Франсуа Брюн

О Христе по-другому

Подлинный смысл Страстей Христовых

Предисловие

Это уже третья книга отца Франсуа Брюна, которую мне выпала честь переводить. Первые две также вышли в издательстве «Алетейя»: это его бестселлер «Расслышать умерших» (2015) (о христианском отношении к смерти; о возможности общения с теми, кто уже перешел черту; о том, что смертью все не кончается) и книга «Христос и карма. Возможен ли компромисс?» (об открытости христианства к диалогу с другими религиями).

Все книги отца Франсуа похожи на гостеприимный дом с распахнутыми дверями, в который может зайти на огонек каждый встречный: будь то буддист или индуист, или же убежденный атеист, верящий в прогресс и науку и считающий религию детскими сказами, или же тот, кто только-только задумался о смысле жизни и возможности веры. Здесь каждого примут всерьез и покажут, что у нас общего: уважение к традиции буддизма и других восточных религий, доверие к науке или уверенность в правомерности вопросов о смысле жизни. Общее пространство можно найти с каждым собеседником. Но затем на этом общем пространстве разворачивается оживленный спор. Франсуа Брюн — непревзойденный мастер спора, он горячо отстаивает уникальность христианского ответа на все вопросы и вызовы как нашего времени, так и всех предшествующих и будущих времен. Он не боится задавать самые острые вопросы, выдвигать гипотезы, приводить доводы. С ним не всегда можно согласиться, да он, кажется, и не ждет согласия по всем пунктам, для этого его книги слишком провокативны. Но автор ждет ответной мысли читателя навстречу, он втягивает того, кто откроет книгу, в увлекательный поиск собственных ответов на самые острые вопросы жизни и смерти, общения и одиночества, веры и безверия, смысла жизни и человеческого призвания в мире. Удивляет и само умение автора спорить: не принижать противника, уважать другую точку зрения, оставлять возможность остаться при своем мнении или найти другие ответы. И при всем при этом позиция автора всегда четко и определенно очерчена, он говорит с точки зрения христианина, из убежденности в том, что только в христианстве можно найти не просто ответы на вопросы, но путь жизни, и, главное, он говорит из опыта личной и бесспорной встречи со Христом. Это «знакомство» автора со Христом чувствуется на всем протяжении текста: постоянное вслушивание в Евангелие, по которому сверяется собственная жизнь, доверие к мистикам и еще, при трезвенной констатации всех проблем современного мира и даже современной церкви, удивительная убежденность в том, что мы любимы Богом, что нужно лишь начать любить в ответ, откликнуться на призыв, что никогда, даже после смерти, и уж тем более при жизни — никогда не поздно начать любить, думать, спрашивать, верить, делать первые шаги к Богу, спасению, а значит — и друг к другу, потому что любовь к Богу неотделима от любви к ближнему и никто не спасется в одиночку. Этот призыв к любви и напоминание о том, что мы уже любимы, что мы не оставлены и не забыты — может быть, самое поразительное в этих текстах.

В той книге, которую вы держите в руках, задается еще один из тех «провокативных» вопросов, которые касаются каждого из нас: в чем смысл страдания? Почему мы страдаем и что делать с нашими страданиями? Автор горячо спорит с расхожими представлениями о Боге, который «сам терпел и нам велел», о жестоком боге, требующем от человека страданиями искупить свои грехи. Он пристально всматривается в тайну Страстей Христовых, поскольку знает, что это не случайное привнесение, а сердцевина христианства, центральная точка нашего спасения. Как совместить Страсти Христовы, Крест и человеческое страдание — с убежденностью в том, что мы уже любимы Богом, с пасхальной, ликующей радостью воскресения? Откройте эту книгу и начните думать вместе с автором, или же возражая ему, или, лучше всего, навстречу его мысли.

Наталья Ликвинцева

Введение

Христианская вера сродни безумию! Верить в то, что Творец стольких миров, галактик и планет, темной материи, невидимой человеческому глазу, пространства, измеряемого тысячами световых лет, и миров, существование которых исчисляется миллионами лет, может всерьез заинтересоваться тем, что происходит на какой-то крошечной планетке, да и на ней-то — в течение какого-то мизерного отрезка времени (на шкале вселенского времени наш с вами род существует всего-то какие-то жалкие мгновения), — все это совершенно немыслимо! Уже закончилась эпоха, в которую Паскаль мог сказать: «Вечное молчание этих беспредельных пространств меня ужасает». Вселенная, приоткрывающаяся нашему взгляду, уже не имеет ничего общего с той, которую знавал автор «Мыслей». Сегодня полагают, что возникла она где-то 15 миллиардов лет тому назад. Вы, конечно, уже не преминули посмотреть тот или иной из множества документальных фильмов, где показаны туманности отдаленных галактик, прекрасные образы сталкивающихся друг с другом миров. Наша галактика насчитывает, кажется, миллиарды звезд. Миллиарды! Галактика Андромеды «состоит из сотен и сотен миллиардов звезд, подобных нашему Солнцу… А сколько их, таких галактик? — задается вопросом современный канадский астрофизик Юбер Реев. — Миллиард миллиардов миллиардов… миллиардов? Еще больше. Каждый раз еще больше»[1].

Среди этого необъятного пространства наша планета выглядит меньше, чем песчинка на поверхности всей нашей земли. Итак, утверждать, что сила, задумавшая и сотворившая все эти миры, заинтересуется судьбой нашей маленькой планеты, — уже неслыханная дерзость. Утверждать, что Творец не только не оставляет вниманием эту точка Вселенной, но еще и интересуется тем, что мы на ней делаем, — это значит вдруг низвести Его до уровня наших жалких и мелких историй, принизить, счесть за кого-то вроде древних обитателей Олимпа. Если только не… если только все не будет с точностью до наоборот, и мы вдруг не угадаем в Нем — Сознание, Познание, Судьбу, бесконечно превосходящие собою все то, что наше представление о Вселенной позволяет нам предположить. Потому что любовь Бога бесконечно превосходит даже Его творческую мощь, Любовь к каждому из Своих творений, от наименьших и самых слабых до величайших и самых совершенных, тех, кто больше всех способен ответить на Его Любовь. В самом деле, стоит это признать, такое утверждение звучит еще более безумно, чем все предыдущие. Что Творец всех миров любит меня, лично меня, что Он ждет от меня какого-то ответного чувства, моей жалкой и маленькой любви! Разве возможно в такое поверить?

Но в христианской вере безумие заходит еще дальше. Мы не сумели ответить на Его Любовь, мы удалились, отвернулись от Него. И тогда Бог пришел и стал одним из нас, чтобы вернуть нас к Себе, чтобы нас спасти. Его единственный Сын стал человеком. Хорошо, до этого момента еще хотя бы можно было следовать за этой мыслью, попробовать угадать, кем же Он стал на нашей земле, как Он здесь проповедовал, учил, пытался нас обратить, научить нас любить, любить Его Отца, нашего Творца, научить нас любить друг друга, ну, хотя попытку эту вряд ли можно признать удавшейся. Но тут мы подходим к самой сердцевине тайны, к чему-то вовсе неслыханному, абсурдному, к чему-то, вступающему в полное противоречие с тем, что вроде бы должно было быть: ради нашего спасения Сын добровольно пошел на мучение и был казнен, как последний преступник.

Это уже какая-то совсем сумасшедшая история. Зачем странный Сын Божий выбрал такой странный способ? Если бы нам удалось это понять, то, возможно, у нас появился бы ключ к разгадке смысла нашего существование на этой земле. Как в волшебных сказках, возможно, ключ этот откроет дверку, а за дверкой мы узнаем, почему мы так далеки от Бога и что нужно сделать, чтобы обрести Жизнь и Любовь Бога.

Церковь вроде бы нашла причину этой ошеломляющей нас смерти Сына Божьего, ставшего одним из нас. Она вроде бы разработала на этот счет целую теорию, в которую сама верила и которую проповедовала более 2000 лет. Но вот какое-то время назад она вдруг обнаружила, что эта теория сомнительна и бездоказательна. И тогда она застыла в недоумении, какой же смысл тогда у Страстей Христовых, и с этим недоумением и связан кризис церкви. В этой книге я хочу вам показать, что западная церковь просто взяла не тот ключ, что она не поняла до конца смысл этой странной смерти, но что это еще не повод не доверять свидетельствам апостолов. Есть другой ключ, другая традиция, внутри той же самой церкви, и она позволит нам понять подлинный смысл Страстей Христовых, страдания и смерти Сына Божия[2]. Но дело в том, что ключ этот был, и правда, хорошенько запрятан, искать его пришлось в самых глубинах человеческих сердец, в тайне их жизни, потому что жизнь каждого из нас — уже тайна сама по себе.

Отправимся же на поиски, пойдем медленно, шаг за шагом. Начнем с разговора о кризисе церкви, чтобы вы поняли, что уже невозможно удовлетвориться тем, чтобы просто стряхнуть вековую пыль, усовершенствовать церковную администрацию или вернуться к старым теориям, лишь слегка их подновив в угоду современным краснобаям, или к красивым обрядам в прекрасных облачениях. Уже невозможно…

Глава 1

Кризис Церкви

Церковь, та самая, которую многие из нас знали и любили, у нас во Франции исчезает почти на глазах и вот-вот исчезнет совсем. Вы и сами это заметили. Она все больше и больше раскалывается на два непримиримых течения, причем каждое из них лишь наполовину хранит верность требованиям Евангелия.

С одной стороны, мы видим тех, кто продолжает глубоко и убежденно верить в великие тайны вероучения: в тайну Боговоплощения, явленную во Христе, в тайну Троицы, в тайну Евхаристии и т. д. Христиане, примыкающие к этому направлению, верят в подлинность общения со Христом, с Богородицей и другими святыми. Они верят в ангелов и чудеса. И я глубоко убежден, что в этом они совершенно правы. Но при этом, к сожалению, они проявляют такую нравственную суровость, которая часто вообще ничего общего не имеет с Евангелием, скорее, напоминает психоанализ и из поколения в поколение наносит людям психологический ущерб. Это направление абсолютно предано всем указам, исходящим из Рима. Они вполне соответствуют линии Бенедикта XVI-го, не только его богословию, но и морали. Но бывают и тут настоящие христиане, такие как аббат Пьер или сестра Эммануэль, которые, несколько дистанцировавшись от Рима, пытались свидетельствовать о Божией Любви.

Другое направление сумело понять, что верность воле Божией и Христу вовсе не подразумевает обязательной зацикленности на священстве и целибате, нетерпимости к повторным бракам во всех без исключения случаях, абсолютного запрета на противозачаточные средства, немилосердного осуждения человеческих слабостей и т. д. Но, к сожалению, представители этого течения очень часто позволяют себе пересматривать все великие тайны веры, лишая их при этом самой их сути, отрицают присутствие и действие Бога в этом мире, не верят в возможность общения со святыми, в чудеса, вообще не верят в сверхъестественное… К этому направлению принадлежит большинство богословов, профессоров семинарий и католических институтов, наставников, воспитывающих послушников и семинаристов… И тут тоже Рим встает на защиту веры против этих богословов. Мне даже кажется, что у нас не очень-то осмеливаются публиковать рассуждения и идеи сторонников этого революционного богословия. Но при этом их мнения уже довольно широко распространились, и сторонниками этого течения являются большинство священников, даже если они и не рискуют публично признаваться в своих взглядах.

Конечно, речь здесь идет не о двух гомогенных блоках. Внутри каждого из обоих течений мы найдем целый спектр оттенков, и взгляды рознятся от одного богослова к другому. Но в целом, мне кажется, налицо действительно драматическое состояние современной церкви, тот факт, что люди все больше и больше из нее уходят. Я очень надеюсь, что своим анализом вовсе не подстрекаю тех, кто еще внутри, тут же все бросить, и веру, и церковь. Нет, мне хотелось бы, наоборот, помочь людям лучше понять все происходящее не на поверхности, а на глубине, объяснить то, что, как правило, никто им не объясняет.

Верующие обычно не анализируют подробности сложившейся ситуации, но при этом чувствуют, пусть смутно, все внутренние нестроения, замешательство клира, когда старые священники продолжают отстаивать веру своей юности, даже если она давно уже стала достоянием прошлого, а «молодые» утешают свою паству напоминаниями о том, что сами-то они «переросли свою Манту»[3] и во все эти древности уже давно не верят. Но хуже всего появившиеся с недавнего времени совсем еще юные священники, отличающиеся узколобым фундаментализмом и недалеким морализмом. Будущее церкви, конечно, на за ними.

Результат предсказуем: церкви опустели. Большинство французов этого даже не заметили, поскольку сами-то они в эти церкви ни ногой, разве что зайдут иногда на официальные торжества, на свадьбу или похороны, когда собирается множество народы — по большей части, правда, из вежливости или светских манер, а не по убеждениям. И тогда, конечно, на таких торжествах церкви ненадолго наполняются народом. Но даже не вздумайте предлагать этим людям действительно принять участие в литургии. Они давным-давно знать не знают ни Символ веры, ни Отче наш.

И даже странно, что при этом церковь во Франции все-таки продолжает в социальном плане играть немаловажную роль, несмотря на свою малочисленность. Здесь она, благодаря своему славному прошлому, вроде бы по-прежнему занимает в обществе престижное положение (сколько это еще продлится?), которое, правда, сегодня уже ничем не удостоверено. Конечно, есть тут и исключения, несколько церквей и приходов, где и в самом деле бурлит жизнь. Но, помимо благоприятных впечатлений от таких живых мест, в целом, цифры не лгут. Мне кажется, что нужно вас с ними познакомить. На последней ассамблее католических епископов Франции в Лурде в 2009 кардинал Барбарен, архиепископ Лиона признавался: «Я рукополагаю двух священников за год, а хороню двадцать»[4]. Но взглянем на эти события в более общей перспективе.

Цифры

В 1901 году во Франции было 55 000 священников при численности населения 40 710 000 жителей. В 1950 их было уже не более 43 000. В 1965 — 40 995 приходских священников, без учета количества монахов. Пять лет спустя, в 1970, 37 555, все также без монашествующих. В 1995 мы насчитываем уже всего 28 780 священников, и на этот раз уже с учетом монашествующих, а в 2007 году — только 20 000. В 2009 их становится уже не более 19 640, включая монахов, причем половина их них — люди, которым за 75 лет. Мы видим, что к 2020 году количество священников сократится до 6000. Какие бы новшества ни вносились в управление приходами и епархиями, какие бы права не доверялись мирянам, эти цифры говорят о том, что людей в церкви становится все меньше и меньше. Вы видите, что эта тенденция даже нарастает. Ни плодотворная деятельность Иоанна Павла II, ни Всемирные дни молодежи, не смогли остановить это снижение численности. И это при том, что Ватикан следит за тем, чтобы общее число католических священников в мире, в целом, оставалось неизменным. Католическая церковь, говорят нам, продолжает успешно развиваться в «развивающихся странах», что в статистическом плане вроде бы уравновешивает падение численности в странах христианской традиции. Но неизменная численность в мире, население которого с каждым годом заметно увеличивается, это уже шаг назад. Кроме того, утрата влияния во всех странах в сфере образования вряд ли может считаться признаком жизнеспособности или приметой будущего. Стоит еще отметить тот факт, что в Латинской Америке, от Мексики до Аргентины, католичество все больше и больше вытесняется евангелическими церквями, и тенденции эти лишь ускоряются[5].

Во Франции, если мы возьмем за точку отсчета рукоположения священников, статистика будет еще более красноречивой. В 1830 году было рукоположено 2357 новых священников при населении в 33 миллиона человек. В 1901–1733 на 40 миллионов французов. Посмотрите, как неуклонно падает численность в последующие годы: 850 в 1955, 646 в 1965, 161 в 1975, 96 в 1995, 83 в 2010. В тот год 45 епархий вообще не получили новых священников. Не нужно быть медиумом, чтобы предсказать, что при нынешнем положении дел в церкви в следующем году не будет слишком много желающих поступить в семинарию. Сегодня таких желающих едва наберется сотня в год, и это при том, что общее число населения нашей страны в метрополии сегодня около 62 миллионов человек, и более 50 миллионов из них — из семей католической традиции. Франция, прежде занимавшаяся экспортом священников, теперь практикует импорт. Около 1500 иностранных священников несут служение во Франции. С небольшим опозданием «развивающиеся страны» догоняют ее в той же самой эволюции.

К сожалению, нашим епископам все еще не приходит в голову рукополагать женатых, как это с самого начало принято в православной церкви, и это при том, что Сам Христос избрал св. Петра быть главой Своей церкви, а ведь Петр был женатым главой семейства, как, видимо, и большинство апостолов. Но нет! Пирамида Римской церкви столь совершенна, что никакие изменения не могут в нее просочиться, если только они не идут от самого Рима. Иоанн Павел I попытался было что-то сделать, но не вышло: почти сразу его убили[6]. Последняя версия (весьма нелепая, кстати), гуляющая по Риму, объясняет эту смерть тем, что Папа якобы понял, что Святой Дух ошибся, избрав его, и ему стало ясно, что бремя такой власти для него самого слишком тяжело. И тогда он сознательно отказался от приема лекарств, которые для него были жизненно необходимы. В целом, произошло что-то вроде пассивного самоубийства — по ватиканским законам человека, совершившего такое, нельзя даже отпевать.

Тот же механизм мы наблюдаем во всех тоталитарных режимах. Пока Папа будет сопротивляться рукоположению женатых, надеяться не на что. И вот наши господа епископы, избранные Римом за свою проверенную в испытаниях ученость, учено ведут церковь к исчезновению. После того, как какое-то время они пытались модернизировать административно-территориальное управление приходами, в итоге было решено, что деление страны на приходы — это вчерашний день. Теперь они уже не пытаются официально назначать священников в каждый приход, потому что в некотором количестве приходов, в 25, 30 или 40, такое назначение все равно будет чистой фикцией. Теперь они задумали создавать «миссионерские подразделения», небольшие группы из священников и мирян, которые должны излучать свет христианства на пространные регионы.

Ко всему вышесказанному стоит добавить, что, к несчастью, также стремительно падает и количество верующих. Согласно епархиальному опросу, количество воскресных причащений в Париже с 1962 по 1975 уменьшилось в среднем на 62 процента. В некоторых приходах даже на 72 процента, высшая планка — на 43 процента. Так в приходе Сен-Сюльпис в Париже за 13 лет количество прихожан сократилось с 6200 до 2400. По данным на 2010 год регулярно по воскресеньям причащаются около 4,5 процентов от общего числа «католиков».

Кризис современной церкви гораздо серьезнее того кризиса, в который ввергло церковь арианство в IV веке. Даже кризис Реформации не столь серьезен. Ведь он не угасил сердце христианства. Протестанты не оспаривали ни божественность Христа, ни тайну Троицы. Сегодня под угрозой сама сущность христианства, от нее отворачиваются даже многие богословы. Бенедикт XVI прекрасно осознал серьезность положения и попытался обратиться напрямую к верующим, через головы богословов, экзегетов и даже епископов, по старой профессорской привычке взявшись за перо и написав прекрасную книгу, защищающую божественность Христа[7]. И это положительная сторона этого последнего понтификата (при стольких, увы, отрицательных!).

Я бы тоже хотел попытаться защитить, своими скромными силами, самую суть христианства. Порой я буду тут ссылаться на свои мысли, изложенные в предыдущих моих книгах, хотя здесь они продуманы глубже и, я надеюсь, изложены более убедительно.

Глава 2

Богословие, которое нередко оказывается сомнительным

Святая Римская католическая церковь, в том виде, в каком она есть, мы это видели, стремительно катится к исчезновению. И хотя я остаюсь по-прежнему священником этой самой церкви, спешу вас сообщить, что само по себе это исчезновение не такая уж и серьезная проблема. Вот что здесь серьезно — это Бог. А церковь — это лишь средство. У нас ведь всегда останется Евангелие. К сожалению, у большинства уходящих из церкви людей просто нет ни времени, ни дерзновения, ни сил, чтобы начать искать Бога самим. И вот тут для меня корень драмы.

Вот в этом отношении мне и кажется важным провести разграничение. Большинство верующих просто не осмеливаются это сделать, поскольку чувствуют себя неспособными составить самостоятельное суждение о том, что соответствует учению и воле Божьей, а что нет. Правда и то, что церковь приложила максимум усилий, чтобы убедить их в том, что такое суждение относится к области гордыни и представляет собой страшную опасность их сползания к бунту против церкви и против Бога. «Свобода суждения», которая так высоко ценится у протестантов, здесь формально подлежит осуждению. При всем при этом сегодня, хотим мы того или нет, уже невозможно слепо подчиняться учению, по той простой причине, что само это учение стало сомнительным и неопределенным, так что уже далеко не всегда понятно, в чем конкретно оно состоит.

Эта книга посвящена вопросу, существенному для христианского вероучения и сегодня нередко подвергающемуся сомнению: роли Христа как Спасителя. Возможно, вы сразу даже не поверите, что и в этом вопросе в вероучении отсутствует определенность. В этой главе как раз и предпринята попытка показать, в каких случаях церковь, к сожалению, совершила ошибки, и в каких она даже сама успела их осознать, даже если и не признала, к сожалению, это на официальном уровне. Вечно этот страх — что признание ошибок ведет к потере авторитета! Но долгая и объемная история церкви, ее традиция, как раз и состоит из многочисленных заблуждений, споров, размолвок, неудавшихся попыток, кризисов, новых попыток. Богословие церкви — не спокойный поток с протяженным руслом, нет. Оно не раз знавало развитие тех или иных положений, возвращение вспять, исправления. Возьмите, например, просто чтобы убедиться, что я не просто из вредности пытаюсь посеять сомнения в вашей вере, возьмите книгу отца Винсента Ользера[8]. И чтобы вам легче было понять тот факт, что церковь вполне могла ошибиться даже в таком центральном для христианства вопросе, как наше спасение через Христа, я вам покажу сначала две других, еще более очевидных и бросающихся в глаза ошибки, укоренившиеся в церковном сознании.

Но, пусть и невозможно сейчас слепо доверять авторитету церкви, это еще не значит, что нужно отвергнуть без разбора все сокровища мысли прошедших веков, все то, что нам может дать опыт святых. Наоборот, там сокрыто настоящее сокровище, которым, к сожалению, Западная церковь так и не сумела сполна воспользоваться. Речь идет о своеобразном зрении, о таком взгляде на мир, когда мы видим его глубже и в гармоническом соответствии с последними научными открытиями, и в то же время он оказывается при этом гораздо более мистическим. В сфере богословия переход к такой оптике сродни той революции, которую совершили теория относительности или квантовая физика в науке. В свое время мы увидим, почему это так, пока же только возьмем на вооружение.

Итак, вот те два случая, в которых церковь сама пересмотрела и опровергла свои прежние взгляды (хотя и не спешит в этом признаваться).

Лимб

У этого слова два значения: 1) место, в котором пребывают души всех, умерших до пришествия Иисуса Христа и ожидающих появления Спасителя. Но не это значение нас с вами сейчас интересует.

2) Место, куда попадают души младенцев, умерших некрещенными. Вот это представление мне и хотелось бы здесь кратко изложить.

Для блаженного Августина, одного из величайших «учителей Церкви», тут все ясно. Единственный способ достичь блаженного состояния, или, говоря проще, рая, это крещение. А значит все дети, умершие, не успев получить крещение, попадают в ад. Под конец жизни, поскольку его не раз упрекали в том, что такая концепция слишком неумолима по отношению к родителям, потерявшим детей, он, в конец концов, немного уступил и согласился, что, если дети согрешили лишь общечеловеческой причастностью к первородному греху, то для них ад будет наиболее легким, но все же это будет ад, «cum diabolo», «с дьяволом». Некоторые современники Августина, кого такая теория уже успела шокировать, попытались «выкроить» для этих детей место где-то посередине между адом и раем. Но на Карфагенском соборе в 418 Августину удалось провести публичное осуждение такого решения проблемы.

Это учение стало прямым следствием двух богословских ошибок: первая — это то, что все люди, рождающиеся в этот мир, уже виновны в том, что причастны к Адамову грехопадению, — идет такое мнение от неправильного прочтения одного текста апостола Павла, текста, написанного по-гречески, на том языке, который Августин знал не очень хорошо[9]. В представлении блаженного Августина свежий и розовый, только что родившийся младенец, никому еще не успевший причинить никакого зла, вполне справедливо заслуживает вечного осуждения лишь этой своей загадочной причастностью к грехопадению Адама. Подчеркнем здесь лишь тот факт, что православный Восток никогда не соглашался с этим утверждением Августина.

Вторая ошибка — это то, что в крещении дается вера, вплоть до того, что для Августина младенец, которого только что крестили, уже обрел веру, получил ее в самом этом таинстве крещения. Вера несмышленого карапуза, спокойно сопящего во сне!

Сожалею, что приходится неучтиво настаивать, но вы ведь и сами видите всю нелепость подобных аргументов. И ни нимб святого, ни престиж звания «учителя Церкви» не могут сделать подобные утверждения менее нелепыми. Нужно называть вещи своими именами. И не нужно тут говорить, что все понимается только в контексте, и что я со своим менталитетом XXI века не имею никакого права судить богослова V века. Я ведь вам уже сказал, что идеями блаженного Августина на этот счет были шокированы даже некоторые из его современников. Почему же их не послушали!

К сожалению, с такими дикими представлениями Запад целые столетия блуждал в потемках. Когда мысль снова стала возможной, у новых богословов была лишь одна забота: свериться с великими авторитетами прошлого. А самый великий из них (о троекратное увы!) — это, конечно, Августин. А исправлять столь авторитетного мыслителя, конечно, невозможно. Поэтому пытались лишь по возможности минимизировать ущерб.

Папа Иннокентий III, правивший с 1198 по 1216, настаивал на том, что эти умершие некрещеными дети не страдают. Но при этом они все же лишены возможности видеть Бога. Св. Фома Аквинский прибавил, что даже эта невозможность не ощущается ими как настоящее страдание, как мы с вами, например, не страдаем оттого, что не можем летать, как птицы.

Уточним, однако, что эта доктрина никогда, ни на одном Соборе не была принята в качестве догмата, и что поэтому официально она никогда не была неотъемлемой частью католической веры. Но при этом это было общепринятое учение, никто из иерархии или из клира не спешил сообщить родителям, что они вольны вовсе не верить в эту теорию.

Так и была разработана теория «лимба», то есть идея, что огромная часть человечества была сотворена не для того, чтобы участвовать в жизни Бога, а лишь для того, чтобы довольствоваться «естественным блаженством». Именно такова позиция кардинала Шарля Журне в книге, опубликованной им в 1958 году[10]. Еще в 1960 году профессор догматического богословия в Католическом институте в Париже говорил нам на лекциях, что души таких детей наслаждаются «фрагментарными истинами» и тем самым «насыщают свой ум».

В 1984 году кардинал Ратцингер, в то время префект Конгрегации вероучения, признал, что идея лимба — всего лишь гипотеза, без которой вполне можно обойтись. В 2005, став Папой, он созвал Международную богословскую комиссию, чтобы обсудить этот вопрос. В 2007 эта Комиссия подтвердила, что умершие некрещеными будут лишены возможности лицезреть Бога, но добавила к этому, что «у нас есть серьезные основания надеяться, что Бог заботиться о спасении таких детей, именно потому, что не было возможности их крестить».

Католическая церковь всегда стремится дать всем понять, что она не может ошибиться, и что и в прошлом она никогда не ошибалась. Отсюда это вечное упорство и нежелание признать собственные ошибки. Комиссия, похоже, так и не решилась четко и официально заявить, что никакого лимба никогда не существовало, что это просто выдумка богословов. Но при этом, она попыталась успокоить публику общими и расплывчатыми заявлениями. Так, она не утверждает, что эти дети насладятся «лицезрением Бога», а лишь успокаивает, что Бог, возможно, обеспечил им «спасение».

Добавим к этому лицемерное утверждение, что без крещения невозможно «лицезреть Бога», притом, что богословие, постепенно, шаг за шагом, признало уже и «крещение желания», и даже «крещение имплицитного желания»[11]! Это гениальное словарное изобретение позволяет утверждать, что все взрослые, прожившие достойную и добродетельную жизнь, будут спасены, даже если физически, материально, никакой священник их так и не крестил, — они все равно были, оказывается, крещены, но «имплицитно», сами того не зная!

Еще не так давно родителям маленьких детей советовали на ночь возле новорожденных малюток оставлять горящую свечу, чтобы, если она вдруг погаснет, успеть быстро вмешаться и совершить самим «малое крещение». От такой расторопности и зависела вечная судьба этих малюток. Еще в 1951 Пий XII призывал к такой мудрости женщин-итальянок.

Веками Западная церковь столь безжалостно относилась к родителям умерших детей и сверх горя наделяла их еще и виной, и все это лишь на основании обычной теории, придуманной богословами. Ей понадобились целые 2000 лет, чтобы признать, наконец, что Бог все же не настолько глуп, чтобы поставить вечное спасение невинных младенцев в зависимость от совершения ритуала, который, чисто хронологически, часто просто не было никакой возможности совершить. Ведь заключительный текст этой Комиссии в самой эмоциональной тональности своей разве не признает, что такая гипотеза была ошибкой? Ведь она теперь считается гипотезой, которую лучше отбросить. Просто им слишком трудно было произнести фразу о том, что церковь совершила ошибку.

Не следуйте слепо за этой церковью во всем. Сохраняйте собственный здравый смысл, тем более что у богословов он нередко уже утрачен. Не читайте тексты Евангелий буквально, цепляясь к отдельным словам и вырвав фразы из контекста. К сожалению, именно так обращается с Евангелием отец Конгар в своей книге 1966 года, в главе, посвященной «умершим до рассвета разума»[12]. При этом, в отрывке, посвященном Николаю Кавасиле, греческому богослову XIV века, он признает, что тот, хоть и читал те же самые тексты Писания, сделал из них совсем другие выводы. Согласно этому православному богослову, Христос Сам крестил тех, кого церковь крестить не сумела. И копты, отделенные от Рима, замечает в примечании отец Конгар, устраивали обряд крещения всего три или четыре раза в год. Что же касается младенцев, то, «если они умирали до крещения, считалось, что они спасены; об их судьбе не беспокоились».

Поступайте также, как эти восточные христиане: берите всегда за точку отсчета утверждение, что нужно понимать тексты, исходя из бесконечности Божией любви к каждому из нас. Буква убивает, дух же животворит.

Ад

Ад довольно рано появляется в разных формулировках исповедания латинской веры, но авторитетом Собора такое исповедание оказалось освящено только на Латранском соборе 1215 года, т. е. уже после разделения Восточной и Западной церквей. Катехизис Католической церкви гласит: «Ад заключается в вечном осуждении тех, кто умирает по своему свободному выбору в смертном грехе. Главная адская мука — вечная разлука с Богом, тогда как в Нем одном человек обретает жизнь и счастье — то, ради чего он был сотворен и к чему стремится. Христос говорит о реальности ада следующими словами: „Идите от Меня, проклятые, в огонь вечный“ (Мф 25: 41)»[13].

Несмотря на стилистику этого текста, упрощающую мысль, саму эту мысль понять все же не трудно. Кардинал Ратцингер, будущий папа Бенедикт XVI, стоявший тогда во главе редакционной коллегии, готовившей данный Катехизис, выразился еще яснее, в 1977, когда пояснил, что существование ада относится к сфере «догмы»: «Догма покоится на надежных основаниях…, когда утверждает существование ада и вечных мук»[14]. И все же, отмечает Жак Дюкесн, Второй Ватиканский Собор ни разу не использует слово «ад». Хотя «Догматическая конституция о Церкви», ее 7-я глава «О эсхатологической природе странствующей Церкви и о ее единстве с Церковью небесной» предоставляет для этого удобный повод. В 49 статье, в которой речь идет о нашем ожидании пришествия Господа «во славе», в числе ожидающих в тексте упомянуты и те, что еще «странствуют по земле», и те, кто уже прославлены в Раю, и «другие», те, которые, «окончив эту жизнь, очищаются», — и тут совершенно очевидна аллюзия на Чистилище. Об аде при этом не сказано ни слова. От таких утверждений легко можно перейти к предположению, что ад возникнет лишь после Страшного суда. Но такое предположение все-таки можно было бы и озвучить, в этом тексте, например, или же в каком-нибудь другом. Но во всех деяниях Собора оно ни разу не прозвучало, ни разу!

Но в 1994 году, то есть два года спустя после публикации Катехизиса, Иоанн-Павел II очень осторожно высказался даже не о самом существовании ада, но о его обитателях: «В Евангелии от Матфея Он (Христос) явственно говорит о тех, кому уготованы вечные муки. Кто они? Церковь никогда не пыталась ответить на этот вопрос. Тут непроницаемая тайна, зазор между святостью Бога и человеческим сознанием. Молчание Церкви в этом вопросе — единственно приемлемая позиция»[15]. Но увы, Святая церковь иногда не ленилась и уточнить, кто же все-таки отправится в ад. На Флорентийском Соборе 1439 года (XVII Вселенском Соборе), при неудачной попытке унии с восточными церквями, было заявлено, что язычники, евреи, еретики и раскольники не имеют никакого права на вечную жизнь, но пойдут в ад, «уготованный им дьяволом и его ангелами»; и даже не забыли при этом уточнить, что «никто, даже тот, кто щедро раздавал милостыню, даже тот, кто пролил кровь свою во имя Христово, не может спастись, если не пребывает внутри и в единстве с Католической церковью»[16].

Вполне очевидно, что сегодня с таким утверждением уже никто не согласится. Даже центристы из центристов ограничатся тем, что откажут раскольникам в полноте вечного блаженства, не отправляя их при этом к «дьяволу и его ангелам».

В действительности, многие богословы давно считают, что следует поддерживать идею существования ада, но что при этом вполне себе можно считать, что ад этот останется пустым. Это, например, мнение многих мистиков, предававшихся мрачным описаниям, которые совершенно невыносимо читать в наши дни. «Совершенно определенно наблюдается тенденция, — подводит итог отец Жозеф Муанж, — все меньшее значение придавать угрозе ада, признанию его возможности или реальности, и в этом мне видится лучшее и разумное доказательство откровения Божественной любви»[17].

И все-таки и сегодня некоторые богословы продолжают настаивать на существовании ада и на том, что такая утрата Бога совершенно «невыносима»[18]. Мне во всем этом интереснее всего, как вы правильно поняли, даже не выяснить, как оно на самом деле, существует ад или нет. Это важный вопрос, но сейчас не время о нем спорить. На примере этих нескольких цитат я лишь хотел вам показать, что позиция церкви по этому вопросу существенно менялась в ходе веков. И при всем при этом и в наши дни церковники продолжают вовсю эксплуатировать страх перед адом, и с помощью слов, и с помощью изображений, и это длится веками. Думаю, что не будет никакой пользы от антологии подобных утверждений. Все и так помнят знаменитые картины Босха или Брейгеля, или же ужасные описания некоторых мистиков. Добавим к этому, что в Средние века в существовании ада не сомневался никто, даже дорожные разбойники, и что дороги от этого не стали безопаснее. Страхом не поможешь людям найти Бога.

Глава 3

Неприемлемые толкования Страстей Христовых

Традиционное западное богословие

Но есть и кое-что похуже учения о лимбе, — это частые в западном богословии попытки объяснить, как именно Страсти Христовы участвуют в нашем спасении. Таких текстов великое множество, уже в апостольских посланиях жизнь Христа и в особенности Его Страсти представлены как спасающая нас жертва, как то, что может вырвать нас у смерти и одновременно обещает вечную и блаженную жизнь в дружбе с Богом. Таких утверждений великое множество, и они не подвергаются сомнению. Но при этом нигде в текстах Нового Завета не предпринято ни одной попытки объяснить, как именно эта жертва в реальности может нас спасти. В этих текстах мы найдем лишь образы, разрозненные, упомянутые словно мимоходом, словно каждый раз автор не настаивает на одном из них, словно тот из них или другой заранее соответствует какому-то «механизму», с помощью которого эта жертва оказалась действенной. Мы часто встречаем метафору «искупления», напоминающую выкуп, который платят, чтобы освободить узников. Но нигде в текстах не уточняется, кому же именно заплатил Христос этот выкуп.

Своем Отцу? Сатане, как предполагали некоторые богословы уже в первые века христианства? Вот, например, святой апостол Павел: «Христос искупил нас от клятвы закона, сделавшись за нас клятвою» (Гал 3: 13)[19]. Но закон — не человек, а абстракция, ему ничего нельзя заплатить. Он сделался «проклятием» за нас. Но как? И от чего нас это избавило? Или вот, в тексте святого апостола Петра: «Он грехи наши Сам вознес телом Своим на древо» (1 Пет 2: 24). Хорошо, пусть так, но какой точно смысл у этого текста? Как можно понести грехи другого?

Не будем множить примеров. Все эти тексты ясно говорят о том, что через Крест Христос нас спас. Но они не пытаются проникнуть в тайну того, как именно осуществилось это спасение и в чем оно состояло. Такую задачу не ставили себе ни авторы этих текстов, ни их читатели или слушатели. Гораздо позднее это станет задачей богословов — попытаться понять, «как именно» и «в чем». Не факт, что ответ на этот вопрос приведет нас к Богу. Но само желание знать ответ тут тоже вполне законно. Ведь теорий таких создано множество, и понятно, что подобные умственные построения могут стать либо препятствием для веры, либо же, наоборот, чудесным углублением и обогащением ее.

И в итоге вышло так, что разработанная на Западе теория, долгое время принимавшаяся без возражений, в конце концов обернулась скандалом, так что многие верующие из-за этого ушли из церкви, а некоторые вообще решили не иметь ничего общего с Богом.

Повсеместно принятая на Западе схема, с небольшими вариантами, представляет собой примерно следующую цепочку рассуждений:

Наши грехи оскорбляют Бога, разрывают дружбу с нашим Творцом. Присущая Богу справедливость, несмотря на всю Его любовь, не может избавить нас от возмездия, от наказания. Из-за непомерности греха, ни один человек не может быть настолько чист, чтобы суметь принести необходимую жертву. Поэтому вместо нас и за нас ее приносит Бог и Его Сын, ставший человеком. Такой механизм предполагает два момента:

1) Тогда Страсти Христовы понимаются как наказание, которого потребовал Отец; в некоторых, не столь крайних, версиях Отец предстает заложником собственной справедливости; в других, звучащих более беспощадно, Страсти нужны затем, чтобы отомстить за честь Отца и смягчить Его гнев.

2) Жертва Христова нас спасает потому, что Отец соглашается на то, что платить приходится Сыну вместо настоящих виновников, то есть нас с вами. Связь между Страстями Сына и нашим спасением оказывается тогда чем-то вроде юридического варианта замещения, на это соглашается Отец, избавляющий нас от заслуженного наказания. Получается, что люди добывают себе спасение совершением преступления, еще более ужасного, чем все их предыдущие прегрешения! Забавный метод!

При этом совершенно непонятно, в чем же именно справедливость оказалась тут уважена, если, конечно, мы не удовлетворимся совершенно невыносимым формализмом.

Кроме того, при таком подходе подразумевается, что для входа в Рай, врата которого нам вновь открыла жертва Сына, не требуется никакого внутреннего изменения грешника, преображения, после которого он вновь будет достоин дружбы с Богом. Чтобы избежать такой неловкости, некоторые авторы предлагали другую версию событий: что идея искупления Христова возвращает нас к Божественной благодати, предварявшей грехопадения человека. И в наших силах воспользоваться этой благодатью для того, чтобы добровольно вернуться к Богу. Но тогда нужно признать и отправную точку такого рассуждения, утверждение, что первое внутреннее изменения человека, восстановление его способностей и воли в их первозданном виде, будет всего лишь последствием дара свыше, «благодати», выданной нам как бы извне, через Страсти Христовы.

Исторический экскурс

Кажется, первым из всех, Тертуллиан в начале III века умудрился проанализировать жертву Христову в терминах римского права. За ним следом шли св. Амвросий и блж. Августин, а уже за ними св. Ансельм Кентерберийский и св. Фома Аквинский, Лютер, Кальвин, Боссюэ, Бурдалу, отец Монсабре… Тексты всевозможных проповедников, катехизисов, богословов многочисленны и образуют бесконечную цепь, не прерывавшуюся с III века вплоть до середины ХХ-го, до доминиканца о. Брукбергера.

Мне кажется, что нужно вам представить несколько образчиков подобной литературы, чтобы вы смогли своими глазами убедиться в нелепости и абсурдности такого богословия. Итак, вот отрывок из проповеди Боссюэ перед королевским двором в страстную пятницу 1660 года. Речь идет о Боге-Отце: «Он [Бог-Отец] оттолкнул Своего Сына и распростер нам объятья; на Него Он посмотрел в гневе, а на нас кинул взгляд, полный сострадания… Его гнев прошел, разразился и утих, ударив при этом по Его невинному Сыну, боровшемуся с гневом Бога. Вот что свершилось на Кресте; вплоть до того, что Сын Божий, прочитав в глазах Отца, что Тот теперь сполна умиротворен, увидел наконец, что пришла пора покинуть этот мир». Список авторов, продолживших эту линия богословия, окажется бесконечным[20]. Однако, не могу отказать себе в удовольствии процитировать вам еще одну проповедь, великопостную, отца Монсабре, произнесенную в Париже в 1881. Проповедник, как мы видим, проникся смыслом происходящего и глубоко вошел в роль, попеременно, и Бога-Отца, и Его народа:

«Бог видит в Нем как бы живой грех… При этом, божественная справедливость забывает вульгарное стадо людей, она смотрит лишь на этот странный и ужасный феномен, в котором ей предстоит найти удовлетворение. Пощадите Его, Господи, это же Ваш Сын. — Нет, это грех, а грех должен быть наказан»[21]. С высоты кафедры в Нотр-Даме, это, должно быть, звучало, грандиозно!

И вот вам о. Р. Брукбергер, и это уже середина ХХ века:

«Пути чести истекают кровью. У чести своя собственная логика… в которой кровь вызывает кровь. Даже самому Богу пришлось подчиниться этой диалектике, вот почему лучший из сынов человеческих был казнен… Историк может еще раз пересмотреть, как проходил суд над Иисусом, выявить причины, по которым Он был осужден на смерть… мы при этом знаем, что Распятие Христа было связано с делом о чести Бога. Грех — не столько непослушание правилу, сколько оскорбление чести Бога, и это оскорбление было смыто кровью Иисуса»[22].

Однако в 1931 отец Жан Ривьер признал, после долгого и пристального изучения подобных теорий, что «представление о Боге, предполагаемое таким богословием, оказывается шокирующим»[23]. Но, как мы успели уже заметить, его собратья не торопятся последовать в этом его примеру: ко Второму Ватиканскому Собору богословы римской курии разработали схему Искупления, заранее разослав ее всем епископам, и тут вновь мы видим все те же юридические термины[24]. Вы знаете, что «отцы» этого Собора отказались быть всего лишь регистрирующим разные мнения механизмом и потребовали, чтобы все схемы свободно обсуждались на самом Соборе, не очень оглядываясь на тексты, предварительно разработанные курией.

Кардинал Ратцингер, будущий папа Бенедикт XVI, признавался, что схема эта действительно содержала в себе «самую распространенную христианскую идею искупления»[25] (позволю себе заметить, что распространено оно у западных христиан, а не у восточных). К тому же, такое объяснение механизма искупления никогда не было принято в качестве догмата. Это всего лишь, как верно заметил Ратцингер, «распространенная … идея искупления», что тоже весьма серьезно, ведь насаждалось оно веками и очень глубоко вошло в сознание и подсознание миллионов верующих.

«Катехизис для взрослых», опубликованный епископами Франции за год до общего катехизиса, поддержал ту же идею: «Жертва Христа — „искупительная“ жертва. Термин искупления подчеркивает роль страдания в такой жертве и необходимость восстановить то, что было разрушено грехом»[26].

Схема эта не до конца забыта и в новом «Катехизисе Католической церкви». Речь тут не о настоящем богословском синтезе. Этот сюжет всплывает часто в разных главах и параграфах. Тексты напичканы цитатами из Писания, из Ветхого и Нового Завета, но цитаты эти часто выдернуты из контекста, и потому их смысл часто понимают совсем неправильно. Метод этот довольно сомнительный, потому что в итоге получается разноголосица противоречивых суждений по каждому вопросу. Но сама эта разноголосица позволяет аккуратно проскочить некоторые трудные места и неудачные прошлые формулировки, и в итоге остается впечатление, что церковь никогда не признается в своих ошибках. Римо-католическая церковь может принять дополнения, изменения в расстановке акцентов, но никогда не согласится признать, что была не права. Если бы Жанну де Арк судила римская церковь, то ее бы никогда ни реабилитировали, ни канонизировали. Итак, вот одна из таких формулировок, об искупительной роли Страстей Христовых:

«Своим послушанием до самой смерти Иисус стал страждущим Отроком, Который поставил Себя на наше место, „принес Свою жизнь в жертву умилостивления“, чтобы „оправдать многих и принять на Себя их вину“ (ср. Ис 53: 10–12). Иисус возместил нашу вину и принес Отцу удовлетворение за наши грехи»[27].

Итак, идея «удовлетворения» Отца так и не была забыта, она все также присутствует в официальном богословии Католической церкви, также как и идея «постановки Себя на наше место». Новый Катехизис широко распахнул двери новым толкованиям механизма Искупления, но ни одному из них не отдал предпочтения и, что самое прискорбное, не признал ложным то толкование, которое церковь поддерживала веками. В 1992 году церковь вполне официально поддерживает то, что, как признавался отец Жан Ривьер, еще в 1931 «шокировало» большинство верующих. Оставим недомолвки: в 1992 году и далее, пока этот текст не будет признан ложным, «святая Римская католическая церковь» продолжает призывать верных поклоняться чудовищному Богу.

Тут стоит пояснить, что христианский Восток никогда не разделял такой взгляд на крестную жертву. Св. Григорий Богослов еще в IV веке утверждал: «…по какой причине кровь Единородного приятна Отцу, Который не принял и Исаака, приносимого отцом…»[28] Правда, попадались в конце XVIII ‒ начале XIX вв. среди русских и украинских богословов такие, кто пытался развивать подобное юридическое богословие, используя для этого термины «совершенного удовлетворения правосудию Божию». Но подобные попытки всякий раз вызывали бурную реакцию, живое негодование со стороны других русских православных богословов[29].

Конечно, верно то, что большинство западных богословов, пересказывая мысли отцов церкви раннехристианского периода, надеются найти у них всего лишь подтверждение собственных богословских теорий. Но поскольку интеллектуальный универсум греческих отцов радикально отличается от их собственного, то они просто не замечают, просто не видят в буквальном смысле этого слова, в чем и до какой степени он разнится с нашим латинским богословием. Он слишком мистичен для наших западных богословов, и они инстинктивно пытаются его свести, даже в переводах, к терминологии, принятой в латинской среде, как я уже показал на многих примерах в своей книге «Чтобы человек стал Богом».

С самого начала существовала совсем другая форма христианства, та, которую вплоть до наших дней поддерживают и развивают православные церкви, несмотря на арабские завоевания, коммунистический режим и попытки прозелитизма со стороны католической церкви, выразившиеся, например, в создании униатских церквей. Но саму эту богословскую традицию западные церкви (католические и протестантские) при этом даже не столько отвергают, сколько просто не знают, она прошла мимо них.

Эти богословские теории уже остались в прошлом

Однако, на самом деле, такой подход к механизму нашего спасения, когда его понимают в терминах замещения и удовлетворения, остался в прошлом: большинство богословов второй половины ХХ века уже совсем его не разделяют. Но происходил этот разрыв постепенно, в несколько этапов. Так, например, в «Голландском катехизисе», вышедшем в 1966 году по инициативе епископов Нидерландов и с их благословения, говорится, в частности: «Иисус отдал свою кровь не Отцу, требовавшему наказания: Он отдал ее нам». Вся терминология наследует Преданию, укорененному в Писании, и вовсе «не подразумевает, что Отцу нужно было страдание Сына, чтобы наказать Его вместо нас»[30]. Но Ватикан сразу отреагировал на новый катехизис, созвав комиссию из шести кардиналов, которая отредактировала новые формулировки, уточнив, что Христос, «конечно, никоим образом, не подвергал Себя наказанию, наложенному на Него Отцом, но, подчинившись с сыновней любовью воле Отца, ради своих братьев-грешников и будучи их посредником, вольно принял смерть, которая стала для них спасением от греха. Через эту святую смерть, которая в глазах Бога щедро уравновесила грехи мира, благодать Божия была восстановлена в человеческом роде, как благо, заслуженное его Божественным главой». Т. е. уравновесить грехи мира — это было не требование Отца. Это уже прогресс! Но это все те же наши грехи, которые за нас должен исправить своей смертью Христос, по какому-то таинственному закону, против которого бессилен даже Бог-Отец. В 1977 «Католический катехизис Фульды», изданный германоязычными епископами, подтвердил лишь, что Христос вольно принял страдание и смерть из послушания и любви к Отцу и из любви к нам. И ничего, совсем ничего не было добавлено, чтобы объяснить, как именно это страдание и эта смерть могут нас спасти.

В этом конкретном случае напряжение и разногласия между разными направлениями не удалось скрыть. Прогресс налицо, но он так мал, что еще почти не заметен. В последующие десятилетия богословская эволюция сделала рывок и ушла далеко вперед, порой даже слишком далеко. Итогом такого разрыва с прежним богословием стал тот факт, что Западная церковь сегодня уже не может предложить никакой теории, способной объяснить, в чем и как именно Страсти Христовы стали спасительными для нас.

Это полный тупик.

Новые варианты богословия Искупления

Переформулировать все богословие

Прежде чем изложить вам все, что случилось в дальнейшем, мне бы хотелось привести доказательства того, что я не преувеличиваю серьезность кризиса. Вот, в нескольких словах, речь отца Гийома де Мантьера, преподавателя в Школе собора Нотр Дам в Париже, высшем учебном заведении, готовящем будущем столичных священников:

«Действительно ли мы заметили, до какой степени в ходе ХХ века изменилась сама логика изложения нашей христианской веры? Откуда это пришло, почему стало возможным представлять себе христианство в почти беспросветном тупике мысли о реальности спасения? Иисус отныне стал всего лишь вестником любви, компаньоном человечества, или Он все еще воплотившийся Сын Божий, умерший и воскресший, нас ради человек и нашего ради спасения? Не поменяли ли мы религию? Те понятия, которые были существенны для веры наших отцов (рай, чистилище, ад, заслуга, жертва, исправление, душа, искупление, суд…), словно претерпели какое-то странное затмение в обыденной христианской мысли и проповеди. Чем стали они для нас сегодня: всего лишь свидетелями архаического религиозного мира? Или сохранили хоть какую-то значимость и в наши дни?»[31] Увы, все обстоит именно так. Драма обострилась и дошла ровно до этого места. Да и многие верующие успели понять и почувствовать, что все так и есть.

И речь тут идет не просто о впечатлении, а о революции в богословии, перевернувшей то направление богословской мысли, которого сознательно придерживалось большинство религиозных мыслителей вплоть до конца прошлого века. Вот вам несколько примеров, взяты они, как правило, из богословских сборников, что говорит лишь о том, что и другие богословы и соредакторы каждого сборника не были шокированы теми мыслями и утверждениями, которые вы сейчас прочтете.

Тавернье в главе «Итоги и задачи христологии» дает вполне определенный подзаголовок параграфа: «К современной формулировке тайны Воплощения». Он пишет: «Сначала робко в 19 веке, затем более уверенно сегодня, католические и протестантские богословы постарались внести в христологию все то, чем сегодня обогатилось наше представление о человеке. Процесс этот шел трудно, часто на самой границе ортодоксии, иногда с анафемой со стороны церковного начальства: но без этого нам уже не обойтись, если мы хотим говорить об Иисусе Христе языком сегодняшнего дня»[32].

Робрехт Михьельс (Robrecht Michiels), заявив, что темой его исследования будет «Откровение и Обетование», поясняет уже во вступлении: «дабы избежать недопонимания, стоит сразу предупредить, что перспектива и основания мысли в данном исследовании не совпадают с тем, что в современном богословии уже принято называть „прежней“ перспективой и „прежними“ основаниями богословской и христологической мысли, еще не учитывающими тех результатов, которых добились критическая, литературная и историческая экзегеза сегодня»[33].

Отец Эдвард Шиллебиикс (Schillebeeckx), доминиканец, профессор догматики в Университете Неймегена и эксперт голландского епископата на Втором Ватиканском соборе, приводит аргументы того же рода: «Центральной проблемой сегодняшнего дня стало, таким образом, значение веры в совершенно новом и отмеченном секуляризмом мире… Это первое. Второе — проблема переосмысления догматов, одного за другим, но и в их целокупности тоже… такое усилие предполагает, что, выраженная этим новым языком, вера останется при этом прежней»[34].

Стоит сразу пояснить, что, в целом, я разделяю это мнение. Церковь не может ограничиться повторением и пережевыванием старых формулировок. Для передачи веры, она должна найти слова и категории, соответствующие своему времени. Но проблема заключается в том, чтобы при этом, действительно, вера оставалась «прежней», тогда как в этих новых исследованиях постепенно накапливаются изменения и отклонения, которые чаще всего приводят уже к потере веры. Здесь не место рассказывать историю такой эволюции. Многие разнородные элементы привели к такому результату, различные подходы к проблемам и исследовательские установки, критическая экзегеза, новый уровень общественных наук, новые течения в философии… Но в действительности под этими различными формами скрывается последовательная утрата веры в большей части современного общества, утрата чувства сакрального и сверхъестественного. Демифологизация и атеистическая критическая экзегеза стали лишь крайними проявлениями все того же общего процесса. Зло проникло гораздо глубже. Я не раз уже писал об этом в своих прежних книгах[35].

Христос — просто образец

Чтобы выйти из того тупика, который мы очертили выше, следовало бы найти другое, по возможности верное объяснение роли Христа как Спасителя. К сожалению, вместо того, чтобы углубить тайну нашего спасения, большинство богословов предпочитают просто уйти от проблемы, даже не дав ей ясного и четкого объяснения, даже не упомянув о таком уходе.

Так начало формироваться новое объяснение у некоторой части мыслителей, прежде всего, у голландских богословов. Согласно этому направлению мыли, Христос нас спас, просто указав нам путь к спасению. Это уже стали называть «богословием спасения по примеру». Вот что говорит по этому поводу отец Шооненберг, иезуит, доктор богословия и профессор догматического богословия в Неймегене, в Голландии:

«Что же касается Христа, тот тут все дело в примере, образце, не просто в „хорошем примере“ в нравственном смысле этого слова, но в таком примере, который затрагивает глубину жизни и идет от личного общения. В Иисусе мы видим, как в мир пришел человек, который оказался самым человечнейшим человеком из всех людей…

Именно в этом смысле я и говорил вам о „сотериологии по примеру Иисуса“. Сегодня мы гораздо лучше осознаем спасительное дело Иисуса как Служителя и как пример для нас, и гораздо меньше думаем о жертве и удовлетворении…

Наша вера учит, что Он для нас исключительный и непреходящий образец… Сегодня стоит переформулировать по-новому богословские положения о трансцендентности Христа, или даже значение Его спасительной миссии, Его последнего Обетования»[36].

Очевидно, что при таком подходе Христос нас уже не «спасает». Он просто показывает нам путь спасения, то, что нам самим нужно сделать, чтобы спастись. И это вовсе не одно и то же. Он больше вообще не «Спаситель». Все самое существенной в христианской вере тут оказалось забыто, и, чтобы сыграть эту роль выдающегося образца, Ему нет никакой надобности проявлять себя «вочеловечившимся Богом». Вот почему, хотя это и не было никогда заявлено открыто, в таком богословии постепенно сходит на нет идея Боговоплощения и Слова, ставшего плотью, и возникают все новые и новые формулировки, более подходящие для той новой (уменьшенной) роли, которая отныне отводится здесь Христу. Такие попытки затронули и поставили под сомнение следующие выражения: во Христа уже больше не верят, как «в иже от Отца рожденнаго прежде всех век, света от света, Бога истиннаго от Бога истиннаго», как говорится в Символе веры. Он стал всего лишь «человеком, в исключительной степени наделенным благодатью» (А. Хальсбох (A. Hulsbosch)), или же «человеком, в Котором Бог присутствует самым глубоким и сокровенным образом» (Ф. Хаарсма (F. Haarsma)). Шиллебиик тоже выражается похожими словами: «Фигурой откровения Бога стал человек Иисус… Человек Иисус сам есть Божие присутствие». Или вот еще вариант формулировки: «Иисус из Назарета для нас и для мира стал в совершенстве, то есть в превосходной степени, так, что превзойти это уже никак невозможно, проявлением и видимым образом Бога в человеке, ставшей образцовой эпифанией Бога, решающим и высшим самооткровением Бога в человечестве… Иисус — человек, в котором Бог явил Себя исключительным образом…»[37]

Я не первый и не единственный, кто взял на себя труд проследить этот упадок мысли, об этом уже писал отец Ж. Гало[38].

Но тот тупик, в котором оказалось западное богословие в вопросе о спасительной роли Страстей Христовых, должен был привести к тому, что постепенно большинство западных богословов присоединится к этому направлению, утверждающему спасение по примеру и образцу.

Христос как политический образец

Отец Христиан Дюкок, доминиканец и профессор догматического богословия, читавший курс христологии в Католическом институте Лиона, заметил, что все наши интерпретации Страстей Христовых вплоть до сегодняшнего дня основывались на «юридической мнимости». «Сегодня мы уже чуть меньше подвержены соблазну заимствовать наши понятия из юридической терминологии», — признает он. Мы начинаем понемногу обращаться к другим, более современным схемам мысли. Его книга вышла в 1972 году. Следовательно, продумывал и писал он ее чуть раньше, примерно тогда же, когда произошли памятные «события» мая месяца 1968-го года. Итак, он продолжает:

«Все больше и больше места отводится политическим рассуждениям. Поэтому неудивительно, что в политических терминах пытаются осмыслить даже смерть Иисуса… Вопрос, которым многие задаются внутри себя, но не решаются сформулировать его вслух: „В чем разница между смертью политических лидеров, таких как Сократ или Че Гевара, и смертью Иисуса?“

Правосудие Божие состоит не в том, чтобы довольствоваться компенсацией или потребовать ее, но и не в том, чтобы извне вручить человеку свободу. Оно состоит в том, чтобы сделать человека участником собственного освобождения, начиная с его падения и его неизбежных последствий…

Иисус был революционером, Он умер, чтобы изменить существующий порядок, но вызов, который Он бросил, продолжает жить в веках. Его смерть не погасила огонь Его слова».

И в итоге воскресает Христос не потому, что, по словам апостола Павла, «в Нем обитает вся полнота Божества телесно» (Кол 2: 9), нет, Его воскрешает Отец, показав нам, что и нам следует идти тем путем, которым идет Иисус. И тогда, вполне в логике своего рассуждения, отец Дюкок подменяет термин «спасение» термином «освобождение»:

«Вот почему Страсти и Смерть Христа стали подлинными символами борьбы за справедливость и выражением любви Бога: Иисус отказался от собственного „освобождения“, потому что „освобождение“ другого было для Него гораздо важнее собственного. Вот поэтому Он нас освобождает, поэтому Он освободитель. Так Он победил смерть, так Бог Его воскресил, сделал Господом и Христом, подателем Духа»[39].

Итак, Христос тут понимается уже не как подлинный наш Спаситель, а лишь как Освободитель. Заметьте, как постепенно идея внутреннего освобождения, борьбы против нашего собственного эгоизма, злопамятства, ненависти, т. е. личного обращения, хоть и не исчезает совсем, но полностью уходит на задний план. Речь уже идет о революционной борьбе за мировую справедливость. Автор словно бы и не подозревает, что изменение мира должно непременно начаться с изменения каждого из нас.

Стоит подчеркнуть, что и при таком подходе Христос «освобождает» нас своим примером, а не непосредственным действием. Иными словами, здесь Он не больше «освободитель», чем был «Спасителем» в голландской версии нашего искупления. Каждый раз Он делает лишь то, что необходимо, чтобы показать нам, что мы сами должны сделать, чтобы спастись или освободиться.

Перемена весьма примечательна. Хоть и незаметно, но христианская вера осталась где-то далеко позади. И ведь речь идет каждый раз о священниках, монахах, докторах богословия, преподавателях богословских учебных заведений, получивших благословение у церковной иерархии на то, чтобы учить и воспитывать будущих священников. Речь идет не просто о дерзких помыслах, посетивших того или иного конкретного священника, и не о какой-то слишком личностной мысли одного человека. Речь идет о текстах, напечатанных большими тиражами и распространяющихся в лучших духовных библиотеках и магазинах духовной литературы, и все это с согласия, хотя бы эксплицитного, епископов…

Но моды проходят…

Христос как образец мудрости

Сегодня (особенно на Западе) акцент делается уже не столько на революционности Христа, сколько на притягательности Его учения, Его мудрости, всего того, что позволяет поставить Его в один ряд, скорее уж, с Буддой, Конфуцием и даже Магометом, чем с Че Геварой. Книги этого направления все множатся и множатся: «Сократ, Иисус, Будда: три учителя жизни»[40] (уже сам этот ряд имен позволяет заметить, какую малую роль автор книги отводит Страстям Христовым); «Христианско-буддистские параллели»[41]; «Потаенная красота религий»[42].

Сдвиг этот произошел незаметно, так, чтобы верующие ничего и не заметили. Одна французская мирянка показала, как происходит такая подмена, на примере «Канадского катехизиса». Но, по собственному опыту наблюдения за детьми, изучавшими французский катехизис «Живые камни», могу вас заверить, что и здесь налицо тот же самый процесс. Лично я этот катехизис не читал. То есть сужу я здесь вовсе не какой-то конкретный текст. Меня интересует сам прием, с помощью которого можно совершенно новое учение выдать за старое, да так, что почти никто из верующих и не заметит его новизны.

Итак, вот что пишет по поводу Канадского катехизиса Дениза Нуайа:

«Все вышеприведенные рассуждения ведут нас к следующему утверждению. Канадский катехизис передает вовсе не католическую веру. Он использует слова привычного религиозного языка, но утверждает при этом какую-то другую религию. Второй Ватиканский собор ставил перед собой задачу — начать диалог с миром, — в поисках нового языка, способного передать более понятным и современным образом сокровища из многовекового наследия католической веры. Но, к сожалению, привело это к ужасной подмене. Теперь, вместо того, чтобы использовать новый язык для научения старой вере, многие стали использовать традиционные термины для передачи совершенно другого учения, заново переосмыслив эти термины, не уточнив и не определив при этом их нового содержания».

Мне остается к этому добавить лишь то, что прием этот известен давно: им воспользовался еще св. Фома Аквинский в своей «Сумме теологии». Например, когда он говорит о нашем положении сынов Божиих, то сначала объясняет, что наше сыновство причастно сыновству самого Сына Божия во Святой Троице. Для этого он приводит целый ряд цитат из греческих святых отцов, объяснявших эту мысль в ясных и внятных терминах, как уже не умеют объяснять. А затем добавляет свои рассуждения, которые вроде бы должны помочь нам лучше понять приведенные тексты. Для этого он поясняет, что бывают разные виды «причастности». Он приводит разные примеры, от сильной причастности как тесной связи до слабой и отдаленной. И оказывается, что та причастность, которой нам следует держаться, самая слабая: по аналогии. То есть, как во Святой Троице у Отца есть Сын, так и мы все являемся сынами Святой Троицы. Иными словами, тут уже нет речи ни о какой подлинной причастности собственно к сыновству Сына. Осталась всего лишь аналогия. В итоге можно привести прекрасную подборку текстов святого Фомы, остановившись там, где начинаются подобные рассуждения, и никто из читателей даже не заметит, что здесь он выворачивает наизнанку мысль своих предшественников-греков, выхолащивает ее подлинный смысл. И к такой подмене он прибегает довольно часто.

А вот другой пример подобной подмены, не столь давний и чаще встречающийся: как изменилось значение слова «спасение». В настоящем христианстве слово это означает то, что совершил Христос, в частности, своими Страстями, ставшими важнейшим моментом Его служения, чтобы вырвать нас из бездны греха и смерти. Христос — «Спаситель». Но можно ведь придать слову «спасение» и гораздо меньшее, слабое значение. И тогда окажется, что Христос лишь показал нам путь для устроения мира чуть более дружественного и братского.

Фредерик Ленуар, главный редактор журнала «Лё Монд де релижьон» (Мир религий) совершенно прав в своем отказе принять старую схему нашего искупления, согласно которой страдания Сына понимались как единственный способ умилостивить гнев Отца, вызванный нашими грехами. Но в итоге, в качестве альтернативы, он оставляет за Страстями Христовыми жалкое и слабое значение. Крест для него уже больше ни «спасительный», ни «спасающий». Он умело играет словами. «Если смерть Иисуса и оказалась спасительной, то отнюдь не потому, что она доставила удовольствие Отцу, а потому, что была предельным, радикальным свидетельством истинности Его любви к людям». Тут мы находим и термин «спасение», но вылившийся в наиболее слабое из однокоренных с ним слов: «спасительный». Смысл Креста при этом полностью меняется. «Что же касается страдания, — продолжает Лену-ар, — то само по себе оно совершенно бесполезно. Более того, Иисус показывает, что оно чудовищно. Перед лицом проблемы существования зла, Он не дает ни рационального, ни богословского ответа. Он просто делает жест: сам лично пересекает загадку зла. Но свободно приняв то, чего нельзя избежать, Он показывает верующим, что есть способ принять неизбежное — болезнь, потерю близких, горе, приближение смерти, — так, чтобы при этом расширить сердце человека, открыть его для понимания, любви и сострадания, не зависящим от внешних обстоятельств. Иисус не пытается устранить трагедию бытия. Он принимает ее в полноте. Он весьма далек от восхваления страдания, от мазохистской установки тех, кто добровольно ищет страданий и смерти, думая тем самым уподобиться Христу»[43]. Опять нам пытаются доказать, что Христос всего лишь пример, жизненный образец: мы можем у него научиться, как достойно переносить те жизненные испытания, которых мы не в силах избежать.

Но, если мы утверждаем, что Христос, не сумев избежать Страстей, в итоге принял их добровольно, то тем самым, имплицитно, мы уже соглашаемся с тем, что Он всего лишь человек наподобие остальных, и уж точно не «Бог истинный от Бога истинного, рожденный, несотворенный…». При этом Христос ведь ясно говорит в Евангелии, что, лишь захоти Он, и Бог пошлет «двенадцать легионов Ангелов», которые избавят Его от рук иудеев и римлян (Мф 26: 53). Но верно и то, что в последние годы Евангелие все чаще и чаще воспринимается всего лишь как поздние тексты, написанные спустя много лет после смерти Христа и не имеющие ничего общего с Его подлинной жизнью и словами. Однако в последнее время начала появляться новая тенденция, причем со стороны высококлассных специалистов, пытающаяся противостоять моде, в корне подрывающей авторитет Евангелия. Я не раз уже говорил об этом в своих книгах[44]. Но, к сожалению, слишком поздно. Мода успела нанести нашей вере ущерб, и немаленький.

Тайна зла, обойденная стороной

Помимо всего прочего, это направление мысли с необъяснимой легковесностью относится к тайне зла. Фредерик Ленуар, видимо, даже не подозревает, что может существовать хоть какая-то связь между торжеством зла в мире сем и Страстями Христовым. И он, видимо, точно так же верит и в то, что все святые и мистики, приобщившиеся к Страстям Христовым, сами этого захотели, и виной тому лишь присущий им мазохизм и любовь к страданию. И тут снова предается забвению важнейшая составляющая христианской традиции. Да, конечно, бывали такие монахи, которые сильно преувеличивали идею умерщвления плоти, в надежде аскезой и волевым усилием добиться святости, иногда при этом болезненно переоценивая значение страдания, — это можно признать и без всякого психоанализа. Но не знать или не желать признать, что нередко Христос Сам просил верных Своих последователей разделить с Ним Страсти, — это уже равноценно отказу от самой традиции христианской святости. Но вот отец Дюкок, похоже, все-таки понял, какая связь между Страстями Христовыми и мистическим опытом, вот только понял это с точностью до наоборот: «„Мистическое“ сравнение остается сравнением: психологическое чувство оставленности, пережитое Христом, объясняется сведениями, позаимствованными из религиозного опыта избранных душ. При этом не объясняется, в чем же причины такой оставленности»[45]. Иными словами, отец обвиняет некоторых богословов в том, что они, на основании мистического опыта избранных душ, придумали какое-то психологическое чувство оставленности, которое якобы было у Христа, и при этом не смогли подобрать для этого подходящие рациональные объяснения. Если продолжить и дальше рассуждать в той же логике, то можно дойти до того, что мы заподозрим Христа в том, что Он отдал Себя на распятие лишь из подражания тем, кто носит стигматы. Но это немыслимо! Похоже, отцу Дюкоку даже не пришло при этом в голову, что тут именно опыт богооставленности, переживаемый мистиками, соотносится с опытом Христа, при том, что сами мистики четко осознают и говорят о том, что сам Христос им это открыл и внушил.

Но отец Дюкок все-таки хотя бы уважительно относится к мистикам, называет их «избранными душами». Может быть, тогда ему стоило бы сделать еще одно усилие и попытаться понять, в чем же состоит такая избранность. Возможно, это вывело бы его к новым горизонтам понимания тайны Страстей Христовых. Для Ф. Ленуара же все гораздо проще, так как мистики для него — всего лишь образчики патологии. Этот автор, хорошо осведомленный в области истории и социологии, благодаря верному выбору соавторов для редактируемого им сборника, о христианстве имеет лишь поверхностное представление. Очевидно, по-гречески он не читает[46]. А значит, он не читал в оригинале ни тексты Нового Завета, ни греческих отцов, которые, хотим мы того или нет, заложили основания христианского вероучения. Да и о мистическом опыте у него лишь поверхностное, психоаналитическое представление.

И, однако, именно мистики больше других могут на собственном опыте приблизиться к опыту Христа. Отказ следовать за ними равнозначен топтанию на пороге тайны, когда Страсти Христовы априори рассматривают на уровне обычных событий мира сего. Что и делает, например, Карра де Во Сен-Сир, доминиканец, профессор Семинара Эвё монастыря в Л’Арбрель, когда пытается дать свое понимание «Богооставленности Христа на Кресте». Перво-наперво он утверждает, что сама мысль о Богооставленности Христа на Кресте возникла в экзегезе и богословии лишь в XIV веке в трудах Таулера, и лишь затем ее подхватили оттуда разные мистики, в числе прочих и святой Иоанн Креста. Из чего он делает вывод, что речь здесь идет всего лишь о позднем изобретении, ничего не удостоверяющем. «Остается выяснить, до каких крайностей доходит это отождествление тоски и покинутости Господа с мистическим испытанием, по мысли все тех же авторов?» Ниже мы увидим, что такое краткое изложение истории богословской мысли применимо, хоть и с натяжкой, к Западу, но совсем неприменимо к христианскому Востоку, хотя наш доминиканец думает, что все ровно наоборот. Для него главный момент Распятия, переданный евангелистами, будет всего лишь очень человеческим криком отчаяния: «Прежде всего, Богооставленность здесь не имеет ничего общего с тем, что мистики переживают как „испытание“: это горе праведника, обреченного на преследования врагов, о котором Бог, как представляется, позабыл, раз Он не вмешивается в ситуацию»[47]. Ганс Урс фон Бальтазар, один из крупнейших католических богословов прошлого века, в конце жизни назначенный кардиналом, назвал такую точку зрения «непростительной поверхностностью»[48]. Но отец Дюкок не согласен с такой оценкой и считает, что она «вызвана „мистическими“ симпатиями Ганса Урса фон Бальтазара». Вот тут-то и кроется основная проблема восприятия Страстей Христовых, да и всей жизни Христа. Должны ли мы постигать их только с помощью привычных нам подручных средств историка, социолога, психолога…, как мы делаем со всеми прочими обыденными событиями мира сего, или стоит дерзнуть помыслить, что здесь кроется более глубинная тайна, не поддающаяся обычным исследовательским методам, и что вместе с ней мы приоткроем и скрытый смысл, который сможет подвести нас ко всей жизни Христа и даже к смыслу жизни вообще?

Но не делайте отсюда вывод, что именно по этому пути и пошла Католическая церковь. Вот, например, слова пастора Альбера Гайяра, из Реформированной церкви Франции, сказанные им в 1974 на коллоквиуме «Коммунисты и христиане», организованном в Бегле, близ Бордо: «Среди серьезных и верующих богословов очень мало кто, поразмыслив, и в самом деле утверждает, что Бог — личность, обладающая разумом и волей. Мир иной не представляется ли нам всего лишь, как утешительное алиби, как способ избежать тоски?» Затем оратор относит на свой счет следующее утверждение: «Вечная жизнь — это определенное качество земной жизни». А из этого он делает вывод: «Неверующие христиане не отрицают того, что в вере главное. Вера ни философия, ни теизм. Это безумное пари о личности Иисуса, восставшего на всех античных богов и придавшего окончательный смысл истории и человеческим отношениям»[49]. Здесь, по крайней мере, с Богооставленностью все понятно; она не уничтожена словесными хитросплетениями. И все же поясним, что пастор Гайяр озвучил здесь мнение, которое отнюдь не все его собратья-протестанты поспешат с ним разделить.

Что останется от Христа?

К Христу теперь обращаются только ради Его учения или как к возвышенной модели универсальной любви. Он превращается в великого предшественника гуманистического языка и толерантности. Конечно, Он и все это тоже, но все-таки ведь гораздо больше, чем только это. Он и в самом деле «Спаситель». Но, чтобы это понять, нужно согласиться на мистическое видение мира, Истории Человечества и жизни каждого из нас. Неприятие этого «мистического» измерения Страстей Христовых и всей жизни Христа ведет, помимо всего прочего, и к отказу от идеи «Бога, ставшего человеком», а значит к упрощенному взгляду, видящему в Нем всего лишь человека, одного из людей. А это уже полный отказ от христианской веры.

Сегодняшние экзегеты и богословы, в огромном большинстве, подходят к словам и поступкам Христа, не желая учитывать тот факт, что Он не просто человек, но Бог, ставший человеком. Они даже не признают за Ним тех даров, которые обычно щедро приписывают медиумам. Если, например, в Евангелии от Луки говорится о том, что Иисус предсказал падение Иерусалим (Лк 19: 41–44, 21: 20–24, 23: 28–31), то эти экзегеты тут же делают вывод, что все это потому, что Евангелие от Луки было написано уже после того, как все случилось, и что предсказание Иисуса Лука просто присочинил. Для них Иисус просто не мог знать этого заранее. Он ведь не был медиумом, да к тому же все и так знают, что и медиумов тоже не бывает[50].

Для них смысл того, что говорил и делал Христос, можно понять, только основываясь на психологии очень среднего человека, живущего в определенных условиях, далеко не лучших, в Палестине того времени. Это признает и папа Бенедикт XVI: «Основным критерием для подобного рода толкований является вопрос о том, чего окружающие могли ожидать от Иисуса в Его конкретных жизненных обстоятельствах и в Его конкретной среде с ее конкретным уровнем развития. Похоже, не слишком многого. Слова о великих деяниях, о великих страданиях к Нему как будто неприложимы. Единственное, с чем Его еще хоть как-то можно было „увязать“, — некоторое апокалиптическое ожидание, которое скрытно присутствовало в обществе, — вот, пожалуй, и все. Но ориентация на „окружающую среду“ и ее ожидания не дает представления о мощи и масштабе события, именуемого Иисус»[51].

Если уж папа Бенедикт XVI, несмотря на всю тяжесть папских обязанностей, вновь, по старой профессорской привычке, взялся за перо, то это лишь потому, что он ясно понимает, что, защищая божественность Христа, он остался в собственной церкви в меньшинстве. «Чего окружающие могли ожидать от Иисуса…? Похоже, не слишком много», — признается он. В такой перспективе, действительно, к столь обычному, среднему человеку «Слова о великих деяниях, о великих страданиях … как будто неприложимы», ну разве что можно с ним увязать «некоторое апокалиптическое ожидание, которое скрыто присутствовало в обществе»! Иными словами, Бенедикт XVI сознает и признает, что для большинства современных богословов и экзегетов Христос перестал быть «Богом, ставшим человеком», а остался просто человеком, таким же, как множество других, даже не самым умным из них, узником тех идей, которые были продиктованы его социальной средой, пространством и временем, в которых ин жил. Простите мне эти неудобоваримые выводы, но они напрашиваются сами собой: это значит, что для большинства наших богословов и экзегетов традиционная христианская вера уже перестала быть фоном и отправной точкой их размышлений. И папа это знает. И если папа написал эту книгу, зная, что, благодаря его высокому положению, ее сразу переведут на множество языков, то сделано это было в надежде обратиться, через головы таких богословов и даже многих епископов, непосредственно к народу, к верным и верующим людям. Он пытается спасти веру своей церкви вопреки этой церкви! Можно ли представить более трагическую ситуацию! Виктор Гюго сделал бы из такого сюжета ошеломительную драму, а Верди написал бы трагическую оперу. Реальность же еще трагичнее. Теперь вы видите, что я ничего не придумываю. Она оказалась в этом положении, вместе со своим непогрешимым папой, Святая Римская католическая церковь. Заметим тут еще раз, что, к сожалению, защитники традиционной веры, самого существенного в ней, оказываются в то же самое время и теми, кто отрицает саму возможность перемен во всех сферах.

А заодно заметим, что в православии никто не считается непогрешимым, но вера не умирает.

Именно на этом пункте, касающемся божественности Христа (и на некоторых других) традиционалисты и интегристы вполне могли бы сосредоточить всю свою критику церкви и тех перемен, которые с ней произошли; а вовсе не на вопросе, использовать или нет латынь; поскольку именно с этим вопросом связаны гораздо более опасные перемены, протекающие не так заметно. Стоит, конечно, отметить и предпринятые под влиянием Иоанна-Павла II и Бенедикта XVI попытки заново защитить Христа как Бога, ставшего человеком, и как Спасителя. И все же, насколько я могу отдать себе в этом отчет, у нас так и не появилось новых интерпретаций тайны нашего спасения. Примечательно, что в книжных магазинах можно найти лишь переиздания книг великих богословов прошлого века: Карла Ранера, Анри де Любака, Ганса Урса фон Бальтазара, Ива Конгара, Луи Буйе… и, конечно, Ратцингера. И не я один это заметил. Недавно этот факт отметил и отец Анри-Жером Гажей в статье, озаглавленной «Куда делись великие богословы?»[52] Автор статьи задается вопросом, почему эти великие богословы не оставили последователей, и приводит свои соображения по этому поводу. Вероятнее всего, что следующее за ними поколение богословов уже не чувствует себя свободными. Кристиан Соррель приходит к такому же заключению, сопоставив целый ряд авторитетных высказываний по этому вопросу, он приводит слова Жозефа Доре, Пьера Валлэна, доминиканца Люка-Фомы Сомма. Все они признают это «молчание», этот «откат», это «увядание» франкоязычного богословия, и даже пишут о том, что ситуация вызывает у них тревогу. И Кристиан Соррель, анализируя причины этого феномена, вычленяет главнейшую из причин: отсутствие свободы[53]. Что касается меня лично, то я давно уже это чувствую, но издалека, поскольку никакой официальной должности в церкви не занимаю. Но вот что недавно отметил почетный епископ Пуатье Альбер Руэ: «Я признаю, что слово как будто подморозили. Теперь любое вопрошание о положениях экзегезы или этики сразу кажется кощунственным. Уже не принято задаваться вопросами, и это жаль. При этом в церкви царит климат зловещей подозрительности. Институция ориентирована на римский централизм, опирающийся на целую сеть доносительства. Целые ответвления в ней заняты тем, что изобличают позицию того или иного епископа, составляют досье на такого-то и хранят компромат о таком-то. С появлением интернета такие издержки лишь усугубились»[54].

Но у такой доктринальной бдительности было хотя бы одно преимущество: она пресекала публикации тех, кто постепенно разбазаривал самую суть веры под тем предлогом, будто бы они ее оживляют, а на самом деле лишь теряя ее окончательно. И это настоящая трагедия. Я могу лишь отнестись с уважением к их эволюции, часто болезненной, не разделяя их взглядов. Я привел конкретные примеры, как такая незаметная эволюция совершается постепенно с друзьями-священниками в своей книге «Бог и Сатана»[55].

Большинство наших богословов и экзегетов уже больше не верят в то, что Бог воплотился в Иисусе Христе, поскольку их разум не может вместить эту тайну. Тайна, по определению, это нечто истинное, но бесконечно превосходящее границы нашего разума. Они же предпочитают строить системы, отдающие должное выдающейся исторической роли Христа, но системы рациональные. Их экзегеза евангельских текстов, как и интерпретация догматов, с самого начала оказывается за пределами христианской веры. Тут не место для исторического экскурса, как же произошла такая подмена. Мы бы нашли в нем великие имена немецких философов, их определяющее влияние на богословие Карла Барта и на экзегезу Бультмана, и еще последние открытия в психологии. Но замена Аристотеля подобным коктейлем тоже не даст хороших результатов. До тех пор, пока Запад будет в своем богословском размышлении опираться на профанный анализ мира, он не сможет подойти к тайне Боговоплощения. Тогда как на Востоке подлинные богословы укоренены в мистике этой тайны.

Меня радует тут лишь то, что и эти авторы уже почти не звучат и уходят в забвение, но в этом вопросе я еще не совсем спокоен, потому что те, кого уже вовлекли в это направление мысли, не перестали мыслить. Они продолжат все тот же путь эволюции, все дальше уходя от веры, не осмеливаясь заикнуться об этом в церковной ограде. Они сойдутся в этом со светскими мыслителями, называющими себя христианами, не подозревая о том, что давно уже отбросили все самое существенное в вере, как уже упомянутый Фредерик Ленуар. Но в том же лагере окажутся и философы, как Андре Комт-Спонвиль[56] или Люк Ферри[57]. По крайней мере, на сегодняшний день эта линия мысли берет верх над остальными. Отошлю вас в этом вопросе к терминологии отца де Мантьера. Он видит здесь не просто одно из многих направлений мысли среди других течений, хотя опасное и требующее разоблачения. Нет, он считает, что нынешние богословы, по крайней мере, большая часть их, полностью перевернули представление о вере и пришли к чему-то радикально новому. «И ведь почти никто и не заметил, до какой степени изменилась сама логика изложения христианской веры в течениях мысли ХХ века. Мы что, поменяли религию?»

И все же, не нужно мешать этим богословам думать и писать. Нужно просто предложить кое-что другое, другое богословие, сохранившее верность евангельской вере, но способное ответить на интеллектуальные и духовные запросы, присущие современному человеку. Но для этого нужен определенный климат, не лишенный свободы.

Возврат к старому богословию

На самом деле, конечно, только неоконсерваторы и чувствуют себя полностью вправе публиковать свои мысли и труды. Они хотя бы сумели сохранить самую суть христианской веры. Могу только порадоваться этому и заверить их в своей признательности. Но, к сожалению, выражают они эту веру при помощи устаревших и переставших звучать объяснений. Они пытаются сгладить этот эффект некоторыми языковыми ухищрениями, но сама структура и система их мысли не изменилась, и вполне понятно, почему сегодня она вызывает отторжение. Речь идет о простом возврате, движении вспять. Они оказываются все в том же тупике, к вящей радости Св. Августина и Св. Фомы Аквинского. Как Сизиф, они снова и снова поднимают камень на все ту же гору, и камню не остается ничего другого, как опять оттуда упасть, рано или поздно.

Доминиканец: М.-Д. Молинье

Среди таких современных богословов-консерваторов, продолжающих печататься без опаски, мне хотелось бы обратить ваше внимание на статью отца-доминиканца М.-Д. Молинье, вошедшую в сборник, посвященный «Тайне зла». Он, без всяких сомнений, уверен в божественности Христа, но на 30 страницах своего текста об Искуплении он ни разу не называет Его «Спасителем» и ни разу не упоминает, что Он нас спас. К счастью, он не прибегает и к мысли о том, что Сын своими Страстями умилостивил гнев Отца за наши грехи. Он ярко и хорошо объясняет нам, что Христос не в буквальном смысле понес на Себе тяготы грешников, чувствующих себя отпавшими от Бога, но что Он прочувствовал это как бы взаимопроникновением, через «эмпатию», как сказали бы психологи: «Любовь, Красоту и Святость Бог испытывает, поскольку Он и есть Любовь, а ужас и несчастье отпадения от Любви… просто потому, что любовь делает друга своим alter ego и испытывает несчастье друга, как свое собственное… Бог и Христос испытывают этот ужас, как собственный, следуя тайне alter ego, и Они испытывают его даже сильнее, чем сам грешник». (И тут мы уже ушли далеко от Бога как «чистого действия» у Аристотеля и Фомы Аквинского).

И все же я не вижу здесь, каким «способом» эта эмпатия может спасти грешника, потому что идет она от грешников ко Христу, а не наоборот. Во всей этой цепочке богословских рассуждений мы вообще не видим, чем и как служение Христа, Его Страсти и смерть могут хоть что-то изменить в нас самих. Христос тут всегда воздействует только на Отца, как в старой схеме: «Искупительная благодать — это плод … смерти Христа». Т. е. опять именно смертью своей Христос добывает нам у Отца «искупительную благодать».

Но, как мне кажется, наше спасение состоит не только в избавлении от смерти. Оно должно быть в том, что находятся средства, как нам стать лучше, как оказаться способными разделить Божию Любовь. В этом богословском рассуждении вовсе не Христос дает нам напрямую силу любви, необходимую для нашего обращения. Он лишь добывает, своею смертью, Милосердие Отца, «искупительную благодать». Т. е. мы остаемся в старой схеме, где все зависит от доброй воли Отца, а вовсе не от воздействия на нас Христа. Нам остается лишь, с помощью благодати, которую Христос обеспечил нам свею смертью, стать «хорошими» и даже «совершенными» «подражателями Христа». Но тогда возникает вопрос: почему Отец не может дать нам эту «искупительную благодать» без Страстей Сына? Мы возвращаемся здесь к знаменитой проповеди Боссюэ перед Двором. Какая степень страдания, какая мучительность агонии Христа надобна Отцу, чтобы наконец решиться дать нам эту «искупительную благодать»?

Старое объяснение через физическое страдание Христа неприемлемо, невыносимо, ужасно. Но если мы заменим это физическое страдание милосердием Христа, приснопамятной эмпатией, то это ничего не меняет в проблеме. Это опять оказывается Отец, Который почему-то не может или не хочет уделить нам эту «благодать» без предварительного Распятия Сына. Такое богословие всегда упирается в ужасный образ Отца. Отец Молинье предпочитает даже отказаться от мысли о том, что спасает нас Христос. В действительности в его статье описываются два агента нашего спасения: Отец, уделяющий нам благодать, и мы сами, кому остается лишь «подражать» Христу, взяв Его за совершенный образец. Христу же отводится двойная роль: достать благодать у Отца и служить нам примером. Но нет такого момента, в какой Он мог бы нас спасти. Видимо, поэтому отец Молинье и не обмолвился ни разу о том, что Христос нас спас[58].

Богословское популяризаторство: Гюи Буасар

Я попробовал прочесть еще одну книжку из числа добротных популяризаторских богословских изданий. Автор ее вовсе не техник богословия, а мирянин. Гюи Буасар, попытался представить христианскую веру, свою веру, так, чтобы она была более доходчивой, в частности, для молодежи. Но этот мирянин — секретарь редакции журнала «Nova et Vetera», возглавляемого кардиналом Жоржем Коттье, богословом из окружения Иоанна Павла II. И снова разочарование! Традиционную веру здесь сохранить удалось, но все в тех же старых категориях, и более понятными для молодежи ее пытаются сделать лишь с помощью нескольких языковых ухищрений. Судите сами:

«Бог хотел, чтобы человек очистился в Его глазах… В итоге, поскольку для этого нужно стать святым, человек, благодаря благосклонности Бога, полученной через Страсти Его Сына, получил возможность стать святым». Здесь все та же картина: Страсти Христовы не оказывают на нас, на нашу свободу никакого прямого воздействия. Возможность стать святыми мы получаем только от благосклонности Бога-Отца. А вот тут все еще яснее:

«Для полной реабилитации человечества нужно было, чтобы от него поднялось к Богу почитание такой силы, чтобы она смогла сравниться с силой грехопадения, при том что последняя бесконечна, поскольку задевает бесконечную любовь Творца. Ни один человек не в состоянии принести жертву такой силы. Бог, воплотившийся в Иисуса, Сам принес Себя в жертву ради искупления человечества. Искупить — значит принять на себя всю сумму долга. Слово „Искупление“, которым обозначают эту тайну… предполагает значение выкупа, даже в рыночном смысле слова»[59]. Прибавим сюда, что этот автор еще и убежден в историческом существовании наших «прародителей».

Но до кого можно донести подобное богословие? Мы возвращаемся здесь все к той же юридической подмене, когда Христос занимает наше место и за плату, в качестве возмещения причиненного ущерба Отцу…! Опять этот жуткий и отталкивающий образ Бога!!!

Профессор кафедральной школы при соборе: Гийом де Мантьер

Я предпринял третью попытку оценить современное богословие. Для меня тут речь идет о прекрасной книге, говорю это без иронии, поскольку в ней содержатся прекрасные умозаключения, перед лицом которых душа моя приходит в гармоническое состояние. Написал ее один из профессоров парижской Кафедральной школы при соборе, то есть один из тех, кто готовит будущих священников столицы Франции. Автор является к тому же одновременно и приходским священником, что помогло ему обрести стиль, доходчивый и внятный для верных чад церкви. Итак, в этой книге отец Гийом де Мантьер обращается к интересующему нас сюжету. Он очень настоятельно напоминает о том, что Христос любит и Отца, и нас с вами. «Так что спасает нас не физическая смерть Христа, а Его сыновняя и братская любовь, знамением которой и оказываются Страсти… И Богу в этих Страстях нравятся не страдания Сына, но та любовь, с какой Христос добровольно переносит эти страдания ради нашего спасения». Итак, тут мы совсем отошли от старой невыносимой логики, по которой страдания Христа нужны были для того, чтобы умилостивить гнев Отца или отомстить за Его оскобленную честь. Уф!

Но вопрос при этом остается: зачем же нужны эти страдания? Я приведу вам ответ отца де Мантьера: «Своим милосердием (невидимая жертва) Христос удостаивает нас божественной дружбы. Своими страданиями (видимая жертва) Христос удовлетворяет и восстанавливает порядок справедливости». А еще чуть раньше этот же автор еще яснее высказывается о подлинном смысле этих же самых страданий: «Как и грех, который оно призвано упразднить, искупление должно нести в себе и элемент наказания, и элемент нравственности. Страдания Христа образуют элемент наказания, а добродетели Христа — элемент нравственности в искуплении, действующем как зеркальный ответ на действие греха»[60]. Значит, речь снова идет о том, что нас чего-то удостаивают, что-то сваливается на нас с неба. На этот раз это не благодать, а «божественная дружба», но с этим багажом мы оказываемся все в той же точке, по-прежнему, не очень удовлетворительной. Кроме того, почему Сын должен дать Отцу доказательства абсолютной любви через такое жуткое испытание, неужели только так Отец может нас полюбить? Он, сотворивший нас, как говорят, из любви, неужели не мог возлюбить нас еще раз и простить нас без того, чтобы прежде Его возлюбил Сын такой ценою? «Своим милосердием … Христос удостаивает нас божественной дружбы». Действительно, любит Он нас не больше этого. Но тогда и не нужно было нас творить! Для Его Сына это было бы даже лучше… (и для нас тоже!)

Что же касается меня, мне не верится, что Бог любит нас столь мало. Я, наоборот, убежден, что Он любит нас всех, грешников или нет, бесконечной, безусловной любовью, как хорошо прочувствовали многие из тех, кому довелось перешагнуть на время черту смерти, а потом снова вернуться к жизни: они почувствовали это и свидетельствовали потом об этом до конца своих земных дней. Если прощения Бога недостаточно, то это потому, что есть что-то еще.

Но, конечно, физическое страдание Христа действительно имело место, и у него должен быть смысл. Итак, нам говорят, что нужно оно было для того, чтобы «упразднить» грех. Автор не утверждает, что требование страдать исходит от Отца, и тем самым избегает самого немыслимого аспекта подобной системы взглядов. Но все-таки, для чего же было надобно это страдание? Кого Он «удовлетворил», если не Отца? И нужно ли восстанавливать этот «порядок справедливости» любой ценой? Автор настаивает на все той же идее, что любой грех требует наказания, а долг платежа. Но откуда же появилась та изначальная идея, на которой и строятся все подобные системы? Ее никто не объясняет, не проясняет, не обосновывает, только утверждают. Кто придумал, что не бывает прощения без наказания?

Идет ли речь лишь о дальнем отголоске закона возмездия? Око за око, зуб за зуб! Это та дань, которую побежденный должен уплатить победителю, вассал сеньору? Дело чести, как считает отец Брюкбержер? По поводу богословия св. Ансельма, отец де Мантье подхватывает мысль, которую можно найти еще у св. Фомы, что величина нанесенного оскорбления пропорциональная достоинству оскорбленного: «И поскольку достоинство Бога бесконечно велико, то и тяжесть оскорбления, нанесенного грехом, тоже бесконечно велика»[61]. Отсюда, конечно, вывод, что только Христос смог смыть подобное оскорбление. Пьер Бюрней в статье, опубликованной в 1971, заметил, что «мысль эта, идущая от Аристотеля через св. Фому, становится теперь стереотипной и бессодержательной на деле формулой, поскольку больше не соответствует ментальным, юридическим и социальным структурам современного Запада. Потому-то мы и не находим ее больше у наиболее значительных и оригинальных богословов. Но зато этот аргумент был совершенно общепринятым при старом режиме, когда наказание напрямую зависело не только от величины ущерба, но и от социального и иерархического статуса жертвы: „Оскорбление возрастает с оскорбленным“, считал св. Фома»[62]. Заметим к этому, что говорить о «достоинстве» Бога, по меньшей мере, смешно; это значило бы сравнивать Его с нами, подгонять Его под наши суждения, принижать Его до уровня наших социальных категорий.

И вот мы снова оказались прямиком внутри реставрации старого уклада, если только речь не зайдет вообще о подобии космического закона, метафизического порядка, взбаламученного грехом, такого, что даже Богу приходится ему подчиниться.

«Христос удовлетворил и восстановил порядок справедливости». Но в чем состоит этот «порядок справедливости»? Идет ли тут речь о законе, установленном Творцом, но так, что бразды правления упущены и его уже не изменить? Почему? Из страха критики, из страха, что придется пересмотреть все Творение ради изменения законов? Или налицо что-то вроде метафизического закона, вроде закона непротиворечия, который существует сам по себе, не сотворен, не по воле Бога, как бы поверх самого Бога, как бы врученный Ему?

Пастор Узьо предлагает тут свой вариант, который уже не апеллирует к понятию греха, а только к равновесию между счастьем и несчастьем, удовольствием и страданием. За годами тучных коров должны последовать года тощих коров, как во сне фараона, истолкованном Иосифом (Быт 41: 1‒26). Кто слишком много пьет, того наутро подстерегает похмелье, кто слишком много курит, того может настигнуть рак легких. Речь идет о разновидности равновесия, а не о настоящем наказании. Но, задает он сам себе вопрос, кто же устанавливает «эту логику компенсаторности? И какова та сила, которая должна эту логику задействовать и применять? Можно подумать, что это сама природа, часто обожествляемая…, но можно также рассудить, что такой принцип справедливости и регуляции — это сам Бог. Тогда Бог рассматривается как персонификация закона Справедливости и мудрости Природы. И здесь тоже не нужно торопиться поскорее оставить такую точку зрения». Но из всего вышесказанного он делает выводы: «Повторять неустанно и навязчиво, что Бог есть любовь, напоминает метод Куэ, потому что не из чего этого не видно и ничего это не объясняет, и тем более не объясняет страдание»[63]. По крайней мере, здесь все ясно, хотя мы опять оказались далеко от свидетельства мистиков.

Какие бы нюансы ни отличали этот закон, очевидно, что закон этот столь абсолютен, что даже сам Бог-Отец ничего не может против него предпринять, вплоть до того, что Ему приходится мириться с агонией, муками и смертью собственного Сына, чтобы суметь наконец нас простить? Все узловые точки предложенной системы тут. Вместо еще одной попытки все объяснить, отец де Мантьер, не стесняясь, приводит цитату из Мадлен Дельбрель, что смерть Христа нужна была для нашего спасения. Все это затем, чтобы успокоить наше любопытство касательно этого вопроса и заставить нас проглотить тупик мысли, не протестуя.

Я с трудом могу себе представить, как отец блудного сына вынужден сначала выпороть старшего, чтобы суметь простить младшего. Тогда, от одного только этого нюанса, вся история из чудесной и потрясающей превратится в жуткую. Когда Христос говорит блуднице, которую хотели побить камнями: «Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши» (Ин 8: 11), то Он не требует для нее никакого замещающего наказания, менее жестокого, но восстанавливающего «порядок справедливости». Он освобождает вполне и всецело от всех кар. Прощение полное, щедрое и окончательное. То же относится и к грешнице, возлившей миро на ноги Его и вытершей их волосами: «Прощаются тебе грехи» (Лк 7: 48). То же самое происходит и с расслабленным: «Прощаются тебе грехи твои: … встань, возьми постель твою, и иди в дом твой» (Мф 9: 2‒7; Мк 2: 5).

Когда просят грешника не только попросить прощения, но, по возможности, возместить ущерб тому, кого он обидел, это нормально, это справедливо. Сюда слово «справедливость» вполне подходит. Духовник, исповедник обычно настаивает на этом, и это естественно. Но когда речь идет об отношениях с Богом, наложенная исповедником «епитимья» не очень подходит. Ведь на самом деле речь идет не о наказании. Ведь дело не в том, чтобы возместить Богу, пусть на уровне каждого отдельного грешника, последствия ущерба от наших грехов. Цель «епитимьи» в том, чтобы подвигнуть нас к пробуждению совести, через жесты или слова, помочь нам исправить в себе то, что отдаляет нас от Бога. Так после несчастного случая, чтобы вылечить вашу раненую руку, врач просит делать ею то или иное движение, даже если оно причиняет боль. Но это не для того, чтобы наказать вашу руку, а чтобы ее укрепить. Если вы будете выполнять это движение другой рукой или попросите об этом кого-то другого, то все будет напрасно.

Когда Христос говорит, что нужно прощать не до семи даже, а до семидесяти семи раз, Он не уточняет, что сначала нужно потребовать возмещения ущерба, дабы восстановить порядок справедливости. Но, когда речь заходит о наших отношениях с Богом, все перемещается в совсем другой план. Речь уже идет об отношениях не между родственниками или соседями, но между Творцом-Спасителем и Его спасенным творением. Он просит нас только об искреннем покаянии и подлинном изменении поведения, иначе говоря, о духовной эволюции, которая сделает нас снова достойными Его любви. Ведь без этого Его прощение останется бесплодным. Но больше ничего! Когда после тройного отречения Петра, Христос вводит его в союз апостолов, Он не назначает ему никакого наказания. Он лишь повторяет три раза: «Петр, любишь ли ты Меня?» И Евангелие лишь говорит нам, что в третий раз Петр омрачился, потому что знал, с каким тройным отрицанием связан этот тройной вопрос. И тогда Христос просто говорит ему: «Паси овец моих» (Ин 21: 15‒17). И ничего больше.

Отец де Мантьер тоже почувствовал опасность. Он привел свои возражения на августиновский вариант такого богословия: «Идет ли тут речь, как мы нередко слышим, о теории узколобого феодального юридизма? Не окажется ли это жалким культурным антропоморфизмом, плоским отражением средневековых представлений о рыцарской чести? Можно ли назвать это „конторским богословием“?»[64]

Увы, да!

И для контраста дадим пример того, как нас прощает Бог, согласно опыту мистиков. Вот Христос обращается к Габриэлле Босси: «Расскажи о боли твоих ошибок — не столько из-за того, что они загрязнили тебя, сколько из-за того, что они ранили Меня. Потому что у тебя была эта грустная храбрость ранить Богочеловека, отдавшего за тебя Свою Жизнь. И ты ведь это знала. Но переступила через это — и все под Его взглядом, с болью следившим за тобой, ты делала все, что хотела, и чего Он не хотел. Познай же печаль об этом — бесслезную печаль — в твоей обновленной воле, которая приведет тебя к смиренной любви, к чувству самоуничтожения.

Итак, Я ринусь к тебе, как орел, жаждущий добычи, и унесу тебя в уединенные аллеи запертого сада. Тебе захочется рассказать Мне о своем прошлом. Я прикрою твои уста рукою Своею. Ты услышишь слова нежности Милосердия, и они растопят тебе сердце»[65].

Вот теперь совсем другое дело! Как далеко мы ушли от Бога наших философов! И как же хочется, чтобы нас возлюбил такой Бог, а не какой-нибудь другой!

Как больно видеть, когда из Божией любви делаю карикатуру, да еще до такой степени! Но пусть они молчат, раз не могут предложить нам никаких других объяснений. Пусть закроют рты и преклонят колени перед превосходящей их тайной, это лучше, чем придумывать подобные теории. В таком богословии есть что-то кощунственное. Оно оскорбляет Бога гораздо ощутимее, чем все наши грехи. И так чувствую не только я. Клод Плеттнер, журналист и писатель, изучавший богословие, тоже считает такое представление о Боге «позицией лавочника или бухгалтера-кладовщика. Его бог должен заплатить во что бы то ни стало, и главное тут не продешевить, на кону грех и добродетель. За все платим или получаем вознаграждение»[66]. И никакого тебе бесплатного прощения! Часто те, кто называет себя атеистами, являются таковыми, потому что у них более высокое представление о Боге, чем у наших богословов. Если бы Христос мог предугадать в Гефсимании, что из Его Любви потом сделают богословы, Его бы еще раз пробил кровавый пот. По-моему, в таком богословии мы уже перестаем оставаться христианами и погружаемся в самое настоящее язычество. Используемый здесь понятийный аппарат восходит к метафизике Аристотеля. Автор этого и не скрывает, даже провозглашает, отсюда постоянные ссылки на гилеморфизм (материя и форма) и на цитаты из Фомы Аквинского. Возврат к старой теологии, или даже скорее к старой философии, и не только по поводу Искупления, но вообще, совершенно полный. Мы присутствуем при полной реставрации прежнего мировоззрения, совершающейся после богословской революции, к добру она была или к худу. И постоянное использование слова «любовь» этого не отменяет, поскольку в таком богословском построении любовь как-то не ощущается. Не ощущается она и в таком Боге! В нашу эпоху, когда большинство стран уже отменили смертную казнь, такой Бог выгляди варваром. Это Бог Аттилы! И повторять при этом, что Бог есть любовь, очень напоминает метод Куэ, как заметил пастор Узьо.

Я прекрасно понимаю, что обычно подчеркивают роль Христа как Спасителя, признавая при этом, что «функционирование» или «механизм» этого спасения нам по большей части остается недоступен. Можно выделить несколько вторичных мотивов, сказать, что Христос Своими Страстями показал нам, до какой степени Он нас любит, или вспомнить о том, что Он дал нам тем самым пример, — признав сразу, что все эти мотивы не объясняют всего, что самое существенное по-прежнему от нас ускользает. Все эти богословы очень милы. Кучей доводов, благочестивых рассуждений и сравнений они пытаются заставить нас проглотить эту неудобоваримую пилюлю. Но сами при этом чувствуют, что пытаются оправдать то, чему нет оправдания, и заметно, что они и сами не очень удовлетворены собственными доводами. Конечно, претензии у меня не к ним, но к их богословию. Они же делают все, что в их силах. Как и я. У них хотя бы хватило смелости прибегнуть к божественности Христа и признать, что Он сыграл существенную роль в нашем спасении. Это уже немало. Они хотели примкнуть к Традиции. Если же в католичестве эта Традиция сводится сегодня исключительно к наследию св. Фомы Аквинского, то это не их вина, но последствия этого катастрофичны.

Об этом давно уже говорили некоторые чуть более трезвые, чем другие, богословы, например, францисканец отец Валентин-М. Бретон. Вспомнив постоянные богословские яростные споры между св. Бонавентурой и св. Фомой Аквинский, он так резюмировал суть проблемы: «Св. Фома был философом, и вдобавок к этому христианином. Он создавал философскую систему и сделал это столь совершенным образом, что его философия сохранилась бы, даже если бы христианство оказалось ложным, и можно быть томистом, не будучи христианином. Но христианство не ложно, и оно не совпадаем по объему с философией св. Фомы»[67].

Когда Владимир Лосский, великий православный богослов ХХ века, занялся изучением Майстера Экхарта, то его первостепенной задачей было показать, что схоластическое богословие сделало невозможным опыт мистиков. Однако в ходе такого изучения он пришел к выводу, что мысль рейнского Майстера уже предполагает подлинный мистический опыт; но в то же время он обнаружил и показал, что мысль эта полностью опрокидывает весь понятийный аппарат философии св. Фомы и меняет значение ключевых слов в нем. Стоит признать, что его выводы сегодня повсеместно признаны специалистами по творчеству Майстера Экхарта.

Помимо всего прочего, брать богословие св. Фомы Аквинского за отправную точку позиции церкви именно по вопросу Искупления, будет правдоподобной, но зловещей шуткой. Для св. Фомы Христос никогда по-настоящему не страдал, ни физически, ни нравственно, ни в Гефсимании, ни на Кресте. Он всегда, от чрева Матери Своей, наслаждался «блаженным видением», что на богословском языке означает, что Его человеческая душа всегда наслаждалась вечным райским блаженством. Если Христос страдал лишь так и не больше, то и Бог Отец должен почувствовать тут Себя обделенным!

В любом случае, как можно подходить к пониманию тайны Креста, взяв за основу понятия Аристотеля? Вот только тексты Евангелий звучат все так же сильно. В Гефсимании Христос говорит: «душа Моя скорбит смертельно» (Мк 13: 34; Мф 26: 38), и у Луки читаем: «И, находясь в борении, прилежнее молился, и был пот Его, как капли крови, падающие на землю» (Лк 22: 44). Феномен этот известен хирургам, такое случается с гиперчувствительными людьми в ситуации предельного страдания, это бывало, например, во время Первой мировой войны при ампутациях без анестезии. И это при том, что в Гефсиманском саду Христа еще не отдали на физические муки. То есть тут речь идет только о нравственном страдании, психологическом, но последствия от него такие же. Страдание это, следовательно, должно было быть такой степени силы, о какой мы даже представления не имеем. Итак, св. Фоме все-таки приходится хоть как-то учитывать то, что сказано в Евангелиях. Он все же признает, что Христос познал «начало печали» и «начатки страха», хотя и быстро их преодолел[68].

Это уж точно насмешка над миром! И притом речь здесь идет о центральном моменте жизни Христа. Вместо того, чтобы попытаться понять тайну Страстей, угадать, что она покрывает собой, приоткрыть то, что может навести нас на след понимания, наш философ предпочитает вообще от нее отвернуться, поскольку тайна эта мешает его плоскому теоретизированию. Между Аристотелем и Христом св. Фома выбрал Аристотеля. Но речь ведь тут не о малозначимой подробности из жизни Христа. Отказаться всерьез отнестись к Страстям равнозначно добровольному отказу от сердцевины христианства, от смысла всей мировой истории. «Томизм», эта грандиозная и величественная конструкция, полностью отрицая самое главное, оказался сооружением, построенным на песке, а не на том, что поистине важно. И в самом деле, как верно заметил отец Валентин-М. Бретон, можно быть томистом, не будучи христианином, и даже лучше не слишком уж быть христианином, если вы непременно хотите быть томистом. Все это я понял, еще когда учился в семинарии в Париже. Но выбор я сделал другой, не тот, что у Фомы Аквинского, чем и навлек на свою голову немало неприятностей в лоне Римо-католической церкви еще даже до того, как стал священником. И как же можно считать учителем богословия того, кто полностью отказался от попыток всерьез понять тайну нашего Искупления?

Признание того, что мы чего-то не знаем, не искажает лик Бога. Но настаивать на правильности ложных объяснений, вот это катастрофа.

Тупик остается, и полный тупик.

Итак, вот вам богословие, которое отец де Мантьер вынужден преподавать в Кафедральной школе в Париже. И это богословие затем распространяют в приходах столицы и в епархии те священники, что получили образование в этой школе. Но к такому богословию примыкает и Бенедикт XVI, по крайней мере, если судить по его проповеди к началу Великого поста: «О какого рода справедливости может идти речь, если праведник умирает за грешника, а грешник в ответ получает благословение, причитающееся праведнику? Не получает ли каждый противоположное должному? На самом же деле здесь божественная справедливость предстает в своем глубоком отличии от человеческой справедливости. Бог уплатил за нас, Сыном Своим, цену выкупа, действительно чрезмерную цену». В этой последней фразе аккумулировано все. Тут и замена, и предельное страдание во искупление наших грехов. Сизифов камень снова поднят на вершину горы. Он не замедлит снова скатиться вниз, и повлечет за собой Католическую церковь, и падать она будет все ниже и ниже, с теми немногими, кто остался ей верен. Ведь «богословие заговора» уже никого не убеждает.

Буксующая традиция

И пусть прекратят жужжать нам во все уши о философии св. Фомы Аквинского, в основе которой лежит Аристотель. Этим понятиям уж 2400 дет! Аристотель сделал все, что мог, по возможностям своей эпохи, чтобы этот мир стал хоть немного понятнее. Это был настоящий гений. Никто этого не оспаривает. Но, к счастью, это не единственный великий философ в истории человечества. И, кроме того, наши знания о мире с тех пор все же немного продвинулись вперед. Что же касается богословия, разработанного на основе той философии, то его даже нельзя назвать христианским. Если мы примем базовое понятие Аристотеля, «чистое действие», то уже не сможем избежать теории предопределения в самом жестком ее варианте. Стоит посмотреть на доктринальную выжимку в статье «Предопределение» Католического богословского словаря отца Гарригу Лагранжа, чтобы в этом убедиться[69]. Хотя веками об этом забывали. Вернул томизму почетное место Лев XIII в самом конце XIX века. То есть воскресло это направление относительно недавно. Церковь успела, было, напрочь о нем забыть и спокойно жила себе веками без него. Кроме того, даже цитадель доминиканского томизма в Тулузе, и та немного отошла от него в 1969[70]. Действительно, ненадолго богословам вроде бы удалось избавиться от опеки этой надоевшей томистской метафизики, и не только в Тулузе: «Некоторые, — писал Клод Жеффре, — вместо того, чтобы обеспокоиться крушением классической метафизики, приветствуют его как залог освобождения для христианского богословия. Сомнительный альянс между Богом философов и Богом Иисуса Христа наконец разорван, и богослов наконец-то свободен сказать то, что ему было доверено в Откровении»[71].

Но, к сожалению, богословские поиски, вспыхнувшие в самых разных направлениях мысли, как мы видели по голландцам или отцу Дюкоку, очень быстро вернулись на старые докризисные позиции, то есть к св. Фоме, воцарившемуся теперь, кажется, еще прочнее, чем раньше. Но ведь святой Фома отнюдь не единственный представитель западной традиции! Увы. При том, что другие богословы, предшествующие св. Фоме, его современники или жившие после него, на мой взгляд, гораздо интереснее его и ближе к евангельскому откровению, будь то: Ришар де Сен-Виктор, Гийом де Сен-Тьерри, Жан де Фекан, Анри де Ган… Другие мыслители, писавшие пусть не столь систематично, как св. Фома, но стоящие выше на духовной шкале, как его современник св. Бонавентура, или многие другие, жившие позже: Майстер Экхарт, Иоганн Таулер, Генрих Сузо… Да и богословы христианского Востока не сразу после разделения церквей исчезли с западного горизонта, но, читая переводы их текстов, стоит внимательно приглядываться, поскольку порой их мысли искажали, пытаясь подогнать, любой ценой, под св. Фому, систематически убирая неподходящие слова и термины: так, например, в неузнаваемом виде вышел у нас Максим Исповедник[72]. Наконец, есть ведь у нас и наши западные мистики, на которых почему-то вообще не обращает внимания наша теология. Я помню, как когда-то целый семестр слушал курс по вечному блаженству, целиком основанный на Аристотеле. Один из студентов все же осмелился упомянуть св. Иоанна Креста. Отец де Лавалетт тотчас прервал его выступление. Цитирую по памяти: «Да, верно, святой Иоанн Креста говорит скорее о преображающем единении. Но закроем скобки», — добавил он, подкрепив слова жестом, изобразив обеими руками округло закрывающиеся с двух сторон невидимые скобки. Влияние мистиков на богословие вечного блаженства заканчивается здесь!

Такая зацикленность на одном-единственном богослове, только потому, что его порекомендовал один-единственный папа, наконец, даже смешна. Такая несвобода мысли высвечивает папопоклонство. В любом случае, если бы хотя бы ставилась цель доказать, что богословие хранит верность Писанию. Но нет, сегодня нужно доказывать, что оно осталось верным Фоме Аквинскому. А остальных богословов можно уже занести в красную книгу.

Я помню, как некоторые из преподавателей нашего Парижского католического института пытались незаметно этому сопротивляться. Отец Поль Анри, которого я считаю своим настоящим Учителем, подготовил карточки о Троице, чтобы облегчить нам в будущем написание проповедей. И они были созданы на основе богословия Ришара де Сен-Виктора, а не Фомы Аквинского. «Да, услышали мы тогда, он духовно глубже св. Фомы, последний немного суховат». За слово «суховат» я ручаюсь. Отец Конье, еще один настоящий Учитель, крупный специалист по мистике, работы которого признаны во всем мире, после многих описательных выражений и осторожный формулировок в своих лекциях, вдруг признался мне в личной беседе: «Ах, эта схоластика нанесла нам немало вреда!» (А схоластика, это прежде всего Фома Аквинский). Поясним, что сам св. Фома тут ни при чем. Сам он, конечно, ни в коей мере не претендовал на этот смешной культ. Все вышесказанное не отрицает того, что это был великий философ, хотя и плохой богослов, и что его труды обязательно нужно изучать, просто наряду со многими другими. К списку наших профессоров, неуютно чувствовавших себя в схоластике, можно добавить доминиканца отца Дюбарля, нашего преподавателя космологии, ходившего часто вокруг да около и составлявшего длинные обходные фразы, по которым нам нужно было догадываться, что же он думает на самом деле. Или отца Шатийона, профессора средневековой философии, прибегавшего к тем же уловкам. Или отца Верно, репетитора по томизму в Кармельской семинарии, при личном общении признававшегося к концу жизни, как горько ему защищать позиции, для него самого неприемлемые. Когда наши вопросы выявляли несостоятельность некоторых мнений св. Фомы, он поднимал глаза к небу, выдерживал долгу паузу, затем опускал их и произносил: «Что еще?» Мы не осмеливались настаивать, нам был все ясно.

Но во время моей учебы в Католическом институте как раз отец Лаллеман правил бал и следил за соблюдением томистской ортодоксии у своих собратьев-преподавателей. «Когда я думаю о том, что в этих стенах преподают неверно», — говорил он, бледнея от сдерживаемого гнева, по поводу лекций Жана Маритена, которому пришлось уйти из института и уехать в Канаду. Мне вспоминается еще мой друг профессор Реми Шовен, которому предложили прочесть несколько лекций о современной науке студентам Кармельской семинарии. В конце отец Лаллеман ему сказал: «Конечно, сами вы в это не верите, это невозможно!» Стоит уточнить, что еще в 1960 этот глубокий метафизик убеждал нас, что соответствие наших представлений реальности обеспечивается ангелами! Когда мой друг Шовен поставил его перед микроскопом, тот отказался верить своим глазам. Видимо, это не соответствовало тому, что ему показывал до этого ангел! И в Риме, один из ученых собратьев Реми Шовена, но облаченный саном, сделал в одном из папских университетов доклад примерно на ту же тему. К конце доклада, к величайшему изумлению моего друга, этот церковник вдруг перечеркнул все то, что успел сказать до того. Когда Реми Шовен с удивлением спросил об этой странности кого-то из коллег, ему ответили: «Неужели вы не поняли? В первую часть его доклада вошло все то, что он на самом деле думает. А конец — это то, что он вынужден сказать». Тут мы недалеко ушли от дела Лысенко! Если именно к этому нас ведут, то у такой церкви нет будущего! Однако, как мне кажется, вряд ли нас выведет из такого положения и то течение в англо-саксонском богословии, которое именует себя «Радикальной ортодоксией»[73]. Для меня это просто еще один вариант нео-нео-нео-нео-нео-нео-схоластики!

Когда же церковь прекратит жить во лжи? И вопрос этот стоит не только относительно интеллектуальной, богословской области, но и касательно нравственной, этической проблематики. Взрыв скандалов, связанных со священниками-педофилами, лишь самая заметная ее часть, а сколько там еще и других проблем!

И однако ничто не мешает нам попытаться сделать то, что осуществил св. Фома, с таким же синтетическим подходом, но применив его уже к области современной нам мысли, наподобие того, как он систематизировал и развивал категории, которые казались самыми сильными и верными для того времени. Тогда нужно было бы согласиться проделать столь же объемный труд, предпринять такое же мощное усилие, но уже с учетом форм мысли, характерных для других культур, например, для Индии и Китая. Конечно, эту работу уже в значительной части проделали отец Моншанен[74] и дон Анри лё Со, в том, что касается Индии[75]. Отец Бенуа Вермандер опубликовал сборник очерков разных авторов о Китае[76], а также собственное исследование, в котором показаны проблемы, с которыми сталкиваешься, взявшись за такую тему[77]. Отец Бернар Реролль предпринял такие же труды касательно Японии[78]. Отец Эномиа Ласалль сделал похожую попытку, но ограничился сравнением дзеновской медитации с христианской молитвой, так и не дойдя, на мой взгляд, до проблемы созерцания[79]. Здесь нужно следить за тем, чтобы удалось передать самую суть мысли, не деформировав ее, конечно, но нужно также уметь принимать блуждания наощупь, временные и приблизительные выводы, не торопиться сразу осуждать первые подходы и попытки, не навязывать им сразу любой ценой греко-романские категории. Христос пришел ко всем. Не нужно возвращаться к злополучному шельмованию «китайских ритуалов» времен Маттео Риччи[80].

Что касается меня, то я попробую сделать примерно то же, что сделал в свое время св. Фома, т. е. поставить современные нам категории на службу веры. Как будет видно дальше, мне придется при этом обратиться не к распространенным темам из области политики или социологии. Именно они вдохновляли богословие отца Дюкока или философию Фредерика Ленуара, и результат мне не очень нравится, как вы заметили. Я буду руководствоваться скорее современными гипотезами и исследованиями в естественно-научной сфере. Но и на этом не стоит зацикливаться. Поскольку и тут результаты все время ставятся под вопрос, опровергаются новыми гипотезами, преодолеваются. Но у них то преимущество, что здесь можно говорить на универсальном языке, что, может быть, позволит со временем преодолеть проблему различия культур. Однако никогда не стоит забывать, что любое богословие, как показывает сам термин, это прежде всего речь о Боге, язык, и что тайна, к которой эта речь нас отсылает, всегда уходит за горизонт.

Мне кажется, я уже достаточно времени уделил тому, чтобы показать, что все три приведенных мною примера теологии Искупления принадлежат к направлению, которое, хоть и не самое малочисленное и все больше и больше заявляющее о себе, хоть и пытающееся передать самое существенное из традиционной веры и в самых лучших, в самых важных ее проявлениях, что не может не радовать, но в то же время все эти богословские попытки принадлежат к крайне ретроградному направлению мысли. Мы приходим здесь к тому же, о чем я писал еще в самом начале этой книги: те, кто поддерживают, вопреки всем противодействиям и встречным ветрам, самое существенное в вере, в то же время буксуют, прямо-так застревают там, где совершенно необходима эволюция, не имеющая ничего общего с верой. Большинство авторов сборника, в котором принял участие отец Молинье, считаются «интегристами». Отец Молинье и сам продолжал верить в наших «прародителей, Адама и Еву», и в первородный грех, совершенный ими на самой заре истории и навлекший небезызвестное нам проклятие на все их потомство: «И то, что Адамов грех передается из поколения в поколения, этому нас неоспоримо учит догматика, и святые никогда против этого не возражали»[81]. И даже не надейтесь, что дальше автор попытается хоть как-то проинтерпретировать эту «догматику», чтобы сохранить из нее глубинную истину, но в более приемлемой форме, соответствующей современной ступени научного знания, сегодня доступной человечеству. Нет! Отец Молинье признает только, что тайна эта совершенно непознаваема, более даже, «чем тайна Святой Троицы или Воплощения». Непознаваемый характер этой тайны не мешает ему однако далее осудить тех, кто «не принимает всерьез нашу солидарность с Адамом»[82]. Верен этой традиции и Гюй Буасар[83]. Да и отец де Мантьер, хоть и не высказывается по этому вопросу, но в целом втискивает свои выводы в те же рамки[84]. Не хочу передергивать, но нельзя не признать, что такой ход мыслей опасно близок размышлениям американских фундаменталистов о творении в шесть дней, как сказано в Библии. Эти авторы ссылаются на философию IV в. до н. э., но не знают или не хотят знать науку своего собственного времени. Им стоило бы прочесть книги, например, Жана Стона, чтобы понять, что можно быть христианином и при этом не отворачиваться с презрительным превосходством или из глубоких внутренних убеждений от современного научного знания[85].

Так что, похоже, и консерваторы не нашли способа объяснить, в чем и как Христос Своими Страстями нас спас? Тупик остается по-прежнему беспросветным, губительным для веры. Нам продолжают навязывать чудовищный образ Бога-Отца, такой, какой сегодня уже никого не устроит.

Но даже если такой возврат к старой теологии и обречен заранее на поражение, это не обесценивает ни в коем случае ту истину, что Христос — не просто один из множества мудрецов и учителей. Христианская вера состоит в том, что Он Спаситель мира. Тексты Писания говорят об этом ясно! При рождении Христа, по евангелисту Луке, ангелы возвестили пастухам: «ныне родился вам в городе Давидовом Спаситель, Который есть Христос Господь» (Лк 2: 11). И в Первом Послании Иоанна читаем: «И мы видели и свидетельствуем, что Отец послал Сына Спасителем миру» (1 Ин 4: 14). И Апостол Павел в Послании к Титу использует те же слова: «ожидая блаженного упования и явления славы великого Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа» (Тит 2: 13). Символ веры явственно вторит Писанию: «Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес… Расяпятого же за ны при Понтийстем Пилате…».

И значит, должен быть совсем иной подход к пониманию тайны нашего Искупления. В этом старое богословие не ошиблось. Есть, очевидно, какая-то связь между деяниями Христа как Спасителя и Его страданием, Его Страстями. Просто то объяснение, что дали нам богословы, не годится. Должно быть какое-то другое. Это и будет предметом моей книги. Я попробую дать вам собственное толкование, и оно будет гораздо ближе к фантастическому откровению Божией Любви и в гармонии с новейшими научными представлениями. Излагая вам подобные богословские выкладки, я вполне убежден, что ничего не изобретаю, а лишь обращаю ваше внимание на другую традицию, не прерывавшуюся в церкви со времен Евангелий. Она соответствует тому, что нередко переживали мистики и о чем они нередко говорили, хотя их не очень хотели слышать. Конечно, представленный здесь синтез нельзя считать окончательным. Конечно, и его однажды оставят позади и разовьют дальше те или другие аспекты. Но мне кажется, что он ближе к откровению Божией Любви.

Чтобы лучше понять, в чем Христос нас спас, мне кажется необходимым внимательнее всмотреться в то, от чего Он нас спас. Поэтому сначала мы сделаем еще один обзор, чтобы лучше понять, как же функционирует наш мир. Не бойтесь, мы не удаляемся от основной темы. Не торопитесь, постепенно, я уверен, вы начнете догадываться, куда я хочу вас вывести.

Глава 4

Вселенная — это силовое поле

Пришло время углубиться в тайну жизни и в тайну мира. Это позволит нам избежать впадания в библейскую мифологию, к которой, видимо, так тянет богословов-неоконсерваторов. Позже вы увидите, что и я тоже, не изменяя традиции, верю в первостепенную важность этой «солидарности» со всеми людьми. Мне просто кажется, что ее можно объяснить способом, гораздо более приемлемым для сегодняшнего человека, в полном согласии с современным научным знанием. А оно стремительно менялось в ходе ХХ века, открывая новые перспективы в самых разных областях. Нам начинает приоткрываться совершенно новое представление о мире, и оно чудесным образом согласуется с интуициями многих мистиков. Итак, мы беремся здесь за новую тему, которая уведет нас вроде бы далеко от того, о чем прежде шла речь, и в то же время подведет вплотную к тайне Страстей Христовых и поможет понять ее лучше, чем все аристотелевские категории. Итак, мы попытаемся проникнуть в подкладку мира, в его изнаночную сторону, невидимую для глаз, но реально существующую, самую важную, в которой завязывается все самое существенное, оборотную сторону ковра, у которого мы замечаем лишь лицевую часть.

Взаимосвязанные частицы

Наука постепенно, шаг за шагом, открывает феномены, предполагающие не известные прежде силы, не диагностируемые пока что нашими приборами, и при этом очевидно действующие в нашем материальном мире. Начнем со случая с так называемыми «запутанными» или «коррелирующими» взаимосвязанными частицами. Феномен этот был предсказан Эйнштейном еще в 1927 году, а несколькими годами позже о нем вышла статья в «Physical Rewiew», подписанная Эйнштейном, Подольским и Розеном. Этот феномен ныне известен как «парадокс ЭПР (Эйнштейна — Подольского — Розена)». Экспериментально эту теоретическую возможность удалось подтвердить в 1982 году команде Алена Аспе в Институте оптики в Орсе.

По теории относительности Эйнштейна, «никакой сигнал не может распространяться быстрее скорости света. Следовательно, бывают случаи, когда можно быть уверенным, что два события никак не влияют друг на друга. Это бывает, когда два события отдалены в пространстве, но сближены во времени так, что свет не успевает их связать». Именно такое существование противоположных случаев и подтвердил опыт Аспе. Этьен Клайн так излагает выводы, которые можно из этого сделать: «Нам придется принять очень романтическую, по сути, идею, что два фотона, взаимодействовавшие в прошлом, образуют неделимое целое, даже когда они отдалены один от другого!»[86] А значит одно может влиять на другое даже на расстоянии, какая бы дистанция их не разделяла, даже если она измеряется в световых годах.

Но какова же эта сила, действующая быстрее света и не совпадающая ни с переносом энергии, ни с передачей сигнала? Об этом мы ничего не знаем. Ни один из наших приборов не может ее уловить. Мы можем только констатировать ее воздействие и из этого вывести, что она существует. Бернар д’Эспаньят приходит на основании вышесказанного к такому заключению: «Следовательно, сами факты вынуждают меня признать взаимосвязанность таких-то и таких-то случаев между собой; у меня нет достаточных оснований не верить этому и во всех тех случаях, когда квантовая механика предполагает их существование. Поскольку квантовая механика является общей теорией атомов, а „мир состоит из атомов“, то мне придется признать, что такая взаимосвязанность оказывается всеобщим фактом»[87]. Итак, эти силы, по сути, составляют подоплеку той сети атомов, которые и образуют Вселенную. Здесь меня больше всего интересует сама эта теория невидимых, но ощутимо действующих в мире сил. Конечно, речь идет всего лишь о передаче информации. Но ведь, с точки зрения современных ученых, информация как раз и играет ключевую роль.

Морфические поля

По сути, речь тут пойдет о целом комплексе научных исследований в самых разных областях, никак не связанных друг с другом, но на выходе дающих удивительные переклички. В 1974 году Ж.-Л. Маки озвучил самые первые подступы к проблеме: «Обычно нас удовлетворяют отношения причины и примыкающего к ней следствия, но удивляет мысль о „воздействии на расстоянии“, сквозь толщу пространства или времени, и все-таки эту мысль мы не отбрасываем. Наше обыденное представление о причинности не требует обязательного, абсолютного наличия такого примыкающего соседства; если мы скажем: „А вызвало В через пространственный или временной интервал, без посреднических действий“, то это никак не будет противоречить нашему понятию причинности»[88].

Теория Руперта Шелдрейка (доктора биохимии Кембриджского университета и исследователя из Лондонского Королевского общества (Royal Society)) с годами менялась и развивалась. Исходной точкой стало признание того факта, что некоторые тела, обладающие близкими частотами вибраций, могут входить в резонанс. Его гипотеза, подкрепленная определенными данными, состоит в том, что такой резонанс может иметь место независимо от пространственно-временной разделенности тел. Среди исследований, на мой взгляд, наиболее последовательно развивающих эту гипотезу, самым интересным мне представляется опыт с крысами, который вот уже более тридцати лет проводят между Шотландией и Австралией. Уильям Мак Дугалл пытается показать, что передача знаний возможна и генетическим путем, через наследственность, чем для него подтверждается модификация крысиных генов наподобие ламарковской. Его крыс погрузили в водный лабиринт, из которого им нужно было найти выход. Через 30 поколений средняя погрешность (связанная с возможностью неправильных ответов) была сведена со 165 до 20. Другие исследователи подхватили эксперимент, ровно в тех же самых условиях, но уже с крысами, никак генетически не связанными с теми, с которыми экспериментировал Дугалл. И вот уже с самого начала средняя погрешность была 25, а некоторые крысы вообще не совершали ошибок. Этот опыт воспроизвели затем в Мельбурне, в Австралии, и результаты были те же самые[89]. Все это можно будет объяснить, если мы примем гипотезу морфических полей, не знающих ни пространственных, ни временных границ.

В одном из своих докладов в Париже в 1990 Руперт Шелдрейк рассказал о похожем случае у синиц. Одну из них обучили пробивать клювом крышки на бутылках с молоком, которые молочник в Англии оставляет перед дверями частных домов. Спустя некоторое время и другие синицы начали делать то же самое примерно по всей Британии, а вскоре и в других странах, в Дании, Швеции, Голландии, при том, что общение птиц между собой тут исключено[90].

Морфический резонанс, утверждает Шелдрейк, «предполагает перенос не энергии, а информации. Эту гипотезу, неизбежно спорную, можно проверить опытным путем, и после множества опытов есть уже немало материала, собранного в ее пользу. Так, например, когда мы кристаллизуем в первый раз химическую органическую субстанцию… то нет морфического резонанса у кристаллов предыдущего типа. Но однажды появляется новое морфическое поле. И тогда, когда субстанция кристаллизуется в следующий раз, в какой бы точке мира это ни происходило, морфический резонанс первых кристаллов сделает более вероятной именно эту конкретную схему кристаллизации, и так далее. Накопительная память образуется по мере того, как эти схемы станут более привычными. В итоге кристаллы повсюду будут уже гораздо легче принимать должную форму.

Тенденция эта вообще-то хорошо известна. Химики знают, как сложно синтезировать новые соединения: нужны целые недели, а порой и целые месяцы, чтобы в насыщенном растворе появились кристаллы. Они знают также, что чем более важным становится производство, тем легче будет проходить кристаллизация повсюду в мире». Шелдрейк признает к тому же, что этот феномен обычно пытаются объяснить совсем по-другому, но что тогда объяснения выходят натянутыми[91].

Далеко не все мнения Шелдрейка я разделяю, например, мне чуждо то, что он думает о Боге[92], но я согласен с ним в том, что эта гипотеза морфических полей открывает и в самом деле очень богатые перспективы. Она, предполагает Шелдрейк, могла бы, например, объяснить, как «работает» телепатия, в реальности которой сегодня уже никто не сомневается. Она могла бы положить начало продумыванию представлений о «прошлых жизнях», заново проживаемых тогда через морфический резонанс вместе с жизнями других людей в прошлом. Шелдрейк признает, что такой резонанс, возможно, происходит более или менее интенсивно, постепенно все больше и больше захватывая участников, как холоны в холархии Артура Кёстлера[93], или как в теории «объединений» «Принстонского гнозиса»[94]. И, наконец, хотя сначала и отказавшись от этой мысли, он постепенно все же согласился с тем, что такой резонанс может настигать нас с нашим настоящим даже из будущего[95]. Шелдрейк видит тут связь и с гипотезами Марии-Луизы фон Франц, и даже с идеей «общения святых» в христианстве. Мы еще вернемся к этой теме. Но что меня больше всего интересует в данном феномене, так это опять идея силы, невидимой для нас, но реальной и действенной, действующей на расстоянии (от Шотландии до Австралии) и передающей информацию. Не думайте, что я позабыл, о чем эта книга. Мы движемся все в том же направлении, медленно, но верно.

Всевозможные формы медиумичности

Феномен медиумичности существовал всегда. Мы находим его во всех культурах всех эпох, какие бы названия ему ни давали и под каким видом бы его ни воспринимали: шаман, колдун, медиум. Для практикующих его реальность не вызывает никаких сомнений. Да и лучшие наши ученые тоже сегодня могут констатировать реальность подобных феноменов, хотя все еще никак не могут понять, как же они «работают».

Видеть на расстоянии

За одной разновидностью феномена давно наблюдают небольшие группы ученых. Результаты одного из таких исследований, проводившегося американскими учеными, можно найти в книге: «К границам паранормального, роль духа в отношении к материи»[96]. Оливье Коста де Борегард, специалист по квантовой физике, назвал этот труд «книгой исключительной важности». В ней смонтированы факты, которые можно вкратце изложить так: медиум должен сначала попытаться угадать, описав и нарисовав, то место, куда затем, через несколько часов после создания описания или рисунка, кого-то отправят, по жребию, вытянутому случайно, среди множества названий разных других мест. Конечно, для такого эксперимента нужно, чтобы каждое из мест, участвующих в жеребьевке, обладало неповторимыми и уникальными особенностями, позволяющими сразу его узнать, так что нельзя будет отделаться расплывчатым и примерным описанием. В книге этой вы найдете также описание того, какие были предприняты меры предосторожности, чтобы постороннее вмешательство не могло нарушить чистоту эксперимента и вызвать сомнения в подлинности результатов. И вывод из всего этого звучит вполне определенно: обмен информацией на самом деле существует. И происходит он независимо от дистанции между медиумом и тем местом, которое выпадает в итоге по жребию. Эксперимент это подтверждает, потому что, «если, как мы прежде постулировали, процесс предполагает распространение физических волн, электромагнитных или геофизических, то уточнение информации должно возрастать обратно пропорционально увеличению дистанции… Но, в итоге, мы не замечаем никакого ощутимого понижения сигнала / шума, даже при межконтинентальных дистанциях, измеряющихся в многих тысячах километров». Точно также «не наблюдается явной зависимости точности воспринимаемой информации от временного интервала, даже если последний составляет несколько дней».

Тут стоит уточнить, что привлечь внимание медиума и посланного затем на место свидетеля могут совершенно разные детали. Так, сообщают наши авторы, во время эксперимента в Нью-Джерси медиум дал предваряющее точное описание улицы в Париже «с типичной атмосферой толпы, оживленного уличного движения и витрин магазинов. Кроме того, он заметил фигуру средневекового всадника в доспехах». Посланный на место свидетель никакого всадника не увидел. Но когда ему прочли то описание, которое прежде составил медиум, то «он вдруг вспомнил, что побывал перед правительственным зданием, украшенным статуями исторических деятелей в костюмах своей эпохи. Одна из этих статую очень походила на того самого всадника».

Похожий эксперимент не раз проводили и во Франции и показывали потом по многим телевизионным каналам. Свидетеля посылали на мост Александра III и приглашали двух медиумов, которые еще до того должны были угадать, что он там увидит. Один находился в Париже, а другой в США. Парижский медиум особенно отметил Гран Палэ с его огромным куполом и группами скульптур на высоте. Другой, в США, взглянул на тот же вид с противоположной стороны. Он почувствовал присутствие памятника во славу одного важного героя, что-то вроде мемориала славы герою войны. Речь, видимо, шла об отеле Инвалидов во славу Наполеона, который отчетливо виден с моста Александра III в глубине эспланады. Но подробнее всего он описывал аэровокзал Эр Франс со стороны той же самой эспланады. Здесь было схвачено все: общая форма здания, очень низкого, без верхних этажей, удлиненного, с чередой аркад, верхние части которых затемнены. Результат оказался впечатляющим.

Феномен этот существует. Он, по всей видимости, работает. И мы снова оказываемся здесь перед невидимыми силами, которые нельзя определить при помощи наших инструментов, но существование и работа которых не вызывают сомнения. Конечно, и в этом случае речь идет всего лишь о передаче информации. Когда вмешиваются эти силы? Кто или что их выпускает? С какой целью? Одна из самых поразительных особенностей этих сил состоит в том, что они неподвластны не только пространству, но и времени. Юнг подчеркивал это: «Самый примечательный аспект экстрасенсорных восприятий — то, что они делают относительным пространственно-временной фактор»[97].

Во Франции есть одна организация, работающая на основе этого феномена и поставившего его на службу при поиске новых месторождений, создании филиалов в другой стране, временном слиянии предприятий и т. д. У них есть свой сайт: www.iris-ic.com.

ИТК

Инструментальная транскоммуникация (ИТК) — та форма медиумичности, которая была открыта не так давно, поскольку связана с появлением новых электронных приборов. Мне не хочется здесь углубляться в подробности этих открытий. Я уже сделал это в предыдущих книгах[98]. Здесь я лишь кратко сообщу, в чем конкретно состоит такая коммуникация. Начиная с середины ХХ века в самых разных странах стали регулярно получать сообщения из мира иного, по большей части определенно от наших «умерших», с помощью электронных приборов, чаще всего, на магнитофон, но также и на радио, телевизор, компьютер, а иногда даже на телефон. Этому феномену уже было посвящено множество международных конференций; в исследования вмешивались высококвалифицированные специалисты по электронике и публиковали свои выводы; над этой темой работают специальные журналы, публикующие материалы на самых разных языках, и опубликовано уже огромное количество свидетельств на основных европейских языках. Я сам множество раз принимал участие в таких контактах в разных странах Европы и дважды в Америке. Я встречался с ведущими исследователями в этой области и выступал с докладами на конференциях по этой теме в разных странах. Но, конечно, нельзя силком заставить кого-то проявить интерес к таким исследованиям.

Самыми убедительными кажутся мне эксперименты, проводившиеся в Болонье научным центром, специализирующимся на сравнении голосов и визуальных изображений. Центр этот часто работает на итальянское правительство, а иногда и на соседние страны, идентифицируя голоса и изображения, полученные в сложных условиях в рамках борьбы с мафией, международным терроризмом, проституцией, наркоторговлей и т. п. Те же самые специалисты использовали те же самые приборы и свой богатый опыт, чтобы сравнить записи голосов, сделанных при жизни человека и зарегистрированных после его смерти при помощи магнитофона или другого прибора. Иногда они находили тождество с точностью до 99 %, то есть были почти абсолютно уверены в результате. Все эти исследования были опубликованы в итальянских, французских, немецких, португальских журналах…

Я сам принимал участие пять раз в контактах через магнитофон с моим старшим братом, перешедшим в мир иной. Два раза я общался с существом, оставшимся неизвестным, через радио, в Гроссето, в Италии. Диалог получился непосредственным. Я говорил громко перед радиоприемником, и голос доносился до меня через громкоговоритель, так что я отчетливо все слышал.

Поэтому феномены эти не вызывают у меня никаких сомнений. Здесь снова речь идет о волнах, передающих информацию, но воздействующих на материю, потому что они меняют поверхность магнитофонной пленки или же производят звуковую волну. Следовательно, здесь произошел скачок на новый уровень. Передача информации важна уже и сама по себе, но теперь мы начинаем догадываться, что силы эти могут воздействовать непосредственно и результативно и на саму материю нашего мира.

Наши мысли — это энергии

В этой главе мы покидаем уровень волн, отвечающих только за передачу информации. Информация уже и сама по себе представляет ощутимое действие. Она на самом деле влияет на то, что происходит в мире. Но теперь мы обратимся к силам, воздействие которых будет еще более непосредственным, потому что оно уже не проходит через сознание «живущих на земле», к которым относимся и мы с вами.

Среди сил, образующих вселенную, и даже тот видимый мир, в котором мы живем, есть бесчисленное множество сил, невидимых не только для наших органов чувств, но и для наших приборов, но которые при этом постоянно находятся в действии и ощутимо влияют на наше сознание. Этот невидимый мир весьма плотно населен, и в первую очередь теми, кто жили до нас на этой земле, а теперь обрели другое, новое местожительства. Но чтобы начать лучше постигать область невидимого, очевидно, нужно начать с признания ценности тех сообщений, которых доходят до нас из того мира. Я знаю, что для большинства из вас такое требование покажется чрезмерным. Достаточно будет хотя бы допустить мысль, что жизнь продолжается, без перерыва, и после физической смерти. И еще хорошо бы после этого признать, что между тем, невидимым миром и нами возможно хоть какое-то общение. Я не могу здесь подробно изложить всю ту многочисленную документальную литературу, на которую ссылался в прежних своих книгах, ни привести хотя бы кратко те многочисленные свидетельства и исследования по данной тематике, которые уже были опубликованы другими авторами. Если вы еще не в курсе, и если вы и в самом деле хотите хоть немного понять, что делаете на этой земле, спешите погрузиться в литературу по этой теме. Все это гораздо серьезнее, чем может вам показаться вначале, и захватывает гораздо сильнее любого детектива. Но если смысл вашей жизни вас совсем не интересует, тогда, конечно, можете продолжать заниматься планированием ближайших выходных и походом в развлекательный центр.

Итак, я продолжу, как будто вы уже убедились, что смерть — это всего лишь изменение жизни, делокализация, и будто вы уже признали возможность общения между «умершими» и нашим миром. Я знаю, больше, чем кто бы то ни было, о том, что на эту тему существует море литературы очень разного качества. Бывают шарлатаны, и их великое множество, бывают те, кто честно записывают то, что им диктует собственное подсознание или воображение, и выдают это за сообщения из мира иного. Есть, к тому же, еще и великое множество текстов, которые, по всей видимости, действительно пришли к нам из мира иного, но которые при этом не представляют для нас никакого интереса. Я уже не раз публиковал результаты собственных исследований в этой области[99]. Но, к счастью, среди этого великого множества текстов есть такие, чью ценность трудно переоценить, и чья достоверность не вызывает у меня никаких сомнений.

А они говорят нам, что все, переживаемое нами, — это излучение волн: наши мысли, произнесенные или же нет; наши чувства, выраженные или же нет. Наши мысли, даже самые тайные, наши чувства, даже вытесненные в подсознание, наши желания и страхи, все это — излучения волн. Если слово это вам не нравится, можно сказать «силы» или «энергии», все, что угодно. Силы эти действуют. Они объединяются, срастаются, образуют «эгрегоры». В Писании часто говорится о том, что слово Божие не возвращается к Нему, не совершив того, что оно должно было совершить. Многочисленные свидетельства из мира иного подтверждают, что у наших мыслей есть сила.

Пьер Моннье

Так общался со своей матерью и Пьер Моннье, юный французский офицер, погибший на Первой мировой войне: с помощью «автоматического письма»[100]. Он был из очень верующей протестантской семьи. Его «письма» к матери приходили с 1918 по 1937 годы и составили семь огромных томов, примерно по 450 страниц каждый, текстов очень высокого духовного уровня. Знаменитый отец Зансон частично именно в них черпал вдохновение для своих докладов. Итак, Пьер Моннье тоже настаивает на важности всех наших мыслей: «Я говорил тебе, что ваши мысли становятся затем вибрациями, одухотворенными волнами, — по своей структуре такой поток похож на материю: она ведь тоже вибрирующая и одухотворенная; вот по тому же принципу и мысли воздействуют и зарождаются, в них содержится имманентная жизнь. Из этого следует, что ваши мысли живут и порождают жизнь.

То же самое, как я тебе говорил, происходит и с взглядом… луч, отразившийся в ваших глазах… это живой луч, психологически живой, если можно так выразиться»[101].

Что касается именно этого конкретного вопроса, то его изучил со своей стороны и Руперт Шелдрейк, и тоже подтверждает эту мысль: «Мы способны влиять на тех людей и предметы, что попадают в поле нашего взгляда, одним тем фактом, что мы на них смотрим… Многие люди в тот или иной момент ощущали, будто кто-то пристально в них вглядывается, и обернувшись, обнаруживали, что так оно и есть»[102].

Но Пьер Моннье, видимо, понимает все это в еще более расширительном смысле. В другом месте он говорит:

«Ищите! Работайте! Изучайте все феномены духовной телединамики… вы так близки к научному открытию всех этих потоков, сравнимых с электричеством, но связанных с жизнью интеллекта… В действительности, когда вы признаете, что мысль и в самом деле такая живая энергия, распространяющаяся и передающаяся, то уже даже не возникнет вопроса о механической или подневольной силе, ведь сразу станет ясно, что мысль не лишена воли; станет понятно, что решения здесь принимает деятельная воля: будь то решение двигаться вперед, или охранять уже достигнутое, ведь за любым таким решением стоит свободный выбор, приправленный личным мнением, плодом рефлексии»[103].

Я надеюсь, что вам удается следовать за этой мыслью, совершенно новой для нас, так что порой она даже может показаться безумной. Примите ее, для начала, как гипотезу, как открытие мира, о существовании которого мы даже не подозревали и который вдруг распахивает перед нами потрясающие перспективы. Мир тогда будет в каждое мгновение полем битвы сил, энергий, большая часть которых порождена нами, продолжает наш выбор, наши решения, но иногда проявляет и собственные инициативы, не имеющие к нам никакого отношения:

«И вот мы здесь, огромный народ, души, вышедшие от Бога, умножающиеся и дающие жизнь новым душам, и не только им, но и „духовным сущностям“ (вытекающим из их психических сил), „энергиям“, которые воплощаются и могут быть либо добрыми, либо извращенными, как я уже говорил. Иногда вам удается их заметить: рождаясь от возвышенных и чистых импульсов, они предстают перед вами в форме звезд, огней, порой даже призраков, мимолетных и субъективных, но могут они предстать и в ужасающем виде монстров и фантастических чудищ, если порождены греховными и низкими чувствами. Все те „злые духи“, в ужасающую силу которых так верили наши языческие предки, не сон и не галлюцинация, но „реальные сущности, наделенные бытием“ (если понимать бытие в глагольном значении, как то, что есть»[104].

«Во всяком случае существуют также и добрые духи, духи света, чьи белоснежные одежды сияют, как снег под солнцем, и это не ангелы, хотя они и не жили никогда во плоти. Они парят над нациями, как то, что их хранит, они порождены самыми глубокими мыслями, проросшими в сердце и уме народов. … Бог дарует дыхание жизни (я имею в виду душу) такой „энергии“, вышедшей из человечества. И она действительно становится независимой силой, выбравшей себе личность одного из бесчисленных своих родителей и хранящей место, которое было ее колыбелью и родиной, потому что она там рождается, как ребенок от своих предков»[105].

«Над этими служителями, этими „энергиями“ возвышаются ангелы, склоняющиеся над страдающим или воюющим человечеством… Дорогая мама, не могу тебе описать, какое их великое „множество“… Итак, вернусь к моему утверждению: жизнь — это разворачивание энергий, сменяющих друг друга, едва возникая: энергии всех видов, вышедшие из общего динамизма вашей души. Научитесь управлять этими силами, не только духовными, но и материальными»[106].

Ролан де Жувенель

Среди вестников из мира иного, чьи сообщения представляются мне особенно ценными, хотелось бы процитировать Ролана де Жувенеля, умершего в 1946, когда ему не было еще и пятнадцати лет. Жан Приёр, уже написавший предисловие к переизданию Пьера Моннье, занялся и публикацией сообщений от Ролана, изданных под именем его матери Марсель де Жувенель. Это семь прекрасных небольших томов, написанных поэтическим и мистическим языком одновременно, очень высокого уровня. И Ролан, в своей поэтической манере, полностью подтверждает то, что утверждал и Пьер Моннье:

«Без слов, без взаимообмена, одни идеи влияют на другие, смешиваются и перекликаются…

Вы никогда не будете полностью авторами чего бы то ни было, идеи вам просто выданы напрокат; вот почему они так редко оказываются привязанными к тому, у кого они возникли… Знайте, что у идей своя собственная жизнь, и что, если они действительно существуют, то они, как люди, ищут места, где им лучше, где они могут чувствовать себя как дома, вот почему в каждой из них есть толика бродяжничества и непостоянства. Но иногда случается, что по ошибке они оказываются не там, где им следует быть, и все потому, что их может охватить паника, и тогда они возвращаются туда, где появились на свет.

Идеи нужно приручать, потому что идеи похожи на диких птиц. Их отталкивает земля, и часто, едва приземлившись, они тут же взлетают.

У них, как и у людей, своя жизнь, они боятся, что их могут ранить или даже убить, те, кто будет с ними сражаться.

Приглашайте добрые мысли в мягкие гнезда, чтобы их удержать»[107].

Я возвращаюсь к Пьеру Моннье, который из всего вышесказанного сделал вполне определенные выводы:

«Ни один из испускаемых вами потоков не исчезает: никогда не встречая препятствий в бесконечности, они вечны… Я тебе это уже говорил: в области духа любой импульс вызывает волну, которая расширяется и отражается от духовных препятствий самим фактом встречи с ними… Во всяком случае, у этих противоречивых движений духовных потоков есть предел: они будут поглощены в Боге, Который есть Любовь, очистительная и полная милосердия…

Итак, представьте, что все ваши поступки, добрые или злые, образуют космократическое качество духа, если можно так выразиться, вселенских движений; в итоге, если вы поступаете плохо, духовная атмосфера, со своими волнами, лучами и т. д., будет вся пропитана губительными потоками; тогда как совершенное добро очищает духовный эфир (если взять понятное вам сравнение) и порождает чистые потоки… и не просто чистые, но очистительные»[108].

Мне кажется, вы начали, наконец, понимать, что из этого следует. Мысли, чувства, желания, страхи, ревность, ненависть всех разжигателей войны и их окружения, идущих за ними народов, всех этих армий, все это мощные волны, силы, способные действовать, и нейтрализовать их смогут лишь силы любви равноценной мощности. Речь здесь идет о гигантской борьбе сил, невидимых для нас, но от этого не менее реальных. Земные конфликты разворачиваются в двух планах одновременно, и на самом деле то, что нам предстает как два плана — воистину, одно целое. Я позволю себе снова процитировать Пьера Моннье с его грандиозной картиной:

«Я тебе уже давал понять, дорогая мама, что грандиозные битвы, свидетелями которых вы стали, всего лишь отзвук битв, разгоревшихся между духами… духовные битвы начались, продолжаются и еще усилятся, пока не установится новый мгновенный порядок вещей… я пишу: мгновенный.

Война была прелюдией духовной трагедии неслыханной прежде силы, всплеска насилия, борьбы сущностей. Война пробудила дремавший энтузиазм: облагораживающая концепция жертвы приготовила души, это было, если можно так выразиться, „чистка оружия перед походом“; но в то же время, увы! развязавшие битву силы, враждебные Любви, соперничающие с ней, организовались и приготовились.

Силы эти эманируют и из невидимых зон, и из земных; те и другие пополняют оба лагеря. Дорогая мамочка, победа должна достаться армии Христа!

Какой конфликт! Какой конфликт! Вы можете видеть всю его важность на земле»[109].

Эти силы происходят одновременно и из видимого, и из невидимого для нас мира, и развязали битву именно силы, «враждебные Любви». Это, конечно, совсем другой подход к пониманию Первой мировой войны. Наши учебники по истории обычно анализируют конфликт в терминологии противоположных интересов, соперничества, отголосков далеких войн, от времен Людовика XIV, Наполеона, до поражения 1870 года, и т. п. И все это, конечно, так и есть, но за всеми этими причинами и достоверными мотивами стоит гордыня людей, их жажда власти. «Я слишком любил войну», признался Король-Солнце на смертном одре! Недавно в одной телепрограмме показали документы пропаганды двух противоположных лагерей Великой войны, и в каждом из этих лагерей, из этих народов такое презрение и ненависть к другому лагерю! У немцев специфический запашок, они грязные, неотесанные, немножко недочеловеки… Французы, увиденные с другой стороны, тоже… потом недочеловеками стали считать евреев. Весь механизм презрения и ненависти был пущен в ход, чтобы каждого подтолкнуть, если понадобится, к самопожертвованию ради идеала, ради того, чтобы «спасти» цивилизацию. Я ничего не сочиняю, вы и сами все это знаете. Я даже ничего не преувеличиваю. Речь идет о работе, глубоко проникающей в сознание, в поколениях, вплоть до формирования подсознания целых народов.

Ангел из знаменитых «Диалогов с Ангелом», о которых я вам уже говорил, помогает нам углубиться в эту тайна зла, когда говорит о ней в своем резковатом стиле:

«Жестокое слово: добрая война. Будьте внимательны! Сила, не достигшая своей цели, опустошительна, разрушительна, она бы так никогда и ни перед чем не остановилась, если бы не было слабых, если бы не было жертв, готовых принять ее удар на себя.

Это прошлое, так было нужно. Зло, совершив свое дело, уже не может восстать. Жертва берет на себя весь его ужас. Гонитель находит гонимого, и смерть насыщена…

Слабый будет прославлен. Агнец не будет больше заклан на алтаре. Этой войне следовало быть. Горькая чаша уже наполнена. Не дрогните! Насколько она горька, настолько она полна Божественным Напитком, Вечным Покоем»[110].

Уже упомянутый нами Ролан де Жувенель подхватывает эту мысль, позволяя нам лучше понять, как именно функционирует этот механизм, в одном своем сообщении 1948 года:

«Мама, я должен предупредить, но без дат и уточняющих пояснений, что вас ждут новые беды. Течения еще раз встряхнут людей, столкновения хаотических волн станут мозговыми атаками. На этот раз это будет не война, наэлектризованность битвы замедлит разрядку, но партизанские вылазки будут долго потрясать планету; нужна открытая рана, чтобы кровь не переставала течь. Очаги искупления будут то и дело возникать на поверхности мира, перемещаясь из одного места в другое. Виновные и невинные будут гибнуть вместе.

Очаги битвы улавливают злые волны, пролетающие над вашей планетой; я думаю, что они приведут к повсеместности шоковых флюидов. Громоотвод примет на себя электрический разряд разгневанного неба. Может быть, молния не падет на вашу планету лишь благодаря этим нарывам, фиксирующим удары на местном уровне».[111]

В 1950 году он снова отвечает на вопрос матери об опасности новой мировой войны:

«Частично да, но те, кто умирают там, спасают тем самым тех, кто пребывает здесь, где и ты; нужно, чтобы кровь текла из раны; будь спокойна, смотри с оптимизмом, распространяй добрые слова, в настоящий момент Франции нечего бояться»[112].

Я думаю, вы уже начали понимать, о чем тут речь. Когда отрицательные силы начинают достигать определенного уровня, они концентрируются, образуют «нарывы», и тогда нужно, чтобы эти нарывы прорвало, чтобы эти силы ненависти суметь преодолеть. Маленькие местные конфликты могут помочь избежать развязывания новой мировой войны: «нужно, чтобы кровь текла».

На более глубоком уровне, вы начинаете также догадываться и о другом аспекте этого механизма: «Виновные и невинные будут гибнуть вместе». Потом мы еще вернемся к этому аспекту и углубим его, но для этого нужно сначала попытаться понять еще кое-что из того, как, с научной точки зрения, функционирует мир. И не думайте, что в следующей главе я покидаю область научной точности. Прочтите ее сначала, отбросив предрассудки, и вы увидите, в чем эти странные вопросы перекликаются с нашей темой.

Инопланетяне

Сейчас я процитирую вам несколько отрывком из книг авторов, теории которых я, вообще-то, не принимаю, а после этого объясню вам, чем конкретно они меня заинтересовали. Не подпрыгивайте сразу от возмущения к потолку. Подождите немного.

Дело в том, что некоторые уфологи, исходя из того же самого утверждения, пришли к теории, которую я с ними отнюдь не разделяю, но которая подтверждает, что и они тоже предчувствуют, на каком уровне проходят великие битвы человечества. С их точки зрения, нас завоевывают некие инопланетяне, которые живут, питаясь нашими чувствами. Им нужны для этого сильные, жестокие чувства, те, которые стали источником разделения на разные языки, религии, расы, даже социальные классы, чтобы мы как можно чаще набрасывались друг на друга. Это немного напоминает богов Олимпа, которые, когда безопасно, спускаются, чтобы обонять благоухание наших жертвоприношений. На это местами немножко похож и рассказ о Яхве в Ветхом Завете.

Вот как Жан Сайдер описывает управляющий нами высший разум: «Он также породил все наши крупнейшие религии, манипулируя разными пророками и посвященными. Первым итогом тут стала большая дисциплинированность людей, а вторым — противопоставление одних духовных движений другим, в конфликтах, порой доходящих до смертоубийства и длящихся и по сей день. Кто знает, может быть, и сегодняшние идеологии лежат в том же русле?..

Действовать он начал, по всей видимости, преследуя собственные интересы. В этой перспективе поддерживал он себя энергией, питаемой нашими самыми сильными человеческими эмоциями. Эмоции эти исходят, в первую очередь, от сексуальности, страха, боли, гнева и т. д.»[113]. И к такому заключению приходит не один Жан Сайдер. Он цитирует многих уфологов. Например, Барбару Бартолик: «Я думаю, что инопланетяне всегда живут за наш счет и питаются разрядками наших сильных эмоций, происходящими в критические моменты. Эти невидимые, но реальные существа вытягивают свою пищу из целого спектра человеческих эмоций, от мученичества до экстаза»[114].

Точно также видят эту проблематику и многие исследователи в этой области, среди них и Сальвадор Фрайкседо, старый испанский иезуит, который после многолетнего служения в Латинской Америке увлекся проблематикой НЛО и вопросами, с этим связанными. «В настоящее время, — пишет он, — человеческая раса, сама того не замечая, подчинена существам, осуществляющим настоящую „мозговую атаку“. Для того, чтобы установить контроль над человечеством, они пользуются самыми разными вождями или „ясновидцами“… Нам очень сложно понять эти невидимые для нас существа, потому что это чистые энергии. Их основная деятельность в том, чтобы влиять на души и умы людей, особенно в том, что касается религий и великих философских или социальных течений»[115].

Камиль Фламмарион, которого вряд ли можно заподозрить в «ясновидении», уже говорил об этом: «Позитивное, непосредственное, научное наблюдение над феноменами и их нормальная интерпретация приводят нас к мысли, что существуют невидимые существа, действующие в нашей атмосфере»[116]. Эта цитата и послужит нам мостом к тому, что меня интересует во всех этих уфологических исследованиях. Признаюсь, что я лично верю и в существование инопланетян. Но нужно еще вписать их в совокупность творения, к которой принадлежим и мы с вами. Некоторые из них могут послужить орудием силам зла, как и мы, или же будут посредниками для этих сил, как и мы иногда бываем, всякий раз, когда отказываемся любить. Фрайкседо ясно видит связь между силами, которые практически «чистые энергии», бросающиеся в «мозговую атаку», и теми, кого они используют в качестве «вождей» или «ясновидцев». Все это предполагает огромную битву невидимых, но ужасно продуктивных сил.

Тихоскоп

Речь снова пойдет о феномене, который не очень широко известен, хотя и подробно документирован, а последствия его изучения грандиозны, поскольку тут можно на конкретных примерах проверить действенность сил мысли, или «психокинеза». То есть мы покидаем область гипотез и недоказуемых утверждений и снова возвращаемся в сферу строгих доказательств всего того, о чем мы говорили выше.

Тихоскоп — это, собственно, модель небольшого робота, собранная в конце 1970-х годов Пьером Жаненом. Первые опыты проводились без вмешательства человеческого сознания, вместо этого использовали силу мысли животных. Речь на самом деле идет о частном применении открытия, сделанного Конрадом Лоренцем, этологом, т. е. специалистом по поведению животных. Он заметил, что на любое живое существо оказывает сильное влияние тот, кто будет с ним рядом в первые мгновения после рождения. Например, он устроил так, что, когда из яйца вылуплялся гусенок, он придерживал его родителей на расстоянии, а вместо этого показывался новорожденному птенцу сам. В итоге, когда из птенца вырастала юная гусыня, то она всюду ходила за ним по пятам, вплоть до того, что бросала своего брачного партнера, едва завидев, как вдалеке проходит ученый.

Потом некоторым исследователям парапсихологии пришло в голову попытаться использовать такую сильную привязанность в опытах по психокинезу. Амбруаз Ру из Компани Женераль д’Электрисите, мой друг профессор Реми Шовен и Рене Пеокх провели целую серию таких опытов.

Реми Шовен работал с мышами. Рене Пеокх, с которым мы неоднократно встречались, ставил эксперименты над цыплятами. Он ставил на протяженный лист бумаги свой тихоскоп размером с консервную банку, снабженный множеством колесиков, позволяющих ему двигаться в любом направлении. Они должны были обеспечить, на расстоянии, работу случайной системы. Итак, все было готово, и он водружал рядом со своей «консервной банкой», с «тихоскопом», яйцо, из которого вот-вот должен был вылупиться цыпленок. Тогда вышедший из яйца птенец вступал в контакт только с тихоскопом и затем начинал ходить за ним всюду по пятам и даже иногда спотыкаться об него. Через некоторое время Рене Пеокх запирал цыпленка в клетку на кромке все того же листа бумаги, но так, чтобы тот мог видеть тихоскоп. Вот тогда и можно было наблюдать феномен: случайные движения аппарата постепенно меняли траекторию из-за желания цыпленка возобновить контакт с тихоскопом. Цыпленок притягивал тихоскоп к себе. На консервную банку помещали маркер и все движения аппарата строго помечались на листе бумаги. Феномен был признан бесспорно существующим.

Затем Рене Пеокх возобновил эти опыты, варьируя исходные данные: с несколькими цыплятами, с другими животными, даже с медиумами. Выводы несомненны: существует некая сила, которая влияет на случайную систему, даже если та находится на расстоянии, в другой комнате, например.

Но самое странное то, что такое влияние, похоже, неподвластно и времени. Можно оставить тихоскоп прогуливаться свободно и самостоятельно по листу бумаги, не наблюдая за ним, а потом, не глядя, собрать бумагу и, на следующий день или даже позже, попросить медиума повлиять на движения тихоскопа в определенном направлении. И это работает! Влияние его мысли изменило даже прошлое!

Подобные опыты проводились и в Соединенных Штатах, не с цыплятами, а с медиумами или «агентами пси», и результаты были те же. Я приведу описание этих опытов, сделанное моим другом Костой де Борегардом, крупным специалистом по квантовой механике:

«1) „Вращаем“ э.г.с.д. (электронный генератор случайных движений), рисующий, например, линии и точки, и обычно где-то „пополам“ того и другого; 2) Ставим записывающее устройство в безопасное место, а сами туда не смотрим; 3) Некоторое время спустя „проигрываем“ эту запись перед „агентом пси“, которому предлагалось угадать результат.

Хотите верьте, хотите нет, но результат был такой же, как если бы все происходило „здесь и сейчас“.

Но на этом история не кончается. Генри Стапп, физик-теоретик, занимающийся квантовой механикой и ролью сознания в измерительных операциях, продолжал с подозрениям относиться к феноменам „паранормального“. Однако в очень профессиональном журнале Physical Review A в июле 1994 (№ 50,с. 18) он комментирует протокол похожего эксперимента, проведенного Шмидтом, и находит, что это серьезно…

В таких экспериментах, очевидно, постулируется, что „агент пси“ воздействует не здесь и сейчас, на макроскопическом уровне, на уже сделанную запись, но более экономично по энергозатратам, в прошлом, на элементарном уровне, в то время, когда запись производилась»[117].

Итак, мы оказались здесь перед силами, невидимыми для нас, но реально действующими в нашем материальном мире, и которые, похоже, могут не подчиняться ни времени, ни пространству. И это принципиально важно.

Согнутые ложки

Все, конечно, наслышаны о выступлениях Ури Геллера, их часто показывают по телевидению, о них пишут в прессе. Я видел своими глазами, как он сгибал ложки, совсем близко, в Сен-Жак-де-Компостель, при таких обстоятельствах, что просто невозможно заподозрить его в жульничестве. Кроме того, он не раз проделывал свои «фокусы» под строгим научным наблюдением. Но некоторые обвиняют его в том, что при определенных обстоятельствах, когда феномен наступал не так быстро, как ему бы того хотелось, он немного жульничал.

Я лично знаком с Жаном Мари Лё Голлем, который тоже неоднократно сгибал ложки под строгим контролем. Первый раз у него это произошло само, когда он о таком даже не помышлял: «Мы ужинали, и вдруг столовая ложка, которую я держал в руках, согнулась, и я почувствовал холод металла». В другой раз Жан Мари согнул ложку из массивного серебра, лишь слегка погладив ее кончиками пальцев. Но самым поразительным был опыт, когда, открыв выдвижные ящики, он обнаружил, что «многие столовые приборы в них были согнуты на расстоянии»[118].

Кроме того, Жан Мари Лё Голль заряжал воду для полива растений. Свидетельская группа получала обычную воду. В итоге «даже самый маленький росток у этой группы был больше любого из политых другой». Магнетизм подействовал, но обратно тому, чего ожидали. Этот опыт проходил под контролем профессора Жана Дьеркенса, заслуженного профессора университетов Монса и Брюсселя[119]. Другие опыты проводились под наблюдением профессора Этьена Гийе в биологическом центре в Орсей; были эксперименты и под наблюдением Ива Линьона из университета Тулузы лё Мирай. Мы уже заметили, что действия, совершенные Ж.-М. Лё Голлем, иногда были непроизвольными, как согнутые ложки, появившиеся в выдвижном ящике, пока сам медиум был занят ложкой из массивного серебра. Феномен этот воспроизводили много раз в условиях, не оставляющих сомнений в его подлинности, в частности, под наблюдением Жана Дьеркена, проводили и с другими субъектами пси, например, во время опытов Жана-Пьера Жирара, которые хорошо знакомы всем, интересующимся областью паранормального. Этот профессор и сам согнул немало вилок и ложек, и это можно увидеть на фотографии в журнале Parasciences. Жан Дьеркен, с которым мы хорошо знакомы, рассказывал, почему он прекратил эти эксперименты: из-за странных и немного тревожных происшествий. В этом журнале вы можете найти всю историю этих исследований и библиографию по теме[120].

Итак, возникает впечатление, что здесь что-то вроде излучения, и медиум может им управлять, фокусировать его, но порой оно ускользает от его контроля. Итак, есть сила, которая действует, и порой действует на расстоянии, а порой без ведома производящего ее субъекта.

Исцеление на расстоянии

Когда видят на расстоянии, происходит передача информации. Теперь же мы сможем убедиться, что мысль может еще и действовать вполне конкретным образом в нашем материальном мире, и тоже на расстоянии. К такому результату может привести как мысль одного человека, так и целой группы. Я не хочу здесь составлять конспект всех исследований по этому вопросу, тем более что в другой книге я это уже сделал[121]. Но и обойти здесь молчанием этот феномен, ставший предметом серьезного научного изучения аж с 1872 года, я не мог. В прицел некоторых из этих исследований попадали даже более конкретные случаи: влияние молитвы на артериальное давление, на заживление неглубоких ран; от опытов на мышах вплоть до экспериментов с группами вслепую. На эти темы даже недавно защищали диссертации, на медицинском факультете в Страсбурге[122] и в США. Результаты были настолько очевидны, что некоторые американские врачи даже стали вписывать рекомендации прибегнуть к молитве в сводку рецептов.

Здесь мы опять имеем дело с силой, действующей эффективно и вмешивающейся не только в умственно-духовную сферу, но и в материю. Несколько примеров психокинеза, о которых я вам рассказал, далеко не исчерпывают тему. По этому вопросу издано немало книг, и весьма хорошо документированных. Могу лишь отослать вас к ним[123]. Здесь же нам достаточно будет лишний раз заметить всю неоспоримость существования этих невидимых, но действенных сил, универсальность их присутствия и разнообразие форм их действия. Следующий феномен, о котором мы поговорим, не из этого списка, но он показывает, до какой степени действие этих сил всеохватно.

Транспоколенческие феномены

Силы, которые мы приводим в действие своими мыслями и чувствами, возможно, воздействуют не на весь универсум в одинаковой степени в один и тот же момент времени, а действуют как бы маленькими поветриями, беспрестанно, при близком взаимодействии, от уровня к уровню, но такую близость следует понимать не в пространственном или временном смысле, а как что-то вроде законов подобия, абсолютно независимых от пространства и времени.

Кажется, мы вполне можем констатировать реальность этих сил в ряде феноменов психологического порядка, все более и более тщательно изучаемых наукой. Некоторые из таких исследований обнаружили то, что стали теперь называть «транспоколенческим» феноменом. Характерным примером тут может послужить «ветер пролетевшего ядра». После войны с Россией хирурги Наполеона «заметили травматический шок у некоторых солдат, побывавших на волосок от смерти и почувствовавших „ветер от пролетевшего ядра“, убившего рядом с ними кого-то из друзей или собратьев по оружию… Похоже, что волна этого шока, обрушившегося на них, передалась некоторым из их потомков, и в итоге тех иногда прошибал холодный пот, охватывала тоска, дурнота, сжимало горло и преследовали кошмары, и все это в определенные годовщины (когда они словно бы попадали в „фокусировку“), словно от столкновения поколений и времен»[124]. Итак, что-то передается иногда даже через поколения. И очень маловероятно, что передается генетическим путем. Кроме того, некоторые случаи того же ряда позволяют напрочь исключить здесь мысль о генетике. В одной семье, например, отец вез сына на автомобиле на его первые школьные каникулы, и случилась авария. Сын этот вырос, сам стал отцом, повез сына на его первые школьные каникулы, и… Одна и та же история повторялась в трех поколениях. Конечно, во втором и тем более в третьем случае можно сказать, что тут уже было своего рода предчувствие, беспокойство отца, из-за которого он и потерял способность нормально управлять автомобилем. Но неужели он был обеспокоен прямо аж до такой степени? Мне кажется, мы можем заподозрить здесь кое-что другое.

Вот еще один случай, даже превосходящий понятие «транспоколенческого» и входящий скорее в категорию странных совпадений. Одна женщина перенесла в детстве операцию из-за врожденного порока сердца синего типа, выросла, и они с мужем решили не заводить собственного ребенка, а усыновить. «Им предложили ребенка из Индии, о котором они ничего не знали кроме того, что это сирота. Они согласились. Это был очень симпатичный младенец. Вскоре после его приезда во Франции, они обнаружили, что малыш болен. Речь шла о „врожденном пороке сердца синего типа“, том же самом, который перенесла в детстве женщина и который она так боялась передать своим детям по наследству. Ребенка прооперировал, случайно, тот же самый хирург, в той же самой больнице и в ту же самую дату, что и ее саму много лет раньше (дату операции предложили медики)»[125]. И тут уже ни генетическая передача информации, ни психологическое влияние никоим образом не могут объяснить столь многочисленные совпадения.

Можно привести и многие другие похожие случаи. Анна-Анселина Шютценбергер их приводит немало: потомки гильотинированных получали раны в годовщину казни своего предка; случаи синдрома годовщины рождения, когда ребенок рождался чуть раньше или чуть позже положенного срока, словно заранее решил ускорить или замедлить свое появление на свет, чтобы оно совпало с определенным событием или с важной для семьи датой.

Были проведены исследования, связанные с уровнем кортизола у потомков депортированных, и у них было обнаружено больше пост-травматических синдромов, чем у их родителей, и это при том, что им ведь не довелось пережить то, что пережили родители. А родители ведь часто отказываются рассказывать близким о пережитом. Но, может быть, как раз такое умолчание и усилило тревожность в их детях, угадывающих что-то столь ужасное, что оно не может быть выговорено и поименовано. Именно это, возможно, и приблизило к ним семейные тайны, отрицательные последствия которых изучали Николас Абраам и Мария Тёрёк, первыми открыто заговорившие об этих, населяющих нас «фантомах». Патриция ван Эерсель и Катрин Май-ар, ученые, изучавшие эту проблематику, предостерегают нас против опасностей, упрятанных в глубины нашего бессознательного: «Очень многие семьи, сами того не подозревая, таят секреты, которые тяжелым грузом давят на психическую жизнь их членов, так что те заболевают, становятся преступниками, наркоманами, или же неудачниками, непонятным образом коллекционирующими поражения»[126]. Серж Тиссерон, известный своими исследованиями «фантомов» Эрже, отца Тинтина, замечает, что «тяжелые последствия возрастают в первых двух поколениях, а потом идут на убыль, как правило». Он хотя бы отчасти раскрывает перед нами, как именно воздействует подобная тайна. Я перескажу тут кратко два приведенных им примера. Если на кого-то из семьи напали на улице, и он предпочел об этом никому не говорить, то некоторые изменения в его поведении не могли ускользнуть от внимания близких, но те тоже, в свою очередь, не решились об этом заговорить. Или, например, мама усыновила ребенка и не решилась ему об этом рассказать, и вот она переключает канал или выключает телевизор, каждый раз, когда там идет передача об усыновлении. И это запускает в ребенке более или менее осознанный механизм поиска смысла происходящего[127].

Все это, конечно, здесь и в самом деле имеет место, но, может быть, есть что-то еще. Во многих случаях человеку, которого тревожат семейные «фантомы», так и не удается узнать «семейную тайну», но при этом она оказывает на него воздействие. То есть тут речь не только об информации из подсознательного, более или менее ясной, но об ощутимой «деятельности» самого «фантома». Рассказывает Шанталь Райан: «Мне вспоминается одна пациентка, пившая таблетки и отказывающаяся от сексуальных контактов из страха забеременеть. Психогенеалогический подход показал, что у пяти поколений старших девочек в этой семье рождались внебрачные дети. Свадьбу играли, чтобы избежать позора, и каждый такой брачный союз оказывался катастрофой. Семейное бессознательное заставило ее отождествить себя с этим ужасом». Но бывают и более сложные ситуации, и они касаются нас всех. Шанталь Райан продолжает: «Едва узнав, что мы скоро появимся на свет, наши родители спешат бессознательно задействовать нас в процесс придания смысла их собственным жизням. Иными словами, ребенок напичкан множеством фантазмов своих родителей, а также дедушек-бабушек, дядей и тетей. Семья проецирует на нас свои телесные, сексуальные, аффективные и интеллектуальные желания… Такая проекция действует, конечно, бессознательным образом»[128].

Итак, существует «проекция», и эта проекция «действует». Мы снова оказались в области силы мысли, которая может «действовать», к добру или к худу. Заметьте сразу, что такие проекции желаний на ребенка не ограничиваются, конечно, семейным кругом, узким или широким. Часто учитель, наставник проецирует на ученика неслыханные мечты об успехе, будь то в школьном классе, спортивном зале или консерватории.

Можно еще вспомнить об открытиях психгенеалогии в области феноменов «психофании», «сопровождающего глубокого общения»… Тут проводятся целые цепочки исследований, выявляющих ценность влияния мысли уже на зародыш или эмбрион[129]. Я понимаю, что это кажется вам невероятным, но это вполне серьезные научные исследования. Я знаком лично со многими учеными, занимающимися этой темой, и могу гарантировать их честность и профессионализм.

Чтобы не быть многословным, я остановлюсь на этом, но обзор такого рода работ я уже приводил в своей книге «Бог и сатана»[130].

К этому списку еще стоит добавить случаи эмпатии, все чаще становящиеся объектом научного исследования; мы находим ее и в опыте мистиков, о чем поговорим позже, когда придет время обратиться к их наследию.

Конечно, можно отнести все эти случаи, с множеством других в придачу, к категории необъяснимых странностей, и тем и ограничиться. Но можно попытаться понять, что за ними стоит. К чему следует отнести эти феномены? К морфогенетическим полям? К голограмме, о которой сейчас пойдет речь? К какому-нибудь другому механизму? Или же все эти гипотезы сходятся в одну точку, как думаю я, и как предполагала А.-А. Шютценбергер?

Вселенная тогда предстает огромным полем влияний, мыслей, ощущений, чувств, страхов и желаний, в невообразимом «квантовом кипении» вибраций. Вы только представьте все эти мысли гнева, эгоизма, зависти, ревности, ненависти, испускаемые индивидами, кланами, племенами, целыми нациями, в состоянии соперничества, холодной войны, а также, увы, слишком часто, и горячих войн. Вот тут-то и развязываются силы зла, и наш мир довольно давно уже был бы просто огромным чудовищным хаосом, если бы силам зла не противостояли силы добра, не менее могущественные.

Голограмма

Пьер Моннье еще в 1929 году, опережая свое время, утверждал, что «любая сотворенная вещь воздействует на другую сотворенную вещь»[131]. Попробуйте задуматься над этим утверждением, прокрутив в уме все, что из него следует. Формула эта абсолютна. Речь тут не просто о возможном, но о реальном влиянии, не только среди ближайших «сотворенных вещей» в пространстве, между которыми возможна коммуникация физическим и обычным, знакомым нам путем, нет! Это утверждение подходит под все «сотворенное», от края до края Вселенной.

Конечно, возникает искушение, и сильное, счесть это утверждение доказательством того, что все эти сообщения из мира иного — просто ничего не значащий бред. Однако же, вот: с момента открытия голограммы многие ученые с международным признанием пришли к тем же самым выводам. А ведь принципы возможного построения голограммы были сформулированы лишь в 1948 году венгром Деннисом Габором, а первый голографический аппарат создан только в 1965 году. Вы, наверное, уже знаете, что голограммы — это рельефные фотографии, трехмерные, созданные при помощи лазерного луча. Вы можете их увидеть, например, в Футуроскопе в Пуатье. Я опишу здесь кратко, в чем же именно состоит голограмма, показав, чем она отличается от обычных фотографий.

Когда вы делаете обычную фотографию, например, большой диапозитив Джоконды, то на пленке вы получите уменьшенное изображение Джоконды, что значит, если немного упростить, что каждая точка пленки соответствует одной точке оригинала, и только одной. Если же вы сделаете голографическую фотографию, или голограмму Ники Самофракийской, прекрасной греческой скульптуры, возвышающейся над одной из лестниц Лувра, то на пленке вы не увидите ничего. В микроскоп вы заметите маленькие точки, образующие силовые линии, вроде тех, что получают с железными опилками на листе бумаги, если под лист поместить магнит. Нам снова понадобится луч лазера, чтобы получить уменьшенное изображение Ники Самофракийской. Оно тогда возникнет в пространстве, и вам уже не нужен будет экран для проецирования, как при обычных фотографиях.

Но не этот аспект меня тут интересует, но характерная особенность, обнаружившаяся случайно и заключающаяся в совершенно неизвестном прежде феномене. Если вы разрежете ваше изображение Джоконды на две части, то в проекции вы получите лишь половину Джоконды. Если же вы разрежете надвое голограмму, полученную вами с Ники Самофракийской, то в проекции у вас будет целая статуя, вся целиком. Вы можете резать вашу голограмму на 4, на 8, на 12, на столько частей, на сколько захотите, — в проекции, полученной с помощью лазерного луча, у вас всегда будет целая статуя. Вы только будете все больше и больше терять четкость изображения. Этот феномен означает, если опять немного упростить, что каждая точка голограммы соответствует всей совокупности точек, образующих поверхность Ники Самофракийской. Иными словами, всё содержится в каждой части. И мы обнаруживаем здесь не только необычный феномен, не имеющий аналогов, но, возможно, и совершенно новый подход ко многим проблемам их самых разных областей, а возможно, и новый ключ к универсуму.

В 1969 году Карл Г. Прибрам выдвинул гипотезу, что наш мозг, возможно, функционирует, как голограмма. В нем есть зрение, есть слух, и т. д., но нет центра, отвечающего за память. Любая часть мозга может поставлять визуальные или звуковые воспоминания… В 1971 году Дэвид Бом распространил эту гипотезу на весь универсум. Майкл Талбот пришел к выводу, который сегодня разделяет большинство ученых, и который смыкается с формулой Пьера Моннье: «Каждая частица влияет на поведение всех остальных… Сегодня нам следует согласиться, что все точки человеческого мозга вступают во взаимодействие, как в квантовом кипении, со всеми остальными точками универсума»[132].

Простите мою настойчивость. Эти ученые выражаются языком, далеким от поэзии. Они не говорят ни метафорами, ни гиперболами. Их язык трезв и точен. Они используют слова в их обычном значении и со всей присущей им силой, но не более того. Итак, перечтите эту последнюю формулу, и постарайтесь осознать все то, что она в себе несет. «Каждая частица». Каждый атом состоит из великого множества частиц. Каждая молекула состоит из множества атомов. Итак, ваше тело состоит из миллиардов и миллиардов частиц. И при этом нам говорят, что «каждая частица влияет на поведение всех остальных». Автор не говорит, что каждая частица вашего мозга влияет на все остальные частицы вашего мозга, или на все остальные частицы вашего тела. Нет! Он пишет: «влияет на поведение всех остальных…» И этот же ученый поясняет и уточняет в следующей фразе: существует взаимодействие между всеми точками вашего мозга и «всеми остальными точками универсума». То есть, взаимодействие со всеми точками нашей планеты Земля, но также и со всеми планетами, звездами и галактиками, даже самыми отдаленными.

И теперь вам должен стать понятнее космический язык Пьера Моннье: «…все ваши поступки, добрые или злые, образуют космократическое качество духа, если можно так выразиться, вселенских движений; в итоге, если вы поступаете плохо, духовная атмосфера, со своими волнами, лучами и т. д., будет вся пропитана губительными потоками; тогда как совершенное добро очищает духовный эфир… и порождает чистые потоки… и не просто чистые, но очистительные»[133].

К представлению о таком беспрерывном обмене мыслью, взаимовлиянию, пришли и некоторые великие мыслители, причем не на основе богословия, философии или личного мистического опыта, а на основе квантовой физики, изучения материи.

Вот вам небольшой пример: Дэвид Бом, который был в то время профессором Бирбек Колледжа Лондонского университета, на одной из конференций высказал свои взгляды по интересующей нас теме. Один из слушателей, ошеломленный величием открывшейся картины мира и хотевший удостовериться, что все правильно понял, и что нет преувеличений в том, о чем рассказал профессор, задал ему вопрос: «Вы утверждаете, если я вас правильно понял, что ваша мысль составляет часть моего собственного сознания и становится поэтому частью моей мысли, и это меняет уже и мою мысль». Конечно, профессор мог бы легко ответить на это что-то вроде «Вы немного преувеличиваете, все не так просто, я не хотел зайти так далеко…» Но Дэвид Бом, напротив, все подтвердил, ответив просто: «И vice versa. И наоборот»[134]. И, судя по тому, что мы уже слышали по этому вопросу от других ученых, такое взаимопроникновение между мыслью профессора Дэвида Бома и мыслью его слушателя вызвано было не тем, что они оказались в одной аудитории, в пределах слышимости друг друга. Речь тут идет о взаимовлиянии всех вообще сознаний и умов, какое бы расстояние их не отделяло друг от друга.

Интуиция Пьера Моннье идет тут еще дальше. Уже в 1923 году он понял, что универсум, в качестве голограммы (хотя он и не использует это слово, тогда еще неизвестное), будет голохронным, то есть, что он соответствует исторической совокупности универсума сквозь века и миллионы лет:

«В итоге, вы не правы, когда классифицируете прошлое видимых и невидимых миров в категориях познания истории народов, наук, философий, всех фактов и всех идей умершего прошлого. На самом деле, прошлого нет, поскольку творение Бога, Который вечен, совершается постоянно в настоящем, — как и сам Бог, оно тоже есть!»[135]

И в этом тоже Пьеру Моннье вторит современная наука. Так, например, Оливье Коста де Борегард, один из крупнейших наших квантовых физиков, пишет: «Прошлое, настоящее и будущее Вселенной существуют одновременно, — не прямо сейчас, конечно, это было бы противоречием»[136]. Чуть дальше в той же книге он поясняет, что такое взаимодействие всех элементов универсума «не уменьшается вместе с отдалением в пространстве или во времени… То есть оно распространяет свой закон на все пространство — время целиком… Всё связано со всем, крайне незаметно и тонко». Итак, с самого начала голограмма приложима к миру в его совокупности. Он, мир, голохронный.

Позволю себе немного похвастаться: этот великий ученый — мой друг. Он всегда был в курсе всех моих научных изысканий, как в сфере богословия, так и в коммуникации с миром иным, и ему это все казалось вполне нормальным. Я попросил его посмотреть главу о сегодняшней революции в науке в моей книге «Христос и карма»[137], и он ответил, что сам бы такое никогда не написал, но что не считает нужным что-нибудь там исправлять. Я не буду здесь повторяться и снова приводить ту небольшую подборку разных текстов, которую собрал для этой книги, но мне хотелось бы все-так подробно прокомментировать и здесь одну цитату из Жака Сарфатти: «Все системы сознания, независимо от их пространственно-временной локализации по отношению к экспериментальному оборудованию, влияют на квантовый потенциал как целое, воспринимаемое отдельными фотонами или электронами»[138]. Обратите внимание, что Сарфатти сказал не просто «всякое сознание». Иначе бы мы понимали под этим только человеческое сознание. Он использовал гораздо более сложную формулировку, и сделал это сознательно. Поскольку выражение «все системы сознания» очевидным образом предполагает, что имеются в виду и другие сознания: сознание животных, сознание растений, может быть, даже, на другом уровне, сознание клеток, сознание частиц?.. «независимо от их пространственно-временной локализации по отношению к экспериментальному оборудованию». Таким «экспериментальным оборудованием» вполне может считаться микроскоп на столе в моей лаборатории, а «системой сознания», воспринимаемой фотонами и электронами в ходе эксперимента, например, улитка. По Сарфатти, вне зависимости от того, где находится эта улитка, на краю моего стола или в Австралии, это влияние все равно будет таким же. Вот то, что касается пространственной локализации. Но точно так же, вне зависимости от того, умерла ли эта улитка миллионы лет тому назад, или только родится через миллионы лет, это влияние все равно будет таким же.

Если Вселенная и в самом деле — голохронная голограмма, то это значит, что все, что уже произошло, происходит сейчас или только должно произойти во Вселенной, влияет на каждую точку Вселенной, а значит, и на каждое сознание. Конечно, в итоге получается, что миллиарды таких влияний не могут протекать с одинаковой силой. Я все же предполагаю, что мое сознание оказывает на мир большее влияние, чем сознание улитки. Видимо, тут самый подходящий момент упомянуть о «теории объединения», которую принято называть Принстонским гнозисом. Начало сознания и даже свободы можно обнаружить уже на уровне частицы; уровнем выше будет уровень атома, состоящего из частиц; еще выше сознание поднимется на уровень молекулы, затем органа, всего тела целиком, всего вида; каждое сознание включает в себя все нижележащие уровни. Каждое сознание совершенно компетентно на своем уровне объединения, а вся Вселенная состоит из бесконечного множества таких объединений, упрятанных друг в друга, наподобие матрешек: «Диалог между влюбленными не слишком осознает технику взаимодействия мужских и женских половых клеток — и наоборот. Взрослый человек плохо поддерживает связь с человеческим родом, с Древом Жизни, с Космическим сознанием, с Богом. Ему обычно кажутся иллюзорными верхние этажи, от которых он при этом получает задания, — так же, как он получает импульсы снизу, от нижних этажей, которые ему удается обнаружить лишь при помощи научных исследований»[139].

Другие ученые, и даже писатели-романисты, выражали ту же идею другими словами. Так Артур Кёстлер называл каждый такой уровень «холоном», греческим словом, означающим «целое», чтобы показать, что каждый уровень образует нечто целое. Иерархия холонов (нужно было бы сказать холы, во множественном числе греческого языка) образует «холархию»[140].

Я признаю, что для обычного человека, обладающего нормальным здоровьем и самоконтролем, все это звучит дико. Если бы я попытался объяснить вам все это на основании сообщений из мира иного, то вы бы выбросили эту книгу в помойку, не дочитав и до середины. Но ведь речь идет об утверждениях наших крупнейших ученых! Такая картина мира нас обескураживает, поскольку трудно признать, что реальность до такой степени ускользает от нас и отличается от того, что мы воспринимаем и испытываем каждый день. Но ведь и переход от представлений древних греков и римлян, где солнце вращалось вокруг земли, к современным представлениям об универсуме, тоже был громадной переменой. Объяснить врачам времен Мольерв, что все болезни связаны вовсе не с легкими, как в «Мнимом больном», а с никому не видимыми микробами и вирусами, было бы равнозначно просьбе к ним о слепом доверии. Мы живем в пространстве и времени. Большая часть нашего технического прогресса представляет собой постоянную борьбу с пространством и временем. Чтобы жить, даже чтобы выжить, не говоря уже о наших интеллектуальных или художественных обменах, нам приходится все время вести борьбу с расстоянием. Мы все время пытаемся преодолеть пространство как можно быстрее, чтобы выиграть время. Мысль о том, что весь чувственный мир соответствующий нашим восприятиям, это всего лишь уровень, и самый поверхностный, реальности, и что есть еще другой уровень, гораздо более важный, так как более истинный, — такая мысль подобна прыжку в пустоту. Многие ученые переживают такое напряжение между двумя мирами как подобие шизофрении. Они должны продолжать жить, «как все», стараться прийти вовремя на свидание, строить планы на будущее, пытаясь выбрать между разными проектами. Поэтому они тоже живут в пространстве и времени, как и мы с вами, осмелюсь сказать. Но в своей научной работе они знают, что мир, на другом уровне, не таков. И именно этот уровень нас здесь и интересует, чтобы попробовать понять, как же на самом деле функционирует мир, и в чем конкретно смысл жизни каждого из нас.

Однако не рассчитывайте, что ваша молитва или сильное желание поможет Наполеону выиграть битву при Ватерлоо, потому что ваши сегодняшние или завтрашние мысли уже сыграли в той битве свою малую роль и, к счастью, не смогли помешать императору потерпеть поражение.

Мне хочется заметить здесь, что богословы христианского Востока, от греческих Отцов до современных богословов, и без последних научных открытий голограммы сумели понять, до какой степени мы все друг с другом взаимосвязаны, вне пространства и времени, таинственным, но конкретным образом «воплощены» во Христе. Могу для этого просто отослать вас к своей книге «Чтобы человек стал Богом», опубликованной сначала в православном издательстве «YMCA-Press» по-французски, а потом разошедшуюся по другим местам и переведенную на разные языки[141].

Глава 5

Силы тьмы

Мы не сможем понять ни смысл жизни, ни тем более смысл Страстей Христовых, если совсем отбросим проблему зла. Вынести Страсти за скобки или рассматривать их как эпифеномен, как случайность, равнозначно полному отказу от Евангелий, где они занимают центральное положение. Конечно, каждый имеет право не быть христианином или, побыв им, потерять веру. Но кое-что должно оставаться ясным. Быть христианином — значит верить не только, что Христос — Бог, ставший человеком, но верить также и в то, что Он действительно спас нас от греха и смерти. Православные христиане и все мистики сказали бы, что Он нас «обожил». Это окончательная победа над Злом, как в физической, так и в духовной форме. Если мы и в самом деле хотим понять, каким образом Христос нас спас, то сначала стоит попытаться осмыслить тайну зла.

Потому что зло, хотим мы того или нет, составляет огромную часть этого мира. Мне кажется, в этом отношении отец Тейяр де Шарден сильно ошибался. Ведь зло в мире происходит вовсе не от незавершенности мира, не от того, что Бог не мог сразу создать совершенный мир, уже полностью реализованный, а создал лишь мир в процессе эволюции. По Тейяру, зло должно постепенно исчезать из мира, в соответствии с простыми законами эволюции, вписанными в целокупность творения, причем как моральное, так и физическое зло; святость должна становиться все легче и легче достижимой в простом процессе естественной эволюции, разворачивающейся из поколения в поколение.

Если бы зло, в соответствии с мыслью Тейяра де Шардена, было бы только этим и ничем больше, тогда можно было бы побороть его всеми имеющимися в нашем распоряжении техническими средствами. Проблему можно было бы решить с помощью науки: физики, химии, но также биологии и неврологии.

Увы! Трагедия зла гораздо глубже.

Чего ищет ребенок, когда он, играя с насекомым, отрывает ему лапки и крылышки, одно за другим? Конечно, в такой игре задействовано его любопытство. Дети также ломают и свои игрушки. Но нет ли уже здесь какой-то доли радости от того, что удалось подавить живое существо, взять над ним власть, сделать ему все что угодно, когда оно остается беззащитным? И следить за тем, как оно реагирует? Откуда приходит к нам позднее это удовольствие от того, что мы заставляем страдать наших ближних, от придумывания все новых жестокостей ради того, чтобы их унизить, заставить кричать от боли, радоваться их ужасу и страху? Каковы бы ни были тут связи с сексуальностью, объяснение через желание власти и господства, компенсацию, фрустрацию и т. п., все равно остается неудовлетворительным. Что заставляло толпы людей собираться на Гревской площади, дабы поглазеть на казнь осужденных. Что-то вроде мести кому-то другому, как бы через этого палача, за все обиды, которым ежедневно подвергались эти люди? Конечно, отчасти это так. Насилие вызывает насилие.

Когда мы читаем сообщения о концентрационных лагерях, будь то в маоистском Китае или в нацистской Германии, или в Камбодже, или в любой другой стране, мы угадываем, что за всем этим ужасом скрыта сила ненависти, невидимая, но колоссальная, неслыханной мощности. И ведь им нужно было не просто физически уничтожить этих людей, но и духовно, обесчеловечить их. Способ отомстить тем, кто были богаче, образованнее, кому легче удавалась жизнь, тем, кто, даже не отдавая себе в этом отчет, властвовал над вами. Какое оскорбленное самолюбие тут отыгралось, какая униженная гордыня распрямилась? Разве гордыня не отличительная черта Сатаны?

Но даже не заходя столь далеко, в эти крайности, касающиеся миллионов и десятков миллионов людей, стоит лишь посмотреть на скандальный разрыв между самыми богатыми и самыми бедными по всему миру, чтобы понять, что мы не сделали того, чего Бог от нас ожидал. Почитайте рассказы тех, кто работал в разных гуманитарных миссиях, прочтите «Исповедь монахини» сестры Эммануэль[142]. Ничем нельзя оправдать такой контраст, часто в одной и той же стране, между богатыми, которые всегда хотят быть еще богаче, по сравнению с самыми бедными, которые все беднеют. Если столько людей прозябают в нищете, тогда как у них подвалы ломятся от богатства, это значит, что некоторые пользуются благами в ущерб другим, страдающим и бедным. Посмотрите на просторные дворы и палаты Ватикана. Ссылки на историческое наследие тут недостаточно, чтобы все оправдать. Да и само это «историческое наследие» тоже оказывается итогом разных отклонений от истины. Поразмышляйте над книгой Жака Эллюля «Ниспровержение христианства»[143].

Нужно быть совершенно слепым или полностью лишенным метафизической чувствительности, чтобы не угадать всю мощь сил зла, работающих повсюду в Истории и повсюду в мире, прокравшихся даже в церковь, и не только в прошлом, в эпоху Ренессанса и бесчинств некоторых пап, но и сегодня, в нашу церковь, ту, где тысячи священников злоупотребляют своим положением и сексуально домогаются детей, или же в ту, где убивают папу, но запрещают христианские похороны больного парафлегией, в церковь, которая лишь запрещает и проклинает вместо того, чтобы поддерживать, утешать, любить, делать все то, что, к счастью, все еще делают некоторые настоящие христиане, аббат Пьер или сестра Эммануэль, несмотря на все указы «Его Святейшеств».

Но, конечно, если вы априори закрыты к любым проявлениям сверхъестественного, ко всему миру «невидимого», о котором, однако, говорится в Символе веры, тогда вы не сможете узнать даже самые явные его проявления. Вы всегда найдете способ свести любые проявления невидимого мира просто к психологическим расстройствам, также как вы сводите экстазы мистиков к случаям, подвластным психоанализу.

Вы будете проходить сквозь жизнь и мир, не заметив самого существенного в них, а потому что, как говорил Жан Приёр: «История — это лишь другое название Вечной битвы Сынов Тьмы с Сынами Света»[144].

Именно такое представление о мире было у первых христиан, что полностью соответствует Евангелиям. Вот что пишет об этом отец Серж-Фома Бонино, доминиканец, один из лучших знатоков «ангельского и демонического миров». Я не способен всерьез воспринимать все те разглагольствования Фомы Аквинского, на которые он тут опирается, но, совсем другими путями, теми, что ближе скорее к Жану Приёру и что кажутся мне гораздо надежнее, я пришел к тому же выводу, и к нему, на мой взгляд, должен прийти каждый христианин:

«Мир Нового Завета, по большей части, дуалистичен. Не столько в плане онтологическом, сколько в моральном. Наш мир — это поле эсхатологической борьбы между светом и тьмой. Любой человек попадает в пространство между двумя полями сил, между двумя мирами, он „принадлежит“ к тому или к другому, в зависимости от нравственного выбора, от того, какого он „духа“. Нейтралитет тут невозможен: человек будет либо под водительством Бога, гарантирующего ему подлинную свободу, либо под тиранической властью дьявола, равнозначной рабству.

Такое служение означает, что человек отчужден: он в некоторой степени действует под влиянием другого, манипулирующего им и подавляющего глубинный порыв его природы. Он входит в службу самоуничтожения, венцом которой будет смерть: демоны убивают людей и заставляют их убивать друг друга»[145].

Демоны

Я знаю, что существование ангелов — не очевидно. И уж тем более существование падших ангелов, «демонов». И все-таки ангелы — это вовсе не существа, пронизанные светом и любовью. Предание, как и опыт Церкви, утверждает, что среди ангелов были создания ненависти и ужаса: демоны, Сатана, Вельзевул, дьявол, или любые другие имена, какими вы хотите их назвать. Такие верования в самых разных формах мы находим уже в древнейших цивилизациях. В Египетской мифологии это змей Апофис, угрожающий опрокинуть лодку Солнца. В эпосе о Гильгамеше это снова змей, завладевший цветком вечной молодости. В начале Книги Бытия мы снова видим змея, ревнующего к человеку и подговорившего его не подчиниться требованиям Яхве. Но и тут снова обнаружение такого следа в формах самых разных традиций вовсе не говорит за то, что в истоке всех этих разных представлений не лежит что-то и в самом деле реальное. В Евангелиях мы видим, как Христа искушает Сатана (Мф. 4: 1–11), как Христос раз за разом изгоняет из людей демонов: исцеление бесноватого в синагоге Капернаума, гадаринского бесноватого, дочери сирофиникиянки, эпилептика, одержимого демоном глухим и немым… По примеру Христа и церковь стала заниматься экзорцизмом.

Как мы видели, св. Августин пытался отправить подавляющее большинство человечества в ад, «к дьяволу». С первых веков христианства демоны играли важную роль в богословии и рассказах отцов-пустынников. Проблемой представлялось не знание о том, есть ли дьявол, а попытка понять, что он из себя представляет, будет ли он Богом Зла, равным Богу Добра, Сатаной как создателем материи, тогда как Бог сотворил душу. В пятом и шестом веках появляются тексты, оспаривающие такую точку зрения, и в конце концов на Латеранском соборе в 1215 году церковь явственно заявляет, что и демоны тоже были сотворены Богом и сотворены добрыми. Они сами избрали зло и, к несчастью, теперь всячески пытаются потратить свои дарования против нас.

Постепенно церковь выработала ритуал экзорцизма, он разрабатывался веками и был кодифицирован в 1614 году. О нем уже давно фактически не вспоминают. На одной из встреч Павел VI в 1972 году отреагировал на такое положение дел: «Зло представляет собой не просто нехватку чего-то, это духовное существо, которое живет и активно действует, оно испорчено и портит все вокруг. Оно образует ужасную реальность. Таинственную и ужасающую. Отказ признать существование такой реальности или попытки считать зло началом, истоки которого лежат вне Бога, противоречат учению Библии и Церкви. Ошибочными будут и попытки представить его в форме неопределенной реальности, концептуальной и фантастической персонификации неизвестной причины наших бед»[146]. В 1987 Иоанн-Павел II в храме Св. Михаила отреагировал на проблему точно так же: «И сегодня тоже мы ведем битву против дьявола, потому что демон все еще жив и все еще действует в мире. Окружающее нас зло, беспорядки, без конца потрясающие общество, непостоянство и суета человека вызваны не только первородным грехом, но являются результатом всеприсутствия Сатаны и его злокозненной деятельности»[147].

В 1999 году был совершен обряд экзорцизма. В 1978 Иоанн-Павел II участвовал в экзорцизме самолично и совершил еще два экзорцизма в 1982 и 2000 годах. Нет ни малейшего сомнения в том, что Ватикан продолжает верить и поддерживать веру в существование Сатаны и демонов. Даже происходит самоорганизация. Папский атенеум Reguina Apostolorum решил организовать для священников семинары по экзорцизму и освобождающим молитвам. К сожалению, как обычно, и здесь все повисло между двух крайностей, ультралиберальной и ультраконсервативной. В данном случае мы оказались на стороне ультраконсерваторов, потому что этот институт зависит от «Легионеров Христа». За этим названием скрывается целая программа, и эта секта сомнительнее даже, чем Opus Dei. Основателя этих «Легионеров» признали педофилом, так что от этих уроков экзорцизма, может, и она сам извлечет хоть какую-то пользу. Во всяком случает, отец Аморф, один из лучших экзорцистов с авторитетным суждением, самолично участвовал в этих семинарах и активно их всем рекомендовал.

Но далеко не все в церкви разделяют сегодня эту веру. И тут снова, уже в который раз, мы оказываемся на пересечении двух внутрицерковных тенденций, противоположных и непримиримых. Рим пытается поддержать самое существенное в христианской вере против большинства богословов, охваченных характерным для ХХ века рационализмом и сциентизмом. Но если бы тот же самый Рим не боролся так долго против мистиков, положение в церкви сегодня было бы совсем другим.

Дон Габриэль Аморф, знаменитый экзорцист римской епархии, которого я чуть выше цитировал, это признает: «Давно уже Католическая церковь отказалась от своей миссии экзорцизма. Мне кажется, уже лет 200. Вижу тут две причины: первая связана с реакцией на злоупотребления в прошлом; вторая — с тем, что и священство не избежало заразы материализма и рационализма. Все всё хотят объяснить естественными причинами, и в итоге отправляют весь мир к психиатрам, и одержимых вместе с ним»[148].

Отец Жорж Моран, изучавший богословие в Католическом институте в Париже и рукоположенный в священники в 1959 году, пишет в одной из своих книг: «Я не помню, чтобы хоть раз кто-то упомянул Сатану на мессе или в проповеди, и мое многолетнее изучение богословия тоже не восполнило этот пробел. Для меня, как, без сомнения, и для большей части моих учителей, это был вопрос из прошлого, что-то наподобие пережитка из давно прошедших эпох. К счастью, человеческая наука пошла дальше!»[149] Тут нужно пояснить, что отец Моран занимал должность экзорциста более десяти лет, и что теперь у него не осталось никаких сомнений в том, что и одержимость, и демоны существуют на самом деле.

Но позиция отца Морана остается, к сожалению, на редкость исключительной для Франции. Анна Маскре и Ивон Берторелло провели во Франции анкету по вопросу об экзорцизме. Результат показал, что большинство экзорцистов, назначенных на эту должность своими епископами, вообще не верят в феномен одержимости и экзорцзмом никогда не занимались. Они ограничиваются тем, что внимательно выслушивают своих пациентов и отправляют их к психиатру[150]. Я лично встречался в Париже несколько лет назад с одним важным экзорцистом, он был такого же мнения.

Как правило, медики, и уж тем более психиатры и психоаналитики, не верят в силы зла, в одержимость демонами. Для них, обращение к экзорцистам лишь усугубит положение больного, так как помешает ему прибегнуть к правильному психиатрическому лечению. И все же, с недавних пор церковь призывает некоторых психиатров к сотрудничеству, как дипломированных, так и прочих, лишь бы они были убеждены, что невозможно все объяснить одними психологическими проблемами. Так, например, когда кардинал Баллестреро, архиепископ Турина, обнаружил в своей епархии множественные случаи одержимости и сатанинские секты, он вызвал сразу шесть экзорцистов, но проследил, чтобы они были хорошо подготовлены. Он обратился также к психиатрам, и среди них к доктору Сальваторе ди Сальво, психиатру-юнгианцу, с просьбой помочь экзорцистам выделить, где случаи одержимости, а где психиатрического расстройства. Нужно, полагает он, чтобы ученые признали возможность одержимости бесами, и наоборот, чтобы экзорцисты не видели происки беса за любой психологической проблемой. «Медицина может действовать лишь в области психологических расстройств, а экзорцисты пусть занимаются лишь случаями настоящего присутствия бесов. И не нужно видеть это присутствие там, где его нет». Дестью годами позже он повторил это в Генуе. Я уже описывл в своей книге «Бог и Сатана» случай профессора Симона Морабито, знаменитого невролога, психотерапевта и педиатра, выдвигавшегося на Нобелевскую премию. Он очень долго оставался скептически настроенным, пока однажды не встретил одного молодого человека со столь сильно выраженными феноменами, что это его убедило. И как только однажды он убедился в том, что Сатана существует, то перед ним как будто раскрылись новые двери, и в итоге он стал сотрудничать с многими экзорцистами[151].

Я должен здесь пояснить, что и отец Моран, со своей стороны, работал тоже в сотрудничестве с психиатрами. Так он приводит в качестве примера случай одной сорокалетней женщины, которая ему показалась явно обладающей признаками одержимости. Для полной уверенности, он послал ее проконсультироваться у одного известного психиатра, с которым он уже не раз работал. Тот диагностировал шизофреническое расстройство, но просил женщину прийти еще раз. После второй консультации, рассказывает отец Моран, он признался мне в телефонном разговоре: «И вот, все вроде бы повторялось в этот раз так же, как и в первый. До самой последней секунды я был уверен в диагнозе. И лишь когда она, уже на выходе, обернулась, я вдруг заметил молнию в ее взгляде, столь хорошо знакомую, как будто „он“ хотел сказать мне: ну что, попался?! Следующая встреча прошла втроем, и психиатр смог присутствовать при волнующем моменте экзорцизма»[152].

На самом деле, в действиях демонических сил стоит различать их разные способы воздействия на человека, как и разные степени вторжения.

Бывает, что нападают на человека только снаружи, так что душа у пострадавшего останется нетронутой. В там случае речь идет не совсем об «одержимости» в привычном употреблении этого термина. Силы зла, демоны, причиняют своим жертвам страдания. Примеров тут можно привести великое множество, от знаменитого кюре из Арса (1786–1859) до сестры Ивонны-Эме Иисуса (1901–1951). Иногда демоны вытоворяют все это в надежде, что жертва сдаст под их натиском и выполнит условия, будь то: перестать молиться, больше не говорить о Боге, отказаться от Творца, плюнуть на распятие, распространять клевету о священнике или о каком-либо человеке, которым восхищаются все вокруг… Натуцца Эволо (1924–2009) часто подвергалась нападениям демонов. Они ее били, бросали наземь, ранили. Когда она проживала Страсти Христовы, демон порой даже угрожал приняться за ее детей, если она не перестанет говорить о Христе[153].

Я уже приводил примеры подобных случаев в своей книге «Бог и Сатана», и не буду здесь повторяться. Напомню только случай Готтлибин Диттус, одержимой, за исцеление которой жестоко боролся пастор Иоганн Кристоф Блюмхардт с апреля 1842 по декабрь 1843. В девятнадцатом веке были, к счастью, компетентные врачи, способные осуществить строгий контроль и проверить истинности или ложность подобных случаев, и пастор Блюмхартд известен как одна из величайших и духовно значимых фигур немецкого протестантизма. Итак, он вынимал их разных частей тела Готтлиб самые неподходящие предметы: иголки, гвозди, клочки колючей проволоки, куски металла. Пастор молился рядом с ней, и от этого из ее тела начинали медленно, друг за дружкой, выходить все эти предметы. Было видно, как сначала они начинали двигаться под кожей, а потом проступали на поверхность. Как только очередной предмет показывался так, что его можно было ухватить, пастор тянул за него из всех сил и вытаскивал его целиком. Ран закрывалась так, что на теле не оставалось следов. В ходе этих долгих и трудных месяцев рядом побывали многочисленные свидетели, и медики в их числе[154]. В той же книге я привел и еще два подобных примера, один случай произошел в Италии в начале ХХ века и длился 7 лет, другой во Франции в прошлом веке.

Аннелиза Михель

Мне бы хотелось напомнить вам здесь о случае, ставшем знаменитым благодаря фильму «Экзорцист». Мы знаем, что в основу его легла реальная история, которая на самом деле произошла с мальчиком, а не с девочкой, как в фильме. В Америке об этом вышла книга, написанная на основании отчета одного экзорциста и свидетельства другого, она была переведена на французский и довольно хорошо известна[155]. Поэтому я бы предпочел поговорить лучше о другом случае, тоже хорошо известном, но вызвавшем бурные споры. Речь идет о «происшествии в Клингенберге», прошумевшем в Германии, слухи о котором распространились по всему миру, особенно после вышедшего в США фильма «Шесть демонов Эмили Роуз». И это для нас лишний повод задуматься над тем, насколько перепутаны в подобных случаях проблемы психологической патологии и признаки настоящей одержимости. Речь идет об Аннелизе Михель, рожденной 21 сентября 1952 года. Драма стала разворачиваться в 1968 году, во время первого припадка девушке не было еще и шестнадцати лет.

Итак, однажды, сидя рядом с подругой, она вдруг потеряла сознание. Следующей ночью она вдруг проснулась посреди ночи, парализованная, охваченная тоской, не в состоянии позвать на помощь, обмочившая кровать. Все длилось около четверти часа. То же самое повторилось в ночь с 23 на 24 августа 1969. Девушку показали неврологу, доктору Люти, тот сделал электроэнцефалограмму, но ничего не обнаружил. При этом недомогания продолжались: ангины, плеврит, воспаление легких. Затем у нее обнаружили туберкулез и отправили лечиться в санаторий. В ночь с 3 на 4 июня случился третий припадок, похожий на предыдущие, но на этот раз она могла кричать. Ее показали еще одному неврологу, доктору фон Халлеру. В 1970 она смогла возобновить учебу, но случился четвертый припадок, затем пятый. Следующие два года прошли в депрессии. Доктор Люти прописал ей центропил. Она принимала его больше года.

Она начала ощущать неприятные запахи и видеть, как ей корчат рожи. Весной 1973 года уже не только она сама, но и вся семья слышала звук обрушивающихся ударов. У девушки было ощущение, что она живет в аду. При этом она сумела сдать экзамены на аттестат зрелости. В конце лета 1973 года она вместе со своим отцом отправилась в паломничество в Сан-Дамиано. Но там не смогла войти ни в одну из церквей и не выносила вида Распятия и лика Христова.

Вернувшись, она стала агрессивна, говорила грубым голосом и источала запах фекалий. 3 сентября она заявила доктору Люти о своей догадке: она одержима.

С того момента семя стала искать помощи у Церкви. Кюре Эрнст Альт, попытавшийся ей помочь, сам подвергся нападению: стал чувствовать недомогания во время служения мессы, получать удары по спине, резонирующие с мебелью, ощущать самые разные запахи: горелого, навоза, отхожей ямы, какую-то адскую вонь[156]. При этом Аннелиза продолжала учебу в Педагогическом институте Вюрцбурга. Она продолжала принимать центропил, часто бывала в депрессии, видела гримасы и ощущала противные запахи. В конце ноября 1973 в университетской клинике Вюрцбурга ей снова сделали электроэнцефалограмму левого полушария. Выписали тегретал. Весной 1975 у нее усилилось отвращение ко всем религиозным предметах. Постепенно она совсем перестала есть. Ее рвало после каждой попытки проглотить хоть немного пищи. Пришлось прибегнуть к экзорцизму, одна попытка за другой.

В сентябре 1975 епископ вюрцбургиский поручил ее отцу Ренцу, которые умел совершать экзорцизм в особо тяжелых случаях. Новые, долгие обряды экзорцизма. Она билась, ранила себя, худела, чувствовала, как ее принуждают совершать бесконечные коленопреклонения, по 600 раз на дню. Она больше не ела, не пила, испускала крики и жуткие звуки. Первого июля 1976 года она умерла, и смерть эта стала для нее избавлением.

При вскрытии она весила всего 31 килограмм. Диагностировали смерть от истощения, от недостатка пищи и чрезмерных нагрузок. С 30 марта по 28 апреля в Ашафенбурге шло судебное разбирательство. Были скандальные выпады в прессе с требованием суда над ее родителями и священниками. «Невежество должно быть наказуемо», — писал журналист; «родители и священники должны ответить по всей строгости закона», — подхватывал другой. На процессе выступали психологи, психиатры, психоаналитики, всевозможные «пси». Они диагностировали эпилепсию, долго подавляемую центропилом. Говорили также о разновидности психогенного психоза, лишь усиленного экзорцизмом. Прочие «пси», ни разу в жизни не видевшие Аннелизу, все объясняли ее детскими травмами и сексуальными затруднениями. Адвокат напрасно искал эксперта в области богословия. Все попрятались.

21 апреля 1978 года родителей и священников-экзорцистов присудили к 6 месяцам тюрьмы условно и к выплате издержек по процессу. Осуждение епископа вюрценбергского суд отклонил. Он написал примирительный текст, защитивший его от критиков.

Однако этим осуждением все не закончилось. Вдали от Германии этим делом занялась Фелицитас Гудман, германо-венгерская эмигрантка, уехавшая в США в 1947. Она антрополог, специализирующийся на культурно-религиозных феноменах, психиатр и невролог. В 1980 году в Нью-Мехико она создала Институт изучения пограничных религиозных состояний. Она верила в одержимость. Она изучила множество случаев среди пятидесятников и у индейцев Юкатана. Она исходила из убеждения (вообще-то, довольно спорного), что одержимый никогда не умирает из-за демонов. Вооружившись всевозможными документами и показав противоречивость в показаниях «экспертов», она доказала, что смерть Аннелизы была спровоцирована врачами. Центропил и тегретал — сильнодействующие препараты. В случае продолжительного лечения предписано делать каждую неделю, или хотя бы раз в месяц, анализ крови и проверять печень. Тегретал кроме того может вызвать эпилептические припадки. Но таких анализов у девушки не брали.

Но, конечно, никакого судебного пересмотра дела так и не было[157].

Мистики, страдавшие одержимостью

И все же нападения темных сил, вроде тех, что я вам описал на примере Аннелизы Михель, совершаются как бы снаружи, извне. Здесь еще речь не идет об одержимости в собственном смысле слова, в самом сильном варианте его значения. Одержимость как потеря себя начинается, когда человек теряет контроль над своим телом и начинает произносить богохульства и проклятия, делать неприличные или агрессивные жесты. Часто человек, одержимый взявшими над ним власть демоническими силами, начинает прибегать к оккультным практикам и даже напрямую к Сатане, пытаясь с их помощью добиться успехов в мире сем. Договоры с дьяволом и в самом деле существуют, и порой дело и вправду доходит до подписи кровью[158].

Но бывает и так, что одержимый человек, наоборот, остается благочестивым, верным молитве и щедрым в жизни. Отец Шенансо, один из тех редких во Франции священников, кто верит в одержимость и занимается экзорцизмом, это подтвердил: одержимые часто оказываются людьми, всецело преданными Богу. В истории мистики хорошо известны случаи мистиков и святых, которые страдали одержимостью. Посмотрим несколько таких примеров.

Мария де Валле (1590–1656) подвергалась неоднократным сеансам экзорцизма. Обуявшие ее демоны говорили на еврейском, греческом и латинском языках. По обычаям той эпохи на ее теле искали зоны, потерявшие чувствительность, как след печати дьявола. Напрасно. Тогда церковные власти признали ее одержимой, но невиновной. Например, ее принуждали произносить богохульства. Рукописный источник того времени поясняет: «Бог позволил такому случиться, потому что это язык ада, и чтобы показать, что она носила в себе жуткое состояние вечного осуждения, со всей его невыносимостью. Все это происходило без какой бы то ни было вины со стороны сестры Марии… Она предвидела, что с ее губ сорвутся богохульства, чуть заранее: они причиняли ей огромную боль… Ее дух и воля были от них в ужасе…»[159]

Святой Павел Креста (1694–1775) тоже познал это искушение постоянными богохульствами, невозможность сдержать обуревающие тебя проклятья, до наваждения. Это уже малая форма одержимости, особенно если это выливается в поступки. Как при любых формах наваждения, речь здесь идет о борьбе, которая должна вестись все время, не прекращаясь ни на минуту, ни на секунду, о постоянном давлении, избавиться от которого можно, лишь поддавшись на искушение. Но, конечно, вслед за этим сразу возникает раскаяние и чувство вины, которое в свою очередь порождает чувство обиды на Того, Кого запрещено обижать, а значит и новое желание отомстить Ему богохульством и местью за невыдержанное испытание. Такое постоянное искушение, как мы видим из его дневника, было одним из самых тяжелых испытаний Павла Креста. Длилось оно около 50 лет, и, как видно из его переписки, окончательно так никогда и не исчезло из его жизни. Тот, кто был готов выстрадать все, что пошлет ему Бог, не прося ни о чем другом, кроме следования Божье воле, тут порой не выдерживал и взывал к Божьему милосердию: «Эти дьявольские слова убивают сердце и душу. От этих искушений против Бога прошу Тебя, избавь меня. Пострадать не страшно, но что душа не может вытерпеть, так это искушение против своего Бога». В итоге, похоже, святой Павел Креста порой произносил проклятия против Бога или против Пречистой Девы[160]. Можно, конечно, выискивать в подобных случаях наваждений феномены, хорошо известные психологам и психоаналитикам, копаться в корнях проблемы, связанных с полученным в семейном воспитании образом Бога, транслируемым затем церковью. Но тот, кому знакомы козни дьявола, не удивится, что тот воспользовался психологическими недостатками Павла Креста, для того, чтобы полностью его дестабилизировать. Да и в том, что церковь порой искажала образ божий, неужели вы думаете дьявол никак не поучаствовал?

Екатерина св. Августина (1632–1668), в 16 лет уехавшая из Нормандии в Квебек, тоже проходила через такое испытание в течение семи лет. Феномен начал проявляться, когда сестра Екатерина хотела защитить девушку, уже подвергнувшуюся колдовству. Бесовские атаки были одновременно и внешними, и внутренними. «Демоны, разъярившиеся от того, что матушка так заботливо старалась сохранить чистоту этой девушки, являлись ей в жутких формах, оскорбляли и били ее. Раны и синяки, остававшиеся на ее теле после этого, подтверждали, что это была не иллюзия, а реальность. Ее исповедник рассказывал, что однажды видел, как у нее рука буквально почернела от полученных синяков. Она мужественно сносила все это, не умаляя щедрости, не жалуясь, ничего не говоря даже своей общине, из боязни их напугать». В видении демон увлек ее даже в ад, стараясь внушить, что она уже осуждена навеки, и что не стоит поэтому уклоняться от удовольствий мира сего.

Все это усугублялось искушениями самого разного рода. В видении она видела демонов, докладывавших Сатане, «как они поработали в Квебеке, Бопре, Труа-Ривьер и Монреале». Речь тут идет, можно сказать, о «классическом» типе видений, весьма известном еще со времен египетских отцов-пустынников. «Все чаще и чаще Екатерина видела их усилия, предпринимаемые для того, чтобы вовлечь души во грех или искусить их, используя слабые места. И сама она испытывала величайшие искушения богохульством и нечистотой». В итоге и она произносила «отвратительные богохульства. …Мне страшно подойти ко святому причастию. Лучше бы мне оказаться в руках ирокеза или войти живьем в огонь, чем принять нашего Господа…»[161].

Мария Иисуса Распятого (1846–1878), более известная как Мариам Баоуарди или Мариам из Галлилеи, причислена к лику блаженных в 1983 папой Иоанном-Павлом II. Она также испытала на себе кризисы одержимости, конечно, не соглашаясь на все то, что демоны пытались заставить ее сделать. Речь здесь снова идет о выдающемся мистике, одном из тех поразительных случаев, которые церковь все еще не умеет или не хочет оценить по достоинству. Тут мы видим полный набор паранормальных явлений: экстазы, левитация, стигматы, пронзенное сердце, явления, пророчества, ясновидение, билокация, одержимость ангелами и т. п. Еще когда она была в монастыре кармелиток в По, она предупредила, что у нее будет первый приступ дьявольской одержимости: «Иисус даст Сатане власть мучить меня 40 дней; я буду сильно страдать. Дьявол будет силен лишь над моим телом, душа моя будет укрыта. Иисус пообещал мне спрятать ее в ящик, так что дьявол не сможет до нее добраться. Дьявол заставит меня совершить много внешних ошибок, но это не будет грехом; моя воля не будет в этом участвовать. Я буду похожа на малого ребенка, разум которого еще дремлет и который неспособен на грех».

«В итоге ровно в полдень 26 июля лицо послушницы покрыла печать грусти. Ее тело сотрясла легкая дрожь. Сатана вошел в нее. Богохульства, ругательства, призывы к непослушанию, гнев, ярость на собственное тело, вплоть до просьбы дать нож, чтобы вырезать „противные знаки“ (стигматы): таковы были первые симптомы одержимости… Каждую неделю легионы демонов, сменяя друг друга, мучили ее… Но было кое-что, что даже Сатане пришлось признать и уважить: чистота послушницы. В один из самых страшных приступов в ее ногах послышался голос демона: „Покройте арабочку! Хозяин запретил нам поступать нечестно, потому что против честности она ни разу не согрешила. Мы можем лишь попробовать ее убить“. И вслед за этим: „Эта проклятая арабка, я сломлю ее! Я хотел бы удушить ее еще в лоне матери!“ Он терзал ее тело, словно железными когтями; он тряс ее, как тростник на ветру; он заставлял ее кричать от боли…»[162]

Сатана всеми способами пытался заставить ее начать умолять о пощаде. Она отказалась уклониться от испытания, дозволенного Богом. В итоге именно Сатана попросил Бога освободить его от этого и позволить покинуть Мариам. Но Бог велел ему оставаться на ней, пока не истекут 40 дней.

Несколькими годами позже она снова испытала одержимость в кармелитском монастыре в Мангалоре в Индии. Но ситуация с этой новой обителью оказалась весьма трудной, и этот феномен плохо приняли и настоятельница, и сестры, поэтому Мариам отослали обратно в По.

Сатанинские секты

К сожалению, встречаются и такие люди, кто добровольно идет в услужение к Сатане. Как правило, внешне они ничем не отличаются от других, не носят бросающихся в глаза знаков. Они остаются хозяевами своих поступков и жестов. Сатане нет надобности физически овладевать их телом, чтобы заставить их исполнять его волю вопреки их желанию, как в случае одержимости, потому что они сами, добровольно и без принуждения, этой воле подчиняются. Такие слуги Сатаны могут сделать очень много зла, поскольку главная их задача — уловить в сети хозяина других его потенциальных служителей. Так они образуют настоящие секты.

Мы можем это наблюдать и в наши дни. Я говорю тут не о тех, кто играет в «напугай меня» или предается фольклорным обрядам, о чем порой показывают передачи по телевизору или печатают репортажи в журналах. Это часто молодые и даже совсем юные ребята, подсевшие на алкоголь или наркотики и пытающиеся «на самом деле» испытать то, что их захватило в фильмах ужасов. Они, как правило, погружаются с головой в «готический» или «макабрический» фольклор, символизирующий для них принадлежность к настоящему тайному обществу. Это не самые опасные случаи, хотя и тут встречаются такие выверты судеб, что порой реально становится страшно за человека.

Следующие случаи уже можно отнести к «опасным для жизни»:

В Тулоне восемь юнцов, увлекшихся неонацизмом, от 20 до 23 лет, все из «хороших семей», практиковали сатанинские обряды, извлекли из могилы тело женщины, изуродовали ей лицо и вонзили в грудь перевернутый крест[163].

В Милане одна история прошумела широко в прессе и по итальянскому телевидению. Они сами называли себя «зверями Сатаны», и это была одновременно секта и группа рок-музыкантов-любителей. Они «предавались мерзким церемониям, насильственным сексуальным актам, использовали черные свечи, змей, козлиные черепа, имели склонность к цифре 666, иными словами, ко всему антуражу сатанинских сект».

Первые жертвы «были ими убиты в 1998. Речь идет о Фабио Толли-се, подростке шестнадцати лет, и Кьяре Марино, девушке девятнадцати лет. Обе жертвы были членами секты. Толлис был главным певцом их группы хэви металл. Убийцы в своих извращенных умах решили, что юная Марино воплощает в себе Деву Марию и потому должна умереть. Толлис был убит за то, что воспротивился этому плану»[164]. Третья жертва была убита шесть лет спустя, в 2004. Ее похоронили еще живой и добили ударами лопаты. Еще один их друг вынужден был покончить жизнь самоубийством. Все члены группы были в возрасте от 23 до 30 лет, все из «хороших семей». В суде они признали, что были связаны «пактом с дьяволом». Специалисты в данной проблематике, священники и психологи, сомневались при этом, что тут имело место прямое влияние Сатаны. Уже в 2005 году признали, что количество подобных «сатанинских сект» в Италии насчитывает больше тысячи.

Но настоящие сатанинские секты остаются оккультными и не известными широкой публике. Все встречавшиеся мне исследователи данной проблемы остаются анонимными. В этой области более, чем в какой другой, ценен завет даосизма: «Тот, кто знает, не говорит; тот, кто говорит, не знает». Только те, кому выпала редкая миссия сопровождать кого-то из редких перебежчиков, смогли хоть немного узнать о внутренних распорядках подобных сект. К тому же, не стоит слишком уж доверять рассказам разных «обращенных», потому что в этой области, как и во многих других, люди могут рассказывать что угодно ради денег или известности. Массимо Интровинь, глава Центра исследований новейших религий в Турине и преподаватель Афинского католического папского института Regina Apostolorum рассказывает кратко историю одного американского писателя, евангелиста, который представил себя как бывшего Великого жреца Сатаны в одном бестселлере, прославившем его. Два других евангелиста его разоблачили. Желание убедить в чем-то людей может иногда завести нас не пойми куда[165].

Проводником в этот жуткий и пугающий мир может стать для нас рассказ одного немецкого пятнадцатилетнего подростка. Рассказ этот похож на страшную выдумку, на низкопробный фильм ужасов. Он настолько соответствует нашим представлениям о том, какими должны быть сатанинские ритуалы, что становится почти смешно. Но ему предшествует свидетельство священника, рассказавшего, как в его приходе школьник был убит тремя своими товарищами, насмотревшимися сатанинских кассет и начитавшимися таких же книжек. Серьезные опросы показали, что около 1 % немецких старших школьников уже попробовали на опыте, что это такое, сатанизм. То есть это тысячи мальчиков и девочек, уже успевших испытать на себе это влияние. Не лучше положение во Франции и многих других странах. Книга, в которую попала эта история, кроме прочего содержит на последней странице адреса разным центров в немецкоязычных странах, где вам могут помочь выпутаться из подобных сект. Да, такие центры и в самом деле существуют. Я проверял. Зато я, конечно, не смог встретиться напрямую с жертвой. И вы поймете, почему. Идет ли тут речь о подлинном случае, когда все происходило точно так, как описано в рассказе, или же о компиляции, сделанной на основании разных историй, я не знаю. Но по другим свидетельствам понятно, что все в этой истории, к сожалению, очень правдоподобно. Итак, вот ее краткий пересказ.

Лукас

Лукас родился в очень бедной семье. Его мать вышла второй раз замуж за турка, устраивавшего пьяные дебоши и рукоприкладства, и не могла защитить от него пятерых своих детей. В свои одиннадцать лет Лукас попросил отдать его в интернат, чтобы быть подальше от такой семьи. В пятнадцать лет на свой день рожденья он получил в подарок два дня отлучки. Но он поостерегся вернуться к матери. Он пошел к сестре. Дирекция интерната разрешила ему и дальше видеть сестру по мере надобности. Тогда он начинает ходить на дискотеку, чтобы вкусить свободы и попробовать пиво. Там его случайно встречает старый друг детства, Петер. Петер хочет познакомить его с другими приятелями и провести вместе сеанс спиритизма, с дощечкой.

Петер увлекает его в промышленную зону. Они идут через лес, потом вдоль железнодорожных путей, и наконец попадают в большой зал, где уже собрались странные персонажи, одетые в длинные коричневые одеяния до пят, с капюшонами на головах, немного похожие на монахов. Один из них подходит к Петеру, и тот представляет ему Лукаса такими словами: «Хозяин признал его одним из наших. Он поможет ему в строительстве его собственного Царства». А странный персонаж ответил: «Он рожден христианином. Сегодня он установит контакт с миром иным». Петер на миг отошел в сторону, а затем вернулся, одетый в ту же одежду, что и остальные.

Следующая сцена похожа на худшие фильмы ужасов. Они вошли все в огромный зал, освещенный лишь светом свечей. В своеобразной процессии псевдомонахи шептали непонятные молитвы, держа в руках что-то вроде четок с костяным крестом перевернутым головой вниз. Они встали хороводом вокруг бетонного алтаря, на котором стояла чаша в форме черепа без крышки, купель, наполненная кровью, лежали ножи и кинжалы. По четырем углам алтаря были повешены цепи с замками, словно для того, чтобы сковывать случайную жертву. Петер вышел и круга и поставил Лукаса перед алтарем. Оттуда вышли четыре человека, одетые в черное, и с ними жрец, которому Петер представил Лукаса. Жрец медленно льет кровь из купели в чашу, поднимает чашу и шепчет примерно такие слова: «Тварь Христова пришла в наш круг и желает соединиться с миром иным. Во имя его величества Сатаны…»

Лукас в ужасе. Он уже видит, как его принесут в жертву Сатане. С облегчением, хотя и с отвращением, он видит, как жрец подносит ему чашу-череп с кровью со словами: «Эта кровь должна тебя очистить». От первого глотка у него сжимается сердце. Он изо всех сил сдерживает рвоту. Второй идет легче. Тогда жрец берет другой сосуд, тоже полный крови, обмакивает туда палец и рисует перевернутый крест на лбу, висках, носу, подбородке и горле Лукаса.

Затем длится бесконечная церемония по-латыни, с песнопениями, как в церкви. Лукас ничего в ней не понимает, у него кружится голова; его единственное желание — не упасть и не привлечь тем самым к себе внимание. В конце он слышит блеяние барана. Бедное животное простерто на алтаре, четыре лапы скованы железными цепями, так что он не может даже пошевелиться. Тогда жрец хватает кинжал с рукояткой в форме перевернутого креста и распарывает животному живьем живот. Затем погружает руки во внутренности барана и достает оттуда кровоточащее сердце. Он протягивает его четырем помощникам, откусывающим по кусочку, затем он ест, что осталось, прожевывая медленно, словно желая продлить удовольствие.

По окончании церемонии все выходят. Лукас остается сидеть снаружи, в полном оцепенении. Тогда жрец подходит к нему. Лукас взрывается гневом. Он не вернется больше на их литургию. Он не хочет войти в их братство сумасшедших и грозит донести в полицию. Жрец объясняет ему, что тем самым он подпишет смертный приговор своей младшей сестре, своей подружке, всем прежним друзьям, а после всех убьют и его. Чтобы понятнее все это объяснить, он сжимает ему руку и этим пожатием ломает большой палец.

Вернувшись в интернат, Лукас все же надеется, что ему удастся от них ускользнуть. Но в следующую пятницу Петер звонит ему по телефону. «Я приду за тобой к твоей сестре завтра в 10 часов. — Как ты меня нашел, откуда ты знаешь мой номер телефона? — Мы знаем о тебе все», — отвечает Петер.

Стоит вспомнить, что речь идет о пятнадцатилетнем подростке, убедившемся в хладнокровной жестокости сатанистов и понявшем, что те без колебаний отомстят его родным за любую его попытку бегства. Продолжением инициации было медленное и все более глубокое погружение в ужас. На втором сеансе Лукаса раздели по пояс, приковали к решетке и жестоко избили по лицу и всему телу ударами кулаков и дубин. Он потерял сознание, а когда очнулся, обнаружил, что прикован к рельсам железной дороги. Ему объяснили, что он должен умереть, раздавленный, как и они все, тем поездом, который им дал Сатана. И действительно, вскоре он услышал характерный звук приближающегося поезда и почувствовал, как дрожат рельсы. Он потерял сознание и очнулся совсем голым, распростертым на алтаре, когда ему смазывали кровью раны и рисовали ею на теле загадочные знаки.

Вернувшись, Петер объяснил ему, что история с поездом — это монтаж, устроенный с помощью видеокассеты и нескольких трюков. Главное — сам опыт страха, к которому ему следует привыкнуть. В ходе церемоний их обучают. Они должны стать жестче, научиться бить христиан где угодно на улице. Венцом их усилий станет окончательная победа Сатаны, и они будут хозяевами мира. Все будет им принадлежать. Любые женщины, все равно какие. Настоящая любовь в Царстве Сатаны запрещена. В ходе всех этих бесконечных проповедей им объясняли, что у них нет никаких шансов спастись от власти Сатаны. Никакая жалоба в полицию не поможет, потому что у секты свои люди на самом высшем уровне. Им называли имена высокопоставленных людей из правительства, которые тоже были членами секты, и они строго следят, чтобы слухи об их деятельности никуда не просочились. С их помощью секта получает и всю необходимую информацию о каждом шаге каждого своего члена и знает, где они находятся и что делают. Кроме того, любая попытка бегства или бунта карается медленной смертью в страшных мучениях. Так что скорее угрозами, чем обещаниями счастья или удовольствий, жрец поддерживал единство рядов своей жуткой церкви.

Лукас подумал тогда о своей подружке, Сандре. К счастью, он никогда не говорил о ней Петеру. Нужно спасти ее во что бы то ни стало. Но единственный способ — это расстаться с ней. Тогда происходит ужасная сцена, когда Лукас, ради спасения Сандры, гнусно с ней обращается и даже упрекает ее за любовь к нему. Бедная девочка ничего не понимает. Ее слезы разрывают ему сердце, но, ради любви, он остается непреклонным.

Жизнь в интернате постепенно становится невозможной. Лукас все время перевозбужден, на грани срыва, жесток. Его товарищи начинают его бояться. Его учителям и наставникам уже не удается держать его под контролем. Иногда Лукас выходит из интерната и начинает бегать, словно за ним гонятся. Ночью ему снятся кошмары, он испускает жуткие крики и произносит непонятные слова.

Сатанинское образование Лукаса продолжается. Инициации следуют одна за другой. В ходе следующего сеанса он должен съесть живого хомяка. Когда он пытается сопротивляться, жрец хватает его за левую руку и ломает ему мизинец, угрожая, что, если он откажется, то на этом алтаре его самого принесут в жертву. Он должен взять голову животного в рот и зубами перекусить ему шею. Но и этого недостаточно! Он должен медленно сжевать, кусок за куском, все тельце животного. Следующее испытание будет состоять в том, что он должен ударами кулака унизить всех своих друзей.

В следующий сеанс он присутствует в зале на жертвоприношении новорожденного младенца. Другой раз он должен на кладбище принять участие в оргии, в ходе которой сначала приносят в жертву козла. На могильно плите распростерта молодая обнаженная женщина почти без сознания, запястья и щиколотки скованы цепями. Один из жрецов льет ей на грудь кровь козла, рисуя пентаграмму, а на лбу перевернутый крест. Внезапно он издает жуткий крик, срывает одежду, бросается и начинает ее дико насиловать. Новый победный крик означает, что ему все удалось. За ним то же самое делают и другие жрецы. Наконец возвращается первый жрец, подходит к ней незаметно. Он высоко поднял руки. В одной руке кинжал. И эта рука опускается и вонзает лезвие прямо в тело женщины. В этот раз Лукас больше не смог смотреть. Он опустил глаза, отвернулся. Серьезная ошибка! Все участники должны глаз не спускать со жреца. Они должны закалиться, созерцая то, что нужно. Они не должны ни под каким предлогом смотреть на товарищей. Приходят другие женщины. Каждый выбирает себе одну. Лукаса тошнит. Появляется жрец. Лукас не смеет не подчиниться.

Но слабости Лукаса не скрылись от внимания главного жреца. Во время следующей церемонии его наказывают тем, что голого опускают с головой в бочку, наполненную человечьей кровью и внутренностями, а затем распластывают на кладбище прямо сверху на трупе. В следующий раз он должен присутствовать при убийстве предателя Сатаны. После чего он должен избить свою единственную подругу, Натали. Удары, которые они ей наносят, столь сильны, что она не только теряет ребенка, которым беременна, но вообще больше никогда не сможет иметь детей. В награду ему дают женщину.

Лукас начинает жить в новой разновидности ада. У него галлюцинации, его грызет тоска. У него постоянно чувство, что за ним наблюдают. Тогда ему оказывают милость. Он поедет в США с главным жрецом, Петером и несколькими товарищами, продолжать учебу. Эта перспектива его ужасает, и в то же время притягательность путешествия делает его послушнее. Ему сложно угадать, что же его ждет. Он узнает долгие, многочасовые моменты, о которых не сможет вспомнить потом, что же он в это время делал. Ему представят девушку, повелев заняться с ней любовью. Он совершит свое первое ритуальное убийство: барана.

Однако по возвращении из Америки их отношения с Петером начинают сходить на нет. Каждый не знает, какое место занимает другой у жрецов. И оба знают, что среди тех испытаний, которые скоро от них потребуют, есть одно: когда нужно уничтожить, принести в ритуальную жертву друга детства. Кто из них первым получит такой приказ? Вот тогда Петер объясняет ему, почему он втянул Лукаса в западню этой секты. Во время первого ритуального убийства Петер дал слабину. Его рвало; его рука, взрезавшая животное, дрожала, как лист на ветру. В качестве искупления Петер должен был привести в секту новобранца. Петер пытался незаметно, утверждал он, отвести от Лукаса самое худшее. Но что его беспокоит больше всего, это видеть, что теперь Лукас начинает и сам соблазняться злом. Петер продолжает, быстрее и понизив голос. Однажды он и сам получил приказ убить кого-то. Но у него не было права выбора. Ему пришлось убить своего шурина, с которым у него было столько общих воспоминаний!

Петер сбежал в другой город. Он тогда рассказывал Лукасу, что был на каникулах, но на самом деле пытался сбежать из секты. Увы! Они быстро его нашли, нанесли на грудь глубоки раны и посыпали их солью. В тот день они окончательно сломили волю у Петера. Два друга начинают прикидывать, не смогут ли они вместе, вдвоем, надежнее, чем по одиночке, вырваться из секты. Но их вывод, что единственный выход тут — самоубийство.

У Лукаса появляются новые друзья, Даниелла и Тобий. Наконец, он рассказывает им все. Они обсуждают все втроем, пытаясь найти решение. Наконец, эти двое друзей подготовили все для поездки в Америку и предлагают ее Лукасу. За три дня до отъезда Тобий убит сектой. Новая поездка Лукаса в США, но без Даниеллы и с сектой.

Часы, о которых он не помнит, что в них было, множатся. По возвращении в Германию, учащаются галлюцинации. В баре он начинает приставать к бедной девушке, ему кажется, что на него набрасывается мужчина, он дерется, пытается убить его и вдруг замечает, что бьет не его, а эту самую девушку. Тогда секта ему заявляет, что ему придется убить девушку.

На этот раз Лукас чувствует, что этого он никогда не сможет сделать. Но отказаться — значит вызвать гнев жрецов. Тогда он решает наказать себя сам. Он запирается в комнате, разбивает окно, насыпает куски стекла в постель, ложится сверху и катается по битому стелу голый. На этот раз он уже не смог ничего скрыть от своих наставников. Его поручили группе специалистов по борьбе с такого рода сектами. Но галлюцинации и паранормальные феномены усилились. Он оказался в психиатрической клинике. Там он встретил девушку, Петру, тоже потрепанную жизнью. С помощью этой группы, с новыми документами, новым именем, в другом городе, где тоже у него есть группа поддержки, он пытается начать жизнь заново, но галлюцинации, кошмары, приступы депрессии продолжаются, неизгладимые воспоминания и изменения психики будут сопровождать его до конца жизни. Священник, написавший предисловие к этому рассказу, уверял, что это правда.

Такие запредельные истории сейчас, увы, встречаются все чаще и чаще, по мере того, как сходит на нет влияние церкви. Отцу Жоржу Морану пришлось столкнуться с подобными случаями напрямую. Он пояснил, что приверженцам Сатаны для их черных месс нужны освященные гостии, а потому им нужна помощь какого-нибудь настоящего священника, вот такой получается непредвиденный реверанс в сторону церкви Божией. Но как этого добиться?

«Я вспоминаю случай со священником, которого соблазнили возможностью „взглянуть“ на проститутку. В комнате была скрытая камера, и начался жуткий шантаж, под натиском которого он сдался и выдал им несколько освященных гостий. Но затем они привязали жертву, начались бесконечные песнопения хозяев и сатанинские ритуалы, профанация Тела Христова (т. е. освященных гостий), жертвоприношения Сатане, черные мессы, справляемые на теле женщины, жертвенное убийство животных, кровь которых разбрызгивали на женщине-алтаре, все это было посвящено Сатане… Верхом ужаса стало жертвоприношение новорожденного младенца, оторванного от матери и расчлененного на куски!.. Все это нужно знать, пишет далее отец Жорж Моран, то, что сущуествет потаенно и в тени, — во Франции, без сомнения, наберется определенное количество таких групп. И членами их становятся не просто какие-то „чудики“, люди умственно отсталые или с психическими отклонениями, нет. Это образованные люди с значительным социальным положением, вполне себе почтенные и влиятельные, у которых мало кто мог бы заподозрить их двойную и скрытую жизнь. Свою преступную извращенность они прикрывают подкупающим чистосердечием: „Ведь это всего лишь одна из числа религий, религия Сатаны!“

Я желаю всем тем экзорцистам, кто верит лишь в „силы зла“ и утверждают, что никогда не встречали настоящих „одержимых“, встретиться разок-другой с этими палачами или их жертвами. Может, тогда у них откроются глаза на реальность сатанинской деятельности, какова бы она ни была, либо в чистом и режущем глаза виде, как в вышеперечисленных случаях, либо в прикрытом и разбавленном, как это чаще всего бывает…»[166]

Все эти случаи одержимости или сатанинских сект — лишь надземная часть гейзера, по которой можно только догадываться, от одного места к другому, от одного момента к другому, о тех подземных силах, которые могут выйти на поверхность. Но порой эти силы прорываются и затопляют землю. Они могут подчинить своему контролю целые нации. От Карла Маркса, Ленина, Сталина, Гитлера, Чаушеску, до Франко, Мао, Пола Пота, и даже до… тут вы можете сами вставить имена. Это те, кто приложил свои силы в концентрационных лагерях, как доктор Менгеле, и кто и без сатанинских ритуалов совершал не менее жуткие деяния. Это все то же развязывание сил гордыни и ненависти, которое периодически потрясает весь мир, от Синаххериба и Чингисхана до наших дней. Но зло может принимать и более утонченные формы. «Сильные мира сего» нередко всеми средствами защищают свои интересы: эксплуатацией других, убийствами, революциями, разжигаемыми секретными службами, войнами, развязываемыми под ложным предлогом… Весь мир предан Маммоне, богу денег, вплоть до создания благотворительных фондов с плакатами, на которых большими буквами прописаны «щедрые» жертвователи. Очень по-фарисейски!

Сатана проникает в сердца и умы тех, кто, из жажды денег и власти, извращает часто средства массовой информации, пытаясь привлечь на свою сторону самое хрупкое и ранимое, что есть в человеке, чтобы заработать на этом побольше денег. И даже не одобряя репрессивную мораль Ватикана, нельзя не признать засилье порно в любое время и в любым программах, которое нам предлагают постоянно с экранов компьютеров, мобильных телефонов, сексуальный туризм в беднейшие страны под предлогом защиты «исчезающих обычаев», а на деле с «продающими» себя подростками. Можно лишь кричать и бить в набат о катастрофе при виде всех этих видеоигр, соперничающих друг с другом в реализме сцен насилия, число которых уже превзошло количество кинолент. Мы удивляемся все возрастающему числу самых жутких преступлений, совершенных совсем юными людьми, почти детьми, не испытывающими затем никаких угрызений совести, никаких чувств, даже в присутствии жертв. Но ведь наркотики все больше и больше подчиняют себе молодежь и их воздействие становится все сильнее и сильнее. Все чаще случаются самоубийства, совершенные чтобы положить конец пресному существованию, лишенному смысла. Происходит самая настоящая дегуманизация. Нужно и в самом деле быть слепым, чтобы не увидеть, что стоит за этой эволюцией. Это творение Божие, мир Божий, который «он» пытается разрушить. Жорж Бернанос хорошо это понял, он писал еще в прошлом веке: «Мы ничего не поймем в современной цивилизации, если не признаем сразу, что тут налицо всеобщий заговор против любой разновидности внутренней жизни».

Я признаю, что вам может показаться преувеличением видеть повсюду Сатану. Это слишком похоже на тенденцию видеть за всеми историческими событиями мировые заговоры, вроде еврейского или масонского… Не вдаваясь в подробности, я все же думаю, что и на самом деле существуют разные тайные соглашения между сильными мира сего, и что часто этими «сильными мира сего» оказываются вовсе не те, кого мы видим по телевизору или в газетах. Но их борьба за власть часто приводит к тому, что они и сами друг друга нейтрализуют. То, что меня интересует, тоньше, глубже спрятано и действует эффективнее, и часто стоит за разными противоборствующими группами. Это все тот же эгоизм, та же жажда власти, та же ненависть, та же гордыня, их пускают в ход в любой борьбе, на любом уровне: индивидуальном, семейном, клановом, племенном, региональном, национальном. Меня интересуют те силы, что стоят у истоков любой вражды. Вот тут и действуют силы зла, демонические силы. Но чтобы это признать, нужно быть внимательнее к некоторым аспектам реальности. Осветим лишь некоторые из них.

Карл Маркс

Положение Карла Маркса было весьма тяжелым, как в социологическом, так и в психологическом плане. Он был еврей, так что большая часть населения его просто ненавидела. Но его родителям пришлось «обратиться» в протестантизм, в лютеранство, чтобы отец Карла смог продолжить занимать должность адвоката. Так что Карл оказался изгоем и среди евреев, считавших его ренегатом. Он был крещен и получил религиозное образование в лицее, в который ходил до последнего класса, пока не получил аттестат.

До нас дошли его ранние, юношеские тексты. В «Единении верующих со Христом» Карл писал: «Единение со Христом состоит в самом тесном и живом общении с Ним, в том, что мы всегда имеем Его перед глазами и в сердце своем и, проникнутые величайшей любовью к Нему, обращаем в то же самое время сердце наше к нашим братьям, которых Он теснее связал с нами, за которых Он также принес себя в жертву. … Сочетание со Христом внутренне возвышает, утешает в страданиях, успокаивает и дает сердце, открытое человеческой любви ко всему великому, благородному, не из-за честолюбия, не из стремления к славе, а только ради Христа». Те же выражения мы находим и в еще одном его юношеском тексте «Размышления юноши при выборе профессии»[167]. «По окончании лицея, в его аттестате в рубрике „религиозное воспитание“ значилось: „Хорошо и основательно ознакомлен с верой и христианской этикой. Обладает также некоторыми знаниями по истории Церкви“»[168]. Конечно, все это теперь вряд ли поможет нам узнать, до какой степени и в самом деле юный Карл был верующим. Но очевидно, что ему была понятна внутренняя логика христианства и даже его красота. Он даже отдал ей дань в гораздо более позднем тексте, когда сам уже успел стать воинствующим антирелигиозником: «… наиболее подходящей формой религии является христианство с его культом абстрактного человека, в особенности в его буржуазных разновидностях, каковы протестантизм, деизм и т. д.»[169].

Карла Маркса часто причисляют к атеистам. Но он не был атеистом в подлинном смысле этого слова. Он бунтовал против Бога, а это совсем другое дело. Его философская эволюция, питаемая Гегелем, Фейербахом и многими другими, привела его к оптике, в которой во всех религиях видится, по его знаменитой формуле, «опиум для народа»: «Упразднение религии, как иллюзорного счастья народа, есть требование его действительного счастья»[170]. Итак, он был радикально антирелигиозен, был противником всех религий, как веры предков, так и той, в которой он был воспитан. Но такой интеллектуальной эволюцией, как бы радикальна и глубока она ни была, невозможно объяснить появление целой серии текстов, в которых выражается не сомнение в существовании Бога, но, напротив, ненависть к Богу. Я не могу здесь воспроизвести глубокое исследование по этой проблеме, проведенной пастором Вурмбрандом, с привлечением самых разных тексов на разных языках: немецком, французском, английском, русском. Мне придется ограничиться лишь несколькими цитатами, но очень советую тем, кого заинтересует эта тема или у кого останутся сомнения, прочитать всю книгу целиком. В жизни Карла Маркса, очевидно, произошло что-то, о чем мы ничего не знаем, но что-то ужасное, после чего он написал в одном из своих стихотворений: «Я хочу отомстить Тому, Кто царит над всеми нами». Именно по его стихам мы можем, хотя бы издали, прикоснуться к той внутренней драме, которая разъедала автора:

Так, стихотворение «Оуланем» начинается следующим образом:

«Так Бог вырвал из меня всё моё

В проклятии и мучении судьбы

Все миры Его невозвратимо исчезли!

Мне не осталось ничего, кроме мести!»

И далее, читаем:

«Адские испарения поднимаются

И наполняют мой мозг,

Пока не сойду с ума

И мое сердце в корне не переменится.

Видишь этот меч?

Князь тьмы продал его мне».

И еще далее:

«Мир должен быть разрушен с проклятиями.

Я сдавлю руками его упрямое бытие.

И, обнимая меня,

Он должен безмолвно угаснуть

И затем вниз — погрузиться в ничто,

Совершенно исчезнуть,

Не быть, — вот это была бы жизнь…»

И снова, в той же поэме:

«Всё сильнее и смелее я играю танец смерти,

И он тоже, Оуланем, Оуланем,

Это имя звучит как смерть.

Звучит, пока не замрет в жалких корчах.

Скоро я прижму вечность к моей груди

И диким воплем изреку проклятие всему человечеству».

Или вот другое его стихотворение, «Воззвание отчаявшегося»:

«Я чтил его, но только до поры —

Его бесчинств невиданных не счесть.

Разят судьбы слепые топоры,

И выход мой — одна лишь злая месть!

Он растерзал мои остатки сил,

Презренный бог, усевшийся на трон.

Все лучшее, что было — поразил.

И ненавистью будет поражен!

Я вознесу поверх любых вершин

Мой бастион в отверженной стране,

Где правит Смерть в безрадостной тиши,

И Ужас вместе с нею наравне.

И если взглянет чей-то светлый взор,

То пусть замрет он, холодом объят,

Пусть тьма запечатлеет свой узор,

И страх в него вольется, словно яд!

Когда-то попытается вдруг бог

Испепелить мой мрачный бастион,

Но Вечностью отмерится мой срок,

И бог падет, раздавлен и сражен!»[171]

Пастор Вурмбрандт пишет, что в еще одном своем стихотворении автор «признается, что целью его было не сделать этот мир лучше, не реформировать его или привести в революционное состояние, нет, но просто способствовать и содействовать его уничтожению, чтобы таковым насладиться». Маркс заявляет без обиняков:

«С презреньем я швырну мою перчатку

Прямо в лицо миру.

И увижу падение пигмея — гиганта,

Которое охладит мою ненависть.

Тогда богоподобный и победоносный

Я буду бродить

По руинам мира

И вливать в мои слова могучую силу,

Я почувствую себя равным Творцу».

Стихи эти были написаны во время тяжелой болезни, вызванной той внутренней драмой, которую переживал Карл Маркс. Но причина этой драмы так и осталась нам неизвестной. Видимо, она очень интимна, поскольку, несмотря на чрезвычайную болезненность ситуации, никаких сведений о ней так и не просочилось вовне, кажется, не знал точно даже никто из друзей.

Не думаю, что можно свести эти тексты к наследию романтизма, вроде прекрасных «Песен Мальдорора» Лотреамона. Это совсем не соответствует тому, что мы знаем о характере Карла Маркса, отнюдь не романтическом, но холодном, напрочь лишенном сантиментов, кроме презрения и ненависти будь то к евреям Германии или к русским. А значит нужно читать эти стихи в их контексте, с помощью других документов, позволяющих установить круг общения автора и то, как его слова и дела воспринимались его окружением.

Вот, например, несколько отрывок из его переписки с отцом. 10 ноября 1837 Карл пишет отцу: «Завеса пала. Моя Святая Святых разворочена, и нужно установить новых богов». Святая Святых и павшая завеса — аллюзии на иерусалимский храм. Отец ему отвечает: «Не буду настаивать на необходимости объяснений по поводу одного весьма таинственного вопроса, тем более что он мне кажется сильно сомнительным». В другом письме отец признается, что мечтал о том, что сын сделает блестящую карьеру. Затем добавляет: «Но, если твое сердце осталось чистым, если оно бьется в унисон с человечеством, и если никакому демону не удалось лишить его самых благородных чувств, только тогда я буду совершенно счастлив». Чего же боялся отец Карла? Марксист Франц Меринг в своей книге «Карл Маркс», кажется, дает нам ответ на этот вопрос: «Хотя отец Карла Маркса умер несколькими днями раньше двадцатилетия своего сына, он, видимо, успел заметить силой своей проницательности, что его любимый сын одержим демоном… Генри Маркс не предполагал — да и как такое предположить? — что тот багаж буржуазной культуры, которым он оделил своего ребенка как ценным наследством, послужит лишь еще одной карьере еще одному демону, а демонов он боялся очень»[172].

Известно, что Карл Маркс создавал Первый Интернационал вместе с Бакуниным. А этот великий мыслитель Революции был еще и великим почитателем Сатаны: «…Сатана, вечный бунтовщик, первый свободный мыслитель и эмансипатор миров. Он пристыдил человека за его невежество и скотскую покорность: он эмансипировал его и наложил на его лоб печать свободы и человечности, толкая его к непослушанию и вкушению плода науки». И еще, о пролетариате: «Одна лишь социальная революция, действительно мировая и радикальная, более всемирная и глубокая, нежели об этом мечтают немецкие социал-демократы, могла бы разбудить спящего в нем чорта»[173]. Бакунин и сам считал Прудона, в то время друга Карла Маркса, поклонником Сатаны. В то время у него еще не было столь узнаваемых шевелюры и бороды, по которым мы теперь опознаем Маркса, и, очень вероятно, что он подпал под влияние странной сатанинской секты, возглавляемой жрицей по имени Иоханна Cоткотт. Прудон ведь тоже носил густую шевелюру с бородой.

Вряд ли Карл Маркс создавал действительно организованную сатанинскую секту. Но он оказывал на окружающих его людей влияние именно в таком духе. По крайней мере, такой смысл вычитывается из адресованного ему письма жены, написанного в августе 1844: «Ваше последнее пасторское письмо, о великий пастор и епископ душ, вновь принесло покой и мир вашей бедной овечке». Это что-то вроде языка параллельной церкви. Или вот письмо его сына, которое начинается словами: «Мой дорогой дьявол…» То есть речь тут идет в первую очередь о контексте, в котором явственно присутствует Сатана.

Демонологи знают, что поклонники Сатаны распространяют вокруг себя несчастье. Не избежала этого правила и семья Карла Маркса. Преждевременные смерти в то время были в Европе не редкостью. Но вряд ли можно то же самое сказать о самоубийствах. Лаура, дочь Карла Маркса и жена социалиста Лафорга, потеряла троих детей. И она, и ее муж покончили с собой. Другая дочь, Элеонора, вышла замуж за Эдварда Авелинга, друга теософки Анны Безант. Эдвард читал доклады, в том числе и об «извращенности Бога». И она тоже решила покончить с собой, тоже вместе с мужем. Она умерла, а он, в последний момент, от замысла отказался. Маркс и сам умер в отчаянии.

Интересно, что та же эволюция прослеживается и у других теоретиков коммунистического социализма. Энгельс был глубоко верующим христианином. Остались его чудные ранние стихи с исповеданием веры, которую он, со слезами, потерял потом, читая одного «либерального» богослова: «Слезы стоят у меня в глазах, когда это пишу; я очень глубоко тронут, но чувствую, что не погибну. Я приду к Богу моему, к Кому так стремится моя душа…» Энгельс хорошо понял, как я и попытался вам показать, что же лежит в основании истории Европы, да и всего мира. Сатана вмешался в ход Французской революции, чтобы обернуть ее к собственной выгоде. Но нужно признать, что и сама церковь нередко позволяла управлять собой князю мира сего, как назвал Сатану святой евангелист Иоанн. Революция эта стала бунтом против Бога и церкви еще скорее, чем бунтом против королей. «Со времен ужасной Французской революции, — писал Энгельс, — дух дьявола, совершенно новый, проник в большую часть человечества, и атеизм нагло и умело поднял свою голову, угрожая всему, так что можно решить, что настали времена, о которых пророчили в Писании пророки»[174]. (О, я вполне согласен с этим приговором, но не сочтите меня за такое согласие роялистом!)

Я могу здесь лишь предложить вам самими прочесть замечательную книгу пастора Вурмбрандта о глубоких связях между победоносным шествием в мире марксистского движения и тем, как через него действует Сатана.

Гитлер

Случай с Гитлером еще более показателен. Здесь тоже мне остается лишь изложить вам вкратце содержание книги, озаглавленной Жаном Приёром «Гитлер, медиум Сатаны»[175]. Жан Приёр жил в Австрии и в Англии с 1935 по 1936 и с 1945 по 1953. Ему мы обязаны множеством исследований и опросов по необычным феноменам, всегда очень квалифицированных и показывающих глубокие познания в предмете.

Из этого труда вы узнаете, что отец Адольфа, наполовину еврей, был настоящий помешанный, тиранивший жену и бивший детей. Старший брат Адольфа сбежал из дому в 14 лет. Гнев отца после этого побега обрушился на Адольфа, которому было в ту пору только 10 лет. Поняв, что отец наслаждается его страданиями, мальчик решил ни за что не кричать и не плакать. Он просто молча считал удары[176].

В 1903 отец умер, Адольфу было тогда 14 лет. В 1907, в 18 лет, он бросает школу, так и не получив аттестат. В Вене он пытается поступить в Академию художеств. Но его не берут ни на живопись, ни на архитектуру. В конце того же года умирает мать. В Вене, а затем в Мюнхене он вращается в кругах оккультистов и антисемитов.

Вы сможете прочесть в той же книги, как некто Претцше непосредственно ввел Гитлера в «сатанинскую секту, практиковавшую сексуальную магию, проклинавшую евреев и водружавшую свастику». Глава этой секты, Гвидо фон Лист, «утверждал, что открыл Кала, тайный язык древних германцев, и восстановил их эзотерическую доктрину». Эти мечтания помогали Гитлеру сносить тяготы бездомности, когда приходилось питаться в благотворительных столовых и ночевать в ночлежках.

В Первую мировую войну капрал Гитлер таинственным образом выходит невредимым из множества передряг, в которых были убиты все, находившиеся с ним рядом. Можно поверить в целую цепочку счастливых случайностей. Однако летом 1915 года сила, хранящая его, проявилась более очевидным образом. Гитлер сам об этом рассказал, годы спустя, английскому журналисту: «Я тогда ужинал в траншее вместе с многими товарищами, когда у меня возникло ощущение, что какой-то голос говорит мне: „Встань и иди туда!“. Голос звучат столь явственно и настоятельно, что я послушался его механически, как при военном приказе. Я тотчас встал и отошел на двадцать метров, забрав с собой котелок с едой. Затем я сел, чтоб продолжить ужин; на душе было спокойно. Едва я это сделал, как послышался грохот, и траншею, из которой я только что ушел, сотряс взрыв. Там разорвался снаряд, внутри все были убиты»[177].

Похожий случай произошел и в 1917 году, с несколькими дополнительными подробностями. Когда все вокруг было спокойно, Адольфу приснился кошмар: «будто он погребен под грудой земли и раскаленного железа. На груди его растекается пятно еще теплой крови, он еле дышит, задыхается, чувствует, что умирает. Он делает невероятное усилие, чтобы выбраться, и от этого — внезапно просыпается.

Встревоженный, обеспокоенный, он выбирается из траншеи, в которой мирно храпят его товарищи. Он чувствует потребность стряхнуть с себя пережитую агонию, глотнуть свежего воздуха, надышаться вволю. Движимый все тем же сном об агонии, он выходит на свежий воздух, бродит в поле, вдалеке от укрытия. Внезапно он говорит себе: „Но это безумие, все, что я делаю! Ведь именно тут я в большей опасности… меня может задеть любая шрапнель или шальная пуля“.

Однако внутренний голос говорит с ним тихонько и повелевает уйти как можно дальше от траншеи; и он продолжает идти, как сомнамбула. Внезапная вспышка огня и шум взрыва кидают его наземь. Прогрохотало совсем рядом; вражеская артиллерия обрушилась всей своей силой на тот участок, с которого он только что ушел.

Когда снова стало тихо, он бегом бежит к траншее, но ее больше нет. Вместо полкового укрытия там теперь огромная воронка с месивом из человеческих останков. Все его товарищи были убиты.

После этого дня он поверил в божественность своего призвания»[178].

Однако ж, его окружение отнюдь не было уверено в том, что призвание это «божественно». Французский посол в Германии Андре Франсуа-Понсе заявил, что Гитлер был «ненормальным, это был мрачный, полу-сумасшедший тип, персонаж Достоевского, одержимый». Герман Раушнинг идет еще дальше: «Каждому было понятно, что он отдается силам зла, над которыми сам не властен. Хотя сам он и считал себя хозяином своей судьбы, сатанинские силы уже одержали над ним власть, и он уже не мог избавиться от них». «Гитлеровский геноцид, — пишет Раймон Абельо, — был, на самом деле, операцией черной магии, в которой безумная лициферическая гордыня нацистов и их потребность в сатанинской одержимости усиливали друг на друга и дали двойной эффект».

После нескольких чудесных спасений от смерти во время Первой мировой войны, Гитлер продолжал оставаться счастливчиком и избежал нескольких покушений на его жизнь и после:

В 1929 одтн разочаровавшийся эсэсовец подложил бомбу под подиум во Дворце спорта, в котором Гитлер, тогда еще просто политический деятель, должен был выступать: «В тот момент, когда он уже собирался запустить самодельное взрывное устройство, он вдруг почувствовал неодолимую тягу отойти по нужде… он побежал в туалет и заперся в кабинке». Что с ним произошло? Когда он вернулся, было уже слишком поздно.

В 1936 Отто Штрассер попытался убить Гитлера во время Олимпийских игр в Берлине. Не вышло. Еще одна попытка на съезде Партии в Нюрнберге. Опять неудача. В 1937 Отто предпринимает еще одну попытку по случаю визита Дуче. Опять ничего не выходит. В 1938 в Дрездене он пытается привести в действие взрывное устройство. И опять поражение!

8 ноября 1939 года Георг Эльзер, рабочий-коммунист, поместил бомбу внутрь колоны в зале, где Гитлер должен был произнести речь. Бомба была запущена так, чтобы взорваться в 23.20. Но в 23.07 Гитлер резко прервал свое выступление и ринулся к выходу, не пожав никому рук и приказал своему шоферу мчаться в Мюнхен. Бомба взорвалась уже без него, 7 человек было убито и 63 ранено. Когда ему сообщили о катастрофе, которой ему удалось избежать, он воскликнул: «Теперь я абсолютно уверен! Тот факт, что я покинул „Бюргербройкеллер“ раньше, чем обычно, лишний раз убеждает меня в том, что у Провидения на меня свои планы».

13 марта 1943 года, операция «Вспышка»; группа людей подготовила новое покушение, в самолет пронесли бомбу под видом двух бутылок коньяка, но каким-то непостижимым образом, при том, что механизм бомбы продолжал работать, взрыва не произошло.

21 марта 1943 года, операция «Камикадзе»: на этот раз, чтобы наверняка избежать неудачи, офицеры-сопротивленцы решают стать настоящими камикадзе. Одни из них спрятал в карманы своей одежды две бомбы. Полковник Рудольф-Кристоф фон Герсдорф готов был добровольно пожертвовать жизнью. Гитлер должен был пройти на выставку армейских трофеев, захваченных у советских войск. Бомба должна была взорваться где-то через две минуты после запуска механизма. Но выставка, к несчастью, проходила в помещении с множеством окон, продуваемом и холодном, так что вместо двух потребовалось больше двадцати минут. Герсдорф уже запустил механизм, после чего заметил, что фюрер устал и провел на выставке только 8 минут. В итоге, Гитлер быстро пересек продуваемый всеми ветрами двор и быстро ушел. Герсдорф едва успел добежать до туалета, выключить взрывное устройство и выбросить все улики.

Ноябрь 1943, операция «Манекен»: Гитлер должен был апробировать новые зимние шинели для армии. Эту шинель должны были повесить на деревянный манекен. Заговорщики решили, что один из них займет место этого манекена с бомбами в карманах. Сценарий был продуман до мелочей. Все было готово, но раздался телефонный звонок, что визит Гитлера откладывается. После нескольких таких отсрочек, его вообще отменили. Каждый раз внутреннее предчувствие или голос предупреждали его об опасности.

20 июля 1944 года, операция «Валькирия»: это самое известное покушение из всех. В то время группа высокопоставленных офицеров решила убрать Гитлера, чтобы суметь договориться о капитуляции на приемлемых условиях. В ставке Гитлера в Растенбурге было назначено очередное совещание с генералами. Штауффенберг положил бомбу в портфель и поставил его под стол, в ногах у Гитлера. Затем он вышел под предлогом, что ему нужно срочно позвонить. В его отсутствие полковник Брандт передвинул портфель, мешавший ему, и поставил его к массивной ножке стола, по форме напоминавшей перевернутую трапецию. В 12.42 бомба взорвалась, 4 человека было убито, 7 ранено. Гитлер остался практически невредим, его спасла эта ножка стола. Ему оторвало штанину от брюк, которую он послал Еве Браун со словами: «Провидение меня хранит, и нам не нужно бояться врагов»[179].

Конец февраля 1945 года, операция «Фильтры»: Альберт Шпеер, министр вооружений, попытался запустить отравляющий газ прямо в бункер Гитлера через вентиляционное отверстие, которое он приметил в парке канцелярии. Он добыл газ, но, когда решил привести план в действие, заметил, что вентиляционное отверстие заменили трубой четырехметровой высоты. 24 февраля Гитлер еще раз сделал по радио свое столь удивительное заявление: «Голоса меня предупредили. Победа близка, она настанет в этом году. Мои враги исчезнут».

Детально исследуя причины поражения каждого из покушений, приходишь к выводу, что, очевидно, хранила Гитлера какая-то сила из мира иного. К сожалению, я не могу здесь излагать все эти подробности. Могу лишь порекомендовать вам книгу Жана Приёра. В итоге, очевидно, что источником этих сил был не Бог, а Сатана. С начала войны Гитлер заявлял своим генералам: «Гуманные чувства — изобретение XIX века. Нейтралитет не входит в нашу задачу! Если я, Гитлер, погибну в переделке, то Германия должна погибнуть вместе со мной». Эти слова случайно не напоминают вам Карла Маркса?

Заразительность зла

Но, конечно, ни Маркс, ни Гитлер, никто из них не смог бы осуществить свою разрушительную миссию без помощи, и это всякий раз так, целой группы ближайших соратников, разделивших с ними ту же гордыню, ту же жажду власти и богатства, то же презрение к слабым, то же безразличие к страданиям других. И, наконец, и эти соратники не смогли бы ничего сделать без сочувствия и поддержки, более или менее активной или пассивной, всего народа. Достаточно вновь прокрутить хронику или послушать в записи те крики восторга, которые издавали целые толпы на нацистских литургиях, или же вопли радости, раздававшиеся из толпы на площади Венеции в Риме, когда с высоты своего балкона Муссолини объявлял войну Франции. Было что-то вроде коллективного заражения такой гордыней, вроде бы личной в исходной точке, сконцентрированной в определенных людях, и разраставшейся до гордыни целых народов, словно опьянение, распространявшееся от власть имущих на всех остальных. Именно обращаясь к тому, что в каждом скрыто самого низменного, все эти диктаторы, несмотря на их тупость и необразованность, смогли вовлечь, втянуть, впутать, с головой, высококультурные народы в самые безумные и жуткие авантюры. Достаточно еще раз прослушать речи Гитлера или Муссолини, чтобы понять, что ораторы в трансе, что они наполовину безумны. Гитлер заглатывал самые нелепые теории эзотерических учений. Он был убежден, что человечество жило не на поверхности земли, а внутри шара! В самый разгар войны он руководил «научными» опытами, которые должны были это доказать. Но именно их тупость и необразованность и позволяла им говорить с подкупающей толпу властностью и уверенностью, выдаваемой за пророческий пафос. Именно, как говорил Бакунин, пробуждая в каждом человеке «спящего в нем чорта», высвобождая самые низменные страсти, эти «вожди» и сумели повести за собой народы. Без такого сообщничества все эти диктаторы никогда не стали бы столь опасны, остались бы просто обычными преступниками, годными для тюрьмы или для сумасшедшего дома.

Мысли, чувства Карла Маркса или Гителра, если брать только тех, о ком мне здесь удалось хоть немножко сказать, это своеобразные волны. Но также и мысли, чувства их окружения, вызванные ими. За ними возникают мысли и чувства всех этих толп народа, целых наций, следующих за ними, все это тоже волны, действующие силы. Все вместе образует что-то вроде огромной волны, цунами ненависти. Тогда, как говорит Пьер Моннье, «только высшая ступень эволюции сможет это преодолеть мощью противоположных волн…»

Не стоит также забывать, что дьявол притаился в каждом из нас и что он не дремлет, выискивая каждый раз подходящий момент, когда сможет найти наши слабые места и начать манипулировать нами себе на пользу, так, что мы этого даже и не заметим. Молодежь, шедшая в Гитлерюгенд или в «красные бригады», думала, что поступает бескорыстно, отвечая на призыв этих диктаторов. И, конечно, в их готовности к такому ответу, действительно, было бескорыстие. Но тут же была и гордыня, ну или, смягчим, «гордость» от того, что они призваны, в столь раннем возрасте, к настоящей ответственности и даже к власти над теми, кто старше их.

Отец Поль-Мари М’БА, габонец по происхождению, служил также в Кот-д’Ивуар и в Буркина-Фасо. Хлебнувший на опыте африканского колдовства, он, конечно, прав, когда бьет тревогу и пишет о подспудном, все более широком наступлении Сатаны на наше европейское общество, и в первую очередь, на детей: «Через мультфильмы, компьютерные игры, групповые и ролевые игры, фильмы, музыку…, через те образцы, которые они диктуют, дети все больше увлекаются магией и колдовством! … Один только феномен Гарри Поттера вызвал появление в интернете множества школ колдовства для детей». Силы зла всегда наступают скрытым фронтом и умеют действовать постепенно, этап за этапом. По случаю Хэллоуина одна шоколадная фирма предложила детям подписать что-то вроде пакта, по которому они обязуются делать каждый день что-нибудь «очень злостное», чтобы получить за это от фирмы диплом настоящего «маленького дьявола» и какие-то сладкие призы. Отец М’БА также справедливо замечает, что это наступление зла затрагивает все социальные слои, вплоть до вершин власти. Он также очень тонко анализирует способы, какими Сатана опутывает служителей церкви, священство: «Стратегия атак Зла на людей Бога состоит в том, чтобы заманить их в ловушку деньгами, нравами и гордыней власти (злоупотребление властью, желание господствовать, грубость, неспособность принимать „низших“, закрытость к новому в Духе, делающая из них охранителей не живой традиции, а незыблемых устоев прошлого, и т. п.), и тем самым способствовать их нравственному падению[180]». Как тут не думать о драме священников-педофилов? Не желая никого выгораживать, я все же думаю, что дьявол в первую очередь обрушивается на людей церкви, потому что падение каждого их них для него подобно взятию ферзя у противника в шахматной партии между Богом и Сатаной.

Хуже всего то, что силы зла умудряются просочиться даже внутрь религий, как мы это видели в христианстве на примере инквизиции, войн между католиками и протестантами или, из недавнего, массовых убийств православных сербов католиками-хорватами. Мы вспоминаем трагические годовщины других массовых убийств, как, например, трагедии в Сребренице, где жертвы были мусульманами, а палачи православными, но то, что палачами оказывались и католики, об этом уже никто не смеет и вспоминать. Но, как бы горько это ни было, об этом нужно говорить:

Во время Второй мировой войны нацисты разделили Югославию на два государства: Северную Хорватию и Южную Сербию. Население Хорватии тогда составляло 6,7 миллионов жителей, из них 3,3 миллиона хорватов-католиков, 2 миллиона православных сербов, 700 000 мусульман н и 45 000 евреев. «Усташи», хорватские ультра-националисты, воспользовались немецкой оккупацией для истребления около 500 000 православных сербов, 80 000 евреев и 30 000 цыган. Поясним, что многие монахи-францисканцы, имена которых хорошо известны, были среди мучителей и начальников концентрационных лагерей. Единственным способом избежать смерти было: принять католическое крещение. Но чтобы его получить, нужно было заплатить. Кто платить не мог, погибали. Католический архиепископ Загреба, преосвященный Штепинак регулярно отправлял рапорты в Ватикан. «В официальном документе от 8 мая 1944 года он имеет честь проинформировать Его Святейшество, что, к настоящему времени, 244 000 православных сербов» обратились и примкнули к «Церкви Божией»; понимаете, именно к Римо-католической церкви.

Обращения к папе Пию XII с просьбой вмешаться и положить конец этим массовым убийствам все множились. Би-Би-Си говорит об этом с негодованием. Еврейский мировой конгресс просит папу вмешаться. Любопытно, что копия этого обращения сохранилась в сионистских архивах Иерусалима, но сам этот призыв так и не был опубликован Ватиканом в опубликованных им 11 томах документации по Второй мировой войне.

После войны преосвященный Штепинак оказался в тюрьме. Тогда Ватикан организовал широкую кампанию по дезинформации, чтобы убедить общественное мнение, что архиепископ стал жертвой коммунистического режима Тито, и сделать из него исповедника веры. В 1951 после вмешательства ООН Штепинак был освобожден. Он нашел прибежище в Риме, быстро стал кардиналом и в 1998 был причислен к лику блаженных папой Иоанном-Павлом II.

Обо всем этом можно почитать книгу Пола Уильямса «Черные досье Ватикана, деньги, преступления и мафия в Католической церкви». Вы найдете здесь все детали как этой драмы, так и, увы, многих других, таких как убийство папы Иоанна-Павла I или чудовищная ответственность кардинала Пачелли (будущего папы Пия XII, да, это опять он!) за то, как в Германии пришел к власти Гитлер…[181]

Если вы хотите понять глубинные причины духовного кризиса Католической церкви, то нужно осознать, до какой черты скатилось папство в своей жажде власти. Конечно, не такую Церковь задумал создать Христос. К счастью, Ватикан не равен Церкви, и всегда найдутся подлинные христиане, такие, как аббат Пьер, сестра Эммануэль или отец Гюй Жильбер, а также тысячи и тысячи других, в разных точках нашей планеты, кто не слишком заботится о том, что говорят их святейшества, погрязшие во лжи, а просто продолжают излучать любовь Божию; есть молчальники и молитвенники, которые продолжают незаметно молиться о спасении мира, или святые миряне, которым продолжают являться Христос и Богородица, как в Суфани (Сирия)…

Но это еще и проникновение темных сил, узнаваемых в религиях доколумбовой Америки, у ацтеков или майя, со всеми их чудовищными человеческими жертвами. Это можно обнаружить и в исламе, с теми массовыми убийствами, что были совершены при завоевании Индии. Более 100 000 индусов были убиты в один только день по приказу одного султана. Насилие проникает иногда даже в индуизм, в котором соперничество Вишну с Шивой тоже порой выливается в убийства, и сегодня еще встречаются индусы, которые с трудом переносят проникновение в Индию христианства, считают его чужим и враждебным.

Какая победа Сатаны, когда люди творят его дела ненависти и уверены при этом, что действуют во имя Бога!

Но еще больше эта победа бывает, когда ему удается вмешаться в богословие крупнейших религий и исказить сам лик Бога, представив его объектом не любви, но страха; или опустошить под знаком рационализма благовестие церкви обо всем сверхъестественном и с помощью церковного учения заставить верующих все больше и больше забывать Бога! Именно этим и занимаются нередко католические священники и богословы, когда отрицают чудеса и явления или интерпретируют Воскресение Христово столь размыто и тонко, что от него просто ничего не остается. Триумф Сатаны бывает и тогда, когда священники, облеченные обязанностью проповедовать верным, народу, сводят личность Христа просто к фигуре учителя, философа и мудреца, одного из многих. Я вижу, конечно, что налицо и определенный возврат к традиционной вере, но как поздно он начался, после скольких неисправимых ошибок, и в каких часто неприемлемых, устаревших формах!

Но ту же победу Сатаны, даже еще более утонченную, мы наблюдаем и тогда, когда фундаменталистские течения цепляются крепко за букву текстов, без всякой исторической критики их, и утверждают, часто насильно, материальную реальность символических сюжетов. Между наивным мистицизмом и упертым рационализмом не всегда удается найти золотую середину. Однако спасение именно в ней, не только разума, но и сердца, потому что экстремисты часто удаляются как от любви к ближнему, так и от любви к Богу.

Силы зла идут еще дальше. Не забудьте, что силы эти неподвластны законам времени и пространства. Голограмма голохронна, и это значит, что силы эти действуют с основания мира, с самого акта творения. Бог, несмотря на всю Свою любовь, не смог сделать этот мир прекраснее и совершеннее, потому что Его творящая сила с самого начала встретила, если можно так выразиться, ответ всех наших сознаний, столь несовершенных, столь бедных на любовь, что Его сила как бы отклонилась в сторону, амортизировала, ослабла, с самого начала. Это и есть «первородный грех»! Не будь этого, мир был бы сотворен столь совершенным, неподвластным законам времени и пространства; без нашей материи; это был бы уже рай, но столь совершенный мир был бы возможен, только если бы мы были уже способны любить так, как нас любит Бог, безусловно и бесконечно.

Но если этот мир не стал еще хуже, то это потому, что в нем действуют еще и силы света, и тоже от начала мира. Именно этими силами мы с вами теперь и займемся.

Глава 6

Силы света

Смысл их битвы

В самой сердцевине тайны зла мы найдем Страсти Христовы. Претендовать на понимание смысла земной жизни Христа и исключать при этом Его Страсти, смерть и воскресение, равнозначно исключению самого главного. Не важно, окажемся ли мы тут сторонниками версии Шооненберга, Дюкока или Ленуара, мы все равно просто пройдем мимо тайны жизни и смерти Христа на земле, разминемся с ней. Пусть конец такой жизни представляется нам ужасным и внушает страх, это нормально! Кроме редких сумасшедших, кто же в самом деле захочет страдать лишь затем, чтобы насладиться страданием? Но если следование за Христом предполагает принятие того же пути страдания и смерти, то кто же в самом деле захочет последовать за Ним?

Но если мы откажемся всмотреться в тайну зла в жизни и смерти Христа, то тем самым мы откажемся и от попытки понять тайну зла в нашем мире, а ведь зло в нем есть, вот оно, и страдание, часто страшное, и смерть. Невозможно о них умолчать, вычеркнуть их, закрыть глаза, отвернуться, сделать вид, что их нет. Невозможно жить с закрытыми глазами! Как только мы снова их откроем и повернем голову, зло уже тут как тут, ужасное, да, огромное, вездесущее, как огромный знак вопроса над всеми нашими головами, потому что угрожает оно нам всем, и тем, кого мы любим, и нам самим.

Именно потому, что оно так ужасно, с ним и нужно бороться любыми способами, причем как с физическим злом, так и со злом моральным. Это входит в обязанность каждого христианина и даже каждого человека. Все эти философы и богословы были правы, когда настаивали на этом. Притча о милосердном самарянине (Лк 10: 29–37) прекрасно иллюстрирует эту мысль. Только вот зло похоже на гидру, у которой то и дело отрастают все новые и новые головы. На смену побежденным вирусам тут же приходят новые вирусы. Новые диктаторы приходят на смену тем, кого удалось обратить в бегство или обезвредить. Корни зла уходят слишком глубоко. Все наши терапии и стратегии борются лишь с его проявлениями, лишь с тем, что лежит на поверхности. Источник зла метафизического порядка. А ведь очевидно, что представление о самом характере нашего спасения зависит от того, что именно мы считаем источником зла.

Когда Страсти не имеют смысла

Для св. Фомы Аквинского зло, даже физическое, это не последствие греха, и даже не последствие первородного греха. У него к тому же, вопреки тексту Книги Бытия, вопреки учению апостола Павла (Рим 5: 12) и привычному учению церкви, включая сюда и последний катехизис[182], появление смерти вызвано отнюдь не первородным грехом. Она была уже частью Творения, как его восхотел Бог. Не имея возможности привести здесь детальный разбор текстов св. Фомы, ограничимся лишь одним отрывком из одного из самых известных его комментаторов — Сертилланжа:

«Примечательно, что даже такой строгий мыслитель как святой Фома Аквинский, ex professo исследующий проблему зла в семи параграфах „Суммы теологии“ (Ia, 48–49), ни разу не упоминает ни первородный грех, ни Сатану. Это для него всего лишь частные случаи, о которых речь пойдет в свою очередь, но которые не имеют никакого отношения к происхождению зла»[183]. По св. Фоме, Бог сам восхотел, чтобы было зло, ради большего разнообразия мира: «…совершенство мира требует неравенства между созданиями для того, чтобы все степени доброты были бы в нем получены. Итак, первая ступень доброты в создании настолько доброго бытия, что оно не смогло бы никогда ее лишиться; другая ступень: бытие могло бы лишиться блага, даже если в нем оно есть. …и не хвалили бы ни карающую справедливость, ни терпение гонимого человека, если бы исчезло беззаконие преследователя». Подробнее смотри об этом в моей книге «Чтобы человек стал Богом»[184].

Св. Фома объясняет нам, что для того, чтобы выразить всю совокупность «атрибутов» Бога (переводятся то как качества, то как полномочия), нужно, чтобы в мире были представлены все степени бытия, как в плане моральном, так и в плане физическом. То есть нужно, чтобы были святые и чтобы к ним Бог проявил справедливость своего воздаяния; нужно, чтобы были грешники, к которым, после их покаяния, Он проявит милосердие дарованием прощения, и еще такие грешники, в отношении которых Он проявит справедливость осуждения. И все это в полнейшем произволе. Он специально создает тех, кто может случайно «лишиться блага», а затем ждет, чтобы некоторые из этих «лишенцев» стали палачами, чтобы получить горсточку столь необходимых мучеников. Заметим также, что в богословии св. Фомы вполне могли бы точно также появиться и существа, неспособные «лишиться блага». Но тогда не представился бы случай и для «карающей справедливости». А это было бы так жалко! В таком богословии предопределения заводить разговор о роли Христа как Спасителя будет уже чем-то лишним. Тут не понятно, и чем же могут помочь нашему спасению святые, заново проживающие Страсти Христовы и разделяющие с Ним Его страдание. Самое существенное в христианстве в такой оптике просто теряет смысл. Но Аристотель был бы доволен. Сатана тоже.

Эта проблема зла для любого философа или богослова, без сомнения, оказывается центральной. Можно обнаружить бесчисленное множество вариантов ее решения. И некоторые из них будут гораздо удивительнее других. Так в послевоенные годы, после Второй мировой, один известный христианский философ, основатель журнала «Эспри» и течения «христианского персонализма», Эманюэль Мунье (1905–1950), настоящий христианин, хотя и тоже, как ни странно, захваченный желанием «пройти часть пути с братьями нашими коммунистами», вдруг ринулся в удивительное и на самом деле новаторское, лирическое представление о мире: «Почему Бог не создал природу и человека сразу в состоянии совершенства? Зачем эволюция? Зачем блуждающее движение истории? Христианство отвечает: Бог — отец, но не патерналистский. Он хотел, чтобы освобождение человека стало плодом усилий, таланта и страданий человека, чтобы однажды он сделал выбор не в пользу давящей милостыни, спущенной с неба, а в пользу собственных надежд, бед, испытаний и любви. Человечество „fara da se“, медленно и постепенно…»[185] Аллюзия на выражение, которое было в ходу у итальянцев, боровшихся за единство и отказывавшихся от любой иностранной помощи, тут очевидна. Италия создаст себя сама (da se). Звучит это как чистосердечное признание Богу: мы не нуждаемся в Спасителе!

В такой концепции происхождения зла не остается тех сил зла, с которыми нужно бороться. Христос может нам помочь лишь Своим примером, лишь как вождь и образец для подражания, или что-то еще в этом же роде, но вовсе не как настоящий Спаситель. Мы тут оказываемся, задолго до голландских богословов или отца Кристиана Дюкока, в том направлении мысли, которое Эманнюэль Мунье вовсе не стал развивать дальше, но в котором, тем не менее, Страсти Христовы уже не будут иметь никакого смысла; потеряет здесь смысл и опыт мистиков, которых Христос тем или иным способом хотел приобщить к Своим Страданиям.

Зло происходит вовсе не оттого, как думал отец Тейяр де Шарден, что Бог не смог сразу сделать собственное творение совершенным и создал лишь набросок, нуждающийся в эволюции: «Не из-за бессилия… но из структуры того Небытия, над которым Он склонился, Бог, творя, может действовать только одним-единственным способом: устраивать, приводить к единообразию понемногу, притягивая к Себе, пользуясь робкой игрой больших чисел, огромного множества элементов… И ведь в чем еще может выразиться оборотная сторона успеха в процессах такого рода, как не в том, что за них приходится платить определенной долей поражений? Дисгармония или разложение на до-органическом уровне, страдания на уровне жизни, грех в области свободы; нет порядка в становлении, которое на всех ступенях предполагает и беспорядок»[186]. Я не вижу, какие структуры могут быть у небытия и не знаю, что побудило отца Тейяра утверждать, что Бог не мог сразу создать совершенный мир. Думаю, что для Бога это было не проблема, но также полагаю, что Он и в самом деле не смог этого сделать, но по совсем другим причинам, о которых мы только-только начинаем догадываться. В перспективе отца Тейяра Христос играет огромную роль, но скорее как движущая сила эволюции, чем как искупитель. Он сам об этом говорит. Грех связан тут скорее с порядком несовершенства, незавершенности, чем с неспособностью любить. В итоге, за наши ошибки отвечать должны вовсе даже и не мы сами, а скорее Бог, Он ответственен, хотя и не виновен, раз уж Он не смог сделать нас совершенными. Для отца Тейяра не существует духа зла, воли, противоположной воле Божией. А значит нет и усилия обратиться, которое еще нужно предпринять, нет возвращения к Богу. Притча о блудном смысле в такой парадигме просто не имеет никакого смысла. Феномены одержимости, сатанинские секты не могут быть ничем иным, кроме как болезненными проекциями умов на низшей ступени эволюции, рабской зависимости от прежних страхов и предрассудков. Не существует битвы между сынами тьмы и сынами света, между добром и злом, потому что и зла на самом деле не существует, а лишь несовершенство и незавершенность.

Зло как разрыв между Богом и человеком

Нет! Концентрационный лагерь и пытки невозможно объяснить только недостаточной зрелостью человеческого сознания, незавершенностью эволюции. За всем этим стоит неумолимая сила ненависти, присутствие Другого, Противника. Кроме положительной силы, устремленной к постепенной гармонизации, к точке Омега, есть что-то еще. Существует и разрушительная сила, та, что стремится запятнать, извратить Божие творение. Чаще всего она действует потайным образом, она просачивается, проникает в глубины сердца каждого из нас. Святые чаще всего подвергаются ее атакам. В драме священников-педофилов присутствует и работа Сатаны. При извращении Божьего лика, которым слишком часто занимается современная церковь, торжествует снова он же. И при всем при этом, он не играет никакой роли ни в синтетической системе отца Тейяра, ни в перспективе, предложенной Фредериком Ленуаром. А ведь речь тут идет не о детали, не о небольшом дополнении, которое можно было бы прибавить без пересмотра и перекоса всего целого. Нет, но все наше восприятие мира и условий человеческого существования в таком синтетическом построении должно уже исходить из такой констатации мощи и распространенности зла.

Нет, зло приоткрывает драму между Богом и человеком. Это прекрасно осознавала и старая теология, та, с которой я все время сражаюсь, та, что извратила лик Божий и что снова набирает силу. И в этом вопросе она оказалась глубже и правдивее многочисленных упрощений всех тех, кто отказывается видеть глубину зла. Книга Бытия (Быт 3: 1–24) своим притчевым языком рассказывает нам, что зло произошло из разрыва между Богом и человеком. Человек не захотел вверить себя Богу и таким путем достигнуть счастья. Он решил завоевать это счастье самолично, как этого хочет и Эманюэль Мунье, в требовании полной независимости, в вызове, брошенном Богу. Забавно, что этот философ, уверенно называющий себя христианином, даже не заметил, что в точности повторяет то, что и оказалось в итоге «первородным грехом».

И Книга Бытия права, когда располагает эту драму в самом начале мировой истории, ведь в этом рассказе практически нет никакого временного зазора между творением мира, сотворением человека и разрыва его с Богом. А ведь мы выше не раз уже говорили о том, что силы, которые производятся беспрестанно нашими мыслями, нашими чувствами, действуют сквозь время и сквозь пространство, с самого начала мира. Их влиянию подвержена вся протяженность нашего пространства, потому что они образуют «голограмму», и все это «работает» от начала мира и до конца времен, поскольку голограмма эта голохронна. С самого начала мира творческое действие Бога не могло развернуться так, как этого хотел бы Бог, потому что оно всегда встречало противодействие наших мыслей, наш ответ на призыв Его Любви. И, тысячу раз увы, ответ этот, который мы продолжаем давать в каждый миг нашего существования, не на высоте Его Любви. В итоге, мир, в котором мы живем, оказывается результатом встречи этих двух сил, силы Бога и тех сил, которые мы каждый миг выпускаем вовне.

На этом уровне и решается участь мира. Но, к несчастью, как мы могли убедиться множество раз, наши мысли и чувства часто полны ненависти, гордыни, зависти… Добавим к этому сразу же, что, к счастью, этим силам тьмы противостоят также наши силы света, и мы уже начали обращать на это внимание.

Мой друг профессор Оливье Коста де Борегар, специалист по квантовой физике, был вполне удовлетворен таким объяснением происхождения зла, того, что в богословии называют «первородным грехом». Его согласие, конечно, отнюдь не является доказательством моей правоты в этом вопросе, но хотя бы подтверждает, что такой взгляд на проблему не абсурден и имеет право на существование. Реми Шовен, еще один друг-ученый, специалист уже не в области физики, но в исследованиях повадок животных, также был вполне согласен с таким подходом к проблеме происхождения зла. Он проявил удивительную открытость к подобным перспективам, конечно, во многом благодаря своим исследованиям в области «паранормальных» феноменов.

Итак, если зло присутствовало в этом мире миллионы лет задолго до появления человека на земле, если животные пожирают друг друга в свое безжалостной охоте, то все же происходит это зло из нашей неспособности любить, с тех пор как человек стал человеком, то есть века спустя после Большого взрыва. Все та же наша неспособность любить весома и сегодня, в этот конкретный момент, и, увы, то же самое будет и завтра. Нам трудно это осознать, поскольку это не укладывается в наше обыденное представление о времени. Но для ученых такое видение мира не представляет никакой проблемы.

Заметим еще, что нельзя совсем исключить и некоторой доли участия в этой драме со стороны животных. Они ведь тоже испытывают чувства; ученые-специалисты заметили, что в группе животных складываются иерархические отношения, и что каждый член группы реагирует в соответствии со своим характером. Между ними могут случаться феномены эмпатии. Многие животные способны на взаимопомощь, могут заботиться о более слабых, больных, иногда даже жертвовать собой ради спасения кого-то из своих. Работы об этом, например, Франса де Вааля, весьма убедительны[187]. Так что животные располагают определенной долей свободы, и в течение миллионов лет до нашего появления животные, возможно, были, как и мы, виновниками или жертвами, в зависимости от степени сознания и свободы у них.

Некоторые учены все чаще и чаще приходят к мысли, что возможно возникновение сознания и свободы на разных уровнях, вплоть до уровня элементарных частиц, которые оказываются сами всего лишь энергиями.

Все это подразумевает, что мир, если бы мы ответили на Любовь Бога не такой несовершенной любовью, был бы совсем другим, не тем, что нам так знаком. Тяжелая материя, из которой он состоит, не существовала бы тогда, как и наши формы пространства и времени. Или, может быть, правомернее будет сказать, что мы сами оказались бы тогда не в этом мире, а он, возможно, продолжал бы существовать, но был бы населен другими духовными существами, теми, что не сумели бы достойно ответить на Любовь Бога. Без этого первородного греха, совершенного не нашими прародителями, но совершаемого всеми нами в каждый миг нашего существования, в каком мире мы могли бы оказаться? Возможно, в мире, подобном тому, в какой попадают наши умершие. Но и тут стоит пояснить, что и у того мира разные уровни. Как я уже попытался объяснить в своей книге «Расслышать умерших», похоже, что мир, куда мы попадаем сразу после смерти, после земного этапа нашей жизни, будет отличаться в зависимости от того уровня, до какого дошла наша духовная эволюция. И по мере того, как мы продолжаем духовно возрастать и в мире том, окружающий нас духовный мир тоже будет меняться, будет соответствовать на каждом этапе равновесию между творческой силой Бога и качеством нашей ответной любви.

Этот совершенно логичный «механизм» поможет нам понять, что, если бы Бог не учитывал нашу недостаточную способность любить и поместил бы нас сразу в совершенный мир, скорее всего, мы не сумели бы в нем быть счастливыми, потому что оказались бы в мире, совершенно несоответствующем нашему духовному уроню. Существует разница между духовными уровнями, которую нельзя не уважить. Многие сообщения, полученные из мира иного, это подтверждают. Я подробно писал об этом в книге «Умершие нас любят» (Les morts nous aiment).

Но если мы и в самом деле хотим понять смысл борьбы Сынов Света с Сынами Тьмы, стоит уточнить, что же именно значит для нас термин «спасение», предельный духовный уровень. Согласно традиционной христианской вере, речь здесь идет не только о достижении в мире ином некоторой формы продолжения жизни. Но дело еще и в том, что существует огромная разница между тем представлением о спасении, какое сложилось в традиционном западном богословии на базе Аристотеля, и представлением, сложившимся в восточно-христианкой, православной традиции, а также в опыте всех мистиков, как западных, так и восточных.

Если Рай — это всего лишь место наслаждения, супер-Диснейленд, тогда нет никакой необходимости становиться святыми, чтобы в нем развлечься. В таком случае, уже не важно, кто заплатил за входной билет, мы сами или Христос за нас. Раз страдания Христа смогли убедить Отца нас туда пустить, то и отлично. Дальше можно не выяснять. Не нужно прилагать усилий и стараться нести свой крест вслед за Сыном. А ведь примерно так IV Евхаристическая молитва и представляет нам образ Рая:

«Отче Святой, мы провозглашаем, что Ты велик и что Ты премудро и с любовью сотворил все: Ты создал человека по образу Своему и доверил ему вселенную, чтобы, служа Тебе, он царствовал над всею тварью».

Если речь всего лишь об этом, о том, чтобы «царствовать над всею тварью», то прощения Бога будет вполне достаточно для того, чтобы Он назначил нас садовниками в своем Раю. Тут уже не важно, обратились мы к Богу или нет, и насколько далеко мы прошли по пути к святости. Даже если принять гипотезу, что в мире ином, после смерти, наши способности станут неизмеримо выше тех, что в наличии у нас сегодня, всех наших сегодняшних представлений о Вселенной и ее тайнах, неужели вы и в самом деле думаете, что Бог доверил бы ее нам? Какими средствами мы располагаем, чтобы вмешаться в такое правление? Ведь мы с трудом и плохо справляемся с управлением одной-единственной нашей собственной планетой! И, строго между нами, вы и в самом деле хотите «царствовать над всею тварью»? Вам это и в самом деле доставит удовольствие? Что касается меня, то я бы не взялся ни за что… ни за что! Мне хочется того, что бесконечно больше, что не идет с этим ни в какое сравнение, бесконечно большего,

Я ХОЧУ БОГА!

и не из гордыни, но это Его Любовь во мне хочет соединиться с Ним Самим

Он может доверить свои игрушки, как бы прекрасны они ни были, кому захочет, мне это все равно. Важно убедиться, поверить, что Бог создал нас «по Своему подобию» не только для того, чтобы мы «царствовали над всею тварью» и далеко не за этим! Иными словами, что Он отдал Себя нам, любит нас гораздо больше, чем в таком уделе: «царствовать над всею тварью»!!! Принять такой удел, значит отказаться, явно, хоть и имплицитно, в самый момент совершения евхаристии, от самого существенного в христианской вере, от смысла Воплощения и той жертвы, которая лежит в самой сердцевине совершаемого таинства: от обожения человека. И лучший способ такого отказа — это, конечно, без лишних слов, просто приписать другую цель нашему сотворению. Нет более действенного средства!

Этот литургический текст звучал особенно безотлагательно после войны. Коммунисты обвиняли верующих в том, что они усыпляют народ своим недоказуемым и далеким Раем. И тогда, чтобы соблазнить коммунистов, верующие тоже стали в свою очередь настаивать на «временных ценностях», на «богословии труда» и на «земной реальности», чтобы показать, что и христиане готовы вместе с ними строить рай на земле в ожидании рая небесного. Лиризм этого текста сегодня звучит еще смешнее, чем тогда, теперь, после падения коммунизма и даже моды на него.

Но если истинный Рай — это Сам Бог, тогда очевидно, что никакого прощения, просто так упавшего с неба, уже недостаточно. По слову, приписываемому Христу, хотя и не попавшему в Евангелия, Бог — это Ад, Чистилище и Рай одновременно. По Оригену, в передаче Дидима Александрийского, Христос сказал: «Кто подле Меня, тот подле огня; кто далеко от Меня, далеко от Царства». Если Бог — это Рай, тогда, чтобы Его присутствие в нас ощущалось не как невыносимый ожог, не как жалящий «огонь», но как невероятное счастье, тогда нам нужно сначала научиться любить на высоте Его Любви, любить безусловно всех наши братьев, как Он Сам любит нас.

К счастью, перед столь тяжелой задачей, мы не одиноки!

Ангелы не оставляют нас

Реальность или вымысел?

Невидимый мире населен, в первую очередь, ангелами. Я знаю, что в сегодняшнем мире в них не очень-то верят даже церковные люди. Нужно признать, что во многом тут виновата традиция представлять их в виде щекастых и толстозадых младенцев, очень подорвавшая к ним доверие. Однако они реально присутствуют уже в Ветхом Завете, и их деятельность, а значит, и существование не раз зафиксированы и в Новом Завете. «Словарь библейского богословия» 1962-го года издания кратко поясняет роль ангелов в Ветхом Завете тем, как это связанно с общераспространенными представлениями об ангелах в то время на Среднем Востоке. Затем, обратившись уже к Новому Завету, словарная статья поясняет: «НЗ обращается все к тому же условному языку, который он черпает одновременно и в священных книгах, и в современной еврейской традиции». Это, видимо, еще одни способ убедить нас в том, что тут нужно видеть всего лишь еще один «литературный жанр», пусть и хорошо известный, то есть просто художественную литературу со всеми ее вымыслами. Конечно, нельзя отрицать взаимовлияния этих столь различных культур и заимствования их друг у друга, как в литературе, так и в иконографии. Проблема лишь в том, идет ли здесь речь всего лишь о вымысле, или же за всеми этими рассказами стоит реальность, которую и передают разные культурные традиции. Каждый народ тогда имеет собственный опыт присутствия таинственного и выражает его на свой особый манер. Народы, соседствующие во времени или в пространстве и имевшие схожий опыт, могу воспроизводить формулы или образы своих предшественников во времени или соседей в пространстве.

Тот же «Словарь» отмечает, что «ангельский мир явственно присутствует в мысли Иисуса. Евангелисты упоминают и о Его тесном общении с ангелами (Мф 4: 11, Лк 22: 43); Иисус упоминает ангелов как активных и реальных существ»[188]. Я не буду дальше цитировать, так как уже в этом кратком отрывке мы прекрасно видим все, что меня тут интересует: то, как именно принято представлять ангелов. В тексте этом нам деликатно дается понять, что упоминания об ангелах в Новом Завете — это просто обращение к «условному языку», потому-то, почти с извинениями, говорится о том, что Иисус все же говорил об ангелах как об «активных и реальных существах», — знак того, что для автора этой статьи реальность ангелов отнюдь не самоочевидна.

Итак, с одной стороны, у нас имеется расхожее представление об ангелах как о художественном вымысле, а с другой — целая серия текстов, в которых Христос общается с ангелами как с «реальными существами»: после искушения Христа в пустыне, Ангелы служили Ему; во время моления о чаше в Гефсиманском саду Ангел укреплял Христа (Мф 4: 11, Лк 22: 43). Христу, похоже, хорошо известны условия их жизни: Ангелы маленьких детей всегда видят лицо Божие (Мф 18: 10); Ангелы на небесах не женятся и не выходят замуж (Мф 22: 30); если бы Он захотел, то умолил бы Отца, и Тот послал двенадцать легионов Ангелов, чтобы освободить Сына (Мф 26: 53); именно Ангелы являются женам-мироносицам у опустевшего гроба по воскресении Христа (Мф 28: 2–5, Мк 16: 5, Лк 24: 4, Ин 20: 12).

Упомянуты ангелы и в «Деяниях св. апостолов»: Ангел Господень освобождает апостолов из темницы (Деян 5: 19); во время морской бури Ангел Божий предупреждает св. апостола Павла (Деян 26: 22–26).

Некоторые детали в таких описаниях слишком конкретны, так что с трудом верится, что это просто художественный вымысел; ну, если, конечно, мы вообще не лишим Новый Завет исторической достоверности.

Упоминания ангелов явственно присутствуют в тексте литургии, по какому обряду бы мы ее ни служили. Даже в современной римской мессе священник во время службы обращается к Богу, признавая, что сослужит вместе с ангелами: «многочисленные ангелы, служащие Тебе денно и ночно пред Тобою, созерцая величие Лица Твоего и никогда не оставляя хвалы. Вторим гимну их ликования…».

Поскольку мир всегда подвержен приливам и отливам моды, то еще несколько лет назад почти никто из богословов не верил больше в ангелов. Но недавно поднялась новая волна от эзотеризма, и книги об ангелах стали расти, как грибы, об их иерархии, о миссии разных ангелов у нас, об их появлениях и тех способах, какими они входят с нами в контакт, как каждому суметь разглядеть своего ангела-хранителя и т. д. Многие из таких книг направления Нью Эйдж мне кажутся всего лишь пустыми спекуляциями и не представляют никакого интереса. Но, несмотря на все колебания моды, есть и настоящие бесспорные свидетельства, удостоверяющие их присутствие среди нас. Я приведу вам здесь лишь несколько самых потрясающих примеров подобных свидетельств.

Свидетельства мистиков

«Диалоги с Ангелом» — не просто книга, но духовное событие. Это было в разгар войны, в 1943, когда Европа утопала в крови, а Венгрия оказалась мирным островком, со всех сторон окруженным немецкими войсками. Три молодых женщины, две еврейки и одна католичка, верующие, но не слишком сильно, нецерковные, стали регулярно собираться, чтобы вместе поразмышлять над смыслом происходящих ужасов, а заодно и над смыслом собственной жизни. В одну из таких встреч, однажды в пятницу в 15 часов одной из женщин овладел ангел и стал говорить ее голосом. Это были поразительные беседы, продолжавшиеся с 25 июня 1943 по 24 ноября 1944, всегда по пятницам, всегда в час смерти Христовой. Тут не место рассказывать, как, благодаря этим встречам, многих евреев удалось спасти, тогда как двух молодых евреек ангел привел к крещению, а после — в концентрационный лагерь. И тут мы понимаем, угадываем, почти чутьем чувствуем все величие этих духовных существ, и уже не спрашиваем, в самом ли деле они «реальны и активны»[189].

Ангелы часто вмешивались в ход жизни мистиков, и не только в Средние века, как мы только что видели. Тереза Нойманн, носительница стигматов из Коннерсройта (1898‒1962), в состоянии восхищения видела своего Ангела-хранителя как «прозрачного человека». Она видела также ангелов своих посетителей, и некоторых из них считала «могущественнее» своего собственного. Она объясняла случавшийся с ней феномен билокации тем, что это просто ее Ангел-хранитель выполнял свои задачи, принимая для этого форму ее тела. Так кюре Набер рассказал, что встретил как-то одного незнакомца и тот ему признался, что в прошлую субботу чуть не покончил жизнь самоубийством из-за непреодолимых моральных и денежных затруднений. Внезапно перед ним предстала Тереза и уговорила его этого не делать. Тереза в своем нормальном состоянии помянула все произошедшее лишь тем, что призналась, что в ту субботу сильно морально страдала, вплоть до чувства отчаяния. Но в столь часто бывавшем у нее втором состоянии сознания она объяснила, что задачу эту взял на себя ее Ангел-хранитель. Годится ли такое объяснение для всех вообще случаев билокации, иногда происходящих? Похоже, что их действительно часто можно объяснить простым удвоением того духовного тела, которое у нас уже есть. Но что же такое — это духовное тело?

Среди ее видений некоторые имели отношение к духовному миру. Так однажды у нее было видение о Падении ангелов. Она была им настолько потрясена, что взмолилась: «Господи, никогда больше не показывай мне такого!» Шла ли речь о видении в образах или просто об умном видении? Всегда остается ощущение, что здесь мы сталкиваемся с подтверждением духовного события, очень таинственного, но крайне важного[190].

Натуцца Эволо, которую я самолично дважды встречал в Италии, в Паравати, передавала сообщения, которые она получала от своего Ангела-хранителя. Сама она понимала литературный итальянский, хотя говорить могла только на диалекте и не умела ни читать, ни писать, не могла даже определить время по часам, в чем сама признавалась. Люди приезжали к ней со всего мира с просьбами о помощи, часто касающимися их здоровья. Каждый говорил на своем языке, но ее Ангел-хранитель всегда четко предупреждал ее, что именно нужно сказать, и она честно повторяла его слова. Иногда Ангел-хранитель переводил ей на итальянский то, что просили у нее люди. Она видела также Ангелов-хранителей тех, кто обращался к ней за помощью. «Я вижу их в виде десятилетних детей, без крыльев, не так, как их рисуют, но как детей, парящих над землей, полных света, очень красивых и всегда дающих правильные советы. У каждого из нас рядом есть свой Ангел-хранитель. Но я не у всех их вижу, у некоторых вижу, а у некоторых нет. Конечно, вижу только у живых, а не у умерших. Ангелы нашептывают столько всего доброго живущим. Они стоят справа от человека, а у священников слева. Сколько раз, когда священники были в штатском, я понимала, что это священник, по тому, что ангел-хранитель был слева». Она видела и других ангелов, без крыльев, в белых или голубых одеждах, очень красивых телесно, сияющих, со светлыми, длинными и вьющимися волосами, которым на вид было лет двадцать[191].

Но не воображайте, что ангелы вообще всегда выглядят именно так, как их видела Натуцца. Они являлись ей именно в том виде, в каком она нам их описала. Другим же они являлись в других обличьях. Дети в Фатиме были поражены сиянием Ангела, возвестившего им появление Девы Марии: «Мы видели, как повисла в воздухе над деревьями фигура, похожая на снежную статую, которую солнечные лучи, видимо, делали прозрачной… Это был отрок 14 или 15 лет, белее снега, на солнце прозрачный как кристалл и очень красивый». Так рассказывала Луция по просьбе своего епископа в 1937 году[192]. Этот ангел предстал перед детьми как «ангел мира» и в то же время как «ангел Португалии»[193].

Мехтильда Таллер, член Ассоциации Сен Луи-Мари Гриньон из Монфора, в пятилетнем возрасте отказалась от всех видов человеческой любви, поскольку удостоилась «видения» своего «архангела». «Бог приставил его к ней не только ангелом-хранителем, но и специальным вожатым». Уточним, однако, сразу, что позднее она все-таки вышла замуж и создала семью, по совету своего духовника. Она различала ангелов по типам их деятельности и узнавала их по одеждам: «У ангелов-хранителей существуют разные степени. Одни из них пылают рвением, другие более спокойны, хочется сказать, более „сдержаны“: это ангелы, которым выпало сопровождать тех, кто страдает. Их одежды красноватых тонов; они носят на голове что-то вроде узкой короны или диадемы. Другие ангелы-хранители одеты в белое, у них жизнерадостный вид, и они носят великолепный пояс. На голове у них драгоценная корона. У детей ангелы-хранители столь добры и заботливы, что это трудно описать. У них голубые одежды, отделанный жемчугом пояс. На голове венок из благоухающих роз, никогда не увядающих»[194].

Я вас избавлю от описаний архангелов Михаила, Гавриила и Рафаила, и от классификации разных родов деятельности Властей, Сил, Начал и Господств… При этом, я не сомневаюсь в точности таких описаний. Она сообщила нам именно то, что сама видела. У меня нет оснований в этом сомневаться. Я верю также и в реальность ангельского мира, в то, что ангелы посланы нам с определенной миссией, что между ними распределены конкретные задачи и у них существует иерархия. Но при этом я не верю, что в мире ином ангелы шастают с коронами на головах! Мы находим здесь все ту же проблему интерпретации видений мистиков, как и при их описаниях Чистилища или Ада, а порой даже и Страстей Христовых. Каждый из этих святых мистиков честен и искренен, и при всем при этом их видения никогда не согласуются друг с другом. От этого не теряет своей верности утверждение, что ангелы существуют, что они вмешиваются в наши жизни, чтобы помочь нам духовно возрастать к Богу. Правда, представляется, что они скорее похожи на шары света, а другие формы принимают только ради нас. Хотя, может быть, и шары света — это тоже лишь первичное проявление формы, для нашего удобства.

И знаменитая рождественская «звезда», которая привела волхвов к Вифлеему, возможно, тоже была лишь формой, принятой ангелом. По крайней мере, именно так воспринимали ее первые христиане, и рядом с этим смешными кажутся все потуги астрономов воссоздать звездное небо той эпохи и вычислить, какие созвездия проходили тогда по небосклону с Востока на Запад, чтобы потом резко поменять направление и двинуться с Севера на Юг. Я, к тому же, и не понимаю, как одна звезда или созвездие могли бы разместиться ровнехонько «над местом, где был Младенец» (Мф 2: 9). Но верно и то, что, если мы хотим обесценить какой-либо текст, не стоит пытаться найти то, что могло бы его упрочить. Жак Дюкесн, блестящий журналист, прошерстив множество работ всевозможных экзегетов и богословов о поклонении волхвов, так подытожил основную линию мысли в них: «Главы Евангелий от Матфея и от Луки о Рождестве сегодня большинство специалистов считают просто поэтическим предисловием. И если мы правильно поняли Шарля Перро, профессора Парижского католического института, чьи книги вроде бы не вызывают у религиозных авторитетов недоуменно нахмуренных бровей, то как раз эти страницы у Матфея оказались позднейшей вставкой, отсутствующей в первоначальном варианте текста»[195].

У меня нет на этот счет никаких иллюзий: всё и дальше будет все так же, по-прежнему не будут замечать комментариев раннехристианских богословов и экзегетов, что позволит современникам с уверенностью заявлять, что и весь рассказ о поклонении волхвов — всего лишь легенда среди прочих легенд. Я не стану здесь цитировать древние тексты на греческом, сирийском или армянском языках, написанные до VI века, не буду снова и снова представлять иконографические документы, подтверждающие, что я ничего не выдумываю. Я уже сделал все это в своих книгах «Расслышать умерших»[196] и «Богоматерь Египетская»[197].

Косвенное подтверждение правильности такого подхода можно найти в некоторых рассказах людей, побывавших на границах смерти. Вот один из тех примеров, что приводит доктор Муди. Речь идет о человеке, которого завтра должны прооперировать. Итак, он уже в больнице, заснул и проспал сначала несколько часов, а потом вдруг:

«Я вдруг заметил, как в углу палаты, чуть ниже потолка, возник какой-то свет. Это был светящийся шар, чем-то похожий на глобус, не очень большой: двадцать или тридцать сантиметров в диаметре, не больше… Я увидел руку, протянутую ко мне, она словно возникла из этого света, и свет мне сказал: „Пойдем со мной, мне нужно кое-что тебе показать“. Ни секунды не сомневаясь, я протянул руку, чтобы дотронуться до этой, ко мне протянутой руки. Едва я ее коснулся, меня словно дернули вверх, и я ощутил, как покидаю собственное тело. Я оглянулся и увидел, что тело мое лежит на кровати, а сам я в это время поднимался к потолку палаты.

Когда я покинул тело, то принял ту же форму, что и свет… Это не было телом в строгом смысле слова: нечто, почти бесплотное, вроде негустого тумана или пара… У этой духовной субстанции даже структуры тела не было: что-то, более или менее сферообразное, и у этого „чего-то“ есть странное подобие руки. Запомнил я это потому, что, когда свет из-под потолка протянул мне руку, я вытянул ему навстречу свою. И при этом моя рука даже не пошевелилась, я видел, как она была вытянута вдоль тела на кровати, когда я поднялся в воздух. Но в те моменты, когда я не пользовался своей духовной рукой, тогда мой дух снова принимал шарообразную форму…»[198]

В тексте не уточняется, что же это было за существо, но вероятнее всего, что речь идет здесь об ангеле-хранителе этого человека, и у нас есть и другие подтверждения этой формы светящегося шара.

Но тут стоит уточнить, что ангелом-хранителем каждого из нас может оказаться кто-то из наших умерших родственников или даже человек, с которым нас не связывали узы родства, но который согласился поддерживать нашу жизнь из соображений духовной близости или по особому заданию.

Умершие не оставляют нас

Живя в мире ином, наши «умершие» смешиваются там с ангелами и, как и ангелы, тоже могут участвовать в наших жизнях и помогать нам. И вот вам пример, очень похожий на эпизод, который мы только что приводили. Речь идет о немецкой женщине-мистике, отмеченной стигматами и особенно почитавшей св. Терезу из Лизьё. Тереза Нойманн лежит в кровати, у нее поврежден позвоночник, так что в кровати она не может даже сидеть, только лежать. Но вот в день беатификации св. Терезы из Лизьё начинают происходить необычные вещи: «Внезапно просиял живой свет, и все передо мной чудесным образом осветилось… Когда я заметила свет, тут же со мной начал говорить очень нежный голос, он дружески спросил меня, не хочу ли я исцелиться… Ни один врач не сможет тебе помочь. Да, теперь ты можешь сесть, попробуй, я помогу тебе. Что-то взяло меня за правую руку, и я села в кровати… Да, теперь ты можешь сидеть, ты можешь еще и ходить. Вновь что-то взяло меня за руку, и я снова села в кровати… Внезапно чудесный свет исчез. И тогда я горько заплакала»[199].

В этом тексте не уточняется, какой формы был свет, но очевидно, что это не форма человеческого тела, отсюда и это расплывчатое указание на «что-то», взявшее автора за руку. Случай, который мы только что рассмотрели, в высшей степени показателен. Это не видение в строгом смысле слова, потому что нет лица, нет даже тела; только голос и свет, тот необычный свет, который видели все, у кого бывал опыт околосмертных переживаний; свет этот видят в своих экстазах святые, его мы находим и в рассказах о явлении Христа, Богородицы и других святых.

Есть немало документально подтвержденных случаев, когда срабатывает принцип совместного действия, совершаемого умершими совместно с живущими на земле. Некоторые умершие даже производят настоящие хирургические операции, пусть и только над «эфирным телом», что делал, например, в Англии доктор Ланг при посредничестве простого пожарника[200]. Другие оперировали и материальное, плотское тело, как бразильские или филиппинские «голорукие» хирурги. Конечно, встречаются и подражающие им шарлатаны, но ведь также точно встречаются и псевдомистики, и псевдочудеса. Это не должно обесценивать подлинные феномены и настоящих и искренних целителей[201]. Похоже, что даже великие художники прошлого тоже могут иногда «навещать» тела кого-то из людей, наделенных медиумическими способностями, вроде Луи Джаспаретто в Бразилии. Созданные ими картины, конечно, далеко не столь совершенны, как их прижизненные шедевры, но в них все же легко узнаваем стиль автора. Они, к тому же, оказываются еще одним свидетельством того, что жизнь в мире ином продолжается. И тут все тоже: я верю в подлинность опыта Джаспаретто, но в Бразилии мне встречались и его бледные копии, на поверку оказывавшиеся всего лишь шарлатанами.

Одним из самых известных случаев такого сотрудничества двух миров — пример Мэги и Даниэля Лебрюн, с которыми я хорошо знаком. Духи из мира иного воспользовались телом Даниэля, чтобы кое-чему научить Мэги. Через десять лет такой учебы у пары появилось право говорить об этом и совершить немалое число исцелений наложением рук и молитвой. Стоит пояснить, что во многих случаях речь шла о болезнях, признанных неисцелимыми, и которые в данном случае оказывались полностью окончательно побеждены[202].

Но «умершие», не оставляющие нас своими заботами, далеко не всегда действуют именно таким образом. Они могут, например, дать нам, через медиумов, автоматическое письмо или электронные устройства, пару хороших советов[203]. Вот вам один пример. Речь идет о враче, Жане Винтере, умершем в возрасте тридцати лет и общавшемся затем с матерью с помощью автоматического письма. Даю ему слово:

«Понимаешь ли ты одну необычную вещь, что, получая мысль от кого-то на Земле, я тут же воспроизвожу себя в земной форме. Если дядя Пьер усиленно думает обо мне в Банги, я переношусь в Банги точно также, как переношусь к тебе. Мы тут наподобие комет, если хочешь образ, дающий представление о нашем бытии здесь, и возможность на нас посмотреть: мы светящиеся кометы, гармонично развивающиеся, пока нас не призовет какое-нибудь специальное задание, оставляя…» Почерк затухает, и конец текста теряется, но это уже не важно, услышанного нам уже вполне хватит[204].

Вы просто запомните, что наша мысль может их призвать, и что они сразу бросаются нам на помощь. Мы оказываемся частью их «задания».

Мы находим также, и из других источников, указание, какая форма будет нормальной для наших умерших, и это очень похоже на данный здесь образ «светящейся кометы»: он вполне соответствует «светящимся шарам», о которых мы недавно говорили. Итак, мы видим здесь еще одно подтверждение того, что умершие или ангелы являются в форме «кометы» или «звезды». И все это доказывает, заметим мимоходом, что волхвы вполне себе могли и на самом деле существовать, и что их рассказ вполне может соответствовать тому, что они на самом деле видели.

Однако большую часть времени наши дорогие ушедшие действуют не так заметно, ненавязчиво, даже не прибегая к помощи медиума, просо смешивая свои мысли с нашими. Вот вам очень простой пример. Речь идет о родителях-итальянцах, которых я лично знал и не раз встречал на разных конференциях в Италии. У них было двое сыновей: Энцо, архитектор, и Леонардо, музыкант, игравший на классической гитаре. Оба перешли в мир иной, друг за другом. Родители стали с ними общаться, хотя и не искали этого, с помощью медиума, сохранившего анонимность: его всегда упоминали, как некоего «Л». Через несколько лет после смерти сыновей, когда родители вернулись однажды после очередной отлучки из Рима домой, они вдруг обнаружили, что квартиру ограбили. Вот тогда-то Энцо при помощи медиума «Л» и отправил им это сообщение:

«Родные мои, мне не удалось предотвратить подобную неприятность, мысль моя не смогла проникнуть в сатанинские умы тех, кто причинил вам зло. Я присутствовал при краже, но ничего не мог поделать, поскольку такие души непроницаемы для дуновений добра. Единственное, что я мог сделать, внушить им, чтобы они ограничились лишь теми вещами, что лежат на виду. Потом я помогал вам, стараясь, чтобы вы не слишком сильно расстроились, и придавая вам сил, чтобы вы, узнав о случившемся, сумели перенести первое потрясение. Мужайтесь мои дорогие, доверьте эту неприятность Богу»[205].

Жан Винтер, которого я вам уже цитировал, продолжал и из мира иного наблюдать за своими пациентами; он рассказывает своей матери, как у него это получается: «Я стараюсь внушить земным врачам все то, что сам увидел, изучил, понял с тех пор, как покинул собственное тело… Конечно, мы пытаемся проникнуть в мысли лишь к тем, кто готов нас туда впустить… им кажется, что они сами придумывают все то, что мы им навеваем. Но, конечно, со словом такое невозможно, ты и сама знаешь. Их мысль схватывает ту идею, которую мы им посылаем, они работают над ней, и она становится их собственной»[206]. То есть, речь тут идет о слиянии мыслей, как бывает слияние рек.

Жерар де Дампьерр, общаясь с матерью из мира иного, объяснил ей, до какой степени они с ней объединены своими мыслями, которые превращаются в одну общую мысль: «Раз и навсегда, дорогая мамочка, то, что в ваших мыслях, становится „моим“. И если вы о том или другом подумаете что-то, то вполне вероятно, что внушил вам это „что-то“ ваш непутевый сынок»[207].

А вот еще одно свидетельство, тоже дошедшее до нас из мира иного, от Алена, а он ведь не был утонченным интеллектуалом. Он работал лифтером в одном парижском отеле. Это был ребенок, рано начавший работать в сфере обслуживания, у него не было возможности учиться, он не получил никакого религиозного воспитания, но его искренность тем более примечательна, что он вовсе не стремится подпитать собственные теории, а просто пытается изложить то, что наблюдает. И отлично излагает! Его сообщения получал Поль Мисраки, известный композитор, получал в виде своеобразных «телепетических сообщений», как он сам это называет. Мы бы тут скорее говорили об автоматическом письме. Поясним сразу, что в своем рассказе об этом духовном приключении Поль Мисраки описывает это так, будто все произошло не с ним самим, а с его другом. Когда он уже и сам стал старше и феномены эти стали лучше известны, он мне признавался: теперь вы уже можете рассказать, что это я сам вступал в общение с миром иным и получал оттуда сообщения. Итак, вот тот отрывок, что нас интересует:

«Человек создан таким, что все его подсознание — или то, что принято называть этим словом — погружено в мысль других людей, и мы (в мире ином) принимаем его так, как он принимает нас. Тут нет автономии, все взаимосвязано, с „центрами“, т. е. разными Я, погруженными в море духа, как в жидкость, если хотите… Как перемешиваются иногда нити, что тянутся из разных клубков шерсти, разных цветов… Вам (живущим), не различающим этим „цвета“, почти невозможно отделить эти нити одни от других; но для нас (развоплощенных) это проще, поскольку мы видим цвета и знаем все, что зависит от нас»[208].

Итак, среди наших мыслей бывают те, что приходят к нам извне, и мы даже сами не можем определить, какие именно! Все это, в действительности, что-то вроде телепатии между нашим миром и миром иным. И вы конечно, уже начали догадываться, до какой степени такое общение между мирами может оказаться плодотворным. Порой речь идет о настоящей духовной помощи. Этот мальчик-лифтер в итоге взял в свои руки этапы духовной жизни Поля Мисраки. На вопросы Мисраки о мире ином Ален сначала пытался отвечать, то лучше, то хуже, а потом заметил в заключение: «Но все это ни к чему не ведет, это развлечение: если бы то же время потратить на благоговение, это было бы гораздо полезнее, поверь мне». И Ален не одинок с такой миссией. Вся группа из мира иного вторит ему, дополняет его слова, иногда замещает его:

«Голос: Посмотри, как сложно тебе по-настоящему молиться. Ты не можешь сосредоточиться. Нужно учиться концентрировать на чем-то ум. Молись, как мы тебе уже говорили сотню раз. Пользуйся случаем. Проси Бога войти в тебя.

Мисраки: Как вы входите в меня?

Ален: Может быть, и так. Но это не то же самое, конечно, хотя процесс похожий. Тебе нужно лишь быть готовым (как ты это делаешь с нами), но думать при этом о Боге, а не о нас.

Мисраки: Или о святых?

Ален: А почему не о Боге?

Мисраки: Потому что Он слишком велик для меня. Я не понимаю Его.

Ален: И не нужно понимать Его так, как ты понимаешь нас или Ангелов. Бог является к тому, кто молится.

Мисраки, все еще нерешительно: Или же Он отправляет посланцев, которые Его представляют?

Ален: Ты все еще увиливаешь! Нет, я же тебе говорю, это Бог, именно Бог. Он сам это делает, потому что может это, даже если ты Его не понимаешь.

Мисраки: Я пытался; но мне никогда не удавалось почувствовать Его присутствие.

Ален: Потому что ты плохо старался, и слишком редко предпринимал попытки. Это приходит постепенно. Нужно упражняться. Иногда, когда ты один, вместо того чтобы разговаривать с нами и о нас, даже если мы совсем рядом, послушай Его и откройся Ему»[209].

Миссия ангелов по отношению к нам, похоже, никогда не прерывается, но порой они не позволяют нам почувствовать свое присутствие. В «Диалогах с Ангелом» Гитта спрашивает:

Гитта: «Как же я смогу всегда слышать твой голос?

(ответ прозвучал, но в голосе была нота презрения:)

— Тогда ты была бы всего лишь марионеткой!

Гитта: Я не понимаю.

— Тогда бы ты перестала быть независимой»[210].

В отличие от миссии анеглов, миися умерших по отношению к нам может иногда и заканчиваться.

Кристофа Барнье сделала медиумом одна умершая, с которой он при ее жизни никогда не встречался, звали ее Элизабет. Она присматривала за ним и влияла на него несколько лет. Но однажды настал день, когда она заявила:

«Однажды, после всех этих нелегких лет, Элизабет явилась, чтобы передать мне последнее сообщение, я запомнил это навсегда: „Ну вот, теперь мне придется уйти, моя миссия выполнена, теперь тебе нужно плыть самому, жить собственной жизнью, самостоятельно, используя все полученные знания и особенно эту уверенность, что узы, связавшие нас с тобой, бессмертны. Не бойся, ты найдешь свою дорогу в жизни, и мы еще увидимся“. Тогда я впервые познал, признаю это, что значит разлука с теми, кто нам дорог. Это расставание, резкое, причинило мне много боли»[211].

Чаще всего такие отношения с умершими касаются не только того или иного конкретного человека, но всего человечества в целом, поскольку основная цель тут в том, чтобы показать всем, что жизнь продолжается и после смерти, без перерыва. Так, например, было в случае общения Андреа Сардоса Альбертини с его отцом, адвокатом кассационного суда в Триесте и председателем епархиального совета организации «Католическое действие» в этом городе. Юного Андреа убили, а тело его бросили в воды По. Через медиума отцу удалось напасть на след сына. И вот что тот, через медиума, сказал отцу:

«Понимаешь, Бесконечный Свет пообещал мне, что тело мое будет найдено, и это нужно, чтобы показать людям, что жизнь в мире ином и вправду существует; но к этой цели призван не я один. Мы все вместе, я и многие другие, должны явить собой такое доказательство… Папа, насколько я понял, ты до сих пор не знаешь, в чем именно заключается моя „миссия“: нужно до всего мира донести весть о том, что жизнь после смерти существует, потому что только такая убежденность вернет человечеству веру, и тогда люди заживут в мире, в благодати Бесконечного Света»[212]. Рассказы о столь необычном духовном приключении получили самое широкое распространение по всему миру, вплоть до того, что многие люди в сложных жизненных обстоятельствах стали обращаться к Андреа с молитвами и получали исцеления, материальную и духовную помощь, так что случай Андреа стал известен в Риме и там уже начали дело о его беатификации.

Ту же мотивацию мы находим и у многих детей, попавших в мир иной и общающихся со своими родителями, в частности, в Италии. Розабьянка объясняет матери, что эти послания — это «ощутимый способ показать тебе и кому бы то ни было, что я вовсе не „умерла“, но „родилась заново“ в новую жизнь, более тонкую и чудесную. Я составляю часть группы „Новое небо“, в которой много молодых, мы стараемся помочь тем, кому это нужно, наладить общение (ты же видишь это, и ты тоже, мама) и показать, что за пределами вашего земного мира есть другая жизнь, „настоящая жизнь“, вся направленная ввысь, все выше и выше, в направлении Того, Кто сам есть Свет…»[213]

Итак, все подобное сообщение между двумя мирами совершается с помощью «волн», «энергий», «сил», все еще не изученных нашей наукой. Их существование не может вызывать никаких сомнений во всех тех случаях, которые оказываются бесспорными, стоит лишь потрудиться встретиться с теми, кто был свидетелем, проверить обстоятельства и используемое оборудование. Очевидно, должны существовать те силы, которые вмешались и вызвали к жизни все эти феномены. Но на самом деле все то, что мы с вами уже узнали об этих энергиях, заставляет думать, что вмешиваются они не только в особо показательных и отдельных случаях, но неприметным, потаенным образом постоянно присутствуют в наших жизнях. Так, существует настоящая подпольная сеть борьбы с распространившимся неверием, а значит и с утратой смысла в жизни, приводящей к отчаянию и к разным формам суицида, будь то алкоголь, наркотики, секс, гонки на повышенной скорости, отказ от общественного порядка в жизни и в мире. Несколько примеров, приведенных нами здесь, это всего лишь крайние случаи, когда такое воздействие, обычно потаенное, выходит на свет. Но на самом деле у каждого из нас есть свой ангел-хранитель, никто не обделен. Каждая наша жизнь — это борьба, она вписана в общемировое поле битвы Сынов тьмы с Сынами света. Даже если мы сами того не замечаем, наши усилия и попытки победить свой эгоизм и дать больше любви поддержаны и усилены помощью из мира иного.

Очевидно, что как раз такое невидимое и обычно остающееся безвестным соработничество сил любви из другого мира и из нашего оказывается источником многих движений милосердия и щедрости по всему миру. Это, с одной стороны, и великие миссионерские ордена, врачующие, учащие, распространяющие Евангелие до самых отдаленных уголков мира. Это, конечно, испанские миссионеры, положившие конец жутким человеческим жертвоприношениям в Мексике. Те, кому это не нравится, попытались дискредитировать их дело, описав его как «геноцид» индейцев. Но нам теперь известно, что великие зоны цивилизации Майя к моменту испанских завоеваний уже исчезли по причинам, до сих пор не проясненным. Мы знаем также, что устрашающее уменьшение численности туземного населения было вызвано многочисленными эпидемиями, жертвами которых они стали, как это бывало и в Европе в Средние века, когда люди вымирали от «черной чумы». Да, тексты того времени, действительно, обличают злоупотребления испанской солдатни, но миссионеры противились этому из всех сил. Во всяком случае, не краткосрочные миссионеры, конечно[214]. Хотелось бы, чтобы сегодняшние миссионеры в Уганде, где человеческие жертвы, особенно детские, стали настоящим бичом, действовали бы поактивнее.

Сегодняшние крупные Неправительственные организации нередко подхватывают это дело любви. Поскольку нельзя перечислить их все, не упомянем никого. Но это миллионы мужчин и женщин, совершающих колоссальную работу, часто в ужасных условиях, с отказом от комфортной жизни и от нормальных зарплат, часто с опасностью даже для жизни, из любви к незнакомым людям, которых они не могут оставить наедине с их страданием, как это делаем мы все, по слабости или занятости другими делами, лишь сетуя время от времени на жестокость жизни и несправедливость мира. Они не кричат о том, что делают это из любви. Но речь идет именно о ней, и любовь эта исходит от них и распространяется гораздо дальше, чем даже сами они могут увидеть. Они тоже беспокоят и вызывают критику, как и религиозные ордена. Конечно, и среди них встречаются порой, как и среди миссионеров, паршивые овцы, манипуляторы и проходимцы. Но, в целом, они не портят картины: это совесть человечества, последняя причина не терять надежды на человека на этой земле. Тут, как и в области зла, существует эффект заразительности, цепочки добра. Такие люди, как аббат Пьер, сестра Эммануэль, сестра Тереза Калькуттская (мать Тереза) или Колюш вызвали целы волны призваний у других людей. И, как они это делают со злом, средства массовой информации тут могут послужить распространению добра, передавая дальше этот призыв к любви.

Заметим только по ходу, что само понятие достоинства человека, ценности любой человеческой личности, вошло в наше общество только через жизнь и учение Христа. Мы слишком часто об этом забываем. Я благодарен среди других и Фредерику Ленуару, напомнившему об этом в книге «Христос философ». Выше я критиковал этот труд за то, что он сводит роль Христа к вести о всеобъемлющей любви. Эта весть входит в служение Христа в этом мире, а значит и в Его дело Спасителя, но это не самое главное в Нем. Чтобы прикоснуться к главному, подступиться к этой тайне, нам нужно пойти еще дальше.

Здесь, на земле, мы помогаем друг другу

Эмпатия у психологов

Феномен эмпатии хорошо известен психологам, хотя они и не согласны между собой в том, что именно под ним понимать и как определить его границы. Для Элизабет Пашери «„Эмпатией“ называют сегодня способность поставить себя на место другого, чтобы понять, что он чувствует. Так понимаемая эмпатия отличается одновременно и от симпатии, и от эмоциональной заразительность, и от более общего феномена подражания другому… Эмоциональной заразительностью называется феномен передачи эмоций от одного человека к другому. Этот феномен хорошо изучен в психологии толпы, он встречается также у младенцев, когда они в ответ на слезы другого младенца сами начинают плакать. Обычно все согласны в том, что эмоциональная заразительность предполагает форму неразличения между собой и другим… Симпатия, как видно из этимологии слова, предполагает, что мы хотя бы частично разделяем эмоции, испытываемые другим, делим с ним его страдание… Симпатия подразумевает альтруистические цели и предполагает налаживание эмоционального контакта с тем, кто будет ее объектом. Тогда как эмпатия — это уже игра воображения, направленного на понимание другого, а не на налаживание с ним эмоционального контакта».

Л. Виспе поясняет: «Объект эмпатии — понимание. Объект симпатии — благо другого… В целом, эмпатия — это способ познания, а симпатия — способ встречи с другим»[215].

А вот Жан Декрети объясняет разницу эмпатии и симпатии совсем по-другому, противоположно тому, что мы только что видели у Э. Пашери. В терминологии тут все еще нет окончательной ясности: «Понятие эмпатии противопоставляют, а иногда и путают с понятием симпатии. Первое подразумевает форму отождествления себя с другим, тогда как симпатия предполагает более отстраненные отношения… Существует примерно столько же дефиниций понятия эмпатии, сколько людей пишет на эту тему. Тем не менее удалось прийти к соглашению хотя бы в вопросе о двух основных отличительных признаках эмпатии: 1) аффективный ответ в отношении к другому, который иногда (но не всегда) предполагает способность разделить с ним его эмоциональное состояние; и 2) умственная способность принять субъективную перспективу другого человека»[216].

Жан-Люк Пети, повторив наблюдения Липпа о том, что, когда мы внимательно вглядываемся в движения кого-нибудь, например, канатоходца, то частично чувствуем внутри себя то, что тот чувствует в данный момент. В действительности, движения, необходимые канатоходцу для восстановления равновесия, проступают в нас мускульными сокращениями. По Липпу, мы не должны считать эти ощущения начала движений производными от собственного тела, нет, мы их проживаем «в теле канатоходца на канате». Ж.-Л. Пети комментирует это так: «Только позже, в акте рефлексии, они смогут прийти к различению тех впечатлений движения, которые приписывались канатоходцу, от тех, что они на самом деле испытали в собственном теле. Как если бы они вновь обрели ощущение, ненадолго вынесенное за скобки, собственной индивидуальности. Или скорее, как если бы эта индивидуальность происходила из вторичной дифференциации по отношению к первичному состоянию слияния собственной субъективности с субъективностью другого».

Вы уже заметили, что то, что здесь подразумевается под словом «эмпатия», это уже не способ познания. Мы здесь даже стали ближе к той «эмоциональной заразительности», которая, по Э. Пашери, «предполагает форму неразличения между собой и другим». Для Липпа, по Ж.-Л. Пети, «все формы опыта происходят от одного и того же принципа жизни ума, возникающего после его индивидуации на раздельные субъекты, тогда как представление, рефлексия, суждение и умозаключение предполагают разделенность. Такое состояние слияния будет первичным условием любого акта восприятия».

Очевидно, что, другими и новыми путями, мы вновь подошли здесь к образу голограммы, предполагающему изначальное, со времен сотворения мира, общее пользование всеми мыслями и поступками людей сквозь Историю. Ж.-Л. Пети не использует ни слово «голограмма», ни понятие «общение святых», которое, однако, сюда бы вполне подошло, но он говорит о «множественности и взаимодействии полей деятельности, образующих многомонадическое сообщество»[217]. Монада (от греческого «monos», один), которой является каждый из нас, составляет часть узкого сообщества, образующего как бы одно единое существо, включающее в себя множество «монад».

Очень интересовался эмпатией Гуссерль, в русле своих исследований о роли другого в становлении собственного Я. Но, по нему, для возникновения эмпатии обязательно должен иметь место визуальный контакт с другим, без которого мы не можем представить аффектов другого. Однако, научные исследования Жана Десати, похоже, доказывают обратное. Речь идет об опытах, когда двух добровольцев просят по очереди изображать друг друга. При этом функционируют одни и те же зоны головного мозга: «Однако, между двумя этими условиями существенная разница: нижняя теменная долька правого полушария активируется тогда, когда субъекта изображает другой человек, а теменная доля левого полушария активируется ровно в противоположной ситуации, т. е. когда субъект сам изображает экспериментатора». Отметим, по ходу, что здесь мы наблюдаем то же соотношение, что и в практике психофании между «облегчающим» и «облегчаемым»[218]. Последующие опыты, уже без визуальных контактов, дали точно такие же результаты[219].

Эмпатия у мистиков

Натали Депраз справедливо замечает, по поводу все той же эмпатии, что у буддистов традиции махаяны сострадание прочувствовано гораздо глубже. Для этой методики не нужно никакого визуального контакта, хотя все-таки нужно усилие воображения[220]. Шантидева объясняет это так:

«Поставьте себя на место бедных жертв и примите на себя их страдания. Писания говорят, что, совершив это, вы сумеете сделать их боль своею. Сострадание к ним возрастет, и в итоге вы больше никогда не причините им никакой боли». Древние буддистские комментарии, которых цитирует Натали Депраз, полностью соответствуют той дыхательной технике, которую проповедовал недавно Далай-лама. Глубоко вдыхая и представляя себе страдания других, мы принимаем их на себя. Выдыхая, мы передаем этим людям благодатные чувства[221]. Но, по Далай-ламе, техника эта доступна лишь тем, кто уже достиг исключительно высокого духовного уровня. Много прекрасных цитат из буддистских авторов можно найти в книге Рене Груссе «По следам Будды»[222]. Многие из них я приводил в своей книге «Христос и карма»[223]. Конечно, вполне можно подвергнуть сомнению роль дыхания в таком взятии на себя страданий другого. Но сущность феномена связана, конечно, с мыслью, а в силе мысли вы уже имели возможность убедиться. Все укоренено в этой невидимой и недоступной (по крайней мере, до сих пор) для наших исследований силе, какой являются наши мысли.

И тут мы оказываемся в самой сердцевине мистики, так что, читая некоторые тексты, ощущаем, насколько близко они подходят к христианству, о чем я уже не раз говорил. А сейчас мне хотелось бы вам показать, что феномены эмпатии, если использовать этот простой термин, очень сложны и подразделяются на несколько уровней. Но, может быть, стоит воспользоваться каким-нибудь другим терминов, чтобы не вызывать возражений большинства психологов? Можно вспомнить о голограмме, морфических полях и т. д.

Но внесем ясность: в мою задачу не входит объяснение в научных терминах того, как именно воздействует это внутреннее присутствие, и как оно влияет с одного уровня на другой. Научные термины, к которым я обращаюсь, здесь всего лишь аналогии. Реальность остается за их рамками. Все эти научные гипотезы просто позволяют мне наглядно показать, что гипотеза о таком воздействии в духовной жизни не абсурдна, а совсем наоборот.

Прежде, чем привести вам несколько примеров эмпатии у мистиков, мне нужно предупредить читателя, что я даю этим мистикам титулы «святых» или «блаженных» тогда, когда церковь признала их таковыми, и когда я об этом осведомлен и согласен. Иногда я не в курсе продвижений в этой области. Но я привожу здесь также и свидетельства многих мистиков, официально не признанных Католической церковью. Такое непризнание может быть связано с тем, что в их жизнях могут быть спорные, сомнительные моменты, когда патология смешивается с воздействием Божиим, но иногда все еще проще и дело лишь в том, что до сих пор ни один орден и ни одна религиозная организация так и не взялись за их канонизацию. Святость некоторых была признана церковью целые века спустя после их смерти: например, Дунс Скот, современник св. Фомы Аквинского и св. Бонавентуры, был причислен к лику блаженных Иоанном-Павлом Вторым в 1993 году, а св. Жанна д’Арк умерла в 1431, а канонизирована в 1920. Конечно, и до канонизации они уже были святыми. Кроме того, и само это официальное церковное признание тоже не имеет в моих глазах абсолютной ценности. Если многочисленные святые так до сих пор и не вписаны в церковный календарь, то зато есть другие, которым там явно не место, несмотря на канонизацию, как например, Хосе-Мария Эскрива де Балагер, основатель католической секты Opus Dei. Или же причисление к лику блаженных в 1998 году кардинала Штепинака папой Иоанном-Павлом Вторым, ставшее настоящим скандалом. Таким же скандалом стала и беатификация папы Пия XII: если подлинные причины замалчивания им массовых убийств евреев еще можно хоть как-то обсуждать, то его утаивание массовых убийств православных сербов католиками-хорватами не имеет никаких оправданий.

Итак, после таких пояснительных замечаний, приведем несколько конкретных примеров той помощи, которую мистики оказали своим современникам, взяв на себя их болезни или искушения. Очевидно, что в каждой из последующих главок я мог бы привести гораздо больше примеров. Но здесь возможно представить лишь очень краткую антологию.

Анна-Екатерина Эммерих (1774‒1824)

Это было одной из миссий блаженной Анны-Екатерины Эммерих, родившейся в вестфальской деревушке в одном скромном крестьянском семействе. Она знаменита в первую очередь тем, что испытала на себе Страсти Христовы, знаком чего стали стигматы, а также своими видениями, прослеживавшими историю человечества от Адама и Евы, но относившимися также и к жизни Пресвятой Богородицы[224], и к Страстям Христовым[225]. Но, как и у многих других мистиков, в ее жизни то и дело случаются паранормальные феномены. Здесь нас интересует, главным образом, полученная ею миссия брать на себя болезни и немощи других людей, мгновенно испытывавших при этом облегчение. Заметим сразу, что болезнь или физическое испытание, как правило, является не только страданием, но и искушением для того, кто его испытывает, или для его окружения: искушением бунта, замыкания на себе, эгоизма и т. д.

Результат нам описал доктор Вильгельм Везенер: «Если мне придется рассказать о ее секретах, то вы будете потрясены и заплачете от сочувствия, узнав, как тяжко страдала бедняжка. Все попытки облегчить ее положение ни к чему не приводили, потому что, как только у нее отнимали крест, она тут же оказывалась в еще более тяжелом положении, взвалив на себя вместо одного креста два… Большая часть ее болезней проистекала от того, что она добровольно брала на себя страдания своих друзей, изливавших ей свои печали и вверявших себя ее молитве. В своих экстазах она говорила об этом, как о работе, и часто предсказывала, когда она закончится. Когда сознание к ней возвращалось, она обычно не помнила того, что говорила, как и всего, что затрагивало ее личность»[226].

Отец Вегенер поясняет: «Это были состояния и дурные наклонности умирающих, за которых она страдала и вместо которых вела тяжелую борьбу за то, чтобы те умерли как христиане. Ее настигала подагра, она принимала на себя раны, боль в членах, водянку, всевозможные разновидности лихорадки, судороги, предсмертную испарину, боли в селезенке, легких, пояснице, печени, но также нетерпение, страх, разочарование, одиночество, отчаяние, предсмертное бессилие. Она часто не знала, как защитить себя от этих видений тоски и ужаса. Самым тяжелым и унизительным было для нее покаяние за тех умирающих, которые в течение своей жизни предавались чревоугодию, пьянству и распутству. Тогда не только мысли, но целые сцены чужих грехов наводняли ее и пугали до потери сознания, заставляя бороться с искушением и отражать атаки зла. На ее лице сквозь собственные слова и жесты проступал характер того человеку, чью смертельную болезнь и чьи душевные язвы она на себя приняла. В этой миссии и битве у нее проявлялась словно бы двойная личность, в которой то доминировали те искушения и следы греха, против которых она боролась, а то снова верх брал образ мира и ясности, что доказывает, что зеркало ее души не было потревожено».

Тут стоит пояснить, что Бог самолично поручил Анне-Екатерине спасение этих душ, которые могли находиться в любой точке земного шара. Описания таких сцен иногда выглядят душераздирающе:

«Она была в жутком состоянии. Ей связали руки и ноги, но веревки были разорваны и разбросаны, словно сухожилия и нервы вот-вот порвутся сами. Шея была, как у задушенного, грудина поднялась, задеревеневший язык вывалился изо рта. Она казалась на грани смерти, но жила, и то, что этим она помогала другим, возвращало ей силы»[227].

Вы уже, конечно, заметили, что все эти переносы у Анны-Екатерины касаются не только физических (болезни, немощи), но и моральных страданий, искушений и склонностей к греху, связанных с теми грехами, что совершили эти несчастные. Ее роль была в том, чтобы принять эти переносы, но не провоцировать их. Речь часто идет о таких умирающих, для которых она становилась последним шансом, по крайней мере, в этом мире. В мгновение их смерти Анна-Екатерина тут же освобождалась от всех этих тягот. И, наконец, Бог часто удостаивал ее увидеть результаты ее великодушия.

Но самым показательным будет перемена словаря, жестов и манер Анны-Екатерины, вплоть до проступания на ее лице черт лица того человека, которому она помогает. Такое отождествление представляется крайне важным. Внешние знаки, о которых мы только что говорили, будут здесь еще одним подтверждением реальности того, что психологически и духовно происходит между святой и умирающим. Существенен тут сам этот механизм взятия на себя искушений умирающего. Дальше мы увидим, что святой мистик призван лишь к тому, чтобы принять участие в этой борьбе умирающего с искушением, а не к тому, чтобы полностью его заменить. Такое отождествление очень важно, мы еще раз подчеркнем его реальность, пусть даже пришлось для этого прервать наш рассказ.

Главный признак такого отождествления — изменение черт лица — может показаться неправдоподобным. Но есть и другие примеры подобного чуда. Самым убедительным, может быть, будет случай отмеченной стигамтами бретонки Мари-Жюли Жаэни из Блэн (1850‒1941), потому что произошел он не так давно и был засвидетельствован врачом, крупным специалистом по стигматам, да и сам случай весьма показателен: «Глаза закрыты, лицо покрылось фиолетовыми пятнами. К трем часам невозможно распух язык: зубы крепко сжаты, но язык все же не помещается во рту. Разбуханию языка сопутствует и раздутие нижней губы, опустившейся, покрывшей собой десны и придавшей лицу отталкивающее выражение.

Правый бок неимоверной разбух, с непомерным расширением бедра, которое стало доходить аж до подмышки, тогда как левый бок истончился и почти совсем исчез… Через два часа все кончилось… Тело Мари-Жюли уменьшилось, голова припечатана к костям, язык вздулся, сильный жар»[228].

В последнем случае меня интересует в первую очередь материальная, физическая реальность происходящего, связанная с принципом «кто может большее, может и меньшее». Но, конечно, привели мы этот последний пример с одной целью: попробовать угадать, до какого предела может дойти такая помощь мистика грешнику, помощь не только физическая, но и духовная.

Известны и другие случаи, когда такая духовная помощь сопровождалась физическими изменениями, как у Анны-Екатерины. Так, говорят, что Мария де Валле, о которой мы уже говорили, как о мистике со случаями одержимости, обычно страдала за грешников вообще, «но иногда она страдала за того или другого конкретного грешника. И, по странному феномену, убедительным образом символизирующему общение святых, важный для христианства принцип, она тогда оказывалась „как бы изменившейся в своем физическом облике и естественных склонностях и начинала напоминать того, за кого она страдала, прочувствовав его и прожив внутри себя“»[229].

Тереза Нойманн (1898–1962)

По наружности Тереза Номанн была всего-навсего толстой девушкой с фермы. По уровню интеллекта — она была неспособна выучить официальный немецкий язык и могла изъясняться лишь на местном диалекте. Однако Бог видит то, что сокрыто от нас, и Он именно ее избрал и удостоил чести разделить Его Страсти более 700 раз за ее жизнь.

Иногда даже неожиданно для самой себя, она бросалась облегчать страдания всех, кого видела вокруг. А бывало и так, что Сам Христос просил ее понести тяготы других. Как и в случае Анны-Екатерины Эммерих, речь часто шла о физических страданиях, но не только о них. Начнем с самых первых случаев. Так однажды она внезапно облегчила страдания своего кюре, отца Набера, страдавшего от приступа ревматизма, вызванного простудой. Он был обездвижен и не мог служить. Его врач ничем не смог ему помочь. Тереза попросил Спасителя разрешить ей взять эту боль на себя. Говорят, что «ее просьба тотчас же была исполнена. На следующий день она не смогла встать, страдая от еще более жестокого приступа ревматизма, от которого сам больной, как оказалось, исцелился полностью и уже навсегда, без новых приступов»[230].

Следующий случай оказался еще более примечательным: «Однажды обезумевшая от горя женщина привела к ней своего маленького сына, всего искусанного пчелами. Тронутая слезами матери и жалобами ребенка, ошеломленная видом детского тельца, распухшего от укусов, Тереза погладила ребенка и ушла к себе. Вскоре она начала раздуваться и краснеть, тогда как жалобный плач малыша становился все тише и тише: через несколько минут, исцелившись, ребенок уже принялся играть, тогда как она сама потом в течение нескольких дней страдала от жесточайших последствий этого недуга, столь таинственным образом перенесенного с малыша на нее»[231].

Будь то пример с ревматизмом или с этими укусами, в обоих случаях болезнь проявлялась в физических изменениях тела. Для мальчика речь шла еще и о присутствии пчелиного яда, т. е. химического вещества. И все это оказалось упраздненным или же просто было нейтрализовано? Но как? С помощью другого химического вещества? Но откуда оно взялось и как проникло в его тело? Нам придется признать, что существует и проявляется здесь некая сила, которая не только действует на мысль другого человека, но и воздействовала материально, физически на тело этого мальчика, и сила эта пересекает пространство, она не заперта в нем. Тереза была далеко от отца Набера, когда взяла на себя его недуг. Похоже, что на определенном уровне, как между коррелирующими и не отдаленными друг от друга частицами, пространство перестает существовать. Можно привести множество сходных случаев в жизни мистиков, потому что их способность преодолевать время и пространство, похоже, присуща сполна их опыту и может нам дать ключ к тайне мира.

Она также нередко брала на себя пороки и искушения других людей. Как о Христе говорится, что Он стал «для нас жертвою за грех» (2 Кор 5: 21), тем же стала и она. В этой битве, которая могла длиться очень долго, на ней становились видны все признаки того зла, которое она брала на себя. Так, например, когда она страдала за алкоголика, она не только испытывала желание выпить, которому не поддавалась, конечно, но еще и «выглядела, как пьяная, бредила, ее рвало, и рвота источала запах спиртного. Ее комната тогда наполнялась запахами и следами попоек, так что ее окружение начинало себя чувствовать неудобно и им приходилось открывать окна»[232].

Именно так ей дважды удалось спасти священника, которому не удавалось побороть свою склонность пьянству. От отчаяния, чтобы положить этому конец, он уже решил отравиться. Но для Терезы это была суровая борьба. Кюре Набер записал через две недели после этого: «Болезнь вывала страшный нарыв, к тому же она испытывает сильные внутренние боли. Это испытание продолжалось целый месяц и закончилось тем, что священник, наконец, исповедал свой грех и освободился от порока, о чем и рассказала ей, вернувшись ее повидать»[233]. И случалось довольно часто, что Терезу Сам Христос, или, как она Его всегда называла, Спаситель, просил взять на себя искушения священников.

Фаустина Ковальска (1905–1938)

Сестра Фаустина особенно известна во всем мире тем, что через нее явлено было Божье милосердие. Это может показаться чуточку сюрреалистическим. Разве не то же самое вот уже 2000 лет проповедует церковь? Но нет. Приходится признать, что нет. Слишком уж бросается в глаза, в итоге, что церковь всегда представляла Бога суровым судией, часто придирающимся к мелочам, ничего не спускающим нам, ни самого малейшего и глупейшего пустяка. Каждый хранит в памяти собственные детские истории, когда нам вменяли в вину то, что мы почистили зубы перед причастием, а значит могли проглотить немного зубной пасты, нарушив тем самым необходимый евхаристический пост.

Некоторые мистики были, ко всему прочему, еще и учеными мужами, как Майстер Экхарт или святой Иоанн Креста, если вспомнить лишь самых известных. Но бывали и такие, которые по человеческим меркам принадлежали к самым беспомощным. Но оказывается, что их свидетельство тоже очень важно. Сестра Фаустина, также как Тереза Нойманн или Натуцца Эволо, ученостью не блистала. Она едва умела читать, и ее дневник, говорят, пестрит орфографическими ошибками. Но своей жизнью и свидетельством она принадлежит к числу остальных мистиков, да еще и очень-очень сильно превосходит всякие разглагольствования философов и богословов. Так она и стала истинным свидетелем Божьего милосердия. Она также брала на себя искушения других людей:

«Однажды я заметила, что один человек был сильно предрасположен к тяжкому греху. Я попросила Господа послать мне любое страдание, чтобы спасти эту душу. Внезапно я почувствовала, как мою голову ранят, впиваясь в нее, жуткие шипы тернового венца. Это продолжалось довольно долго, но зато тот человек не выпал из благодати Божьей».

«Вот как я научилась определять состояние души и то, что именно в ней не нравится Богу: внезапно я почувствовала острую боль в руках, ногах, в боку, там, где гвозди пронзили руки и ноги, а копье бок Спасителя. В тот же миг я познала эту душу и увидела ее грехи. Только так я могу участвовать в искуплении. Сегодня целых семь часов я носила этот ранящий голову обруч, чтобы получить для одного человека благодать покаяния. На седьмом часу мне стало легче, потому что эта душа уже обратилась, хотя еще и не успела исповедоваться. Из-а чувственных грехов я умерщвляю свою плоть и пощусь, когда мне это позволено. За грех гордыни я молюсь, пав ниц, лбом в пол. За гнев ненависти я молюсь, имея в виду человека, вызывающего у меня антипатию, и пытаюсь ему хоть чем-то помочь… Так, в зависимости от грехов, я исполняла Правосудие»[234].

Вы, конечно, заметили здесь классический словарь, присущий господствующей в то время теологии, который еще и сегодня заметен в Римо-католической церкви: «искупить» и «исполнить Правосудие». Мы словно бы читаем отца Мантера! И лишь постепенно мы узнаем, что та помощь, которая на самом деле дается грешникам, идет совсем другим путем. Фаустина, в действительности, ничего не «искупала» и никакое правосудие не «исполняла». Мы тут ровнехонько в той самой схеме, которую исповедники неправильно называют «покаянием», полученным после отпущения грехов; или в той схеме, которую я вам уже кратко представил, когда дал образ раненой руки, которой нужно двигать, даже если движение причиняет боль, и все это не ради наказания, а для того, чтобы руку восстановить. Я вам уже говорил, что, если разрабатывать чью-то другую руку, пользы от этого не будет. Но дело в том, что здесь речь идет не о руке другого. Вглядимся внимательнее.

Богословы, как и мистики всех прошлых веков, заметили, что существует связь между обращением грешника и тем испытанием, которое проходит мистик, часто по просьбе самого Христа. Мы еще поговорим об этом подробнее. Поскольку тела грешника и святого были отделены одно от другого, и часто даже находились на значительном расстоянии, богословы попытались понять механизм такого взаимодействия. Они делали тут то, что могли, как св. Фома Аквинский вслед за Аристотелем. Поскольку не было никакого непосредственного контакта между испытанием одного и обращением другого, они решили, что такая связь между обоими должна была быть установлена кем-то извне, третьим лицом, т. е. самим Богом.

Бог дарует прощение грешнику в зависимости, т. е прямо пропорционально тому испытанию, которое претерпевает святой, и тогда святой порой прямо-таки торгуется с Богом, стараясь выторговать прощение как можно большему числу грешников. Иногда это прощение сопровождается чудесной благодатью, преображающей грешника, но все это без того, чтобы сам грешник совершил подлинный личный внутренний прорыв к обращению. Вот от этого богословия я напрочь отказался и больше никогда не проповедую его нашим современникам.

Но сегодня, после всего того, что открыла или начала замечать наша наука, возможно и другое объяснение. Я не знаю, придерживается ли такое объяснение идей морфических полей или голограммы, или использует какую-то другую гипотезу. Но в любом случае мы сегодня знаем, и это уже не вызывает никаких сомнений, что силы постоянно действуют во вселенной, и что для них ничего не значат ни пространство, ни время. И тогда, никакое сознание не будет внешним по отношению к другим. Усилие обращения, осуществленное в одном сознании, тотчас же воздействует на другое сознание, наподобие осмоса. Инстинктивно Фаустина верно понимала все, что нужно делать в каждом случае. Против гордыни — совершить жест смирения. И тут, конечно, важен был не жест сам по себе, не лоб сестры Фаустины, уткнувшийся в пол, но движение души, управляющее этим жестом. Такое движение души и может вызвать отголосок в той душе, которой нужно помочь. Против чувственных грехов — пост; против ненависти — помощь тем, кто вызывает антипатию.

Мне остается лишь добавить, что такое богословие издавна исповедуют на христианском Востоке. Пусть нам это кажется невероятным, но там давно поняли, что мы все, как матрешки, упакованные одна в другую, и все упакованы во Христа. Но я не буду повторять здесь то, что уже изложил в своей книге «Чтобы человек стал Богом». Это было бы слишком длинным пояснением и слишком техничным.

Как и Анна-Екатерина Эммерих, сестра Фаустина часто помогала умирающим. К концу ее жизни это стало даже, если можно так выразиться, ее своеобразной специализацией, особенно после того, как с острой формой туберкулеза она оказалась в туберкулезном санатории.

«Мой ангел-хранитель, замечает она 16 декабря, повелел мне молиться за одну душу. Утром мне сказали, что в тот самый момент у человека началась агония. Странно, какими путями Иисус дает мне знать, что кто-то нуждается в моей молитве! Особенно явно это случается с умирающими, и сейчас чаще, чем раньше…»

«В тот вечер (18 декабря) я вдруг внезапно поняла, что чья-то душа нуждается в моих молитвах. Я начала усиленно молиться, но не оставляло чувство, что этого недостаточно. Итак, я продолжала молиться. На следующий день утром в какой-то миг я вдруг внезапно поняла, что уже в тот момент, когда накануне я почувствовала тревогу, у этого человека началась агония, и что продлилась она до утра. Я поняла, как сильно пришлось бороться этой душе. Вот как Господь Иисус Христос ставит меня в известность: я чувствую, очень четко и ясно, что чья-то душа просит меня за нее молиться. Я не знала прежде, что наше общение с душами может быть настолько тесным! Иногда меня об этом извещает мой ангел-хранитель…»

Вот еще одна цитата, она немного длинновата, но в ней столько информации, что необходимо привести ее целиком:

«В тот же вечер еще одна душа пришла просить меня за нее молиться… Честно признаюсь, что чувствую человека, который меня об этом просит. Особенно теперь, с тех пор, как я в этой больнице, у меня очень тесная связь с умирающими, которые, с самого начала своей последней битвы, просят меня за них молиться. Итак, Бог очень тесно связал меня с умирающими. Этим вечером в одиннадцать часов я внезапно проснулась и ясно почувствовала, что кому-то поблизости требуется моя молитва. Это было чисто умственное видение, когда все внезапно озаряется светом, ниспосланным Богом. Я молюсь до тех пор, пока не почувствую, что опасность миновала: иногда долго, иногда нет. Бывает так, что достаточно один раз прочесть „Аве Мария“. Я говорю тогда „Из глубины воззвах“ и останавливаюсь. А бывает и так, что чувствую, что нужно прочесть все молитвы Божественному Милосердию… Я пришла к выводу, что, чем дольше мне приходится молиться, тем длительнее агония. Вот как я смогла в этом убедиться: у меня есть часы, я замечаю час, а на следующий день, когда узнаю о смерти человека, расспрашиваю, в каком часу он умер. И это совпадает с точностью до минуты. Иногда мне говорят: агония была тяжелой, или же: этот человек скончался мирно. Иногда умирающий находится в другом корпусе: для духа пространство не существует. Однажды меня даже призвали на помощь к душе человека, умиравшего на расстоянии нескольких сот километров отсюда. Это происходило и с членами моей семьи, и с сестрами-монахинями, и даже с теми душами, которых в этом мире я никогда не встречала»[235].

Нам еще нужно будет поразмышлять над этой таинственной связью между страданием и любовью, которая заметна уже и в этих текстах Фаустины, но мы подробнее поговорим об этом позже. Сейчас же меня больше всего интересует то, что такой осмос между грешником и святым, вселение одного в другого происходит за пределами пространства и времени. И оказывается, что некоторые, даже на Западе, это отлично поняли. Фаустина все это прожила на собственном опыте, и это потрясающе. Но для описания этого опыта она использует привычный ей язык церкви. С другими мистиками мы перейдем к другому пониманию того, что представляют из себя такие переносы.

Робер де Ланжеак (1877–1947)

Отец Огюстен Делаж (это его настоящее имя), священник Компани де Сен-Сюльпис, был профессором богословия в Лиможской семинарии. Он страдал страшными головными болями, которые сделали его инвалидом, неспособным работать. Однажды он признался, что, чтобы не шокировать своих посетителей, всегда держал на столе в своем кабинете открытую книгу, чтобы у них создалось впечатление, что он читает. Но на самом деле читать из-за боли он не мог. Первые его работы были опубликованы им еще при жизни под псевдонимом, позволившим сохранить анонимность. Это, без сомнения, один из крупнейших мистиков прошлого века и даже во всей истории церкви, и мы еще до конца не оценили всю значимость его наследия. Он входит в число тех, кого можно назвать неканонизированными святыми, как Майстер Экхарт, Клодин Муан, Шарль де Фуко.

Итак, Робер де Ланжеак попытался объяснить, что, прежде чем задаваться целью проповедовать Евангелие, нужно сначала самому наполниться Богом:

«Как же нужно почитать, любить и слушать этот Божественный Дух! Как нужно быть Ему послушным! Затем, когда мы достигнем обожения, то обожение произойдет с Ним и через Него. Сколько в этом тайны. Как это подлинно и глубоко; я осмелюсь добавить: упоительно. Мы живем с Ним в движущейся к святости душе. Работаем там с небесным миром и радостью. Орудие и работник составляют тут единое целое; и в то же время нужно, чтобы и тот, и другой работали именно так и именно там, где они и работают. Они ли приходят к душе или душа приходит к ним, как бы ногами такой работы? Я не знаю. Скорее, второе…».

В свете того, что мы теперь знаем о пространстве и времени, становится очевидным, что не приходится даже выбирать между двумя предложенными отцом Ланжеаком гипотезами. Не происходит перемещения от одной души к другой. Они уже совпадают. Но в этих ставших едиными душах также обитает Бог: «Мы живем с Ним в движущейся к святости душе».

Он еще раз возвращается к этому опыту, внося сюда новые подробности:

«Мне кажется порой, что душа моя служит местом встречи других душ — иногда знакомых мне, иногда, незнакомых, — с Господом Богом. Там Он входит с ними в единение. Почему? Как? Этого я не знаю. Иногда я узнаю об этом внутренним зрением, которое есть чистое познание. Но порой, когда Иисусу это угодно, я удостаиваюсь участия в Его брачной радости Жениха. Что происходит в той душе, с которой во мне соединяется Иисус? Существует ли гармоническое соответствие того, что она испытывает, с тем, что я ощущаю в глубине своего духовного сердца? …Когда я чувствую (а это не каждый раз ощущается), что Господь Бог проходит через мое сердце, чтобы отдать Себя, меня переполняет радость»[236].

На этот раз ему кажется, что такое единение совершается в нем самом, в глубине его собственной души. И он начинает догадываться, в чем его личная роль в этом единении, совершающемся между Богом и другой душой: «Существует ли гармоническое соответствие того, что она испытывает, с тем, что я ощущаю в глубине своего духовного сердца?» Значит, существует особая связь между той любовью, что он сам испытывает к Богу, и той душой, в которой что-то «происходит». Мы вновь встречаем здесь те же три уровня, которые уже заметили, когда говорили об опыте Анны-Екатерины Эммерих: две души, объединенные чем-то вроде осмоса, превосходящего пространство и время, и Бог, которые входит в единение с разными душами через душу аббата Делажа, и, как кажется, даже благодаря ей. Сам отец Делаж, очевидно, вполне отдавал себе отчет в таком механизме, что заметно на примере одного из его советов кающемуся человеку: «Когда искушение вернется, попросите Господа Бога запереть вашу волю в моей». Или еще, такого же рода, другому человеку: «Ваша воля заключена в моей, как ребенок в животе у матери. И это настоящее сыновство, а значит и медленное отцовство… в тот день, когда я произведу ее на свет, как же прекрасна будет ваша душа!» Заметьте, это очень важно, что воля кающегося не замещается здесь чисто механически волей аббата Делажа. Она просто «заперта», «заключена», пребывает на некотором расстоянии. Она не становится от этого бездейственной, обрубленной, нет, просто начинает подчиняться сильному влиянию, которое и приводит ее к подлинному «сыновству».

В другом месте он объясняет и сам механизм такого «духовного отцовства»: «В душу можно проникнуть не просто словом или молитвой, но чем-то, что дается самим Богом. Это словно излияние Божьего сердца, позволяющее участвовать в Божьем отцовстве, чтобы расцветить, озарить, согреть, оживить эту душу, привести ее к общению с Господом Богом через горение Святого Духа».

Использованный здесь термин («проникнуть» в душу) предполагает скорее перемещение аббата Делажа к той душе, которая движется «к святости», или даже к «обожению», как он говорит, что подтверждает нам, что не так уж и важно, в каком смысле совершается это перемещение, или скорее, что его и не было вовсе.

Но автор уточняет здесь, что он «проникает» в эту душу «не просто словом или молитвой», но «чем-то, что дается самим Богом». Термин весьма расплывчатый. Он тотчас же его поясняет. Речь идет об «излиянии Божьего сердца», в котором он призван участвовать в чем-то вроде «синэргии», как назвали бы это православные. Аббат Делаж приглашен, допущен самим Богом к участию в Божьей любви к этой душе: «Я никогда не любил вас своим собственным сердцем, ни минуты; я бы не позволили себе этого, но я любил вас Сердцем Иисуса. Я хотел бы принять вас в свою душу, ободрить, поддержать, утешить, облегчить, окружить, благословить, понести, напитать. Возьмите всю ту бедную любовь, которая может поместиться в моем сердце».

«Вся та вера, надежда и любовь, какие могут у меня быть, все для вас, чтобы вы могли подарить это Господу Богу».

«Если бы я мог взять ваше сердце и поместить его в свое, мне кажется, я бы его согрел, я бы его оживил. Именно глубину вашей души я и люблю… божественной любовью»[237].

Некоторые свидетельства подтверждают нам это так, что не остается никаких сомнений, даже если слова аббата Делажа переданы тут просто по памяти. Вот одно из них:

«18 мая 1928 года после нескольких минут разговора, я увидел, как он словно бы ушел в себя и затем его затопила волна страдания. Я извинился, решив, что стесняю его, но он меня удержал: „Не бойтесь, дитя мое, я страдаю, но это страдание не причиняет мне боли. Я хотел бы всегда быть в таком единстве с Господом Богом. Я чувствую в своем сердце огонь поедающий, и я хотел бы воспламенить им и ваше сердце, и это и есть причина моего страдания“».

«Бывали дни, — говорит нам свидетель в другом месте, в похожих обстоятельствах, — когда я видел, как он ужасно страдал, как его мучила мысль, что Господь Бог не любим. Он вставал на колени и умолял, чтобы я, хотя бы я любил бы Его. „Мне нужно внушать любовь к Господу Богу. Дайте мне это утешение, полюбите Господа Бога. Я бы хотел, чтобы наши души общались в совместной любви к Богу“».

Вы можете догадаться, что сможет совершить такая сила любви. «Выбор тех, за кого мне молиться, за Иисусом. Иногда меня привлекают к душе, с которой я совсем не знаком или познакомлюсь позже». Мы находим здесь все тот же тип общения сквозь пространство и время, который мы уже видели на предыдущих примерах (Анна-Екатерина Эммерих, Тереза Нойманн и Фаустина Ковальска). Но такая поддержка, конечно, предполагает прохождение через испытание, через страдание. Сопротивление искушению обычно предполагает не просто предпринятое усилие, но пережитое страдание, болезненный отказ от чего-то. Когда воля грешника «заперта», «заключена» в воле аббата Делажа, то помогающая сторона тут не только посылает любовь, необходимую для того, чтобы противостоять искушению, но и сама торжествует над ним в собственной душе и в душе грешника, соучаствуя в том усилии, которое грешник уже совершил самостоятельно, потому что за пределами пространства и времени их души совпадают.

«Я все больше и больше счастлив от страдания за внутренние души», — признается он. И еще раз: «Я не могу взять на себя ваше испытание, потому что у меня не хватает щедрости и потому что Господь Бог не просит меня об этом. Без Его повелений я ничего не могу сделать». Через несколько месяцев искушение прошло, и лишь годы спустя аббат Делаж намекнул на то, что тогда произошло: «Не так уж важно, несли вас на себе или же вы дошли своими ногами, важно лишь, что вы достигли цели»[238]. Я совсем не верю тому, что у аббата Делажа не хватало щедрости, но он, конечно, прав в своей готовности действовать только по повелению Бога.

Мари де ля Трините (1903–1980)

Мари де ля Трините, доминиканская монахиня-миссионерка, всю свою жизнь разрывалась между двумя главными внутренними потребностями своей жизни: склонностью к созерцанию и пребыванию в абсолютном одиночестве — и теми сложными задачами, которые ставило перед ней руководство ордена. Из-за этого внутреннего конфликта она множество раз оказывалась пациенткой психиатров. Но это не мешало ей чувствовать постоянную радость от постоянного пребывания в ней Христа и написать об этом прекрасные тексты. Вот как Христос объяснил ей смысл молитвы за других. Речь идет не об «искуплении», а о «восполнении»: «Потому что Я избрал тебя не для того, чтобы искупить зло, но чтобы восполнить недостающее добро». Поэтому речь тут идет не о компенсации за грех в виде добровольного страдания, понесенного в качестве наказания вместо грешника, но о взятии на себя части того усилия обращения, которое сам он так и не сумел совершить. Но и тут восполнение все еще предполагает действие на расстоянии и, чаще всего, такое, о котором заинтересованная сторона даже не подозревает.

В другом месте она говорит об этом довольно подробно:

«Однажды, когда я молилась, смущаясь несовершенством своей молитвы и тем, что она даже для меня совершенно недостаточна, Господь мне сказал: „Восполни за них по твоей слабости. А Я восполню за тебя по Своему всемогуществу“, что означало, что мне не стоит останавливаться перед этой слабостью, несмотря на несовершенство, но дерзать, уповая на то, что Он Сам восполнит то, чего не хватает моей попытке восполнить других». И тут снова смысл ясен: так же как мы можем восполнить то, чего не хватаете другим, точно также, поскольку наше восполнение будет всегда недостаточным, Христос в нас Сам восполняет то, чего не хватает нам.

Поскольку она всегда сожалела, что не может стать священником, Христос однажды ей сказал:

«Я ожидаю от тебя жертвоприношения молитвой, не столько ради них, сколько во имя их (= не столько к их пользе, сколько восполняя их долю через Меня)». Наша молитва действует на расстоянии в сердце того человека, за которого мы молимся, чтобы помочь ему открыться Божьему действию в нем[239].

Мы видим тут все тот же «механизм» действия на расстоянии, который испытал на своем опыте и аббат Делаж.

В этих первых примерах опыта мистиков, которые я вам привел, взятые на себя искушения, как бы ужасны они ни были, все же оказывались мимолетными, задача сводилась к тому, чтобы облегчить страдания определенного человека, знакомого или незнакомого, но переживающего конкретное испытание, часто предсмертную агонию. Сейчас же мы посмотрим случаи напряженных испытаний, длящихся порой годами и часто при полном отсутствии отсылки к конкретным случаям. Я начал этот обзор с аббата Делажа, потому что он не только знавал такие испытания, но и понял их механизм. Он знал, что душа в своем восхождении к Богу должна пройти через целый ряд испытаний, отказов и, что больнее всего, страдания за то, что нанесла раны Божьей любви. Но, говорит он, «зато порой душа и в самом деле очищается. Даже страдая, она больше не чувствует себя отделенной от Бога. Глубокая радость принадлежности Богу уже неустранима. Эта радость может совпадать с самой невыносимой болью… возникающие при этом всевозможные испытания, страдания, искушения будут уже не очистительными, но искупительными. Если взглянуть на них извне и со стороны, они будут выглядеть как испытания и искушения неофита, но на самом деле они будут апостольскими: душа, отдающая себя за другого, страдает в точности так же, как страдает в таком положении душа грешника или новичка»[240].

Анджела де Фолиньо (1248–1309)

Вот вам еще один весьма характерный пример такого «механизма», если рискнуть этим обыденным словом определить подобный духовный опыт. Речь идет о великой святой, прожившей наполненную событиями жизнь. Она была богата и любила все те удовольствия, которые может доставить богатство: красивые наряды, драгоценности, духи, любовников… Благодать Божия настигла ее через родного брата, Франсуа. Она отдала все свое богатство бедным и стала проводить жизнь в крайней нищете. Она познала невиданные дары, соответствующие вершинам мистической жизни. У св. Иоанна Креста это «преображающее единение»; у св. Терезы Авильской это «мистический брак», известный феномен, обычно скрепленный кольцом на пальце святой или святого. В этих двух случаях остаток жизни святых прошел на уже достигнутом духовном уровне, в миротворном присутствии Бога. У Анджелы все было не так. Хотя достижение такого уровня предполагает уже преодоленные искушения и пройденные испытания, предполагает, что «путь очищения» уже пройден и достигнут «путь единения», ей пришлось познать возврат таких искушений, которые аббат Делаж называет искушениями «новичков»:

«И еще от одной муки я страдаю: возвращение ко мне всех пороков; конечно, воскресли они ненадолго, и все же причиняют мне огромную боль. Даже те пороки, которых у меня никогда прежде не было, вселились в мое тело и преследуют меня. Они не задерживаются подолгу и когда умирают, я нахожу утешение, потому что вижу, что стала жертвой демонов, ожививших во мне мои прежние грехи и добавивших к ним новые… Когда я оказываюсь в этой жуткой ночи Бога, в которой отнята всякая надежда, и тьма страшна, и воскресают пороки, которые, я знаю, уже умерли во мне, но которые демоны вводят извне, вместе с другими пороками, теми, которых у меня никогда не было, … я понимаю, что все это — козни демонов, что пороки эти живут в моей душе лишь потому, что она никогда не была ими побеждена… Так, меня накрыл один порок, которого у меня прежде никогда не было. Он был мне дан с позволения Бога. Порок этот так велик, что превышает все другие. Бог дал мне также добродетель, чтобы побороть этот порок; и победа, которая в итоге торжествует, так полна, что ее одной мне было бы достаточно для того, чтобы поверить в Бога… Порок этот так ужасен, что мне стыдно его называть, и он так силен, что в те моменты, когда добродетель ускользает от моего взгляда или, как мне кажется, оставляет меня, ни стыд, ни наказание, ничто в мире не смогло бы удержать меня от погружения в бездну греха. Но, к счастью, ему на смену приходит добродетель, она избавляет меня с такой силой, что все блага и все зло мира сего уже ничего не могут против меня»[241].

Конечно, может показаться, что, раз уж эти пороки возвращаются, значит, они умерли в ней не до конца. Но что нас заставляет усомниться в таком подходе, так это появление новых пороков, вообще не соответствующих ее темпераменту. Или, например, того, самого великого и столь «ужасного» порока, который ей даже стыдно «называть». Не подозревая о существовании описанного Огюстеном Делажем «механизма» духовной взаимопомощи, она относит его появление на счет козней демонов. При этом она понимает, что эти атаки возможны лишь «с позволения Бога». В действительности, если мы согласимся с тем объяснением подобных искушений, которое предлагает аббат Делаж, с тем, что на собственном опыте познали многие мистики, то эти атаки хоть и исходят от демонов, т. е. от всех сил зла, но Бог при этом позволил части таких атак обрушиться на Анджелу. Она оказалась, в итоге, призвана Богом к участию в борьбе тех грешников, о существовании которых она даже не подозревает, тогда как те мистики, о которых мы говорили выше, знали об их существовании, а иногда даже знали, кому конкретно они призваны помочь. Эта деталь очень важна, так как она открывает новые перспективы применения подобного «механизма» духовной помощи. Может быть, порой и нам, даже если мы об этом не знаем, помогает кто-то из наших знакомых или даже кто-то совсем незнакомый. Может быть, и мы сами тоже иногда, сами того не зная, помогаем в свою очередь кому-то еще, даже если сами при этом еще не прошли всех испытаний «очистительного пути».

Клодина Муан (1618–?)

Речь идет о великой женщине-мистике, о жизни которой мы узнали не так давно, когда в 1954 были обнаружены ее рукописи в архивах Иностранной миссии Парижа. Клодина родилась в 1618 и ее след теряется после 1655. Беженке в Париже из Франш-Конте во время «десятилетней войны», ей приходилось жить в крайне бедности и работать портнихой у знатных парижских дам. Ей повезло встретить удивительно внимательных и глубоких духовников, мудро руководивших ее необычным духовным путем. Она удостоилась удивительных духовных даров, в частности, «трансверберации», как святая Тереза Авильская.

Итак, Клодина достигла «преображающего единения», вершины мистического восхождения, венца пути очищения: «Мне дали понять, что меня освободили от склонности ко греху, и не только от этого, но и от склонности ко всем вещам, что влекут ко греху. И с тех пор у меня этого больше не было… Я не знаю, изменил ли Господь мою природу или как это произошло, но я точно знаю, что я любила, искала, желала и лобызала со страстью и любовью то, что по природе своей ненавидела, и наоборот, отрицала, презирала и избегала по возможности все то, что по природе любила… И не то чтобы мне изменили мои чувства! Но это все равно что видеть, не видя, вкушать без вкуса, говорить, не говоря, касаться без ощущения, и так во всем остальном. Чувства не желают больше того, что их удовлетворяет, и, когда это встречают, то не получают от этого ни наслаждения, ни удовольствия».

Но вот, после этого исполненного до конца, законченного пути очищения, в ней снова пробуждаются страсти: «После этих шести месяцев или около того, я почувствовала в своей душе перемену. Мне даже кажется, что я не сразу поняла, что произошло. Я ясно это ощутила однажды в Страстную Пятницу, не могу теперь сказать, в каком именно году это было! Но после этого в день Пасхи я оказалась в непривычном для себя состоянии, я не причащалась… после этого я ясно видела тех врагов, с какими мне пришлось сражаться. Первыми пришли сильные искушения против веры: словно вообще не было Бога, любое благочестие мне казалось химерой или пустяком, ум наполнялся жуткими богохульствами, и его так потрясали подобные мысли и навязчивые видения, что порой я казалась себе более жалкой, чем осужденные на вечные муки… И сквозь все это, несмотря на такие мысли, я продолжала истово верить… К этим мукам прибавились еще искушения унынием: что я слишком виновна, что Бог никогда меня не простит…»[242]

Вы заметили, что со всеми этими сомнениями она борется тем, что продолжает «истово верить». Святая Тереза из Лизье при таких же точно испытаниях боролась тем, что переписала Символ веры собственной кровью и носила этот листок бумаги постоянно на груди. Я обращаю ваше внимание на такой необычный жест лишь для того, чтобы подчеркнуть мощь и силу таких духовных испытаний. Мы даже представить себе не можем, до чего они могут доходить. Их описания, сделанные мистиками, нам часто представляются слишком экзальтированными, и нам часто кажется, что в мире сем люди нередко переживают трагедии и пострашнее этих. Но попробуйте только представить себе, каким невыносимым должен был быть внутренний конфликт, чтобы он мог толкнуть «маленькую» Терезу к такому поступку.

Итак, почему же искушение против веры появляется в жизни, целиком отданной Богу и молитве? Не за себя самих проходили эти испытания Клодина Муан и Тереза из Лизье, но за других, за тех, чьих имен они не знали, и кто никогда не узнает, что именно они помогли им побороть искушения.

Что же касается искушения унынием, то таких примеров немало, от святого Жана-Мари Вианнея, которого еще называют кюре из Арса, до святого Поля Креста и многих других.

Анна-Мария Тайги (1769–1837)

В каждом случае своя особенная ситуация, разные люди и разные обстоятельства. Святая Анна-Мария Тайги известна в первую очередь своими необычными видениями, позволившими ей многое узнать о прошлом, настоящем и даже будущем, и даже о самых отдаленных странах. Дар этот превышал во многом схожие дары даже у самых известных медиумов. С ней регулярно советовались кардиналы и даже сам Папа. Она была замужем, мать семерых детей, жила очень бедно, зарабатывала на семью, работая портнихой у знатных дам Рима.

Итак, у нее мы снова находим все тот же «механизм» переноса, многочисленные примеры которого мы уже видели. Архивные материалы процесса ее причисления к лику сначала блаженных, а потом святых, сохранили множество свидетельств. Один такой случай стоил ей, если можно так выразиться, двадцати лет молитв. Речь шла об одном человеке, впавшем в уныние, «когда-то он был верующим, но после целого ряда неудач восстал против веры. Множество раз Анна спасала его от самоубийства, с помощью привычного уже феномена обратимости взяла на себя тот ад, с которым он боролся. Он снова обрел веру, а она погрузилась в неописуемый мрак. Он выжил благодаря Блаженной и принес о ней свое свидетельство. Такая борьба за спасение утопающих всегда оплачена огромными муками. Она согласилась принять на себя анафему ради спасения своих братьев»[243]. Перенос этот еще называют «обратимостью», что одно и то же. Но обращение грешника понимается здесь по классической схеме западной теологии. Его обращение «выкуплено», «оплачено» теми испытаниями, через которые проходит Анна-Мария. Автор книги, которую мы только что процитировали, не уточняет, кому именно оплатила она это обращение, но сам этот термин уже подразумевает привычную схему.

А вот схема аббата Делажа, наоборот, ложится на этот случай почти показательным образом, потому что те испытания, которым подвергается Анна-Мария, соответствуют, как и в предыдущих примерах, тем, которые она призвана облегчить. Но у мистиков часто такое точно соответствие оказывается невозможным, потому что они не призваны вмешиваться в ход событий постепенно, шаг за шагом, и лишь в определенных случаях, нет, их призвание и помощь шире, он влияет в целом на ту голограмму, которую образует человечество. Конкретная связь между усилием любви святого и судьбой грешника здесь уже не так заметна. Однако сам феномен таких мистических испытаний слишком часто упоминается и случается, чтобы можно было обойти его вниманием. Нужно найти во всем этом какой-то смысл. «Механизм», которым на Западе привыкли объяснять искупительную роль Страстей Христовых, поставляет нашим богословам привычные рамки: как Христос страдает ради того, чтобы выпросить у Отца наше прощение, так и святой призван страдать ради исправления наших грехов, ради их искупления.

Такое объяснение стало столь распространенным еще и потому, что, надо это признать, в опыте самих мистиков Христос или Богородица часто выражают Свои мысли точно такими же словами, в тех же самых терминах. В Богородичных видениях Богоматерь говорит нам, что Она не может больше удерживать руку Своего Сына, готовую нас ударить, что Она умоляет изменить наши жизни, чтобы избежать наказания, уже готового обрушиться на нас. Но не стоит забывать, что передаваемые мистиками и святыми свидетельства проходили сначала через их мозг. Они ухватывают здесь лишь общее положение и собственные чувства. Они воспринимают угрозу, опасность, предупреждение, рекомендацию. Они выражают все это на языке своего времени, в тех словах, к которым они привыкли, которые слышали в стольких проповедях, которые читали в духовной литературе совей эпохи.

Но если мы с вами согласимся, раз и навсегда, что такое богословие несет в себе богохульство и неверный, невозможный образ Бога, то тогда естественно будет согласиться и с тем, что богословское объяснение аббата Делажа ложится и на все эти случаи, даже если и не напрямую на каждый из этих случаев, то на феномен в целом. В случае Анны-Марии Тайги такое объяснение подкрепляется еще и тем фактом, что мы знаем у нее вполне конкретные, индивидуальные случаи, как в этой истории с человеком, покушавшимся на самоубийство, когда этот «механизм» срабатывал. Так ей, даже без особого призвания к помощи умершим, как было у Фаустины Ковальска, не раз приходилось участвовать в обращении людей, приговоренных к смертной казни.

Вот как Христос призвал к этому Анну-Марию:

«Я избрал тебя, именно тебя, чтобы ввести тебя в ряды мучеников… Твоя жизнь, ради поддержания веры, станет мучением более долгим и похвальным, чем мученическая смерть… Я предназначил тебя к обращению грешных душ; к утешению священников, прелатов и даже Моего Викария. Ты будешь бороться с толпой существ, подпавших под власть тысячи страстей…»

И вот теперь несколько свидетельств об этом мученичестве, донесенных до нас кардиналом Педичини:

«Итак, утешения исчезли, промелькнув, как молния, оставив вместо себя иссушение, боль и труд. Слезы раскаяния сменились безутешной сухостью. Вместо небесных радостей были мучения, вместо нежности грусть, вместо нежной обращенности самая удручающая тоска. Ее душа быстро переходила от ясности дня к самому беспросветному мраку ночи. Небо было свинцовым. Слезы могли бы смягчить ее горестное изгнание, но даже в таком облегчении ей было отказано. Ей пришлось полностью сдаться на волю Божию, испив малыми глотками чашу самых горьких мучений без облегчения и без помощи…»[244]

Мари-Катрин святого Августина (1632–1668)

Мы уже немного познакомились с этой нормандской монахиней, миссионерствовавшей в Квебеке, когда говорили о мистиках, страдавших одержимостью. Такое испытание внутренним раздвоением продолжалось у нее всю жизнь, часто она снаружи испытывала ненависть и отвращение к Богу, а внутри, на глубине, полностью принимала Его волю. Разновидность болезненного расхождения между чувствами и волей:

«Я часто обнаруживала себя одновременно в двух, почти полностью противоположных состояниях… Я чувствовала в эти минуты столь внутреннее единство с Богом, что мне казалось, что я воистину могу повторить вслед за святой женой из Песни Песней, что ее Возлюбленный принадлежит ей, а она принадлежит Ему. Тогда часто приходила мне в голову мысль отдать себя Божественному Правосудию, не ради меня, но ради других; и порой мне даже были открыты определенные грехи или определенные люди, ради искупления которых я предавала себя Богу, при этом по ходу не возникало никаких размышлений о том, ради чего или кого все это делается».

Мы находим здесь все тот же, уже знакомый нам «механизм» искупления, выраженный в привычных для того времени богословских терминах. Мари-Катрин не выбирает. Речь идет о миссии, которая иногда, не всегда, уточняется. И это лишний раз подтверждает, что сам термин «удовлетворить Божественное Правосудие» не годится, потому что требуемое «удовлетворение» дается не физическими страданиями, суровым покаянием, умерщвлением плоти, дисциплиной, бичеванием и т. д., но принятием на себя искушений ради того, чтобы помочь их преодолеть кому-то другому. Речь идет не о преодолении искушений ради собственного совершенствования, не об «удовлетворении» ради себя самого. Она особо обращает на это внимание. Механизм этот особенно очевиден в том, что сами эти искушения могут внезапно меняться. В видении Богородица предлагает ей заменить искушения против чистоты на искушения против веры. На этот раз замена совершается постепенно: «Искушение нечистотой, столь мучившее меня в течение одиннадцати лет, постепенно сошло на нет, ему на смену пришли искушения против веры». Но порой подобное исчезновение искушений кажется неожиданным и почти мгновенным: «С 7 марта, пишет она своему духовнику, меня совсем не обуревало искушение нечистотой, и я настолько сейчас в мире с собой, насколько может быть человек, никогда не подвергавшийся даже малейшим атакам. Я отношу избавление от этого искушения на счет заслуг и вмешательства блаженного служителя Божия отца Бребефа»[245].

Не очень понятно, чем же такие искушения могут удовлетворить Божественное Правосудие. Но сразу понятно, что пройти такие искушения и, главное, бороться против них, им противостоять, все это может помочь кому-то другому в его собственной борьбе, тем более, когда нам поясняют, что эти испытания касались не лично Мари-Катрин, что ей порой даже давали знать, какому именно человеку она облегчала положение и против какого именно греха шла борьба. То же самое относится и к испытанному ею чувству отверженности, оставленности Богом, вплоть до искушения унынием и мыслями о самоубийстве.

В этом свидетельстве примечательно еще и то, каким образом мы можем воспринимать собственные чувства. Этот феномен мы находим в жизнях многих святых и мистиков. Возьмем, например, Марию Воплощения, еще одну монахиню-миссионерку в Квебеке, с Мари-Катрин они были знакомы. Ограничимся несколькими строчками: «В одно мгновение я почувствовала, что просьба моя услышана, и это снято с меня, как тесная одежда, и после этого мир разлился в чувствительной части моей души. На смену отвращению пришла сердечная любовь ко всем людям, к которым моя собственная природа относилась с досадой»[246]. Да, конечно, перемена совершилась тут по ее просьбе, но ведь «в одно мгновение».

Этот феномен очень хорошо виден у Мари-Катрин. Его показывают те цитаты, которые я вам уже привел, но лучше всего он заметен, если взглянуть в целом на ее жизнь. Бог распоряжается ее чувствами, тем, что она испытывает, по Своему замыслу, в свете той миссии, которая ей предназначена. Речь не идет о подавлении ее свободы. Она остается свободной в самом способе своего реагирования.

То же самое происходит и с нами, в отношении очень многого из того, что составляет нашу жизнь. Мы не выбираем ни место рождения, ни эпоху, ни пол, ни наш физический облик, ни социальную среду и т. д. Мы все это знаем и знаем также, что наша свобода может осуществляться лишь в этом ограниченном пространстве. Но я думаю также, что, хотя мы этого и не замечаем, многие наши чувства ускользают от нас и часто инициированы не нами. Мы можем ими лишь управлять. Мы уже успели немного заметить это, когда говорили о феноменах, передающихся через поколения; мы можем догадаться о масштабе явления, если еще раз подумаем над схемой голограммы. Собственное спасение мы осуществляем не только своими силами. Мы все ответственны друг за друга. Очень важно научиться осознавать этот механизм. Чтобы лучше бороться с силами зла, иногда нужно немного отступить, отдалиться от того, что мы чувствуем. Не все зависит от нас. Не всегда события напрямую зависят от нашего окружения. События нашей жизни могут иметь очень далеко идущие предпосылки, далеко отстоящие от нас как в пространстве, так и во времени.

Итак, мы уже начали собирать свидетельства о той битве со злом, что идет в нас самих, и что имеет затем губительные последствия в мире. Мы увидели это в предыдущих главах, в рассказе об эмпатии у мистиков. Мы увидели, что мистики, святые, могут приходить на помощь людям в трудных духовных ситуациях, разделяя с ними их испытания и даже и особенно их искушения. Важно было осознать реальность этого механизма, показав его работу на конкретных примерах, которые легко можно проверить. Это поможет нам теперь начать говорить о более сложной форме того же феномена внутренней поддержки, уже на другом уровне, на том уровне, на котором Христос изначально искупил каждого из нас с вами.

Глава 7

Сила Божией любви

Вместе с этой тайной Христовых страданий мы входим в странный мир, который большинству людей так труднодоступен для понимания, особенно в наше время. Кажется, что сегодня часто приходится иметь дело с нездоровой снисходительностью к страданию, даже с тягой к нему. Фредерик Ленуар, как мы видели, считал, что Христос подчинился страданиям Страстей лишь потому, что не смог их избежать. Ленуар утверждает, что превозношение страданий «ведет сторонников такой концепции к тому, что они начинают сами добровольно искать страдания, боли, умерщвления, надеясь тем самым приблизиться ко Христу и думая, что подражают Ему»[247].

Такое утверждение отдает нежеланием принимать во внимание тексты Евангелий, считать, что уже там настоящий образ Христа был затемнен и показан в ложном свете, и в итоге нам пытаются нарисовать совсем другой образ Христа, такой, который уже ни на чем вообще не основывается, кроме домыслов самого автора. Потому что евангельские тексты у нас ведь все-таки есть, и их нельзя обойти стороной, тем более что мода на теории об их позднем происхождении уже прошла, и уже стало общепринятым мнение, что она не соответствует действительности.

Большинство вступительных статей к современным изданиям Библии поясняют нам, что Евангелия написаны в первых христианских общинах, а не непосредственными свидетелями. Но сегодня ни для кого уже не секрет, что все апостолы умели читать и писать и что, уже при жизни Христа, они вполне могли делать для себя краткие записи о происходящем. Сегодня представляется все более и более очевидным, что апостолы, видимо, изо дня в день делали как раз такие записи, и что окончательная и более поздняя редакция Евангелий и была составлена на основе таких живых и непосредственных свидетельств. Общепризнанный специалист по экзегетике Андре Поль даже считает, что некоторые из этих ранних записей-свидетельств циркулировали по Палестине уже при жизни Христа, и были даже греческие версии там, где не говорили по-арамейски[248].

Многие исследователи, как Федерик Ленуар, например, продолжают выстраивать свои гипотезы на убеждении, что Евангелие от Иоанна — позднее произведение, почти никак не связанное с реальной жизнью Христа, и это при том, что для большинства профессиональных экзегетов сегодня такая уверенность — уже дело прошлого, и они считают теперь этот текст свидетельством человека, при жизни сопровождавшего Христа. Об этом смотрите работы Жаклин Гено-Бисмют (Jacqueline Genot-Bismuth), Франсуа Ле Кере (François Le Quéré), Жана Кольсона (Jean Colson), Робинсона (Robinson), Оскара Кюльмана (Oscar Culmann)… Они уверены, что Евангелие от Иоанна было написано очень рано, к 50 г., то есть тогда, когда после событий прошло меньше двадцати лет. Я уже попытался в своей книге «Бог и Сатана»[249] показать, до какой степени экзегеты прошлого поколения с их поздними датировками подорвали доверие к Евангелиям, а тем самым и к вере вообще. Но новости, как всегда, очень медленно расходятся от специалистов до широкого круга читателей, так что философы и богословы продолжают строить свои теории на ложных датировках. Фредерик Ленуар тут несет не больше ответственности, чем другие. Если я цитирую его чаще других, то лишь потому, что он известнее других.

Однако все это не мешает, очевидно, тому, что и эти рассказы, записанные уже после событий, вводят термины, которые сам Христос, вероятно, в тот момент не использовал. Но это не лишает сами свидетельства подлинности. Мне нравится сравнивать параллельные места в Евангелиях и следить, как события излагаются там почти одними и теми же словами. Вероятно, эти рассказы восходят к одним и тем же записям по горячим следам.

В Евангелии от Матфея:

«И кто не берет креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня» (Мф 10: 38).

«Ибо как Иона был во чреве кита три дня и три ночи, так и Сын Человеческий будет в сердце земли три дня и три ночи» (Мф 12: 40).

«И, восходя в Иерусалим, Иисус дорогою отозвал двенадцать учеников одних, и сказал им: вот, мы восходим в Иерусалим, и Сын Человеческий предан будет первосвященникам и книжникам, и осудят Его на смерть; и предадут Его язычникам на поругание и биение и распятие; и в третий день воскреснет» (Мф 20: 17–19).

«Тогда говорит им Иисус: все вы соблазнитесь о Мне в эту ночь, ибо написано: поражу пастыря, и рассеются овцы стада; по воскресении же Моем предварю вас в Галилее» (Мф 26: 31–32).

В Евангелии от Марка:

«И начал учить их, что Сыну Человеческому много должно пострадать, быть отвержену старейшинами, первосвященниками и книжниками, и быть убиту, и в третий день воскреснуть. И говорил о сем открыто. Но Петр, отозвав Его, начал прекословить Ему. Он же, обратившись и взглянув на учеников Своих, воспретил Петру, сказав: отойди от Меня, сатана, потому что ты думаешь не о том, что Божие, но что человеческое» (Мк 8: 31–33).

«Ибо учил Своих учеников и говорил им, что Сын Человеческий предан будет в руки человеческие и убьют Его, и, по убиении, в третий день воскреснет. Но они не разумели сих слов, а спросить Его боялись» (Мк 9: 31–32).

«Подозвав двенадцать, Он опять начал им говорить о том, что будет с Ним: вот, мы восходим в Иерусалим, и Сын Человеческий предан будет первосвященникам и книжникам, и осудят Его на смерть, и предадут Его язычникам, и поругаются над Ним, и будут бить Его, и оплюют Его, и убьют Его; и в третий день воскреснет» (Мк 10: 32–34).

«Но Иисус сказал им: не знаете, чего просите. Можете ли пить чашу, которую Я пью, и креститься крещением, которым Я крещусь?» (Мк 10: 38).

В Евангелии от Луки:

«…сказав, что Сыну Человеческому должно много пострадать, и быть отвержену старейшинами, первосвященниками и книжниками, и быть убиту, и в третий день воскреснуть.

Ко всем же сказал: если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Лк 9: 22–23).

«…род сей лукав, он ищет знамения, и знамение не дастся ему, кроме знамения Ионы пророка» (Лк 11: 29).

«Крещением должен Я креститься; и как Я томлюсь, пока сие совершится!» (Лк 12: 50).

«Отозвав же двенадцать учеников Своих, сказал им: вот, мы восходим в Иерусалим, и совершится все написанное через пророков о Сыне Человеческом, ибо предадут Его язычникам, и поругаются над Ним, и оскорбят Его, и оплюют Его, и будут бить, и убьют Его: и в третий день воскреснет» (Лк 18: 31–33).

В Евангелии от Иоанна все выражено еще яснее:

«Иисус же сказал им в ответ: пришел час прославиться Сыну Человеческому. Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода. … Душа Моя теперь возмутилась; и что Мне сказать? Отче! Избавь Меня от часа сего! Но на сей час Я и пришел. … Ныне суд миру сему; ныне князь мира сего изгнан будет вон. И когда Я вознесен буду от земли, всех привлеку к себе. Сие говорил Он, давая разуметь, какою смертью Он умрет» (Ин 12: 23–33).

«Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих. Вы друзья Мои…» (Ин 15: 13–14).

«Да сбудется слово Иисусово, которое сказал Он, давая разуметь, какою смертью Он умрет» (Ин 18: 32).

«…вскоре не увидите Меня, и опять вскоре увидите Меня? Истинно, истинно говорю вам: вы восплачете и возрыдаете, а мир возрадуется; вы печальны будете, но печаль ваша в радость будет» (Ин 16: 19–20).

Даже просто читая эти тексты, вы, конечно, уже заметили, что Христос не претерпевал Страсти, как кто-то, захваченный врасплох, попавший в ловушку, против воли. Повторения, почти дословные, переходящие из одного Евангелия в другое, соответствуют, вероятно, тем изначальным записям, которые уже начали тогда распространяться по Палестине. Это, видимо, и есть тот самый знаменитый источник (Q), предполагаемый экзегетами. Повторения эти лишь доказывают, что каждый из евангелистов понял важность этих слов. Очевидно, что Христос с момента избрания апостолов прекрасно знал, какие испытания Его ждут. Возможно, Он не знал всех подробностей, но понимал, что должен будет претерпеть ужасные страдания, что Его отвергнут старейшины, книжники и первосвященники, вплоть до смерти, и что после Он воскреснет. Это то, что в Евангелии от Иоанна он называет «час сей», и именно ради этого «часа» Он и пришел в мир. Этот «час» важнее даже всей Его проповеди, потому что лишь принесением Себя в жертву, а не учением человеческим, «князь мира сего изгнан будет вон».

Но, чтобы Он нас спас, борьба эта должна стать и нашей борьбой. Речь идет о полном обращении наших сердец и мира, и такое обращение совершается не пустыми речами о всеобщей и универсальной любви, но жестокой битвой с самими собой, иногда до смерти. И в центре этой битвы, в центре нас самих, в центре голохронной голограммы — Христос.

Христос вобрал в Себя все человечество

Я приведу для начала только два примера, в них такое присутствие Христа в грешнике, которого Он хочет освятить, доходит даже до физического проявления, причем весьма показательного.

Святая Екатерина Сиенская (1347–1380) рассказала на исповеди своему духовнику о целом ряде необычных мистических феноменов, которых ей выпала честь удостоиться. Ее духовник, Раймон де Капу, начал в этих феноменах сомневаться. Вот как он рассказывает об этом сам: «Я задавал себе вопрос: следует ли верить всему, что она говорит? Пока я так сомневался и смотрел на нее, вдруг ее лицо изменилось и превратилось в лицо сурового человека, посмотревшего на меня так, что меня объял страх; овал этого лица говорил о полноте жизни; не очень густая борода была цвета пшеницы, и все выражение этого лица было отмечено тем величием, которое выдает присутствие Бога. Невозможно было заметить за этим лицом какое-то другое. Я был потрясен и вскричал, подняв руки: „О! Кто на меня сейчас смотрит?“ Екатерина ответила: „Сущий“. И тотчас видение исчезло, и я снова ясно увидел лицо Екатерины, которого перед тем не мог различить»[250].

Святая Екатерина де Риччи (1522–1590) дает нам еще один пример такого явления. Она молилась в церкви. Другая монахиня заметила, что она находится в измененном состоянии сознании, слившись в хвале с Богом. Она решила воспользоваться этим и попросила у нее благословения, сначала для себя, а потом для многих других людей. Оставаясь все в том же состоянии восхищенности, Екатерина ответила на все ее просьбы, но под конец спросила: «„Как ты думаешь, кто я, сестра Екатерина или Иисус?“ Я ответила со слезами: „Иисус“ … Это повторялось три раза. Она меня спрашивала, и я отвечала точно так же, поскольку видела, что ее лицо стало лицом Иисуса, столь прекрасным, что мне не хватит слов его описать: и я повторяю, что это было лицо не сестры Екатерины, а Иисуса»[251].

Но, конечно, по-настоящему нас интересуют вещи другого уровня. Речь идет о духовном присутствии Христа в грешнике, вплоть до того, что Он делит с ним испытания, чтобы их тем самым освятить.

Святая Мехтильда из Хакеборна (1241–1299) была больна и ужасно страдала, когда Господь явился ей, одетый в белое одеяние, подпоясанное зеленым поясом. Когда в удивлении она спросила Его, что значит это видение, Он ответил: «Вот, Я облекся в твои страдания. Пояс означает, что ты окружена болью: он доходит тебе аж до колен. Я растворю в Себе все твои страдания, Я буду претерпевать их в тебе. Тем самым Я принесу жертву, угодную Богу Отцу, потому что твои страдания станут частью Моих Страстей… Не бойся, не беспокойся, потому что на самом деле все, чем ты страдаешь, претерпеваю Я; также относящейся к Себе считаю Я и всю ту поддержку, которую ты получаешь от людей; Я отблагодарю за нее так, как если бы ее оказывали Мне»[252].

Мы видим здесь феномен полного отождествления Христа и Мех-тильды, всецело соответствующий схеме голограммы. Вы помните, конечно, как Робер де Ланжеак задавался вопросом о душе, соединяющейся в нем с Богом, он ли сам идет к этой душе или душа приходит к нему. И мы уже говорили, что проблема совсем не в этом, потому что на этом уровне пространство (как и время) уже не принимаются во внимание. И вот тут этот механизм подтвержден самим Христом: «Я растворю в Себе все твои страдания, Я буду претерпевать их в тебе. … на самом деле все, чем ты страдаешь, претерпеваю Я». «Я» Христа и «ты» Мехтильды совпадают. Речь идет о том же самом механизме, который проявляется и в связи святых с теми, кому они хотят помочь в преодолении искушений. Но это не так, как у Терезы Нойманн, когда она взяла на себя пчелиные укусы ребенка. Малыш тогда мгновенно почувствовал облегчение и полное избавление от боли. Но, когда речь идет об искушении, внутренняя помощь, идущая от святого, не заменяет усилие того, кто проходит через искушение, она его просто поддерживает. Точно также Христос не берет на Себя страдания Мехтильды в том смысле, что она уже больше ничего не чувствует, но Он объединяет их со Своими Страстями, чтобы сделать из них «жертву, угодную» Его Отцу. Заметим по ходу, что само это выражение отсылает здесь не столько к возмещению убытка, сколько к акту любви.

Мария де Валле (1590–1656), которую мы уже цитировали в связи с феноменом одержимости, нам оставила свое свидетельство и по интересующему нас сейчас вопросу. Так, например, Христос, обращаясь к ней, говорит: «Вы — мой живой крест; Вы — крест, в котором Я страдаю; с той лишь разницей, что Мой первый крест ничего не чувствовал, чувствовал тогда лишь Я; тогда как второй — чувствует сам, а Я уже не чувствую». Вы заметили уже противоречие, заключенное в этом тексте. Мы понимаем, что первый крест, деревянный, не мог страдать, а Христос, наоборот, мог. Во втором случае, когда крест — сама Мария, Христос говорит, что Он «не чувствует», что вроде бы нормально. Но вспомните начало фразы: «Вы — крест, в котором Я страдаю». Здесь снова «Я» Христа совпадает с «вы» Марии. Речь идет не о слиянии личностей, которые остаются различными, но о тесной спаянности, причастности друг другу, такой, при которой страдания Марии становятся, в то же самое время, страданиями Христа.

Многие другие отрывки выражают все ту же мысль: «Я оделся вашей плотью, вот почему ваши страдания оказываются почти бесконечно ценными». Лишь в той мере, в какой страдания Марии оказываются страданиями самого Христа, они приобретают эту «почти» бесконечную ценную. «Почти», потому что у Марии есть и отдельная, ее собственная доля в страданиях. Христос не один страдает в ней. Ту же мысль мы находим и в другом тексте: «Если бы вы были в одиночестве, ваши страдания не значили бы ничего. Но поскольку Я выстрадал их в Вас, они приобрели невыразимую ценность»[253].

Святая Екатерина Сиенская (1347–1380) известна не только тем, что потрясла своего духовника, когда непроизвольно ее лицо под его взглядом превратилось с лик самого Христа. До нас дошла запись его внутреннего диалога с Ним, лучше всего проясняющего внутренний смысл ее действий:

«Господи, где же Вы были, когда мое сердце так обуревала нечистота? — Я был в твоем сердце. — Ах! Господи, Вы сама Истина, и я склоняюсь перед Вашим Могуществом; но как я могу поверить, что Вы были в моем сердце, когда его наполняли столь ненавистные мысли? — Эти мысли и искушения, доставляли они тебе радость или грусть, удовольствие или боль? — Великую грусть и великую боль. — Ты грустила и страдала, потому что Я был сокрыт в сердцевине твоего сердца. Если бы Меня там не было, эти мысли доставили бы тебе удовольствие; но Мое присутствие сделало их невыносимыми; тебе хотелось их отбросить, потому что они вызывали у тебя ужас, и грустно тебе было именно от того, что это не удавалось. Я действовал в тебе, Я защищал твое сердце от врага; Я был внутри и допускал лишь те атаки извне, которые могли послужить твоему спасению. Когда время, отпущенное Мною для битвы, прошло, я послал Мои лучи вовне, и тьма ада расступилась, потому что она не может устоять против света…

Я никогда не перестаю уподоблять Вас себе, пока вы не сопротивляетесь этому; и то, что Я делал при жизни, Я пытаюсь обновить это в ваших душах, пока длится ваш путь. Поэтому, моя возлюбленная дочь, не твоей добродетелью, но Моей, ты так великодушно сражалась и стяжала столь обильную благодать; теперь Я буду посещать тебя чаще и мы будем ближе, чем раньше»[254].

Текст этот в общем-то не нуждается в комментариях, настолько тут все ясно. Он четко показывает сотрудничество Христа и Екатерины: «не твоей добродетелью, но Моей», — эта фраза, кажется нам, всю заслугу приписывает Христу. Но при этом Екатерина так «великодушно сражалась» и «стяжала столь обильную благодать». Христос в Екатерине не замещает ее, а просто поддерживает.

Святая Тереза Авильская (1515–1582) тоже отметила, мимоходом, все тот же «механизм» поддержки со стороны Христа, причем было это в ситуации крайней богооставленности: «Как те, кого победа избавила от опасностей битвы, она благодарила Господа, сражавшегося и победившего; она ясно видит, что сражалась не сама, ей кажется, что в руках врагов она видит то оружие, которым могла бы защититься; она четко осознает свою нищету и всю малость того, что мы можем сделать сами, если Господь нас оставит… но благодать, которой она, вероятно, все же не лишилась… столь сокрытая, что сама она не ощущала в себе ни малейшей искорки Божией любви, так, что даже представить себе тогда не могла, что когда-то была Им любима»[255].

Блаженная Юлиана Норвичская (1342–1426), затворница, которую часто называют «первой английской женщиной-писательницей», в возрасте тридцати лет получила целый ряд божественных откровений. Хоть она, конечно, не употребляет этого слова, но мы находим у нее множество подтверждений нашего образа голограммы и голохронной голограммы. В одном из своих видений она созерцает Христа на кресте:

«Я смотрела со всем возможным вниманием, каждую секунду ожидая, что Он вот-вот испустит дух; но я этого не видела. Ровно в тот момент, когда, судя по внешним проявлениям, я думала, что Его жизнь уже не может продлиться дольше, и когда я все еще пристально смотрела на Него, вид Иисуса вдруг совершенно переменился. И Он вложил мне в ум эти слова: „Почему теперь не осталось даже следа от страдания, и что стало с твоею болью?“ И в самом деле, я была настолько радостна и счастлива, насколько это вообще возможно.

Мне кажется, Господь наш хотел этим сказать, что, если сейчас мы вместе с Ним на кресте, разделяем страдания Его Страстей и смерти, и если, Его благодатью, мы добровольно пребудем так до нашего последнего часа, Он внезапно изменится по отношению к нам, и мы будем с Ним на небе. Между тем и другим этапом не будет никакого промежутка, и все обратится в радость».

Нужно понять эти слова во всей их полноте и силе. Смерть Христа и Его воскресение совпадают. Между двумя этими событиями нет временного промежутка. Точно также и слова «если сейчас мы вместе с Ним на кресте» вовсе не означают «если мы поступаем так, как если бы мы были вместе с Ним на кресте». Нужно понимать это так, как предлагается в продолжении текста: «если мы согласны быть с Ним на кресте и разделить Его страдания». Тут по-прежнему ни время, ни пространство ничего не значат. На кресте на так много места. Быть с Ним на кресте — значит, что наше тело совпадает с Его телом, и это процесс взаимопроникновения за пределами пространства и времени. Другие тексты подтверждают такое толкование. Вот, например:

«Я поняла тогда, в тот самый момент, что существует еще более тесное единение Христа с нами: пока на Голгофе Он был в тисках страдания, мы были там тоже. И это относится ко всей твари, способной страдать, — я имею в виду тех, кого Бог создал, чтобы нам служить, — все они объединились с Его страданиями»[256].

Такое голохронное видение всего сотворенного мы находим у многих мистиков. Святая Тереза из Лизье поняла под конец, что она сама современница Христа. Речь здесь не о том, что она «поступала, как если бы», не о психологическом представлении себя в определенной ситуации. Она поняла, что «время — всего лишь мираж, греза»[257]. Тереза Ной-манн, когда она проживала Страсти Христовы, на самом деле оказалась в Его эпохе. Вот почему, находясь внутри разворачивающихся событий, она не знала о том, что будет дальше. В момент ареста Христа она продолжала надеяться, что Ему удастся убежать или что кто-нибудь вмешается. Она не поступала так, как «если бы» забыла продолжение событий, она и на самом деле этого не знала, потому что в момент своих видений она жила в Палестине две тысячи лет тому назад. И именно потому, что на этом уровне реальности время не существует, никогда не поздно облегчить страдания Христа во время Его Страстей. Христос признался сестре Марии-Марте Шамбон (1841–1907), что больше всего боли Ему доставил терновый венец: «Он был Моим самым жестоким страданием после Гефсиманского сада». И сразу же Он добавил: «Чтобы его облегчить, нужно соблюдать ваш Устав»[258]. Христос был всегда на «ты» с сестрой Марией-Мартой. А значит речь тут идет о множественном числе, обращенном ко всей общине сестер. Соблюдая свой Устав, они смогут тем самым облегчить страдания Христа.

Ангел из знаменитых «Диалогов с Ангелом» сказал то же самое, просто в более абстрактных выражениях: «Самое главное — это пространство без пространства, время за пределами времени»[259]. Когда Мария Ивонна-Эме Иисуса была еще послушницей, у нее было видение о будущих событиях, которые потом на самом деле произошли именно так, как она увидела. Времени, как и пространства, для нее не существовало[260]. Тот же феномен можно наблюдать и в жизни святой Анны-Марии Тайджи; я немножко коснулся этого выше. Но, как писал Юнг профессору Рину по поводу сверхчувственного восприятия: «Принимая как данность, что мы не можем воспринять нечто несуществующее, нужно признать, что нечто все же существует в какой-либо форме, позволяющей воспринять это, несмотря ни на что»[261].

Что-то от этого есть и у медиумов, но там это не так ясно выражено, поскольку они воспринимают часто лишь возможное будущее, то есть события, которые могу случиться в будущем, а не то, что обязательно в нем должно произойти.

Мы снова возвращаемся здесь к миру неделимых, «спаянных» частиц, наподобие голохронной голограммы, научные термины здесь просто отсылают к аналогичным феноменам, тогда как духовная реальность далеко выходит за эти пределы. Именно такое постоянное взаимопроникновение между Христом и нами, и тем самым между нами всеми, за пределами пространства и времени, и составляет сердцевинную тайну нашего «искупления», а значит, и всей истории человечества.

Люси Кристина, «простая» мать семейства (1844–1908), вышла замуж в 21 год и родила 5 детей, и уже к 16 годам снискала неслыханные дары благодати. В своем «Духовном дневнике» она детально описывает ту мистическую поддержку, которую ощущала в себе. После испытания она замечает, что «Тот, Кого она не видела, все еще несет ее; что тайный друг трудится для нее и в ней тем всепроникающим и необоримым орудием, которое зовется „болью“; что Он сражается за нее, и что лишь Он один может за нее отбить и парировать атаки и уловки врага». Так, в том же «Духовном дневнике», она описывает нам различные этапы, через которые проходит такая помощь:

«Я вижу, что, ради нашего спасения, Господь наш Иисус Христос всецело и полностью приложил Себя к нам. Он приложил к нам Свою святую человеческую природу, в которой растворена Божественность, приложил Свое Сердце к нашему сердцу, Свой Ум к нашему уму, Свою Волю к нашей воле, Свою Память к нашей памяти, Свою Способность страдать к нашей страдающей природе, Свою безгрешную плоть и обоженную кровь к нашей нечистой плоти и замутненной, взыгрывающей крови»[262]. Первые слова из приведенного отрывка сразу заставляют вспомнить известную историю о следах на песке, когда душа, видящая свое прошлое, понимает, что ее всегда сопровождал загадочный спутник, следы которого она видит рядом со своими. Но местами она видит только одну цепочку следов и спрашивает: «Где же ты был в самые сложные моменты моей жизни?» — «Но это следы моих шагов. Тогда я нес тебя на руках».

Дальше Люси определяет «боль» как «все проникающее и необоримое орудие», то самое, которое позволило Христу парировать в ней «атаки и уловки врага». Мы все время будем сталкиваться с этой таинственной связью страдания и боли, с одной стороны, и спасения, искупления, с другой.

Второй приведенный отрывок отличается поразительной глубиной и богословской точностью. Люси Кристина очень хорошо поняла сам механизм нашего искупления. Воспроизведем ее мысль в логическом порядке, используя слова самого автора. Первый этап: «божественность» Христа «растворена» в Его «человеческой природе», вплоть до того, что даже она может быть названа «святой», так что Его плоть становится «безгрешной», а кровь «обоженной». Итак, Он сам приложил эту «безгрешную плоть» и эту «обоженную кровь» к нашей «нечистой плоти» и к нашей «замутненной, взыгрывающей крови». Весь этот текст, подробно описывающий, как разворачивается процесс такого «приложения», сердце, ум, воля, память, способность страдать, все это вызывает у нас в памяти образ взаимопроникновения, общения, которое совершается между обоженной человеческой природой Христа и нашей больной человеческой природой. В итоге, помимо такого освящения нашей человеческой природы божественностью Христа, здесь важно также и наше приобщение к самому источнику такого освящения, наше участие в обоженности Христа, проявленной в Его обоженной человеческой природе. Все те же элементы, по частям или в другом порядке, мы найдем у очень многих мистиков.

Стоит еще добавить, что вся эта богословская схема в точности соответствует традиции восточных церквей. Мне кажется, я показал это в своей книге «Чтобы человек стал Богом».

Святая Екатерина Иисуса (1589‒1623), кармелитка, ученица кардинала де Берюля говорит нам то же самое одной-единственной фразой, очень насыщенной смыслом и потому трудной для понимания:

«О Иисус, дерзните властью Вам данной связать меня с Вами, с Вашими путями и замыслами, в честь той несказанной связи Вашего Божества с нашей человеческой природой, и Вашей человеческой природы с Вашим Божеством, и от происходящего от этого чудесного освящения в этой святой человеческой природе и через нее — всего человечества, всех людей»[263]. В этом отрывке ключевое слово оказывается самым невыразительным: «связь», немного усиленное прилагательным «несказанная». Этапы налезают тут друг на друга, но все же различить их можно. Екатерина сначала напрямую связывает божественность Христа с нашей человеческой природой, обходя стороной промежуточный этап освящения и даже «обожения» человеческой природы Христа через Его божественность. Затем она снова вводит этот промежуточный этап, говоря о «несказанной связи» между человеческой природой Христа и Его Божеством и понимает, что человеческая природа Христа освящена и что это освящение передается затем через человеческую природу Христа всем людям. Стоит сразу заметить, что в таком процессе уже не играют роли границы пространства и времени. Освященная человеческая природа Христа передается таким образом всему человечеству целиком.

Адриана фон Шпейр (1902–1967) работала врачом и была замужем. Она была из протестантской семьи, и такая религия ее не удовлетворяла. Под влиянием отца Ганса Урса фон Бальтазара она перешла в католичество. Он пишет, что сразу после этого на Адриану обрушился «водопад благодатных мистических даров». Ей являлись святые, по одиночке и группами, открывая перед ней «законы Царства Небесного» с помощью символических видений или сказанных сообщений. Ее особый дар состоял в том, чтобы определять духовные состояния различных святых, которых ей называл отец Бальтазар, и она умела их ему описать. Речь шла часто о давно умерших святых, о которых она сама ничего не знала, но по которым у отца Бальтазара было собрано достаточно материала, чтобы убедиться, что ее описания полностью соответствуют тому, что писали об этом сами святые или те, кто о них свидетельствовал.

Осенью 1941 года, вскоре после обращения Адрианы, к ее постели подошел ангел и возвестил серьезным голосом: «Скоро начнется». Так начались ее мистические видения Страстей Христовых, повторявшиеся с того момента каждый год. Она не только не стремилась к ним, но, наоборот, настолько стыдилась, что умоляла Бога изгладить все их следы. После этого момента видимые знаки Страстей появлялись уже редко, лишь иногда на Страстной неделе. Но она продолжала их чувствовать, и боль от этого была столь живой, что она удивлялась, что никто теперь не видит, как струится по ее лбу кровь от тернового венца, при том что сама она чувствовала, что кровь и в самом деле течет.

Но самым главным в этом опыте было нечто другое, то, что относится к духовному порядку и «открывает каждый раз все новые и новые богословские „пейзажи“. В этих „Страстях“ чаще всего речь шла не столько о видении исторических сцен Страстей в Иерусалиме, сколько об испытании состояний души Иисуса, в их полноте и невообразимом разнообразии. Это, как если бы создавались географические карты страдания, на которых до этого было слишком много белых пятен, необследованных областей, причем создавались так, что Адриана во время перерывов и после испытания была способна ясно изложить все этапы своих видений»[264].

Вот как, например, Адриана фон Шпейр понимает наше единство со Христом:

«Христиане призваны не только к тому, чтобы чувствовать свою зависимость от Христа и единство с Ним, но еще и к тому, чтобы узнавать себя в Нем, быть с Ним единым Телом, предлагать Ему на обмен свое тело, получая взамен Его, как дар. Вертикаль Воплощения, сверху вниз ударившая в грудь Богородицы, теперь претворяется в горизонталь, потому что единородный Сын Отца, в виде обычного человека, анонимно и инкогнито, в глазах Отца предстает теперь скрытым в каждом из нас, в любом человеке. Евхаристия по-новому довершает эту тайну, но она ее не создает и не исчерпывает; возможность получить Господа в нашем собственном теле, предложить Ему на обмен наше тело, продлить в нашем теле существование тела Сына таким образом, что наша жизнь живет Его жизнью, открывается нам не только в евхаристии, существует и экстра-евхариситческая возможность совершить это в вере и послушании, потеряться некоторым образом в Теле Господа».

Текст этой великой женщины-мистика, очень трудный для понимания, заслуживает того, чтобы перечитать его внимательно еще раз, там очень сильные мысли.

Итак, она говорит, что нам недостаточно просто чувствовать свое «единство» со Христом. Мы должны «узнавать себя в Нем», стать с Ним «единым Телом», предложить Ему свое тело и получить взамен Его. Такое подлинное воплощение Христа в нас может совершиться уже в евхаристии, но может и в простом акте веры. Можно также сказать, что мы сами можем «потеряться» «в Теле Господа». Оба утверждения сводятся к одному: сказать, что Христос скрыт в нас, или что мы потерялись в Теле Христа. И то, и другое совпадает. И это верно для каждого из нас. Мы снова находим здесь в полноте все ту же схему голограммы.

Конечно, такое присутствие Христа в нас или нас во Христе не статично, а динамично. Речь идет не просто о присутствии, но о действии Христа в нас, как это почувствовал в глубине своей души Огюстен Де-лаж (Робер де Ланжеак). Адриана понимает это так:

«На кресте Господь не просто показывает, что Он видимым образом распространяет Свою благодать не только на тех, кто находится у подножия креста, но и на тех, кто некогда, в Ветхом Завете, уже обладал верой и принял обетования, которое Он им дал, и был всегда готов жить исполнением обетования тогда, когда Он соблаговолит его исполнить. Он показывает, что не зря было все то, что они сделали для Него. Что Он не просто страдает за грехи, но таинственным образом участвует в страдании всех верных. Такое сострадание Он ничем не облегчает — потому что Он страдает за них в полноте и восполняет их страдания своим — но и их страдания тоже не останутся ненужными для искупления. Он берет на вооружение все их усилия и попытки верить, страдать и нести ответственность и наводняет их с креста полнотой Своей благодати»[265].

Попробуем расшифровать этот текст, переменив немного порядок фраз, чтобы лучше вычленить то богословское содержание, которое нас тут интересует: грехи, по традиции западного богословия, тут упомянуты, но говорится о них в более общем контексте смыслового целого. Христос здесь «таинственным образом участвует в страдании всех верных». Это утверждение поясняется следующим образом: «Он берет на вооружение все их усилия и попытки верить, страдать и нести ответственность». Текст говорит нам также, что эти «усилия» «не останутся ненужными для искупления». То есть, для искупления нужные не только эти «усилия». Христос их «усилия» «берет на вооружение». То есть Он их поддерживает «изнутри», если можно так выразиться, потому что Он в них, или они в Нем, как мы видели. Он их поддерживает, но не действует вместо них. Более того, в начале текста утверждается, что «те, кто некогда, в Ветхом Завете, уже обладал верой», тоже включены в эту работу искупления, что означает, что голограмма действительно будет голохронной.

Такую же убежденность в подлинном взаимопроникновении между Христом и каждым из нас, по ту сторону пространства и времени, мы находим у многих мистиков, пусть не всегда в столь развернутых, но в четко обозначенных утверждениях.

Вот, например, Габриэлла Босси (1874–1950), мистик, уже не столь утонченная интеллектуально, но зато гораздо более эмоциональная: «Иногда говорят, что в каком-то человеке скрыто множество людей. Христос был всеми этими людьми. Он понес все их грехи… Здесь мы не можем понять это проникновение Христа в каждого и каждого в Христа: это был Бог в человеке. Его спасительная сила была бесконечной, поскольку божественность никогда не оставляла Его человеческую природу»[266]. Здесь это «проникновение Христа в каждого и каждого в Христа» значит то же самое, что и взаимопроникновение, «осмос», о котором у нас уже шла речь. Кроме того, последнее предложение показывает, что спасательная сила Христа происходит из Его божественности, через Его человеческую природу, что опять предполагает еще один вид взаимопроникновения между божественностью Христа и Его человеческой природой.

Педагогика любви

Мы уже понемногу начали, после разобранных отрывков из текстов разных мистиков, понимать результаты этого таинственного присутствия в нас Христа. Теперь нам предстоит понять еще и то, каким образом Христос, в нас, приведет нас к росту любви, так что и мы сами начнем понемногу любить так, как Он любит нас. Речь здесь идет о тонкой игре, проходящей обычно через противоположные фазы: напряженного счастья и тяжелых испытаний. Важно в свидетельствах мистиков увидеть, как они сами это проживали, и как их вели к бесконечному совершенствованию в любви.

Время напряженного счастья

В наше отношение к Богу вплетены два движения: любовь Бога к нам, которой соответствует, с нашей стороны, чувство того, что мы любимы Богом, и наша собственная любовь к Богу, которой на стороне Бога должен, видимо, соответствовать дополнительный прилив счастья, недаром же Он сам сравнивает Себя с «нищим, выпрашивающим любовь», по выражению, принятому у православных. Эти два момента соответствуют времени, или чаще даже периодам, «благодати», счастья, потому что и то, и другое даровано нам Богом, даже наша способность Его любить. Это необыкновенные моменты, цель которых, видимо, в том, чтобы утвердить в Боге мистика, избранного на это Богом, и помочь ему возрастать в любви к Богу. Но это также, хотя мистик сам часто даже и не подозревает об этом, подготовка к безусловному принятию тех испытаний, которые его ждут.

Счастье быть любимыми Богом

Свидетельства о такой любви бесчисленны, можно было бы составить из них огромную антологию. Слова, которыми ее выражает Христос, часто оказываются пламенными, наполненными невероятной нежностью. Вот несколько примеров, позаимствованных мною у Габриэллы Босси (1874–1950), потому что ее тексты еще не очень широко известны:

«У Меня вид нищего. Моя любовь использует все средства. Подай этому Нищего, Который ждет и Которого ты любишь. Позже роли поменяются».

«С какой нежность Мы вас несем… Бесконечная нежность… Бесконечная мягкость, которая удивила бы вас, если бы вы ее увидели, а может быть, даже скандально удивила бы. Бог! И так любить Свое Творение… Да, и даже более того. Это Наше Сокровище, Любовь. Поверь этому Святому Безумию, и отдавай ему себя без конца, потому что Бог любит тебя беспрестанно, Моя доченька».

«Знаешь ли ты, что мы делаем, когда пишем эти страницы? Мы устраняем предрассудок о том, что близость души возможна лишь для монаха в монастыре, тогда как на самом деле Моя тайная и нежная любовь предназначена для любой души, живущей в этом мире»[267].

Эта любовь может достигать интенсивности, превосходящей все наши защитные силы, даже физические. Вот, например, знаменитый случай из жизни святой Анджелы де Фолиньо, когда она отправилась к могиле святого Франциска, Раймон Кристофлур описывает это так: «Внезапно ее одолел Бог и „связал“, применив невиданное насилие. Божественный голос, который, неслышно для остальных, преследовал ее до самой могилы святого, был столь сладок, что когда он умолк, Анджела в отчаянии забилась перед дверью церкви, издавая нечленораздельные крики. Присутствовавшие паломники, монахи, в молчании и с грустью смотрели на эту непонятную сцену, и среди них брат Арно, францисканец из Ассизи, ее духовник. Полный гнева и стыда за нее, он в отдалении ждал, когда закончится сей недостойный спектакль, а затем повелел ей никогда больше не возвращаться в Ассизи, потому что она подчинила себя греху, проявившемуся в виде не то одержимости, не то безумия»[268]. (В той же книге, нас. 37–42, можно найти рассказ и самой Анджелы).

Мне кажется, даже не нужно приводить остальные примеры. Они все хорошо известны и их легко понять. При этом стоит оговориться, что не всем верным, даже самым благочестивым и церковным, доводилось познать эту необычайную радость, что отнюдь не значит, что они менее любимы Богом или меньше заслуживают любви.

Счастье любить Бога

Счастье чувствовать, что мы любимы Богом, — это фантастическое счастье, когда оно достигает такой степени напряженности. Но бывает и другое счастье, и оно кажется еще большим и еще более редким, счастье любить Бога. В духовном восхождении оно, по-видимому, часто соответствует второму этапу. Душа тогда с удивлением обнаруживает, что Бог жаждет любви от каждого из нас. Речь идет не о желании, чтобы Его почитали, уважали, слушались, поклонялись Ему с почтительным трепетом, нет, Он хочет, чтобы мы любили Его всем сердцем, всей душой.

Габриэлла Босси получила заверения в этом от Самого Христа:

«Странная вещь, не правда ли, что тварь может утешить Бога! Моя любовь меняет роли местами, как новое средство для вас, как та нежная защита, которую вы можете Мне дать».

«Утешь Меня от мира. Пусть будет хоть одно сердце, которое будет целиком в Моем, и, будучи всем для Меня, останется Мне верным. Ох! Чтобы Мне не пришлось сказать: „у Меня была лишь одна подруга, и ее взяли от Меня“!.. Я говорю „одна“, душа не похожа на душу. Каждая душа для меня „одна“»[269]. «Каждая душа для меня „одна“». Его речь обращена к каждому из нас! Каким бы невероятным это нам ни казалось, то же утверждение мы найдем и у многих мистиков.

Роберт де Ланжеак (Огюстен Делаж, 1877–1947), который был все-таки профессором теологии, а потому выражался определенным языком, ощутил это на собственном опыте:

«Конечно, внутренняя душа не остается в неведении о том, что она уже ничего не может прибавить к Вашему бесконечному счастью. И все же в эти благодатные моменты всё происходит так, как если бы она и в самом деле дарила Вам счастье. Она при этом вкушает не только собственную радость, но и Вашу радость, ту, которой чувствует себя причиной. Никаким сравнением не передать, что можно ощущать такое счастье… И радость внутренней души не проходит. Она не иссякает. Чем больше она отдает Богу, тем больше ее Бог отдает ей. Он, Сам, оказывается неисчерпаемым источником любви. Чем больше Он утоляет жажду, тем больше наполняет сердце, и именно это переполняет радостью Его супругу».

Первая фраза («Конечно, внутренняя душа не остается в неведении…») соответствует официальному богословию, чего и следовало ожидать. А затем описывается то, что автор чувствует, что проживает сам. Свидетельствуют об этом и эти строки:

«Это предельная близость; это совершенное общение и общность, это слияние без смешения и путаницы. Мы — это Он, и Он равен Себе. Мы становимся всем тем, чем является Он. У нас есть все то, чем обладает Он. Мы Его знаем, мы Его почти видим. Мы Его обоняем, пробуем на вкус, наслаждаемся, живем Им, умираем с Ним».

Но он также признает:

«Многие души, даже благочестивые, не понимают порывов внутренней души… Это случается редко. А идеал, соединение спекулятивной науки и опытного, личного знания, встречается еще реже»[270]. Аббат Делаж приводит затем в пример святого Иоанна Креста (а не Фому Аквинского).

Но если наша любовь может дать сколько-то счастья Богу, то это лишь потому, и Робер де Ланжеак это отлично понял, что наша способность любить Бога происходит от Самого Бога: «Любовь, которую эти внутренние души испытывают к Богу, не похожа на чувства человеческих сердец, пусть даже самые чистые и законные. Она не от природы, а совсем иного порядка. Она от Неба, она исходит из Вашего Сердца, она сотворенное участие в той любви, которую Вы испытываете к Самому Себе…»

Жан де Сен-Самосон (1571–1636), слепой кармелитский монах, диктовал свои тексты, отсюда это пристрастие к длинным предложениям, перескакивающим с одного на другое, так что порой мысль теряет нить. Вот как он пережил одновременно оба эти момента, счастье быть любимым и счастье любить:

«Здесь борются эти духи друг с другом в их взаимной любви, сверкая несравненно, исключительно ради удовольствия и удовлетворения друг друга; так эти влюбленные духи не желают прекратить свою взаимную битву, божественные лобзания любви, пока слабейший из них, будучи побежденным в этой любовной битве, не почувствует и не увидит, как он пал необоримо в бесконечную огромность своего вечного Объекта. Там, видя, как со всех сторон его окружают и обступают все божественные качества, он ныряет туда, теряется там, наполняется радостью и весельем, превосходящими человеческое понимание»[271].

Тот же опыт мы находим и у Марии Воплощения (1599–1672)[272].

Эту любовь, идущую от Самого Бога, Бог может у нас внезапно отнять, саму эту способность Его любить, отнять резко, без предупреждения и объяснения, если сочтет это благом для нас. Мы вскоре это увидим.

Те, кого Бог пригласил на этот уровень, вскоре незамедлительно продолжат возрастать в любви все больше и больше.

Время страдания

Сразу стоит пояснить, что я считаю давно пройденным этапом все попытки рассматривать мистические страдания лишь как патологические феномены. Патология, конечно, тоже встречается; и в этом одна из главных трудностей изучения всех этих мистических случаев. Тут необходимо сотрудничество психологов, психиатров, неврологов. Примером взвешенного научного анализа сложного комплекса всех этих проблем может служить книга Герберта Терстона[273], например, или разные работы Иоахима Буфле[274]. Мы не будем обсуждать все это здесь, поскольку это не предмет исследования в данной книге, я лишь приведу здесь те случаи, которые мне представляются серьезными. Конечно, подлинность самих феноменов не исключает при этом того момента, что они могут отражаться в человеческом сознании, во всей его сложности, и делать его еще более уязвимым. То, что до появления в человеческой жизни подобных феноменов казалось «нормальным» и уравновешенным, уже не кажется таким после. Подлинные мистические феномены вполне могут уживаться с элементами патологии.

Прежде чем двинуться дальше, я должен все же признаться вам, что при изучении этих свидетельств мы столкнемся с еще одной крупной проблемой, относящейся к тому богословию, которое я отстаиваю и считаю лучшим, единственным и истинным: почти все примеры святых, носящих стигматы, которые я буду приводить, выражены на языке того богословия, которое у меня вызывает отвращение, потому что оно делает из Бога какого-то страшного монстра.

Это язык того времени, и легко понять, что мистики сами использовали его непреднамеренно, поскольку они не богословствовали и не теоретизировали, а говорили о своем опыте.

А раз это к тому же язык комментариев того времени и даже язык всего западного богословия, то тогда все становится тем более понятным. Серьезнее то, что на этом же языке переданы обычно и видения мистиков, сопровождающие появление стигматов. В таких видениях Христос, Богородица, сами святые выражаются этим чудовищным языком. В итоге, богословы, с которыми я спорю, правы, когда замечают мне, что и сами мистики, на которых я ссылаюсь, подтверждают их линию богословия; по крайней мере, если мы будем понимать их язык буквально и не будем учитывать сам механизм общения с миром иным.

В этом отношении, например, можно привести сообщение, которое получила от Христа Кончита (1862–1937), мексиканка и «простая» мать семейства. Она семнадцать лет была замужем, потом овдовела, родила девятерых детей, и, живя в заботах о всех этих детях, внуках и правнуках, нашла время, чтобы оставить нам потрясающее свидетельство о своих постоянных отношениях с Богом, о чем она делала записи в течение 40 лет. В этом отрывке Христос объясняет ей, как осуществляется переход от Его мысли к тому, что записывает Кончита:

«Вот так, внезапно, Я отражаюсь в твоей душе, как в кристалле. Там отпечатываются эти божественные лучи, и, под впечатлением этого, ты видишь, ты созерцаешь и ты понимаешь. Тотчас же, при помощи разума, ты облекаешь их в слова, тогда как Сам Я, не предупредив тебя, позволяю тебе сделать это более-менее точно; но с самых первых озарений, Я оставил в тебе субстанцию, сущность, фотографию того, что сообщается. И ты переносишь ее из своей души в способности разума, а оттуда на бумагу… Очевидно, что божественное, проходя через человеческое, облекается в форму и цвет того, кто принимает сообщения; но все это вторично»[275].

Мы теперь лучше понимаем, почему на Западе сообщения, полученные нашими святыми, формулируются всегда в соответствии с категориями, принятыми в господствующей линии нашего богословия.

Итак, мне придется доказать, что за пределами такого языка искупительный «механизм» пережитых мистиками испытаний не соответствует тому, как они его сами его определяют, но оказывается чем-то другим, тем, что мы уже начали приоткрывать, когда говорили о феноменах эмпатии. Сложная задача, должен признать, но зато она позволит нам проникнуть в тайну гораздо более прекрасную и глубокую, чем эта чудовищная теория о выкупе, данном Отцу, ради умилостивления Его гнева.

Физические страдания

Такой опыт разделенной любви между Богом и Его творением постепенно ведет того, кому выпало счастье к ней прикоснуться, к оставлению всего, что не будет Богом. Речь идет о постепенном, поэтапном отречении, предполагающем разные ступени добровольного или вынужденного очищения. Это долгий путь, медленное освобождение от всего, что привязывает нас к благам этого мира. Все это хорошо известно и не нуждается в подробном толковании.

Но помимо этого в жизни многих святых (хотя не у всех) встречается еще и желание пострадать физически из любви к Богу и ради спасения душ. Такая идея добровольного страдания совершенным образом вписывается в рамки традиционного богословия. Как Христос добровольно страдал, чтобы заслужить у Отца наше прощение, так и святой подвизается страдать, объединяясь со страданиями Христа и чтобы, в свою меру, поучаствовать в нашем искуплении. И, конечно, не только западное богословие подталкивало к такой инициативе, но из свидетельств многих мистиков можно заключить, что Сам Христос предлагал это или даже требовал у тех, кто удостоился Его любви.

Святая Джемма Гальгани (1878–1903) узнала об искупительной ценности страдания непосредственно от своего ангела-хранителя:

«Он мне сказал, что наслаждается каждым из моих малейших страданий, и что они наполняют души в Чистилище… Тогда, удивившись, я ответила: „Правда, страдания тела приносят облегчение душам в Чистилище?“ И он мне сказал: „Да, да, дочь моя, даже малейшее страдание приносит им облегчение“»[276]. На самом деле, у нее было не так уж много возможностей предаваться добровольному умерщвлению плоти. Ей и без того хватило разных, сменявших одна другую болезней, чтобы доказать ее абсолютную верность Божией любви. Она всю жизнь ужасно страдала, хотя и не искала этих страданий. Стоит сразу заметить, что нигде в ее речах, ни в этом отрывке, ни в других, нет аллюзий на идею какого бы то ни было возмещения ущерба, выплачиваемого Богу. Только уверенность, что любое принятое с любовью страдание способствует облегчению душ в Чистилище. И не более того. Такую действенность страдания можно, в итоге, объяснить и в соответствии с той схемой, которую я начал вам излагать, опираясь на опыт стольких мистиков. Любовь к Богу, от слепой верности до послушания Его повелениям, может даже на расстоянии очень помочь душам, еще не слишком далеко продвинувшимся на пути духовного развития, в их постепенном и поступательном обращении.

Сестра Хосефа Менендес (1890–1923) также была поставлена на путь физического страдания Самим Христом и Богородицей. «Любящая душа жаждет страдания, — сказал ей Христос. — От страдания растет любовь. Любовь и страдание тесно связывают душу с ее Богом и там составляют с Ним одно целое».

Христос даровал ей терновый венец, и однажды Божия Матерь возложила ей его на чело:

«Посмотри, — сказала Она, — Я приношу это тебе, как нежный дар». «Она сама надела мне его на голову», — пишет Хосефа, которая повторяет Ей, как страшится она такой милости. — «Если ты откажешься, дочь моя, ты можешь потерять себя. Если согласишься, будешь страдать, но никогда не окажешься без сил. Я не оставлю тебя, потому что Я твоя Мать, и Мы оба тебе поможем».

Сестра Хосефа хорошо поняла, что речь здесь идет о «спасении душ». Но ей хотелось понять, как это работает. И тогда Христос ей объяснил, что из этих душ «многие погрязли во зле и ослеплены грехом. Они обрекут себя на погибель, если моления верной души не приведут к тому, что их сердец наконец коснется благодать».

При желании тут можно было бы развернуть богословские рассуждения в духе Гийома де Мантьера или Молинье, объяснив, что моления верной души воздействовали на Отца и тем самым добились от Него этой благодати. Но Христос говорит не это. Он говорит, что моления верной души воздействовали на сердце заблудившейся души, чтобы его наконец смогла «коснуться» благодать. Слово «наконец» подразумевает, что благодать всегда была здесь. Моления Хосефы могут добиться лишь того, что душа грешника «наконец» откроется этой благодати, позволит ей себя «коснуться». Иными словами, моления воздействуют не на сердце Отца, не на сердце Христа, но непосредственно на сердце грешника. Это именно та схема, которую я считаю верной.

Святой Жан-Мари Вианней (1786–1859), предавался суровейшей аскезе, почти ничего не ел и проводил целые часы в исповедальне, так что следы от этого отпечатывались у него на теле. Но и этого ему было мало. Он сделал себе власяницу из «широкого пояса, сплетенного из веревок, к которым были прикреплены маленькие железные гвоздики; он добавил к ним еще узкие полоски ткани, завершавшиеся остриями».

Он занимался также самобичеванием, о чем остались свидетельства очевидцев: «У него было три железных цепи, к концам которых были привязаны либо металлические пластинки, либо небольшие ключики… Мы знали, что он бьет себя правой рукой, потому что было гораздо больше крови, видной сквозь одежду, прикрывавшую левое плечо. Я думаю, что время от времени он наносил себе весьма глубокие раны, потому что кроме крови я видел там и следы нагноений»[277].

Святой Павел Креста (1694–1775) с раннего детства начал предаваться крайней аскезе, ужасавшей его отца и вызывавшей слезы у матери. Позже он питался только хлебом и луком и пил желчь, смешанную с уксусом. Но главное, он постоянно предавался самобичеванию в самых разных местах, на перекрестках, иногда даже во время проповеди. Но постепенно он словно вырос из всего этого и отказался от всех излишеств, даже сам стал давать советы сохранять умеренность: «Не предавайтесь коленопреклонению слишком долго», или: «Я хочу, чтобы большую часть службы вы молились, сидя…»[278].

Похоже, со временем святой Павел Креста понял, что значимо, на самом деле, только одно: любовь.

Святая Фаустина Ковальска (1905–1938), о которой у нас уже шла речь (мы приводили в пример, как она помогает умирающим в их последней битве), удостоилась непрерывного внутреннего диалога со Христом. Вот что однажды Он ей сказал: «Есть лишь одна цена, за которую выкупают души, — и это страдание, вливающееся в Мое страдание на кресте. Чистая любовь понимает эти слова, а вот плотская любовь никогда их не поймет»[279]. Или вот еще: «Сегодня утром Иисус мне сказал: „Чтобы спасти души, Мне нужно страдание“. Господи, сделай из меня все, что Ты хочешь! При этом, у меня не хватило храбрости попросить прибавить мне страдания, так как этой ночью еще одной капли сверх того, что есть, я бы не выдержала. Мне казалось, что мои внутренности вот-вот распадутся на куски, что это конец. И все же, Иисус хотел страдания, а не смерти»[280]. Обратите все же внимание, что и тут понять цену такого страдания может одна только «чистая любовь».

Святая Анджела де Фолиньо (1248–1309): «Поскольку я просила Бога о том, чтобы сделать угодное Ему, по милости Божией Он предстал мне много раз, во сне и наяву, прибитым ко кресту; Он велел мне смотреть на Его раны, Он показал мне ясно, как именно Он страдал за меня; и это много раз. Показав мне одно за другим, во всех подробностях, все те страдания, которые Он претерпел за меня, Он сказал мне: „Что же ты можешь сделать, чтобы это прекратить?“…»[281]

И своим сыновьям Анжела советовала: «Не отворачивайте глаз от Креста, выносите все, подражая Господу, примите страдание, оставленность, поношение, одиночество, как знаки божественного избрания, как противоядия от мирского зла; любите страдание, будьте его учениками».

Святая Тереза из Лизье (1873–1897), которую нередко называют святой «маленькой Терезой», считают несколько слащавой и особо настаивают на ее первом монашеском имени: «Тереза Младенца Иисуса», забывая при этом выбранное ею второе имя: «Святого Лика», т. е. агонии Христа. При этом, у нее был долгий опыт страдания, и она понимала его роль и ценность. Следующий отрывок относится как к физическому страданию, которое ей было хорошо знакомо через болезни, так и к психологическому, духовному страданию, отголоски которого мы здесь видим:

«Не думайте, что можно любить, не страдая, и страдая много. Такова наша бедная природа, и от нее никуда не деться! Это наше богатство, наш заработок! Оно столь драгоценно, что Иисус пришел на землю ради того, чтобы им обладать. Будем страдать со всею горечью, то есть без противления! …Иисус страдал с грустью; страдает ли душа без грусти? И мы бы хотели страдать щедро, по-крупному… Селин!.. Какая иллюзия!.. Святость не в том, чтобы говорить красивые вещи, и даже не в том, чтобы о них думать, она в желании страдать. Святость! Ее нужно завоевывать со шпагой в руке, нужно страдать… нужно мучиться в агонии!»[282]

О важности страдания говорила она и Терезе Нойманн, когда явилась ей[283]. Однако, когда она только поступила в монастырь, то отказывалась склониться перед обычаем кармелиток бичевать друг друга ради освящения. Она ответила, что Богу это не нужно. Но зато она дала обет: никогда не прислоняться в сидячем положении. Все это — лишь вопрос меры.

Отец Антуан Крозье (1850–1916), носитель стигматов, известен тем, что говорил всегда только о Любви: делайте все из любви, в любви, ради любви, потому что Бог не что иное, как Любовь! — отвечал он все время. Однако он же написал следующее:

«Будем страдать, но главное, будем любить… Если Иисус постоянно понуждает нас страдать, то это лишь для того, чтобы выжать из нашего сердца драгоценный напиток, который есть любовь. Это чтобы сделать из нашего сердца, соединившегося с Его Сердцем, источник любви ко всем тем многим, кого эта любовь должна обновить… Все ситуации и страдания должны преобразиться и нас преобразить в любовь»[284]. При этом в жизни отца Крозье хватало поводов пострадать!

Мне хотелось бы обратить ваше внимание на то, что слово, спонтанно возникающее в этой речи у отца Крозье, это не «искупление» и не «возмещение». Любовь, изливающаяся из страдания, должна «обновить» многие души. Мне кажется, именно в таком смысле нам стоит понимать и сам термин «возмещение», часто используемый мистиками. «Возмещается» тут не честь Отца, а раненые души грешников. И тогда мы окажемся далеко от культа страдания и мазохизма, но внутри самого настоящего христианства.

Стоит отметить, что во многих случаях речь здесь идет о страдании, вызванном болезнью или несчастным случаем, или даже о «нравственном», т. е. психологическом страдании, которое при этом может причинять сильные мучения. Но при этом, и мы видели тут показательные примеры, речь может идти и о физическом страдании, которое человек, взыскующий святости, может причинить себе сам или по повелению, полученному от Бога. Мы видели это в случаях Хосефы Менендес, святого Жана-Мари Вианнея и святого Павла Креста. Святой Франциск Сальский предавался суровой аскезе и живо советовал сделать то же святой Иоанне де Шанталь. Христос велел сестре Марии-Марте Шамбон носить камень днем и ночью, а затем надевать терновый венец во время сна. … Кроме того, когда какие-то из подобных способов умерщвления плоти кажутся нам особенно дикими, стоит помещать их в исторический контекст того времени. Так, при малейшем недомогании врач во времена Мольера сразу прописывал вам кровопускание (как правило, сопровождавшееся хорошенькой клизмой). Похоже, какой-то толк от этого был, поскольку население было тогда сангвинического темперамента, как говорят врачи, и такие, время от времени совершаемые профилактические процедуры, явно, шли ему на пользу.

В Восточной церкви тоже немало святых предавалось весьма суровой аскезе. В некоторых регионах в определенное время это принимало такие формы богоискательства, которые сегодня глубоко задевают наши чувства: например, столпники, жившие на столбах и соревновавшиеся между собой в крайностях аскезы, сыроеды, питавшиеся только растительной пищей, акимиты, спавшие с открытыми глазами, клаусокаливы, строившие себе хижину и предававшие ее огню, как только она была закончена, странствующие монахи, запрещавшие себе проводить две ночи под одной крышей, чтобы не подпасть под власть мира сего, и т. п. Не торопитесь насмехаться над такими усилиями на грани безумия в их попытке достичь Абсолюта. Мы бы восхищались теми, кто их предпринимает, если бы они носили тюрбан в Индии или странные желтые или красные шапки в Тибете.

Восточным святым, кроме того, тоже хорошо знакомы физические страдания, вызванные болезнями, несчастным случаем или преследованиями; и духовные страдания, в форме разочарования, угрызений совести, наваждения. Как и западные святые, они тоже старались переносить выпавшие им испытания в единении с Богом.

Но обо всем этом не раз говорилось, и это хорошо известно, однако я не припомню, чтобы в житиях восточных святых мне часто встречались разновидности телесных наказаний, часто кровавых, таких как самобичевание, столь часто встречающееся на Западе.

Носители стигматов

Любые толкования, сводящие Страсти и смерть Христову к личному событию, проходят по касательной к полноте тайны Его жизни. Мистики это поняли, и мы попробуем для себя тоже это прояснить вместе с ними. До сих пор мы наблюдали за мистиками, у которых испытания оказывались непосредственным участием в жизни тех грешников, которым они помогали. Речь при этом может идти о физических испытаниях, боли или болезни, но также и о нравственных испытаниях, искушениях. Их можно рассматривать как разные формы «эмпатии». Затем мы видели, как и сами эти мистики были мобилизованы Христом, присутствующим в них. Мы также начали подступаться к тайне высшего испытания, которым для Христа стали Его Страсти. Именно от этого все идет. От этого все получает смысл, как история всего человечества, так и личная история каждого из нас. И Евангелия также подчеркивают центральное значение Страстей в жизни Христа. При том, что о самом событии там говорится в рассказе, в котором оно увидено извне, со стороны.

Каждый может свободно и самостоятельно реконструировать из этого рассказа то, что ему хочется, следуя собственной интуиции. Но мне кажется, что тут есть и другой путь, более многообещающий и надежный. Чтобы лучше понять Страсти Христовы, кардинал Ганс Урс фон Бальтазар созерцал эти Страсти сквозь опыт женщины-мистика, глубоко их пережившей. Мистики, носившие стигматы, будут тут лишь крайними случаями. Именно роль страдания у мистиков мы и попробуем тут поглубже понять.

Небольшая ремарка по теме: похоже, первым носителем стигматов в истории церкви был святой Франциск Ассизский. Иоахим Буфле отмечает, что до него этого удостоились лишь несколько благочестивых людей, порой наносивших самим себе раны, напоминавшие раны Христовы, не гоняясь за подделкой, а просто желая как можно плотнее соприкоснуться со страданиями Спасителя[285]. Но настоящих стигматов до святого Франциска Ассизского в истории церкви не было. Более тысячи лет перед этим церковь обогащалась опытом множества святых, которые вызывали восхищение у множества людей, были затем канонизированы, но при этом среди них не было ни одного случая стигматов. И при всем при том эти святые тоже читали Евангелие, отмечали великие праздники, Страстную седмицу и Пасху, размышляли над примером Христа, нередко предавались таким крайностям аскезы, что нам делается страшно… И ничего из этого не привело их к феномену стигматизации. Сердца их были, очевидно, готовы, но Бог ни разу до этого не счел нужным дать этот знак.

И все же случай святого Франциска не единственный. Это стало началом очень длинной цепи более или менее похожих случаев, цепи, которая продолжается вплоть до сегодняшнего дня. Похоже, что тут высвечивается намерение Бога, аспект жизни Христа, который Он хочет подчеркнуть, как если бы во всех предыдущих веках церковь этот аспект недостаточно замечала. Простите, что я опять так грубо на этом настаиваю, но ведь святой Франциск, вспомните, почил в 1226, а ровно за год до этого родился святой Фома Аквинский, с которого тоже началась еще одна несчастная цепочка, тоже продолжающаяся вплоть до наших дней, цепочка псевдобогословов. Даже несмотря на то, что святого Фому потом сразу быстро забыли и вспомнили о нем только в эпоху правления Льва XIII, все же его труды и труды некоторых его современников обозначили триумф такого богословского поиска, в котором доминирует разум, причем часто «иссушающий» разум, как сказал когда-то отец Поль Анри, о тринитарном богословии святого Фомы.

Тогда как опыт и сама жизнь святого Франциска вводят совсем другое направление, более эмоциональное и популярное, способное хотя бы отчасти восстановить равновесие, нарушенное официальным рационализмом. Христианской Запад будет жить отныне в постоянном напряжении между двумя направлениями, размежевание, а порой даже противостояние которых очень повредит целостности церкви, так что эмоциональное и мистическое направление перестанет питать направление рациональное, а то, в свою очередь, будет уже не в силах контролировать духовное и эмоциональное течение, которое все-таки часто нуждается в таком контроле. И все же нельзя считать случаи стигматизации маргинальными, даже если они по-прежнему остаются редкими. В своем исследовании, посвященном этим феноменам, доктор Имбер-Гурбейр (Imbert-Gourbeyre) насчитал к концу XIX века 283 случая[286], а что касается ХХ века, то тут Иоахим Буфле в 1996 отмечал более сотни[287]. По результатам этого исследования, сегодня в мире насчитывается более 400 случаев стигматизации, более или менее характерных, и хотя большая часть оказывается подделкой или вымыслом, это не мешает тому, что подлинные случаи производят действительно сильное впечатление.

Можно подумать, что Бог решил восстановить это равновесие, нарушенное излишним рационализмом, вызвав в некоторых святых особые формы благочестия. Одна из таких форм связана со святым Франциском и как раз и должна играть роль восстановления равновесия: это культ Святого Сердца, особенно ощутимый начиная с XVII века, со святой Маргариты-Марии Алакок. Были и другие разновидности культов и форм богопочитания такой же направленности, тоже пользовавшиеся популярностью, как поклонение Младенцу Иисусу, с теми, хорошо нам известными излишествами. Но были и такие формы, которые не прижились: культ головы Христа с терновым венцом у Терезы-Елены Хиггинсон; культ плеча Христова, несшего крест; культ пяти Христовых ран, под влиянием Марии-Марты Шамбон, в конце XIX века и т. д., не говоря уже о многочисленных случаях личных культов, выработавшихся на основании поклонения Богородице. Словно бы многие верующие почувствовали, что привычного учения церкви уже недостаточно для того, чтобы ответить зову сердца.

И второе замечание. Еще один исторический факт, столь же бесспорный, как и отсутствие случаев стигматизации на протяжении более чем тысячелетней истории Западной церкви, тоже может нам подтвердить предложенную гипотезу о воле Божией, вмешавшейся в Западную церковь, чтобы исправить несомую ею миру весть: церкви Востока, православные церкви, никогда, за всю свою двухтысячелетнюю историю, не знали ни одного случая стигматизации. И при этом и в них тоже ведь были тысячи святых, не говоря уже о великих богословах, тех, кого сегодня называют «отцами церкви», вплоть до святых, появлявшихся после разделения церквей: святой Григорий Палама, святой Сергий Радонежский, святой Серафим Саровский, святой старец Силуан Афонский, святой Нектарий Эгинский, и это я перечисляю лишь самых-самых известных. В русской церкви, в ней одной, было за последние годы больше мучеников, чем во всех других христианских церквях, вместе взятых, начиная с начала христианской эры. Но православные церкви не знают этого разрыва между очень интеллектуальным, слишком рациональным богословием и параллельной богословию и независимой от него мистикой. В этих церквях великие мистики оказываются одновременно и великими богословами.

Мы напрочь не сможем понять отдельных случаев со святыми — носителями стигматов, о которых здесь пойдет речь, если будем видеть в них лишь попытку воспроизведения Страстей Христовых, более или менее верную, но всегда параллельную подлинным Страстям Христа. Глубокий смысл стигматизации как раз и состоит в реальном участии определенных святых, за пределами пространства и времени, в тех самых Страстях Христовых, что имели место в Иерусалиме две тысячи лет назад. Мистик тогда тоже оказывается, самолично, на кресте, в теле Христовом. Мы уже видели, что порой можно сказать, что одна душа как бы находится «в» другой душе, как в случае Робера де Ланжеака, почувствовавшего, что Бог в нем соединяется с другими душами: предлог «в» выражает здесь пространственным образом ту реальность, которая расположена за пределами пространства и времени. Точно также можно сказать, что тело святого находится «в» теле Христа, тем же предлогом «в» здесь неуклюже выражается подлинный осмос, взаимопроникновение двух тел: тела Христа и тела святого. То, что у носящих стигматы святых раны будут не совсем такими, как раны у Христа, и расположены они не совсем в тех же самых местах, это уже не важно. Внешние признаки тут вторичны. Главное — участие в страдании и, особенно, в любви, в любви через страдание.

Бывало и так, что такой подход подтверждался и внешними признаками, как, например, излиянием крови у мистика, носящего стигматы, нарушающим законы тяготения, чтобы соответствовать тому, чем оказалось некогда такое излияние крови у Христа на кресте. Такой феномен наблюдали у Кристины Штоммельнской (1242–1312). В момент проживания Страстей она лежала на кровати, и при этом кровь из ран у нее струилась по ее ногам вниз, не по щиколоткам к пятке, но по всей ноге к пальцам, четырьмя стойкими ручейками[288].

Стоит поверить, что дело тут не в смешанных чувствах или экзальтированности свидетелей. Тот же феномен позднее наблюдали у Анны Екатерины Эммерих (1774–1824). Вот свидетельство о ней двух врачей: «Течение крови было необычным. В какой бы позе ни находилась Екатерина, кровь всегда текла так, как текла бы она по телу нашего достохвального Спасителя, подвешенному на кресте. Даже когда ее голова запрокидывалась назад, кровь текла вдоль носа и по щекам, кровь на руках текла от ладоней к предплечьям, а кровь на ногах к пальцам ног»[289].

Совсем надавние свидетели утверждают, что видели, как то же самое происходило в сценах Страстей, пережитых Марией-Юлией Йахенни (1850–1941). Я дам им слово:

«Стигматы на ногах, в целом, не были видны. Однако, во время крестного пути, доктор Имберт захотел узнать, что там было: поскольку, во время распятия, Мария-Юлия была распростерта на земле, и носки ее ног были устремлены вверх, поэтому все были ошеломлены, когда увидели, что кровь, вопреки закону тяготения, поднималась к пальцам ног. Кровь следовала тем путем, каким она текла у Спасителя на кресте, при том что у Него, прибитого к вертикальному кресту, ноги были опущены вниз, к земле»[290].

Профессор Шевилье рассказывал мне, что он замечал подобный феномен, хоть и в меньшем объеме, наблюдая за одной женщиной, носившей стигматы и проживавшей Страсти. Она тоже лежала на спине. Кровь текла по ее лбу и спускалась к глазным впадинам, глаза были закрыты, но затем кровь внезапно поднималась по скуле, чтобы затем снова потечь вниз по лицу.

Святой Франциск Ассизский (1182–1226)

Итак, феномен, возникший в жизни святого Франциска, в ту пору еще никому не был известен. Это казалось чем-то настолько неслыханным, что первые свидетели чувствовали потребность лишний раз подчеркнуть реальность происходящего.

Читая Поверелло, трудно уклониться от мысли, что в появлении стигматов свою роль могла сыграть и психологическая подготовка со стороны святого Франциска. В своей глубочайшей любви ко Христу, даже в своей человечности (отличающей его от богословов, делавших ставку только на разум), он создал себе декорации, соответствовавшие его представлению о жизни Христа, также как для нас пещера Рождества стала источником всех наших рождественских вертепов. «Большая легенда» нам также говорит о том, что под конец жизни, пытаясь понять, чего ждет от него Господь, он три раза подряд просит брата Льва открыть наугад Требник. И тот каждый раз открывается на рассказе о Страстях. «По этому знаку, — пишет святой Бонавентура, — святой понял, что, как он подражал Христу в Его жизни, теперь придется подражать Ему в страданиях, предварявших Его смерть. И, полный мужества, несмотря на подорванное здоровье и нехватку сил, он стал готовиться принять это мученичество»[291].

Возможно, именно в день Воздвижения Креста, 14 сентября 1224, и появился первый раз этот феномен. Перед восходом солнца святой Франциск, повернувшись к Востоку, коленопреклоненный, опираясь на вырезанную в скале скамью, молился такими словами: «Господи, говорил он в слезах, прошу Тебя о благодати перед смертью: о благодати, чтобы мне испытать, в полной мере, если можно, боль Твоих жестоких Страстей, о благодати почувствовать к Тебе ту же любовь, что подвигла Тебя принести Себя в жертву за нас»[292]. Так что, похоже, что в первую очередь мы видим у святого Франциска поиск воли Божией; а затем приглашение со стороны Бога, предлагающее святому Франциску поучаствовать в Его Страстях; и, наконец, полное принятие этого святым Франциском. Но Франциск говорит о «боли»; он, конечно, даже не думал о том, что раны Христовы могут отпечататься напрямую в его собственном теле, потому что до того времени феномен этот был совершенно неизвестен.

И все же, даже если мы примем гипотезу о самовнушении, стоит признать, что не известен никакой другой случай, когда появились бы раны, такие же, как у Франциска, вплоть до того, что, по рассказам первых свидетелей, речь шла не просто об отверстиях в руках и ногах, но о гвоздях: «Его ноги и руки были словно пронзены гвоздями, круглые черные шляпки этих гвоздей появились на ладонях и ступнях, а их загнутые концы, пройдя сквозь плоть, выходили с другой стороны ладоней и ступней. Кроме того, на правом боку у него появилась рана, словно от удара копьем, из нее струилась кровь, пачкая его подрясник и белье»[293]. Другие авторы поясняют, что, стоило нажать на шляпку гвоздя, как конец его тотчас выходил с другой стороны.

Стигматы святого Франциска обладают одной важной особенностью. Речь здесь идет не просто о ранах, отверстиях, как бывало потом, во всех остальных случаях у носителей стигматов, но о появлении гвоздей. Не очень понятно, как такой феномен мог бы возникнуть путем самовнушения. Хотя, возможно, это и не совсем единственный случай. Тот же феномен произошел и у Доменики Нардуччи (1473–1553), если верить свидетельствам о ней[294].

Итак, здесь имело место сверхъестественное вмешательство, которое было при этом ничем иным, как исполнением воли Божией, а со стороны святого Франциска было в наличии лишь глубокое желание исполнить эту волю Божию. Но предложение пережить Страсти Христовы исходило от Бога. Этот момент стоит особенно подчеркнуть. Речь тут идет не о желании святого Франциска, ведь ему в ту пору такое желание просто и не могло никогда прийти в голову. Речь идет о предложении, которое сделал ему Бог. Итак, установив, что феномен подлинный и что он соответствует специальному приглашению Бога, попытаемся теперь угадать, в чем он состоит.

Еще одна отличительная черта стигматов, описанная у Поверелло, это радость, с какой они были приняты. На следующий день после того, как произошло это чудесное событие, Франциск поет от счастья и слагает гимн, наподобие Magnificat:

«Ты свят, Господи, Ты един, Боже, един творишь чудеса.

Ты могуществен, Ты велик, Ты превыше всего. Ты всемогущ, святый Отче. Царь неба и земли.

Ты Троица и Единица, Господь над богами. Ты добр, очень добр, бесконечно добр; Ты сама Жизнь и Истина…»[295].

Я обрываю этот гимн благодарности, чтобы еще раз подчеркнуть, что, с самого начала, речь шла просто о любви. Святой Франциск сполна принимает дар Бога испытать боль Его Страстей. Но вторая просьба Франциска придает этому смысл: «почувствовать к Тебе ту же любовь, что подвигла Тебя принести Себя в жертву за нас».

Святой Франциск не занимался богословием. Он не пытался понять, почему Христу пришлось страдать, чтобы нас спасти. Он просто знает, что все было так, и что Христос сделал это из любви. Итак, из любви ко Христу и он сам готов, в свою очередь, страдать вместе с Ним. С самого первого случая появления стигматов тут очевидна и ощутима связь страдания с любовью. Эта связь остается таинственной, необъяснимой, но ясно выраженной. Святой Франциск никогда не жаловался на эту боль. Наоборот, страдать его заставляют, и он об этом говорит, как раз атаки со стороны злых сил: «Ах! говорил он порой брату Льву, если бы братья знали, что демон заставил меня испытать, он был не одинок в своем отсутствии любви и жалости ко мне!»[296].

Мария Иисуса Распятого (1846–1878)

Мы уже с вами упоминали Мариам, эту юную арабскую сестру, палестинку, причисленную к лику блаженных в 1983. Она не умела ни читать, ни писать, ни по-арабски, ни по-французски, и плохо владела нашим языком. Бог часто одаряет щедрейшими дарами самые простые души. Мы это наблюдали уже множество раз. Эта юная кармелитка, столь смиренная, детски непосредственная, чистая, познала на опыте самые неслыханные паранормальные феномены: экстазы, левитацию, в той же степени, что и Джузеппе из Купертино, знаменитый «летающий святой», трансверберацию, билокацию, видения, ангельскую и демоническую одержимость. В связи с опытом мистической одержимости мы ее уже и упоминали. Но теперь нас интересует ее причастность к Страстям Христовым, отмеченная появлением на ее теле стигматов.

Впервые это произошло, видимо, в 1866 году, когда Мариам предприняла первую попытку поступить в монастырь в Капелетт, под Марселем, еще до ее поступления в кармелитский монастырь в По. Мариам тогда было всего двадцать лет. «Однажды вечером она молилась в церкви и вдруг увидела в дарохранительнице Иисуса, представшего перед ней со всеми своими пятью ранами и терновым венцом. Ей показалось, что она различает в Его руках угли гнева. Она услышала, как Иисус говорит своей Матери, распростертой у Его ног: „О! Как поругаем Мой Отец!“ И тогда юная послушницы бросилась к Иисусу, положила руку на Его сердечную рану и воскликнула: „Господь мой, отдайте мне, если будет на то Ваша воля, все эти страдания, но будьте милосердны к грешникам“. Выйдя из экстаза, она увидела, что рука ее покрыта кровью, и почувствовала сильную боль в левом боку: отныне бок этот кровоточил каждую пятницу».

Разберем подробнее этот первый рассказ. Очевидно, что и тут инициатива исходит от Бога. Конечно, сознание Марии было наполнено Иисусом, но даже подозрение не закрадывается, что она могла дерзнуть хотя бы помыслить о подражании Ему. К тому же теперь известно, по другим свидетельствам, что сама она, в своей предельной простоте, никогда не придавала мистического смысла тому, что с ней случалось. В кармелитском монастыре в Мангалоре она «признавалась наставнице, опекавшей послушниц: „Если я вам кое-что скажу, вы сохраните это в тайне?“ — Да. — „Видите ли, эта болезнь, которой я столь страшусь, она опять ко мне вернулась“. И она показала свои распухшие руки и ноги. На следующий день после такого признания стигматы стали сильно кровоточить». То, что инициатива исходит от Бога, ясно еще и по тому, что появление стигматов предварялось видением, ставшим настоящим призывом. И тут мы видим западное привычное богословие во всем своем блеске: «О! Как поругаем Мой Отец!». Именно тогда, в видении, Мария бросается к Иисусу. Конечно, ведь она не бросилась в церкви на дарохранительницу. Итак, в своем видении она «положила руку на Его (Иисуса) сердечную рану и воскликнула: „Господь мой, отдайте мне … все эти страдания…“» Итак, она настоятельно просит о возможности взять на себя страдания Христа, чтобы избавить Его от них, но она отнюдь не думает в тот момент конкретно о физических ранах от Страстей и не представляет, что и сама может их получить. В тот первый раз у нее оказывается в итоге только одна кровоточащая рука и «сильная боль в левом боку», который с тех пор будет кровоточить каждую пятницу. И даже позднее, как мы видели, она и не помышляла о том, чтобы считать эти раны воспроизведением ран Страстей. Единственное, чего ей хочется, это чтобы Христос перестал страдать. Иными словами, речь идет о крике любви и сострадания ко Христу. «…но будьте милосердны к грешникам». На этот раз, речь идет о крике любви и сострадания к грешникам. Марии знаком тот язык, которым говорят священники ее эпохи. Они постоянно говорят о любви к нам Христа, претерпевшего за нас ту кару, которую заслужили мы. Именно этим языком и говорит с Марией Бог. Поскольку только такой язык она и может понять. Именно его понимают и ее сестры, и позднее доктора богословия. Но выражен этим языком здесь двойной крик любви.

Она не могла проследить связь между своими ранами и ранами Христа не только потому, что считала себя недостойной их появления, но и из-за тех обстоятельств, в которых они появились. 27 марта 1867 года она «исповедуется наставнице, опекавшей послушниц: „Мне кажется, будто я собирала розы, чтобы украсить алтарь Марии: похоже, что у этих роз шипы с двух сторон, и шипы вонзаются мне в руки и в ноги. Когда я очнулась, во рту было горько, ноги и руки распухли: в центре ладоней и ступней появились черные бутоны“».

В последний период появления стигматов, в кармелитском монастыре в Вифлееме, в апреле 1876, феномен появился снова в ходе одного их экстазов: «Знаете? Пять розовых кустов распустились, быстро, быстро. Другим они давали розы, а мне шипы». И прибавила с улыбкой: «Так не делают; нужно было дать хоть немного роз! И не дать мне вдохнуть ни капли аромата, ничего, одни только шипы! Ох, я этого не заслужила! Лишь бы Иисус был доволен, вот и все, что мне нужно. Я приму все шипы в свое тело, только скажите хозяину розария, пусть закроет розы». В таком контексте сама обстановка напоминает нам о вполне очевидной связи со Страстными ранами Христа. Но и тут видно, что с ее стороны не было никакого порыва пройти это испытание. Инициатива целиком исходит от Бога. Со стороны сестры Марии мы наблюдаем, похоже, только ее выбор монашеского имени: «Мария Иисуса Распятого». И ее ответ: «Лишь бы Иисус был доволен…». Точно также не искала она и экстазов, они часто настигали ее прямо в разгар какой-нибудь деятельности: когда она мыла посуду или стирала. Она считала это сном, встряхивалась, бежала к воде, чтобы умыть лицо.

Но, в конечном счете, борьба любви в ее жизни очевиднее всего проявлялась во время кризисов одержимости. Я кратко упомянул об этом в главе, посвященной мистикам, страдавшим одержимостью. Теперь стоит вернуться к этому еще раз, потому что здесь связь со Страстями Христовыми проявляется очевиднее всего. В один из таких периодов одержимости дьявольские наваждения терзали ее одно за другим и вызывали ужасные страдания. Во время каждой такой атаки она вскрикивала:

«Я присоединяюсь к Иисусу, когда Он несет крест по улицам Иерусалима. Будьте благословенны, мой Боже.

Я присоединяю мои страдания к страданиям Иисуса в Гефсиманском саду. Будьте благословенны, мой Боже.

Я присоединяю мои страдания к страданиям Иисуса, преданного Иудой. Будьте благословенны, мой Боже.

Я присоединяюсь к Иисусу, падающему под тяжестью креста. Будьте благословенны, мой Боже…»

В один из таких периодов одержимости, длившийся 40 дней, Сатана предпринял 14 попыток заставить ее вскрикнуть: «Иисус, избавь меня от Сатаны!» Но каждый раз она отвечала: «Нет ничего лучше, чем страдать ради Иисуса». Ее страдания были реальны, крики, судороги, онемение членов, вой, харканье кровью; ее бросало с высоты в несколько метров в резервуар с водой, она ударялась… Демон заявил: «Наш хозяин почти никогда не выходит из ада. Войдя в тело арабки, он так его попалит, что потом никто не сможет прикоснуться даже к кончику ее пальца».

Одержимость проявлялась и в форме искушений: «Ты искушаешь меня против веры? — сказала малышка Мария, — но Бог во мне, я ничего не боюсь. Ты говоришь мне, что нет Бога? Я выйду в сад, чтобы созерцать творение; я вижу, как растут деревья, и от этого вида растет моя вера. Ты искушаешь меня против Церкви? Я снова выйду в сад… я войду в церковь, открою дарохранительницу и найду в ней причастие.

Ты искушаешь меня против милосердия? … Ты искушаешь меня против исповеди?..» И в заключение приведем еще несколько таких криков любви:

«Господи, страдать или терпеть поношения ради Вашей любви.

Господи, да будет Ваша воля, а не моя.

Любовь, о, любовь, тебя так и не познали!»[297]

Итак, вполне очевидно, что во всех видах подобных феноменов, экстазах, стигматах и одержимости, инициативу всегда и полностью проявляет Бог, и Он же продолжает следить за тем, как развиваются события. Мы уже упомянули те искушения, которым юной Марии пришлось противостоять, но ни словом не намекнули пока на ту помощь, которую и она сама могла оказать другим душам. Поскольку это не было связано с ее стигматизацией. Она полностью принимает это испытание, но никак не связывает его, не видит в нем способ «искупления» грешников. Единственное понятие, которое остается тут постоянным, это страдание, во всех его разнообразных формах, и, главное, конечно, любовь. Об этом и говорят, в первую очередь, все свидетельства о ней и ее собственные слова. «Малышка» Мария далеко не всегда понимает все то, что с ней происходит, но принимает все это с любовью. Мы видим, как продолжительные страдания, с их все возрастающей болезненностью и интенсивностью, приводят ее лишь к еще большему росту любви. Чем больше ее пытаются сломить и раздавить, тем сильнее она любит. Ее свидетельство уже приглашает войти еще глубже в тайну страдания. Спасает нас вовсе не страдание, но оно обязывает каждый миг, иногда минуту за минутой, секунду за секундой, либо прорастать все дальше в любовь, либо погрязнуть в бунте и отчаянии.

В испытаниях сестры Марии Иисуса Распятого ни слова не сказано о спасении душ, ради которых Христос испросил бы эти страдания. Но, конечно, в перспективе тех силовых полей, о которых мы уже говорили, тут тоже происходит излучение любви, если можно так выразиться, огромной силы, наподобие солнечного излучения. А приложение такой силы доверено Богу, Он приложит ее туда, где она нужнее всего, на всем протяжении мирового пространства, в ходе мировой истории, с Большого взрыва и до конца времен.

Джемма Гальгани (1878–1903)

Родилась будущая святая Джемма в очень верующей семье и с детства чувствовала призвание к религиозной жизни. Но Бог приуготовил ее к еще более высокому призванию: «Мужайся, Джемма, Я жду тебя на Голгофе, и к этому мигу стремится вся твоя жизнь»[298].

«Однажды, стараясь успокоиться, в момент чтения вечерней молитвы я вдруг почувствовала, что меня принимают совсем, и, второй раз в жизни, оказалась в присутствии Иисуса Распятого. Он показал мне пять своих благословенных ран и сказал: „Посмотри, дочь Моя, и узнай, что значит любить. Видишь этот крест, эти шипы, эти раны? Хочешь воистину полюбить Меня? Тогда сначала научись страдать: страдание научает любви“».

И здесь тоже всем ясно, что инициатива того, что должно произойти, полностью исходит от Бога, и что речь идет главным образом о работе любви. Что же за этим последовало? А вот что:

«Вечером меня внезапно охватило, и пораньше, чем обычно, живое чувство покаяния за мои грехи… Почти сразу за этим все силы души таинственным образом были собраны в одну точку… Вскоре эта внутренняя точка сменилась потерей ощущений, и я почувствовала, что нахожусь в присутствии Богоматери. Справа от Нее стоял мой Ангел-хранитель, который сначала велел мне прочитать отречение от грехов. Когда я закончила, Пречистая Матерь обратилась ко мне с такими словами: „Мой Сын хочет удостоить тебя благодати: сумеешь ли ты быть достойной ее?“ Нищета моя ответила вместо меня. И Она продолжила: „Я буду для тебя матерью; сумеешь ли ты проявить себя достойной дочерью?“ Протянув свой покров, Она покрыла меня. И в тот же миг появился Иисус. Его раны были отверсты, но кровь из них не текла. Из них вырывалось наружу живое пламя. В мгновение ока это пламя коснулось моих рук, ног и сердца. Я почувствовала, что умираю и вот-вот упаду, но Дева Мария подошла и поддержала меня, оберегая своим покровом. В таком положении пробыла я много часов. Затем Божия Матерь поцеловала меня в лоб, и все исчезло. Я оказалась н коленях, сильная боль ощущалась в руках, ногах и в сердце. Встав, чтобы пойти лечь спать, я заметила, что из них течет кровь».

Довольно скорое после этого она прожила и все Страсти сполна: кровавый пот агонии в Гефсиманском саду, бичевание, терновый венец, несение креста… Свидетели помогают нам понять, до какой степени может дойти такое страдание:

«Итак, теперь пятница… она велела мне пойти и вытянуться на постели; так и было сделано. Вскоре, когда она была там, у нее хлынула кровь, но не из головы, а из глаз: это были капли крови. Если бы вы видели ее тогда, то поверили бы, что видите Иисуса на кресте… Как она страдала! Это было невыносимо».

Призыв к страданию тут неоспорим, и исходит он напрямую от Бога. При этом никакого богословского объяснения этому не дается. Но совершенно очевидно, что речь тут идет о работе любви, главным образом, о любви между Христом и Джеммой.

«Знаешь ли ты, дочь Моя, почему Я счастлив, посылая крест дорогим Мне душам? Я хочу обладать их сердцем, но целиком, сполна. Ради этого Я окружаю их крестом. Я окутываю их скорбью и тем самым не даю ускользнуть из Моих рук. Ради этого Я усеиваю их путь шипами, чтобы они, ни к кому не привязываясь, лишь во Мне одном находили удовлетворение»[299].

И тогда целью такого участия в страданиях Христа становится любовь между Христом и Его «избранными» душами.

Антуан Крозье (1850–1916)

Священник лионской епархии, друг отца Шарля де Фуко, на окружающих он оказывал очень сильное духовное воздействие. О его стигматах почти ничего не известно точно, кроме того факта, что они были. Поскольку дары Божии отличаются удивительным разнообразием. Некоторые получают стигматы, как падре Пио, в знак постоянства Божией любви, явленной отпечатками Его Страстей. Они, часто невольно, призваны к тому, чтобы показывать их и даже порой давать возможность их рассмотреть и изучить, чтобы ни у кого не осталось сомнений в реальности этого феномена. Других же Бог, наоборот, призвал пережить Его Страсти втайне, невидимо для непосвященных. Кроме того, иногда Бог прислушивается к выбору тех, кому доверено участие в Его крестной муке. Так было и с отцом Крозье, который, получив стигматы, попросил Бога о том, чтобы они оставались невидимыми.

Нам известны и другие похожие случаи. Так, святая Екатерина Сиенская получила ту же благодать уже в сам момент стигматизации. Язвы от ее стигматов все же стали видимы, но лишь спустя несколько часов после ее смерти. Лючия Брокаделли также добилась от Бога исчезновения стигматов, у нее осталась видна только рана в боку. У Мари-Жюли Жаэни стигматы исчезли почти полностью, когда ей исполнилось 80 лет. У падре Пио они совсем исчезли через две минуты после наступления смерти[300].

Скромность отца Крозье была столь велика, что мы знаем о том, как все произошло, лишь по рассказам одного из его конфидентов:

«Тем утром, 1 января 1902 года, в лионском кафедральном соборе, в тот самый миг, когда он произносил слова таинства, делавшие Иисуса Евхаристической жертвой, „внезапно, говорил он, меня пронзило“». Сам отец Крозье связывает это событие с другой датой, но это не так важно:

«Это было 1 января 1901 года, на мессе в кафедральном соборе, во время вознесения Святых Даров, в этот день я и получил эту благодать. Она была чистым даром, так как я совсем не был к этому готов. Мне стало плохо. Мне пришлось прервать мессу. И тогда я взмолился к Господу, ранившему меня Своими Ранами, чтобы Он сделал их невидимыми, не уменьшая их боли. И Он исполнил мою просьбу…» Но, хотя стигматы и оставались невидимыми, боль от них ничуть не уменьшилась:

«Я ношу стигматы Господа в плоти своей, и порой они причиняют мне жесточайшую боль. Особенно при ходьбе, ведь, знаешь, ими отмечены обе ноги. Это не видно, потому что я попросил Господа, чтобы Он сделал их невидимыми». Во время мессы, которую он служил ежедневно, приходилось стоять: «Мне очень больно держаться на ногах, и порой кажется, что месса длится часами!»

Вначале он страдал от этих ран лишь по пятницам, но со временем боль его заполонила и уже не покидала ни днем, ни ночью. Точная дата осталась неизвестной, как мы видим, но «с тех пор, то есть вот уже пятнадцать лет, он все больше и больше, особенно в некоторые дни, производил впечатление человека, страдающего от сильной боли».

Давайте послушаем, как он сам определяет это особое призвание «жертвы любви», вот его собственные слова: «Эта благодать была дарована моей бедной душе ради исправления и любви… С таким страданием невозможно не думать об Иисусе. На кресте Ему отдаешь больше любви, и апостольство становится более действенным». То есть и здесь целью страдания становится увеличение любви, и похоже, что именно к этому и сводится «исправление»[301].

Мирна Наззур

Мирна (род. в 1964), даже среди тех, кто отмечен стигматами, представляет собой совершенно особый случай. Чтобы понять его смысл, нужно знать, при каких обстоятельствах они появились. Мирна и ее муж Николас живут в Суфаниехе, христианском квартале Дамаска. Она принадлежит к арабоязычной Мелькитской греко-католической церкви восточного обряда, подчиняющейся Риму, а он принадлежит к Греческой православной церкви с византийским обрядом, но службами на арабском языке. Официально, между двумя этими церквями, той, куда ходит Мирна, и той, куда ходит Николас, нет совместного причащения. Оба были из христианских, но не воцерковленных семей, где принято было посещать лишь семейные церемонии, такие как крещение, венчание, отпевание… Николас даже пытался обойтись без венчания.

Все началось со странного феномена: однажды во время молитвы руки Мирны вдруг начали мироточить. Затем то же чудесное действие стала вызвать одна бумажная иконка. И наконец ей предстали Христос и Богородица, а на теле Мирны появились стигматы.

Дело в том, что Мирна проживала Страсти лишь в те годы, когда католическая и православная Пасхи совпадали. Эта частная деталь наполняется особенным смыслом в свете тех сообщений, какими сопровождались явления Богородицы и Христа. Их смысл вполне очевиден: речь идет об объединении церквей, причем тут не отдается преимущества ни Римо-католической, ни православным церквям, и не звучит требование, чтобы восточные церкви подчинились Риму. Это также призыв к любви и ко взаимоуважению. Вот отрывок из одного из посланий Богородицы от 24 марта 1983:

«Создайте Церковь. Я не говорю: постройте церковь. Церковь, усыновившая Христа, это Единая Церковь, потому что Иисус ЕДИН. Церковь — это царство Божие на земле. Кто разделяет ее, согрешает. И кто радуется разделению, согрешает… В том, кто ее разделил, нет любви. Станьте едины»[302].

А вот слова Христа, записанные 7 сентября 1988:

«Скажи детям Моих, что Я прошу у них единства, и жду его не от тех, кто ломает перед ними комедию и делает вид, что трудится ради единства. Пойди и возвести. И где бы ты ни была, Я буду с тобой».

Сообщение от Христа от 10 апреля 2004 года:

«Моя последняя заповедь к вам: Вернитесь каждый к себе, но носите Восток в своих сердцах. Отсюда снова пришел свет, и вы будете его сиянием в мире, соблазненном материализмом, чувственностью и тщеславием, так что он уже почти утратил подлинны ценности. Что же до вас, сохраните свою восточную самобытность. Не дайте извратить вашу волю, вашу свободу и вашу веру в этот Восток»[303].

В такой солидарности со Страстями Христовыми нет ни личного желания Мирны, ни механизма «искупления» или «удовлетворения», данного Отцу, или восстановления космической справедливости. Но есть послание, удостоверенное знаками Страстей, прожитых Мирной. Она одна видела эти видения и слышала сообщения. Но когда она опять проживала Страсти, все видели, как мироточат ее руки и как масло каплет из ее глаз.

Что касается сообщения, то смысл его ясен. Христос и Богоматерь не питают иллюзий по поводу всех этих экуменических дискуссий, которые ведут богословы, их святейшества и их высокопреосвященства, якобы ради воссоединения церквей. Все эти эксперты и досточтимые люди на самом деле этого не хотят. Единство придет скорее уж от народа, от простых верующих, и без подчинения Риму!

Я мог бы привести здесь и пример Натуцци (1924–2010), с которой я самолично два раза встречался, но я подробно рассказал уже об этом в своей книге «Бог и Сатана». Поэтому не буду здесь повторяться. Случаи падре Пио (1887–1968). Марты Робин (1902–1981) или матери Ивонны Эме Иисуса из монастыря в Малеструа довольно хорошо известны и об их жизни написано немало книг. Можно найти подробный отчет о всех случаях появления стигматов, известных начиная со святого Франциска, классифицированных по векам и странам, по степени признанности Церковью, случаи с причисленными к лику блаженных, святых, случаями священников, монахов или мирян, по тому возрасту, в каком появились стигматы, по их долговечности и т. д., и все это в небольшой книжке Иоакима Буфле «Носители стигматов»[304].

Призыв к жертве

А теперь мы попробуем проникнуть в тайну некоторых «судеб». Похоже, что отдельные люди, в одиночку или группами, призваны показать, как и Христос, самое значительное доказательство любви, пожертвовав для этого собственной жизнью. О призыве к такому исповеданию веры мы и попробуем сейчас поговорить.

«Блаженные» кармелитки из Компьеня

Всем известна история компьенских мучениц — шестнадцати монахинь-кармелиток из Компьеня, казненных на гильотине в разгар террора 17 июля 1794 года. Немецкая писательница Гертруда ле Форт написала об этом роман. Жорж Бернанос сделал из этой истории театральную пьесу, а Франсис Пуленк поставил по ней прекрасную оперу, показанную по всему миру. Но до недавнего времени не были известны сами документы, пока их впервые не опубликовал одни канадский исследователь американского происхождения и православного вероисповедания. Документы всегда были на месте, но, как это ни странно, хотя до этого многие к ним обращались в своей работе, никому не пришло в голову их опубликовать.

Поэтому теперь нам известно, что задолго до казни в общине сестер бытовала старая традиция, по которой однажды они все были призваны к мученичеству. Монастырь был основан в 1641 году, а в 1693, то есть за столетие до трагедии, у одной из сестер был сон, или скорее видение: «Этот сон, которому она затем придавала большое значение, показал ей всю общину в раю, призванной „следовать за Агнцем“, „по двое или по трое“». Монахини тотчас же поняли, что так на религиозном языке им было сказано о том, что они призваны к мученичеству. Такую перспективу они приняли с радостью. Но годы шли, и им пришлось признать, что призыв этот был не для них. Однако они хранили твердое убеждение, что их общину это ждет в будущем, и потому передавали эту традицию из поколения в поколение. Сто лет спустя все исполнилось. Избежали призыва три монахини, которые по разным причинам в день ареста сестер оказались не в Компьене. От одной из них мы и получили детальное описание событий. Вернувшись в Компьень после того, как гроза миновала, она смогла спасти часть архивов и собрать ряд свидетельств.

Идет ли тут речь просто о сне-предостережении, какие нередко бывают? Верно, что, раз уж мы знаем, что на определенном уровне уже нет ни пространства, ни времени, то вполне понятно, что тогда можно уловить событие до того, как оно произошло. Но в данном конкретном случает монахиня восприняла вовсе не само событие, а лишь его отражение в мире ином. То есть речь тут идет не о сне-предостережении, а именно о видении, о вести из мира иного. Как не увидеть в этом намерение, психологическую подготовку, соответствующую подлинной мисси, а значит призыву Бога к мученичеству?

Помимо этого, в самый разгар террора в Париже у одной девушки пятнадцати-шестнадцати лет было необычное видение: «О! Что я вижу! …О! Господи! Что, Боже! Вам недостаточно крови Ваших исповедников, что Вам нужна кровь невинных дев, обрученных с Вами?» Аллюзия на смерть монахинь тут уже вполне очевидна, но она продолжает:

«Я вижу множество монахинь, и в частности, монашескую общину, скошенную косой революции… Я вижу ее в белом одеянии, с пальмовыми ветвями в руках, и Небо отверсто, чтобы их принять». И с этими словами она испустила дух.

Эта девушка не была знакома с компьенскими монахинями, но мать Тереза святого Августина из этого монастыря, когда ей рассказали об этом свидетельстве, воскликнула:

«Боже мой, Боже мой! смеем ли мы воздать хвалу Тебе, можем ли мы надеяться, что это наше Небо отверзлось нам в этом видении? Ох, какую благодать, какую великую милость оказал Он нам…»

И все-таки это видение необычно. Его увидела та, что ничего не знала о компьенских монахинях, но оказывается, что ее рассказ обращен к одной из них, как подтверждение намерения Бога, и на него радостным согласием сразу ответила та, что позднее решит предложить сестрам монастыря совершить жертвенный поступок, «ради умилостивления гнева Божия, чтоб тот мир, который Сын Божий даровал миру, снизошел также на Церковь и на государство». Многие свидетели того времени соотносили мученичество монахинь и окончание революционного террора.

Мы находим здесь уже знакомый нам язык того времени, с «гневом» Божиим. Когда наши древние предки слышали раскаты грома, они тоже думали, что Зевс, Юпитер или Ваал в гневе. Это детские схемы, «донаучные», как сказали бы сегодня, еще и в наши дни, к сожалению, часто встречаются у современных богословов. Если же посмотреть, в каком состоянии была Франция во времена революции, то заметен будет никакой не гнев Божий, а великая скорбь. Из всех свидетельств, явленных в рукописях, спасенных одной из выживших монахинь, видна прежде всего безграничная любовь к Богу. Общественный обвинитель пытался представить дело так, будто кармелитки осуждены за контрреволюционную деятельность, и перечисляет несколько ложных мотивов. Одна из сестер делает вид, что не понимает, и просит объяснений: «Я прошу вас ответить нам. Фукье де Тинвиль, вынужденный объясниться, сказал ей: „Раз ты так хочешь знать, запомни, что все это из-за твоей приверженности к религии и к королю“».

То есть умерли они именно мученицами. Уильям Буш, которому мы обязаны изданием рукописей, недаром подчеркивает, что для Бога равнозначна ценность жертвы и у тех, кто стремился к ней с радостью, и у тех, кто сначала не хотел присоединиться к участию общины в жертвенной смерти, и у той бедной сестры-привратницы, потерявшей сознании, когда зачитали приговор. Они все поднялись на эшафот с песнопением «Приди, Господи». Они все избраны Богом, все признаны достойными Его великого замысла любви. Потому что именно о любви тут идет речь. Любви к Богу. Из любви они ответили на Его призыв, надеясь, что это позволит Богу восстановить мир во Франции и в церкви, просто не очень задаваясь вопросом, как именно это произойдет. Любви ко всем, кто был с ними рядом, вплоть до палачей. «Несчастные бедняги, — сказала одна из них. Их стоит пожалеть, потому что они слепы и не знают, что творят. Как мы можем им этого пожелать, им, отворяющим нам Небеса? Ох! Сможет ли Он посмотреть на них с жалостью и простить им, как мы сами им прощаем от всего сердца»[305]. Таких отрывков в рукописях очень много.

Конечно, тем, кто так и не понял, что история мира — это битва духовных сил, поведение этих монахинь покажется всего лишь мистических бредом, основанным на фрустрации… Но для тех, кто понял, на каком уровне разыгрывается история мира, понятно, что Бог ожидал от них любви, чтобы волны этой любви смогли противостоять такому выплеску ненависти. К этой миссии Он и готовил их целое столетие.

Эдит Штайн (СВ. Тереза-Бенедикта Креста)

Особенная «судьба» у Эдит Штайн. Она родилась в 1891 в Силезии, ее родители были еврейскими коммерсантами, она заинтересовалась философией и стала доктором философии в 1916. Ассистентка Эдмунда Гуссерля, она выступала с лекциями по всей Европе. Она приняла крещение в 1922. В 1933 вступила в Кармелитский орден в Колонье, в 1938 перебралась к кармелиткам Эхта в Голландии. Была арестована гестапо в 1942, депортирована и в тот же год погибла в газовой камере Освенцима-Биркенау II.

Мы находим у нее всю уже хорошо нам знакомую классическую богословскую теорию искупления, во всей ее чудовищности:

«Возвращение освобожденного человечества, бросающегося в сердце Отца Небесного, принятие нашего сыновства — все это безвозмездный дар благодати, Любви, которая есть чистое милосердие. Но это не может произойти в ущерб святости и божественной справедливости. Общая сумма человеческих прегрешений с момента первородного греха до дня суда должно быть стерта соответствующим числом актов искупления. Путь креста и будет таким искуплением».

В действительности, в таком богословии Эдит Штайн обретает всю иудейскую традицию Йом-Кипура, в которой принесенный в жертву телец для нее преображался в пасхального агнца. Нужно, чтобы жертва понесла все наши грехи, и чтобы такое жертвоприношение, в свою очередь, обеспечило нам прощение Бога. Точно также и Христос спас нас Своей жертвой и, в частности, Своими Страстями. Каким образом, на что или на кого воздействует такое страдание, об этом она не очень размышляет. Уже упомянутого нами варианта богословия, настаивающего скорее на правосудии, чем на исправлении оскорбления, нанесенного Богу, ей достаточно. Она находит в христианской литургии продолжение своей еврейской культуры и не думает о постановке под вопрос всего комплекса этой традиции, скорее, просто старается прожить всю ее полноту.

И все же я думаю, что такое представление о божественном правосудии, которое должно быть восстановлено, уже осталось в прошлом и даже стало неприемлемым для современного мироощущения. Но Эдит Штайн исходила из другой точки зрения. Она очень хорошо осознавала всю мощь зла в этом мире, не просто местного и смешного зла, но зла планетарного масштаба, охватывающего весь мир, избавиться от которого собственными силами невозможно: «Не человеческие свершения придут к нам на помощь, но Страсти Христовы; мое желание — принять в них участие». Речь тут идет о духовной силе, которая одна способна побороть силы ненависти и гордыни. «Человеческие свершения» отсылают нас здесь к позиции отца Тейяра де Шардена? Возможно.

Но меня у Эдит Штайн больше всего привлекает то, что она прожила это участие в страдании Христовом как личный призыв Бога, призыв тем более насущный, чем сильнее становится опасность.

26 мая 1939 года она просит позволения у настоятельницы кармелитского монастыря в Эхте принести себя в жертву:

«Дорогая матушка, я прошу вас, позвольте мне принести себя в жертву искупления в Сердце Иисуса ради подлинного мира: чтобы царство Антихриста рухнуло, если можно, без новой мировой войны, и чтобы смог установиться новый порядок вещей. Мне бы хотелось, чтобы это произошло уже сегодня, потому что уже бьет двенадцатый час. Я знаю, что ничего не знаю, но этого хочет Иисус, Он, который, конечно, и многих других призовет к тому же».

«Этого хочет Иисус» и убеждение Эдит, что и многие другие тоже будут призваны к такой добровольной жертве. Итак, речь идет о призыве, который, она уверена, что слышит. Как мать Тереза святого Августина из Компьеня, она чувствует необходимость ответить на этот призыв немного торжественным поступком принесения себя в жертву.

Ту же тему, в еще более развернутом виде, мы находим и в ее «завещании», написанном 9 июня 1939 года: «Я принимаю, теперь уже с радостью, смерть, уготованную мне Богом, в совершенном послушании Его святой воле. Я прошу Господа принять мою жизнь и смерть в Его честь и к Его славе, ради всех движений пресвятого сердца Иисуса и Марии и святой Церкви, в частности, для поддержания, освящения и усовершенствования нашего святого ордена, Кармеля Колони и Эхта, в искупление недостатка веры у еврейского народа, пусть Господь будет принят Своими и пусть Царство Его придет во славе, ради спасения Германии и мира во всем мире, наконец, ради моих родных, живых и умерших, и ради всех тех, кого дал мне Бог, чтобы никто из них не погиб».

К сожалению, здесь невозможно прокомментировать множество других аспектов этого текста. Я могу лишь отослать вас к теперь уже многочисленным трудам, написанным об Эдит Штайн, ее жизни и творчестве. Меня же сейчас интересует снова звучащий здесь призыв к высшей жертве, как и в случае компьенских кармелиток. И там, и там, речь идет не о личном спасении, но о целых народах. В обоих случаях это принятие, сама эта жертва имеет смысл лишь тогда, когда сами карме-литки осознают, что их жертва будет иметь уходящее за пределы пространства и времени влияние на весь мир. Они представляют это себе в соответствии со схемой непосредственного воздействия Бога, действующего в соответствии с их заслугами, на умы и события. Они еще не могли себе представить, как можем мы сегодня, что их мысли, полные любви к Богу, и внешний мир, и образуют энергию, непосредственно воздействующую на сердца.

Именно такая убежденность и принесенная жертва и стали причиной канонизации Эдит Штайн как мученицы, хотя она была отправлена в газовую камеру как еврейка, а не как христианка. Я прекрасно понимаю, что ее обращение, а затем канонизация могут задеть ее прежних собратьев по вере. Но тут каждый свободен. И мусульмане становятся иногда буддистами или христианами, и наоборот. Если меньше христиан становятся иудеями (хотя среди моих друзей есть и такие), то лишь потому, что принятие иудаизма проходит не так-то просто[306].

Деликатный момент тут и в том, что Эдит Штайн рассматривает свою жертву как приносимую, хотя бы отчасти, ради спасения еврейского народа. Отсюда, при ее канонизации, реакция Рене-Самюэля Сирата, главного раввина центральной консистории Франции и вице-президента Совета раввинов Европы, усмотревшего в этом опасность: «Здесь происходит христианизация Шоа». Еще один автор увидел в этом попытку придать христианское значение еврейскому Холокосту[307].

Христианский, и даже мистический смысл жертвы Эдит Штайн очевиден. Все ее тексты это доказывают: она прожила это в полном единении с жертвой Христа. Я не пытаюсь придать христианский смысл катастрофе Холокоста. Это было бы страшным оскорблением для евреев и погрешением против истины. Но верно и то, что для христианина вся история мира и человечества, с сотворения мира и «до конца времен», как говорил Оливье Мессиан, приобретает смысл только через Христа. Тогда, в такой перспективе, уже не важно, будут ли жертвы евреями, христианами, или просто цыганами, гомосексуалистами или даже умственно отсталыми. Это трагедия всех невинных жертв всех войн, которую мне и хотелось бы лучше понять.

Для этого нам стоит вернуться к «Диалогам с Ангелом», о которых мы уже раз мимоходом упоминали.

Диалоги с Ангелом

Речь идет о необычайном событии, случившемся в Будапеште во время Второй мировой войны. Вся Европа вокруг Венгрии была тогда в огне и в крови, а там, словно на маленьком островке в бурю, все еще удерживался мир. Все началось в 1943. Три молодые женщины, подруги, собирались регулярно и обсуждали друг с другом смысл существования для себя и для всего мира.

Ханна познакомилась с Гиттой в 1923 в Школе декоративных искусств в Будапеште. Но через три года, когда Ханна продолжила учебу в Мюнхене, Гитта увлеклась спортом и познакомилась с Лили, преподававшей гимнастику и релаксацию. Ханна и Лили были еврейками, Гитта считалась католичкой, но никто из них не был по-настоящему церковен. Замужем из них троих была только Ханна, ее муж Жозеф, тоже еврей, работал проектировщиком мебели и декоратором. Девушки решили составить письменный отчет о духовной эволюции каждой из них, начиная с детства, и каждая должна была затем прочитать свое сочинение другим, по очереди. Гитта сделала лишь поверхностный отчет о своей внутренней жизни. И тогда Ханна почувствовала, как в ней поднимаются напряженность, нетерпение и гнев. Она лишь успела вскрикнуть: «Внимание! Говорю уже не я». Дальнейшие слова были произнесены голосом Ханны, но исходили не от нее:

«Нужно бросить привычку задавать бесполезные вопросы. Внимание! Вскоре придется платить по счетам!» С этой первой беседы, 25 июня 1943, и до последней, 24 ноября 1944, они встречались каждую пятницу, в 15.00, и каждый раз происходил все тот же феномен. Гитта старалась все записывать, с собственными комментариями и впечатлениями от происходившего. 24 марта 1944 немцы оккупировали Венгрию и тотчас же начались преследования евреев.

Только Гитте удалось избежать нацистских концлагерей. Благодаря своему статусу дочери офицера высшего ранга и католички, но еще и благодаря храбрости в сочетании с неожиданными обстоятельствами, Гитте с того момента удалось спасти очень многих евреев. Сначала отказавшись от крещения, представлявшегося им всего лишь способом избежать арестов, Ханна и Лили в итоге пришли к крещению, но уже по убеждению. Об их искренности свидетельствовало то, что они, в итоге, добровольно согласились на арест, при том, что могли его избежать.

Сообщения Ангела очень красивы, но часто переданы очень трудным для понимания языком, особенно при первом чтении, часто очень поэтическим, но с крайне резкими, безапелляционными формулировками и обрывистыми фразами. Это очень христианские мысли, но выраженные новым языком. Мы находим здесь все основные моменты христианской веры: Троицу, божественность Христа, Его смерть и воскресение, роль Марии и т. д. Но в то же время здесь четко обличается неверность церкви:

«В соборах хранятся обрывки плащаницы. Весь собор рухнет. Молитва поднимается к Небу, а живущий попираем. Он учил не этому. Молитва будет брошена к земле, а живущий поднимется. Каждый собор становится гробницей, если в нем всего лишь возвещают Слово. После Благовестия — пусть придет Реальность! Если же она не придет, то Возвестивший о ней окажется обманщиком». Как тут не вспомнить о пышности ватиканского двора и о том памятнике гордыни, каким стал Собор св. Петра в Риме, построенный на доходы от продажи «индульгенций», ставший источником бунта Лютера и раскола между протестансткой и католической церквями.

Вот несколько цитат, которые помогут нам понять тайну стольких жертв, призванных Богом. Запись от 25 октября 1944:

«Жестокое слово: добрая война. Будьте внимательны! Сила, не достигшая своей цели, опустошительна, разрушительна, она бы так никогда и ни перед чем не остановилась, если бы не было слабых, если бы не было жертв, готовых принять ее удар на себя.

Это прошло, так было нужно. Зло, совершив свое дело, уже не может восстать. Жертва берет на себя весь его ужас. Гонитель находит гонимого, и смерть насыщена…

Слабый будет прославлен. Агнец не будет больше заклан на алтаре. Этой войне следовало быть. Горькая чаша уже наполнена. Не дрогните! Насколько она горька, настолько она полна Божественным Напитком, Вечным Покоем.

Тот, кто думает, что сила в нем самом, обойден. Сила в немощи — это Он. Слабый — нежный первенец, живая жертва. Разрушительная сила проклята. Слабый прославлен, и сила Господа живет в нем. Глаза мира видят его слабым, но суд Господа называет его сильным, потому что он не берет оружия и не убегает, он не сопротивляется там, где на лбу у победителя горит знак. И Небо превозносит слабого».

Какая точность в выражениях. При первом чтении может показаться, что это стоицизм св. Фомы Аквинского: Бог специально создал палачей, чтобы у нас был героизм жертв. Но здесь совсем другая схема: некоторые выбрали быть палачами, а чтобы их деятельность прекратить, нужно, чтобы их ненависть была кем-то «взята на себя», исчерпала себя в жертвах. Слабый силен в глазах Господа именно потому, что он, как Христос, «не берет оружия», «не убегает», не «сопротивляется». И чтобы сыграть эту роль, столь необходимую для «остановки» сил зла, его сила — это Он, Христос.

Вот комментарий Гитты, в котором мы находим любопытный «предостерегающий» сон, как и у компьеньских кармелиток:

«Меня занимает это учение о роли слабого. Оно поднимает столько вопросов, на которые я не могу ответить. Почему Жозеф без сопротивления пошел в лагерь? Почему никто из троих моих друзей не согласился принять поддельные документы, которые так легко было получить и которые, вероятно, помогли бы им спастись? Была ли их судьба в том, чтобы стать жертвой? Это напоминает мне о том сне, который Ханна и Жозеф увидели в одну и ту же ночь в Нюрнберге, когда учились там:

Ханна, одетая по средневековой моде, увидела себя, бегущей по улицам старого Нюрнберга за телегой, на которой Жозеф, связанный, ехал на казнь. Жозеф, со своей стороны, увидел во сне ту же ситуацию: себя на телеге и Хану, бегущую в отчаянии сзади.

Я спрашиваю себя, продолжает Гитта, не приняли ли они уже давно эту роль „слабых“, и не влияет ли это сейчас на их судьбу. Я не нахожу никаких ответов на эти вопросы, которые столь тяжелы, что я не хочу пока давить их тяжестью на Ханну»[308].

Первым арестовали и депортировали Жозефа. Ханна ужасно страдала, не имея о нем никаких новостей. Так что ее ситуация вполне соответствовала ее положению в том «сне». Конечно, можно пуститься в эзотерические объяснения, вспомнить о прошлых или параллельных жизнях, о родственных душах и т. д. Я уже говорил подробно о всех таких гипотезах и о всем сложном комплексе противоречивых знаков в своей книге «Расслышать умерших»[309].

Но, какую бы гипотезу мы тут ни приняли, все равно непонятно, чем же объяснить, почему эти крупицы жизни были даны им во сне, в одну и ту же ночь, во сне Ханны и во сне Жозефа, в Нюрнберге. Нужно, конечно, признать, что эти образы «прошлого» были посланы им из мира иного как возвещение будущего, приготовление, знак судьбы. Но роль этого сна можно лучше понять, если мы согласимся, что речь идет просто о сне-предупреждении, или даже о настоящем сновидении. Средневековый костюм вполне можно объяснить влиянием старых домов Нюрнберга. Содержание сна или сновидения — всегда довольно сложная конструкция.

Итак, похоже, что Ханне и Жозефу заранее возвестили об их судьбе, возможно, затем, чтобы вызвать в них, более или менее сознательно, начало принятия, чем и объяснялось впоследствии их относительная пассивность перед надвигающейся катастрофой.

Элизабет Кюблер-Рос, великая пионерка в области изучения феноменов, возникающих на границе жизни и смерти, утверждает с уверенностью: все дети, которым предстоит рано умереть, знают об этом заранее и выражают это, как правило, через рисунки, стихи, высказывания, которые становятся понятны другим уже гораздо позже. Похоже, что эти дети как-то узнают о своей судьбе, и что это знание пытается заявить о себе через их подсознание, вплоть до явных знаков, оказывающихся аллюзией на него[310]. Иногда на конференциях, в которых принимали участие родители, потерявшие детей, мне тоже говорили о таком механизме, подтверждая его правоту. Некоторые родители через несколько лет после ухода своего ребенка признавались в конце концов: «в глубине души мы всегда это знали и в самой глубине себя самих всегда принимали».

В Будапеште однако подготовка не привела к энтузиазму, как в случае с компьеньскими монахинями. Ангел почувствовал, что время поджимает. Если они откажутся от жертвы, попробуют ее избежать, то это будет для них поражением, духовным поражением, и для них самих тоже. Запись от 7 апреля 1944:

«Мы приветствуем вас — вас четверых. Хор ангелов несет сообщение — распространите его! Крест — не знак смерти! Умрите с ним — и будете жить вечно! Вы не можете избежать креста, потому что ваша задача — совершить его знамение… Или мы погибнем с вами, или очистимся с вами».

В самый последний момент Гитта сделала все, чтобы они смогли избежать этого. Но Ханна и Лили дали себя арестовать, из страха, как бы нацисты не набросились на Гитту. Именно у нее хранились все документы, именно ей предстояло выжить. Ханну и Лилил депортировали в Равенсбрюк. Одна их соузница по лагерю, которой удалось спастись, рассказала потом Гитте, что «Лили в лагере излучала такую любовь, что многие соузницы охотно соглашались идти в самые тяжелые наряды туда, где она работала, чтобы оказаться в ее укрепляющем всех присутствии»[311].

Может быть, именно для этого им и нужно было попасть в Равенсбрюк, ради этой любви, излучения которой выходят далеко за пределы лагеря.

Облученные из Нагасаки

В Японии было всего два города, в которых христиане образовали относительно значимые общины: Хиросима и Нагасаки. Именно эти два города были уничтожены атомными бомбами во время Второй мировой войны. Для Нагасаки речь шля о вторичном выборе. Бомба предназначалась главным образом для Кокуры. Пилот «сделал три поворота над городом, безнадежно покрытым облаками, после чего с испугом обнаружил: трубка дополнительной подачи топлива была блокирована. Если он не сбросит как можно скорее бомбу, то просто не сможет вернуться на базу. Тогда он направил самолет на юго-запад, к вторичной цели: „Нагасаки, городская зона“».

Заметим попутно, что потребовалось облачное прикрытие над Кокурой и блокировка трубки для того, чтобы бомба упала на Нагасаки, в трех километрах от намеченной цели, но в 500 метрах от пригородного собора Ураками. Результатом стало 72 000 убитых, из них 8000 христиан.

Поскольку от собора не осталось ничего, епископ решил отслужить мессу по погибшим на открытом воздухе и пригласил некоего Такаси Нагаи произнести проповедь. Сегодня Нагаи знаменит по всей Японии и даже частично по всему миру. О нем часто говорят, как о «японском Ганди». Из синтоизма он перешел в христианство и присоединился к общине, основную часть которой составляли потомки первых христиан, евангелизированных в XVI веке Франциском Ксавьером. Их общине часто приходилось скрываться, чтобы избежать жестоких, кровавых преследований. Медик и специалист по радиологии в университете Нагасаки, он и сам получил дозу облучения после взрыва, но при этом выжил. Вот как он начал свою проповедь:

«Утром 9 августа как раз шло заседание Высшего военного совета в главном имперском квартале в Токио, на котором должно было быть принято решение, капитулирует ли Япония или будет продолжать сражаться… В тот самый момент, в 1 часов 2 минуты над нашим пригородом взорвалась атомная бомба. В один миг 8000 христиан были призваны к Богу, через несколько часов от пламени остался только пепел в этом почтенном святилище Востока.

В тот же самый миг в Имперском дворце Его Величество император сообщил о своем священном решении прекратить войну. 15 августа Имперский эдикт, положивший конец военным действиям, был официально провозглашен, и мир увидел свет мирной жизни. 15 августа был также великий праздник Успения Богородицы. Не случайно, я думаю, именной ей посвящен собор в Ураками. Мы должны спросить себя: такое совпадение событий — конец войны и празднование этого праздника — просто ли это совпадение, не было ли тут руки таинственного Божественного Провидения?.. Я думаю, наш пригород был выбран не американским экипажем. Божие Провидение выбрало Ураками и пронесло бомбу над нашими домами. Нет ли глубокого соотношения между концом войны и уничтожением Нагасаки? Не был ли Нагасаки избранной жертвой, агнцем безупречным, всесожжением на жертвенном алтаре, убитым за грехи всех наций во время Второй мировой войны?»

Несколько событий могли уже сориентировать мысли Нагаи в этом направлении: санитары из радиологического департамента сообщили ему, что в ту самую ночь перед бомбардировкой, в полночь, они слышали, как женские голоса поют по-латыни. На следующий день, проходя по тому же самому месту, они увидели почти обнаженные тела 27 монахинь из монастыря Жозей. Они погибли с пением на устах!

В одном колледже, который содержали монахини, сестры дали своим ученикам разучить гимн, который начинался так: «Мария, Матерь наша, предаю себя Тебе…» Утром 9 августа многие из них работали на заводе. Некоторые были убиты сразу, другие получили ранения или серьезные ожоги, которые вскоре тоже должны были привести стать причиной смерти. Но они продолжали петь: «Мария, Матерь наша, предаю себя Тебе…» Впечатленный этим, Нагаи сразу сочинил стихотворение: «Съедаемые пламенем, в жертву всесожжения, они пели».

Завершить свою проповедь Нагаи дерзнул так:

«Будь благословенно имя Господне! Будем благодарны за то, что город Нагасаки был избран в такую жертву! Будем благодарны, потому что через эту жертву миру был дарован мир, а Японии — свобода совести»[312]. Добавим к этому лишь то, что жена Нагаи была убита бомбой, а сам он получил серьезные ожоги.

К этому наброску о мучениках веры стоит добавить мучеников, погибших при разных коммунистических режимах. Я ограничусь здесь лишь отсылкой к многочисленным работам Дидье Ранса, бывшего директора AED (Aide à l’Église en Détresse, Помощь Церкви в беде).

Глава 8

Богооставленность Христа на кресте

Бывает и то, что хуже смерти: быть оставленным, отвергнутым Богом, или, по крайней мере, это чувствовать и ощущать, прожить эту Богооставленнность на собственном опыте. На самом деле, это тягчайшее из искушений. Тут воистину адская мука. А Христос решил познать и это.

Я знаю все возможные интерпретации того крика отчаяния, который издал Христос на кресте, как об этом написано у евангелистов Матфея и Марка: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» (Мф 27: 46; Мк 15: 34). Я прочел большую часть тех комментариев, что написаны к этому тексту. Я знаю все аргументы и тех, и других, пытающихся сгладить остроту этого крика, подчеркнув, что это просто отголосок первой строки 21-го Псалма, начинающегося тем же криком отчаяния, а заканчивающегося возвещением о том, что все народы обратятся к Господу, и оказывающегося в целом свидетельством надежды. Можно даже усмотреть в этом крике, как бывает у некоторых «богословов», всего лишь протест человека, которого схватила полиция против его воли и которого не смогли защитить так, как он надеялся.

Я не буду тут спорить с такой странной точкой зрения, да она и не стоит того, чтобы тратить время на спор. Я попробую понять, что значит такая Богооставленность, опираясь на опыт мистиков и святых. Мы увидим, что часто и они сами оказываются призваны к тому, чтобы «разделить» с Богом это испытание. Как и в случае со стигматами, речь здесь идет не просто о том, чтобы пройти испытание, похожее на испытание Христа, а о том, чтобы за пределами пространства и времени разделить то же самое испытание, которое прожил Христос. Это центр мира, центр истории. Отодвинуть страдание и отчаяние Христа, как это сделал Фома Аквинский, равнозначно отказу от христианской веры в самой сердцевине ее тайны, это все равно, что примкнуть к язычеству Аристотеля.

Но мы вскоре увидим, что для понимания смысла этого крика отчаяния, главное, нужно определить его связь с последними словами Христа: «Отче, в руки Твои предаю дух Мой». В первом крике Христос испытывает худшее из всех искушений, искушение абсолютным отчаянием, тем отчаянием, которое испытывает грешник, ответственный за столь ужасные преступления, что для него уже не остается надежды на прощение ни от людей, ни от Бога. Нужно, чтобы Христос на самом деле прожил такую ситуацию, действительно ее испытал, без этого Ему бы не удалось понести на Себе искушение отчаянием, пережитым в истории человечества самым отчаявшимся человеком; но нужно было также и преодоление отчаяния тем абсолютным доверием Отцу, которое и являют последние слова Христа: без них Он стал бы просто еще одним грешником и ничего не смог бы сделать для «незнакомого грешника», чтоб помочь ему восторжествовать над искушением.

Не забудем о беспрерывном осмосе, за пределами пространства и времени, между тем, что проживает Христос, и сознанием каждого из нас. Христос на кресте принимает на Себя наихудшее из тех искушений, какое мог бы прожить человек, но Любовь Бога в Нем помогает Ему выйти победителем из этого искушения и тем самым сообщить силу, нужную тому, кто будет более всех искушаем во всей истории человечества, и неважно, умер ли он за века до рождения Христа, или даже еще не родился.

Адриана фон Шпейр

Я уже писал чуть выше об особенностях Адрианы фон Шпейр, этой великой женщины-мистика, которая умела по собственному желанию и по просьбе кардинала и богослова Урса фон Бальтазара улавливать и передавать внутреннее духовное состояние разных святых из прошлого. Вот как она комментирует агонию Христа в Гефсиманском саду:

«Конечно, даже и в Гефсиманском саду Сын смотрел на все глазами Отца. Но для Него Самого самым главным в тот момент было то, что Он всецело и полностью стал человеком, ограничив Себя человеческими способностями… Он избрал волю Отца, зная, что она несет с собой страдание, и что послушное принятие этой воли страдания не уменьшит, скорее, наоборот… Если Он хочет того же, чего хочет Отец, то Он хочет этого без поблажек; но, будучи человеком, Он знает чрезмерность, продолжительность и непереносимость человеческого страдания. И поскольку Ему была хорошо известная Отцовская воля, открыта сполна и она сама, и то, как нужно по-божески ее исполнить, Он знал и то, до какого предела страдания придется Ему дойти, что предел этот не ограничится человеческими нормами, но далеко их превзойдет, как если бы человеческой субстанции, человеческой кожи не хватило на то, чтобы такое страдание покрыть».

Итак, в Гефсиманском саду Христос добровольно решает, чтобы сполна исполнить Отцовскую волю, ограничить «Себя человеческими способностями». Из такого утверждения явственно следует, что во Христе есть своеобразный «механизм», позволяющий Ему самостоятельно регулировать, когда Он хочет избежать наличных условий нашей страдающей человеческой природы, а когда — подчиниться им и познать всю их неумолимость. Адриана здесь сполна присоединяется к богословию кенозиса, развиваемому восточно-христианскими мистиками с самых первых веков нашей эры и вплоть до наших дней, что, надеюсь, мне удалось показать в своей книге «Чтобы человек стал Богом».

Итак, она комментирует все это еще более подробно:

«Сын отдает Отцу все божественное в Себе, чтобы Отец возвеличился и был прославлен. Сын хочет лишь все более глубокого самоуничижения перед этим возрастающим в величии и все более и более великим Богом. Он хочет ощущать все сильнее и сильнее ту дистанцию, которая отделяет грешника от Бога. Во время Страстей Святой Дух постоянно принимает из рук Сына это жертвоприношение Его божественности и постоянно преподносит его Небесному Отцу. Дух — это то вечное движение, которое осуществляет эту передачу жертвы Отцу и обеспечивает ее принятие. Форма, какую Дух придает теперь неделимому единству божественного и человеческого в Сыне такова, что она сполна обличает разницу между Богом и человеком, истинным Богом и истинным человеком».

У Адрианы есть еще одно удивительное видение того, каким именно образом Христос понес на Себе наши грехи:

«Будучи человеком, Христос воспринимает при этом грех сам по себе точно так же, как его воспринимает Бог, Тот, Кто есть сама абсолютная чистота. Обладая кроме того целостностью, какая была у Адама до грехопадения, Он воспринимает грех с чистотой человека, ни разу не согрешившего. Но, в процессе своей земной жизни, Он приобрел „впитал“, нарастил, как еще одну кожу, третий, дополнительный подход ко греху: внутренний опыт. Он чувствует и знает, какое отчуждение вызывает в человеке грех. Он на опыте познал различие между чистотой и греховным состоянием. Он знает, как чувствуют себя грешники. Так, эта „впитавшаяся“ кожа будет не просто выражением чистой потенциальности (как было бы, если бы грех действительно был совершен), но реальности, настоящего положения вещей (как оно есть на самом деле)… Поэтому Он знает, не только, как „я себя чувствую“, когда я согрешил ненароком, почти случайно, но и как „я себя чувствую“, когда готовился к этому задолго и не раскаиваюсь в том, что совершил… Он не опускает ни одной из возможных модальностей греха».

Такой опыт Христа приобретает для нас весь свой смысл, только если мы будем держать в уме все, что мы уже говорили о том, что в каждом из нас живет Христос. Вспомните слова Адрианы об этом потаенном присутствии Христа в нас и нас во Христе. А значит, именно в нас самих Христос, за пределами пространства и времени, испытывает наши грехи, не просто также, как мы, а вместе с нами, и только поэтому Он испытывает их, как Свои, также как и мы испытываем их, как наши.

И уже за пределами этого опыта нашего греха, Христос решил познать и испытать жесточайшее последствие наших ошибок, худшее из искушений: чувство отчаяния, ощущение, что больше ничто, никто, даже Сам Бог уже не сможет снова нас полюбить, что все окончательно потеряно и уже больше ничего нельзя поделать, даже и пробовать нечего. Ничего. Вот как Адриана описывает это искушение Богооставленностью у Христа:

«Из любви к Отцу Сын отказывается от Его любви, отказывается даже от понимания того, для чего нужен этот отказ. Он доверяет Ему, согласившись на то, что должно совершиться, без четкого видения происходящего, без просветления, утратив даже чувство связи с Отцом. Воссоздав в Себе Его Дух, он отдал Его Отцу, ради всего того, что Его связывало с Ним. Теперь Он стал всего лишь объектом послушания, потерявшим самосознание и даже способность размышлять, потому что даже размышляющий субъект остался у Него в прошлом, и теперь Его покинутость и одиночество стали всеобъемлющими. Такое одиночество необъяснимо одним лишь отсутствием Отца, в него входит еще и полное отсутствие вообще каких бы то ни было знаков одобрения, хоть какого-то подтверждения, что именно в этом сейчас воля Отца. У Сына не осталось ничего, на что можно опереться, чтобы найти Его в Своем страдании. Не осталось ничего, кроме этого жестокого и слепого послушания. Он не видит абсолютно ничего, поскольку не видны ни путь, ни Отец, ни плод. Бессмысленно называть такое страдание возвышенным, можно лишь описать его как невозможность распознать в нем Себя, полное отсутствие какой бы то ни было опоры, какого бы то ни было понимания, какого бы то ни было духовного видения последствий. Как согласие, которое уже не может продолжаться, поскольку в такой степени было уже дано однажды и на всегда дано, что теряется из виду».

Простите, что привожу так много цитат из Адрианы, это лишь потому, что ее свидетельство уникально, из числа самых глубоких и самых потрясающих:

«На Кресте Сын уже не будет представлять Собой ничего, ни о чем не будет напоминать. Он не будет ничем иным, кроме как человеком, оставленным Отцом. Именно в качестве Такового Он и будет выражать Себя. Он видит теперь Отца лишь в форме не-видения, хотя и страдает сполна в руках Отца. Он касается самого дна Своего уничижения и смирения, принятых в Его воплощении: Он теперь всего лишь нагой и оставленный человек. Свое качество Сына Божьего Он отдал Отцу, отдал, как человек, Он его, если можно так выразиться, потерял. У Него, обладающего двумя природами, есть дав различных способа открыто говорить с Отцом: как человек, который говорит со своим отцом, которого потерял и пытается найти, — и как как Сын небесного Отца, когда Он созерцает Отца и говорит с Ним открыто. Последний способ принадлежит небу, а первый — Кресту.

Смерть распятого Господа почти обратна человеческой смерти. Тогда как при рождении и смерти человек предстоит перед Богом в полноте истины, нагой, без защиты и прикрытия, Господь приходит из вечности и приносит с Собой все ее видение. Лишь в момент Своей смерти Он достигает той крайней степени нищеты, в которой Он уже всего лишь человек, иого, что любое человеческое существо знает о себе уже при рождении. В глубине Его смерти — Его рождение. Лишь там Он познает на опыте предельное одиночество и говорит, как человек, открыто обращаясь к Отцу… Но, когда распятый Сын ищет Отца, Его прозрачность в отношениях с Отцом превзойдена прозрачностью Самого Отца: тем молчанием, с каким Он полностью принимает жертву Сына. Полностью сокрыв Себя, Отец вполне обнаруживает Себя. Такую прозрачность уже ничто не может превзойти. Он дозволяет земной жизни Сына закончиться в полноте Страстей, и в этом яснее всего проявляется язык Сына в Его обращении к Отцу: в Его ночи есть лишь немое Слово Самого Отца: принятая в молчании жертва. Это завершение того, что Отец и Сын вместе познали в любви, а значит и самое близкое откровение Бога. Это последний предел того, что человек может усмотреть в божественном величии»[313].

Конечно, здесь мы оказались в самой сердцевине тайны. Святые Фомы Аквинские, Шооненберги, Дюкоки, Фредерики Ленуары уже не смогут последовать с нами дальше. Речь тут уже о другом мире, не о том, в котором они живут, но о мире, принадлежащем греческим и восточным отцам и всем православным богословам вплоть до наших дней, сквозь все века, далеко ушедших от сухих философских рассуждений наших западных богословов. Нужно, говорят греческие и восточные «отцы», чтобы Христос был искушаем, по меньшей мере, так же, как был бы искушаем самый искушенный в истории человечества человек, иначе этот человек не мог бы спастись. А худшее из искушений — это абсолютное отчаяние, отверженность Богом и людьми, когда не остается никакой надежды на прощение.

Богооставленность в опыте святых

Для большинства людей даже мысль о том, что и святые тоже могут пройти через такое испытание, кажется невозможной. Это полностью противоречит тому образу святого, который у них сложился. Они слышали, что святой должен пройти определенные этапы духовного пути, чтобы в итоге достичь единения с Богом. Они знают, что кандидат на святость должен пройти через своеобразную «ночь», ночь чувств, ночь разума, мистическую ночь. Но в памяти у них осела схема, соответствующая жизни святого Иоанна Креста или святой Терезы Авильской, когда после преодоления всех этих испытаний душа восходит к «мистическому браку», или, другими словами, к «преображающему единству», и это единство, однажды достигнутое, оставается у святого уже до конца жизни.

Но на самом деле такая схема будет скорее исключением. Большинство святых, как мы уже видели на примерах, могут даже после «мистической ночи» познать новые искушения, часто пострашнее тех, что были вначале. Мы видели, что иногда святые и сами начинают понимать, что проходят эти испытания не ради себя, но ради других душ, ради тех, с кем они могут быть знакомы, а часто даже ради незнакомых людей.

Теперь мы увидим, что многие святые призваны Богом к участию в самом сложном из тех искушений, через которые пришлось пройти Самому Христу, — искушение абсолютной безнадежностью, полной Богооставленностью; и даже хуже того, искушение чувством, что ты и сам больше не можешь любить Бога.

Габриэлла Босси однажды получила эту мысль от Христа, чтобы лучше понимать ту благодать, которая была ей дарована в самой возможности Его любить:

«Подумай о радости, заключенной в самой возможности Меня любить. Поразмысли о несчастье проклятого, того, кто может Меня только ненавидеть! Потерять возможность любить Бога — это ужасно…»[314]

И в самом деле, через такое испытание придется пройти многим мистикам. Не очень понятно, чем же такое страдание, сугубо психологическое и духовное, может умилостивить якобы гнев Отца и стать противовесом тем «оскорблениям», которые мы Ему нанесли. Зато очевидно, что само усилие верности воле Божией, полное ее приятие и желание любить Бога вопреки всему, что приходится испытывать, образуют необычайную силу любви и могут внутренне помочь грешникам, даже самым отчаявшимся и самым потерянным.

Я надеюсь не очень вас утомить этим обзором мистических свидетельств, но, помимо всего прочего, они всегда представляют собой удивительные случаи. А кроме того, мне кажется очень важным показать, что речь тут идет не о нескольких исключениях, которые мне удалось откопать после многолетних исследований. Нет! Таких случаев бесчисленное множество, и я мог бы вам приводить примеры еще и еще.

Среди многочисленных изречений Христа, воспроизводящих схему традиционного богословия, с его «божественным гневом, готовым обрушиться на грешников», можно привести те слова, которые Христос сказал Хосефе Менендес, и которые, напротив, соответствуют схеме, характерной для многих мистиков и для восточного богословия: «Когда Я оставляю тебя столь холодной, то это лишь потому, что Я заимствую твой жар, чтобы согреть другие души»[315].

Да, в той мере, в какой любовь, которой мы любим Бога, исходит от Самого Бога, оказывается всего лишь участием в той Любви, которой Он любит Себя Самого, тогда ведь Он может внезапно и отнять ее у нас, без потуг с нашей стороны, просто для того, чтобы подвигнуть нас сильнее Его искать, или, как говорит тут Христос, ради передачи этой любви другим грешникам, ищущим Бога.

Но, в более общем плане, текст этот открывает нам потаенный феномен, о котором мы задумываемся крайне редко: тот факт, что Бог располагает нашими чувствами, как Он их понимает, но всегда ради нашего блага и блага другого. Это подтверждает и Екатерина святого Августина: она видит, как Пресвятая Богородица предлагает ей поменять ее искушения нечистотой на искушения против веры. Но она предпочитает отпустить все это на волю Божию. Позднее, ее искушения нечистотой вдруг внезапно исчезают бесследно, как будто их «никогда и не было вовсе»[316].

Сестра Мария Консолата Бетроне (1903–1946) имела особое духовное призвание — молиться за согрешивших священников и монахов, поддерживая при этом постоянный контакт со Христом. 6 октября 1935 года Господь предупредил ее: «Я не дам тебе стигматов, как дал их отцу твоему святому Франциску, но дам тебе все печали Моего сердца и Моей души. Мои терзания будут твоими терзаниями, Мои глубокие печали твоими печалями, Мое предельное мученичество будет твоим мученичеством: все пройдет через твое сердце».

Чуть позже все стало еще яснее. 8 октября 1940 года она пишет: «Вчера я читала о Страстях Христовых. Дойдя до крика „Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты Меня оставил?“, я вынуждена была закрыть Евангелие, потому что пронзившая меня благодать дала мне понять, что с душой моей произойдет то, что год назал Иисус мне лишь чуть-чуть приоткрыл… благодать показала мне „братьев“ и „сестер“, оставленных Богом и страдающих сейчас от ужаса этого разрыва с Богом. Чтобы Он смог вернуться к ним, взамен, Он попросил меня принять горькую чашу Богооставленности»[317].

Блаженная Тереза Кудерк (1805–1885) оставила такое письменное признание:

«Долгие годы я не понимала, как можно познать Господа и не любить Его. Я повсюду видела Его бесконечную Доброту, меня наводняли утешения. Служение Ему мне ничего не стоило… Но однажды я сказала доброму Господу Богу: „Я пойду за Вами даже без этого“. Он поймал меня на слове и все у меня взял… Вскоре я увидела, что совсем исчерпана и что теперь я знаю, что такое разочарование».

Мы снова здесь встречаемся со свидетельством, показывающим нам, как Бог может распорядиться тем, что мы чувствуем: «Он поймал меня на слове». Значит, действием Божьим и по Его воле все эти мистики оказались призваны испытать внутреннее опустошение, Богооставленность, чувство отверженности, иногда даже презрения или гнева со стороны того Бога, которому они отдали столько любви. Христос дарует им тут приобщиться к Его собственному испытанию. Он хотел не только спасти нас, действуя в каждом из нас, изнутри, но Он хотел также, чтобы и мы сами приняли участие вместе с Ним в спасении друг друга.

Отныне, рассказывает настоятельница ее монастыря, «утешения, наводнявшие ее, прекратились, живые огни веры, это нежное чувство доверия, эта любовь, столь пламенная и ощутимая, которыми она наслаждалась, все это исчезло, уступив место сумеркам, сухости, тоске, чувству ужаса и страха, которое она очень часто передавала отныне одной фразой: „Мне страшно!“».

Мы знаем, благодаря еще одному свидетельству, что долгие годы «она обычно была единой с Иисусом, страдающим в Гефсиманском саду… и что душа ее постоянно была отдана скорби и смертельной тоске». Речь идет о феномене, встречающемся у многих святых, ставших «узниками святой Агонии». Жорж Бернанос хорошо пишет об этом в своем «Дневнике сельского священника». Но у Терезы Кудерк этот феномен повлек за собой еще один, созерцание стало видением:

«Божественный Хозяин, прежде чем удостоить ее чести быть свидетелем Его агонии и разделить ее, получил на то ее согласие. Смиренная Мать признавалась, что от такого предложения она почувствовала, как силы оставили ее, она дрожала от ужаса, но при этом, не колеблясь, все приняла и отдала себя до конца».

Христос тогда идет еще дальше, Он полностью распоряжается ею, сердцем, телом и душой, все участвует в Его Страстях в каждый миг: «Она чувствовала гнев Божий, груз и ужас всех грехов человеческих, как если бы сама была виновна во всех этих грехах»[318].

Робер де Ланжеак (1877–1947): «Призвание к глубокой внутренней жизни — это призвание к мученичеству».

«Если бы мы могли практическим образом осознать цену страдания, рассмотрев его не само по себе, но приняв с любовью в единстве с нашим Господом, тогда мы смогли бы понять почти всю тайну христианства. Она необходима для нас, бедных созданий, глубоко поврежденных первородным грехом и прибавляющих к нему собственные прегрешения. В ней чудесный секрет нашего очищения, приводящий через труд страдания наши способности к их изначальной чистоте. Наша жизнь подобна произведению, создаваемому долго и трудно, так что его приходится снова и снова переделывать заново…».

«Господь наш вовсе не похож на земных хирургов, которые обезболивают своих больных. Он не усыпляет, наоборот, Он часто делает все более острым и болезненным это проникновение страдания в последние глубины нашего сердца. Он не может нас усыпить. Этого не нужно. Иисус не спал на Кресте. И даже добровольным согласием Своей человеческой воли, в гармонии с волей божественной, Он не захотел, чтобы радость божественного видения отозвалась в этой способности чувствовать»[319].

Ян де Леу, Рейсбрук Удивительный, говорит по своему опыту, в кратком перессказе Л. Рейпенса, что «высшее испытание мистической жизни может вернуться даже после высшего единения. Вершина мистической жизни для него была не неизменным единением мистического брака, всепоглощающим, однако возможным, в смысле Святого Иоанна Креста, но пустотой высшей Богооставленности, противоположной радости божественного смысла, низведением к земной нищете и к протяженной пустоте твари как таковой»[320]. Итак, «вершиной мистической жизни» стала для него «пустота высшей Богооставленности».

Жан де Сен-Самсон (1571–1636) принадлежит, конечно, к числу величайших франкоязычных мистиков. Когда его спросили, что он думает о произведениях святого Иоанна Креста, он ответил, что «они, конечно, прекрасны, но что и поверх их все-таки есть жизнь». Возможно, при этом он думал именно о таких испытаниях, продолжающихся даже после преображающего единства. Сказав об испытаниях, которые пришлось преодолеть душе на пути к такому единству, «позднее, — говорит он, — ей, душе, придется взойти на еще одну Голгофу, наполненную иной болью. Уже после своего преображения в саму Божественную сущность, случится так, что она увидит себя в такой пучине нищеты, что ей покажется, что она утратила Бога: у нее не останется о Нем никаких познаний, и разочарование будет столь сильным, что вызовет желание умереть. Ей также захочется избавиться от своей бедности и тоски, чтобы вернуться к своему бесконечному благу»[321].

Люси Кристина (1844–1908) тоже познала такую Богооставленность. Мы уже видели на примере Анджелы де Фолиньо, что после «мистического брака» святым случается познавать новые испытания, искушения, порой совершенно не соответствующие их темпераменту. Мы поняли, что тем самым они помогают преодолеть такие испытания другим людям. Но такое соучастие в спасении других может расшириться до бесконечности, как и было в случае Христа. Для Адрианы фон Шпейр, мы видели, деятельность Христа охватывает собой все человечество, сквозь время и сквозь пространство. Голограмма голохронна.

Так и Люси Кристина, уже после «мистического брака», была призвана пережить такую Богооставленность. Вот несколько отрывков из ее «Дневника», которому она доверила свое горе:

«Моя душа подобна одиночеству, сухому и полному отчаяния, лишенному каких бы то ни было источников утешения… Когда душа больше не может сказать Богу, что любит Его, не почувствовав при этом, что произносит богохульство, поскольку она отброшена и проклята Божьим гневом… именно тогда, в этой напряженной боли, осознаваемой как разрыв с Богом, душа остается при этом Ему неизменно верной и привязанной к Нему… Я не знаю, сколько раз может вынести душа это сильнейшее испытание; но Бог это знает, и, когда Ему заблагорассудится, Он прекратит это мученичество, и душа даже не угадает, по какому поводу.

Моя душа познала сердцевину креста. Она нашла Бога в самой глубине горечи, там, где даже воспоминание о Боге представляется запретным; она видела себя окруженной всевозможными видами бессилия, естественного и сверхъестественного; и небо было запечатано.

Когда душа оказывается на земле, разбитая, сухая, больше не сознающая, не видящая, где она есть, потому что порой Бог этого хочет, и так она бредет из дня в день, каждый день так, как будто это последний день, вверив Богу всю заботу, все тревоги, пытаясь только исполнять Его волю из мига в миг»[322].

Святая Тереза Калькуттская (мать Тереза, 1910–1997) познала ровно то же самое испытание. Часто настойчиво вспоминают, что она годами терзалась «сомнениями». Но, на самом деле, это испытание было лишь частью целого комплекса внутренних страданий, соответствующих страданиям Христа. Сначала ей довелось познать многолетнее счастье «любить Его так, как Он никогда еще не был любим». И тогда Христос призвал ее идти к самым бедным, поехать в Индию. Но как только она начинает исполнять это призвания, Христос, кажется ей, совершенно оставляет, отвергает ее. Это абсолютный ужас, полное отчаяние. Но сомнение у нее не первично. Именно полное молчание Бога толкает ее к тому, чтобы начать сомневаться даже в Его существовании:

«Если бы только вы знали, что я переживаю. Он все во мне разрушает… Столь острое противоречие у меня в душе. Столь глубокое желание Бога — настолько глубокое, что причиняет боль — беспрерывное страдание — и при этом ощущение, что Бог не хочет тебя, отвергает, пустота, отсутствие веры, любви, горения. Другие души не влекут меня к себе никоим образом, идея Неба ничего не значит для меня, и при всем при этом — эта пытка томлением по Богу».

«Я произношу слова монастырской молитвы и пытаюсь из всех сил в каждом слове почерпнуть таящуюся в нем сладость. Но от моей молитвы единства не осталось ничего. Я больше не молюсь. Моя душа больше не с Вами; и однако, когда я остаюсь одна на улице, я говорю с Вами часами о том, как горячо я Вас жажду. Как прикровенны эти слова, и при этом они остаются пустыми, потому что оставляют меня вдали от Вас».

Но постепенно она начинает понимать: «Я научилась любить сумрак, потому что теперь верю, что это всего лишь часть, малая часть всего сумрака и страдания Иисуса на земле… Сегодня я и в самом деле почувствовала глубинную радость — что Иисус не может больше выносить агонию, но что Он хочет, чтобы она продлилась во мне…»

«Я не одинока. Со мной Его сумрак — со мной Его страдание».

«В этот день я кое-что осознала. Поскольку Бог хочет, чтобы я воздержалась от радости богатой духовной жизни, я отдаю мою сердце и душу целиком на то, чтобы помочь моим Сестрам сполна к ней приобщиться»[323].

Екатерина Святого Августина (1632–1668) тоже знавала эту духовную пустыню. Дадим ей слово:

«С самого начала Адвента и до последнего дня 1667 года я пребывала в крайнем отчаянии и постоянном искушении унынием, до такой степени, что в каждый миг мне приходилось совершать насилие над собой, чтобы не дать волю тяге к самоуничтожению». Она чувствовала себя «отвергнутой Богом» и «отождествившейся со грехом мира», говорит нам ее биограф. «Мне хотелось надеяться вопреки всякой надежде и часто на это не хватало дерзновения»[324].

Каждый волен стать участником в той же трагедии, как и тот, кто сумел стать воплощением Христа, потому что речь тут идет о том, чтобы вместе с Ним, в Нем, стать участником битвы за любовь и против ненависти, гордыни, эгоизма, уныния, которое есть ничто иное как абсолютное сомнение в Божественной любви. Это участие в Страстях Христовых может проявляться по-разному у разных святых или у одного и того же святого на разных этапах его жизни.

Св. Жан-Мари Вианней, знаменитый «кюре из Арса» (1786–1859), переживал это мучительное ощущение себя проклятым всю свою жизнь. Верно и то, что в юности он поступил неосмотрительно:

«Я попросил у Бога позволения познать свою нищету. И я познал ее, и был столь удручен, что стал просить уменьшить ту муку, что я испытывал… но Он оставил мне достаточно света, освещающего мое небытие, чтобы дать понять, что я ни на что не способен»[325]. Аббат Моннен свидетельствует:

«Он постоянно видел под ногами у себя ад и слыша голос, говоривший, что место для него там заранее приготовлено. Страх проклятия преследовал его днем и ночью». Кажется, раз или два ему удалось приоткрыть другим свою тревогу. «Когда я думаю об этом, говорил он, то так дрожу, что даже не могу написать свое имя». Верно и то, однако, что это испытание длилось всего несколько лет, в самом начале его служения в Арсе. Но до конца жизни самым характерным состоянием души у него было «глубокое внутреннее разочарование»[326].

Попробуйте хоть немного себе представить, какова должна была быть внутренняя борьба этого священника, столь наполненного любовью к Богу и считавшего себя проклятым, осужденным на то, чтобы навсегда оставаться разделенным с Тем, Кого он любит.

Святой Павел Креста (1694–1775) тоже прошел через такое испытание, причем уже после того, как удостоился благодати мистического брака. На него повлияли невыносимые теории Св. Августина и Св. Фомы Аквинского о предопределении. «Мое состояние, столь несчастное, не менее несчастно, чем у проклятых, потому что я на самом деле испытываю настоящую Богооставленность… Это воистину мука проклятых, мука, превосходящая всякую другую муку… Я в аду».

«Ох, какое мучение для души, познавшей небесные ласки, вдруг увидеть себя, лишившейся всего! Более того, какая пытка — начать чувствовать, что Бог ее оставил… что Бог на нее прогневался…»

«Я каждый день все более и более прикасаюсь к знанию, что Бог сильно прогневался на меня, и что у Него были для этого все основания. Он удалился, и вместе с Ним ушла вся благодать, справедливое воздаяние за тяжкие мои грехи…»

«Однажды, говорит нам его биограф, когда он молился за грешников, он повернулся к кресту и с великим смирением сказал своему Господу: „я молюсь за других, а моя собственная душа находится в глубинах ада“. Но он явственно услышал голос, шедший от креста, который ответил ему: „Твоя душа в Моем сердце“»[327].

Мария Ноэль (1883–1967), как видно из ее поэзии, наполненной верой, тоже прошла через подобное испытание. Рассказ называется «Трехдневный ад».

«В то время у меня ничего в мире не было, кроме Бога. Не из благочестия, а ради освобождения… Часто осаждали сомнения, похожие на грозных птиц. Они проходили… Однажды вечером — отец рассказывал о том, как в душе продолжается жизнь — какое слово я услышала? Какой гром грянул среди спавших прежде, черных и опасных мыслей? Какая молния?.. Какое потрясение?.. Бог рухнул во мне, как облачный домик. Бог рухнул. Весь свет перевернулся. Смерть всего. Смерть меня, той, что в самой глубине как раз и была Богом. Траур без надежды. Вечное окаменение… Проклятость… Это длилось три дня, три ночи, я пыталась все вернуть… Три долгих дня, безнадежная битва, тщетные потуги воскреснуть, спасти Бога…

Вечером третьего дня проклятая душа безнадежно поцеловала в последний раз Распятие. Спокойное слово упало на нее с креста: „А Я поцелую твое“. Внезапно, сумрак рассеялся, нить тоски порвалась…» И Мария Ноэль добавляет: «Что же произошло в тот самый вечер? Была ли я в состоянии живой благодати, или просто это была лихорадка духа? Я не знаю… Мне и не нужно знать… Бог знает»[328].

Святая Тереза из Лизье (1873–1897) познала сомнение в последние 18 месяцев своей жизни. За год до смерти, когда ее восхождение к святости было почти завершено в этом мире, она все еще писала:

«В радостные дни пасхального времени, Иисус… пусть мою душу наводнят самые сумрачные тени, пусть мысль о Небе, столь дорогая мне, станет лишь предметом битвы и мучения… (Иисус), зная, что, даже напрочь лишившись радости веры, я постараюсь хотя бы делать то, что будет ее плодом. Мне кажется за этот год я исповедовала веру чаще, чем за всю прежнюю жизнь…» Другая монахиня рассказала, что в это время Тереза носила на себе Символ веры, написанный ее кровью! Вы можете догадаться о силе этой внутренней борьбы уже на примере одного-единственного такого жеста.

Она признавалась еще одной сестре: «Я воспеваю то, во что хочу верить, но ничего при этом не чувствую. Мне не хочется говорить вам, до какой степени ночь темна в моей душе, из опасения, как бы вам не пришлось разделить это искушение».

От ее исповедника мы знаем, что в тот год «она считала себя проклятой»[329]. Это не помешало «маленькой» Терезе оказать огромное влияние на всю нашу эпоху, как это убедительно показано в книге Иоакима

Буфле «Весна Бога»[330]. Знакомство с ее трудами и жизнью оказало решающее влияние на множество юных душ, из которых сегодня часть уже канонизирована, а часть еще будет.

Мария-Антуанетта де Гезер (1889–1918) была старшей из 11 детей. С 15 лет она была серьезно больна, и поэтому так и не смогла никогда осуществить свою мечту стать кармелиткой. Это не помешало ей, однако, достичь высот мистической жизни, включая сюда и стигматы, хотя и оставшиеся невидимыми, включая сюда и испытания, через которые ей часто приходилось проходить:

«Не чувствуя больше любви Бога ко мне, я не чувствовала больше и собственной любви к Богу».

Мы снова находим здесь два возможных движения любви, часто проходящей через две последовательные фазы, как мы уже видели. Их исчезновение здесь идет по тому же порядку.

«Уже успевшая привыкнуть к ослепительному свету, теперь она ничего не различает во мраке. Она не отдает себе отчета в той работе, которая совершается в ней на глубине. Она чувствует, что многое потеряла; и она еще не знает, что все это для того, чтобы приобрести все».

«Я не могу объяснить то, от чего страдаю. Страдание, боль, тоска, горе, разочарование, мучение, мученичество, искушение, агония, смерть, разложение, все эти слова ничего не значат и не могут передать состояние моей души».

«Он меня разрушил… Чем больше я благодарю Его за страдание, тем больше Он меня им наполняет».

«Это все равно что обладать Богом, не имея возможности радоваться обладанию, или не имея возможности хотя бы изредка Его видеть, не знаю почему»[331].

Педагогика любви порой похожа на долгую партию игры в прятки, в которой есть что-то жестокое, но в которую Бог играет лишь ради еще большей любви.

Отец Антуан Крозье (1850–1916) был избран Богом на то, чтобы носить на себе раны Христа, разделив с Ним также тоску и печаль. Вот несколько отрывков из его писем и дневниковых записей:

«Но если я страдаю? О, да, и весьма сильно, и я по-прежнему живу, не чувствуя любви Господа… Конечно, я хочу любить, я люблю, по крайней мере, надеюсь, что люблю, несмотря на всю нищету. Я преподношу Иисусу свое страдание…

Я верю, поклоняюсь, люблю во тьме ночи, не видя звезд, ни того, что они скрывают…

Дочь моя, именно в немощи, в тоске, когда ваша душа печальна, как смерть, именно тогда Иисус сполна действует в вас ради других душ… Я всегда нахожусь в таком состоянии.

Я постоянно испрашиваю у Иисуса Его мир, но, похоже, Он еще не удостоил меня того, чтобы мне его дать. Если бы я почувствовал такой мир в себе, то слишком возрадовался бы, и моя жизнь стала бы слишком легкой и слишком сладкой. Я верю, что Бог любит выдерживать на малом огне жертв Своей любви, и в теле их, и в душе. Конечно, по мне, так лучше бы, чтобы Он поглотил меня одним махом. Но прежде всего, да будет воля Его. Его радость — это и моя радость»[332].

Такие испытания, встречающиеся на духовном пути, могут длиться долгие годы, порой даже всю жизнь, почти до самого последнего вздоха. У отца Лорана Воскресения они длились 10 лет. Святая Эмилия Родат (1787‒1852) претерпевала такие испытания целых 32 года, вплоть до самых последних дней своей жизни. У преподобной матери Магдалены св. Иосифа таким испытанием были омрачены 12 или 13 последних лет ее жизни. Иногда такие периоды сумрака пронизываются кратковременными вспышками света. Когда Бог видит, что избранная душа больше не может этого выносить, что положение стадо опасным, тогда Он дарует ей краткие просветы, луч света, позволяющий душе понять, что она по-прежнему под водительством и покровительством Бога. Речь все время идет о том, чтобы вести душу как можно дальше по путям любви.

Святые православной церкви тоже знавали такие испытания. Я приведу здесь всего лишь один пример — святого Силуана Афонского, который в пучине отчаяния услышал глас: «Держи ум твой во аде и не отчаивайся»[333].

Я мог бы вам привести еще множество примеров такого внутреннего отчаяния. Свидетельства тут столь многочисленны, что можно даже сделать на их основании вывод, что так протекает нормальное течение мистической жизни. Мысль о том, что это дано нам в «наказание» за наши грехи, кажется абсурдной. Попытка же понять все происходящее как Страсти Самого Христа, в свете механизма голограммы, кажется мне более справедливой. Все это страдание имеет лишь одну-единственную цель — повлечь за собой еще больше любви, той любви, что длится всю человеческую историю, от Big Bang до Big Boum, ради победы над силами ненависти, гордыни, зависти, жажды власти и стремления подавлять вплоть до уничтожения, разрушения противника. Такое испытание Богооставленностью позволяет тем, кто его прошел, помочь, часто даже не подозревая о том, тем, кто сомневается в самом существовании Бога, или в Его любви, или в смысле собственного существования в этом мире. Это предельное испытание для тех, кто чувствует себя отвергнутым всеми и даже Небом, для тех, кто чувствует себя глубоко виновным, более грешным, чем кто бы то ни было, чувствует, что никто, ни на земле, ни за ее пределами, никогда не сможет их простить, их снова принять, их снова ввести в сонм людей и детей Божиих. Это искушение Иуды!

Христианство — это все это, вместе со всем этим страданием. Можно не любить этого, не хотеть этого, но нельзя сделать вид, что этого нет.

Если мы откажемся от христианства, то страдание, зло, все равно ведь останутся здесь, они пропитали собою весь мир, хотим мы того или нет, с «ночи времен». Если тот смысл, который у нас придает всему этому христианство, вас не устраивает, тогда вам придется согласиться с тем, что ничто уже не имеет смысла. Все прочие объяснения остаются лишь теориями, которые могут, строго говоря, удовлетворить разум, но не сердце, поскольку не придают никакого смысла страданию. Даже может показаться, что они объясняют его причину. Но они не спасают от его ужаса. Все научные или философские теории пытаются дать нам понять, почему зло неизбежно, почему его нужно либо принять, либо сопротивляться ему. Нас снабжают обильно индийскими теориями, смыкающимися с античным стоицизмом, подхваченным св. Фомой Аквинским: зло необходимо, оно даже есть благо. Без тени, мы бы не различили свет. Без палача, у нас не было бы героизма жертв… Если бы такая метафизика была справедлива, если бы и в самом деле не был возможен воспринимаемый мир без того, чтобы зло было его составной частью, то не осталось бы надежды на рай, на мир счастья. Будь то в этом мире или в мире ином, но мы были бы обречены, по метафизическим причинам, с которыми ничего невозможно поделать, на вечное нахождение в мирах зла. Надеяться нам тогда больше было бы не на что, даже на Бога надежды бы не осталось.

Но если мы не признаем зло метафизически необходимой, неизбежной составляющей любого возможного мира, тогда надежда может остаться. Христианство дает не просто еще одно объяснение присутствия зла в мире. Оно показывает, как с ним бороться, не только в его проявлениях, но в самом его корне. Весь мир согласен на борьбу со злом, страданием, всеми средствами, какие нам дает сегодняшняя наука, со всей щедростью тысяч фондов, международных организаций, со всеми знаниями всех ученых из разных лабораторий. Но и этого недостаточно. Эта борьба должна вестись каждый день, без этого последствия зла были бы в тысячи раз хуже. Но как только находится средство от одной болезни, вспыхивает другая, как только в одном месте заключен мир, в другом снова бушует военный конфликт. И мы при этом говорим лишь о видимом зле. Если бы мы могли разглядеть невидимое, то это зрелище ужаснуло бы нас еще больше. Мы это видели вместе с Пьером Моннье, тем французским офицером, который погиб в Первую мировую войну: «те крупные битвы, свидетелями которых вы стали, это лишь отражение тех битв, что разгораются между духами». Бороться со злом нужно именно на этом уровне, на уровне наших мыслей, наших чувств. Нужно, чтобы силам любви удалось нейтрализовать силы ненависти. На этом уровне и разыгрывается история мира.

Глава 9

Тайна мира

Вполне очевидно, что жертвы Хиросимы или Нагасаки никогда не ощущали никакого призыва к мученичеству. С их стороны мы можем различить лишь знаки приятия. Но и это уже оказывается чем-то необычайным и чрезвычайно важным! Сама эта связь: вынужденная жертва, но добровольное приятие — прослеживается в большинстве примеров невинных жертв. Или же это выглядит так, будто Бог часто словно специально выбирает невинных, чтобы они стали Его совершенными жертвами. Я знаю, что это звучит чудовищно и вызовет настоящий протест у большинства моих читателей. Ведь это было бы совершенно несправедливо!

И при всем при этом, страдание невинных налицо. Неужели в нем нет никакого смысла? Оказывается, что чаще всего сами невинные жертвы умеют извлечь из своего страдания максимум любви. Мы видели это на примере недавнего землетрясения на Гаити. Выжившие переживали трагедию в вере и любви к Богу, без возмущений, к величайшему удивлению нашей, западной публики. И я уверен, что большинство наших современников вместо того, чтобы восхититься такой глубиной веры, увидели в этом случае лишь результат успешной клерикальной пропаганды и зомбирования населения религиозными идеями.

Та же проблема относится и к тяжелым страданиям детей, встречающимся во всем мире. Какая сила смогла бы придать им мужество жить дальше и часто продолжать любить, если не Любовь Божия в них? Один пример из множества, который я не могу не привести, это история Тима Генара, рассказанная им в книге «Сильнее, чем ненависть»[334].

К сожалению, не так редки и сейчас случаи недолюбленных детей, даже во Франции. Не стоит забывать и о множестве случаев эксплуатации детей в так называемых «странах третьего мира», т. е. очень бедных странах. Или о сексуальном туризме, в который в первую очередь втягивают подростков из этих бедных стран, а есть еще целые сети педофилов, доходящие до пыток и убийств совсем маленьких детей, с жутчайшим «бизнесом», когда эти мучения для продажи снимают на камеру «вживую», или вернее, до смерти. Все эти сети распространены гораздо шире, чем кажется. Их жертвы исчисляются даже не сотнями, а тысячами, даже десятками тысяч человек. Расследования и попытки вывести злоумышленников на чистую воду обычно ни к чему не приводят, так как преступников прикрывают те, кто стоит на вершине преступной пирамиды: управители, потребители услуг, поставщики… Их социальный статус, как правило, служит им надежной защитой. Лишь иногда дают на откуп одно-два имени, чтобы успокоить общественное мнение.

Что же тогда происходит между палачами и их жертвами? Как жертвы проживают свое страдание? Покорно подчиняются? Если это страдание было невольным, принимают ли они все-таки его в итоге, прощают ли своих палачей? Я говорю при этом не просто о хорошо известном психологическом синдроме, но о духовном, а не просто умственном приятии со стороны жертв? Приходят ли в итоге жертвы к пониманию, что их мучители и сами оказались жертвами темных сил, взявших над ними власть, истязающих и их самих, отдавших их в рабство их собственным порокам? Мы сегодня знаем, что все есть вибрация энергии. Вибрации нежности могут ли смешиваться с вибрациями страха, ужаса? Как все загадочно! Один только Бог может сполна прочесть все, что происходит в их сердцах, и все это принять в Свое огромное, безграничное сострадание!

Первой невинной жертвой не стал ли Сам Иисус Христос? Самой невинной и самой страдающей?

Все остальное покрыто покровом величайшей тайны. Любая попытка ее понять остается незавершенной.

Бог каждому выбирает испытание по силам, то есть такое, какое человек может понести. Кюре из Арса отказывался иногда исцелять приходивших к нему людей, если видел, что они в силах понести свое страдание. «Не нужно снимать крест с тех плеч, которые могут его понести», — говорил он, и прибавлял: «Нужно видеть вещи в Боге». Аббат Моннен даже сообщает нам такую жутковатую сцену. Когда кюре из Арса был уже при смерти, «один из тех людей, у кого было право приближаться к больному, подошел, сложив на груди руки в умоляющей позе, и просил умолить Господа исцелить его. Кюре задержался на нем своим глубоким и сияющим взглядом и без слов, жестом показал: нет»[335]. Конечно, св. Жан-Мари Вианней не был садистом! Дело не в том, что он отказывается облегчить страдание, чтобы его продлить и им полюбоваться. Просто он знает, что этот конкретный человек, чтобы вынести страдание, чтобы «жить с ним», должен повернуться к Богу и постоянно пребывать в такой обращенности, просить у Него силы на то, чтобы смиренно все принять. Такое принятие самого главного, отдание себя воле Божьей будет еще одной формой любви. Такая любовь пойдет дальше, чтобы там, за пределами пространства и времени, облегчить участь кого-то другого, терзаемого сомнениями, помочь ему остаться верным собственному пути или же вернуться на этот путь принятия и любви.

Я знаю, что все это вызовет бурные возражения. Меня будут упрекать в культе страдания, в болезненной склонности к мазохизму. Но речь не о том, чтобы оставить больным их боль и страдания. Элементарное милосердие требует, чтобы мы сделали все возможное для облегчения страданий других и даже своих собственных. В первую очередь мы должны поддерживать себя в таком состоянии, чтобы мы могли приносить пользу ближним. Страдание — далеко не единственный способ любить Бога и ближнего, но часто оно оказывается отправной точкой духовного роста. Но если специально искать такое страдание из «жертвенности», то это уже будет серьезным духовным риском. Кто может быть уверен, что его это приведет именно к духовному росту? Выбор должен остаться за Богом.

Но верно и то, что рано или поздно мы все сталкиваемся со страданием в том или ином виде, и далеко не всегда получается его избежать, и порой оно бывает невыносимым. И тогда тот ответ, которого Бог ожидает от нас, как раз и заключается в таком принятии. И эту схему в глубине души мы все знаем или готовимся узнать. Мистики, по самой исключительной интенсивности своего опыта, приоткрывают нам то, что мы сами не в состоянии увидеть, скрытый смысл наших испытаний, всех испытаний: физическое и нравственное страдание, траур, тоску, отчаяние, каковы бы ни были при этом наши религиозные или философские убеждения. Наши испытания ведут нас к очищению. «Очищение» будет одним из возможных значений «искупления». Но слишком часто сегодня слово «искупление» означает «наказание», «кару». Но наши испытания даны нам не в наказание, они для нас просто способ вырасти в любви, перейти на новый этап духовной эволюции. И в этом смысле мы можем признать, что для нас они были благом, но то же самое можно сказать и о многих других. Возрастая в любви, мы выпускаем в мир ту силу, действие которой универсально и которая одна может противостоять силам гордыни и ненависти.

И все-таки, мистики и святые научили нас и кое-чему еще: что силу на преодоление испытаний, вплоть до тяжелейших из них, они черпали в том Христе, Который сокрыт в них самих. И речь тут не просто о психологической поддержке, которую может дать человеку проникновенная мысль о нем. Родители ради спасения детей способны на сопереживание потрясающей силы жертвенности. Мысль о ребенке, вглядывание в его образ, все это может сильно помочь, когда нужно собрать в себе все возможное мужество. Все мысли, вся любовь, все оказывается излучением вибраций. Эти вибрации могут воздействовать в первую очередь на тех, кто стал их источником. Как иногда нужно броситься в битву, чтобы почувствовать прилив храбрости; или отдаться ненависти, чтобы почерпнуть в ней грустную храбрость безжалостного убийства. Все тот же «механизм», конечно, участвует и в помощи многочисленным мученикам, в поддержке героизма кармелиток, о которых у нас шла речь, или других добровольных жертв.

Но пережитое мистиками и святыми далеко превосходит все вышесказанное. Они почувствовали, как в них перешла сама Божия Любовь. Некоторые из них, как мы видели, даже поняли, что это сама божественная природа Христа со всей силой Любви, исходящей от Него как от Бога, перешла из человеческой природы Христа, из сердца Христа, в их собственное сердце, сообщив им такую силу и щедрость любви, на какую они сами по себе никогда не были способны. И это значимо не только для них, но и для всех нас. Просто у мистиков этот «процесс», или «механизм», оказался настолько ярко выражен, что они просто не могли его не заметить. У нас же такое действие Христа в нас столь потаенно, что большую часть времени мы его просто не осознаем. Но лишь благодаря тому же самому «механизму» переноса силы любви от Бога к человеческой природе Христа, а от человеческой природы Христа к нашей собственной природе, мы и оказываемся способны в свою очередь любить.

Все тот же самый «механизм» (если продолжить использование этого неудачного термина, за неимением лучшего) участвует и в духовном росте и возрастании любви в каждом человеке, с самого начала истории человечества и вплоть до конца времен. Именно эта сила любви, переданная нам самим Богом, через посредство человеческой природы Христа, и действует в каждом из нас, не важно, крещен он или нет, христианин или нет, будь то мусульманин, иудей, буддист, индуист, атеист, или все, что хотите. Речь идет о голограмме и голохронной. Я понимаю, что такое богословие может вызвать протест у тех не-христиан, которые, сами того не подозревая, укоренены в христианском миропредставлении. Сказать иудею или мусульманину, что он способен любить потому, что силу любви ему дает живущий в нем Христос, будет им, вероятно, воспринято как неприемлемое и даже оскорбительное высказывание. Но и в вероучении иудеев и мусульман тоже можно найти что-то, неприемлемое по отношению к христианству. Хотим мы того или нет, но это так. Чтобы научиться любить, не нужно самим себе лгать. Любить другого, это не отрицать его инаковость и не делать вид, будто она не имеет значения. Любить другого — это любить его во всей его неустранимой инаковости. И все же для всех нас единым источником любви оказывается один и тот же Бог. Для христиан такой источник любви становится достижим через Христа, и не только через Его учение, но главным образом через Его жизнь и смерть.

Когда Шантидева учит великому состраданию ко всем жертвам, то, сам того не подозревая, он обретает в себе такое сострадание через Христа, и через Христа воплощенного. Расстояние в пространстве и времени тут не играет роли. В этом и заключается христианская вера.

Греческие и восточные богословы (копты, армяне, сирийцы, грузины…) не использовали образ голограммы, им было достаточно слов св. апостола Павла. Они поняли, что все мы реально, таинственным образом, но вполне реально, воплощены во Христе, и что расстояние в пространстве и времени между телом каждого из нас и телом Христа упразднено, также как и расстояние между жизнью каждого из нас и Его жизнью. Но наши переводчики, как и богословы, инстинктивно были убеждены, что можно мыслить лишь в их собственной парадигме. Поэтому, читая у греческих отцов, что Христос нас «понес в Себе», они чистосердечно переводят это, как «представил нас в Себе», не отдавая себе отчет, что тем самым заменяют физическую, реальную включенность, сполна соответствующую богословской традиции христианского Востока, юридической, фиктивной включенностью, соответствующей богословию наших западных богословов. Тогда как для всей православной традиции такой осмос, взаимопроникновение между Христом и каждым из нас, за пределами пространства и времени, вполне реален. Они не знали, почему это происходит, но четко знали, что все происходит именно так, и что так Христос нас спасает. И весь этот «механизм» передачи силы любви от Бога, через посредничество человеческой природы Христа, к нам, они поняли, ясно выразили, развили и описали. Западные же богословы, увидев тут лишь другой, неуклюжий способ выразить ту же схему, что и у них, ничего не поняли в этой восточно-христианской традиции. Мне кажется, мне удалось все это убедительно показать в своей первой книге «Чтобы человек стал Богом». Поэтому здесь мне показалось важным сосредоточиться как раз на западной традиции, чтобы показать, что и все наши мистики на собственном опыте нашли все то же самое, что вошло в традицию христианского востока, идущую от самого Христа, через святых апостолов Иоанна и Павла.

Пока церковь не перестанет представлять всего лишь языческую философию вместо христианской веры, она и не заинтересует собою широкий массы, за пределами узкого кружка тех, кто интересуется историей мысли и пишет диссертации о точном воспроизведении мысли Фомы Аквинского, также как Гегеля или Огюста Конта. Как можно заставить поверить людей в то, что ради прощения наших грехов Бог Отец устроил так, что мы сначала должны были совершить самое ужасное из всех наших преступлений — убийство Его Сына? Тут мы присоединяемся к лини самых страшных греческих мифов.

Правда и то, что у большинства людей нет ни времени, ни желания следить за этими богословскими спорами. Но это большинство сможет обрести христианскую веру лишь в том случае, если увидит, что мыслящие люди снова принимают ее всерьез. А как можно принять всерьез псевдобогословие наших новых неотомистов? Но, помимо всего прочего, и сама Церковь — это вовсе не эти богословы. Они пройдут, как все проходит. То же, что я вам здесь представил, наоборот, не пройдет, потому что это сама суть христианской веры, как ее проживали веками сонмы святых, сквозь все века и в полном согласии с традицией наших братьев, восточных христиан.

Богословских дискуссий для этого недостаточно, я знаю. Но если все интеллектуалы нашего времени отвернутся от веры, чтобы искать в других местах, то милосердия, любви миллионов верующих, подлинного свидетельства, всего этого будет недостаточно. И при всем при этом свидетельство святых и мистиков составляет сердцевину Церкви. Именно они, а не философы, могут показать нам путь к Богу. Каждый имеет право отвергнуть их свидетельство, увидеть в нем лишь опыт «чокнутых», выявляемый с помощью психоанализа или психиатрии. Но при этом многие из этих мистиков были высокообразованными людьми, подлинными интеллектуалами, духовными советниками, к которым прислушивались сильные мира сего, основателями религиозных орденов, сила и влияние которых до сих пор значимы на нашей планете. Такое видение реальности, основополагающее для общего представления о мировой истории, нас отталкивает, потому что страдание внушает нам страх. Но даже если мы отвергнем мысль о том, что оно и в самом деле играет такую важную роль в христианстве, то само страдание от этого никуда не денется. И тогда для того, чтобы его объяснить, чтобы придать ему хоть какой-то смысл, у нас останутся всего лишь те жалкие теории, что мы уже видели, по которым оно оказывается всего лишь следствием неспособности Бога сделать этот мир лучше или же способом оценить многообразие даров Творца. Жалкие объяснения, потому что они затрагивают лишь проявления зла и не доходят до его причины. Жалкие объяснения, потому что они не поняли всю огромность и колоссальную мощь силы ненависти, лежащей в истоке зла в этом мире. Даже сделанные святыми и мистиками описания ада выглядят бледными рядом с самой этой силой ненависти.

Будда пришел в этот мир, чтобы научить нас, как избежать страдания, но там это включает в себя и отказ от привязанности к тем, кто нас окружает, чтобы не слишком страдать, когда придется пережить потерю. Но человек создан для того, чтобы любить. Он не может запретить себе любить. Иначе он перестал бы быть человеком, и даже животным бы ни был. А значит, он не может запретить себе и страдать. К тому же, рано или поздно обнаруживается, что решение Будды тоже иллюзорно. Даже физическое страдание невозможно полностью взять под контроль с помощью духовных техник. Дух не может полностью контролировать материю.

Христос пришел, чтобы сполна разделить с нами наши страдания и прожить наши искушения, включая сюда и самое страшное из них — искушение абсолютным отчаянием. Сила Любви Божией в Нем позволила Ему это преодолеть. После крика отчаяния: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?», приходит победа над искушением: «Отче, в руки Твои предаю дух Мой». Христос спасает нас не просто тем, что дает нам хороший пример, Его нельзя назвать всего лишь мудрецом или духовным учителем. Он воистину спасает нас, Он воистину Спаситель мира, потому что каждой из наших жизней Он сообщает силу Любви, которая одна способна победить силы Тьмы, потому что это сила самой Божией Любви.

Некоторые писатели, более христианские, чем наши богословы, интуитивно подхватывают опыт мистиков: например, Жорж Бернанос, Шарль Пеги, Леон Блуа и Поль Клодель. Они хорошо поняли: то, что мы называем Историей мира, есть всего лишь борьба сил Тьмы с силами Света.

Вот, например, что записал в записной книжке за несколько месяцев до смерти Жорж Бернанос, прекрасно осознавая, что эта борьба сил Тьмы и Света идет в глубине каждого из нас:

«Мы и в самом деле хотим того же, чего хочет Он, мы воистину хотим, сами того не подозревая, эту боль, страдание, одиночество, и нам всего лишь кажется, что мы хотим удовольствий. Нам кажется, что мы сомневаемся в смерти и пытаемся ее избежать, тогда как на самом деле мы хотим этой смерти, также как Он хотел Своей, к тому же, наша смерть и совпадает с Его смертью. Точно также, как Он приносит Себя в жертву на каждом жертвеннике, где совершается литургия, Он снова умирает в каждом человеке, испытывающем агонию. Мы хотим всего того, чего хочет Он, но мы не знаем, что мы этого хотим, мы не знаем самих себя, грех заставляет нас жить на собственной поверхности, мы возвращаемся к себе лишь для того, чтобы умереть, и вот там-то Он нас и ожидает»[336].

Пока церковь будет оставаться на поверхности нас самих и вещей, распространяя свой томизм и св. Аристотеля вместо того, чтобы провозглашать Христа, она продолжит свое нисхождение во ад. Цифры беспощадны и говорят сами за себя, несмотря даже на то, что налицо и небольшие знаки «возрождения». И дело тут даже на в тайном действии некоторых секретных организаций вроде Опуса Деи или Легионеров Христа, нацеленных на установление нового нравственного порядка и способных этому возрождению помешать. Дело и не в прекрасных церковных облачениях, столь дорогих Бенедикту XVI, и не в важных церемониях, якобы способных вернуть смысл сакральному. Смиренные и строгие монастырские литургии часто несут в себе гораздо больше подлинного величия и живой молитвы. Привязка к томизму составляет, по сути, часть все той же программы. Здесь тоже речь идет о некоторой жажде власти, об усилии завоевать интеллектуальный мир. Речь идет об относительно связной системе, которая подает себя так, будто у нее есть ответы на все вопросы, с ней можно чувствовать себя сильными. В томизме есть определенная гордыня, претензия разума на выявление механизмов, присущих самому Богу. Размышлять о Боге необходимо, но делать это надо скромнее. Цель такого размышления не в том, чтобы разоблачить Бога, а в том, чтобы научиться Его любить. Бог прекрасно справляется с нашей слабостью, ограниченностью, с нашей радикальной и неискоренимой неосведомленностью. Чтобы нас найти, Ему не нужна хорошо сконструированная система. Он Сам и есть та сила, в которой мы нуждаемся. Любая сила, не от Него исходящая, нас порабощает. Все эти усилия по отвоеванию власти не могут приостановить падения.

Пусть же Бог, в Своем великом милосердии, избавит нас от св. Аристотеля и даст воссиять над нами величию Его Любви!

Аминь.

Примечания

1

Reeves Hubert. Poussières d’étoiles (Éditions de Seuil, 1994,p. 49, 75).

2

См.: Франсуа Брюн. Чтобы человек стал Богом / Пер с фр. С. А. Гриба (СПб.: Алетейя, 2014).

3

«Перерасти свою Манту» — французское выражение, означающее, что человек уже перерос тот возраст, когда ему нужно делать реакцию Манту, проверку на туберкулез, которой подвергаются дети и подростки. Выражение, характерное для нашего поколения.

4

См.: Фигаро. 2009, 9 ноября, понедельник.

5

См., например, о ситуации в Бразилии в № 51 журнала «Veja» от 25 декабря 1991.

6

David Yaloup. Au nom de Dieu (Éditions Christian Bourgois, 1984; переизд в 1987); Cardinal Urs von Balthasar. Erika, Du weisst nicht, wie sehr ich dich liebe (Johannes Verlag, Einsiedeln, Trier, 1988, p. 175–176); Paul Williams. Les dossiers noirs du Vatican, l’agent, le crime et la mafia dans l’Église catholique (Éditions II & O, 2010).

7

Benoît XVI Ratzinger. Jésus de Nazareth (Flammarion, 2007).

8

Vincent Holzer. La théologie sous l’angle de la tradition et de l’histoire // Théologiens: Pourquoi? Pour qui? (Bayard, 2009, p. 49–70).

9

См. об этом мою книгу: François Brune. St Paul, le témoigniage mystique (Oxus, 2003, p. 94–101).

10

Charles Journet. La volonté divine salvifique sur les petits enfants // Textes et études théologiques (Desclée de Brower, 1958).

11

См. об этом: Ф. Брюн. Христос и карма: возможен ли компромисс? / пер. Н. Ликвинцевой (СПб.: Алетейя, 2017, с. 27–30).

12

Yves Congar. Vaste monde ma paroisse (Éditions Témoignage chrétien, 4e édition, 1966, p. 168–177).

13

Катехизис Католической церкви: компендиум (М.: Культурный центр «Духовная библиотека», 2007, с. 70, ст. 1035).

14

Ratzinger. La Mort et l’au-delà (Fayard. 1979). Цит. по: Jacques Duquesne. Le diable (Plon, 2009, p. 192).

15

Jean-Paul II. Entrez dans l’espérance (Plon Mame, 1994). Цит. по: Jacques Duquesne (ibid., p. 191).

16

Concile de Florence. Décret pour les Jacobites (Édition de Denzinger, 1957, № 714); La foi catholique (Édition de l ‘Orante, 1969, p. 253, № 433).

17

Joseph Moingt. Dieu qui vient à l’homme (Le Cerf, 2007). Цит. по: Jacques Duquesne. Le diable (Plon, 2009, p. 190).

18

М. Д. Молинье (M. D. Molinié), например, в коллективном сборнике «Тайна зла»: Le mystère du mal (Éditions du Carmel, 2001, p. 336–342).

19

Это синодальный перевод Послания к Галатам; в переводе под редакцией епископа Кассиана (Безобразова): «Христос искупил нас от проклятия закона, сделавшись за нас проклятием» (прим. переводчика).

20

См. список таких произведений и ссылки на них в моей книге «Чтобы человек стал Богом» (СПб.: Алетейя, 2014, гл. VII., с. 286–289).

21

Текст цитируется отцом Кармом Филиппом де ля Трините (Carme Philippe de la Trinité) в сборнике: Amour et violence (Collection des Études Carmélitaines, Desclée de Brouwer, 1946, p. 108).

22

Цит. по: Alexis van Bunnen. Contacts. 1976. № 95. P. 188.

23

Jean Rivière. Le dogme de la Rédemption (J. Gabalda et Fils, éditeurs, 1931, p. 246).

24

F.-X. Durrwell. Le mystère pascal, source de l’apostolat (Les éditions ouvrières, 1970, p. 54, прим. 1).

25

J. Ratzinger. Foi chrétienne, hier et aujourd’hui (Mame, 1969, p. 156).

26

Les évêques de France. Catéchisme pour adultes (1991, § 265).

27

Катехизис Католической церкви (М.: Культурный центр «Духовная библиотека», 2001, § 615, с. 156–157).

28

St Grégoire de Nazianze. Discours 45, § 22. По-русски: Святитель Григорий Богослов. Слово 45. На Святую Пасху // Творения иже во святых отца нашего Григория Богослова, архиепископа Константинопольского (СПб: изд-во П. П. Сойкина, 1912, т. 1: Григорий Богослов, с. 676).

29

Франсуа Брюн. Чтобы человек стал Богом (СПб.: Алетейя, 2014, с. 431).

30

Une introduction à la foi catholique, le catechism hollandaise (IDOC-FRANCE, 1968, p. 363‒364).

31

Guillaume de Menthière. Quelles espérance d’être sauvé? Petit traité de la Rédemption (Salvator, 2009, p. 8).

32

M. Tavernier. Que dites-vous du Christ? De saint Marc à Bonhoeffer (Le Cerf, 1969, p. 78).

33

Robrecht Michiels. Jésus-Christ, hier, aujourd’hui, demain (Casterman, 1971, p. 15).

34

Е. Schillebeeckx. Sept problèmes capitaux de l’église (Fayard, 1969, p. 97).

35

François Brune. Dieu et Satan (Oxus, 2004, p. 341‒364); François Brune. Hélas! (Le temps présent, 2008).

36

J. A. M. Schoonenberg. Sept problèmes capitaux de l’église (Fayard, 1969, p. 155‒157).

37

Robrecht Michiels. Jésus-Christ, hier, aujourd’hui, demain (Casterman, 1971, p. 64).

38

J. Galot. L’Ami du clergé. № 50, 10 décembre 1970.

39

R. P. Christian Duquoc. Christologie (Les Éditions du Cerf, tome I, 1968; tome II, 1972, p. 188–226).

40

Frédéric Lenoir. Socrate, Jésus, Bouddha (Fayard, 2000).

41

Dominique Lormier. Les convergences chrétiennes et bouddhistes (Oxus, 2009).

42

Dominique Ramassamy. La beauté cachée des religions (Louise Courteau édirtrice).

43

Frédéric Lenoir. Le Christ philosophe. Plon, 2007, p. 69–70.

44

François Brune. Dieu et Saran (Oxus, 2004, p. 348–352); St Paul (Oxus, 2003, p. 9–16).

45

Christian Duquoc. Christologie. Tome 2 (Les Éditions du Cerf, 1972).

46

Это можно заключить по тому, какую смешную этимологию он дает слову «ecclesia». См.: Le Christ philosophe (Plon, 2007, p. 106).

47

M.-B. Carra de Vaux Saint Cyr. L’abandon du Christ en croix. В сборнике: Problèmes actuels de christologie (Desclée de Brouwer, 1960, p. 311–315).

48

Urs von Balthasar. Mysterium salutes, p. 212–213, примеч. 1.

49

Le Monde. 27.01.1974.

50

Jürgen Becker. Paul, l’apôtre des nations (Le Cerf et Médiaspaul, 1995, p. 22).

51

Йозеф Ратцингер, папа Бенедикт XVI. Иисус из Назарета (М.: Азбука-классика, 2009, гл. 10, с. 323–324. https://www.litmir.me/br/?b=121266&p=72).

52

Henri-Jêrôme Gagey. Où sont passés les grands théologiens? // Théologiens: Pourquoi? Pour qui? (Bayard, 2009, p. 141–146).

53

Christian Sorrel. La théologie francophone au lendemaine du concile Vatican II // Un nouvel âge de la théologie? 1965–1980 (l’ouvrage collectif dirigé par Dominique Avon et Michel Fourcade) (Éditions Karthala, 2009, p. 182–183).

54

Mgr Albert Rouet // Le Monde. 04.04.2010.

55

François Brune. Dieu et Satan, le combat continue (Oxus, 2004, p. 355–356).

56

André Comte-Sponville. L’esprit de l’athéisme, introduction à une spiritualité sans Dieu (Albin Michel, 2006).

57

Luc Ferry. L’homme-Dieu ou le sens de la vie (Grasset, 1996); Quel devenir pour le christianisme (en collaboration avec Philippe Barbarin; Salvator, 2009); Le religieux après la religion (en collaboration avec Marcel Gauchet; 2004).

58

M.-D. Molinié. La Rédemption ou la Miséricorde de Dieu à la rencontre de l ‘homme pécheur // Le mystère du mal, péché, souffrance et rédemption (Éditions du Carmel, 2001, p. 325–355).

59

Guy Boissard. La foi catholique, tout simplement (Salvator, 2009, p. 192–194).

60

Guillaume de Menthière. Quelle espérance d’être sauvé? Petit traité de la Rédemption (Salvator, 2009, p. 193, 190).

61

Guillaume de Menthière. Quelle espérance d’être sauvé? Petit traité de la Rédemption (Salvator, 2009, p. 183).

62

Pierre Burney. La théologie et l’évolution sociale, rédemption, damnation et justice // Lumière et Vie. № 101, janvier-mars 1971, p. 67–68.

63

Alain Houziaux. Dix questions simples sur la religion (Albin Michel, IV édition, 2007, p. 123‒125).

64

Guillaume de Menthière. Quelle espérance d’être sauvé? Petit traité de la Rédemption (Salvator, 2009, p. 185).

65

Madame Pierre de Bouchaud. Gabrielle Bossis, auteur de Lui et Moi (Beauchesne, 1951, p. 23–24).

66

Claude Plettner. Contre le Diue des évidences (Bayard, 2010, p. 74).

67

Valentin-M. Breton. St. Bonaventure (Aubier, 1943, p. 71–72).

68

Thomas d’Aquin. Somme théologieque. III a, q. 15, a. 6 ad primum et a. 7 ad primum (éd. Revue des Jeunes, p. 176, 182).

69

François Brune. Hélas, Qu’avons-nous fait de son amour? (Le temps présent, 2008, p. 159–195).

70

Henry Donneud. Les écoles de théologie dominicaines à l’epreuve de la crise, entre esoufflement, révolution et renouveau // Un nouvel âge de la théologie? 1965–1980, colloque de Monpelier, juin 2007. L’ouvrage collectif dirigé par Dominique Avon et Michel Fourcade (Édition Karthala, p. 114–115).

71

Claude Geffré. Un nouvel âge de la théologie (Le Cerf, 1972, collection «Cogitatio Fidei» № 68).

72

François Brune. Hélas, Qu’avons-nous fait de son amour? (Le temps présent, 2008, p. 127–158).

73

Adrian Pabst, Olivier Thomas Venard. Radical Orthodoxy, pour une révolution théologique (Éditions Solem, 2004).

74

Jules Monchanin. Écrits spirituels (Éditions du Centurion, 1965).

75

Dom le Saux. Sagesse hindoue, mystique chrétienne (Éditions du Centurion, 1965).

76

Benoît Vermander. Le Christ chinois, héritage et espérance (Desclée de Brouwer Bellarmin, 1998).

77

Benoît Vermander. Les mandariniers de la rive Huai, le réveil religieux de la Chine (Desclée de Brouwer Bellarmin, 2002).

78

Bernard Rérolle. Le Japon du silence et la contemplation du Christ (Centurion, 1991).

79

Enomiya Lassalle. Méditation zen et prière chrétienne (Éditions du Cerf, 1973; Albin Michel, 1994).

80

Маттео Риччи (1552–1610) — итальянский миссионер-иезуит, 30 лет проживший в Китае и положивший начало иезуитской миссии в Пекине. — Прим. переводчика.

81

M. D. Molinié. В коллективном сборнике: Le mystère du mal, péché, souffrance et rédemption (Édition du Carmel, 2001, p. 343). Предисловие к этому сборнику написал преосв. А. М. Леонар, епископ Намюра.

82

Ibid, p. 343–344.

83

Guy Boissard. La foi catholique, tout simplement (Salvator, 2009, p. 222–223).

84

Guillaume de Menthière. Quelle espérance d’être sauvé? Petit traité de la Rédemption (Salvator, 2009, p. 194).

85

Jean Staune. Notre existence a-t-elle un sens? Une enquête scientifique et philosophique (Presses de la Renaiisance, 2007); Au-delà de Darwin, Pour une autre vision de la vie (Éditions Jaqueline Chambon, 2009).

86

Étienne Klein, dans: Regards sur la matière (Fayard, 1993, p. 128).

87

Bernard d’Espagnat. A la recherché de réel, le regard d’un physicien (Gallimard-Villars, 1979, p. 43).

88

J.-L. Mackie. The Cement of the Universe (Oxford University Press, 1974). Цит. по: Rupert Sheldrake. Dans: Une nouvelle science de la vie (Le Rocher, 1985, p. 103–104).

89

Rupert Sheldrake. La Mémoire de l’univers (Le Rocher, 1988, p. 181–182).

90

Rupert Sheldrake. Le corps énergétique de l’homme (L’Espace bleu, 1992, p. 54–55).

91

Rupert Sheldrake. L’âme de la nature (Albin Michel, 2001, p. 127–128).

92

Rupert Sheldrake. L’âme de la nature (Albin Michel, 2001, p. 222).

93

См.: Кёстлер А. Дух в машине // Вопросы философии. 1993. № 10. С. 93‒122.

94

Raymond Ruyer. La Gnose de Princeton (Fayard, 1974, p. 65 и далее).

95

Rupert Sheldrake. La Mémoire de l’univers (Le Rocher, 1988, p. 223–224, 250–251, 261, 297, 302).

96

Brenda J. Dumne, Robert G. Jahn. Aux frontières du paranormal, le rôle de l’esprit sur la matière (Édition du Rocher, 1991).

97

Carl Gustav Jung. Correspondance, tome III, 1950–1954 (Albin Michel, 1994, p. 191).

98

См.: Франсуа Брюн. Расслышать умерших (СПб.: Алетейя, 2015); François Brune. Les morts nous parlent. T. 2 (Le Livre de poche, 2006); À l’écoute de l’au-delà (в соавторстве с Rémy Chauvin; Oxus, 2003); Les morts nous aiment (Le temps présent, 2009).

99

См.: Франсуа Брюн. Расслышать умерших (СПб.: Алетейя, 2015); François Brune. Les morts nous parlent. T. 2 (Le Livre de poche, 2006); Dites-leur que la mort n’existe pas (Exergue, 1998); Les morts nous aiment (Le temps présent, 2009).

100

Об автоматическом письме см.: Les morts nous aiment (Le temps présent, 2009, p. 10–13).

101

Lettres de Pierre, Tome II (Fernand Lanore, 1982, p. 235).

102

Rupert Sheldrake. Sept experiences qui peuvent changer le monde (Éditions du Rocher, nouvelle édition 2005, p. 110).

103

Lettres de Pierre, Tome III (Fernand Lanore, 1982, p. 128–129).

104

Lettres de Pierre, Tome II (Fernand Lanore, 1982, p. 426).

105

См. также: Дан 10: 14 и 12: 1.

106

Lettres de Pierre, Tome II (Fernand Lanore, 1982, p. 426–428).

107

Marcel de Jouvenel. Au seuil du Royaume (Fernand Lanore, 1981, p. 164); En absolue fidelité (Fernand Lanore, 1988, p. 78–79, 145).

108

Lettres de Pierre, Tome IV (Fernand Lanore, 1984, p. 33, 51, 52).

109

Lettres de Pierre, Tome III (Fernand Lanore, 1982, p. 112–113).

110

Dialogues avec l’ange (Édition Aubier Montaigne, 1976, p. 274–275).

111

Marcelle de Jouvenel. Quand les sources chantent (Fernand Lanore, 1978, p. 72).

112

Marcel de Jouvenel. Au seuil du Royaume (Fernand Lanore, 1981, p. 177–178).

113

Jean Sider, Ovnis. Dossier diabolique (JMG, 2003, p. 331, 333).

114

George Andrews. Synthèse de conversations entre B. Bartholic et G. Andrews, tenues à Tulsa. Цит по: Jean Sider. Op. cit., p. 314.

115

Salvador Freixedo. La amenaza extraterrestre: Quien mueve los destinos de la raza humana? (Editorial Bitacora, 1989, p. 208, 212).

116

Camille Flammarion, цит. по: Bernard Bidault, in: Ovnis, attention danger (JMG, 2003, p. 16).

117

Olivier Costa de Beauregard. Le corps subtil du réel éclaté (Aubin Éditeur, 1995, p. 69).

118

Jean-Marie Le Gall. Contacts avec l’au-delà, un médium témoigne (Lanore, 2006, p. 33, 40).

119

Jean-Marie Le Gall. Un médium témoigne / предисловие профессор Этьена Гийе (издание за счет автора, 1999, с. 187); Au-delà de la matière (Les Éditions Phil-man, 2001, p. 111).

120

Alain Moreau. Parasciences, № 48, 2002; № 73, 2009, p. 58–63.

121

François Brune. Dieu et Satan, le combat continue (Oxus, 2004, p. 144–145, 150–160).

122

Marie-Pierre Lery. Étude de cas cliniques de guérisons somatiques extraordinaires liées à la prière de demande (Strasbourg, 1990). Параллельная диссертация изучала, как влияют на исцеление таинства церкви.

123

Remy Chauvin. Quand l’irrationnel rejoint la science (Hachette, 1980).

124

Anne Ancelin Schützenberger. Aïe, mes aïeux (La méridienne Desclée de Brouwer, 1993, p. 37).

125

Anne Ancelin Schützenberger. Aïe, mes aïeux (La méridienne Desclée de Brouwer, 1993, p. 129, 67).

126

Patrice van Eersel, Catherine Maillard. J’ai mal à mes ancêtres (Albin Michel, 2002, p. 147). Статья перед интервью с Сержем Тиссероном.

127

Serge Tisseron. Se libérer des secrets de familles. In: Patrice van Eersel, Catherine Maillard. J’ai mal à mes ancêtres (Albin Michel, 2002, p. 157, 156).

128

Chantal Railland. In: J’ai mal à mes ancêtres (Albin Michel, 2002, p. 129, 125).

129

Anne-Marguerite Vexiau. Je choisis ta main pour parler (Desclée de Brouwer, 1996); Un clavier pour tout dire (Desclée de Brower, 2002); Arlette Triolaire. L’écrit de l’âme (Éditions Alphée Jean-Paul Bertrand, 2009).

130

François Brune. Dieu et Satan, le combat continue (Oxus, 2004, p. 38–55).

131

Lettres de Pierre, T. III (Fernand Lanore, 1982, p. 149).

132

Michael Talbot. Mysticism et physique nouvelle (Mercure de France Le Mail, 1984, p. 62, 103).

133

Lettres de Pierre, Tome IV (Fernand Lanore, 1984, p. 33, 51, 52).

134

David Bohm. La Dance de l’esprit (Ėditions Seveyrat, 1989, p. 129‒130).

135

Lettres de Pierre, Tome V (Fernand Lanore, 1987, p. 86–87).

136

Olivier Costa de Beauregard. Le corps subtil du réel éclaté (Aubin, 1995, p. 58). См. также: La Physique modern et les pouvoirs de l’esprit (Le Hameau, 1981); Le Temps déployé, passé, futur, ailleurs (Le Rocher, 1988).

137

Франсуа Брюн. Христос и карма (СПб.: Алетейя, 2017, с. 88–106).

138

Jack Sarfatti, цит. по: Michael Talbot. Mysticisme et physique nouvelle (Mercure de France / Le Mail, 1984, p. 53).

139

Raymond Ruyer. La gnose de Princeton (Fayard, 1974, p. 55–56).

140

См.: Кёстлер А. Дух в машине // Вопросы философии. 1993. № 10. С. 93‒122.

141

См.: Франсуа Брюн. Чтобы человек стал Богом (СПб.: Алетейя, 2014. С. 162–208).

142

Soeur Emmanuelle. Confessions d’une religieuese (Flammarion, 2008).

143

Jacques Ellul. La subversion du christianisme (Le Seuil, 1984; La Table Ronde, 2001).

144

Jean Prieur. Hitler, medium de Satan (Lanore, 2004, четвертая страница обложки).

145

Serge-Thomas Bonino. Les anges et les démons (Parole et Silence, 2007, p. 32–33).

146

Tracy Wilkinson. Les exorcistes du Vatican (Litté, 2007, p. 65; www.vatican.va).

147

Ibid., p. 66.

148

Un prêtre exorciste. Pour se defender du Malin. Les Amis de l’Arhistratège (Canohès, 2008, p. 26).

149

George Morand. Faut-il encore exorciser aujourd’hui? (Fayard, 2000, p. 15).

150

Anne Mascret, Yvon Berthorello, в сборнике под ред. Tracy Wilkinson, op. cit., p. 197–244.

151

Simone Morabito. Psichiatra all’Inferno (Edizioni Segno, 1995).

152

Georges Morand. Sors de cet homme, Satan (Fayard, 1993, p. 65).

153

Anna Maria Turi. Natuzza Evolo, la mistica di Paravati (Edizioni Mediterranee, 1995, p. 106–108, 93); Francesco Mesiano. I fenomeni paranormali di Natuzza Evolo (Edizioni Mediterranee, 1974, p. 76–77).

154

Blumhardt. Blumhardt Kampf. Verlag Goldene Worte; см. в: François Brune. Dieu et Satan (Oxus, 2004, p. 94–99).

155

Thomas B. Allen. Possessed, the true story of an Exorcism. По-французски: Le Possédé (Belfond, 1994).

156

Werner Schiebeler. Besessenheit und Exorcismus, Wahn oder Wirklichkeit, Aus Parapsychologischer Sicht (Édition de l’auteur, Ravensburg, 1985).

157

Felicitas D. Goodman. The exorcism of Anneliese Michel. Doubleday, New York; авторский перевод на немецкий: Anneliese Michel und ihre Dämonen (Christiana Verlag, 1987).

158

Abbé Schindelholz. Exorcisme, un prêtre a parlé: petite anthologie de la possesion aujourd’hui (Éditions Favre, 1983, p. 96–98, 114, 119).

159

Emile Dermenghem. La vie admirable et les révelations de Marie des Vallées (Plon-Nourrit, 1926, p. 65–66).

160

Stanislas Breton. La mystique de la Passion (Desclée et C°, 1962, p. 65–67, 206, примеч. 1).

161

Dom Guy-Marie Oury. L’itinéraire mystique de Catherine de Saint-Augustin (C. L. D., 1985, p. 143–144, 151, 174–175).

162

Amédée Brunot. Mariam, la petite arabe, Soeur Marie de Jésus Crucifié (Salvator, 1981, p. 75–77).

163

Le Figaro. 24.02.2002.

164

Tracy Wilkinson. Les exorcistes du Vatican (Litté, ViaMedias Éditions, 2007, p. 155–157).

165

Massimo Introvigne. Il satanismo (Editrice Elle Di Ci, 1998, p. 28).

166

Georges Morand. Faut-il encore exorciser aujourd’hui? (Fayard, 2000, p. 213–215).

167

Marx and Engels. Collected works, Vol. 1. (N. Y.: International Publishers, 1974). Цит. по: Richard Wurmbrand. Karl Marx et Satan (Apostolat des Éditions / Éditions paulines, 1978, p. 9–10).

168

Archives pour l’histoire du Socialisme et le Mouvement des Travailleurs, 1925, на немецком языке, цит по: Richard Wurmbrand, op. cit., p. 11.

169

Карл Маркс. Капитал. Т. 1. (М.: АСТ, 2001. С. 97).

170

Карл Маркс. К критике гегелевской философии права: введение // К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения (2-е изд.). Т. 1 (М.: Государственное издание политической литературы, 1955. С. 415).

171

Русский перевод см.: Марианна Давиша. Из немецкой поэзии: Карл Маркс. https://www.stihi.ru/2013/04/13/11526 (дата обращения 22.13.18). Автор цитирует по книге, о которой выше шла речь: Richard Wurmbrand. Karl Marx et Satan (Apostolat des Éditions / Éditions paulines, 1978, p. 11–21).

172

Цит. по: Richard Wurmbrand. Op. cit., p. 50.

173

Бакунин М. А. Избранные сочинения. Т. 2. (М.: Директ-Медиа, 2014. С. 113, 78).

174

Цит. по: Richard Wurmbrand. Op. cit., p. 39–40.

175

Jean Prieur. Hitler, medium de Satan (Lanore, 2004). Все документы я цитирую по этой книге.

176

Jean Prieur, op. cit., p. 317–318.

177

Jean Prieur, op. cit., p. 38.

178

Jean Prieur, op. cit., p. 40–41.

179

Jean Prieur, op. cit., p. 264–265.

180

Père Paul-Marie M’BA. Discerner les stratégie diaboliques et triompher de la sorcellerie (Éditions Bénédictines, 2008, p. 17–18, 60–61).

181

Paul Williams. Les dossier noirs du Vatican, l’argent, le crime et la mafia dans l’Église catholique (Éditions H & O, 2010).

182

Catéchisme de l’Église Catholique (Mame Plone, 1992, § 1008).

183

R. P. Sertillanges. Le problème du mal: La Solution (Aubier, 1951, tome 2, p. 25–26).

184

Цитата из Фомы Аквинского («Сумма теологии», 48, 2) Приводится по изданию: Брюн Ф. Чтобы человек стал Богом (СПб.: Алетейя, 2014. С. 103–104).

185

Emmanuel Mounier. La petite peur du XXe siècle. Les Cahiers du Rhône (Édition du Seuil, 1959, p. 104, 147).

186

Teilhard de Chardin. Comment je vois. 1948. § 30.

187

Frans de Waal. L’âge de l’empathie, leçons de la nature pour une société solidaire (Les Liens qui Libèrent, 2010).

188

Vocabulaire de Théologie Biblique (Édition du Cerf, 1962; статья «Ангелы», p. 46, II колонка).

189

Dalogues avec l’ange (Aubier Montaigue, 1976).

190

Johannes Steiner. Thérèse Neumann, la stigmatisée de Konnersreuth (Éditions Meddens, 1965, p. 36, 150, 30).

191

Anna Maria Turi. Natuzza Evolo, la mistica di Paravati (Edizioni Mediterranee, 1995, p. 67, 69).

192

Lucie raconte Fatima. Présentation de Dom J. Nesmy (DDB, Résiac, 1976, p. 55, 57).

193

C. Barthas. Ils étaient trois petits enfants (Fatima-Editions, Toulouse, 1961, p. 38).

194

Chevalier Friederich von Lama. Les anges, d’après les communications faites par Mechtilde Thaller (Éditions Christiana, Stein am Rhein, 1976, p. 12, 22–23).

195

Jaques Duquesne. Jésus (Desclée de Brouwer Flammarion, Éditions «J’ai lu», 2004, p. 53).

196

Франсуа Брюн. Расслышать умерших (СПб.: Алетейя, 2015. С. 108–111).

197

François Brune. La Vierge de l’Égipte (Les jardin drs livres, 2004, p. 125–127).

198

Raimond Moody. La Vie après la vie (Robert Laffon, 1977, pp. 122–123).

199

Johannes Steiner. Thérèse Neumann, la stigmatisée de Konnersreuth (Éditions Meddens, 1963, p. 90‒91).

200

J.-B. Hutton. Il nous guérit avec ses mains (Fayard, 1973); Georges Chapman. Chirurgien de l’au-delà. Fayard, 1978.

201

Jeannine Fontaine. Médecin des trois corps (Robert Laffont, 1980); и многие другие подобные издания.

202

Maguy Lebrun. Médecins du ciel, médecins de la terre (Robert Laffont, 1987); и многие другие подобные издания.

203

Франсуа Брюн. Расслышать умерших (СПб.: Алетейя, 2015); François Brune. A l’écoute de l’au-delà (Oxus).

204

Jean Winter, Gérard de Dampierre. Les morts nous aiment (Le temps présent, 2009, p. 183).

205

Paola Giovetti. Messages d’espérance (Collection «La Vie et au-delà», Robert Laffont, 1992, p. 91).

206

Jean Winter, Gérard de Dampierre. Les morts nous aiment (Le temps présent, 2009, p. 114).

207

Jean Winter, Gérard de Dampierre. Dites-leur que la mort n’existe pas (Éditions Exergue, 1997, p. 286).

208

Paul Misraki. L’expérience de l’après vie (Robert Laffont, 1974, p. 188, 231–232).

209

Paul Misraki. L’expérience de l’après vie (Robert Laffont, 1974, p. 136, 173–174).

210

Dialogues avec l’ange (Aubier Montaigne, 1976, p. 22).

211

Christophe Barbé. Le langage de l’invisible (Kymzo, 2006, p. 77–78).

212

Lino Sardos Albertini. L’Au-delà existe (Filipacchi, 1991, p. 157, 169).

213

Paola Giovett. Messages d’espérance (Robert Laffont, 1992, p. 114–115).

214

François Brune. La Vierge de Mexique (Le Jardin des livres, édition complétée 2008); Le secret de ses yeux (Le temps présent, 2009).

215

Élisabeth Pacherie. L’empathie et ses degrés // L’empathie. / L’ouvrage collectif dirigé par Alain Barthozet, Gérard Jorland (Odile Jacob, 2004, p. 149–150). Там же цитата из Виспе.

216

Jean Decety. L’Empathie est-elle une simulation mentale de la subjectivité d’autrui? // L’Empathie. Op. cit., p. 56‒57.

217

Jean-Luc Petit. Empathie et intersubjectivité // L’Empathie, op. cit., p. 129‒130,

218

Anne-Marguerite Vexiau. Un clavier pour tout dire, d’inconscient à inconscient (Desclée de Brouwer, 2002, p. 307).

219

Jean Decety. L’Empathie est-elle une simulation mentale de la subjectivité d’autrui? // L’empathie, op. cit., p. 78‒85).

220

Nathalie Depraz. L’Empathie et compassion // L’Empathie, op. cit., p. 193.

221

Dalaï-lama. Cent elephants sur un brin d’herbe (Le Seuil, 1990. P. 133‒135).

222

René Grousset. Sur les traces du Bouddha (Plon, collection 10/18, 1957).

223

Франсуа Брюн. Христос и карма (СПб.: Алетейя, 2017).

224

Anne-Catherine Emmerick. La vie de la Vierge Marie / traduction par Joachim Bouflet (Presses de la Renaissance, 2006).

225

Anne-Catherine Emmerick. La Passion / traduction par Joachim Bouflet (Presses de la Renaissance, 2005).

226

Joachim Bouflet. Anne-Catherine Emmerick, celle qui partagea la Passion de Jésus (Presses de la Renaissance, 2004, p. 32).

227

Thomas a Villanova Wegener. Anna Katharina Emmerich, Das innere und das äussere Leben der gottseligen Dienerin Gottes (Paul Pattloch Verlag, Aschaffenburg, 1972, p. 187‒189).

228

Pierre Roberdel. Marie-Julie Jahenny, la stigmatisée de Blain (Éditions Résiac, 1972, p. 118‒119).

229

Emilie Dermenghem. La vie et les révelations de Marie des Vallées (Plon-Nourrit, 1926, p. 201).

230

Ennemond Boniface. Thérèse Neumann, la crucifiée devant l’histoire et la science (Lethielleux, 1979, p. 255‒256).

231

Joachim Bouflet. Thérèse Neumann ou le paradoxe de la sainteté (Édition du Rocher, 1999, p. 122).

232

Ennemond Boniface. Thérèse Neumann, la crucifiée devant l’histoire et la science (Lethielleux, 1979, p. 255).

233

Joachim Bouflet. Thérèse Neumann ou le paradoxe de la sainteté (Édition du Rocher, 1999, p. 119–120).

234

Marina Winowska. Le droit à la Miséricorde (Édition Saint-Paul, 1958, p. 225–226).

235

Ibid., p. 250–251.

236

Robert de Langeac. Vous… mes amis (Lethielleux, 1953, p. 49‒50, 53).

237

Ibid., p. 28, 26, 27–28.

238

Ibid., p. 48–49, 45–46.

239

Christian Sanson. Marie de la Trinité, de l’angoisse à la paix (Le Cerf, 2003, p. 127, 128, 126). Текст в скобках так и приводится у автора.

240

Robert de Langeac. La vie cachée en Dieu (Édition de Seuil, collection La Vigne de Cannel, 1947, p. 93).

241

Sainte Angèle de Foligno (Les Éditions du Soleil Levant, 1958, p. 101–103).

242

Claudine Moine. Ma vie secrete (Desclée et Cie, 1968, p. 152, 234–235, 239, 178–180). См. также: Jean Guenon. La couturière mystique de Paris (Le Cerf, 1959).

243

Albert Bessières. La Bienheureuse Anna-Maria Taïgi (Résiac, 1977, p. 103).

244

Ibid., p. 136–137.

245

Dom Guy-Marie Oury. L’itinéraire mystique de Catherine de Saint-Augustin (C. L. D., 1985, p. 177, 180, 193).

246

Marie de l’Incarnation / Œuvres, prefacées par Paul Renaudin (Aubier, 1942, p. 143). Здесь можно найти и множество других, подобных этому, примеров.

247

Frédéric Lenoir. Le Christ philosophe (Plon, 2007, p. 70).

248

André Paul. Jésus Christ, la rupture, essai sur la naiassance du christianisme (Bayard, 2001, p. 134–135).

249

François Brune. Dieu et Satan, p. 350–352; см. также прим.

250

Raymond de Capoue. Vie de sainte Catherine de Sienne (Poussielgue Frères, tome I, 1877, p. 69).

251

Guglielmo M. di Agresti. Sainte Catherine de Ricci (Privat, 1971, p. 224).

252

Le Livre de la Grâce spéciale, Révélations de sainte Mechtilde (Mame, 1920; переизд. в 1948, p. 182‒183).

253

Emile Dermenghem. La vie admirable et les révelations de Marie des Vallées (Plon-Nourrit, 1926, p. 172, 170, 197).

254

Raymond de Capoue. Vie de sainte Catherine de Sienne (Poussielgue Frères, tome I, 1877, p. 90–91).

255

Sainte Thérèse d’Avila. Le château intérieur (sixièmes demeures, chapitre premier, § 10–11) (Éditions des Œuvres complètes, Desclée de Brower, 1964, p. 954).

256

Révélations de l’Amour divin à Julienne de Norwich, recluse du XIV siècle (Mame et Fils, 1925, chap. XXI, p. 84–85, chap. XVIII, p. 75).

257

См. об этом: Франсуа Брюн. Чтобы человек стал Богом. Ук. изд. С. 231–234, 363–364.

258

Sœur Marie-Marthe Chambo. Religieuse de la Visitaton Sainte-Marie de Chambéry (édition du monastère, 1928, p. 67).

259

Dialogues avec l’Ange (Aubier Montaigne, 1976, p. 246).

260

René Laurentin. Prédications de sœur Yvonne-Aimée de Malestroit (O. E. I. L., 1987).

261

Carl Gustav Jung. Correspondance, tome III, 1950–1954 (Albin Michel, 1994, p. 254).

262

Auguste Poulain. Journal spiritual de Lucie Christine (Communauté de l’Adoration réparatrice, Paris, 1920, p. 380, 232).

263

Jean-Baptiste Eriau. Une mystique du XVII siècle: Sœur Catherine de Jésus (Éditions de la Vie spirituelle, 1929, p. 117).

264

Hans Urs von Balthasar. Adrienne von Speyr et sa mission théologique (Apostolat des Éditions et Éditions Paulines, 1978, p. 28).

265

Ibid, p. 304, 170.

266

Patrick de Laubier. Jésus, mon Frère, Essai sur les entretiens spirituels de Gabrielle Bossis (Beauchesne, 1999, p. 32).

267

Patrick de Laubier. Jésus, mon Frère, Essai sur les entretiens spirituels de Gabrielle Bossis (Beauchesne, 1999, p. 75, 88, 196).

268

Raymond Christoflour. Sainte Angèle de Foligno, visions et révélations (Éditions du Soleil Levant, Namur, 1958, p. 10).

269

Patrick de Laubier. Jésus, mon Frère, Essai sur les entretiens spirituels de Gabrielle Bossis (Beauchesne, 1999, p. 55, 62).

270

Robert de Langeac. La Vie cachée en Dieu (Le Seuil, coll. «Vigne du Carmel», 1947, p. 137‒138, 103).

271

Suzanne-Marie Bouchereau. La réforme des Carmes en France et Jean de Saint-Samson (Vrin, 1950, p. 235, note 4).

272

Marie de l’Incarnation, Ursuline. Oeuvres préfacées par Paul Renaudin (Aubier, 1942, p. 127).

273

Herbert Thurston. Les phénomènes physiques du mysticism / aves preface de Rémy Chauvvin (Éditions de Rocher, 1986).

274

Joachim Bouflet. Faussaires de Dieu; Encyclopédie des phénomènes extraordinaires dans la vie mystique; и др.

275

Michel-Marie Philipon, o.p. Conchita, Journal spirituel d’une mère de famille (Éditions de l’Emmanuel, 2003, p. 155–156).

276

Jean-François Villepellée. La folie de la croix (Éditions du Pavris, tome II, 1977, p. 127).

277

Daniel Pezeril. Pauvre et saint curé d’Ars (Édition du Seuil, 1959, p. 39, 87).

278

Charles Almeras. St Paul de la Croix (Desclée de Brower, 1957, p. 117–119); Stanislas Breton. La mystique de la Passion (Desclée, 1962, p. 119).

279

Soeur M. Faustine Kowalska. Petit Journal (Édition du Dialogue. Paris, 1997; Édition du Dialogue. Paris, 1997, № 324, p. 147).

280

Maria Winowska. L’icône du Christ miséricordieux (Édition Saint-Paul, 1973, p. 202).

281

Raymond Christolflour. Sainte Angèle de Foligno, visions et révélations (Éditions du Soleil Levant, Namur, 1958, p. 28, 15).

282

Lettre à Céline de 26 avril 1889 (Письмо к Селин от 26 апреля 1889). Lettres de sainte Thérèse de l’Enfant de Jésus (Carmel de Lisieux, 1948, p. 121–122).

283

Johannes Steiner. Thérèse Neumann, la stigmatisée de Konnersreuth (Éditions Meddens, 1963, p. 91).

284

Fr. Bernard-Marie. Le Père Crozier, l’ami stigmatisé du Père de Foucauld (Éditions du Chalet, 1988, p. 174).

285

Joachim Bouflet. Les Stigmatisés (Le Cerf Fides, 1996, p. 13–15).

286

Docteur Imbert-Gourbeyre. La stigmatisation (Édition établi par Joachim Boudlet; Édition Jéröme Million, 1996, p. 29).

287

Joachim Bouflet. Les Stigmatisés (Le Cerf Fides, 1996, p. 8).

288

Docteur Imbert-Gourbeyre. La stigmatisation (Édition établi par Joachim Boudlet, Édition Jéröme Million, 1996, p. 98).

289

P. Thomas Villanova Wegener. Anna-Katharina Emmerich, das innere und äussere Leben der gottseligen Dienerin Gottes (Paul Pattloch Verlag, Aschaffenburg, 1972, p. 91)

290

Pierre Roberdel. Marie-Julie Jahenny, la stigmatisée de Blain (Résiac, 1972, p. 239).

291

St Bonaventure. Legenda major, 13 (2).

292

St Bonaventure. Troisième Considération sur les stigmates. Цит. по: Omer Englebert. Vie de saint François d’Assise (Albin Michel, 1947 (1972), p. 348).

293

St Bonaventure. Legenda major, 13 (3). Цит. по: Omer Englebert. Op. cit., p. 349.

294

Joachim Bouflet. Les Stigmatisés (Le Cerf, 1996, p. 51).

295

Saint François d’Assise. Opuscula Sancti Patris Francisci Asiisiensis (Édition Quarracchi, 1904). Цит. по: Omer Englebert. Op. cit., p. 351.

296

Frère Leon. Legenda antiqua, 93. Цит. по: Omer Englebert. Op. cit., p. 346.

297

Amédée Brunot. Mariam, la petite arabe, Soeur Marie de Jésus Crucifié (Salvator, 1981, p. 48, 49, 50, 38, 78, 79, 81, 82).

298

Marie-André. Sainte Gemma Galgani (Apostolat de la Presse. 1959, p. 54).

299

Jean-François Villepelée. La folie de la croix, sainte Gemma Galgani (Édition de Parvis, 1977, tome 1, p. 83, 93–94, 137; tome 2, p. 16).

300

Joachim Bouflet. Padre Pio, des foudres du Saint-Office à la splendeur de la vérité (Presses de la Renaissance, 2002, p. 430–431).

301

Fr. Bernard-Marie. Le Père Crozier, l’ami stigmatisé du Père de Foucauld (Édition du Chalet, 1988, p. 188–193).

302

Père Elias Zahlaoui. Soufanieh (OEIL, 1991, p. 97).

303

Père Elias Zahlaoui, Adel Théodore Khouri. Soufanieh: Evénements et Messages (Éditions St Paul, Liban, 2000).

304

Joachim Bouflet. Les Stigmatisés (Le Cerf, 1996).

305

Soeure Marie de l’Incarnation. La relation de martyre des seize Carmélites de Compiègne / Avant-propos par William Bush (Le Cerf, 2010, p. 9, 127, 122–123, 95, 137–138).

306

Pierre Assouline. Les nouveaux convertis (Albin Michel, 1982, p. 123–127).

307

Цит по: Christophe J. Kruijen. Bénie par la Criox, l’expiation dans l’oeuvre et la vie d’Edith Stein (Tempora, 2009, p. 27, 45, 42, 46, 172).

308

Dialogues avec l’ange (Aubier Montaigne, 1976, p. 243–244, 274–275).

309

Франсуа Брюн. Расслышать умерших (СПб.: Алетейя, 2015. С. 147–156).

310

Élisabeth Kübler-Ross. La mort et l’enfant (Éditions du Tricorne, 1986, p. 111–124).

311

Dialogues avec l’ange (Aubier Montaigne, 1976, p. 17, 243–244, 274–276, 189, 191, 296).

312

Paul Glynm. Requiem pour Nagasaki (Nouvelle cité, 1994, p. 175, 214–218).

313

Hans Urs von Balthasar. Adrienne von Speyr et sa mission théologique (Apostolat des Éditions et Éditions Paulines, 1978; p. 160‒161, 164, 161–162, 164–167).

314

Patrick de Laubier. Jésus, mon Frère, Essai sur les entretiens spirituels de Gabrielle Bossis (Beauchesne, 1999, p. 29).

315

Un appel à l’Amour (Éditions de l’apostolat de la prière, Toulouse, 1956, p. 123, 11, 139, 98).

316

Dom Guy-Marie Oury. L’itinéraire mystique de Catherine de Saint-Augustin (Édition C. L. D., 1985, p. 180, 193).

317

Lorenzo Salrs. Soeur Cosolata Betrone (Salvator, 1963, p. 332–333, 381, 377).

318

André Combes. La beinheureuse Thérèse Couderc, fondatrice de Cenacle (Albin Michel, 1956, p. 339, 240, 344–347).

319

Robert de Langeac. La vie cachée en Dieu (Éditions de Seuil, 1947, p. 143, 36, 35).

320

I. Reypens. La «nuit de l’esprit» chez Ruusbroek // Nuit mystique. Études Carméliaines, octobre 1938, p. 78.

321

Suzanne-Marie Bouchereau. La réforme des Carmes en France et Jean de Saint-Samson (Vrin, 1950, p. 228, note 8).

322

Journal spiritual de Lucie Christine (Communauté de l’Adoration réparatrice, Paris, 1920, p. 376, 379–380, 398).

323

Mère Teresa. Les écrits intimеs de la sainte de Calcutta / Textes édités et commentés par Brian Kolodiejchuk (Lethielleux, 2007, p. 199–200, 225, 249, 259, 263).

324

Dom Guy-Marie Oury. L’itinéraire mystique de Catherine de Saint-Augustin (C. L. D., 1985, p. 205, 206).

325

Daniel Pezeril. Pauvre et saint curé d’Ars (Édition du Seuil, 1959, p. 61).

326

Ibid., p. 66, 65, 295.

327

Charles Almeras. St Paul de la Croix (Desclée de Brower, 1957, p. 108–110).

328

Marie Noël. Notes intimes (Stock, 1959, p. 102–103).

329

Emmanuel Renault. L’épreuve de la foi; le combat de Thérèse de Lisieux (Le Cerf et D. D. B., 1974, p. 21, 23, 121).

330

Joachim Bouflet. Le printeps de Dieu (CLD éditions, 2005).

331

Marie-Thérèse Guignet. Une expérience mystique, Marie-Antoinette de Geuser (Desclée de Brouwer, 1941, p. 88–89).

332

F. Bernard-Marie. Le Père Crozier, l’ami stigmatisé du Père de Foucauld (Éditions du Chalet, 1988, p. 184–185).

333

Starets Silouane. Moine de Mont Athos (Éditions Présence, 1973, p. 390).

334

Tin Guénard. Plus fort que la haine (Presse de Renaissance, 1999).

335

Mgr Pezeril. Pauvre et saint curé d’Ars (Le Seuil, coll. «Livre de Vie», № 56‒57, p. 287, 302).

336

Запись в записной книжке Жоржа Бернаноса от 24 января 1948, за несколько месяцев до смерти. Цит. Мишелем Эстевом в собрании художественных сочинений Бернаноса, изданном в серии La Pléade, Gallimard, 1961, p. LX.

Content

Франсуа Брюн
О Христе по-другому
Подлинный смысл Страстей Христовых

Предисловие

Введение

Глава 1 Кризис Церкви

Цифры

Глава 2 Богословие, которое нередко оказывается сомнительным

Лимб

Ад

Глава 3 Неприемлемые толкования Страстей Христовых

Традиционное западное богословие

Исторический экскурс

Эти богословские теории уже остались в прошлом

Новые варианты богословия Искупления

Переформулировать все богословие

Христос — просто образец

Христос как политический образец

Христос как образец мудрости

Тайна зла, обойденная стороной

Что останется от Христа?

Возврат к старому богословию

Доминиканец: М.-Д. Молинье

Богословское популяризаторство: Гюи Буасар

Профессор кафедральной школы при соборе: Гийом де Мантьер

Буксующая традиция

Глава 4 Вселенная — это силовое поле

Взаимосвязанные частицы

Морфические поля

Всевозможные формы медиумичности

Видеть на расстоянии

ИТК

Наши мысли — это энергии

Пьер Моннье

Ролан де Жувенель

Инопланетяне

Тихоскоп

Согнутые ложки

Исцеление на расстоянии

Транспоколенческие феномены

Голограмма

Глава 5 Силы тьмы

Демоны

Аннелиза Михель

Мистики, страдавшие одержимостью

Сатанинские секты

Лукас

Карл Маркс

Гитлер

Заразительность зла

Глава 6 Силы света

Смысл их битвы

Когда Страсти не имеют смысла

Зло как разрыв между Богом и человеком

Ангелы не оставляют нас

Реальность или вымысел?

Свидетельства мистиков

Умершие не оставляют нас

Здесь, на земле, мы помогаем друг другу

Эмпатия у психологов

Эмпатия у мистиков

Анна-Екатерина Эммерих (1774‒1824)

Тереза Нойманн (1898–1962)

Фаустина Ковальска (1905–1938)

Робер де Ланжеак (1877–1947)

Мари де ля Трините (1903–1980)

Анджела де Фолиньо (1248–1309)

Клодина Муан (1618–?)

Анна-Мария Тайги (1769–1837)

Мари-Катрин святого Августина (1632–1668)

Глава 7 Сила Божией любви

Христос вобрал в Себя все человечество

Педагогика любви

Время напряженного счастья

Счастье быть любимыми Богом

Счастье любить Бога

Время страдания

Физические страдания

Носители стигматов

Святой Франциск Ассизский (1182–1226)

Мария Иисуса Распятого (1846–1878)

Джемма Гальгани (1878–1903)

Антуан Крозье (1850–1916)

Мирна Наззур

Призыв к жертве

«Блаженные» кармелитки из Компьеня

Эдит Штайн (СВ. Тереза-Бенедикта Креста)

Диалоги с Ангелом

Облученные из Нагасаки

Глава 8 Богооставленность Христа на кресте

Адриана фон Шпейр

Богооставленность в опыте святых

Глава 9 Тайна мира

Примечания