствовал себя так уютно.

Ему не хватало лишь колыбельной волн и запаха моря, которое пока было слишком далеко, но он верил, что скоро это бескрайнее море, столь желанное, снова откроется перед ним во всей своей величественной красоте.

Закрыв глаза, он вновь представлял спокойное лицо женщины, о которой столько слышал за последние недели и чьё реальное присутствие его нисколько не разочаровало.

Она была точно такой, как описывал её перуанец: нежной, спокойной, мягкой и почти нереальной, но одновременно решительной, красивой и умной.

С этим образом он засыпал.

И с этим образом просыпался.

Но когда он, наконец, полностью вернулся к реальности, его сбила с толку абсурдная и почти непостижимая сложность этой самой реальности.

То, что Урко Уанкай рассказал ему об освобождении рабов во время долгого путешествия обратно, оказалось правдой: там, на берегах великой реки, вокруг бывшей цитадели исчезнувшего короля Нигера возникла настоящая страна свободных людей. Но свобода, тогда, как и сейчас, и всегда, казалась слишком сложной идеей для понимания.

Освобождение от рабства не означало, что человек тут же становился свободным. Или, по крайней мере, что он принимал, что его свобода ограничивается свободой окружающих.

Принесённые насильно из самых отдалённых уголков континента, большинство освобождённых рабов даже не говорили на одном языке. Поэтому почти сразу после того, как они покинули тёмные тюрьмы, они оказались потерянными. Это привело к тому, что улицы и переулки старой цитадели превратились в подобие гигантской Вавилонской башни, где племенные и даже личные интересы часто ставились выше общих идеалов, которые проповедовали их спасители.

Мало кто из местных жителей имел чёткое представление о том, чего от них ожидали. И столь же немногие из европейцев чувствовали себя способными это объяснить.

Строить страну всегда было нелегко.

А строить её с нуля, к тому же опираясь на настолько невероятно разнородную человеческую массу, действительно было невозможно.

Тем не менее Селеста Эредия отказывалась признать это и заставляла своих людей патрулировать улицы и площади днём и ночью в отчаянной попытке сохранить мир среди стольких непримиримых врагов.

Решительная владелица мощного галеона поставила себе целью доказать миру, что вера и добрая воля способны двигать горы. Она не учитывала тот факт, что человеческое упрямство зачастую куда менее подвижно, чем самая высокая и каменистая гора.

Сколько бы она ни старалась, ей никогда не удастся заставить йоруба, фульбе, хауса, игбо, мандинго, ашанти и бамилеке перестать ненавидеть друг друга, как они делали это на протяжении тысяч лет. Она не могла заставить их забыть внезапно старые «счёты», которые каждый хранил в глубинах своей памяти.

К этому добавлялись страх перед ненавистными арабскими работорговцами, ужас перед жестокими фенеками и даже панический страх перед так называемыми христианами, которые загоняли их в грязные корабли, чтобы отправить на другой конец света, где с ними обращались хуже, чем с животными.

Из-за всего этого, в то утро, когда капитан Леон Боканегра остановился в центре большого внутреннего двора массивной крепости и огляделся, он сразу пришёл к выводу, что не достиг желанной «страны свободных», о которой так восторженно говорил Урко Уанкай. Скорее он оказался в самом «сердце хаоса, где, казалось, не было никакой возможности навести порядок.

Запасы провизии, которые хранились в подвалах, давно закончились. Окрестные деревни были разграблены, стада уничтожены на расстоянии тридцати лиг, и теперь один за другим начинали убивать лошадей и верблюдов. Никто, похоже, не заботился о будущем и не пытался вновь засеять плодородные поля, которые стояли заброшенными.

Рыба из реки стала единственным источником пищи, запасы которого не могли быстро истощиться, но было очевидно, что столь многолюдное сообщество не сможет долго питаться одной лишь рыбой.

Внезапно перед ним, словно возникнув из ниоткуда, появился всегда беспокойный, нервный и почти оборванный падре Барбас.

– Что вы об этом думаете? – с тревогой спросил он, словно заранее знал ответ.

– Настоящая катастрофа, – откровенно ответил испанец, качая головой. – Что-то вроде ковчега Ноя накануне потопа. Что вы собираетесь с этим делать?

– А что мы можем сделать? – спросил священник, пожав плечами. – Мы уже несколько месяцев пытаемся ввести хоть какую-то дисциплину, но эти люди, похоже, понимают дисциплину только если она сопровождается цепями и плётками. Мне кажется, они чувствуют, что никогда не укоренятся здесь, поэтому просто наслаждаются свободой, пока новый король Нигера не закует их в цепи и не отправит в неизвестность.

– А почему они не пытаются вернуться домой?

–Потому что знают, что там сразу столкнутся с охотниками за рабами. Здесь же они могут использовать каждую минуту своей свободы.

–Они могли бы объединиться и создать мощную армию, с которой отправились бы на север, где нашли бы обширные территории, богатые дичью и рыбой. Я видел их, когда направлялся сюда.

–Если бы мы снабдили их оружием, первое, что они сделали бы – это уничтожили друг друга. Ибо предпочтет убить йоруба, даже если тот сражается на его стороне, а не мандинго из вражеского лагеря. Так было с начала времен, и так будет продолжаться, как бы мы ни пытались объяснить им, что их будущее в опасности.

–Печально.

–Да, печально, – признал священник. – Но глубоко человеческо. Племенная ненависть – это то, что они знают с колыбели, и никто раньше не говорил им о братской любви или солидарности.

–Значит, они заслуживают быть порабощенными?

–Нет! Никогда! – возмутился старик. – Никто не заслуживает быть порабощенным. Единственное, что они заслуживают, – это образования. Но «цивилизованным» никогда не было интересно обучать «дикарей». Кто тогда будет рубить сахарный тростник? И где найдется такая дешевая рабочая сила?

–Но, насколько мне рассказывали, ибос и йоруба ненавидели друг друга насмерть еще до того, как была открыта Америка…

–Верно: они ненавидели друг друга. И будут продолжать ненавидеть в течение следующей тысячи лет. Но христиане не делают ничего, чтобы исправить эту проблему. Напротив, мы способствуем ее обострению, поддерживая рабство.

–А что на это говорит Папа?

–Папа? – переспросил другой с недоумением. – О чем вы говорите? Отмена рабства – задача, которая выходит за пределы возможностей любого Папы, каким бы великим ни было его желание. Да и желания пока никто не проявил. Отмена рабства – это задача, которая касается почти всех, кто называет себя «христианами». И очевидно, что большинство из них убеждено: у чернокожего больше шансов на спасение, если он рубит тростник на плантации на Кубе, чем если он охотится на обезьян в африканских джунглях.

–А не так ли это?

–Кто может точно сказать, где находится спасение? Кто утверждает, что более логично любить Бога, охотясь на обезьян на свободе, чем рубить тростник в цепях? Ненависть к тем, кто нас угнетает, легко может перерасти в отвращение к тому, кто имеет власть остановить это унижение, но ничего не делает.

–К Богу?

–К кому же еще?

–Странный священник, честное слово.

–Я уже давно перестал считать себя священником, – уточнил грязный старик. – Я больше не чувствую себя священником, ни священнослужителем, ни миссионером, ни даже слугой Христа.

–В таком случае, что вы здесь делаете?

–Откуда мне знать?

Он исчез в толпе, так же внезапно, как и появился, оставив собеседника еще более озадаченным, чем раньше. Странный разговор лишь подтвердил его первое впечатление.

Это был подземный мир, погруженный в хаос.

–Вы думаете, я этого не осознаю? – ответила Селеста Эредия три ночи спустя, когда он выразил свое мнение, стоя у борта «Серебряной дамы». – Я была бы глупа, если бы не понимала, что ситуация выходит из-под моего контроля. Я, белая, воспитанная во дворце губернатора острова Маргарита, ближе к фульбе или бамилеке, чем они друг к другу, несмотря на то, что имеют одинаковый цвет кожи и родились в схожих джунглях. Иногда я могу понять одних, иногда – других, но стоит их собрать вместе, и я уже не могу понять никого.

–И как долго вы собираетесь продолжать это?

–До последнего вздоха.

–Почему?

–Не думаю, что стоит объяснять.

–Попробуйте!

–Нет. Мои чувства принадлежат только мне, и я никогда их не делюсь. Я буду продолжать бороться за свободу этих людей, зная, что они сами обрекут меня на провал.

–Прольется слишком много крови.

–Откуда вы знаете?

Капитан Леон Боканегра на мгновение отвлекся на спокойное лицо девушки – самое гармоничное, какое он когда-либо видел за свою бурную жизнь, – но быстро вернулся к своей мысли.

–Я провел большую часть своей жизни на старой «караке», где десятки пассажиров теснились на протяжении долгих путешествий, – сказал он. – Со временем я научился предсказывать, когда группа людей находится на грани взрыва. – Он указал на берег реки, где горели десятки костров, освещавших стены гордой крепости. – Пройдя через эйфорию от обретенной свободы, эти дикари возвращаются к своим старым привычкам. Для большинства из них кровавая племенная война, сопровождаемая каннибалистическими ритуалами, – это насущная необходимость.

–Насколько мне известно, случаев каннибализма здесь не было, – заметила девушка.

–То, что вы о них не знаете, не значит, что их не было, – поправил ее собеседник, жестом раздвинув руки, будто объясняя очевидное. – Урко Уанкай уверяет, что видел, как товарищи по плену поедали умерших от усталости. – Он цокнул языком, отгоняя дурные мысли. – И за все мои годы в солеварне я никогда не пробовал мясо, которое мне предлагали, убежденный, что оно принадлежало человеку.

–Хвала Богу!

–Мы в Африке, разве вы не заметили?

–Как вы думаете, чем я занималась все это время? – отозвалась девушка почти с агрессивной горечью. – Почти все, что я делала, – это осознавала, что покинула несправедливый и жестокий континент, чтобы попасть на другой, еще более жестокий и несправедливый. В Америке черных просто эксплуатируют до смерти. Здесь их эксплуатируют так же, но иногда еще и едят.

–Главное, чтобы они не съели нас.

–Вы думаете, они способны на это?

Леон Боканегра чуть не ответил, что он был бы счастлив съесть ее прямо здесь, от макушки до кончиков пальцев ног, но вместо этого лишь улыбнулся, зная, что она этого не заметит.

–Почему нет? – сказал он. – В большинстве случаев каннибализм – это не способ утолить голод, а попытка завладеть духом жертвы и ее достоинствами. Наверное, кто-то из них считает, что, съев вас, станет владельцем корабля и всех его богатств.

–Вы пытаетесь меня напугать? – ответила она с очевидным добродушием.

–Совсем нет! —ответил его собеседник, уверенный в своих словах. – Если она дошла до этого места и продолжает здесь находиться, значит, её ничто не пугает, ведь семьдесят мужчин на борту корабля посреди океана могут быть куда опаснее целого племени каннибалов. И, насколько я вижу, она сумела держать их всех в узде.

Она повернулась к нему и, пристально глядя, задала вопрос с явной целью:

—А вы сможете держаться в рамках?

–Если я выжил в пустыне, на озере Чад, в саванне и джунглях, то это потому, что научился приспосабливаться к местности, по которой хожу, – испанец стукнул босой ногой по палубе. – И теперь я знаю, что нахожусь на судне, где царят строгие правила. Можете быть уверены, я их не нарушу.

–Рада это слышать, – ответила она. – Спокойной ночи!

–Спокойной ночи!

Леон Боканегра проводил её взглядом, пока она не скрылась за массивной дверью своей роскошной каюты на корме, а затем долго стоял неподвижно, задумчиво глядя на тёмную реку и отдалённые огоньки костров на берегу.

Во второй раз в своей жизни он задумался, что значило бы делить эту жизнь с женщиной.

Во второй раз он размышлял, каково это – навсегда оставить одиночество моря, завести детей и состариться с осознанием того, что твой след в этом мире не исчезнет бесследно.

Во второй раз он ощутил страх перед собственными мыслями.

Затем он попытался представить, сколько мужчин, опершись на поручни этого корабля, думали о том же, и понял, что ему нужно постараться выкинуть Селесту Эредию из своего сердца и разума.

Селеста Эредия была так же недосягаема для него, как океан, когда он был прикован к цепям в глубине соляной шахты.

"Возможно, мне стоит уйти", – подумал он. – "Возможно, мне стоит продолжить своё путешествие вниз по реке в одиночестве, до самого Гвинейского залива. Остаться здесь, зная, что эта женщина всё больше завладевает моими мыслями с каждым днём, было бы ошибкой, сравнимой с тем, чтобы поднимать паруса, видя приближение урагана".

Леон Боканегра прекрасно понимал, что не знает, как справляться с женщинами.

Никогда не знал.

Единственный раз, когда у него были отношения с женщиной, которая не была трактирной девкой, всё закончилось плохо, и, несмотря на прошедшее время, он всё ещё хранил горькую память об этой печальной истории.

Леон Боканегра с юных лет знал, как справляться с грубыми моряками, которых не раз приходилось усмирять, хватаясь за канат, но никто не учил его, как себя вести с кем-то с белоснежной кожей, мягким, но твёрдым голосом и руками, похожими на крылья бабочки.

Часто, наблюдая за остальными членами экипажа галеона, он убеждался, что большинство из них были столь же безоружны перед женщиной, которая одним лишь взглядом могла заставить их опустить глаза, словно они испытывали стыд.

Селеста Эредия была из тех людей, которые без слов или простым жестом создают огромную дистанцию между собой и остальными.

Дружелюбная и доступная для тех, кто обращался к ней на равных, она всё же возводила невидимую стену вокруг себя для тех, кто пытался подойти к ней как к женщине. За месяцы совместного плавания это поняли все семьдесят мужчин на борту, и теперь Леону Боканегре предстояло научиться этому в ускоренном темпе.

Оставшись в одиночестве, глядя на ночь, он спросил себя, что это за чувство. Любовь? Или это всего лишь логичная реакция мужчины, впервые встретившего красивую женщину после лет вынужденного одиночества?

Что бы это ни было, это причиняло боль.

Боль почти такую же, как цепь, когда-то сковывавшая его ноги, заставляя ползти по соляной равнине. Потому что, хотя это была иная цепь, она столь же эффективно лишала его способности испытывать что-либо другое.

–Не думай о ней больше.

Он обернулся к рыжеволосому Гаспару Ройтеру, который появился из темноты.

–Почему ты решил, что я думаю о ней?

–Потому что это то, что делают все мы в это время. И почти в любое время, днём или ночью. Но особенно сейчас, когда она уходит в свою каюту, и мы представляем, как она раздевается, чтобы лечь в постель, обнажённая и одинокая. Тогда воображение начинает играть, и нам приходится прилагать огромные усилия, чтобы не выбить ногами эту дверь.

–Я всегда думал, что англичане – холодные и сдержанные люди, которые умеют справляться с такими проблемами.

–То, что нас учат сдерживать свои страсти, вовсе не значит, что мы их не испытываем. Быть джентльменом совершенно не исключает чувствовать как мужчина.

–И это происходит со всеми?

–С подавляющим большинством тех, кто плавает на борту "Серебряной дамы", – рыжеволосый улыбнулся, будто сам себе. – Просто кто-то умеет это лучше скрывать, а кто-то хуже.

–И, судя по твоим словам, я пока не научился?

–Боюсь, что нет.

–И это кого-то раздражает?

–Боюсь, что да.

–Попробую исправиться.

–Очень мудро! Для необразованного матроса, глупого смотрителя или узколобого артиллериста тот факт, что какой-то чужак, появившийся бог знает откуда, обращает внимание на объект, который они уже считают святыней, может стать грязной и недопустимой провокацией.

–Они попытаются "поставить меня на место"?

–Хочу надеяться, что вы не из тех, кого легко "ставят на место", – спокойно ответил англичанин. – Но я знаю всех, кто плавает на этом корабле, и уверен, что найдётся тот, кто без раздумий ударит вас ножом в темноте, если сочтёт вас соперником, способным добиться успеха там, где он потерпел неудачу. Помните, большинство из них набраны в Ямайке, а там святых не водится.

–И никто никогда не пытался выбить ту дверь?

–Они не святые, но и не дураки, – заметил собеседник. – Даже поварёнок уверен, что через пять минут после первой попытки выломать дверь они окажутся повешенными на грот-мачте с высунутым языком.

–Любопытная ситуация!

– Любопытно, в самом деле… И интересно: все мы желаем одного и того же; все мы знаем, что это недостижимо, и все мы стараемся, чтобы это оставалось недостижимым для других. – Англичанин сделал неопределённый жест вокруг себя. – Поэтому мой совет – держитесь подальше от той двери. Хотя они и делают вид, что спят, большинство из тех, кто там внизу, следят за нами.

Более тридцати гамаков висели над центральной палубой, где лёгкий северо-западный ветер делал удушливые африканские ночи куда более терпимыми, хотя слишком часто внезапный тропический ливень заставлял их обитателей искать укрытие в панике, поскальзываясь и проклиная всё на свете.

И из них, из любой из этих покачивающихся гамаков, прекрасно просматривалась широкая дверь, открывавшаяся в центре кормового надстройки.

Сколько членов экипажа "Серебряной Дамы" прищуривались, оставаясь начеку?

Сколько из них готовы были, если не умереть, то убить ради того, что значила эта дверь?

Леон Боканегра очень скоро пришёл к печальному выводу, что Селесте Эредиа придётся пересмотреть свои цели, если она не хочет рисковать окончательной утратой контроля над происходящим.

На суше разочарование и голод начинали сказываться на туземцах, которых с каждым днём становилось всё сложнее контролировать, в то время как те, кому было поручено поддерживать порядок, уставали от своей нежеланной роли надзирателей.

Они были моряками, а не полицейскими.

Когда они победили Нигерского Короля и захватили его крепость, они предполагали, что работорговцы региона поспешат объединиться в союз, чтобы напасть на тех, кто осмелился бросить вызов их власти, создав абсурдное "Государство Свободных" в самом сердце Африки. Однако, к удивлению, работорговцы выбрали гораздо более мудрую тактику: они воспользовались ситуацией, чтобы отправиться со своими колоннами пленников к старым портам, куда вновь приходили работорговые корабли, чтобы переполнить свои трюмы.

Игнорируя новорождённое "Государство Свободных", они с новой силой возродили свои порочные привычки.

На протяжении нескольких месяцев "Серебряная Дама" держала жёсткую блокаду вдоль злополучного Берега Рабов, топила работорговые суда и наказывала их владельцев, но теперь мощный галеон стоял на якоре далеко в глубине суши, что давало капитанам-работорговцам возможность наверстать упущенное.

– Здесь мы ничего не делаем, – ворчал раз за разом угрюмый капитан Арриго Буэнарриво, как обычно смешивая слова из самых разных языков. – Мы гонимся за химерой, пока те ублюдки делают бизнес, и если английская эскадра узнает, что мы застряли в реке без выхода, нас выловят, как кроликов.

Селеста Эредиа сомневалась, потому что ей было больно признать: одно дело – обрести свободу, и совсем другое – сохранить её.

Любовь, успех, страсть, вера или деньги могут быть достигнуты в какой-то момент жизни, но крайне сложно удерживать их вечно, и это был яркий пример того, как самая блестящая победа может превратиться в мрачное поражение.

Дарить свободу тем, у кого всегда будет дух раба, – всё равно что бросать жемчуг свиньям.

Говорить об равенстве тем, кто вырезает шрамы на лицах, чтобы отличаться от ближайшего племени, – всё равно что проповедовать в пустыне.

Прививать любовь к ближнему тем, кто родился и вырос в атмосфере крайней ксенофобии, – бесполезная трата времени.

Самые благородные идеалы не всегда прорастают среди тех, кому они должны принести пользу, а великие перемены редко приходят в самый подходящий момент.

Бесполезно было пытаться собрать урожай, пока не настали времена сбора, и Селеста Эредиа была вынуждена признать против своей воли, что этот уголок мира ещё не созрел для того, чтобы стать хозяином своей судьбы.

Недостаточно было сказать «ты свободен», так же как недостаточно было сказать «ты блондин». Сердца оставались рабами, так же как волосы оставались тёмными.

Ибо вновь начали пожирать йоруба.

А йоруба снова убивать ибо.

И ко всему прочему, одной ночью вновь начались дожди.

Не какой-нибудь дождь; не тот яростный тропический ливень, который заставлял бегать всех, кто спал на палубе.

Нет. Это был не тот дождь.

Это был… "дождь".

Тёмные низкие облака, приходящие с близкого Гвинейского залива и с дальних просторов огромного Южного Атлантики, вновь овладели низовьями Нигера, намереваясь поселиться в этом дикарском регионе. Чтобы не оставалось сомнений, что это их владения, они поливали их день и ночь, как пёс, который неоспоримо обозначает границы своей территории.

В Африке дождь не просто менял свет или пейзаж.

В Африке дождь слишком часто менял даже привычки и мышление людей.

Монотонный дождь с мягким ритмом и постоянным шелестом постепенно проникал в душу, размягчал её, затхивал и в конце концов погружал в глубокую апатию, в которой казалось, что даже мечты и идеи превращались в грязь, скатывающуюся в реку и теряющуюся в её водах.

Часы дождя утомляли.

Дни дождя раздражали.

Недели, проведённые под дождём, сводили с ума.

Капитан Санчо Менданья понял это, поэтому в один унылый полдень сел напротив женщины, чьё рождение он видел на далёком острове Маргарита, и вдруг, без особых церемоний, бросил ей:

– Ты рискуешь потерять всё. Если мы не вернёмся в открытое море, поднимется мятеж.

– Кто его возглавит? – спросила она.

– Какая разница? – ответил он резко. – Мятежи, как и революции, обычно не начинаются из-за какого-то конкретного лидера. Это что-то, что зреет внутри масс и в один прекрасный день вырывается наружу, тут же создавая собственных вождей. Мы слишком долго здесь, слишком долго, поистине! Ситуация становится невыносимой.

– Я знаю.

Опытный военный с некоторым удивлением смотрел на девушку, которая сидела перед ним и казалась постаревшей на годы за каких-то пару недель.

– В таком случае прикажи сниматься с якоря.

– И признать поражение?

– О каком поражении ты говоришь? – спросил Санчо Менданья. – Наша цель была освободить рабов, и мы это сделали. То, что с ними случится дальше, не входило в наши планы.

– И какой смысл в том, что мы «освободили их от оков», если знаем, что их снова закуют? – спросила она.

– Тот же смысл, что и в спасении утопающего, даже если мы знаем, что однажды он всё равно умрёт, – ответил он. – Мы не можем стремиться стать гарантами свободы сотен людей на десятки лет. Мы не боги.

Селесте Эредиа долго размышляла, глядя в широкое кормовое окно на воду, падающую на теперь уже полноводную реку и её промокшие берега. Наконец она грустно кивнула:

– Ты прав, – пробормотала она. – Мы не боги, и вполне вероятно, что я впала в грех гордыни. Я не могу в одиночку противостоять всему миру, и я не могу требовать от экипажа новых жертв. – Она жестом указала наружу. – Позови капитана, – попросила она. – Снимаемся с якоря.

Снимаемся с якоря!

Снимаемся с якоря!

Снимаемся с якоря!

Эти слова, словно пороховая дорожка, разнеслись от носа до кормы, из трюма до самой верхушки мачты.

– Слава Господу!

Снимаемся с якоря!

XV

Заперевшись в своей каюте, утопая в глубоком кресле и окружённая скудными воспоминаниями о том, чем когда-то была её жизнь, Селеста Эредия не отрывала взгляда от мрачной крепости, стремительно исчезающей вдали. Это происходило как из-за плотной завесы дождя, что продолжала литься из затянутого тучами неба, так и из-за скорости, которую начинало набирать судно, увлечённое яростным течением.

Дни и недели проливных дождей впятеро увеличили русло великого Нигера. Тихое течение, обычно струившееся между чётко очерченными берегами, превратилось в бурлящую тёмную массу, которая с неистовой силой несла всё, что встречалось на её пути.

Фрукты, ветки, стволы деревьев, мёртвые животные и даже разбитые пироги мчались в нелепой гонке к далёкому океану. К ним теперь присоединилась внушительная громада величественного корабля, спроектированного, чтобы противостоять пенным волнам, бьющим в корму, а не непрерывным потокам, толкающим его сзади.

Держать корабль в центре русла и избегать того, чтобы воды выбросили его на илистый берег или разбили о ветвистые деревья, было крайне сложной задачей. Из-за этого всё более беспокойный капитан Буэнарриво надрывался, выкрикивая команды с кормового мостика рулевым шести лодок, которые изо всех сил пытались удержать судно со всех сторон.

Моряки, истекая потом под тропическим ливнем, рвали руки в кровь, бормоча ругательства, но где-то в глубине души чувствовали радость, понимая, что наконец обрели свою истинную сущность – моряков.

Бороться до изнеможения, чтобы спасти своё судно от штормов, безветрия или яростных ударов взбесившейся реки – вот их настоящее призвание. Грести, тянуть канаты или ругаться – этому они научились ещё юнгами и хотели продолжать заниматься этим всю жизнь.

Большинство из них считали себя настоящими моряками, хотя на этот раз они оказались скорее речниками. Но эта пресная вода оказалась куда опаснее, чем большинство известных им солёных морей. Поэтому они были вынуждены наполнять большие мешки тяжёлыми камнями, которые бросали за корму, прикрепляя к крепким канатам, чтобы те тянулись по дну реки и помогали замедлить стремительный ход их тяжёлого галеона, который иногда вёл себя как лёгкая скорлупка ореха, брошенная в канаву игривым ребёнком.

Нигер словно пытался доказать, что его не зря считают самой мощной рекой на северо-западном побережье континента, и показать, что, когда Нигер рычит, мир содрогается.

Дождь всё шёл. День за днём, час за часом.

То, что несколько месяцев назад было высокими кронами величественных деревьев, теперь казалось крохотными кустами, едва возвышающимися над мутной, пенистой поверхностью. Толстые ветви этих деревьев, скрытые под водой, могли легко повредить корпус судна.

Поэтому было жизненно важно всё время держаться строго в центре русла, чтобы избежать неприятных сюрпризов. Как только темнело, они были вынуждены сбрасывать все доступные якоря, останавливать движение и крепко привязывать толстые канаты к отдалённым берегам.

После этого мужчины падали без сил. Больше, чем от физической работы, их изматывало напряжение, вызванное этим спуском по обезумевшему водному потоку. Из-за этого большинство из них валились в свои гамаки, даже не попробовав пищи.

Леон Боканегра предлагал частично затопить трюмы, чтобы увеличить вес судна и снизить линию осадки, что, по его мнению, помогло бы стабилизировать корабль с чрезмерно высоким надводным бортом. Но капитан Буэнарриво не доверял состоянию корпуса и сомневался в способности насосов откачивать воду.

– Мы рискуем начать набирать воду неконтролируемо, – сказал он, – и это приведёт к тому, что любой малейший инцидент посадит нас на мель. А с такой сильной течением, ударяющим сбоку, нас просто разорвёт на части.

Это были две совершенно разные точки зрения на решение крайне сложной и необычной задачи для людей, привыкших плавать в открытом море. Но Леон Боканегра понимал, что, в конце концов, командование над "Дамой из серебра" принадлежит венецианцу, а значит, только он несёт ответственность за её сохранность.

– Хороший офицер высказывает своё мнение, но не спорит, – напомнил ему старый капитан в день, когда назначил его своим третьим помощником. Этот урок он усвоил хорошо и старался передать его всем, кто служил под его началом.

Осознавая, что это не его корабль, и проявляя максимум уважения к строгим морским правилам, он лишь однажды выразил своё мнение, после чего без малейшего сомнения принял и выполнил полученные приказы.

Он знал из опыта, что даже малейшее сомнение или небрежное выполнение манёвра могло привести к ошибке, а в море ошибка часто оборачивалась катастрофой.

Он трудился и потел не меньше других, удивляясь лишь тому, как путешествие, начавшееся на далёком пляже так медленно и спокойно, в своей финальной части приобрело такой стремительно бешеный ритм.

Никогда раньше, ни при каком ветре, ни на каком море, он не видел, чтобы корабль мог достичь таких скоростей.

Селеста Эредия, понимая, что управление "Дамой из серебра" в такой момент – дело для мужчин, а её присутствие на палубе только внесло бы сумятицу, почти всё время проводила в своей каюте.

Она предавалась своим мыслям о поражении. Унылая и разбитая, она вновь и вновь переживала крах своих долгожданных мечтаний о свободе для тех, кого она всегда считала равными себе, и впервые вынуждена была признать, что, возможно, они очень сильно отличались.

Она вспоминала свои долгие беседы с выдающимися представителями разных народов и пыталась понять, как они могут продолжать ставить прошлые обиды выше новых надежд, и почему выбирают мрачное будущее в цепях, когда им предлагают светлую перспективу, основанную на взаимопонимании и прочном мире.

Древние вражды продолжали диктовать свои законы на берегах Нигера, и Селеста Эредия даже не могла представить, что тот крест, который она несла в те ужасные месяцы непонимания, останется столь же актуальным и три столетия спустя, когда даже тогда никто не знал, как положить конец этому ужасному бедствию.

Её поражение, за которым последуют поражения многих других, ввергло её в глубокую депрессию, усугубляемую осознанием того, что она утратила гармонию с собственными самыми сокровенными чувствами.

Единственная женщина среди множества мужчин, духовно питаемая иллюзорным желанием изменить мир, провозглашая, что никто не имеет права порабощать другого человека, она внезапно осознала, что всё, что она говорила и делала ради других, не имеет никакого смысла.

Безусловно, её место было не на кормовом мостике мрачного галеона, усеянного пушками и окружённого грубыми моряками, а в саду красивого особняка, окружённого детьми.

И именно тогда, когда она думала об этом, перед её взором, словно из тумана, возникала беспокойная фигура Леона Боканегры.

Во время того опасного путешествия обратно к морю, пробираясь по бурным водам Нигера, Селеста Эредия пришла к выводу, что она любит Леона Боканегру, но одновременно осознала, что даже мысль о нём является недопустимой изменой её прошлому.

Какой смысл в том, что столько храбрых мужчин, включая её собственного отца, погибло во время штурма крепости Короля Нигера, если стоило появиться одному необычному человеку, чтобы её трудная миссия вдруг оказалась на втором плане?

Какой смысл в её усилиях держать дистанцию от семидесяти мужчин, если теперь один из них мог разрушить эту границу только потому, что ей казалось, что его глаза сияют особенным образом или его голос звучит по-другому?

Селеста Эредия прекрасно осознавала, что могло произойти на борту галеона в ту ночь, когда она позволила бы какому-либо мужчине – любому из них – переступить порог её двери.

Этой ночью она нарушила бы правила, которые сама установила, и оскорбила бы чувства всей команды.

Её первым долгом было оставаться последовательной в своих действиях, и сама мысль о том, чтобы признать, что она испытывает влечение к Леону Боканегре, казалась ей вопиющей непоследовательностью.

Она была настоящей женщиной, в этом не было сомнений, и лишь потому, что она была женщиной, она имела право любить, но также было верно, что она добровольно отказалась от той роли, которая была ей предписана при рождении. Ей не казалось справедливым использовать своё преимущественное положение, чтобы изменять по своему усмотрению правила игры, которые она сама изобрела.

Теперь она понимала, что эта игра стала слишком сложной и опасной.

Когда она решила купить у грозного корсара Лорана де Граффа его мощный галеон, чтобы посвятить его борьбе с торговлей рабами, она ясно осознавала, что ей придётся столкнуться с ревущими пушками вражеских кораблей и, возможно, даже с предательством мужчин, которым могла бы прийтись по душе идея снова посвятить корабль пиратству. Но она никогда не предполагала, что со временем окажется в столь сбивающей с толку двусмысленной ситуации, как та, в которой они оказались сейчас.

Раньше она никогда не хотела принадлежать ни одному мужчине, но теперь казалось, что она принадлежит более чем полусотне.

Раньше она никогда не чувствовала необходимости объяснять свои действия, но теперь ей приходилось оправдывать каждое движение, каждое слово и даже каждый взгляд.

Почему она смеялась в определённый момент, почему одевалась определённым образом, почему разговаривала с молодым марсовым больше, чем положено, почему её взгляд задерживался на долю секунды на обнажённой груди кузнеца или почему она приглашала за свой стол одних, а других – нет, всё это стало навязчивой темой для обсуждения среди команды. А это было слишком много «почему» для человека, который лишь хотел быть свободным и помочь другим стать свободными.

Те, кого она освободила, вскоре снова окажутся в цепях, а в обмен на это она лишь осознала, что сама стала пленницей собственного корабля и своих собственных поступков.

Странны пути, которые ведут человека туда, откуда он пытается убежать, но слишком часто эти пути пересекаются, вынуждая беглеца снова и снова возвращаться на свои прежние шаги.

Селеста Эредия была достаточно умной, чтобы понять, что она быстро возвращается на свои прежние шаги, не только потому, что "Дама из серебра" спускалась по реке к морю, но и потому, что она была глубоко уверена, что её взгляд на проблему африканцев изменился с того самого дня, как она впервые ступила на африканскую землю.

Теперь она понимала, что решение проблемы работорговли заключается не столько в перекрытии путей доступа к континенту, сколько в устранении причин, которые порождали эту торговлю.

Атаковать и топить один за другим работорговые суда – это всё равно что подрезать кончики ветвей гигантского дерева, чьи корни с каждым днём всё глубже уходят в землю.

Леон Боканегра рассказал ей во всех жутких подробностях о страданиях тех, кого похищали и продавали бессердечным людям, осуждавшим их на труд до смерти в соляных шахтах, и, как оказалось, эта практика существовала уже сотни лет.

Сколько времени потребуется, чтобы христианская идея равенства всех людей достигла берегов Чада, если очевидно, что до сих пор только один христианин смог вернуться живым от этого озера?

Сколько столетий потребуется, чтобы изменить хотя бы на йоту мышление людей, которые несли с собой печальную традицию ста поколений рабов и рабовладельцев?

Какую важность могло иметь убеждение ямайского плантатора сахарного тростника в том, что Бог не желает, чтобы он продолжал покупать чернокожих, если конечной участью хотя бы одного из этих людей могли стать солончаки?

Сидя в одиночестве и глядя, как остаются позади земли, куда она прибыла, полная надежд, Селеста Эредия испытывала почти непреодолимое желание плакать. И если она этого не делала, то лишь потому, что ее запас слез уже иссяк.

Предательство матери, смерть брата и отца переполнили чашу ее страданий, и то, что она сейчас ощущала, было не болью, а только тягостью от необходимости сбежать почти украдкой, оставляя на произвол судьбы тех, кому она обещала спасение.

Не сказав никому ни слова, ее спутники поднялись на корабль, который снялся с якоря и отдался на волю течения.

Не сказав никому ни слова, они ушли так же, как и пришли.

Не сказав никому ни слова, они бежали из этого нелепого «государства», которое сами же и создали.

Но, если подумать, что они могли сказать? Они всегда чувствовали себя чужаками в мире и на земле, которые никогда их не принимали.

Добросердечные чужаки, но всё же чужаки, их будут вспоминать еще несколько лет, хотя бы за попытку разорвать вечные цепи. Но для большинства местных жителей они останутся лишь забавной анекдотой, обреченной на забвение.

«Безумные белые», которые упрямо пытались изменить историю, начавшуюся задолго до того, как первый белый человек ступил на этот огромный континент.

Африка была старой, очень старой, без сомнения, слишком старой, и из-за этого ее пороки и недуги укоренились настолько глубоко, что ни один глупец, каким бы белым он ни был, не смог бы их исправить.

Переполненный опасностями переход через океан и долгое пребывание на берегах Нигера помогли Селесте Эредии осознать свое крошечное значение перед природой и абсолютную ничтожность своих сил по сравнению с задачей, которую она поставила перед собой. А когда человеку, пусть даже очень редко, выпадает возможность увидеть себя таким, какой он есть, его реакция обычно бывает глубокой подавленностью.

Какие пути открывались перед ней в тот момент, когда она была вынуждена признать тщетность своих усилий?

Какой курс она должна была указать капитану Буэна-Риво?

Какое будущее ждало этот отважный корабль?

Продолжать преследовать корабли работорговцев было бы то же самое, что пытаться вычерпать воду из колодца плетеной корзиной.

Вода всегда будет возвращаться в колодец, и в итоге останется только боль в руках и бесконечное разочарование.

Каждый раб снова станет рабом, а каждый каннибал снова станет каннибалом.

А между тем, Селеста Эредия продолжала бы тратить свою молодость, запертая в четырех стенах, пропахших смолой.

Она никогда не смогла бы надеть платье с глубоким вырезом. Никогда не смогла бы почувствовать себя желанной для того, для кого хотела бы быть желанной.

И никогда не смогла бы приоткрыть дверь своей комнаты, не опасаясь, что ее накроет волна обид и злобы.

Она чувствовала себя пчелиной королевой в бесплодном улье, где каждый трутень, казалось, был готов убить, лишь бы она оставалась такой же королевой и такой же бесплодной.

Может быть, какая-то другая женщина испытывала бы тайную гордость, зная, что ее так сильно любят столь странным и глубоким образом, но Селеста Эредия прекрасно понимала, что не она сама, а обстоятельства привели эту ситуацию к абсурдному тупику.

Романтичные юноши, пожилые мужчины с непристойными мыслями круглосуточно следили за каждым ее жестом, и со временем она научилась догадываться, что происходило в их умах, когда они смотрели на нее.

Но что творилось в уме мужчины, в глубоких серых глазах которого можно было прочесть следы боли и горечи от невероятных страданий?

Леон Боканегра был храбрым человеком – в этом не могло быть ни малейшего сомнения, но его голгофа последних лет оставила неизгладимые следы.

Часто его можно было увидеть сидящим на люке в носовой части, задумчиво глядящим на горизонт. И, видя, как он отрешен, Селеста Эредия не могла не предположить, что его дух вновь улетел в те страшные солончаки, где погибли все его товарищи.

Быть капитаном и видеть, как его экипаж тонет в океане, несомненно, было тяжким испытанием, но наблюдать, как они погибают один за другим в самом сердце пустыни, было за пределами всякого воображения.

Когда моряк поступает на службу, подписывая контракт, он доверяет свою жизнь капитану и считает, что с этого момента у него есть обязанность подчиняться, но также есть право чувствовать себя защищенным.

Обычный моряк не умеет обращаться с секстантом, прокладывать курс или читать морские карты.

Он знает, как поднимать паруса, крепить канаты и драить палубу.

Он выполняет свою работу и доверяет, что тот, кто им командует, справится со своей.

И ему кажется несправедливым однажды утром проснуться посреди солончака на краю света.

Это не могло быть вызвано штормом; это было виной того, кто не смог его избежать.

Возможно, или скорее наверняка, такое рассуждение не слишком соответствовало реальности, но Селеста Эредия чувствовала, что именно таким было рассуждение Леона Боканегры, когда он садился на носовой люк, чтобы часами смотреть на далекий горизонт.

Чувство вины – пожалуй, самое капризное из всех чувств, потому что слишком часто оно находит удовольствие в том, чтобы терзать невинных, полностью забывая об истинных виновниках.

И это чувство обычно самое несправедливое, так как оно любит доводить до отчаяния тех, у кого есть совесть, но никогда не приходит в память тех, у кого её нет.

Леон Боканегра ничего не мог противопоставить ярости разбушевавшихся ветров, но, несмотря на осознание этого, смерть каждого из его людей давила на него тяжестью надгробных плит, под которыми их никогда не похоронили.

Он часто вспоминал кошмарную ночь гибели Фермина Гаработе, как будто эта страшная трагедия вмещала в себе все остальные смерти его команды. Больше всего он сожалел о том, что вынужден покинуть континент навсегда, так и не отомстив фенекам за каждого члена своей исчезнувшей команды.

Он прекрасно осознавал, что его неудовлетворённое желание мести будет преследовать его до конца жизни, куда бы он ни отправился. Это была горечь и бремя, от которых он никогда не сможет избавиться.

– Ненависть не помогает жить, скорее наоборот, она медленно убивает нас, – однажды заметил Урко Уанкай, обсуждая этот вопрос. – Я знаю это по собственному опыту. Я много лет ненавидел тех, кто заставил меня силой вступить на этот проклятый корабль, и смог вернуть себе радость жизни только тогда, когда решил окончательно забыть зло, которое они мне причинили.

Леон Боканегра верил, что со временем сможет забыть причинённое фенеками зло, но не верил, что сможет забыть ту боль, которую они причинили его людям.

Теперь, оказавшись вновь среди христиан и больше не посвящая каждую минуту попыткам спасти свою шкуру, воспоминания возвращались с большей силой, чем когда-либо. И вместе с этими воспоминаниями неизменно приходила глубокая, глухая обида.

Однако неожиданно появлялась утончённая фигура Селесты Эредия, очерченная на фоне белого тента, защищающего её от постоянного дождя, и мир словно бы магически менялся.

Каждый человек на палубе замирал, будто само дыхание воздуха, которым дышала она, вдруг становилось единственно важным, что могло с ними произойти.

Селеста Эредия всегда была привлекательной девушкой с изящной фигурой, большими, жизнерадостными и выразительными глазами, а также длинными волосами, спадавшими волнистым водопадом до середины спины. Но в последние времена её привлекательность заметно возросла благодаря намёкам на зрелость и лёгкой грусти или ностальгии в её взгляде.

Часто казалось, что она вот-вот сломается.

Её, вероятно, не уничтожило бы ядро, взорвавшееся в трёх шагах, но возникало странное ощущение, будто её могла бы разбить на куски «дурная весть», словно хрупкий бокал из богемского стекла.

Она вызывала страсть, но в большинстве мужчин её появление пробуждало не просто сексуальное желание, а некую потребность обладать ею, как желают владеть произведением искусства, чтобы любоваться им в любое время.

Приглядевшись к ней внимательнее, можно было заключить, что она остаётся слишком далёкой, и что даже в постели невозможно будет полностью её завладеть. Всегда оставалось бы нечто, витавшее в воздухе, нечто невидимое и неосязаемое, что делало её ещё более желанной.

Находясь рядом с ней, люди испытывали смесь беспокойства и умиротворения. А когда она говорила, все замирали в тишине, возможно, из-за тёплого тембра её голоса, который мягко ласкал даже самые грубые уши.

Можно было подумать, что в то время Селеста Эредия была как яркая звезда, вокруг которой вращались бесчисленные планеты, питающиеся её светом, но понимающие, что если подойти слишком близко, они сгорят.

Однажды вечером, когда судно неожиданно встало на якорь у берега раньше времени, капитан Буэнарриво, окончательно потерявший голос, и измученный Гаспар Рейтер решили удалиться в свои каюты, пропустив ужин. Таким образом, за столом хозяйки корабля оказались только Санчо Менданья и Леон Боканегра.

После кофе, неторопливо закурив свою неизменную огромную трубку, Санчо долго смотрел на своего соотечественника, чтобы с явным намерением спросить:

– Какие у тебя планы, когда мы выйдем в море?

Тот, к кому обращался вопрос, казался удивлённым не столько самим вопросом, сколько тоном, в котором он был задан. Бросив короткий взгляд на Селесту Эредия, он ответил, пожав плечами:

– Как я могу это знать, если даже не представляю, куда вы собираетесь направиться?

– Неужели тебе пришла в голову безумная мысль присоединиться к нам? – спросил Санчо. – Напоминаю, что это корабль вне закона, и за головы всех нас назначена награда. А ты всего лишь неудачливый капитан, у которого нет проблем с законом.

– Я не думал об этом с такой точки зрения, – признался Боканегра.

– Но это единственная точка зрения, – мягко вмешалась хозяйка и владелица Дамы из серебра. – Хотя мы нападали только на корабли работорговцев, в нынешние времена это считается пиратством. А наказание – виселица.

– Понимаю…

– Ты действительно понимаешь, что рискуешь выбраться из ада, чтобы в итоге оказаться на виселице за преступления, которых ты не совершал? – настаивала девушка. – Если тебя поймают на борту, тебя постигнет наша участь.

– Хочешь сказать, что я выбрался из огня, чтобы попасть в пламя?

– Хочу сказать, что впереди, на носу корабля, находится море, и законы моря бывают очень строгими, – заметила она. – Ты больше не будешь в сердце неизведанного континента, а окажешься во власти первого капитана-правозащитника, который тебя схватит.

– Тяжёлый выбор.

– Тяжёлый, это правда.

– Не знаю, почему… – пробормотал с явной иронией Леон Боканегра, – но мне кажется, ты намекаешь, чтобы я ушёл.

– Уйду не я, – внезапно прервал разговор капитан Санчо Менданья, явно стремясь избежать дальнейшего свидания с тем, что могло здесь произойти. – У меня вахта в четыре часа. Спокойной ночи!

Он резко поднялся, чтобы поспешно спуститься по короткой лесенке, ведущей на нижнюю палубу. Как только он оправился от удивления, вызванного столь неожиданной реакцией, Леон Боканегра повернулся к своей единственной оставшейся спутнице и иронично заметил:

– Забавно… Он сам поднимает тему, а как только начинается обсуждение – исчезает. – Он внимательно посмотрел на нее и поинтересовался: – Ты случайно не просила его уйти?

Она слегка кивнула в ответ.

– Ты так хочешь, чтобы я ушел? – задал он новый вопрос.

– Это было бы лучше.

– Лучше для кого?

– Для тебя. Думаю, что повешение в любом случае неприятно, но особенно, если ты ничего плохого не сделал.

– Это единственная причина?

– А какая еще может быть?

– Моя неприязнь твоей команде? Они принимают меня только потому, что ты им так велела, но очевидно, что считают меня чужаком.

– Так бывает, когда кто-то новый присоединяется к уже сложившейся команде.

– Это неправда, – возразил он. – Я вырос на корабле и всю жизнь провел на море. У меня достаточно опыта, чтобы знать: чаще всего хорошего моряка принимают без возражений. Дело в чем-то другом.

– И в чем же, по-твоему, дело?

– Они считают меня соперником?

– Соперником кого? – притворно удивилась она. – Буэнарриво? Какая чепуха! Арриго останется капитаном «Дамы Серебра», пока сам не решит уйти.

Леон Боканегра на мгновение задумался, слегка растерявшись, понимая, что девушка вынуждает его вести разговор в направлении, которого он хотел избежать.

Он тяжело вздохнул, допил остатки остывшего кофе на дне чашки и наконец сказал:

– Мне бы и в голову не пришло оспаривать место капитана. Я имел в виду не эту конкуренцию.

– Какую тогда? Я не люблю недомолвки и загадки.

Ему пришлось сглотнуть и облизать пересохшие губы, прежде чем прошептать, как человек, бросающийся в воду:

– Я подозреваю, что некоторые из твоих людей не смотрят на меня доброжелательно, потому что думают, что я могу быть твоим соперником… в личном плане.

Она посмотрела на него долгим и презрительным взглядом, будто хотела уничтожить одним своим видом.

– Моим соперником? – переспросила она. – Как женщины?

– Именно.

– А что в тебе такого особенного, чего я не могла бы найти в любом другом? – спросила девушка холодным, почти резким тоном. – На мой взгляд, ты не самый высокий на борту. Не самый красивый. И, возможно, даже не самый умный. Выглядишь ужасно, одна кожа да кости, и у меня такое впечатление, что со здоровьем у тебя тоже неважно.

– Это правда, – спокойно признал он. – Периодически у меня случаются лихорадки, и я брежу, – с горькой усмешкой добавил он. – И, наверное, мой внешний вид действительно оставляет желать лучшего.

– Тогда в чем дело?

– Я никогда не позволял себе иллюзий, что ты можешь испытывать ко мне особый интерес… – подчеркнул Леон Боканегра с нарочитой тщательностью. – Я лишь отметил, что, возможно, кто-то из твоих людей мог бы так подумать. И думаю, тебя это беспокоит. Или я не это сказал?

– Да, – просто признала Селесте Эредиа. – Именно это ты сказал.

– Значит, проблема не в моих словах, а в твоей интерпретации. Лично мне безразлично, что думают твои люди, но понимаю, что для тебя это важно. Это твой корабль, и твои правила. Я уже говорил, что буду следовать им, но, как вижу, этого недостаточно.

– Недостаточно.

– Для остальных достаточно.

– Конечно.

– Тогда в чем разница? Я вежлив, держусь так же отстраненно, как все, и не поднимаюсь на кормовой мостик, если ты не пригласишь меня к своему столу. Что еще я могу сделать?

– Уйти.

– Почему?

– Потому что это мой корабль, и я прошу тебя.

Леон Боканегра не сразу ответил. Он уставился на полумесяц, появившийся среди густых облаков, поиграл ложечкой от кофе, лежащей на столе, и наконец едва заметно кивнул:

– Это самая убедительная причина, которую мне когда-либо приводили, хотя она меня все равно не убеждает. Думаю, на самом деле ты просто боишься.

– Боюсь чего? – резко спросила она.

– Всего. Реакции этих зверей, провала своей миссии. Но больше всего ты боишься себя, и это единственный страх, который невозможно преодолеть.

– Ты знаешь это по опыту?

– Конечно! Однажды я увидел приближающийся шторм и испугался, что не смогу ему противостоять. Я усомнился в своих силах, и в результате потерял корабль и более пятидесяти человек.

– Дождь все еще идет, – заметила она. – Но я не вижу, чтобы приближалась буря.

Леон Боканегра медленно поднялся, едва заметно улыбнулся и несколько раз постучал пальцем по виску.

– Твоя буря не придет. Она уже давно здесь, внутри тебя, – сказал он, развернулся, и, начав спускаться по лестнице, добавил: – Но если она пугает тебя, и ты не знаешь, как с ней справиться, это твоя проблема. Не моя.

Он слегка взмахнул рукой и сразу же исчез под проливным дождем.

XVI

Потребовалось три изнурительных дня и ночи, чтобы пересечь широкий эстуарий реки Нигер, не разбив корпус корабля о бесчисленные затопленные деревья, образовавшие бескрайнюю заболоченную равнину. Здесь обосновались сотни огромных крокодилов, которые, в отличие от своих сородичей из озера Чад, совсем не казались безобидными.

Они яростно сражались за падаль, которую река приносила издалека. Наблюдая за этим, люди невольно задавались вопросом, что случится, если судно даст течь и останется навсегда заточенным в этом зелёном лабиринте, где непрерывные занавесы дождя скрывали всё, что могло ожидать за следующим скоплением пальм.

Устье Нигера напоминало филиал ада, но не огненного, а влажного, липкого и зловонного, подавляющего дух.

Но, наконец… море!

Тихое море, тёмно-зелёного цвета, настолько тёмного, что оно напоминало лист отполированной стали: море без волн, без шума прибоя, но всё же море – прекрасное, неповторимое, настоящее море, пахнущее морем, на вкус – морское, над которым спокойно скользили тысячи чаек.

Рай!

О, Боже! Этот бескрайний океан был долгожданным раем, мечтой тысяч бессонных ночей, свободой за пределами последнего пляжа, последнего мыса пропитанного континента, где человек претерпел самые невыносимые страдания.

О, Господи!

Море!

Леон Боканегра спустился по верёвочной лестнице, зачерпнул воду ладонью, попробовал её на вкус, чтобы убедиться, что это не огромное предательское озеро в сердце Африки, и вернулся на палубу, чтобы преклонить колени и поблагодарить Деву Кармельскую за то, что она позволила ему вернуться живым к тому, что он всегда считал своим вторым рождением.

Селесте Эредия наблюдала за его молитвой, долго размышляла, а затем жестом подозвала Санчо Менданью.

– Подготовьте лучшую шлюпку, – сказала она. – Загрузите её водой и провизией на три недели. Капитан Боканегра покидает корабль.

– Вы уверены, что именно этого хотите? – спросил он.

– Уверена.

Он посмотрел на неё с сомнением, но в конце концов пожал плечами.

– Ты командуешь, – пробормотал он.

Час спустя Селесте Эредия пригласила Леона Боканегру в свою каюту. Не поднимаясь со своего удобного кресла, она указала на небольшой сундук на столе.

– Здесь карты, деньги и письмо. Если пойдёшь вдоль побережья, рано или поздно встретишь корабль английского, французского или голландского флота, который доставит тебя в Европу. – Она развела руками в жесте бессилия. – Это всё, что я могу для тебя сделать, – закончила она.

– А что будешь делать ты? Куда направишься?

– Пока не знаю, – честно ответила она. – И даже если бы знала, не сказала бы, потому что чем меньше ты знаешь о нас, тем безопаснее тебе будет.

– Понимаю…

– Рада, что понимаешь. А теперь прошу тебя уйти.

– Вот так просто?

Она кивнула.

– Вот так просто… – едва слышно прошептала она. – Желаю тебе удачи.

– И я тебе. Она тебе понадобится.

Леон Боканегра взял сундук, повернулся, вышел на кормовую палубу, пожал руку Санчо Менданье, капитану Буэнарриво и англичанину Гаспару Ройтеру. На нижней палубе, у подножия трапа, он крепко обнял Урко Уанкайя, которому пришлось приложить значительные усилия, чтобы не разрыдаться.

Вся команда молча наблюдала за сценой, а большинство глаз поднялись к ней, как только Селесте Эредия появилась в дверях своей каюты.

Взгляды женщины и мужчины, покидавшего корабль, встретились. Казалось, они передавали друг другу что-то важное, но никто из них не произнёс ни слова.

Вскоре, под холодный взгляд девушки, вновь устремившейся к горизонту, Леон Боканегра прыгнул в шлюпку и отвязал канаты, соединявшие её с бортом судна.

Почти незаметно огромный галеон начал удаляться, гонимый лёгким западным бризом.

Он направлялся на юг, вглубь обширного Атлантического океана.

Леон Боканегра долго стоял под дождём, с горечью наблюдая, как женщина, которую он любил, исчезает вдали.

Он пережил столько за последние годы, что был уверен: его способность страдать исчерпалась. Но это, очевидно, было не так.

Совсем не так.

Он страдал так же сильно, если не больше, чем в те ужасные годы, когда был прикован к раскалённой соли.

Теперь у него болели не ноги и не глаза.

Болела душа.

«Серебряная Дама» превратилась в едва заметную точку на горизонте, когда небо прояснилось, дождь прекратился, и сквозь густые облака пробился солнечный луч, осветив спокойную поверхность моря, напоминавшего теперь старое, изъеденное зеркало.

Леон Боканегра сел, открыл сундук и дрожащей рукой вскрыл письмо, на котором было его имя.

Он прочитал его вслух, словно надеясь, что, услышав собственный голос, он почувствует себя менее одиноким и несчастным.

Моя любовь:

Это первый и, вероятно, последний раз, когда я пишу или произношу такие сладкие слова.

Я не знаю, усиливаю ли я этим твою боль или смягчаю её, но для меня это служит утешением.

Я прилагаю распоряжение для моего банкира в Севилье, чтобы он предоставил тебе всё необходимое для фрахтования корабля. Я хочу, чтобы это был самый красивый корабль, бороздящий моря, и чтобы ты назвал его именем моего брата.

Возможно, однажды я увижу его вдали и почувствую радость, зная, что ты счастлива на борту.

Я умоляю тебя не отвергать это. Я обязана сделать это за всё, что ты пережил, или за то, что ты дал мне возможность почувствовать себя настоящей женщиной, пусть даже на столь короткое время.

И, возможно, это также единственный способ, чтобы однажды мы смогли снова встретиться.

Признаю, что всё это связано с тем, что я до сих пор не могу точно определить свои настоящие чувства к тебе, и не считаю логичным, что только из-за желания, чтобы ты коснулся моей руки, посмотрел мне в глаза или сказал пару нежных слов, я должна «подвергать опасности жизни тех, кто был мне столь предан и рисковал ради меня».

Хорошо это или плохо, но я должна оставаться Дамой из Серебра, пока не убедюсь, что больше не хочу командовать кораблём или освобождать рабов, а стремлюсь лишь вновь почувствовать себя настоящей женщиной в твоём присутствии.

Поэтому, если через три года я всё ещё буду верить, что то, что я сейчас испытываю, – это настоящая любовь, я направлю свой корабль к острову Маргарита и брошу якорь в центре залива Хуан-Гриего, прямо напротив дома, где я родилась.

Если и ты со своей стороны всё ещё будешь считать, что стоит посвятить остаток своей жизни заботе о женщине, живущей в тени виселицы, я буду счастлива увидеть, как Себастьян Эредиа приближается к моему борту.

Я пойду за тобой куда угодно, но помни стих:

Время для любви, как парус для ветра,

Если ветер мягкий, он унесёт далеко.

Но если стихия взорвётся вдруг резко,

То рухнет корабль на дно глубоко.

Всегда твоя:

СЕЛЕСТА.

ALBERTO VÁZQUEZ-FIGUEROA

Lanzarote, junio 1998

Content

Альберто Васкес-Фигероа
Леон Боканегро

I

II

III

IV

V

VI

VII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI