Клэр Норт

Песнь Итаки

Original title:

THE LAST SONG OF PENELOPE

Claire North

На русском языке публикуется впервые

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Copyright © 2024 by Claire North

First published in the United Kingdom in the English language in 2024 by Orbit, an imprint of Little, Brown Book Group.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2025

Действующие лица

Семья Одиссея

Пенелопа – жена Одиссея, царица Итаки

Одиссей – муж Пенелопы, царь Итаки

Телемах – сын Одиссея и Пенелопы

Лаэрт – отец Одиссея

Антиклея – мать Одиссея, усопшая

Советники Одиссея

Медон – старый, лояльный советник

Эгиптий – старый, менее лояльный советник

Пейсенор – бывший воин Одиссея

Женихи Пенелопы и их родственники

Антиной – сын Эвпейта

Эвпейт – отец Антиноя, начальник гаваней

Эвримах – сын Полибия

Полибий – начальник житниц, отец Эвримаха

Амфином – греческий воин

Кенамон – египтянин

Гайос – наемный солдат

Служанки и простой народ

Эос – служанка Пенелопы, ухаживает за волосами

Автоноя – служанка Пенелопы, хранительница кухни

Меланта – служанка Пенелопы, хранительница очага

Мелитта – служанка Пенелопы, чистильщица туники

Феба – служанка Пенелопы, дружелюбная со всеми

Эвриклея – старая нянька Одиссея

Отония – служанка Лаэрта

Эвмей – старый свинопас Одиссея

Приена – воительница с востока

Теодора – сирота с Итаки

Анаит – служительница Артемиды

Урания – глава шпионов Пенелопы

Микенцы

Электра – дочь Агамемнона и Клитемнестры

Орест – сын Агамемнона и Клитемнестры

Боги и божества

Афина – богиня мудрости и войны

Артемида – богиня охоты

Арес – бог войны

Афродита – богиня любви и страсти

Гера – богиня матерей и жен

Животные

Арго – старый пес Одиссея

Глава 1

Пойте, о Музы, о славном герое, разграбившем Трою, а после много лет скитавшемся по морям. Он стал свидетелем величайших событий и перенес ужасные лишения, когда, подхваченный ураганом судьбы, тщетно стремился в одно лишь место – домой.

Из века в век пойте о нем, пойте о разбитых сердцах и коварных планах, о пророчествах и чести, о жалких смертных и их глупых делишках, о гордых царях и их падении. И пусть имя его помнят вечно, пусть его слава вознесется выше величайшего храма на вершине самой неприступной горы, и пусть все, кто услышит вашу песнь, заговорят об Одиссее.

И помните, рассказывая его историю: пусть он был потерян, но не одинок. Я всегда была рядом.

Пойте же, поэты, об Афине.

Глава 2

По общему мнению, из всех царств, составляющих благословенные земли Греции, западные острова – наихудшие. А среди них Итака, бесспорно, считается самым убогим.

Она, словно краб, поднимается из морских глубин, блестя крупицами соли на черных боках. Растущие в сердце ее деревья – чахлые, искореженные ветром страдальцы, а единственный ее город изрядно напоминает паучью сеть своими ветвистыми тропками, оплетающими приземистые домишки, которые будто каждую секунду ждут очередной бури. По берегам извилистых ручейков, что здесь зовутся реками, пасутся облезлые козы, щиплющие редкую травку, словно старческая бородка торчащую между выщербленными валунами – свидетелями ушедшей эпохи. Из множества заводей и укромных бухточек выталкивают на простор серого, пенящегося моря свои грубые лодчонки женщины, которые спешат собрать свой утренний улов серебристой верткой рыбешки, плещущейся у здешних берегов. К западу от острова зеленеют намного более плодородные берега Кефалонии, к северу бурлят шумные порты Гирии, на юге раскинулись плодородные рощи Закинтоса. «Какая глупость» – скажут те, кто считает себя культурными, что сыны этих богатых земель вынуждены платить дань захолустной крошечной Итаке, на которой цари западных островов сподобились возвести свое жалкое подобие дворца.

Но присмотритесь: вы заметили? Нет? Что ж, тогда я, богиня войны и мудрости, одарю вас крупицей своих знаний, объяснив, что хитрые цари этих земель не могли бы найти лучшего подножия для своего трона, чем похожая на панцирь земля Итаки.

Она, словно крепость, возвышается там, где встречается множество морей, и ни одному мореплавателю не миновать ее берегов, если нужно привести свой корабль в Калидон или Коринф, в Эгий или Халкиду. Даже Микены и Фивы посылают свои торговые суда через ее порты, не рискуя плыть южными морями, где недовольные воины Спарты и Пилоса могут ограбить их подчистую. Впрочем, не сказать, что цари западных островов всегда были далеки от пиратства – вовсе нет. Монарху необходимо время от времени демонстрировать мощь, имеющуюся в его распоряжении, чтобы, когда они решают не развязывать войну, а любезно встретить посланников мира, мир был бы особенно благодарен и готов на уступки в свете их милостивой сдержанности.

А еще Итаку обвиняют в том, что ее жители некультурные, нецивилизованные, неотесанные, манерами недалеко ушедшие от собак, и высшей формой поэзии здесь считается непристойная песенка, в которой пускают газы.

И на это я скажу: да. Это действительно так и есть, все эти слова – правда, но вы все равно – глупцы. Ведь и то и другое может быть правдой одновременно.

Ведь цари Итаки смогли извлечь пользу из своей грубости и некультурности: глядите, когда варвары с севера приплывают с трюмами, полными янтаря и олова, их не заставляют торчать у входа в гавань, не считают невежественными чужаками, напротив, приглашают в царские палаты, предлагают кубок-другой низкопробного вина – хотя на Итаке все вино ужасающе кислое – и заводят разговор о туманных лесах и заросших сосняком горах, которые гости считают родиной, словно намекая: да, да, разве не все мы тут дети моря, с дубленной ветрами и солью кожей?

Цивилизованные болваны нашего мира сверху вниз глядят на купцов запада, разгуливающих по берегу в грязных туниках и жующих свою рыбу с открытыми ртами. Они называют их деревенщинами и дикарями, даже не понимая, насколько этот ярлык облегчает тем выманивание серебра из жадных пальцев задавак, разодетых в шелка и золото.

Пусть дворец итакийских царей далеко не роскошен и не может похвастаться ни мраморными колоннами, ни набитыми серебряной утварью залами, но разве это кому-то нужно? В этом месте решают важные вопросы и заключают сделки те, кто всегда добавляет к своему имени «досточтимый» на случай, если кто-то вдруг в этом усомнится. Его крепостные стены – это сам остров, ведь любым возможным захватчикам придется провести свои корабли мимо иззубренных утесов, сквозь скрытые ловушки острых скал, прежде чем удастся высадить хоть одного солдата на берег Итаки. И потому я утверждаю: цари западных островов поступили не только хитро, но и практично, решив обосноваться на этой скудной, истощенной земле, а те, кто их высмеивают, – болваны, на которых я не желаю тратить время.

На самом деле, Итака, казалось бы, может стоять вечно, защищенная от захватчиков морем и скалами, вот только лучшие из ее мужей уплыли с Одиссеем в Трою, и из уплывших ни один не вернулся…

Пройдемте же со мной по каменистым пляжам Итаки туда, где лежит, забывшись сном, мужчина.

Стоит ли мне называть его возлюбленным?

Это слово – и это чувство – несет смерть.

Когда-то очень давно невиннейшая и чистая любовь к моей подруге согревала мне сердце. Я смеялась от счастья вместе с ней, возносила ей хвалу, радовалась ее успехам и грустила над неудачами – а теперь она мертва, убита моей рукой.

Больше никогда. Ни к кому. Ни в каком виде.

Я – щит, я – броня, я – золотой шлем и острое копье. Я – лучшая среди воинов этих земель, за исключением, пожалуй, одного, и я далека от любви.

Что ж, а вот и он – человек, ставший всем – или ничем?.. – всем для меня.

Свернулся клубком на песке, прижав колени к груди и прикрыв голову руками, словно пытаясь спрятаться от яркого солнечного света. Когда поэты сложат о нем песни, в них он станет золотоволосым, широкоплечим силачом, с мощными, как стволы деревьев, ногами. Но еще в этих песнях споют, что моим касанием был он обращен в горбатого старика, хромого и жалкого, а его великая сила скрылась во имя благой цели. Смирение героя – важная деталь, которая войдет в историю. Его величие не должно казаться чем-то недостижимым, невообразимым. Когда поэты будут петь о его страданиях, слушатели должны сопереживать ему. Только так мы сможем прославить его имя в веках.

Само собой, на самом деле Одиссей, сын Лаэрта, царь Итаки, герой Трои, – низкорослый мужчина с примечательно волосатой спиной. Шевелюра на его голове, некогда напоминавшая опавшую листву, за двадцать лет под палящим солнцем и солеными ветрами приобрела грязноватый оттенок и немало седых прядей. А потому мы можем смело утверждать, что цвет этой спутанной копны, побитой стрессом и полинявшей от странствий, далек от золотого.

На мужчине туника, подаренная ему фиакийским царем. Препирательства по поводу качества наряда вышли невероятно утомительные, поскольку хозяева дома вынуждены были настаивать: «Пожалуйста, нет уж, пожалуйста, гостя следует одевать во все самое лучшее», а Одиссей в свою очередь так же вынужденно отказывался: «Нет, о нет, ведь я всего лишь жалкий попрошайка за вашим столом». В ответ ему заявляли, что да, конечно да, ведь он же великий царь, а тот отнекивался – мол, нет, мне не затмить величие хозяев… И так продолжалось некоторое время, пока наконец они не сошлись на среднем варианте, не слишком роскошном и не слишком унылом, и вздохнули с облегчением, чувствуя, что все теперь на своих местах. (Естественно, слуги подобрали наряд задолго до того, как начались переговоры, и просто незаметно держали наготове. Слишком уж у них много других дел, чтобы тратить время на все эти выкрутасы высокочтимых, воспетых в легендах мужей!)

И вот он спит, что для царя-скитальца можно признать вполне достойным и подходящим делом по возвращении на родную землю; его состояние легко объясняется тяжестью его странствий и разрушительным воздействием времени, которое непременно смягчат теплые ветра и сладкие ароматы ненаглядной Итаки и все в таком роде…

Уязвимости, ранимости тоже предстоит стать значительной частью его истории, если ей суждено существовать в веках. Он сотворил столько недобрых, гадких деяний, что теперь просто необходимо использовать любое оправдание, любую возможность представить его невинной жертвой богинь судьбы Мойр и тому подобных созданий. Ввернуть бы пару строф о его встрече с матерью на полях усопших, чтобы нарисовать портрет доблестного мужа, стремящегося к цели, несмотря на страдания раненого сердца… Да, думаю, это подойдет.

Подойдет.

Я не жду, что вы поймете мои стремления. Даже моим сородичам-богам с трудом удается предвидеть дальше, чем на столетие вперед, и у них всех, за исключением разве что Аполлона, пророчества неточные и до ужаса наивные. Я не провидица, я просто изучаю все вокруг, и мне совершенно ясно, что все рано или поздно обратится в прах, даже урожай на полях Деметры. И потому предвижу: задолго до пробуждения Титанов наступит время, когда имена богов – даже всемогущего Зевса – утратят свою силу, превратив их из громовержцев и повелителей волн в персонажей детских песенок и сказок. Предвижу мир, в котором смертные займут наши места, вознесут своих богов до наших высот – поразительнейшее нахальство, однако логичное, – пусть даже их боги будут далеко не так хороши в управлении погодой.

Я предвижу наше увядание. Предвижу наше падение, пусть мы и будем биться яростно. Больше не станут проливать кровь в нашу честь, приносить нам жертвы, а со временем никто даже не вспомнит больше наших имен. Так и исчезают боги…

И это не пророчество. Это кое-что намного сильнее – неизбежный ход истории.

Я не желаю с этим мириться и потому задействую свои механизмы. Я строю города и школы, храмы и памятники, даю ход идеям, которые продержаться дольше любого разбитого щита, но, даже если все это не сработает, в моем колчане останется еще одна стрела – истории.

Хорошая история может пережить практически все.

Вот для нее-то мне и нужен Одиссей.

Сейчас он ворочается на песке; поэты, естественно, скажут, что я вышла поприветствовать его: отличный момент для появления Афины, признания моей роли, моей поддержки. Впрочем, не очень подходящее слово, лучше назовем это… божественным содействием – светлейшим присутствием, что всегда направляло героя. Появись я слишком рано – и его путешествие показалось бы чересчур легким, а он сам выглядел бы баловнем богов, что меня не устраивало. Но здесь, на его родном берегу, момент выбран самый что ни на есть подходящий, своего рода катарсис: «Одиссей наконец встречает свою богиню-покровительницу, все это время направлявшую его дрожащую руку» – идеальное время для моего появления!

Что ж…

Если поэты справились со своей работой, вряд ли мне есть нужда рассказывать обо всем этом. Если они спели свои песни так, как я рассчитываю, то прямо сейчас слушатели обливаются слезами, а их сердца трепещут в тот момент, когда Одиссей начинает ворочаться, затем просыпается и видит берег, который не представал пред его взглядом около двадцати лет, пытается понять, где он, вскрикивает яростно, решив, что предан, что вероломные матросы, рассыпавшиеся в любезностях, бросили его в очередной неизвестной ему дыре… Затем поэты могут описать, как он постепенно успокаивается, берет себя в руки, начинает оглядываться, втягивает в себя воздух, чувствует, как внутри зарождается робкая надежда, и тут видит мою божественную фигуру, стоящую перед ним.

И я произнесу: «Разве не знакомо тебе это место, странник?» – тоном одновременно равнодушным (я же все-таки богиня, а он жалкий смертный) и в то же время заботливым, и тут он вскрикнет: «Итака! Итака! Милая Итака!»

Я позволю ему пережить этот момент восторга, чистейшего наслаждения – это еще одна важная часть в структуре всей истории, – прежде чем привлечь его внимание к более практичным вопросам и так и не выполненным обязанностям.

Так споют поэты, и в этот момент я окажусь в самом сердце истории. Я появлюсь, когда это особенно важно, и таким образом, как бы унизительно это ни звучало, я выживу.

Иногда я ненавижу Одиссея за это. Я, которой покоряются молнии, стану просто приложением в истории о смертном. Но в ненависти проку нет, поэтому, проглотив горький комок, я принимаюсь за работу. Когда все мои родственники исчезнут, когда поэты больше не станут воспевать их имена, Афина останется.

Поэты не споют правды об Одиссее. Все их песни на корню куплены и перекуплены, их истории пишутся по указке царей и жестоких воителей, которым они нужны только ради власти, одной лишь власти. Агамемнон велел сочинителям петь о своей несокрушимой мощи, о своем жадном до крови мече. Приам велел поэтам Трои в первую очередь возносить хвалу верности, преданности и семейным узам – и посмотрите, куда их это привело! По мрачным полям усопших бродят они, погубленные не столько мечами, отнявшими их жизни, сколько песнями, что им пелись.

Правда мне не пригодится, неразумно позволить ей стать известной.

И тут моя двойственная натура начинает рвать меня на части: ведь я богиня не только мудрости, но еще и войны. А война, пусть далеко не всегда мудра, но зато честна…

И вот вам правда – для того, чтобы успокоить воина в моем сердце философа.

Слушайте внимательно, потому что расскажу я это только раз.

Шепотом на ухо, под большим секретом – настоящую историю, произошедшую, когда Одиссей возвратился на Итаку.

Глава 3

По краю черного как ночь утеса, усеянного гнездами каких-то птиц, журчит ручеек, тоненькой посверкивающей змейкой сползая в море. Если же пойти вверх по течению, то можно обнаружить озерцо, в котором иногда плещутся служанки Итаки, напевающие тайные песни, которые мужчинам никогда не услышать, ведь считается, что женский голос нечист и подходит лишь для похоронного плача. Здесь среди прохладных струй поблескивают мхом валуны и сребролистые деревья клонятся к воде, словно стыдясь ласки лучей солнца.

А если пробраться сквозь скрюченные ветки и колючие шипы, рвущие подолы любителям прогулок, достигнешь уступа, выглядывающего, словно непослушный малыш, между пальцами потускневшей листвы и дробленого камня, – и вот оттуда открывается отличный вид на море и город, кривоватые крыши дворца и негустые рощицы. В этом месте обычно не слышно людских голосов, здесь скорее найдет уединение быстрая рысь или желтоклювая хищная птица. И все же сейчас, подойдя поближе, мы можем услышать нечто поистине потрясающее для Итаки – не просто голоса, а самое необычное сочетание звуков: разговор двоих – мужчины и женщины.

Мужчина говорит:

– Но они – боги.

Женщина спрашивает:

– Хоть и все еще живы?

– Да, конечно.

– Не дети богов? Дети богов – это, можно сказать, наследственная черта греческой знати, видишь ли.

– Нет, они в самом деле боги.

– Но что, если они глупцы?

– Они не могут быть глупцами.

– Еще как могут!.. То есть некоторые из них.

– Ну, в этом случае фараон-наследник уничтожает их памятники, выносит золото из их гробниц и вымарывает их имена со стен храма.

– Так, значит, они боги, пока кто-то не решит по-другому?

– Именно. Если они были плохими фараонами и случилось наводнение, тогда они определенно не боги.

– Как… гибко.

– И Египет процветает уже целую вечность и будет процветать еще столько же, верно?

Давайте-ка приглядимся к этой паре, устроившейся у кромки воды. Мужчину зовут Кенамон, и прежде он был воином Мемфиса. Женщина – Пенелопа, царица Итаки.

Но сама о себе она так никогда не скажет. Она – Пенелопа, жена Одиссея. Камень, на котором она сидит, вода, которую она пьет, солнечные лучи, которые гладят ее лицо по утрам, – все это, по ее словам, принадлежит ему. А она всего лишь хранительница его земель, ведь и она сама тоже ему принадлежит. Мол, так любезно с вашей стороны назвать ее царицей, но она только скромная жена царя.

Она тоже поставила все, что имеет, на имя Одиссея, и от него зависит, жить ей или умереть. У нас много общего в этом смысле…

Жены царей, само собой, обычно не рассиживаются с воинами далеких земель, когда солнце поднимает свой лик над горизонтом. Подобное поведение было бы недопустимо скандальным даже для обычной, хотя бы слегка благочестивой женщины. Пенелопе об этом известно, и потому эта встреча стала возможной лишь при двух условиях. Во-первых, они устроились высоко над городом, далеко от глаз ее подданных, да и пришли сюда разными путями, которыми и разойдутся, закончив беседу: он – бродить по острову, вспоминая о доме; она – проверять стада и рощи, возможно, навестить своего досточтимого свекра или заняться еще каким-нибудь делом, подходящим хорошему управляющему.

Второе же условие – присутствие двух женщин, сидящих неподалеку: не настолько близко, чтобы мешать беседе, но достаточно, чтобы клятвенно заверить, что видели все, что происходило, и, боги свидетели, не было ни единого прикосновения пальцев или смешения дыхания в недопустимой близости, а когда госпожа смеялась – если вообще смеялась, – то очень печально, как будто говоря: «Что ж, нужно смеяться в лицо невзгодам, ведь так?»

Эти две женщины – Урания и Эос, и о них мы еще непременно поговорим.

– Я тоже замечал, – признаёт мужчина по имени Кенамон, – что есть определенные… сходства между некоторыми из наших божеств. Детали могут отличаться, но, похоже, во всех легендах есть возрождение, жизнь после смерти, великая битва и обещание грядущей награды.

– Обещание грядущей награды – крайне удобная вещь, – соглашается Пенелопа. – Нет ничего лучше, чем получить заверения, что обрушившиеся на тебя беды – это лишь краткий миг на пути к чему-то вроде Элизиума[1], дабы ты с большим смирением выносил свои муки. Удивительно, сколько люди способны вынести ради неподтвержденных посулов!

– Похоже, ты… не придерживаешься особо религиозных взглядов, моя царица.

– Песнопения жрецов… полезны.

Она произносит это слово с моей интонацией. Полезная чума, поразившая лагерь противника, полезное убийство в темных коридорах, задушенный в колыбели сын царя, дочь, за волосы притащенная к алтарю, – варварство, конечно, неправедное и бесчеловечное, но да – полезное. Полезная жестокость, помогающая добиться желаемого исхода.

Мудрость не всегда добра, а правда – милосердна, как, впрочем, и я.

Кожа Кенамона цвета заката, глаза сияют янтарем. Афродита называет его «аппетитным», смешивая гастрономические и эстетические вкусы, что я, в свою очередь, нахожу поистине недостойным; Артемида, отметив, что его руки скорее подходят для копья, чем для лука, больше не проявляет к нему интереса. Мужи островов изо всех сил стараются полностью игнорировать его, поскольку не могут справиться с подозрениями, что он на самом деле совершал все те деяния, которыми зеленые юнцы Итаки только хвастались. Он прибыл на эти острова с намерением посвататься к царице. Царица любезно его заверила, что ему, конечно, рады. Она осталась одна, став вдовой по сути, если не по статусу, а Итаке нужен был сильный царь, способный защитить ее берега. В таком положении у нее, само собой, не было возможности отвергнуть ни единого претендента на ее руку, во многом из-за того, что, занятые сватовством, они не стали бы грабить, убивать и угонять в рабство ее людей.

В то же время, раз тело ее мужа не было найдено, она, естественно, не могла выйти замуж ни за кого из тех, кто прибыл попытать счастья. Но ему не стоило терять надежды из-за этого препятствия, пусть и непреодолимого. В конце концов, остальные ведь не потеряли?

– Итака не может сравниться богатством с другими землями Греции, – продолжает Пенелопа, – зато о Спарте, где я жила еще девчонкой, говорили, что невольников, мужчин и женщин, там в пять раз больше, чем свободных жителей. Воины всячески наказывали, предавали ужасным мучениям тех, кто осмеливался выразить хоть тень непокорности, превращая все население в трясущееся от ужаса стадо. А вот жрецы… Жрецы тайком обещали кое-что другое – они дарили надежду. Мне никогда не забыть, какими крепкими были те цепи…

Покидая свою родину на далеком юге, Кенамон увозил с собой привычку брить голову и носить драгоценные украшения на шее и запястьях. А также повеление брата не возвращаться до тех пор, пока не станет царем. Повеление это, конечно, было абсурдным. Ни при каком раскладе не мог чужеземец завоевать руку царицы Итаки – но это и не было целью. Требовалось отсутствие Кенамона, и в тот момент, когда его отсылали прочь, перед ним встал выбор: остаться – и сражаться с собственной семьей, проливая кровь до тех пор, пока все его братья, кузены, а может быть и сестры, не будут уничтожены, – или отступиться и уплыть за океан, в земли, где никто о нем даже не слышал. Он выбрал, как считал, тропу мира. Слишком уж много битв было в его жизни.

Теперь его волосы отросли, оказавшись темными и кудрявыми. Он хотел было сбрить их, как полагается – но в этих землях, похоже, мужчины придавали немалое значение густоте шевелюры и красоте бороды. Сначала Кенамон счел подобное тщеславие отвратительным, но, проведя здесь некоторое время, понял, что это всего лишь очередное соревнование – ни больше ни меньше. Подобным грешили и мужчины его родины, и вовсе не важно было, чем хвастать: густотой волос, крепостью зубов, силой рук, длиной ног или резкостью профиля. Способы, которыми смертные пытаются возвысить себя или принизить других, столь многочисленны и разнообразны, что иногда поражают даже меня.

– Я захватывал рабов, когда был воином, – выдает Кенамон, сам удивляясь своим словам. Кенамон часто удивляется тому, что слетает с его языка в компании этой женщины, – такое действие она на него оказывает, одновременно пугающее и бодрящее. Пенелопа ждет продолжения, слушает, скрывая осуждение, если таковое и есть, за вечной, словно приклеенной улыбкой. – Помню даже, говорил им, какие они счастливцы, что попали именно ко мне. Да еще и злился, что они не особо благодарны.

Ни один поэт не сложит песни о рабах. Невероятно опасно наделять голосами эти жалкие подобия людей, ведь тогда может оказаться, что они все-таки именно люди…

Война не сострадательна, мудрость несправедлива, и все же люди продолжают молить меня о милосердии.

Будь я мужчиной, такого бы не случалось.

Я пытаюсь пальцами ухватить мягкий морской бриз, позволяю его прохладе ласкать мою кожу, спиной ощущаю тепло солнечных лучей. Это самое большое физическое удовольствие, что я себе позволяю, но даже оно опасно.

Пенелопе, царице Итаки, подарили девочку-рабыню Эос на свадьбу. «Повезло, – говорили все Эос, – ты и сама, наверное, чувствуешь, как тебе повезло, что из того убогого крысятника, называемого домом, из простой, бедной семьи, тебя на корабле отвезли к далеким берегам, одели в красивый наряд и приставили служить царице».

Имя Эос не прославят в песнях; ее история лишь добавила бы сложности, запутав слушателей, когда мне нужно будет сосредоточить их внимание на других вещах.

У кромки воды ненадолго воцаряется тишина. Подобное молчание непривычно обоим людям, сидящим на этом уступе. Конечно, они привыкли к множеству разновидностей безмолвия – тишине одиночества, потери, глухой тоски по несбыточным вещам и тому подобному. Но тишина уютная? Тишина, разделенная на двоих? Это им обоим незнакомо, но не сказать чтобы вовсе уж неприятно.

– Амфином пригласил меня потренироваться, – наконец говорит Кенамон.

– Полагаю, ты отказался?

– Еще не знаю. Он же не станет есть или пить со мной, ведь это может быть расценено как признание меня в некоторой степени равным ему, а то и как стремление заручиться моей дружбой, усилив свои позиции среди женихов. Но если мы, два воина, сойдемся в чем-то далеком от сватовства или политики – я сейчас о военном искусстве, – тогда это допустимо и не может иметь никакого двойного смысла. Думаю, его приглашение имело благую цель.

– Думаю, если он не может привлечь тебя на свою сторону, благоразумно с его стороны было бы покалечить или хотя бы серьезно ранить тебя во время тренировки, будто бы случайно, – замечает она, лениво следя глазами за ярким пятном на ближайшем кусте – то ли за крылом бабочки, то ли за блестящей спинкой жука; прелестное существо алого цвета занимает царицу Итаки больше, нежели привычные разговоры о предательстве и смерти.

– Сомневаюсь, что его намерения таковы. Он кажется… искренним. Похоже, после истории с Менелаем и детьми Агамемнона в нем проснулась своего рода ответственность.

– Что ж, он ведь и впрямь поддержал попытку Антиноя и Эвримаха отправить корабль, чтобы убить моего сына по возвращении на острова, – задумчиво произносит царица, взглядом продолжая следить за ярким пятнышком, жизнерадостно снующим в воздухе неподалеку. – Ему придется немало потрудиться, если он хочет стереть воспоминания об этом своем проступке.

– Есть вести от Телемаха?

Кенамон задает этот вопрос вовсе не так часто, как ему бы хотелось. А хочется ему спрашивать об этом постоянно, буквально преследовать Пенелопу по пятам, непрерывно твердя: как Телемах, где Телемах, все ли в порядке с тем мальчишкой, которого я учил биться на мечах? Есть ли новости? Его самого удивляет, насколько сильно он тревожится за парня; он говорит себе, что это обычная привязанность, возникшая из-за его одиночества здесь, вдали от дома. То же самое он говорит себе всякий раз, когда беседует с Пенелопой, и порой боится, что начал сходить с ума.

– У Урании есть родственница на Пилосе, которая сообщила, что мой сын недавно вернулся из своих странствий ко двору Нестора и снова ищет корабль. Куда, она точно не знает. От самого Телемаха… вестей нет.

Телемах, сын Одиссея, уплыл почти год назад на поиски своего отца.

И не преуспел в них.

Иногда у него мелькает мысль, что надо бы послать весточку матери, дать ей знать, что с ним все в порядке. Но он этого не делает. И это еще большая жестокость, чем не думать о ней вовсе.

– Будь осторожен с Амфиномом, – вздыхает Пенелопа, чуть заметно тряхнув головой, словно от всего этого – от разговоров о сыне и о жестокости, от созерцания трепещущих крыльев бабочки – можно избавиться одним этим движением. – Потренируйся с ним, если нужно, но если Антиной и Эвримах предложат подобное, значит, они совершенно точно замысливают убить тебя во время учебного поединка и назвать убийство несчастным случаем, а не нарушением священных законов нашей земли.

– Я понимаю, – в свою очередь вздыхает Кенамон. – И вежливо откажусь, если подобное предложение поступит. Скажу, что как воин я с ними сравниться не могу. Но Амфином, как мне кажется, по-своему не лишен чести. И будет приятно побеседовать на пиру с кем-нибудь, кроме… – Тут он замолкает. У этой фразы нет достойного окончания, несмотря на все обилие возможных. С кем-нибудь, кроме пьяных женихов, цепляющихся за подол Пенелопы? С кем-нибудь, кроме двуличных мальчишек, жаждущих примерить корону пропавшего Одиссея? С кем-нибудь, кроме горничных, закатывающих глаза в ответ на требования женихов нести еще мяса, еще вина? С кем-нибудь, кроме царицы, беседовать с которой можно лишь втайне, да и обсуждать с ней некоторые вещи не позволено ни одному мужчине?

Возможно, речь ни о ком из перечисленных. А возможно, обо всех. Кенамон не слышал родного языка больше года, не считая пары коротких встреч на пристани. Когда прибывают торговцы из Египта, он тут как тут и болтает с ними, как дурак, о всякой ерунде, просто наслаждаясь чувством легкости, рождающимся, когда слова его родины слетают с губ. Потом они уплывают, и он снова остается один.

Некоторое время он бродил по холмам Итаки сам по себе и в своем одиночестве мог закрыть глаза и вообразить, что он вовсе не здесь, а снова на берегах великой реки, несущей свои воды по его родной земле. Затем он топтал острова с Телемахом, пока тот не уплыл; но вот юноша отправился слагать свою собственную историю, пройти путь от мальчишки до мужчины в путешествии по морям – так, по крайней мере, об этом скажут поэты, – и Кенамон снова остался один. Однако теперь царица Итаки – или лучше называть ее женой Одиссея – сидит рядом. И Кенамон, возможно, немного менее одинок, но еще более потерян, чем прежде.

– Мне пора идти, – заявляет Пенелопа, снова покачав головой. Каждый раз, когда они встречаются, она спешит куда-то еще. На островах полно оливковых рощ и козьих стад, рыбацких лодок и мастерских, приносящих доход во славу ее мужа, – занята, занята, она всегда занята. И все же с каждым разом она уходит все медленнее, а дела у нее все менее срочные. Ничто не должно беспокоить царицу больше, чем понимание того, что слуги вполне способны справиться с делами без ее участия. В подобных ситуациях могут возникнуть весьма неудобные вопросы о ценности царей и цариц как таковых. (Жаль, лишь немногих монархов посещают подобные мысли; как правило, это и ведет к прерыванию династий.)

Было время, когда меня ничуть не интересовала Пенелопа, царица Итаки. Ей отводилась простая роль – служить целью для своего мужа и своим существованием оправдывать его иногда весьма сомнительные деяния. Все мое внимание сосредоточилось на Одиссее. Как ни странно, но той, кто заметил, что женщины Итаки – жалкие тени в его истории – могут оказаться чем-то большим, стала Гера. Гера, предположившая, что царица Итаки все-таки заслуживает малой толики моего внимания.

Итак, давайте-ка заглянем на мгновение в голову Пенелопы.

Она говорит себе, что с Кенамоном сидит потому, что он ей полезен. Он защищал ее сына, защищал ее саму в то время, когда жестокие мужчины орудовали на ее земле. Он хранил секреты, за обладание которыми кого-то другого могли бы и убить; он не пытается обманом пробраться к ней в доверие; когда они беседуют, он просто разговаривает – как же это замечательно – почти с той же легкостью, как разговаривал бы с мужчиной!

Она говорит себе, что он не интересует ее в качестве супруга. Конечно нет. Недопустимо даже представить себе подобное, вот она и не представляет. Она не представляет этого, когда видит, как он гуляет по берегу, или слышит, как он поет в маленьком садике под ее окном, куда ходят лишь он да несколько женщин. Она не представляет этого, когда он благодарит служанку или когда она замечает, как он сражается с собственной тенью и бронзовый клинок блестит в его руке.

Пенелопа очень долго училась не представлять себе всевозможные отвлекающие и бесполезные вещи. И это еще одно качество, свойственное нам обеим.

И вот она поднимается.

Сейчас она уйдет.

Вот сейчас…

…прямо сейчас…

Я подталкиваю ее в спину.

– Ты бесполезна, – шепчу я, – если позволишь себе мечтать.

Она слегка пошатывается от моего прикосновения, это движение превращается в шаг, а тот – в уход. Но когда она уже направляется прочь, застывший на губах Кенамона вопрос, который, возможно, задержит ее еще на мгновение, срывается вслед:

– Я слышал, на восточном побережье потерпел крушение фиакийский корабль?

Она благодарна за то, что его вопрос задержал ее, и раздражена очередной задержкой.

– Хуже: корабль пришел и ушел, не потрудившись зайти в гавань или обменять товары на свежие припасы. Никогда прежде не видела я проблем от Алкиноя и его людей, но если это войдет у них в привычку – если они сочтут, что можно торговать в обход моих портов, – тогда придется что-то предпринять. Жена у него вполне разумная, но после смерти Агамемнона страх, сдерживавший даже самых нахрапистых царей, слабеет.

– Я думал, Орест с этим поможет. Вернет установленные отцом правила. Наведет порядок в морях.

– Возможно, – задумчиво соглашается Пенелопа. – Но Орест юн и пока только утверждает свою власть после попыток его дядюшки узурпировать ее. Да и Итаке не стоит постоянно полагаться на поддержку Микен. Так мы кажемся еще слабее, чем на самом деле. – Она качает головой, потягивает шею то в одну, то в другую сторону. – Мы что-нибудь придумаем. Может, это пустяк. Я уже говорила – фиакийцы уступчивее большинства жадных царей, покушающихся на берега Итаки.

Кенамон кивает, больше ничего не говоря.

Ему кажется, что Пенелопа красивее всего именно тогда, когда говорит о политике, когда, чуть прищурившись, замысливает очередную многоступенчатую схему. Иногда, стоит ей заговорить о сделках и торгах, о заговорах и тщеславных царевичах, ему невероятно хочется выпалить: «Бежим со мной. Бежим в Египет. Я не могу предложить многого, но отдам все, что есть».

Он молчит, конечно. Они оба достаточно мудры, чтобы понимать, что это безумие, гибель.

Мудрость тиха, ее нечасто видят, хвалят, отмечают.

Возможно, не будь я еще и богиней войны, моей мудрости хватило бы на довольство собой.

И вот они замирают в молчании, когда оба должны бы уже разойтись по своим делам; но и это мгновение, каким бы приятным ни было, не может длиться вечно. Слишком многое происходит на острове, и даже в этот самый момент грядущие большие перемены приближаются, в качестве вестника избрав женщину с волосами цвета осенней листвы и мшисто-зелеными глазами, взбирающуюся по извилистой тропе, подобрав подол так, что видны колени и мех с водой за спиной. Имя ей Автоноя, итакийская служанка, и она принесла весть о событии, что погрузит эти земли в хаос:

– Корабль Телемаха в бухте.

И это начало конца.

Глава 4

Бегать недостойно царицы. По мнению поэтов, бежать царице разрешено, разве что кидаясь к своему давно потерянному супругу, который все еще в крови поверженных врагов и в поту выигранной битвы прильнет к ее вздымающейся груди, или в приступе горя – к окровавленному бездыханному телу означенного мужа, дабы огласить намерение пронзить вздымающуюся грудь его мечом, поскольку не мыслит жизни без него. В последнем сценарии роль каждой находящейся неподалеку служанки – выхватить этот самый меч из руки госпожи прежде, чем она успеет навредить себе, чтобы дать той возможность изящно скользнуть в глубокий обморок, очнувшись после которого она, хоть и расстроенная, будет менее склонна к суициду.

А еще царице следует бежать, когда вражеские воины ворвутся в ее город и соберутся обесчестить ее самым диким, варварским способом, – в идеале бежать она должна на вершину утеса, с которого сможет броситься вниз, а если подходящего утеса поблизости не окажется, тогда бежать не следует, а следует применить все женское достоинство и силу характера на то, чтобы убедить хотя бы самых достойных среди солдат не насиловать ее на месте, попросив вместо этого покровительства у их капитана, который, по крайней мере, в своей жестокости будет один…

Вот, если верить поэтам, единственные обстоятельства, при которых царице разрешено бежать, и большинство предпочитают мольбы или смерть.

Вот какие истории сочиняет мой отец Зевс и мои братья-боги, и вот какую власть они имеют. Я бы выжгла все это дотла, будь у меня достаточно сил.

Пенелопа знает, какие правила установлены для нее поэтами и повелением мужчин, и потому не бежит к пристани, у которой только что пришвартовался корабль ее сына Телемаха. Вместо этого она движется быстрым шагом, от которого перехватывает дыхание. Такой увидишь разве что на пожаре, когда главный в цепочке ведер знает разницу между спешкой и паникой. Ее преданнейшие служанки, Эос и Автоноя, держатся по бокам от нее на пути через город, в то время как третья женщина в группе, более пожилая и сильнее запыхавшаяся Урания, ковыляет позади со сдавленным:

– Никакого достоинства!

Кенамона нигде не видно. И это самое разумное поведение для всех заинтересованных лиц.

Корабль Телемаха – вполне пригодное судно, способное нести около тридцати гребцов и достаточный запас пресной воды с сушеным мясом в трюме. Оно едва ли годится для битвы и не особо примечательно на вид – виной тому обшарпанные борта и залатанные паруса, – но именно за эти качества я выбрала его. Телемах, конечно же, хочет быть героем, но каким грузом ложится на него наследие отца! Легенда об Одиссее может лишиться части своей значимости, окажись его сын жалким ничтожеством, ведь тогда и слава отца будет чем-то преходящим, скоротечным; отсюда необходимость устроить Телемаху хотя бы подобие тяжких странствий. Но даже величайшим героям для достижения результата необходимо сначала в этих странствиях выжить, а скрытность – весьма полезный навык для тех, кто хочет протянуть до момента собственной славы. Одиссей это прекрасно понимает и отлично чувствует тонкую грань между демонстрацией героизма и умением избегать его последствий. А вот разумность его сына в этом вопросе вызывает большие сомнения…

И потому – просто пригодное судно.

Учитывая подобную двойственность, нам не стоит удивляться тому, что, хоть корабль, унесший Телемаха из Итаки много лун назад, снова гордо покачивается у пристани, самого юноши нигде не видно.

Запыхавшаяся Пенелопа снижает скорость, спрашивает:

– Где мой сын? Это его корабль – где же он? Кто-нибудь видел его?

А на языке у нее, едва не срываясь с губ, вертится еще один вопрос, который она не в силах выдохнуть, не может даже сформулировать; от него перехватывает дыхание, он камнем лежит на исстрадавшемся сердце. Я произнесу его за нее, прошепчу еле слышно:

– Он мертв? Неужели корабль моего сына вернулся без него, неужели он пропал?

Случись добропорядочному мореходу, известному своей честностью, подойти сейчас к Пенелопе и сказать: «Моя добрая госпожа, прошу прощения, но я видел тело вашего мужа, распятое на белых стенах, это был он, я узнал его, и все, кто видел его, подтвердили», Пенелопа выслушала бы его рассказ, коротко кивнув, поблагодарила бы и тут же направилась во дворец, чтобы погрузиться в положенный семидневный траур, попутно продумывая очередной весьма детальный и многоступенчатый план.

Случись тому же мореходу подойти к ней и сказать: «Моя добрая госпожа, прошу прощения, но я видел, что ваш сын утонул, и уверен в этом, как в восходе луны», Пенелопа не знала бы, что ей делать дальше. Разразиться рыданиями? Обратиться в камень? Вежливо поблагодарить вестника и молча удалиться? Она понятия не имеет, и я, даже будучи божеством невообразимой мощи, тоже. Крайне мало мыслей вызывают подобный ступор у царицы Итаки. Размышления о бедах, разрушениях и катастрофах – привычные гости в ее голове. Но мысль о смерти сына? Она не разрешает себе даже мельком задуматься о подобном. Это одно из немногих слепых пятен на ее безупречно ясном в остальных вопросах зрении.

И потому сейчас она спрашивает, где ее сын. Кто-нибудь видел Телемаха? И люди глазеют на нее, потому что это необычное, обескураживающее зрелище. Они привыкли видеть свою царицу на пристани, но тихую, спокойную, с вуалью, скрывающей лицо. Ее неподвижная, будто мраморная статуя, фигура словно олицетворение монархии, неподвластной никаким бурям. И все же сейчас – так смущающе, странно и неловко – кажется, что просто женщина – а точнее, мать – стоит на причале и с дрожью восклицает: «Мой сын, мой сын!.. Кто-нибудь видел моего сына?»

Конечно, тут нет никакого чрезмерного проявления эмоций. Слишком долго Пенелопа изображала из себя ледяную глыбу, чтобы так просто вспомнить, каково это – пылать. И все же взгляды присутствующих убегают в сторону, ноги шагают прочь, голоса приглушаются, когда она, схватив руку ближайшей служанки, бормочет: «Где Телемах?»

А Телемах на пути к хижине старого свинопаса, Эвмея. Он не нашел ни отца, ни подтверждений его гибели. А значит, он неудачник и никак не может предстать перед толпой веселящихся, высмеивающих его мужчин. «Лучше уж утонуть, – думает он, – чем быть никем, так и не став героем». Но также вовсе не по-геройски кидаться в ревущие морские глубины, не убив по меньшей мере свою жену или мать или не совершив еще хоть чего-нибудь столь же значимого – сойдет и невероятных размеров кабан или бык с особо скверным нравом, – и потому, сломленный, понятия не имеющий, что еще предпринять, он вернулся на Итаку. Лучшего варианта у него просто не было.

Его ждет немалое потрясение, когда, добравшись до хижины, он обнаружит, что там его встречает некто с просоленной бородой и покрытыми песком ногами – но это уже история для поэтов. А я сейчас пою о другом – о матери, которая ищет своего сына, плававшего вдали от дома, и не может найти.

В конце концов один из матросов с корабля Телемаха замечает царицу, исступленно мерящую шагами причал, и спускается, чтобы сказать:

– Прошу прощения, госпожа, позвольте сказать, госпожа, я плавал с вашим сыном и уверяю, он прибыл домой в целости и сохранности. Без сомнений, он отправился прямо во дворец, чтобы увидеться с вами, наверняка вы просто разминулись, но он здоров и благополучен и совершенно точно ждет вас во дворце, чтобы отдать долг сыновней почтительности.

И тут Пенелопа со вздохом произносит:

– Ну конечно! Конечно, он ждет меня! – И они дружно поспешат во дворец, к немалому огорчению седовласой Урании, едва добравшейся до пристани и ни капли не вдохновленной идеей снова взбираться на холм, с которого только что спустилась.

– О небо, этот Телемах! – ворчит Автоноя, которая, хоть и не особо любит сына Одиссея, к собственному удивлению, обнаружила, что ее все равно волнует благополучие мальчишки, пусть лишь настолько же, что и прочие важные для Пенелопы вещи.

Итак, под шелест подолов и вуалей, шарканье ног и сдавленное бормотание старой Урании группка взбирается к воротам дворца, и Пенелопа, не успев ступить под его своды, зовет:

– Телемах! Телемах!

Дворец опоясывают стены, высокие ровно настолько, чтобы стать препятствием для нападающих, и ни пядью больше. У царей Итаки не было ни ресурсов, ни желания строить ради славы или демонстрации силы – лишь функциональность важна в обветшалых стенах этого места, среди потрескавшихся каменных плит и рассохшихся старых дверей. Двор, идущий от ворот к главному залу, достаточно велик, чтобы разместить там небольшой отряд воинов в броне, например, перед набегом, но не настолько велик, чтобы его уборка превратилась в головную боль. В самом главном зале всего лишь один огромный очаг, который все еще чистят и готовят к вечеру служанки, и пустующее кресло Одиссея на помосте в его северной части, возвышающемся ровно настолько, чтобы сидящий там царь мог видеть всех гостей за столами внизу, но чтобы при этом монарху в годах не грозила одышка при попытках взобраться на него и опасность неловкого падения при желании спуститься.

Самые обширные части дворца – это кухни, комнаты прислуги, свинарники, амбары, мастерская плотника, дровяной сарай и длинный ряд уборных. И хотя множество комнат лепится к неровным стенам, тулится на выщербленных лестничных пролетах над извилистыми коридорами, но ни одна из них не может поспорить размерами и значимостью с вышеназванными. Здесь вы скорее учуете запах рыбьих потрохов и услышите звуки хлева, нежели насладитесь сладким ароматом благовоний и нежной лиричной песней. Будучи ребенком, Телемах иногда пробегал извилистыми коридорами, чтобы затаиться в каком-нибудь укромном уголке, а служанки, приставленные за ним присматривать, не утруждали себя рысканьем в тенях дворца, а просто ждали, пока он заскучает и выйдет по собственной воле, что чаще всего было намного надежнее любых поисков.

Пенелопа редко участвовала в поисках своего отпрыска. Дел всегда было слишком много. Она обещала себе, что, разделавшись с ними, станет больше уделять времени своему сыну. Но всякий раз, когда выпадало свободное время, чтобы поиграть с ним, обнять покрепче, просто побыть немного рядом, появлялся очередной гонец из Трои с очередным требованием прислать зерна, золота, людей или сваливалась еще какая-нибудь царская обязанность. «Я скоро вернусь», – говорила она, и в итоге Телемах перестал ждать, что она сдержит свое обещание.

И все же сейчас…

– Телемах! – зовет она. – Телемах?!

Нет ответа.

Уплывая с Итаки на поиски отца, Телемах не сказал никому ни слова. Он не видел смысла посвящать мать в свои планы. Она бы сочла их непродуманными и поспешными, заявила бы, что он бросает ее из-за собственной глупой гордыни, из-за эгоистичного желания стать героем – истинным героем из легенд и песен, – а не разбираться в хитросплетениях политических интриг и низких махинаций, опутавших Итаку. Он говорил себе, что лучше избавить ее от горьких слез, а себя – от утомительной необходимости спорить с женщиной. Когда на вторую ночь путешествия разразился шторм и бурные волны угрожали отправить их на дно морское, он встал у кормового весла, и глазом не моргнув при виде ветвящихся молний. Когда, путешествуя с сыном Нестора в Спарту, они попали в засаду разбойников, он сражался как лев, не страшась крови и смерти, оскалив зубы и клинок. И потому не считал себя трусом.

– Телемах?! Телемах!

Пенелопа спешит коридорами дворца, но его там нет.

– Где он? Где мой сын?

– Может быть, он отправился к своему деду…

– Прежде матери?

– Возможно, он привез… новости?

– Новости?! Если его отец жив, нужно было привозить с собой не новости, а армию, а если мертв – привезенная армия должна быть вдвое больше! Телемах!

– Госпожа моя, его здесь нет.

Пенелопа хватает Эос за руку, едва служанка произносит эти слова. Она не пошатнется, не упадет. Эос – невысокая, крепко сбитая, бронзоволицая женщина. В отличие от многих служанок во дворце, ее руки не в занозах и не в ожогах от готовки, и все-таки они не мягче дубленой кожи, что чувствуется, когда она сжимает пальцы Пенелопы в своих.

Снаружи несколько праздных женихов, неряшливых юнцов и жалких мужланов, наводнивших дворец, подходят, привлеченные криками. Пенелопа не разрыдается перед ними. Не покажет и следа своего горя. Напротив, она вздергивает подбородок, отчего выпрямляется шея, а за ней и спина, и, лишь единожды вздохнув, позволив себе единственный раз качнуть головой, она снова становится царицей.

– Что ж, – произносит она. И снова: – Что ж…

Она не станет гадать, куда направился ее сын.

Возможно, у него есть план.

Возможно, он задумал какую-то хитрость.

Возможно, есть причина, по которой юноша, уплывший, не сказав ни слова матери, не ищет ее по возвращении. Некая важная причина… для всех. Срочное и крайне необходимое дело. Что-то… вроде того.

Он же, в конце концов, сын Одиссея. А она – жена Одиссея. И лишь это сейчас имеет значение.

– Эос, – выдыхает она, – не пора ли нам проверить зерно?

– Конечно, госпожа, – отвечает Эос, отпуская пальцы Пенелопы. – У меня все готово.

Сквозь окна главного зала с распахнутыми ставнями женихи наблюдают, как жена Одиссея со своими служанками удаляется.

Глава 5

В хижине старого свинопаса Эвмея слышны голоса:

– Отец, я… Я…

– Сын мой!

– Во дворце повсюду женихи, и они…

– Они понесут наказание, сын мой, я клянусь…

Проливаются слезы.

Женские слезы – это слезы жалости к себе, мелочных страданий, беспомощного горя, способ привлечения внимания и выплеск эмоций, не поддающихся контролю здравого смысла. В лучшем случае их терпят – в конце концов, женщины не способны справиться с собой, – а в худшем – высмеивают как потакание пустым капризам. Так говорят поэты, и требуется так мало времени, совсем мало, чтобы их ложь стала правдой для целого народа…

Эти слезы не таковы.

Это мужественные слезы, пролитые двумя героями, которые перенесли множество лишений и претерпели множество мук со стиснутыми зубами, а теперь выпускают на свободу эмоции, глубоко скрывавшиеся за их суровой внешностью долгие годы. Такие слезы вполне приемлемы для воителей и совершенно непохожи на рыдания слабого пола, и лучше бы никому даже не пытаться это оспорить.

А после на свет рождается план.

В это время во дворце Одиссея женихи собираются на вечерний пир.

Всего их здесь около сотни, что для Итаки весьма необычно, ведь среди них есть не только приезжие из далеких земель, решившие посвататься к скорбящей царице, но и местные мужчины старше двадцати пяти и моложе шестидесяти. Отплывая в Трою двадцать лет назад, Одиссей увез весь цвет западных островов с собой: каждый мужчина – и будущий воин старше пятнадцати, и недотянувший пару лет до седой бороды пожилой муж – уплыл с царем. К тому же за десять лет, что царь воевал, множество мальчишек в болтающихся на головах шлемах и с мешками зерна за спиной были отправлены в ненасытную утробу кровавой бойни. Из уплывших многие остались под стенами Трои. Кого-то, по словам поэтов, съели каннибалы по дороге домой, кто-то погиб в набегах по пути к западным островам. Один, поскользнувшись, упал с крыши дома Цирцеи, в чем даже мне непросто найти признаки особой отваги; кого-то схватила многоголовая Сцилла, когда они проплывали мимо ее логова посреди острых скал. Остальные утонули. Их имена будут упомянуты в легендах лишь для того, чтобы подчеркнуть доблесть отважного Одиссея – единственного, кому удалось выжить. Поэты изо всех сил будут стараться указать на то, что гордецы, скупердяи и глупцы погибают и лишь мудрецу удается добраться до дома.

Самые молодые женихи, отирающиеся у юбки Пенелопы, родом с Итаки. Они были детьми, как и Телемах, малышней, которую матери еще качали на руках, когда Одиссей уплыл. Слишком юные, чтобы сражаться под Троей, выросшие на историях о героических деяниях их отсутствующих отцов, они смеются и толкаются, рычат и огрызаются, и каждый стремится доказать, что он тоже мужчина, солдат, носитель величия, и ни одному еще ни разу не довелось испытать свою невеликую отвагу, отчего они хвалятся лишь громче. Только сильный мужчина может быть уверенным в себе, даже храня молчание. Кенамон часто молчит, но в основном потому, что здесь мало кто станет с ним разговаривать, поскольку он чужеземец и может представлять угрозу.

Из всех этих безусых юнцов, желающих примерить корону, наиболее видными можно считать Антиноя, сына Эвпейта, и Эвримаха, сына Полибия. Вот как они разговаривают:

– Эвримах, самодовольная твоя морда! Сделай достойную ставку и докажи, что ты мужчина!

– Мне незачем заключать с тобой пари, Антиной, чтобы что-то там доказать, вот уж спасибо…

– Папочка на тебя все еще сердится? Признайся нам, мы не осудим.

– Отстань, Антиной!

– «Отстань, Антиной!» – передразнивает тот.

Льстивые глупцы, надеющиеся, что и их звезда взойдет со взлетом или падением одного из этих женихов, стайки недорослей, толпящиеся за их спинами, соответственно разражаются хохотом или смотрят исподлобья. В последнее время подобные качества нередки среди мужского населения Итаки. Их матери не могут понять, как такое случилось – как из своих дорогих мальчиков они вырастили подобных болванов?

(Ничего удивительного: причина в чрезмерной любви. Ведь они каждому мальчишке твердили, каким храбрым, сильным и могучим он вырастет и потому не должен позволять кому бы то ни было указывать на его неправоту, не должен уступать или показывать слабость и никогда не должен плакать, даже если ему больно, обидно или страшно, – так делают только девчонки. Своей любовью они отравили детей, и вот где мы теперь. Да уж, вот где теперь все мы, и я в этом виновата не меньше остальных.)

За столами чуть дальше от очага сидят представители соседних земель. Ненаследные царевичи из Афин и Пилоса, Халькии и Микен, третьи сыновья вторых сыновей, все отосланные свататься на западные острова, чтобы хотя бы попытаться обзавестись собственным царством, раз уж не случилось ни одной достойной войны, где можно было бы добиться славы и богатства более мужественными поступками. Они уже привыкли к островной кухне (рыба) и недостаткам окружения (деревенщины и невежды), и даже те из них, что когда-то были солдатами, обросли жирком и разленились, без меры поглощая то воду, то вино, щедро льющиеся в их кубки из рук неизменно неприступной хозяйки.

– Ну так что ж ты не уплываешь? – спрашивает Амфином, бывший воитель, чья рыжая борода пронизана золотыми нитями, а подбородок выпячивается, как нос корабля, на котором он приплыл на этот остров. – Если уж тебе так надоело ждать, пока женщина сделает свой выбор, пора вспомнить, что море большое и в мире еще много чудес. Уплывай!

– Но, – хнычет его пьяный собеседник, – что, если она собиралась выбрать меня?

– Она не собирается выбрать тебя, – встревает еще один. – Она никого не собирается выбирать.

«Она» – хозяйка этого дворца – сидит отдельно от всех, в самом дальнем конце зала. Трон ее мужа, скромное кресло резного дерева, без позолоты и драгоценных камней, стоит чуть выше, за ее спиной. Она никогда не сидела на нем. Ее двоюродная сестра Клитемнестра сидела на троне своего мужа Агамемнона, когда тот уплыл в Трою, и правила как царица, и где она сейчас? Серой тенью скитается по полям усопших, и сердце ее, пронзенное мечом сына, все еще кровоточит. Нет, Пенелопа сидит всего лишь рядом с троном мужа – недремлющий страж, верная жена, хранящая нетленную память о возлюбленном, пропавшем Одиссее. Было время, когда на подобных пирах она все время ткала погребальный саван для своего свекра, Лаэрта. Тот факт, что Лаэрт все еще жив, служил весьма незначительным препятствием для этой затеи – всегда лучше подготовиться заранее, как любят говорить женщины Итаки. А вот то, что каждый вечер она распускала то, что соткала за день, утверждая при этом, что выберет мужа из присутствующих в этом зале, лишь когда работа будет закончена, – это вопрос намного более спорный и серьезный.

«Коварная» – так назвали женихи Пенелопу, когда ее обман был раскрыт. Коварная, коварная царица…

На самом деле ей следовало выйти замуж за одного из них сразу, как только была раскрыта ее маленькая хитрость. Чтобы положить конец всей этой прискорбной истории. Но кого же выбрать в мужья?

Пенелопа сидит над пирующими, и ее взгляд скользит по залу. Антиной избегает ее взгляда, не встречается с ней глазами вот уже много месяцев. Он перестал скрывать, что терпеть ее не может. Он не слишком хорошо знает ее как женщину – никто из присутствующих, сказать по правде, не знает ее как женщину, – чтобы ненавидеть ее человеческие качества. Он скорее ненавидит то, что она сделала с ним. Он должен был стать царем-воителем, человеком, о котором слагают легенды, идущим вперед и берущим все, что захочет, покоряющим всех, кто бросит ему вызов. Но она превратила его в подобие мужчины – из-за нее он превратился в слабака, зависящего от капризов женщины. Она виновата во всех его бедах. Он никогда не простит ее за это и поклялся, что, доведись им стать супругами, эти чувства он донесет до нее на супружеском ложе.

Эвримах, расслабленно раскинувший конечности, обнажает в улыбке кривоватые зубы, стоит взгляду Пенелопы скользнуть по нему. Он, в отличие от Антиноя, не питает иллюзий насчет царя-воителя. В некотором роде он считает верность Пенелопы памяти своего покойного мужа хорошим знаком. Эта женщина знает свой долг, а значит, если их поженят – когда их поженят, – она выполнит свой долг и в отношении него. Может быть, она станет гладить его по волосам, как когда-то в далеком детстве нянюшка, и терпеливо слушать его жалобы и мелкие обиды, теснящиеся в груди из-за того, что он не осмеливается их высказать – слишком уж они незначительны, чтобы их серьезно выслушивали взрослые. Его не беспокоит, что она уже немолода и почти наверняка бесплодна, – ему кажется, будет неплохо оказаться под присмотром женщины в возрасте. Мать Эвримаха умерла, давая жизнь его брату, не пережившему ночь. Его отец Полибий с тех пор больше женщин не заводил.

Взгляд Пенелопы скользит мимо Эвримаха, не останавливаясь. Амфином коротко кивает, подняв подбородок – знак вежливости, похоже, предполагающий некое равенство, взаимное уважение и понимание между ними двумя, что, по мнению Пенелопы, вовсе не заслуженно.

Она не смотрит на Кенамона. От его незаметности зависит его безопасность, а она с внезапной яростью, клокочущей в горле, осознает, что его безопасность важна для нее.

Лучи закатного солнца, сочащиеся сквозь окна пиршественного зала, пятнают все алыми и золотыми бликами. От них по расписанным стенам пляшут тени, добавляя искаженные фигуры женихов к картинам и фрескам, изображающим Одиссея и его подвиги. Этими фресками по велению Пенелопы покрыты все мало-мальски пригодные поверхности в общих залах и коридорах. Юный Одиссей, убивающий кабана; Одиссей, отплывающий в Трою. Одиссей, скрестивший мечи с жуткими врагами; Одиссей, повергающий их. Одиссей со своим луком. Одиссей, придумывающий хитрость с конем. Одиссей, сражающийся вместе с великими царями, его назваными братьями. Есть среди этих фресок и новая работа – совсем не об Одиссее. На ней изображен сын Агамемнона Орест, сжимающий отцовский окровавленный меч и пронзительным темным взглядом взирающий со стены на то, как воины и цари славят его. Пенелопа считает, что в эти неспокойные времена неплохой идеей будет напомнить ее гостям о том, насколько могущественны ее новые союзники.

Здесь нет изображений Телемаха.

Пенелопа не знает, что было бы на них, если бы они вдруг появились.

У очага бард поет балладу о Трое. Он поет о храбрости павших мужей, об их отваге, о временах героев, которые ушли безвозвратно. Пенелопе особенно нравится именно эта часть, но, увы, положение обязывает слушать ее со слезами на глазах, восклицая всякий раз: «О, горе мне, сердце мое разрывается при мысли о моем несчастном, отважном супруге!» – на тот случай, если кто-то из присутствующих в зале позабыл, почему, ну почему, да почему же они опять ждут. Тут начинается припев. Обычно в этот момент царица начинает готовиться к небольшому обмороку, чтобы пораньше удалиться после того, как подхватившая пораженную горем госпожу Эос приведет ее в чувство. Но сегодня она не прикрывает глаз, не вздрагивает и вообще, похоже, мыслями находится где-то далеко.

Служанки снуют по залу, подавая блюда с чечевицей и рыбой, мясом и хлебом, который пирующие мужчины используют, чтобы подчищать тарелки. В хозяйстве Одиссея почти сорок женщин, от юной Фебы со смеющимися глазами и улыбчивыми губами до старой Эвриклеи, некогда нянчившей Одиссея, а сейчас исходящей злобой в темном углу. Феба не против того, чтобы во дворце толпились мужчины: ей нравятся как истории о дальних странах, так и внимание косноязычных юнцов, не надеющихся ни усесться на трон Итаки, ни даже выжить в неизбежной войне, которая разразится, стоит только Пенелопе выбрать мужа – а те, со своей стороны наслаждаются ее приятной компанией и острым язычком. Эвриклея терпеть не может мужчин, служанок и все, что происходит во дворце. Это отвратительно. Это позор. Это предательство всего, за что ратует ее дорогой Одиссей. И все же она не особо винит мужчин за их поступки – они ведь всего лишь мужчины, честолюбивые и жаждущие власти. А все беды от женщин, от этих женщин! От служанок и – да, она с трудом допускает такую мысль – от Пенелопы тоже, ведь та смотрит на все сквозь пальцы и улыбается, словно давая им свое позволение. Словно между ними своего рода… согласие. Эвриклея содрогается от одной мысли об этом и потому выкидывает ее из головы.

Пенелопа не жалует Эвриклею. Если бы ее покойная свекровь Антиклея не взяла с нее клятву позаботиться о старой няньке, ту бы давным-давно отправили в какой-нибудь скромный домик на Кефалонии, где она доживала бы свой век, ругая уток и гусей, а не служанок, а иногда и цариц дома Одиссея.

Телемаха нет на пиру.

Пенелопа отправила весточку нескольким знакомым женщинам: старой Семеле и ее дочерям, Анаит, жрице Артемиды, и Теодоре, знающей тайные тропы этого острова лучше любого из тех, чья нога ступала по ним, – с просьбой найти ее сына. И вскоре от Мирены, дочери Семелы, пришли новости, что она видела Телемаха в доме старого Эвмея, свинопаса. Он казался трезвым и безоружным. И непохоже было, что он торопится вернуться во дворец, чтобы поприветствовать свою мать.

– О… – только и сказала Пенелопа на это. – Значит, он ничего не нашел и не преуспел в попытках стать настоящим мужчиной.

В некотором роде это большое облегчение.

С точки зрения политики такой исход наименее неудобен из всех вообразимых – все остается на своих местах, и ее муж по-прежнему ни жив ни мертв, поскольку нет ясного подтверждения ни тому ни другому.

К тому же это некое – хоть какое-то – успокоение для ее чувств. Ведь если Телемах не преуспел в своих поисках, ему, само собой, стыдно, он разбит, его сердце разрывается, что отчасти – пусть даже лишь немного – объясняет, почему он до сих пор не пришел к матери. По крайней мере, именно так себе говорит Пенелопа. Это единственное, что ей остается.

В парадном зале бард наконец добрался до припева. И припев весьма банален – скорбь о множестве жизней, загубленных из-за предательства Елены, о великих воинах, отважно павших в бою, о погибших царях, о героях, которым больше не ступать по земле, и так далее и тому подобное. Затем следует действительно неплохой кусок о том, как Одиссей ищет путь на Итаку, ведомый честью, ведомый любовью. Несколько женихов из тех, кто здесь дольше всего, начинают ерзать, кидая взгляды на Пенелопу. Они помнят, что это еще один момент, который может вызвать у нее головокружение, после чего она обычно удаляется в свои покои, пораженная женской слабостью, так удобно освобождающей ее от необходимости выносить скуку бесконечных застолий. Кенамон тоже кидает осторожные взгляды из-под длинных черных ресниц. Он замечает, как Эос поудобнее расставляет ноги, напрягает руки, как под прикрытием вуали госпожа обменивается со служанкой быстрым взглядом, словно говоря: начинаем…

Мелькает тень, в дверях возникает фигура.

Ее появления довольно для привлечения внимания, и, когда все взгляды устремляются к ней, голоса стихают. Молчание накрывает зал, как последняя, самая сильная приливная волна, поглощая все вокруг, притягивая каждый взор, пока даже бард у очага не запинается на последней дрожащей ноте. Пенелопа тоже поднимает глаза на мальчика – хотя сам он настаивает, чтобы его называли мужчиной, – стоящего в лучах закатного солнца. Судорожно вздыхает, на этот раз без всякого притворства.

Телемах, с мечом на бедре, в дорожном плаще, темноволосый, кудрявый, с тонкой бородкой, изо всех сил старающейся прикрыть его мягкий подбородок, обводит взглядом пиршественный зал своего отца. Сын Одиссея не особо высок и унаследовал материнскую бледность с легким оттенком океанской волны. Но после года странствий под солеными ветрами плечи его раздались вширь, щеки потеряли былую округлость, крепче стали запястья и появился легкий прищур, словно он в любую минуту готовился прокладывать путь через чужие, полные опасности земли под слабым светом луны или бороться с разбушевавшейся летней грозой.

Последние из женихов замолкают при виде него. Они не вооружены. Одно из священных правил этого места – и гость, и хозяин входят сюда без мечей, хотя у большинства под туниками припрятаны незаметные кинжалы. Рука Телемаха сжимается и разжимается у рукояти на бедре, взгляд обегает зал, чтобы в итоге остановиться на матери.

Пенелопа поднимается – медленно, крепко держась за руку Эос.

Телемах направляется к очагу.

Греет руки – хотя тут тепло и нет ни намека на пронизывающий холод, – повернувшись спиной к залу, к матери, ко всему миру.

Оборачивается.

Оглядывает женихов.

Они наблюдают за ним и не двигаются. Некоторые из них – к примеру, Антиной и Эвримах – как-то вступили в сговор, чтобы перехватить Телемаха на пути к Итаке и убить его в море, вдали от родных берегов. Но их планы были порушены (поэты скажут, что богами, премудрой Афиной), хотя на деле все намного прозаичнее: мать Телемаха сначала забрала их боевое судно для своих нужд, а затем спалила, оставив лишь обгорелый остов, до сих пор перекрывающий вход в гавань. Однако о матери, спасшей сына, не сложить хорошей героической легенды, если только упомянутая мать после не погибнет, явив пример невероятной жертвенности и тем самым преподав упомянутому сыну ценный урок, так что опустим это. Телемах, конечно, мог бы, если бы хоть на мгновение задумался, задать несколько вопросов… (Он не станет.)

Наконец Антиной осмеливается заговорить, ведь всем понятно, что первым должен решиться самый храбрый из женихов, и неважно, какую глупость он скажет. Звук слов важнее их смысла. И потому…

– Телемах! – восклицает он. – Ты почтил нас своим присутствием!

Однажды Телемах чуть не ударил Антиноя по лицу в этом самом зале, после чего началась бы настоящая резня, утопившая эти острова в крови. Само собой, тогда я вмешалась прежде, чем случилось что-то непоправимое, но на этот раз, когда наш юноша встречается взглядом с Антиноем, я не вижу в том необходимости. Этот изгиб губ, эти расправленные плечи – в них нет и следа презрительной усмешки, так часто кривившей прежде лицо Телемаха. Сейчас это скорее взгляд из разряда «странно, что я когда-то терпеть тебя не мог, ведь такое ничтожество, как ты, не заслуживает даже сотой доли той энергии, что потрачена на ненависть».

Мне знаком этот взгляд; иногда я замечаю его, случайно поймав собственное отражение. Редко. В отличие от недалекого Телемаха, я немало потрудилась, чтобы мое лицо ничего не выражало.

– Антиной, – отвечает он, – рад видеть, что ты по-прежнему наслаждаешься заботой и вниманием, пируя за столом моего отца. Какое утешение для меня, вернувшегося в родной дом, видеть, что ты у его очага неплохо отъелся. Воистину, гостеприимство на Итаке не знает границ…

Не такого ответа ожидал Антиной. Ему знакомы ненависть, ярость, злость, гнев, зависть, корысть – в самом Антиное все эти чувства полыхают пожаром столь же ярким, что сжигал сердца Ахиллеса и Аякса, Агамемнона и Менелая. Он пока не понимает, как эти чувства могут превратиться в лед, стать огромной ледяной глыбой, давящей на сердце. Это смущает его. А он не умеет справляться со смущением.

– И позволено ли нам будет спросить, где же ты был, Телемах? Тебя ужасно не хватало на пирах – уверен, мать пролила по тебе реки слез!

Взгляд Телемаха скользит к Пенелопе, но он тут же отводит его, сосредоточившись на более важных вещах.

– Что ж, дорогой гость, – тянет он, – рад, что ты спросил. Я отправился в Спарту, чтобы повидаться с названым братом отца, Менелаем, а затем в Микены, чтобы побеседовать с Орестом, царем царей. Я путешествовал с сыновьями Нестора и обошел многие земли в поисках новостей об отце, а теперь вернулся сюда.

– И какие же новости ты раздобыл? Ты видел его тело? Или твои поиски закончились ничем, превратившись из важного дела в обычный… визит к родне?

Улыбка, скользнувшая по губам Телемаха, исчезает так быстро, что Пенелопа решает, будто ей показалось. Не может поверить глазам, но знает – она была. Но упорхнула легкокрылой бабочкой, и вот уже Телемах спокойно отмахивается от вопроса.

– Я многое узнал и многому научился, – говорит он. – Но не стоит сейчас об этом. У вас застолье в разгаре. Вы так радостно и весело пируете… Пожалуйста, продолжайте. Вы же гости моей матери.

С этими словами он направляется к рассохшейся двери, а все женихи вокруг шумят, вскочив на ноги.

– Телемах…

– Телемах!

– Какие новости, Телемах?!

– Ты же не можешь просто прийти, заявить, что что-то узнал и не сказать нам?

– Где ты был, что видел, что узнал об отце?..

Юноша на мгновение останавливается возле матери, но ноги тут же несут его мимо ее кресла. Короткий поклон – слабое проявление вежливости и уважения, настолько слабое, что больше походит на грубость, – и вот он, отвернувшись от нее, направляется во внутренние покои.

Глава 6

Ступор.

Пенелопа в ступоре.

Для нее это совершенно непривычное ощущение.

Она сталкивалась с царями и их наследниками. Она защищала свои острова от пиратов и ветеранов великих воин за Трою, мерилась умом с царем Спарты и вышла победительницей, подверглась нападкам и угрозам в собственном доме, но все же не помнила, была ли хоть раз особо потрясена. Худшая из всех возможностей всегда казалась наиболее вероятной в великой игре царей. Опечалена, да, бывала. Разочарована в ситуации. Но не особо удивлена.

Пенелопа становилась слепой, лишь когда речь шла о ее сыне. Это один из немногих ее провалов как царицы и величайшая боль как матери.

Телемах покидает зал, и на мгновение все замирают, все замолкают. Пенелопа застывает на месте, как испуганная лесная зверушка, надеющаяся, что, если не шевелиться, ее не заметят. Женихи не разговаривают, барды не поют. Разрушает заклятие Кенамон, который, откашлявшись, восклицает излишне громко:

– Что ж, поднимем кубки за возвращение сына Одиссея, да?

Никто не желает пить за сына Одиссея, но сами слова становятся толчком, обрушивающим купол молчания, накрывший зал. Антиной бушует; Эвримах бубнит, что Телемах какой-то странный, Амфином говорит, ну, вообще-то он выглядит… кажется, он хорошо выглядит?

Бард снова начинает петь. Пенелопа побелевшими пальцами впивается в руку Эос, и служанка ни звуком не показывает, насколько это больно.

Женщины следуют за Телемахом во дворец.

Он не ждет их у двери.

Его нет ни в его комнате, ни в зале совета.

Мелитта, широкобедрая служанка, несущая на спине зарезанную овцу, выпаливает, что видела, как он пошел во-о-н туда. Автоноя догоняет их в одном из проходов, чтобы шепнуть, что видела, как Телемах направился в оружейную. Пенелопа и Эос убыстряют шаги, спешно минуя паутину коридоров на пути к темной комнате, где хранят свои жалкие доспехи и оружие немногочисленные солдаты дворца.

Дверь действительно открыта, и в последних лучах заходящего солнца, падающих сквозь квадратное оконце под потолком, стоит Телемах, проверяющий прочность копья, взвешивающий в руках щит. Что ж – возможно, это то самое копье, которое он держал в руках, когда много лун назад отправился сражаться с пиратами и едва не погиб от их мечей из-за собственной поспешности. И может быть, это тот самый щит, рассеченный вражеским мечом, когда мальчишки из столь недолго просуществовавшей милиции сражались и умирали в бою против жестоких захватчиков, решивших присвоить эти острова. В ту ночь его спас Кенамон, и тогда он был благодарен за спасение, но сейчас понимает, что благодарность не к лицу герою, и уж тем более царю…

Те мальчишки давно мертвы, но мертвы и напавшие на них пираты. Они погибли от того, что поэтам велено называть «стрелами Артемиды», если они вообще решатся упомянуть об этом. На самом деле, конечно, не от этого. Очень немногим во дворце известно, какая сила действительно поразила захватчиков Итаки, и они не стремятся обсуждать это, разве что тайком в ночи. В этом случае, как и во многих других, Пенелопа предпочла, чтобы рассказывали красивую историю, а не правдивую.

И вот Телемах изучает скудные запасы оружия в мрачной комнате, когда его мать, запыхавшись, останавливается в дверях. Ощутив ее присутствие, он поднимает глаза, видит ее, кивает, словно говоря «ах да, с этим тоже надо разобраться», и продолжает осмотр.

– Мама, – говорит он, проводя пальцем по зазубренной кромке топора.

Эос стоит чуть позади. Она присутствовала при рождении Телемаха, вытаскивала его из постели, когда ему ребенком случалось обмочить ее, ей известны все секреты и матери, и сына. И все же ей здесь не место. По крайней мере, с его точки зрения.

– Телемах, – запинаясь, произносит Пенелопа. И, не получив от него ответа, чуть выпрямляет спину. Ее приемная мать Поликаста и ее свекровь Антиклея – обе были царевнами, а потом и царицами. И пусть у них было много различий, в одном они, безусловно, соглашались: если ты царица, то, когда тебе тяжело, когда ты боишься сломаться, спину нужно держать как можно ровнее. – Так, значит, ты жив, – выпаливает она, резче, громче, чем следовало бы матери.

– Да. Жив.

Кинжал достается из ножен и после короткого осмотра возвращается в них.

– Ты уплыл, не сказав ни слова.

– Так было нужно. Женихи попытались бы помешать мне.

– И по этой причине ты ничего не сказал собственной матери?

Легкое пожатие плеч, шелест бронзы, скользнувшей в ножны.

– Ты бы тоже попыталась мне помешать.

– И моего слова было бы достаточно, так? Мои слезы, мои предупреждения… Это бы тебя остановило?

Недовольный вздох, похожий на фырканье. Так вздыхает и фыркает Эвриклея. Пенелопа чувствует, как стыд отвратительным узлом скручивает желудок. Ее матери учили ее только быть царицей, как их самих учили их собственные матери. Телемах не имел отношения к искусству правления, поскольку для занятий с детьми у монархов были няньки и кормилицы, и теперь Пенелопа полна… сожалений. Их больше, чем она могла бы себе представить.

Телемах поворачивается к ней, и в нем нет ничего от того надутого, неуклюжего мальчишки, которым она запомнила его до отплытия. Что-то в нем изменилось, но она не может понять, насколько сильно.

– Где лук отца?

– Что?

– Отцовский лук. Где он?

– В зале совета. На стене. Он служит напоминанием о…

Телемах хмыкает и, покачав головой, обрывает ее.

– Не стоило его туда вешать. Это плохо для дерева.

Насколько помнится Пенелопе, прежде Телемаха состояние и условия хранения отцовского лука беспокоили примерно так же, как ее саму жизнь кальмаров. Ее губы беззвучно шевелятся, но с них не слетает ни возмущенного крика, ни бессмысленной мольбы или укора. Ей бы подбежать к нему. Ей бы распахнуть руки в объятиях. Ей бы разрыдаться у него на плече: сынок, сыночек мой, ты жив, мой прекрасный мальчик!

И она хочет сделать все это. Окажись рядом с ней Гера или Афродита, возможно, они бы подтолкнули ее к подобным действиям, побудили кинуться в его объятия и расплакаться: сынок, о, сынок, мое разбитое сердце снова исцелено, сынок!

Но сейчас здесь только я, богиня войны и мудрости, а в таких делах я… бесполезна.

Возможно, давным-давно и были времена, когда Пенелопе следовало бы быть мягче, и тогда ее сын был бы за это благодарен. Но те времена прошли.

Телемах возвращает меч на место, кивает, довольный проведенным осмотром. Он собирается уходить, но в дверях стоит Пенелопа. С легким раздражением он ждет, чтобы она подвинулась, но без толку.

– У меня еще много дел, – бурчит он, обращаясь к ее окаменевшим, подгибающимся ногам.

– И какое же дело важнее встречи с собственной матерью?

– На острове многое оставалось без должного внимания, – отвечает он, взмахнув рукой. – Меня не было слишком долго. За это…

За это ему следовало бы извиниться. Такой поступок был бы по-настоящему мужественным. Он отмахивается от этой мысли.

– Тебе следует вернуться к своим гостям. Будь радушной хозяйкой.

– Телемах, я…

– Ты мне мешаешь, мама.

Даже если бы он оттолкнул ее, пихнул двумя руками прямо в грудь, сбил с ног, и тогда удар был бы не настолько силен. Из тени, скрывающей Эос, доносится судорожный вздох. Пенелопа чувствует, как отчего-то непривычно печет щеки, щиплет в глазах. Это невозможно, недопустимо, нельзя никому показать. Царицы не плачут. Именно это основное правило – главная привычка, истина, возносящаяся над всеми прочими, – заставляет ее отступить; не как мать, но как царицу. Телемах проходит мимо нее и, чеканя шаг, скрывается в коридоре.

Глава 7

Позже Пенелопа рыдает.

Автоноя сторожит дверь ее покоев, чтобы никто не смог войти.

Эос сидит на кровати, устроенной Одиссеем для себя и своей жены на корнях все еще живой оливы, и обнимает свою рыдающую госпожу. Пока Пенелопа скулит, дрожит, шмыгает носом и трясется, и снова дрожит, и опять скулит, Эос гладит ее по голове, крепко обнимает и ничего не говорит, ведь нет в мире слов, которые могли бы все исправить.

Пенелопа пытается сказать: «Это моя вина, моя вина, почему я не сказала нужных слов в нужный момент, почему не была рядом, как и следует матери, – это моя вина!» – но слова прерываются судорожными всхлипами, и, как и исполнение прочих материнских обязанностей, они слишком, слишком запоздали.

Она пытается сказать: «Я так сильно люблю его; когда он родился, он был просто прелестным, самым прелестным, но мой муж уплыл, и мне пришлось быть царицей, мне пришлось заботиться о царстве, мне пришлось… Он был таким прелестным, мой сын!»

Эос утешающе похлопывает ее по спине. Она втайне недолюбливала Телемаха с тех пор, как мальчишка в тринадцать лет познакомился с понятием… кхм… «падшая женщина». Новое знание вызвало у него тщательно подавляемый интерес, заставив постоянно крутиться у дверей и подглядывать: нет ли здесь – да, вот здесь – той самой женщины, занимающейся своим ремеслом, самым возмутительным, самым отвратительным, самым омерзительным? Уж он-то бы выяснил все, точно выяснил – и свои поиски он вел с невероятным тщанием.

Телемах никогда не был с женщиной. Однажды, во время его странствий с сыновьями Нестора, он оказался близок к этому. Но тут, в момент озарения, понял, что находит отвратительной готовность выбранной для него дамы и тошнотворным ее явное наслаждение процессом, и потому сбежал. Но ничего подобного никогда не споют о сыне Одиссея. В наших сказаниях славят мужчин, и мысли не допускающих о том, что можно быть не только напористым и непоколебимым; и, хотя достоинства (во всех смыслах) большинства героев вполне себе средние, ту, кто осмелится хотя бы намекнуть на эту печальную истину, ждет всплеск такой жестокости, которая иногда удивляет даже меня, а это весьма непросто. Нет, все, что я могу, – это убедиться, что в песнях о странствиях Одиссея будет намек на любезное обращение с теми, с кем ему доводилось делить постель, если именно это слушатели захотят заметить.

Были времена, когда мужчины трепетали пред именем Геры, богини-матери. Когда воины преклоняли колено при одном упоминании Афины, когда цари смиряли гордыню пред ликами госпожи неба, госпожи земли. Но прошли. И теперь любезность – это практически все, на что повелительницы небес и тверди могут рассчитывать, при этом не забывая говорить «благодарю, господин» или «вы мне льстите, добрый господин», цепляясь за те крохи достоинства, что нам оставили.

Я старалась вытравить женщину из своей души и даже намек на женственность из тела, но этого всегда мало. Всегда слишком мало.

Восходит луна, а солнце стремится за горизонт, когда слезы Пенелопы иссякают.

Она чуть выпрямляет спину, избегая взгляда Эос, чтобы не разрыдаться вновь, коротко кивает своему искаженному отражению в мутном бронзовом зеркале, стоящем у двери, и произносит:

– Итак… Мой сын определенно намерен убить женихов. Что мы будем с этим делать?

Эос ждала этого вопроса, ждала возвращения к делам насущным с самого первого всхлипа.

– Я отправила сообщения Урании, Анаит и Приене. Они придут ночью.

– Хорошо.

Очередной непроизвольный всхлип (который и Пенелопа, и Эос старательно игнорируют), поспешно заглушенный ладонью царицы. Длинный, судорожный вздох. Выдох. Нет времени на печаль. Это был момент слабости – ничего больше. Ничего больше… Мы не станем говорить об этом.

– Узнай, сколько копий удалось собрать Телемаху. Если уж мы не можем помешать ему творить это безумие, мы по крайней мере постараемся дать ему шанс не погибнуть в процессе.

– Тебе нужно скрыться, – бормочет Эос. – Даже если у твоего сына все получится, это разожжет войну, в которой ему не победить. Только не без помощи Микен, а я сомневаюсь, что он обращался к Оресту. Анаит может дать тебе убежище в храме Артемиды, затем можно перебраться в храм на материке или к Электре…

– Вовсе нет. Если мой сын собирается сражаться и погибнуть, то все в любом случае кончено. Я прожила хорошую жизнь, с учетом всех обстоятельств. Нам придется сделать большую часть работы.

Теперь в ступоре Эос. Эта служанка, врученная Пенелопе в качестве свадебного подарка, юная спутница, обязанная составлять царице компанию в ее путешествии в новые владения, никогда прежде не слышала, чтобы Пенелопа так легко говорила о смерти. Никогда не видела, чтобы она так спокойно отказывалась от хитрой схемы или легко отбрасывала хороший план. К слову, прежде она едва ли видела, как Пенелопа плачет – даже когда Одиссей отплывал к Трое. Всегда была работа, требующая присмотра, сделки, требующие внимания, дела, занимающие все время женщин Итаки. Слезам приходилось подождать до другого раза, например до того дня, когда все трудности останутся позади.

А теперь Телемах вернулся, и Эос остается только гадать: если всем женихам предстоит пасть от его руки, что тогда станет со служанками? Обычно такие мысли посещают и Пенелопу, но нынче вечером… Эос не знает, как сегодня вести себя с царицей. Ей прекрасно известны все слабости Пенелопы; рабыня всегда замечает просчеты хозяйки. Но нынешний вечер… «О, этот вечер худший из всех», – думает Эос. Ведь ее царица начинает делать ошибки.

Стук в дверь. В комнату просачивается голос Автонои.

– Моя госпожа?

Автоноя редко зовет Пенелопу «моя госпожа», не говоря уж о «моей царице». Этот подчеркнуто уважительный тон – знак того, насколько она потрясена ее внезапным взрывом чувств.

Пенелопа вытирает последнюю слезинку с глаз, опускает вуаль на лицо, выдергивает свою руку из руки Эос, отворачивается от отражения в мутном зеркале.

– Заходи.

Автоноя не заходит, словно воздух комнаты, пропитанный солеными слезами, может и ее заразить чувствительностью. Вместо этого она шепчет, просунув в дверь голову:

– Там внизу с Эвмеем пришел какой-то бродяга, просящий кусок хлеба.

– Так накормите его.

– Женихам не нравится его присутствие.

Пенелопа со вздохом закатывает глаза, но в тот же момент выпрямляет спину и добавляет твердости в голос. Сердцем она чувствует, что не смогла стать хорошей матерью и за это, по ее мнению, заслуживает смерти. Но пусть даже ей не удалось проявить себя на материнском поприще, прочие особенности ее натуры цветут пышным цветом, даря ей силу. Она все еще царица, и более того – она по-прежнему гостеприимная хозяйка.

– А Медон с Эгиптием ничего не могут сделать? Я занята размышлениями о неизбежном, святотатственном убийстве моего сына и о том, насколько жестокий конец ждет после этого всех нас.

– Медон спит, а Эгиптия нигде не могут найти.

Очередной вздох, который тем не менее выдает, что Пенелопа рада ее словам. Заняться чем-то полезным намного, намного легче, чем тонуть в бездонном колодце стыда, горя и смятения, близость которого все еще заставляет сжиматься ее горло.

– Где Телемах?

– Внизу.

– Он пока не выкинул какой-нибудь глупости или грубости?

– Нет. Он невероятно спокоен. Даже вежлив. Сказал Меланте, что ему нравится ее прическа. Все встревожены.

– Я спущусь вниз прямо сейчас.

Глава 8

Среди богов четверо в той или иной мере проявляют интерес к острову Итаке.

Артемида, богиня охоты. Ее привлекли на Итаку свист стрел и щелканье тетивы в полуночном лесу. В роли добычи в тот раз выступали мужчины, а не кролики, и охотницы, накладывавшие стрелы на тетиву, таились во тьме, загоняя своих жертв, что пришлось по душе великой лучнице.

Афродита, богиня любви и желания. Ее взгляд был привлечен прибытием ее любимой игрушки, ее смертной питомицы, ее земного воплощения – Елены Спартанской, Елены Троянской. Почему же в итоге этот взгляд с Елены переместился на ее двоюродную сестру Пенелопу, мне, к стыду моему, до сих пор неизвестно. Я, мудрая во всем, никогда до конца не могла понять, что движет богиней любви. Иногда, размышляя над этим, я страдаю от того, насколько далека моя душа теперь от дружеского взаимопонимания, – но я не отступлю. Афина никогда не отступает.

Гера, царица богов. Она появилась на этом острове вслед за ее дорогой Клитемнестрой, она держала эту мстительную царицу за руку и вытирала хладный пот с ее чела, когда та пала от меча собственного сына. Гера тогда заявила, что она на Итаке, чтобы защитить матерей островов, и я без колебаний забыла о ней.

– Кому есть дело до матерей? – воскликнула я, ведь, само собой, никому нет. Поэты про них не поют, а если и упоминают, то как причину, как приложение к истории какого-нибудь героя.

В этом вопросе я, конечно, ошибалась.

Мудрость должна быть честна с собой, даже если иногда приходится обманывать прочих.

Ведь хоть их и не воспевают в песнях, именно матери, дочери и жены заставляют мир вращаться, а очаги – греть и светить.

– Падчерица, – фыркнула Гера как-то безлунной ночью, когда мы стояли на вершине Олимпа, глядя вниз, на мир, погруженный в сон. – Ты забыла, что ты женщина.

Обычно я не обращаю внимания на Геру, но в тот момент застыла словно громом пораженная.

– Я могу понять эту твою несгибаемую целомудренность, – продолжила она, машинально крутя бокал с амброзией, как будто в золотистом напитке появился невозможный осадок. – Ты занудная ханжа, но, по крайней мере, притворяясь, что ты такая же, как мужчины, ты можешь отбить некоторым из них охоту приставать к тебе. Не со всеми сработает, конечно: для некоторых это просто вызов, возможность разрушить что-то. Разрушить кого-то. Мой муж любит разрушение. Только это теперь и заставляет его почувствовать себя мужчиной.

Какой бы неприятной ни была эта мысль, я не могла не согласиться с данным Герой определением моего отца.

– А что до всего остального – что ж, даже если ты во всем будешь подражать мужчинам, они никогда не примут тебя. Ты можешь перехитрить их, победить в бою, даже убить, в общем, сделать все что угодно, но это не значит, что ты станешь равной им. Тебя не ждут узы братства. Ни товарищества, ни поддержки, ни доверия – вообще ничего. Ни между ними. Ни для тебя. О небо, неужели ты ничему не научилась, глядя на то, как Агамемнон с Ахиллесом злятся и дуются друг на друга, споря из-за того, у кого кое-что больше? А эта история с Троей все только усложнила. Все эти ужасно глупые мальчишки со своими ужасно глупыми понятиями о том, что значит быть настоящим мужчиной, – с кого, по-твоему, они берут пример? Мелкие грязные убийцы и насильники, для которых мужественность – это возможность врезать своим чумазым кулаком в свиноподобную физиономию собрата, просто чтобы доказать свою жалкую точку зрения. Убожество.

– Не Одиссей, – ответила я. – Он не такой.

– Правда? Ты правда хочешь сказать мне, что он не мстительный, заносчивый, лживый, коварный, жаждущий доказать окружающим, что он умнее всех? Может, конечно, тут все не так очевидно, как с теми, кто входит во дворец, выпятив… эго, но у этой истории все равно тот же финал. Власть. Место в мире. Возвышение над всеми прочими мужчинами. И само собой, над всеми женщинами тоже. Я надеялась, что Цирцея вдолбит ему немного здравого смысла или хотя бы эта развратница Калипсо, – но нет. Ему все равно нужно стать выше всех остальных. Он возвысится и над тобой, если ты не будешь осторожной.

Некоторое время мы стояли в молчании, она и я, над краем света.

Я вдруг поняла, что, будь я Афродитой, разразилась бы слезами. Кинулась бы на шею Гере с объятиями и бормотала: как это все точно, как печально, мое сердце этого не выдержит! А Гера, вздохнув и закатив глаза, похлопала бы меня по спине, и мы пусть ненадолго, но поддержали бы друг друга в нашей печали, прежде чем вспомнить, что терпеть друг друга не можем, и разойтись в разные стороны.

А еще я поняла, что, будь я Зевсом, я бы поразила ее на месте за то, что она посмела усомниться в моей мудрости и силе. «Блудница, – заявила бы я. – Тварь! Никто никогда тебя не полюбит. Только я. Посмотри, что мне приходится выносить из-за тебя. Посмотри, что ты заставила меня сотворить!»

Именно этого ожидали бы поэты, и иногда проще сберечь время и силы, делая то, что должна, по мнению всех окружающих, пока наконец вымысел не станет правдой.

Глава 9

В пиршественном зале Одиссея появляется бродяга.

Его волосы слиплись от грязи, он сгорблен и одет в лохмотья. Он не поднимает взгляда на Мелитту, встречающую его в дверях, вжимает голову в плечи, словно боится удара, но просит хоть пару кусочков хлеба, что облегчат его путь.

Мелитта приглашает его войти. Один из достойных обычаев этого дома – убедиться, что никого, вне зависимости от статуса, не прогонят с порога. А еще Пенелопе кажется, что полезно будет прервать пиршество женихов появлением этого выходца с самого дна, чтобы напомнить им, что в ее глазах они ничуть не лучше оборванца, побирающегося у чужих ног.

Бродяга идет от стола к столу. Амфином говорит:

– О, прости, но я, кажется, все съел…

Эвримах морщится:

– Он воняет! Что он тут делает?

Кенамон произносит:

– Конечно, господин… Надеюсь, вы ничего не имеете против рыбы?

Антиной бьет нищего по голове за то, что тот осмелился здесь находиться, дышать с ним одним воздухом. Бродяга падает, свернувшись клубком на полу. Антиною это нравится. Антиной и сам иногда так сворачивается, когда его бьет отец. Его отец кажется громадным, если смотреть на него с пола, следя за пылающим гневом лицом старика. А значит, и Антиной должен тоже казаться большим тому, кого он бьет. Вот как все устроено.

Телемах кидается вперед, чтобы помочь несчастному подняться, но его отпихивают прочь. Лицо Телемаха пылает гневом, злобой и обжигающей яростью, которую женихам не удается распознать лишь потому, что никогда прежде они его таким не видели. Если бы кто-нибудь прислушался, то смог бы различить сказанное шепотом «Давай убьем их всех немедля!», но взрывы смеха и веселые крики женихов звучат так громко, что скрывают не только этот шепот, но и рык бродяги: «Не сейчас!»

Оборванец поднимается.

Когда об этом будут петь поэты, в эту сцену они добавят другого бродягу – не жалкого, не кланяющегося за каждый кусок. Ведь великим и могущественным – тем, кто платит за труды поэтов, – нужно, чтобы мир знал: если вы скромны и готовы униженно выпрашивать жалкие подачки, вас, возможно, вознаградят объедками, в благодарность за которые придется кланяться и пресмыкаться. Но если вы напористы, шумны и кипите гневом от того, насколько несправедливо ваше положение, насколько жесток мир, в котором богатые пируют, пока бедные умирают с голоду прямо у их порога, – что ж, тогда вы заслуживаете всех бед, что обрушатся на вашу голову, разве нет?

Со стороны богов и царей очень мудро распространять такие истории. Мудрость – не всеобщая правда, она просто орудие. О, но какое это орудие!

Что еще? В тот момент, когда Телемах отшатывается от бродяги, чувствуя, как кровь стучит в висках и горит от гневных слов язык, я, кажется, ощущаю еще чье-то присутствие. Я замораживаю воздух, замедляю время до скорости улитки, пытаюсь поймать это ощущение… Нет, не ощущение. Гостя. Его здесь быть не должно, тут ему не рады, поэты не пропоют его имя, и все же я смотрю, я слушаю и, кажется, ощущаю свойственный ему запах железа, тонкой нитью скользнувший по краю этой сцены. Еще один бог войны, гадкая хворь на этом пиру. Я шепчу:

– Арес?

Но его уже нет.

Мой брат может стать проблемой, и решать ее придется до того, как будет спета песня.

Затем в дверях возникает Пенелопа, и время снова начинает течь по законам смертных.

– И что, по-твоему, ты делаешь? – рычит она, когда Антиной собирается в очередной раз пнуть поверженного бродягу. Антиной едва не запутывается в собственных ногах. Он не станет подавлять свою злость из-за какой-то женщины, конечно; но его не особо вдохновляет возможность получить от нее выговор, особенно прилюдно. Он фыркает, надувается, но тут же съеживается и сникает. Ему хочется заявить ей, что его поступки ее не касаются; однако, вообще-то, пусть она и женщина, она еще и хозяйка этого дома, а потому – все это ее касается. Он возвращается на свое место. Телемах, бурля гневом, отступает в угол и оттуда принимается сверлить взглядом вздувшиеся вены на шеях пирующих. Эос и Мелитта помогают бродяге устроиться на табурете у очага. Он чуть пошатывается, поддерживаемый их руками, хотя что-то не так с его походкой. Мышцы на его плечах и предплечьях, закаленные греблей, еще не ослабли от голода и лишений. Он должен был бы раздавить служанок своим массивным телом. А он ступает легко, ведет себя необъяснимо – не как старик, но и не как воин, не как калека, но и не как здоровяк… Эос поджимает губы, но не произносит ни слова, пока Мелитта собирает бродяге угощение.

А затем рядом оказывается Пенелопа.

– Мои нижайшие извинения, добрый странник, за подобное обращение, – выпаливает она, не успев присмотреться к незваному гостю. – То, как тебя встретили в доме моего мужа, совершенно неприемлемо. Пожалуйста, здесь ты можешь поесть и отдохнуть, мои служанки проследят за этим…

И тут наконец она обращает на него свой взгляд, который до сих пор пронзал спины надувшегося Антиноя и его прихлебателей. И тогда слова замирают на ее губах. Она присматривается к оборванцу. Тот отводит от нее взгляд. Он бубнит, шлепая губами и едва шевеля языком:

– Благодарю, добрая госпожа, но это ни к чему. Совсем ни к чему. Ты и так уже была слишком добра.

Пенелопа смотрит на бродягу.

Потом через зал смотрит на сына.

Снова на бродягу.

Возможно, сейчас ей на пользу, что она пролила столько слез из-за Телемаха.

Возможно, ей повезло, что она успела увидеть, как сын изучает бронзу мечей, заметила в его глазах блеснувшую жажду убийства.

«Конечно, – понимает она. – Ну конечно!»

Вот почему он стал таким дерзким…

Вот откуда его смелость…

Ей бы следовало заговорить. Ее молчание затянулось, а значит, может привлечь ненужное внимание. Она открывает рот, но понятия не имеет, что сказать, и тут ее спасает появление Мелитты, которая вкладывает миску со свежим хлебом и холодной рыбой в сложенные руки бродяги. Кстати, о его руках: они все в разводах, с грязью под ногтями, со скрюченными пальцами, которые, кажется, уже никогда не разогнуть, неловкие, покрытые шрамами, огрубевшие от времени и морской соли. Но все же и тут, как во всем его облике, заметно несоответствие, некая нарочитая слабость, демонстративно выпячиваемое уродство. Эти руки внезапно привлекают внимание Пенелопы – легче рассматривать их, чем лицо, – и любопытство побуждает ее выдохнуть:

– Могу я узнать, путник, откуда ты?

– Я моряк с Крита, – отвечает бродяга, кривя набитый рыбой рот. – Мой корабль поглотило море, и выжил я один, с трудом добравшись до ваших берегов.

– Это… ужасно, – откликается Пенелопа, не вкладывая никакого смысла в произнесенное слово, не наделяя его положенными в таком случае чувствами. – Я не слышала ни об одном крушении у наших берегов – ты уверен, что больше никто не спасся?

– Прости мои стариковские глаза, – отвечает мужчина, по-прежнему не отрывая взгляда от своих грязных ног и потрепанной туники. – Если кто-то и выжил, я этого не заметил.

– О тебе позаботятся, – заявляет Пенелопа. – Тебе выделят теплое место для сна и чистую одежду.

– Я не могу…

– Чепуха. Ты на Итаке: гостеприимство – наш священный долг. Но, послушай, если это не в тягость, могу я задать тебе пару вопросов? Ты, наверное, плавал в дальние края и многое повидал…

– Да, госпожа, я побывал в разных местах, хоть я и простой матрос.

– А не случалось ли тебе в твоих странствиях слышать что-нибудь о моем муже, Одиссее? Я знаю, глупо спрашивать об этом, но имей снисхождение к чувствам жены. Я задаю это вопрос всякому, кто постучится в мою дверь.

– Одиссей… – бормочет бродяга. – Кажется, я видел его однажды, много лет назад, когда он отплывал в Трою. На нем был пурпурный плащ, скрепленный брошью. Я помню эту брошь – никто из видевших не смог бы ее забыть. Если не ошибаюсь, она изображала собаку, схватившую оленя. Очень тонкая работа, красивая вещь.

У Пенелопы перехватывает горло, на этот раз совершенно непритворно.

– Я подарила ему эту брошь, – выпаливает она. – Это был подарок на свадьбу.

– Отличная была вещица, а он – отличный человек, который рассказывал о своей царице с большой теплотой, – бормочет бродяга.

– Увы, она, без сомнений, пропала вместе с моим возлюбленным мужем.

Бродяга ерзает на своем месте, качает головой.

– Вряд ли, госпожа. Ведь не более четырех лун назад слышал я о том, что вашего мужа видели живым и что он даже направляется сюда, возвращается на Итаку с огромными богатствами, чтобы снова занять свой трон.

– Спасибо на добром слове, но, будь это так, почему бы тогда ему не послать вперед себя весточку? Зачем позволять мне страдать все эти годы, осаждаемой женихами и их жестокими приспешниками, позорящими имя Одиссея в его собственном доме? Нет. Мой муж так бы не поступил. Слишком неразумно было бы поступать так с его царством и, осмелюсь добавить, слишком жестоко поступать так со мной, если он все-таки меня когда-нибудь любил, а в этом я уверена.

Бродяга на это ничего не отвечает. Его на краткий миг захлестывает раздражение. Не на себя, как можно предположить, но из всех людей – на царицу. Он не из тех, кто привык, что названное им правдой тут же опровергается как ложное, невозможное. Не привык он и к тому, что ему бросают вызов – мужчина ли, женщина ли, – и те немногие, кто осмелился на подобное, не прожили достаточно долго, чтобы этим похвастать. Однако от раздражения сейчас мало пользы скромному страннику, гнущему спину и не поднимающему глаз, и потому он, встряхнув головой, бормочет:

– Ну, госпожа, я-то всего лишь скромный матрос.

– Вовсе нет, – возражает она чуть приветливее, чуть громче и свысока оглядывает зал, словно адресуя эти слова всем присутствующим, а не просто оборванцу, сидящему перед ней. – Ты мой почетный гость. Я прикажу приготовить тебе постель и чистую воду для омовения ног, чтобы ты смыл морскую соль…

– Прошу прощения, – выпаливает он и тут же качает головой, ведь бродяге недопустимо прерывать царицу. – Прошу прощения, – повторяет он снова, уже мягче. – Я так привык спать на голых досках, укрываясь лишь звездным светом, что, боюсь, не смогу удобно устроиться на чем-то мягком. А что до омовения, не хотелось бы смущать твоих служанок своим убожеством. Может быть, найдется во дворце женщина в годах, которую не так смутят мои изъяны?

Пенелопа поджимает губы.

С другой стороны зала на нее смотрит Кенамон. Не так, как остальные: не искоса, со злобой или мелочной алчностью, а с вниманием человека, который заметил, как напряглась его госпожа, и будто услышал шепот «опасность», но не может понять, откуда она грозит.

Обычно Пенелопа подняла бы голову, встретилась с египтянином взглядом, кивнула бы без улыбки – она никогда не улыбается ни одному жениху на людях – и отвернулась. И в этом было бы больше приветливости, чем большинство мужчин могли даже вообразить со стороны царицы Итаки. Но не в этот раз. А может быть, и никогда больше.

Вместо этого Пенелопа на миг задумывается, не ударить ли бродягу – всего лишь раз, со всей силы, по лицу. Если она собирается это сделать, другой возможности ей не представится. Эта – единственная, которой она может воспользоваться. Она никогда не била мужчину, и ей интересно, каково это. Всего одна пощечина – настоящая, добрая оплеуха, просто чтобы сбросить напряжение; не эти жалкие, едва ощутимые шлепки, которые иногда можно получить от женщины, разозленной до рукоприкладства, но не решающейся на что-то по-настоящему серьезное. Она представляет себе этот звук, гадает, сможет ли он заставить смолкнуть весь зал. Она думает, что Клитемнестра нанесла бы бродяге удар со всей силы, как следует замахнувшись, а затем, возможно, добавила бы и с другой стороны. Она не уверена в том, как поступила бы ее сестрица Елена, но это было бы проделано со светлой улыбкой.

Она не бьет бродягу. Не улыбается. Не хмурится. В тот момент я восхищаюсь ей; сие приводит меня в ужас, и никто не должен узнать об этом.

Вместо этого с едва слышным вздохом Пенелопа бормочет:

– Конечно. В нашем доме есть такая – верная служанка по имени Эвриклея, которая, я уверена, сможет помочь. Я отправлю ее к тебе и прослежу, чтобы приготовили место у очага. Пожалуйста, не беспокойся о женихах. Они вскоре будут настолько пьяны, что смогут лишь хвастать и переругиваться. Они не причинят тебе вреда.

– Ты слишком добра, госпожа, слишком добра. Я много слышал о твоей щедрости, но не смел и надеяться на нее…

Ее улыбка остра, как лезвие ножа.

– Добро пожаловать, путник, во дворец моего мужа.

Бродяга тянется, чтобы пожать ее руку в знак благодарности, прижать к своему лбу, ощутить ее прикосновение, но она уже отворачивается, направляясь к двери.

Глава 10

В главном зале бродяга наблюдает за вечерним пиром.

Антиной:

– Я слышал, фиакийский корабль заметили у берегов Фенеры вчера, и где же он теперь? Проклятые фиакийцы…

Эвримах:

– Когда я стану царем, фиакийцы будут знать свое место, вот увидите, я… – Икнув, он допивает остатки крепкого вина из кубка. – Мелитта! Вина! Еще вина!

Амфином:

– Телемах выглядит… по-другому. Он изменился.

– Ну конечно, он изменился! Он же побывал в путешествии, правда? Отправился побеседовать с Нестором и Менелаем, подольститься, как умеют в его семейке. Нужно было прикончить его до того, как он вернулся на Итаку, нужно было перехватить его в море, а теперь… теперь у нас всех проблемы.

– Мелитта… где вино?!

А на задворках дворца Одиссея свинопас Эвмей роет яму на безымянном клочке земли для старого пса царя, Арго. Древнее животное дожило до того момента, когда смогло уткнуться носом в руку друга, а затем испустило дух. Так должны спеть об этом поэты. Очень важно, чтобы их истории были пронизаны темами верности, долга, раскрывали дикость испорченных людей в сравнении с чистыми чувствами добрых, достойных созданий земли. В этом тоже есть своя сила, а я настолько отчаянно жажду ее, что готова, раз уж на то пошло, смириться с парой куплетов о псе, если они послужат моей цели.

Кенамон восклицает:

– Телемах! Телемах, мой дорогой друг! Как ты? Где ты был? Расскажи мне все, расскажи мне…

Телемах обрывает его.

– Я отсутствовал по государственным делам! – рявкает он. – Тебе не понять… – А затем, увидев, как Кенамон темнеет лицом от предательства или даже от печали, услышав такие слова от мальчика, которого он учил владению копьем и мечом, Телемах запинается. Понижает тон. – Я удивлен, что ты все еще здесь, египтянин. Думал, ты давно уже уплыл домой.

Кенамон открывает было рот, чтобы выпалить – он даже сам не знает что, возможно простое «Телемах?», как просьбу объяснить, как восклицание, подразумевающее: мой мальчик, мой дражайший друг, что с тобой случилось?

На мгновение кажется, что Телемах все же ответит. Что-то вроде: рад тебя видеть, хорошо, что ты в порядке, есть кое-что, что тебе следует знать, что я могу рассказать…

Но я встаю рядом с ним, чуть поворачиваю его подбородок, чтобы он увидел бродягу у очага, и эта картина заставляет его сжать губы. Покачать головой. Отвернуться, не добавив больше ни слова.

– Мудро, – шепчу я мальчишке, а в сердце Кенамона ширятся трещины, возникшие за годы странствий вдали от дома. – Ты принял мудрое решение.

Сидящий у огня оборванец наблюдает за женихами, наблюдает за служанками.

Мелитта смеется над попытками Эвримаха ущипнуть ее за зад, легко уворачиваясь от его рук. Ее с ним связывают долгие, непростые отношения «ты мне, я тебе», которые едва ли ему понятны, пусть даже он и наслаждается подчас их результатом. По ночам, когда язык развязан вином, он, бывает, падает в ее объятия и смеется, и плачет, и жалуется на всеобщую несправедливость, а она гладит его по голове и приговаривает «тише, тише, красавчик», прежде чем снова исчезнуть в водовороте дворцовых хлопот, и вида не подавая, что между ними хоть что-то есть.

Феба устраивается на коленях у Нисаса, мальчишки-жениха, понимающего, что царем ему не стать, и, ущипнув его за щеку, заявляет: «Ты такой забавный, тебе кто-нибудь говорил, что ты забавный?» – а затем со смехом сбегает, прежде чем он успевает схватить ее за талию.

Автоноя стоит в дверях кухни и шепчет, скривив губы:

– Всегда хочешь большего, да, Антиной?

Меланта отпускает шуточку по поводу длины жениховского меча; Эвринома тщетно пытается скрыть улыбку, ведь подобное ее веселить не должно…

Бродяга наблюдает за женихами.

Бродяга наблюдает за служанками.

Тут появляется мрачная Эвриклея и ворчит, брызжа недовольством:

– Меня послали помочь тебе, странник.

Шея Эвриклеи уже почти горизонтальна полу, и потому, как бы она ни старалась поднять голову, глаза ее постоянно смотрят вниз. Череп, туго обтянутый по-старушечьи пятнистой кожей, прикрыт всего парой клочков волос, но вот руки, которыми она треплет кудри какого-нибудь малолетнего шалуна, поразительно теплые, мягкие и красивые, замечательные как своим изяществом, так и рассказанной ими историей целой жизни. И они, увы, единственная приятная черта этой женщины.

Она считает пренебрежением то, что ее – ее! – старейшую и мудрейшую, а некогда и любимейшую из всех служанок этого дома – отправили прислуживать какому-то бродяге. Какому-то потрепанному оборванцу, какому-то грязному, перепачканному навозом попрошайке у их дверей. Вот и еще одно доказательство, хоть Эвриклее оно и ни к чему, что ее ненавидят высокомерные служанки Пенелопы, что заносчивая Эос и злобная Автоноя издеваются над ней. Но она им всем покажет! Она выполнит свои обязанности как положено, потому что знает, что значит служить. И потому она уводит бродягу прочь от очага, в комнату, где приготовлен таз с водой, и говорит:

– Пожалуйста, странник, садись. Я омою твои ноги…

Дверь за ними закрывается, и пусть она ненадолго останется закрытой.

Открывается другая дверь.

Это неприметная дверца, ведущая из женской половины в садик. В душистый полдень тут пчелы жужжат средь пурпурных цветков, а легкий утренний ветерок доносит запах меда. Ночью же этот тихий укромный уголок вдали от стены и окон, в гуще переплетенных ветвей и шелестящей листвы дает в свете потайного фонаря приют секретным собраниям, на которых за эти долгие годы было придумано немало схем и разработано множество планов.

Здесь торопливо шелестят по каменным плитам шаги, плащи тщательно прячут пригнувшиеся фигуры, полуночный ветер уносит прочь тихие шепотки. Я вглядываюсь в темноту, отвожу тени от укрытых капюшонами лиц женщин, собравшихся здесь. Я знаю каждую из них.

С кем-то мы уже встречались. Автоноя, Эос, служанки Пенелопы. Урания, с шапкой снежно-белых волос и браслетами из лазурита на морщинистых запястьях. Она служила еще прежней царице, Антиклее, матери Одиссея, пока Пенелопа не договорилась о ее освобождении. Урания доказала, что она полезнее свободной женщиной в миру, нежели рабыней во дворце, ведь ее многочисленные «родственники» постоянно и отовсюду доставляли новости на западные острова.

Кто еще? Анаит, жрица Артемиды, в храме которой собираются иногда те таинственные женщины, чьи меткие стрелы и резвые ноги и привлекли внимание богини к этим островам. От нее пахнет прелой листвой и древесным дымом, и она может освежевать кролика не глядя, а еще не понимает того, о чем люди молят богиню, но видит благословение Артемиды в каждом рассвете и закате так, словно небесная охотница приходится ей сестрой, смеющейся с ней вместе.

Приена, с короткими волосами цвета песка, вольно выбивающимися из-за ее маленьких округлых ушей, в плаще, едва прикрывающем арсенал мечей и кинжалов на поясе, бедрах, лодыжках и спине. Она должна бы поклоняться мне, эта воительница, но, увы, два качества Приены мешают ей стать любимицей богини Афины: во-первых, она не из Греции и все еще возносит молитвы богам могучей восточной реки и широких золотистых степей. Во-вторых, ее сердце переполнено страстью, яростью, любовью, страхом, надеждами и мечтами – и она не мудра. Иногда я завидую этому.

Приена возглавляет тех женщин, что собираются в храме Артемиды. Когда-то их было сорок, потом пятьдесят, а затем уже добрая сотня. Теперь их еще больше, со всех островов тайком стягиваются сюда вдовы и дочери, которым никогда не стать женами. Их подготовка отнимает у Приены кучу времени, но, к собственному удивлению, ее это вовсе не тяготит.

Это полуночный совет Пенелопы.

Само собой, есть совет, собирающийся при свете дня, – совет почтенных мудрецов, назначенных Одиссеем перед отплытием, тех самых, что все двадцать лет потрясали кулаками и на весь остров делали грозные, но весьма неопределенные заявления. Однако царице они приносят весьма небольшую пользу, и потому еще один совет, эта тайная сходка женщин, встречается там, где никто их не увидит.

Пенелопа на встречу является последней, в сопровождении Эос проскользнув во тьму уснувшего сада. Верная Урания прищуривается, пытаясь разглядеть царицу в сумраке, и спрашивает, едва та подходит ближе:

– Ты нашла Телемаха?

– Телемах, – отвечает Пенелопа, слегка запыхавшаяся после спешной пробежки по темноте, – наименее серьезная из наших проблем.

Слышится легкий шорох, шарканье грязной сандалии: ничего хорошего ждать не стоит, если уж Телемаха называют мелким неудобством, а не занозой в самом неподходящем месте, как обычно…

Пенелопа набирает полную грудь воздуха, медленно его выдыхает, на выдохе объявив:

– Мой муж вернулся.

Молчание расходится, как круги от брошенного камня на воде.

И наконец Урания выпаливает:

– Он – что?

– Мой муж, – повторяет Пенелопа больше для себя, чем для других, убеждаясь, что произнесенные ею слова – правда, – вернулся.

И снова Урания, которую можно считать подругой царицы настолько, насколько это вообще возможно, и которая по этой причине считает вправе высказываться вслух тогда, когда остальные могут лишь вопить про себя, восклицает:

– Одиссей?! Твой муж, Одиссей? Здесь? Ты уверена?

– У меня мелькали мысли, не лишилась ли я рассудка, не обезумела ли, – задумчиво признается Пенелопа, и ее аудитория полностью отражает обуревающее царицу недоумение. – Но затем он попросил, чтобы ему помогала Эвриклея, придумав, могу сказать, глупейший повод. Понятно, что из всех женщин дворца он смог бы довериться только своей старой кормилице, так что я послала ее к нему. Автоноя подслушивала у дверей, когда та зашла. Автоноя?

– Сначала слышалось лишь бормотание о том, что прислуживать бродяге недостойно ее… – вступает Автоноя. – А затем вскрик, звон упавшего таза и плеск воды. С этого момента Эвриклея изо всех сил старается стереть с лица ликующую улыбку, но ей это совершенно не удается.

Женщины, присутствующие на совете, переглядываются, пытаясь рассмотреть лица друг друга в сумраке. Наконец Анаит, жрица Артемиды, больше времени проводящая в тишине леса, чем в пугающем суетой городе, поднимает руку.

– И это… доказательство? – спрашивает она. – То есть, если Одиссей вернулся, где же шествие воинов по улицам города под звон мечей и стук барабанов? Я думала, так это делается у царей.

– Ну, – со вздохом отвечает Пенелопа, – полагаю, он бы устроил шествие с воинами, мечами и барабанами, а еще, возможно, и с горой золота, если бы все это у него было. А потому приходится признать, что вернулся он один и в лохмотьях, так как все его воины погибли и за душой у него ни гроша.

Снова молчание. Мало кто из этих женщин был знаком с теми, кто уплыл с царем в Трою. Эос с Автоноей были всего лишь девчонками, розовощекими и полными юного веселья, когда Одиссей отбыл, увозя с собой цвет мужей Итаки. Приена, возможно, и встречала кого-то из воинов западных островов – но в качестве врагов на острие ее копья, безликих воинов, которых кромсала в запале боя, в отчаянной горячке сражения, где каждая секунда кажется вечностью, а вечность пролетает в мгновение ока. Анаит всегда считала общество мужчин еще более смущающим, нежели общество женщин, и потому остается лишь Урания, которая, прикрыв глаза, вспоминает тех воинов, которых видела уплывающими с Одиссеем. Она не оплакивает их, не скорбит по ним – у нее было двадцать лет на то, чтобы смириться с их отсутствием. По тем, кто был ей дорог, она отгоревала много лун назад; а остальных считала убитыми или утонувшими задолго до настоящего момента. На самом деле, намного больше ее удивило бы появление Одиссея с толпой воинов за спиной, живых и возвещающих о своей великой победе, нежели нынешнее подтверждение их гибели. Но все же… Все же она считает важным вознести молитву за мужей Итаки, как бы они ни погибли, где бы ни блуждали их души.

Анаит не стесняется задавать вопросы, не обращает внимания на то, что сразу же не догадаться обо всем – значит признать собственное невежество и не иметь возможности гордиться своими выводами, пусть даже неверными.

– Но если у Одиссея нет войска, а сам он притворяется бродягой… Что все это значит?

– Значит, он что-то замышляет, – рявкает Приена, скрестив иссеченные шрамами руки на груди. – Обычное дело для Одиссея.

Приена, когда-то ездившая на одной колеснице с Пентесилеей, царицей-воительницей, которой следовало бы стать моей последовательницей, но никогда не поклонявшейся ни одному божеству, терпеть не может Одиссея. Она знала об этом задолго до того, как поступила на службу к его жене, ведь Одиссей был греком, а значит, врагом. Уверенность в том, что он мертв, стала одним из доводов в пользу заключения договора с Пенелопой, в результате которого она стала тайным главнокомандующим царицы.

– Порой и греки платят за убийство греков, – заявила она в ночь заключения этого договора.

– Могу заметить, – ответила тогда Пенелопа, – что именно это я и предлагаю.

С тех пор в их договор были внесены некоторые изменения, но даже так вероятность того, что Одиссей жив, не говоря уже о его появлении на этих берегах, рождала внутри Приены неясные внутренние противоречия, а она предпочитала, чтобы все противоречия разрешались понятно и просто – в кровавой схватке.

Пенелопа видит это, понимает это и обращает прямой взгляд на Приену.

– Ты права, конечно, – произносит она. – И мой сын определенно часть этого замысла. Они начнут убивать женихов.

И снова Приена не знает, что на это ответить. Она, само собой, всегда за то, чтобы убить всех женихов – сама давно уже предлагала, – но это было до того, как царь-тиран пришел претендовать на все сливки. И теперь она застывает, насупив брови и не произнося ни слова.

– Когда ты говоришь «они», – бормочет Урания, – ты имеешь в виду только Одиссея и Телемаха? Двух человек?

Пенелопа качает головой:

– Одиссей появился во дворце в сопровождении Эвмея, а Телемах привез с собой дюжину воинов, которые, как я полагаю, ему преданы. Эвмею, наверное, удастся собрать еще четыре или пять копий… так что, вероятно, будет пятнадцать, двадцать человек.

– И все равно это двадцать против сотни, – отмечает Урания. – При всем уважении к воинской силе твоего мужа, сомневаюсь, чтобы все это кончилось добром.

– Согласна! – рявкает Пенелопа. – Подобное намерение было безумием со стороны моего сына; а теперь в этом безумии замешан еще и мой муж. Однако я не вижу для них другого выхода. Если уж Одиссей вернулся без войска, он не может просто заявиться во дворец и потребовать у женихов удалиться по одной лишь причине его появления. У него нет власти заставить их уйти. Они могут заявить, что он не Одиссей, назвать меня обманщицей, если я поклянусь, что это он, заявить, что это заговор между мной и моим сыном, и изуродовать его труп до того, как появится кто-нибудь достаточно авторитетный, чтобы опознать его. Тогда мы снова окажемся ровно там же, где и сейчас, вот только мой муж будет действительно мертв, а с ним и мой сын. Нет. Одиссей должен убить женихов прежде, чем они поймут, кто он такой. Даже если бы от этого не зависела его безопасность, это акт устрашения. Ввиду отсутствия войска, ему придется доказывать, что он все еще внушает страх, что он по-прежнему величайший воитель на островах. Он должен использовать свою славу, создать легенду о себе самом, чтобы сохранить свое царство. Должно стать известно, что могучий яростный воитель Одиссей вернулся, поверг сотню мужчин, воссоединился с женой и вновь подчинил свои земли копьем и мечом. Легенда – легенда станет залогом его безопасности.

– Легенды – это замечательно, – бурчит Приена, – но ими не убить сотню мужчин.

– Согласна. Определенно мы должны как-то поспособствовать.

– Мы можем собрать женщин, мы можем…

– Незаметно. Безопасность моего мужа – безопасность моего царства – зависит от того, будет ли эта победа казаться исключительно его собственной.

Приена хмурится сильнее. Автоноя откашливается.

– Есть еще те снадобья, любезно присланные твоей сестрой Еленой из Спарты, – замечает она. – И то, что она добавила мужчинам в вино, когда твой сын был при ее дворе, и некоторые… настои посильнее.

– Нужно только убедиться, что эти снадобья пойдут в дело именно в тот момент, когда Одиссей будет готов сделать свой ход, – добавляет Эос. – Если нужно использовать их не только эффективно, но и незаметно.

Пенелопа задумчиво кивает:

– Думаю, мы найдем способ согласовать одно со вторым. Что еще? Без сомнения, женихи попытаются добраться до оружейной, когда поймут, что на них напали. Мой муж подумает об этом и постарается защитить ее – если с годами его мудрость действительно возросла, – но, возможно, мы сможем помочь и тут.

– Если мы собираемся все это сделать, не проще ли будет поговорить с Одиссеем напрямую? – спрашивает Анаит, в награду получая тихий вздох от Эос.

Пенелопа улыбается жрице Артемиды, и улыбка эта больше похожа на оскал черепа.

– Вовсе нет, – со вздохом отвечает она. – Вовсе нет.

– Э-э-э… почему?

– Потому что мой муж проверяет еще и меня. Весь этот маскарад с бродягой, ерунда про матроса с Крита… Это проверка. Он, несомненно, слышал, что случилось с Клитемнестрой, не говоря уже о том, что десять лет в дюнах он просидел из-за другой моей сестры, Елены. Здорово, когда поэты поют о праведной Пенелопе, о верной Пенелопе, одинокой, тоскующей, убитой горем Пенелопе. Но он все-таки мужчина, и честь его зависит от власти над его землями, его воинами и его женой. Ему самому необходимо убедиться в том, что я чиста. Ему нужно удостовериться в моей невиновности, в том, что отчаявшаяся женщина все эти двадцать лет горевала по своему мужу, не видя ни капли радости, лишь день за днем отважно выполняя свой долг во славу его.

Естественно, мне позволено продемонстрировать некоторую сообразительность, чтобы защитить его имя и его сына, – но хитрость? Силу оружия, силу воли, умение править, мудрость, достаточную чтобы преуспеть? Точно нет. Это слишком опасно. Ведь если я проявила хитрость как царица, в чем еще я могу схитрить? Если я могу провести всю Грецию, собрать войско женщин, манипулировать и плести заговоры на пути к успеху, кто сможет утверждать, что я хитростью не заманила к себе в постель какого-нибудь мужчину или не приготовила ловушку, ждущую моего супруга по возвращении? Малейшее подозрение, что я хоть в чем-то неверна, – и он перережет мне горло. Без сомнения, перережет. Без сомнения. И никто его не осудит. Пенелопа – блудница. Пенелопа – жена, возомнившая, что может править. Если другие жены Греции вытворяли подобное, почему не я? И это ничуть не испортит его легенду. Если на то пошло, скорее, сыграет на руку. Несчастный странник Одиссей столько лет блуждал по морям в отчаянном стремлении вернуться домой, преодолел, несомненно, великое множество препятствий, которые остановили бы более слабого человека только для того, чтобы обнаружить, что жена осквернила супружеское ложе изменой. Само собой, он был бы вынужден убить меня. Было бы слабостью не сделать этого. Очередная женщина, которую нужно держать под охраной, не заслуживающая доверия, очередное предательство со стороны слабого пола. Так что, вы сами видите, придется сыграть в эту игру, если я хочу остаться в живых.

Женщины обдумывают ее слова. Приена и Анаит заговаривают практически одновременно, не давая осмотрительности заглушить рвущиеся слова:

– Мы должны убить его.

– Это глупая игра.

Улыбка Пенелопы не тускнеет, несмотря на порывы обеих женщин.

Эти мысли – они приходили и ей в голову.

Они не возникали у нее до того самого момента, когда она разгадала притворство бродяги, но в ту самую секунду мелькнула идея: а что, если?..

Что, если бы она закричала: «Этот бродяга, этот злодей, этот бесчестный человек! Он пытался коснуться меня! Он пытался поцеловать меня в губы, как он смеет?!»

Женихи всегда жаждут – жаждут угощения, власти, крови, всего, что поможет доказать их мужественность, – и Телемах был бы застигнут врасплох и не успел бы ничего поделать, лишь стонал бы и визжал, пока разъяренная толпа волокла бы его отца во двор, чтобы забить до смерти.

И все могло бы вернуться на круги своя.

Пустая постель, спокойное царство, угроза возможной войны.

Это было бы так просто. Так ужасно, ужасно просто…

Но вот это слово – угроза.

Прольется кровь. Это ей тоже известно. В какой-то момент хрупкий мир рухнет и прольется кровь, неважно, жив будет Одиссей или мертв, это произойдет. Но если он будет мертв и, хуже того, если она будет хоть как-то причастна к его гибели, что сделает тогда ее сын? Станет еще одним Орестом, обезумевшим от рек крови.

И потому такого не должно быть.

И потому взамен должен рухнуть ее мир.

– Я прожила отличные двадцать лет, – шепчет она, обращаясь к ночи, к пустоте, к полуночному ветру, ко всем сразу и ни к кому особо. – Я царствовала, признают ли это прочие или нет. Я же могла родиться рабыней или троянкой… Моя жизнь была намного лучше, дамы, царствовать с вами в качестве совета было намного лучше. Но мы знали, что этот день так или иначе придет. Либо будет найдено тело Одиссея, и у меня не останется другого выбора, кроме как выйти замуж еще раз и смотреть, как мои земли захватывает война; либо Одиссей вернется, и я распрощаюсь со своей властью – с той властью, которой мы добились с вами вместе, – и снова стану просто женой. Одиссей возвращается, и да, для всех здесь это стало сюрпризом, и нет, от его возвращения нам никакой особой пользы, поскольку на самом деле он возвращается без войска преданных солдат, готовых поддержать его притязания на трон. Но это произошло. Это происходит. И от того, как мы себя поведем, зависит все.

Брови Приены сходятся у переносицы. Она хочет убить Одиссея. В глубине души она это знает. Из всех царей Греции, приплывших в Трою, он был единственным, не вызывавшим у нее особых чувств, ведь ей казалось, что даже в разгар битвы он оставался всего лишь мелким царьком, которому против воли пришлось подчиниться, когда более сильному соседу-задире потребовалась его помощь. Но сейчас этот мелкий царек вернулся на Итаку, на те острова, где внезапно, необъяснимо Приена нашла некое подобие дома, подобие мира после того, как все, что у нее было прежде, сгорело. А он сожжет все снова. Она знает это. Ее костяшки белеют от того, с какой силой она сжимает рукоять меча, но все же она не выхватывает его, не скалит зубы, не выкрикивает свой боевой клич. Возможно, мудрость в конце концов придет и к ней, к моей деве-воительнице… Возможно, мой шепот достигнет ее ушей до того, как придет конец.

И тут Урания поднимает морщинистую, покрытую пятнами руку и говорит:

– Простите меня за прямоту, но, даже если Одиссей каким-то чудом выживет в битве с сотней женихов, возможно отравленных, что случится потом? Ведь они – сыновья царевичей и знатных греков. Они – отпрыски важных людей на западных островах. Эвпейт контролирует поставки зерна с Дулихия, а Полибий – перевозки с Гирии и торговый флот на Левкаде. Что случится, когда Одиссей прикончит их сыновей в собственном дворце? Да, я знаю, что это его дворец и формально в глазах богов у него будет право убить любого, кто осмелится косо взглянуть на его жену, – это все хорошо и замечательно. Но мы что, правда полагаем, что на этом битва будет окончена? Это разожжет ту самую войну, которую мы вот уже десять лет изо всех сил пытаемся предотвратить. Отцы, бывшие врагами, побратаются, чтобы отомстить за убитых детей, и тогда что? Может быть, Одиссею с двадцатью соратниками и удастся перебить целый зал пойманных врасплох пьянчуг. Но Одиссею с двадцатью соратниками не удержать дворец. Что тогда?

Ответа ни у кого нет. Урания фыркает, воздев руки к небу.

– Что ж, хоть я с вами до конца, надеюсь, вы не осудите, если я буду с вами мысленно, с борта быстрой лодки. Все вы, безусловно, можете ко мне присоединиться. У меня есть родственница на Пилосе, с чудесным…

– Их нужно заставить понять, – перебивает ее Пенелопа, чуть повысив голос, в котором пробиваются неуверенные нотки. – Эти отцы отправили сыновей попрошайничать у моих ног. Забрать у меня то, что мне не принадлежит. Это изначально было возмутительно. У моего мужа, как ты уже сказала, по законам богов есть полное право убить их. Мы должны… заставить их понять. Если бы я убила женихов, я нарушила бы все заветы – как женщина и как хозяйка. Но мой муж не связан моими заветами. Однако ты права. Горе отцов… Будут последствия.

– Что мы должны делать? – спрашивает Эос тихим, как падающее перо, голосом.

Пенелопа, полуприкрыв глаза, кивает в никуда.

– Послать гонца к Электре в Микены. Тайно, само собой. Урания, как быстро ты сможешь получить от нее весточку?

– С попутным ветром? За три-четыре дня, с помощью богов.

Ветер будет попутным; Посейдон не заметит моего касания, направляющего морской бриз.

– Так и сделай. Мы сослужили хорошую службу Оресту с Электрой, очень хорошую… выходящую за рамки союзных обязательств. Они задолжали Итаке. Они задолжали мне. Остается молиться, чтобы они помнили о своих долгах и предприняли все, что нужно, своевременно.

– Это не совсем вписывается в легенду об Одиссее, – ворчит Приена.

– Верные соратники прибыли отпраздновать его возвращение?.. Дети Агамемнона радостно отправляют свиту и послов почтить великого героя?.. Вот как будет звучать легенда, – отвечает Пенелопа. – Героизм и доблесть – а не гражданская война.

– А если Микены не откликнутся? – шепчет Эос.

– Тогда нам останется только держаться. Приена… Я знаю, ты сражалась за Итаку, а не за меня и не за моего мужа. Я это знаю. Но, надеюсь, теперь ты сражаешься за нечто большее. Если до этого дойдет, смогут ли женщины – сможешь ли ты – выстоять?

Приена никогда не опускала взгляда ни перед кем – будь то смерть или царская особа, – не прячет она взгляда от Пенелопы и сейчас. Ответ она дает далеко не сразу, хочет убедиться, что уверена в своих словах, что выбрала свой путь. Настолько, насколько это возможно. И наконец…

– Мы сражаемся за Итаку, – провозглашает она. – Я не знаю твоего мужа. Мне не нравится твой муж. Но если одной битвой мы сможем предотвратить войну, которая сожжет эти острова до основания… Я буду драться. На этот раз.

Пенелопа коротко кивает в знак понимания.

– Спасибо, Приена. Подготовь женщин.

Кивок в ответ – и уже сгусток тьмы растворяется в тенях.

Женщины из этого совета не жмут друг другу руки, не прижимаются лбом ко лбу или плечом к плечу перед уходом. Некоторые из них охотно попробовали бы в более спокойные времена – а что, Анаит как-то убедила Приену плясать у огня, пылавшего перед лесным храмом, петь, смеяться и кружиться в хороводе с веселыми женщинами островов; а Эос с Автоноей за долгие десять лет успели понять, что лед одной и огонь другой могут стать началом крепкой дружбы. Но сегодня нет ни времени на привязанности, ни места, где они могли бы сказать: «Сестра, моя дорогая сестра, да пребудет с тобой удача, мое сердце поет с твоим в унисон, моя душа болит при мысли, что тебе могут причинить вред…»

Именно это постоянное ожидание катастрофы, готовой вот-вот разразиться, сделало ее плохой матерью, думает Пенелопа. Эта вечная необходимость трудиться, вечная привычка подавлять в себе все, что может разорвать душу надвое, заставляли ее сдерживаться, когда нужно было просто обнять Телемаха. Эта мысль заставляет ее резко повернуться, вызывает желание крикнуть женщинам совета: «Дорогие мои, мои друзья, мои самые близкие!»

Но они уже спешат прочь по своим делам, и момент, как и многие другие до него, упущен.

Глава 11

На рассвете от берегов Итаки отплывает на запад, в сторону Микен, корабль. Гонец – мужчина, который оказался в непростом положении, задолжав услугу человеку с отсутствием чувства юмора. Урания вмешалась и решила проблему, и теперь у мужчины появились новые обязательства, вот только оба они не стали бы говорить об этом таким образом.

«Чувствую, что мы можем пригодиться друг другу, – заметила тогда Урания за кубком разбавленного вина. – Чувствую, что тут таятся выгоды для нас обоих».

Будучи рабыней во дворце, Урания не могла раздавать такие обещания. Получив свободу, она, казалось, расправила крылья и превратилась в прекрасного белого лебедя. Подобную, весьма неприятную закономерность Пенелопа отмечала не раз после освобождения женщин, но царям и царицам лучше не позволять появления подобных мыслей.

– Найди Электру, – велит Урания. – Не трать время, добиваясь аудиенции у ее брата, – отправляйся прямо к царевне Микен. Скажи ей, что Пенелопа просит о помощи.

Гонец кивает, не задавая вопросов.

Возле кухонного очага кинули охапку соломы, на которой спит бродяга.

Телемах не спит вовсе и подскакивает с кровати с первыми лучами солнца. Принимается карабкаться по утесам, бродить по берегу моря, вытаскивая, возвращая в ножны и снова вытаскивая меч вдали от людских глаз, смеясь и давясь собственным смехом, отчего тот больше похож на всхлип – которого, само собой, не может быть: ведь он теперь мужчина и со слезами покончено. Метаться с места на место в той же тревоге и беспокойстве, что заставляют сейчас трепетать его сердце. Вскоре он опомнится, возьмет себя в руки, проберется на ферму Эвмея – «на ферму своего отца», поправляет он себя; ту самую, которую свинопасу доверил беречь отец, – и там встретится с кучкой вчерашних юнцов и пожилых слуг, которым, по мнению Телемаха, можно доверить предстоящее дело. Но поэты не станут упоминать столь жалких соратников, облаченных в помятые панцири и вооруженных старыми, затупившимися клинками. Чем меньше людей будет способствовать возвращению Одиссея, тем больше в нем будет доблести – и тем более заметную роль в нем сыграю я, чтобы затем использовать всю эту историю для своих нужд, сколь бы досадными они ни были.

Поутру Эос расчесывает Пенелопе волосы. Лучи рассветного солнца отражаются от морских волн, плещущих далеко внизу, под окнами ее спальни, играют с тенями на потолке, пока день набирает силу, скользят по едва смятой постели, предназначенной для двоих, но вот уже двадцать лет принимающей в свои объятия лишь одну. Эос не слишком хорошо управляется с волосами. Ей известны два-три способа уложить их, и этому она научилась у Урании, которую, в свою очередь, научила Эвриклея, искренне полагавшая, что две-три прически за жизнь более чем достаточно для любой женщины, отличающейся скромностью. Эос в идеале освоила эти устаревшие, давно вышедшие из моды укладки, но даже не пытается попробовать что-то новое, ведь эта затея теряет всякий смысл, если нужно лишь убрать волосы так, чтобы они не лезли в глаза, когда их обладательница мерит остров шагами, проверяя стада коз, или отправляется на Кефалонию инспектировать очередную оливковую рощу.

Однако кому-то ведь нужно заниматься волосами царицы, и должность эта очень почетна, а еще более – доверительна, ведь пока руки перебирают волосы, пока пальцы задевают то ухо, то длинную, тронутую загаром шею, можно начать разговор о самых тайных и серьезных вещах, обсудить самые непростые вопросы. И вот в последнем-то Эос очень хороша – в том, как она размеренно проводит гребнем, выслушивая рассуждения Пенелопы, в том, как задумчиво молчит, подбирая ответ, в том, как прямо она говорит об опасностях, убийствах и предательстве, в то же время мягко убирая выбившийся из прически локон. Эос не питает особого интереса к волосам. Но ей нравится этот утренний ритуал, когда они с царицей Итаки без посторонних могут обсудить, как разрешить очередной кризис, накормить жадных мужчин, устранить возникшую угрозу под шорох черепахового гребня.

Никто не касался волос самой Эос с тех пор, как она была ребенком, которого еще не успели продать в рабство. Иногда она тайком берет гребень Пенелопы, чтобы расчесать собственные спутанные локоны, но понимает, что ощущение совсем не то. Как-то раз она хотела попросить Автоною или даже Мелитту расчесать ей волосы, но не хватило духа. Ни госпожа, ни ее служанка стараются не допускать проявлений слабости, разве что друг перед другом, а что можно считать большей слабостью, чем жажда человеческого тепла, ободряющего касания, отклика, так нужного каждому? Что может быть опаснее, чем признание, что ты не создание из камня с куском железа вместо сердца, непогрешимое и вечно мудрое, а всего лишь человек из крови и плоти и сердце твое может разбиться, душа знает, что такое любовь и предательство, разум ищет поддержки и участия, а тело не желает быть всего лишь орудием, жестким и несгибаемым?

«Ничего», – считает Эос, расчесывая волосы госпожи.

«Ничего», – соглашается Пенелопа, разглядывая свое искаженное отражение в мутном зеркале.

«Ничего!» – кричу я звездам и солнцу, бесконечной ночи и жестокому зарождающемуся дню. Нет ничего опаснее, чем желание быть любимой, потребность, чтобы тебя замечали, поддерживали, принимали со всеми твоими недостатками, чтобы любили, несмотря на них. Ничто так не разрывает сердце и не обнажает душу, как желание любить и быть любимой, потребность смеяться, и плакать, и бояться, не скрывая этого, а потому долой все подобное, пусть проходит мимо!

Как жестоко – при всей мудрости не иметь сил справиться с подобными желаниями…

Женихи все еще храпят, доверху набив животы мясом и вином, когда совет – полуденный совет, совет мужчин – собирается. Это старейшины, назначенные Одиссеем по причине почтенного возраста, который даже двадцать лет назад не позволял им плыть в Трою, или в силу такого характера, что Одиссей посчитал лучшим оставить их дома, чтобы не портить боевой дух его воинов на пути через зловеще-красное море.

Эгиптий, похожий на скрюченное дерево, с желтыми пятнами на шишковатой голове:

– Ну и где Телемах? Почему его здесь нет? Почему он не рассказывает, что удалось узнать об отце? Он что, не понимает, что все только об этом и говорят? Говорят, что Одиссей наверняка мертв, иначе Телемах точно вернулся бы с ним – неужели, он не понимает, насколько опасна такая ситуация?

Эгиптий не склонен к излишнему проявлению эмоций; но, как и прочие мужи в этом совете, за последние десять лет он чем дальше, тем чаще задумывался, что источник его авторитета – власть царя, который может быть уже мертв; а если не станет Одиссея – исчезнет и то подобие значимости, которым располагал Эгиптий.

– Он разговаривал с некоторыми выжившими из милиции, – бормочет Пейсенор, однорукий ветеран множества давних набегов, совершенных еще до того, как Агамемнон сказал царям Греции, что грабить друг друга больше нельзя, но можно обратить внимание на другие, далекие земли. – Сдается мне, его отец мертв, раз Телемах пытается собрать людей.

Эгиптий бледнеет, что само по себе примечательно, ведь белокожий старик изо всех сил старается избегать солнца.

– Неужели битва? На нашем острове? Против женихов?

– Мальчишка не может быть так глуп, правда? – Последний из советников, Медон, с теплым, как солнце, лицом над круглым, словно полная луна, животом и торчащими на макушке редкими прядями, похожими на зимний папоротник, кидает взгляд в тот угол, где сидит последний, самый молчаливый участник этого совета. Пенелопа редко говорит что-то на заседаниях – это неподходящее место, – но всегда их посещает, чтобы продемонстрировать старание, показать, что она, как верная жена своего отсутствующего супруга, глубоко озабочена теми проблемами, что он решал бы, будь он здесь. От нее самой не ждут каких-нибудь идей или мнений, ее присутствие всего лишь дань приличию. Автоноя сидит неподалеку от нее, положив на колени лиру, на которой сегодня, против обыкновения, она не играет. Брови Автонои нахмурены, взгляд устремлен вдаль. И Пенелопа – ее мысли тоже витают далеко отсюда. Но замечает это лишь Медон; лишь его это волнует.

– Мы должны найти Телемаха, – ворчит Пейсенор, тоже почувствовав, что на эти стены надвигается некая гибельная тень. – Потребовать, чтобы он рассказал все, что ему известно. Может быть, его дед…

Речь старого солдата прерывает топот ног, шуршание плащей, возмущенный женский крик: «Туда нельзя, стойте, подождите!..» – но, увы, этого явно недостаточно. Дверь в комнату совета широко открывается. Возможно, ее собирались распахнуть наотмашь, чтобы ворваться в небольшую комнатку с круглым столом, инкрустированным сияющим перламутром, с устрашающим криком, вроде «ага, попались!». Но дверь, как и множество других во дворце, тяжела и перекошена, да еще и застревает в проеме, поскольку сам дворец за долгие годы успел осесть и отчасти деформироваться, так что драматичность момента несколько портит ее неспешное скрежетание по полу, похожее на скрип челюсти мертвеца.

Пейсенор в гневе срывается с места и еще до того, как становится ясно, кто за дверями, рычит:

– Как вы посмели, как посмели прервать…

Проглотить незаконченное и, к слову, довольно слабое возражение его заставляет появление двух мужчин, вошедших в комнату в сопровождении рабов. Оба стары, глаза их успели помутнеть, а спины согнуться под грузом прожитых лет. Когда-то они были друзьями, даже союзниками, преданными слугами Одиссея и его рода, мужьями, ценившими своих жен, и отцами, вслух мечтавшими о том, какими вырастут их внуки. Но те дни давно миновали. Эвпейт, отец Антиноя, теперь ниже своего темноволосого сына, но это лишь заставляет его громче кричать, жестче насмехаться, сильнее бить. Он не может допустить, чтобы сын осознал, как стыдиться он не только того, каким вырос его мальчик, но и того, что он его таким вырастил. Он не может допустить, чтобы сын узнал, что иногда отцу хочется кинуться к ногам Антиноя и с рыданиями умолять: «Прости меня, прости, прости, мой дорогой мальчик, я не знал, что делать, когда твои братья не вернулись из Трои, я люблю тебя, хоть и говорю постоянно лишь о них, прости меня». Такой поступок сломил бы дух Эвпейта, и потому он никогда этого не сделает – не сможет – и умрет, не покаявшись, и никто не станет скорбеть о нем.

Полибий, отец Эвримаха, высок и худ и похож на весло, так же как и его сын. Золотые локоны на его голове давно превратились в седую гриву, и зубов у него недостает, что он пытается скрыть, едва шевеля губами при разговоре и крайне редко улыбаясь. Он любил свою жену больше, чем был способен выразить, и, когда она умерла, вместе с ней умерла та часть его, которой он не знал названия, а теперь едва ли помнит. Он не знал, как быть отцом без жены. Заглядывая в свое сердце, он с удивлением понимает, что все еще горюет, хоть уже почти не может вспомнить лицо любимой женщины: лишь боль от ее ухода.

Недостойно сыновей знатных людей унижать себя погоней за царским венцом – и даже хуже того, за царским венцом, вручить который должна всего лишь женщина. И все же Итаке нужен царь, и какими отцами были бы Эвпейт с Полибием, не мечтай они увидеть сей венец на головах собственных отпрысков? Такое вот странное проявление честолюбия, жестокий выверт благородства: чтобы стать величайшими среди мужей, их сыновья сначала должны превратиться в жалких дамских угодников. Ни один мужчина не сможет принять подобное. Не сумев принять это, отцы Антиноя и Эвримаха оказались неспособны принять и многое другое – ни сердцем, ни разумом.

Увы, недостаток ума эти люди с легкостью компенсируют избытком власти – в их владении житницы, в их владении корабли. Не сказать чтобы они особо разбирались в зерне или мореплавании, но у обоих есть кое-что, помогающее удержаться на своих позициях: абсолютная убежденность в собственной значимости и готовность уничтожить любого, кто стоит у них на пути. Подобное не редкость среди великих.

Я сжимаю зубы при их появлении, подавляя вспыхнувшее недовольство.

– Итак, – выдает Полибий, – Одиссей все-таки мертв.

– Мы не знаем, что… – начинает было Пейсенор.

– Конечно же мертв, – обрывает его старик. – Он не вернулся домой с Телемахом, значит, Телемах его не нашел, значит, он мертв. Даже если остальные еще этого не поняли, вскоре дойдет и до них. Все кончено.

Эвпейт, пусть и ненавидит хоть в чем-нибудь соглашаться с соперником на звание лучшего отца, на этот раз, скрестив руки на груди, едва заметно кивает в знак признания неоспоримости рассуждений Полибия. Их сыновей с ними нет. Они все еще в постелях, отсыпаются после ночных возлияний. Мнения этих юнцов, метящих в цари, не имеют веса в делах государственной важности.

– Но тела по-прежнему нет… – вставляет Эгиптий.

– И что? – огрызается Эвпейт. – Нет тел ни одного из тех, кого Одиссей потащил с собой в Трою. Ни один из наших сыновей не был погребен, но мы знаем, что они мертвы. Мы скорбели долгие годы. Ну и что, что нет тела Одиссея? Телемах отправился на поиски отца и вернулся без него, а значит, теперь все ясно. Пора заканчивать с этими женскими глупостями и выбрать наконец-то царя! Итаке нужен правитель, без сильного вождя здесь разразится война. Вам это известно. Ей это известно.

Он подбородком указывает на Пенелопу, сидящую в углу, но не удостаивает ее даже беглым взглядом.

– Все это так внезапно…

– Двадцать лет!

От рыка Эвпейта морщится даже Полибий. Чувствует ли Полибий жар в голосе Эвпейта, слышит ли тоску по сыновьям, сгинувшим в море, ярость, отчаяние, боль разбитого сердца того, кто понимает, что ему никогда уже не увидеть внуков? Пусть так… Но нет, он не может позволить себе заметить даже каплю человечности в нынешнем сопернике, бывшем некогда другом. Ведь тогда ему придется слишком уж о многом спросить самого себя…

– Двадцать лет, – повторяет Эвпейт чуть тише, и его коренастое тело содрогается, будто только под его ногами трясется земля. – Итаке нужен царь.

Пенелопа откашливается. Это тихий, вежливый звук, и, начиная говорить, слова свои она обращает к потолку, словно лишь бегущие по нему трещинки сейчас имеют значение и требуют ее немедленного, самого пристального внимания.

– Эти достойные мужи правы.

Челюсть Медона падает на грудь. Пальцы Эгиптия впиваются в край стола, Пейсенор на мгновение чувствует потерянную руку, которой некогда сжимал щит. Никто из присутствующих в этой комнате не ожидал услышать подобные слова от жены Одиссея. Они все разрушат.

– Давай, – шепчу я, чуть подтолкнув ее. – Разрушь все.

– Они правы, – повторяет царица, перекатывая эти слова во рту, словно пробуя на вкус, ощущая их вес. – Мой сын вернулся, и он не привез с собой отца. Следовательно, мой муж либо мертв, либо вне досягаемости простых смертных, а мой сын не смог собрать войско, достаточное, чтобы держать в узде эти острова в отсутствие отца, значит, он недостаточно силен, чтобы занять трон. А потому мне нужно принять решение как можно скорее, чтобы предотвратить – как вы говорите – неизбежное кровопролитие, и выйти замуж.

– Пенелопа… – начинает было Медон тихим, предостерегающим голосом, но его тут же обрывает Эгиптий:

– Это важное решение – слишком сложное, прошу прощения за прямоту, для женского ума.

– Только Антиной достаточно силен, чтобы сохранить царство, – рявкает Эвпейт.

– Антиноя ненавидят все западные острова, – возражает Полибий. – Если вы на самом деле хотите избежать войны, единственный возможный выбор – Эвримах.

– Совет примет решение, – предпринимает очередную неубедительную попытку Эгиптий.

– Нет.

Пенелопа поднимается, произнося это, и слово звенит первым ударом тарана в стены крепости. Мужчины вздрагивают, ведь им никогда раньше не приходилось слышать возражения, так прямо, так твердо произнесенного женскими губами.

– Э-э-э, но… – слабый, неуверенный возглас Эгиптия.

– Нет! – снова резко заявляет Пенелопа чуть громче, вздергивая подбородок, как когда-то делала ее свекровь, и расправляя плечи. Вот он – намек на спартанскую царевну, сестру Клитемнестры, дочь наяды бушующего моря!..

– Это решение принимать не вам. Я определю самый честный способ выбрать мужа – такой, который подтвердит безопасность и правильность моего решения. Сегодня на пиру я объявлю о своих намерениях. А до тех пор я буду молиться и возносить жертвы в память о моем ушедшем супруге. Вы, мужчины, не можете быть столь жестокими, чтобы лишить меня этого.

Слышится неуверенное переступание ног по пыльному полу. Эти мужчины были абсолютно готовы проявить жестокость и лишить Пенелопу любых прав, кроме возможности выбрать нового мужа, нового царя; но жертвы и молитвы – это очень хитрый ход этой хитрой царицы. Согласно верованиям и обычаям этих земель, у Пенелопы есть по меньшей мере семь дней на слезы и раздирание одежд, семь дней на заламывание рук и катание по земле с криками «Одиссей, Одиссей, Одиссей!».

По большому счету, ее готовность сократить это действо до половины дня не кажется такой уж неразумной. Это практически жест доброй воли, думают они. После стольких лет ожидания дела неожиданно пошли быстро, непредсказуемо, опасно. Дыхание, которое затаила земля, теперь рвется на свободу, и даже эти старики, считавшие, что подготовились ко всему, оказываются сбиты с ног его порывами.

Члены совета долгое время намеренно не выбирали кандидата, намеренно не принимали ничью сторону ради собственной безопасности. Они думали, что в запасе у них вечность, и не готовились к тому, что их время выйдет.

Двух отцов это не заботит. Для них время стало врагом, словно весь этот мир, все окружающее в его великолепии было лишь препятствием на пути к воображаемой, мелочной славе.

Такое случается со смертными. С богами нередко тоже.

– Нынче вечером, – соглашается Полибий.

– Хорошо, – ворчит Эвпейт. – Пришло время Итаке выбрать сильного царя.

Следует обмен кивками, но ни единого слова. Слова ничего не изменят и никак не смогут облегчить ситуацию. Затем старики-отцы покидают комнату и скрываются в паутине дворцовых коридоров. Никто не замечает бродягу, притулившегося у двери, ведь тот, несомненно, слишком простоват и глуп, чтобы придать значение услышанным словам.

Глава 12

Медон говорит:

– Начнется резня, вспыхнет война, и Телемах…

Он изо всех сил пытается поспеть за Пенелопой, шагающей по дворцу. Она направляется к свинарнику – не самому подходящему месту для вознесения молитв и жертвенных подношений в память о возлюбленном супруге во время столь насыщенного и кратковременного траура, – но Медон вовсе не собирается спрашивать об этом сейчас.

– Скажи, что у тебя есть план, – выпаливает он, на последнем издыхании ковыляя за спешащей царицей. – Скажи, что у тебя есть хоть какой-нибудь план…

– У меня есть план, – заявляет она, выходя на залитый солнцем двор, где пасутся животные.

– Все происходит так быстро, – жалуется Медон, пока Пенелопа прохаживается туда-сюда, выбирая живность для пира и даже не намекая на праведные молитвы или горькие рыдания, предположительно разрывающие ее скорбящую натуру.

– Где Телемах? Лаэрт знает? Кого бы ты ни выбрала, Телемах бросит ему вызов, и тогда… Ты надеешься, что поединок будет один на один? Думаешь, твой сын сможет победить? Амфином – хороший боец, и я знаю, что он привязан к мальчику, но Телемах настроен против него…

– Медон!

И снова он: этот странный тон, прозвучавший в голосе Пенелопы, как когда она сказала «нет», – такой тревожный, жесткий, неожиданный. Я склоняюсь ниже, кладу руку на плечо царицы, чувствую, как вздрагивает она от моего прикосновения.

– Я вижу тебя, – шепчу ей на ухо. – Я здесь.

– Медон, – повторяет она мягче, тише, взяв его ладони в свои. – Ты был… Когда я приплыла на Итаку так много лет назад, еще совсем юной… Моим долгом было родить наследника – и я родила. Я не походила на сестрицу Елену, я не была Клитемнестрой, ставшей женой Агамемнона, не была и дочерью великого царя. Из-за наследия матери… Даже мой муж иногда разговаривал со мной снисходительно. Называл «прелестницей», «очаровательным созданием». Мы не… Здесь я появилась совсем не для того, чтобы быть личностью. И едва ли – царицей. Но ты обращался со мной, будто я была и тем и другим. Ты говорил со мной о серьезных вещах, словно я достойна твоей искренности. Отвечал на мои вопросы, не высмеивая меня за то, что спрашиваю, ты был… На Итаке я прожила дольше, чем в Спарте, и хотя я не знаю, стал бы мой отец… смог бы со временем посмотреть на меня как… Ты всегда говорил со мной так, словно со мной стоит говорить. Из-за меня самой. Из-за того, кто я. Я не… Здесь я должна бы сказать кое-что… но я думаю…

И вот опять царица в ней борется с женщиной, и победить может только одна. Мать, которой следовало бы крикнуть своему сыну: «Телемах, Телемах, мой Телемах! Мой любимый, мой дорогой мальчик, мой прекрасный малыш!» Дочь, которой следовало бы взять Медона за руку и сказать: «Славный Медон, добрый Медон, у меня были разные матери и разные отцы, но таких, как ты, не было. Если бы я могла выбрать, какой отец мне нужен, я бы выбрала тебя. Я и выбрала тебя…»

Как Эос никогда не попросит другого человека расчесать ее волосы, так и Пенелопа потерпела неудачу. Она потерпела неудачу как мать и как дочь. И все, что ей осталось, – быть царицей. И еще, возможно, женой. И лишь это сейчас имеет значение.

Ее рука выскальзывает из рук Медона. Вместо этого она чуть неловко похлопывает его по плечу и, отводя взгляд в сторону, говорит:

– Давненько вы не виделись с Уранией, я думаю? Может быть, тебе стоит навестить ее. У нее есть домик на Кефалонии, в окружении цветущих садов, божественно пахнущих по вечерам; там так мирно! Очень спокойное место. Может быть, на несколько дней? Всего лишь на несколько дней…

А здесь, наверное, Медону следовало бы сказать: «Пенелопа. У меня никогда не было дочери. У меня не было дочери, но, если все идет к концу, если наш мир скоро рухнет, позволь мне остаться рядом с тобой». Такие слова ему следовало бы произнести, но сегодня перед ним стоит не испуганная спартанская царевна, которую он когда-то знал, не робкая новобрачная и не свежеиспеченная мать, заливающаяся слезами. И не просто Пенелопа велит ему уйти, а его царица. Медон не думал, что его сердце может разбиться. И он с удивлением, почти с облегчением осознает, что оно может.

– Моя госпожа, – говорит он и понимает, что не уверен, что следует добавить. Затем: – Моя царица. – Его рука сжимает ее, влага скапливается в уголках стариковских глаз.

Пенелопа сжимает его руку в ответ и тоже не знает, как подобрать слова, чтобы сказать что-то искреннее и важное.

Давайте пока быстро взглянем, что еще в этот момент происходит во дворце, и особенно – с одной конкретной рабыней, о которой поэты скажут потом много хорошего: с Эвриклеей.

Эвриклеи нет на кухнях.

Эвриклеи нет в парадном зале.

Она не несет оливки из кладовых, не толчет зерно, не чистит рыбу, не бранит юных служанок, таскающих воду из колодца.

Ее отсутствие многие не замечают. Просто день их становится чуточку радостнее без ее ядовитого языка и злобных взглядов. Слишком редко мы останавливаемся, чтобы насладиться красивым рассветом, блеском чудесного летнего утра, лаской нежного вечернего ветерка, обращая внимание лишь на бури и ненастья. Вот так и с отсутствием Эвриклеи.

Автоноя – единственная, кто вскоре после того, как солнце достигает зенита, оглядывается вокруг и задается вопросом, куда делась старая служанка. Она шепотом переговаривается об этом с Эос, которая кивает, не отрывая глаз от работы, и отвечает, что нужно молчать и не подавать вида. Все должно идти так, как идет. Не стоит тревожиться о старой служанке.

В темном укромном уголке, где воздух всегда стылый, не тронутый лучами солнца, слышны голоса:

– А что служанки?

– Грязные девки. Блудницы. Все они.

– Невозможно. Она никогда бы не позволила…

– Позволила? Она не может остановить их! Ты же видел, как они ведут себя с женихами. Прикосновения. Улыбки. Поглаживания. И это далеко не всё.

Эвриклея никогда не представляла себя никем, кроме рабыни. Ей не дана была свобода мечтать. Кусочек за кусочком жизнелюбие детства покидало ее: не выйти замуж, не стать женой, не быть матерью живого, дышащего младенца, плоть от плоти ее, не растить собственного ребенка, не радоваться мужским прикосновениям, не веселиться в компании незнакомцев, не иметь ничего своего, не носиться свободно по холмам, не состариться в окружении любящей семьи, не любить, не удивляться, не надеяться. Неудивительно, что вскоре единственной ценностью в ее жизни стали запреты. Она привыкла гордиться тем, что она не такая – не мечтательница, не живет надеждой, не веселится, не сочувствует, в этих утратах обретя свою заветную целостность. Заветную для нее, а потому и для всего мира, как она его видит. Так и смертные, и боги пытаются найти смысл в собственном существовании даже после того, как лишатся простейшего сострадания к плачущему младенцу.

Поэты вознесут хвалу Эвриклее, когда будут петь эту легенду. Цари, платящие за песни поэтов, позаботятся об этом.

Мне трудно смотреть на нее, даже когда она не шепчет ядовитые слова в темноту, ведь мне кажется, что иногда она заглядывает в самые тайные уголки моей души.

– Блудницы, – шипит она, сверкая глазами во мраке. – Развратницы и предатели, все они.

А вечером – пир.

Последний большой пир на Итаке.

Слух, пущенный Полибием и Эвпейтом через своих сыновей, прошел от тех к их приспешникам, от приспешников к юнцам, которым ни за что не стать царями, и потому они готовы угождать любому и всякому, чтобы увеличить свои шансы на жизнь в грядущей заварушке.

Женихи являются в пиршественный зал разодетые. Они так не наряжались с тех пор, как Менелай, царь Спарты, в последний раз посещал этот дворец, и, видят боги, это для всех тогда стало неприятным событием. Золотые наручи, умащенные маслами локоны и пояса из сверкающего серебра встречаются за каждым из длинных низких столов во дворце Одиссея. Антиной и Эвримах сидят в самом начале, за противоположными столами, в окружении своих приспешников из тех, кому никогда не стать царями. И Амфином тоже тут, с толпой чужеземных царевичей и прихлебателей, держит золотой кубок в больших ладонях, словно говоря: «Что, это? О, да я нашел его под кроватью. Старье какое-то».

Царь и царевичи Трои тоже нарядились в лучшие одежды в ту ночь, когда их город был сожжен. Они, наверное, воображали, что победа за ними. Полагали, что их страдания были не зря, что вся кровь, все потери и боль – все это чего-то да стоило. Хоть чего-нибудь. Но когда солнце окунулось в алое море, они так и не смогли сказать, чего же. Не смогли ни увидеть смысл, ни найти некую правду, которая превратила бы их страдания в нечто большее или, наоборот, меньшее, чем жадная бездна в их душах, полная криков гнева, слез отчаяния и нарушенных обещаний.

И потому они нарядились в золото.

Возможно, думали они, зависть других при виде блеска желтого металла заполнит эту бездонную темную пропасть, расколовшую их сердца.

(Не вышло.)

Нынешним вечером единственный из женихов, кто, похоже, пропустил новости о приближающемся финале, – Кенамон. Египтянин одет заметно скромнее, чем его соседи, хотя на Итаку он прибыл с великим множеством даров и предметов, говорящих о статусе его семьи. Со временем он, как и большинство остальных, пообвыкся во дворце Пенелопы, стал проще в общении, поскольку оставаться чопорным и прямолинейным среди людской суеты означало бы всегда быть одиноким – а даже самые благородные сердца не могут долго выносить одиночество. Теперь он снова выделяется, и не только из-за своей смуглой кожи и широко распахнутых темных глаз, но и из-за отсутствия сияющих украшений. Озадаченный, он переводит взгляд с одного человека на другого, и его рука беспокойно тянется к поясу, туда, где должен висеть меч.

И бродяга тоже здесь, само собой. Телемах настоял на том, чтобы он остался в зале, несмотря на его вонь и потрепанность.

– Он – мой почетный гость, – заявил парень. – И он ничуть не хуже всех вас, даже лучше.

Телемаху тоже не совсем понятно, зачем женихи так вырядились сегодня. Он не присутствовал на заседании совета, да и во дворце его целый день не было. А даже если бы и был, кто бы стал рассказывать ему, что происходит? Определенно, не его соперники – а спросить служанок он и не подумал.

И потому, когда Пенелопа, сняв вуаль и вымазав лоб пеплом, спускается в зал еще до того, как подают вино и вносят мясо, удивленный вздох Телемаха звучит громче всех остальных. Пенелопу этим теплым вечером сопровождает не только верная Эос, но и Автоноя с Фебой, Меланта и Мелитта. Все женщины дворца – за исключением Эвриклеи – вымазали лица пеплом, втерли его в кожу, посыпали им платья. И теперь стоят за спиной Пенелопы, склонив головы и сложив руки, молчаливым воплощением женского горя.

Мужчинам никогда прежде не доводилось видеть женщин такими. И они, похоже, даже не подозревали, насколько тех много, и уж точно не представляли их единой общностью. Не просто «какая-то женщина», прислуживающая им за столом, уворачивающаяся от их наглых рук, шепчущая обещания, растягивая губы в улыбке. Но «эти женщины», объединенные общими нуждами, целями, надеждами. Ягодицы неловко ерзают по длинным деревянным скамьям. Кто-то облизывает внезапно пересохшие губы, многие опускают глаза, избегая смотреть на эту мрачную процессию.

Пенелопа позволяет этому моменту затянуться, продлиться чуть дольше. Ей редко перепадает столько молчаливого внимания почти от всех обитателей этих залов, не говоря уже о стольких женихах разом. Ее взгляд скользит по присутствующим, словно лунный луч, заглянувший в окно, пока не цепляется за Кенамона.

Что это?

Дернулся уголок губ?

Чуть перехватило дыхание?

Сердце незаметно пропустило удар?

Простому смертному этого не разглядеть, за исключением разве что одного.

Тут Кенамон отворачивается, и взгляд Пенелопы быстро уходит в сторону.

– Женихи! – провозглашает она, и голос ее кнутом взрезает тишину зала. – Время пришло. Десять лет я ждала вестей о своем муже. Десять лет лила слезы, устремив взгляд на восток, молилась, сетовала и приносила жертвы, взывая к богам. Я знаю, это было… крайне себялюбиво. Уплывая, муж доверил мне эти острова, доверил мне оберегать его царство. Итаке нужен царь, но я, в слабости своей, потакая своим чувствам, не ждала царя. Я ждала своего мужа. И позволила собственным желаниям, собственному горю стать важнее нужд возлюбленного народа Одиссея. И этому пора положить конец. Мне пора смириться с тем, что я царица, а не только слепо любящая жена, и сделать то, что нужно моему царству. Мне пора выбрать нового супруга, который станет царем.

Тут должны были раздаться крики, радостный топот, ликующий рев; торжествующие мужчины в едином порыве должны были кинуться к ней, устроив победную толчею. То, чего они так ждали, от чего зависели их жизни, – это же оно? То, что так долго представляли, наконец свершилось и оказалось почему-то намного скучнее их фантазий, словно неудачная строка, испортившая хвастливую балладу. Они все придумали себе, что произойдет, когда этот момент наступит; и в этом, как и во многих других вещах, сглупили.

Кроме того, те немногие из них, кто достаточно разумен, понимают: это только начало. Это только первый удар барабанов судьбы.

Стиснутые пальцы Телемаха побелели, дыхание резко, со свистом рвется из груди. Ему хочется закричать, завизжать, с размаху ударить мать по щеке. «Как ты смеешь, – ревет его сердце, – как смеешь? Как ты смеешь вытворять такое – сейчас, вообще… Как ты смеешь?!»

Но бродяга хватает его за запястье, стоит парню шевельнуться, и эта хватка мраморной статуи удерживает его на месте.

– Она предает… – шипит Телемах.

– Смотри, – отвечает бродяга, поблескивая темными глазами из-под спутанной гривы грязных волос. – Смотри.

Антиной первым поднимается, нарушая тишину, воцарившуюся после речи Пенелопы.

– Моя госпожа, – заявляет он. – Мы рады, что ты наконец-то пришла в себя! Могу я первым сказать…

Она взмахом руки велит ему замолчать. Он возмущен, полон негодования, но не сказать чтобы удивлен. Антиной привык, что в этом зале его частенько прерывают.

– Когда мой муж уплыл, – заявляет Пенелопа, – он велел мне хранить его царство, пока наш сын не станет мужчиной. Телемах, как вы видите, уже взрослый, и я горжусь… – Она запинается на этом слове, словно споткнувшись; неужели это скрытые чувства, кипящий вулкан эмоций заставляет дрогнуть ее голос? Или все это ложь? Как всегда, похоже, здесь и то и другое. – Я горжусь тем, каким он стал. Он отправился в плавание и доказал, что он воин, истинный царевич, которого чествуют и в Спарте, и в Микенах. Но одной крови недостаточно, чтобы править. Претендент должен доказать свою мощь, свое право занять трон моего мужа.

Она отступает в сторону. Из-за ее спины выходят Эос и Автоноя, которые держат какую-то вещь, укрытую тканью. Эту ткань Пенелопа снимает медленно и осторожно, словно предмет под ней пропитан ядом и она не смеет коснуться его даже пальцем.

Под тканью боевой лук.

Он не похож на греческий; скорее всего, Лаэрт, отец Одиссея, получил его от воителя из восточных степей, привыкшего стрелять прямо с колесницы, несущейся с такой скоростью, что внушила бы уважение даже дерзкому Аполлону. Стрелы, которые он посылает, в состоянии, если правильно подобрать наконечники, пробить даже самый крепкий доспех из бронзы – это могло бы внести существенные изменения в ход войн между греческими царями. По этой причине, а также из соображений воспеваемой поэтами чести и Лаэрт, и Одиссей старались не использовать лук в бою, чтобы не пришлось потом вести с царственными собратьями беседы вроде:

«– …Боги, Одиссей, ты утверждаешь, что этим луком можно убить воина в полной броне?

– Именно так, Ахиллес, можно.

– И как долго нужно учиться стрелять из него?

– Я бы сказал, что потребуется несколько лун подготовки, но всего пара недель уйдет на то, чтобы собрать отряд из, скажем, сотни рабов с такими луками. Даже выстрелив и тут же пустившись наутек, они смогли бы нанести серьезный урон.

– Отряд рабов, говоришь? Хочешь сказать, что на войну можно отправить бесправных и жалких, угнетенных и просто недовольных – и все это без многолетней подготовки и огромных вложений денег и сил? Просто снабдив их нехитрым оружием и возвышенными идеями? Что сказания о битвах могут превратиться из историй о великих царях и героях, доказывающих свою силу, честь и доблесть, обретающих бессмертие в сердцах людей, в рассказы о ничтожествах, стоящих в сотне шагов друг от друга, посылающих в противника безликую, неотвратимую смерть по причинам, никак не связанным с жаждой славы отдельного воина?

– Полагаю, можно сказать и так…»

И все в таком роде. Мои братья и сестры на Олимпе, когда я пытаюсь разъяснить им эту идею, смеются, не задумываясь, не понимая, что подобное может стать причиной гибели мира. Только Гефест, знающий, что хорошее орудие в правильных руках может намного больше, чем просто починить колесо, сломанное в дорожной грязи, хмурится и кивает, проявляя к разговору хоть какой-то интерес. Остальные поймут, только когда их герои – а следом и боги – будут повержены тяжелыми луками в руках безликих солдат, идущих строем.

Ну а пока вернемся к этому луку.

– Это лук моего мужа, – произносит Пенелопа, касаясь теплого дерева, словно через него пытается ощутить присутствие ушедшего хозяина. – Завтра вы попробуете свои силы с его помощью в испытании ваших воинских умений. За победителя я выйду замуж. А сейчас я в последний раз приглашаю вас насладиться угощением, вином и почтить память моего дорогого супруга, пусть даже я оплакиваю свою утрату и готовлю свое разбитое сердце принять то, что должно принять.

Она пытается заставить голос дрогнуть на последних словах, планирует судорожно вздохнуть, чуть склонив голову, может быть, пустить слезу. Но голова ее в этот момент настолько забита планами, необходимыми распоряжениями и подготовкой на случай возможных неувязок, что ей не удается сосредоточиться и выжать хоть одну слезинку. В то самое мгновение, когда звучат ее последние слова, она вспоминает об этом и вздрагивает, с удивлением и ужасом обнаружив, что не готова изобразить полагающиеся моменту рыдания. И тут Автоноя, которая всегда действует чуть быстрее и резче, чем Эос, замечает это и в тот момент, когда должен прозвучать вздох Пенелопы, издает громкий, судорожный всхлип. Она тут же подавляет его, словно смутившись оттого, что ее женская слабость стала заметна в такой момент и в присутствии госпожи, но и этого довольно, чтобы Пенелопа успела прижать ладонь ко лбу, будто теряет сознание, а Мелитта смогла придержать царицу под локоток, на случай если та рухнет без чувств.

Это позволяет остальным женщинам развить бурную деятельность и, словно черное облако в разводах пепла, укрыть свою госпожу от глаз, столпившись вокруг нее с тихими причитаниями вроде: «О, Одиссей» или «Наш дорогой господин!» – и так далее и тому подобное.

Многие из них играют небрежно, поверхностно. Всхлип Фебы на волоске от смешка, когда она пищит: «О нет, наш дорогой Одиссей!» – ведь она его даже не встречала, родившись слишком поздно, чтобы застать пропавшего царя. Меланта чуть не закатывает глаза, проходя мимо. Женихи замечают некоторые детали, само собой, но ни один из них не собирается первым прервать благочестивую демонстрацию женского горя, особенно в такой момент. Не сейчас, когда почти все взгляды прикованы к луку, который Эос, снова обернув в ткань, торопливо уносит из зала, или к лицам врагов, соперников и тех, кто когда-то мог бы стать друзьями.

Бродяга видит все это, конечно. Или, по крайней мере, думает, что увидел достаточно.

Глава 13

В этот вечер Пенелопа не возвращается в зал на пир.

Более того, множество собравшихся там женихов уходит, соблюдя минимальные приличия, чтобы найти собственные луки и места для тренировки или чтобы придумать какую-нибудь хитрость с приятелями, которые также понимают, что им не освоить стрельбу за столь короткое время.

Антиной уходит одним из первых, и его уход заставляет Эвримаха поторопиться следом, ведь если Антиной что-то замышляет, тогда и Эвримаху совершенно необходимо тоже что-то замышлять, даже если он представления не имеет что.

Амфином старается задержаться насколько возможно.

Он отлично стреляет из лука.

Ему это точно известно.

Артемиду его навыки насмешили бы; Аполлон даже не снизошел бы до их оценки.

Но в сравнении с остальными женихами, насколько ему известно…

Амфином лучше их всех.

Сердце рвется из его груди, кровь бешено стучит в висках. Значит ли это, что она выбрала его? Неужели она выбрала испытание, которое раскроет его сильные стороны и подарит величайший шанс стать царем? Неужели это всего лишь хитрый способ провозгласить его царем Итаки, не назвав прямо его имени?

Совершенно ясно, что она не может открыто выказывать ему благосклонность и должна казаться равнодушной, но испытание с луком, с оружием, в обращении с которым он так хорош, это что-то да значит?

Он задумывается, любит ли она его.

Была у него такая надежда, когда он только прибыл на Итаку… Затем она потускнела, но так до конца и не исчезла. Амфином хочет быть хорошим царем, хочет быть хорошим человеком и хорошим мужем. Он не знает, удастся ли стать всеми тремя, но обещает себе, что попытается. Что бы ни случилось, он попытается. Неужели Пенелопа наконец-то разглядела это? Голова у него идет кругом, но это не мешает ему понимать, что подобная мысль может возникнуть и у других женихов. А потому ему небезопасно покидать стены дворца нынче ночью.

– Я тут подумал… Возможно, я смогу сегодня переночевать во дворце? – шепчет он проходящей мимо Автоное.

Автоноя ничего не имеет против Амфинома. Если речь о женихах, он далеко не худший представитель их племени. Он проявлял на удивление мало интереса к служанкам, не считая того раза, когда он сидел с Эос на берегу моря под луной и рассказывал ей о том, как его сердце тоскует по дому, как хочется ему увидеть землю, где он родился, поговорить с дорогими друзьями и оставшимися членами семьи. Больше он ни разу не допустил подобной неосторожности, но в этом не было никакой проблемы, учитывая, сколько его товарищей по застольям готовы были выложить все, что на уме и на сердце, за нежное слово и игривые ласки служанок.

Она понимает, что проще отправить его прочь, чтобы в темноте городских переулков какой-нибудь завистливый соперник его прирезал и выкинул тело в море. «О нет, неужели славный Амфином не пришел попытать удачи с луком? – скажут потом. – Что же с ним могло случиться? Может, все-таки струсил?»

– Я велю приготовить постель, – отвечает она и отворачивается, с удивлением понимая, что ее сердце чуть сжимается и на языке ощущается вкус, похожий на… сожаление?

«Как странно», – говорит себе она и тут же решает больше об этом не задумываться.

Мелитта рыдает.

– Прекрати! – рявкает Эос. – Прекрати сейчас же! Кто-нибудь может тебя увидеть!

– Эвримах не плохой человек, – хнычет служанка. – Он не плохой человек. Это все его отец, он не дает ему стать тем, кем ему хочется, найти себя…

– Прекрати! – повторяет Эос, из темноты посверкивая глазами в сторону открытых окон дворца. – Прекрати немедля!

Когда Мелитта не прекращает рыдать, Эос, сжав ее руки в своих, склоняется как можно ближе к плачущей служанке и шипит:

– Если бы Эвримах стал царем, началась бы война и он бы умер. И ты бы умерла. Все мы бы умерли. И никому не было бы до этого дела. Никому нет дела, умрем ли мы. Понимаешь? Никому.

Мелитта шмыгает, утирая мокрый нос, кивает. Они всё понимают. Они всегда понимали.

Девушки возвращаются в прохладное нутро дворца, провожаемые внимательным взглядом бродяги, притаившегося в тени.

Кенамон из Мемфиса находит Телемаха на крепостной стене, когда тот пристально смотрит на горизонт, словно одной своей волей может приказать солнцу взойти или сесть.

Египтянин не собирался искать мальчишку – слишком болит его сердце после их первой встречи. И все же как редко разум бывает честен даже с самим собой: ведь, решив не искать, Кенамон без сомнений отправился прямиком туда, где царевич, скорее всего, мог оказаться в этот час, привычно вглядываясь в морскую даль. Его мучает нерешенный вопрос, обжигающая тоска, вызывающая желание закричать: «Разве ты не знаешь меня, мальчик?!» Желание выяснить: «Разве мы не друзья?» А за всем этим растущий страх, гнетущий ужас: «Что ты сделаешь теперь?»

Неужели ты ранишь меня?

Неужели ты обратишь против меня свой меч, назовешь меня врагом теперь, когда все меняется?

И, получив рану, смогу ли я ранить тебя?

Неужели вот так мы и умираем?

Не то чтобы в голове у Кенамона крутятся сейчас именно эти мысли – они не оформлены, не облечены в слова. Но если бы его спросили, он выпалил бы именно это, чтобы тут же зажать рот руками, словно испугавшись тех чувств, что рвутся изнутри.

Я тяжело вздыхаю, когда он проходит мимо меня на пути к бойницам, но на пути у него не встаю.

– Телемах?

Парень вздрагивает, тянется к мечу на поясе, хоть и не носит его – все-таки он во дворце и это было бы странно, нелепо, – и колеблется при виде египтянина.

С одной стороны, Кенамон учил Телемаха сражаться. Поскольку отец его пропал, именно этот чужеземец из далекой страны тренировал его в холмах, командуя: «Шевелись, шевелись! Если ты отступишь, я нападу! Зачем бить по моему мечу, если нужно бить в голову, шевелись!»

Кенамон сражался не так, как, по мнению Телемаха, сражаются герои. У него грубые приемы, а их схватки были изнурительными – как для тела, так и для духа.

«У тебя же две руки, так? Значит, хватай проклятое копье!»

Телемах чувствует… что благодарен этому человеку.

Благодарность – невероятно неловкое чувство для Телемаха. Вся его жизнь пронизана чувством негодования, мыслями о подлом предательстве и страшной жестокости. И его история, сотканная из мелкого пренебрежения и неприкрытой лжи, – единственное объяснение, почему он вовсе не такой человек, которым, по собственному мнению, должен был стать.

– Кенамон, – выпаливает он с опозданием, слишком большим для вежливого приветствия. – Чего ты хочешь?

– Телемах, я… – Избыток эмоций смыкает уста так же надежно, как и открывает их. – Как ты?

Это все, что он может из себя выдавить, но в голосе египтянина слышится искреннее участие, почти теплота, на мгновение пронизанное чистым ужасом. Телемаху кажется, что Кенамон собирается его обнять, – сама эта идея мучительна, и его взгляд тут же испуганно мечется в поисках наблюдающего за всем бродяги.

– Твое путешествие… твои приключения… Ты выглядишь… хорошо. У тебя все в порядке?

Что случилось?

Кем ты стал?

Неразумно задавать такие вопросы.

И все же совершенно необходимо задать их.

Мудрость редко дается легко и часто бывает непрошеным гостем.

Телемах инстинктивно делает шаг назад, прежде чем Кенамон успевает подойти слишком близко. Этот шаг настолько мал, что почти незаметен, однако египтянин видит его, колеблется, едва не вздрагивает.

– Эта… эта история с луком, – начинает Кенамон уже медленнее, и в речи его теперь заметнее проступает акцент, а руки неловкими плетьми повисают по бокам. – Знаешь… Чем бы все ни закончилось… Что бы ни случилось, я всегда буду защищать твою мать. Я… Если я могу как-нибудь… если есть… Я питаю к ней глубочайшее уважение, но я никогда не покусился бы на твое наследие. Я бы… Я знаю, что царем мне не стать, но, если я могу сослужить службу… Оказать услугу тебе, твоей семье… Для меня это будет честью.

На мгновение Телемаху хочется все рассказать, кинуться в объятия, которые еще мгновение назад его, похоже, ждали, воскликнуть: «Друг мой, мой дорогой друг, в моей душе бушует ураган, и я не знаю, какой путь выбрать!»

А затем он замечает бродягу.

Разумеется, бродягу.

Который наблюдает из-за дверей.

И поэтому он отворачивается.

– Спасибо. Твои слова услышаны. Посмотрим, что принесет нам завтрашний день.

Кенамон на мгновение замирает, ожидая, надеясь, сдерживаясь, чтобы не положить руку на плечо мальчишке. Телемах не смотрит на него, делает вид, что того не существует, и наконец египтянин, поклонившись, уходит прочь.

В спальне Пенелопа перебирает зелья, порошки и сладко пахнущие благовония в глиняных горшочках и бутылочках.

Они привезены из Спарты, как дар от ее двоюродной сестры Елены. Это отбеливает – «ужасно, что ты позволяешь солнцу так обжигать твою кожу». Это – рисовать одну толстую черную бровь от уха до уха – «очень модно, просто шикарно». Это – румянить щеки, это – чтобы глаза блестели, а это?..

Пенелопа достает бутылочку, назначения которой гонец, привезший все это богатство, не знал.

Сестрица Елена разбирается в растениях и порошках, способных разнообразить бытие. То, как тебя видят. То, как видишь ты сам. Женские штучки. «Как это странно, – рассуждает Елена, – что наши мужья требуют от нас быть красивыми, но высмеивают нас за то, что мы прилагаем к этому усилия».

Пенелопа вкладывает бутылочку в руку Эос.

– Этого будет достаточно, – бормочет она. – Не слишком много, всего лишь достаточно.

Эос прячет бутылочку в карман.

– Завтра они принесут ножи. Женихи.

– Некоторые. Не все. А если и принесут, им это может не пойти на пользу.

– Амфином попросил разрешения переночевать сегодня внизу. Автоноя разрешила.

– Не думала, что у нее слабость к этому мужчине. А где Эвриклея?

– Обихаживает бродягу. Она требует, чтобы ему подавали лучшие сладости во дворце, мед и спелые фрукты. Думает, мы не замечаем, а он отправляет все назад нетронутым, отчитывает ее за закрытыми дверями, говорит, что она все испортит.

– Так, значит, он в постели?

– Да, но выскальзывает, как только думает, что это безопасно. Он знает дворец, знает, как пробраться повсюду тайными коридорами.

– Конечно, знает, – вздыхает Пенелопа. – Спасибо, Эос. За… Спасибо. Доброй ночи.

Эос хочется погладить Пенелопу по волосам. Хочется пропустить их сквозь пальцы, отмечая очередную седую прядку, заправить их ей за ухо. Но она этого не делает.

– Доброй ночи, моя царица, – говорит она.

Глава 14

Пенелопа лежит в центре кровати, рассчитанной на двоих, и не может уснуть.

Когда она впервые приплыла на Итаку, ее муж показал ей эту кровать, вырезанную из оливы, проросшей сквозь дом. Живое напоминание, как он это называл.

Само собой, вся эта идея оказалась на диво непрактичной. Дерево, будучи живым, росло, на стенах и потолке появлялись трещины и разломы, и однажды ночью это привело к обрушению целой стены, отчего Пенелопа с новорожденным сыном едва не задохнулись в облаке пыли и грязи. Дворцовые работницы, разбирающиеся в строительстве, поцокав языками, осмотрели обломки и заявили: «Мы видим корень проблемы, госпожа. Дело в том, что в твоей спальне растет дерево. Видишь, вот оно, прямо здесь».

«Но ведь это живое напоминание», – возразила юная Пенелопа, а женщины ответили, что это, может, и так, жест, конечно, красивый и все такое – но это все равно опасно.

В конце концов Пенелопа велела спилить дерево у корней и посадить рядом новое, которому позволили расти, заплетая стены ветвями, но при этом не нанося урона строению и не пуская побеги сквозь простыни. Она чувствовала, что так чтит саму суть подарка и духовно, и, что важнее, показательно, на случай если кому-то из посвященных придет в голову поинтересоваться его судьбой.

Когда Одиссей делил эту кровать с Пенелопой, ему каким-то образом удавалось захватывать ее большую часть. Сначала он пытался спать только на своей стороне, но при этом ворочался и ерзал, а она, даже будучи беременной Телемахом, считала, что не подобает жене жаловаться на то, что муж развалился и на ее половине кровати. А еще он ужасно храпел, громко похрюкивая, словно стадо кабанов, на которых он так любил охотиться. Пенелопа лежала без сна, пытаясь представить, что раскатистые горловые рулады похожи на мерный рокот моря, но, увы, они раздавались так неритмично и прерывисто, что стоило ей задремать, как очередной громогласный раскат храпа вырывал ее из сна.

Когда Одиссей отправился в Трою, она продолжала спать на своей половине кровати, свернувшись клубком у колыбели Телемаха, как ей и следовало. Ей хотелось бы рыдать, пока не заснет, ведь именно это, по ее мнению, требовалось от скорбящей царицы, но, сказать по правде, в первую же ночь отсутствия мужа спальня без его чудовищного храпа погрузилась в такую расслабляющую тишину, что молодая женщина мгновенно нырнула в сон с легкой улыбкой на лице. На следующее утро ей было ужасно стыдно, и она даже прослезилась от собственного чудовищного лицемерия. Тот факт, что она отлично выспалась, ничуть не помогал ощутить всю глубину страданий, потребную для означенных слез, но она решила приложить к этому все возможные усилия.

Шли годы, и Пенелопа сама начала перемещаться по кровати. Сначала одна нога вытянулась в сторону, за ней другая. На следующий день после того, как она велела спилить дерево, из которого росла кровать, она наконец-то распласталась по всей поверхности, раскинув руки и ноги, просто чтобы узнать, каково это. Одновременно смущающе и восхитительно, решила она. Совершенно неподобающее царице удовольствие.

Когда пришли вести о падении Трои, она переползла на свою сторону кровати и снова попыталась спать плотным маленьким клубком, просто чтобы успеть привыкнуть. Затем, когда спустя год ее муж все еще не вернулся, она попробовала ночь проспать на полу, представляя, каково приходится Одиссею в его непростых странствиях, без подушки под головой или одеяла для уставших конечностей. Этот эксперимент закончился еще до первого крика охотившейся совы, и она вернулась в кровать, вся в синяках, с больной спиной и дрожа от холода. Спустя несколько недель она снова сместилась к центру кровати, и именно там она лежит сейчас, глядя на лунный луч, скользящий по потолку: одинокая женщина в кровати, предназначенной для двоих.

Затем она сдвигается в сторону.

Но тут понимает, что не помнит, какая сторона тут ее, а какая – ее супруга.

Прошло столько времени; то, что когда-то казалось естественным, как дыхание, простым, как ходьба, теперь почему-то намного сложнее.

Она перемещается на другую сторону.

Ни одна не кажется верной.

Она снова перекатывается в центр.

Раскидывает руки, вытягивает ноги.

Думает, что ей должно быть стыдно за то, сколько удовольствия ей это доставляет, радуется, что у нее есть собственное пространство. Она не молодеет; конечности юной царевны легко позволяли сворачиваться клубком, но теперь им необходимо пространство, а тело еще более требовательно к позам, в которых согласно лежать.

Она пытается пробудить в себе раскаяние, упрекнуть себя в эгоизме.

Бесполезно.

Это не такое уж страшное преступление. Всяко лучше порочной тяги испытать чувственное наслаждение. Как-то вечером она наткнулась на служанку с ухажером, охваченных судорогами экстаза… Из Афродиты, доведись ей узнать обо всем этом, потоком хлынули бы фантазии и примеры чувственных наслаждений, которым могла бы предаться царица Итаки, причем она без сомнений добавила бы к ним анатомически крайне подробные рекомендации, что Пенелопе делать дальше.

Я считаю описание подобных вещей ненужным и неприличным, за исключением тех случаев, когда мысли женщины могут оказать влияние на судьбу царя. Естественно, моим родичам никогда не узнать, что я размышляю о плотских удовольствиях, пусть даже и в резко отрицательном ключе, ведь что, если и мне захочется удовольствия? Что, если и мне потребуется утешение, понадобится близость и дружеское участие?

Тогда прощай моя власть.

Прощай мудрость и мощь оружия.

Прощай разум, способный принимать решения – жестокие решения, трудные решения, решения, которые жгут каленым железом, от которых мир вспыхивает огнем и распадается на части, непогрешимые в своей логичности, незамутненные такой мелочью, как надежда, доверие, преданность, желание, страх, страдание, томление или любовь.

Прощай моя сила, мой щит и копье.

Любовь, несомненно, самое недопустимое из чувств.

Однажды я почти решилась впустить кое-кого в свое сердце, но этот кто-то умер у меня на руках, на потеху моим родичам, больше всего на свете любящим демонстрировать свою силу на фоне чужой слабости. И тогда я поклялась: никогда больше.

Больше никогда.

Итак, проще говоря, Пенелопа раздумывает об удовольствии, в большей степени спрашивая себя, способна ли она еще получать оное. Она понимает, что в ближайшие дни ей предстоит снова заняться сексом с тем или иным мужчиной. Думает о том, что, если ее муж умрет завтра, женихи без малейших сомнений изнасилуют и ее, и ее служанок. Если Одиссею не удастся его затея с резней, это обязательно вызовет жестокий ответ со стороны тех, кто выживет, и пострадают те, кто окажется поблизости, – такова жизнь. Предчувствие беды уничтожает всякие мысли об удовольствии, от него перехватывает горло, сжимается желудок и горят легкие. Она уже решила, что будет бороться до смерти, изо всех сил. Думать о том, что случится с женщинами, служащими во дворце, она не осмеливается. И это еще одна тема, о которой царица Итаки старается не думать, – и мы снова видим, как чувства замутняют разум. Мне подобного не надо.

Она не уверена в том, что сделает с ней ее муж, если выживет. Он был исключительно вежливым и нежным любовником, когда они только поженились, – но все же не было никаких сомнений, что любовниками они станут. «Ты готова?» – спросил он, когда они возлегли рядом под сенью оливы, при этом успев пристроить руку ей на грудь и наполовину просунуть волосатую ногу между ее собственных.

«Ты готова?» – это не то же самое, что «Ты хочешь?» или «Мне остановиться?». Обойдя оба этих вопроса, подходишь к точке, откуда трудно повернуть назад. Одиссей смотрел ей в глаза, делая свое дело. Она не знала, что он там видит, но по какой-то неясной причине была благодарна за то, что он не отвернулся. После она гадала, что же он разглядел в ее лице. Ни Антиклея, ни Поликаста не говорили ей, что она должна что-то делать, кроме как лежать тихо и подчиняться, а вот Клитемнестра сказала, что нужно стонать – будто бы от удовольствия, – когда мужчина делает свое дело, и тогда, возможно, он закончит быстрее. На самом деле тут все зависит от мужчины. «К счастью, мужчины склонны любые изданные тобой звуки принимать за стоны удовольствия, – объяснила она. – Поэтому, если тебе захочется поплакать, он, скорее всего, решит, что неплохо справляется, и этого довольно».

Это было еще до того, как Клитемнестру за волосы оторвали от тела ее первого мужа, которого Пенелопа всегда считала довольно безобидным, пусть и немного глуповатым, и швырнули в объятия Агамемнона.

Мысли о Клитемнестре не помогают царице Итаки успокоиться.

Пенелопа поднимается с кровати.

Снова ложится.

И опять поднимается.

Подходит к окну.

Смотрит на море.

Накидывает на плечи плащ.

Приоткрывает дверь своей спальни.

Эос спит под дверью на охапке соломы. Какая-нибудь служанка спит под дверью спальни Пенелопы с тех самых пор, как ее муж уплыл. Когда мать Одиссея была еще жива, этой служанкой обычно была Эвриклея. Когда Антиклея умерла, Пенелопа стала назначать своих служанок, которые по очереди, ночь за ночью, охраняли ее дверь.

Эос тоже храпит, но намного тише и мелодичнее, чем Одиссей. Так что на самом деле можно представить шелест пенных волн на галечном берегу вместо тихого посапывания служанки. Пенелопа осторожно обходит ее и без лампы или провожатого идет по дворцу. Ей знакома каждая ступенька, и она могла бы пройти здесь с закрытыми глазами, лишь на ощупь да по знакомым запахам из каждого коридора. Душок из загонов для скота, от дремлющих свиней и шерстистых козлов. Запах дыма от кухонных печей, в топках которых тлеет огонь. Густой аромат масла от поблескивающей лампады, мягкий, сухой запах грязи и глины от стены, восстановленной после бури, влажной соломы от залатанной покосившейся крыши, свежевыстиранных туник, вывешенных сушиться…

Она передвигается, по памяти минуя узкие запутанные коридоры на пути к двери в ее полуночный садик, напоенный ароматами душистых белых цветочков с покрытыми желтой пыльцой лепестками, пурпурных бутонов, словно бы поглощающих трудяг-пчелок целиком, плотных зеленых листьев, ловящих утреннюю росу острыми кончиками, и сырой черной земли, в которой бодро копошатся довольные черви. Сова кричит в вышине, пронзая темноту острым взглядом желтых глаз, – она не моя, но я все равно приветствую ее. Чайки дремлют в гнездах, приткнувшихся на краю утеса, и вороны закончили свои препирательства, устраиваясь на ночлег.

Пенелопа проплывает по волнам ароматов сада, слышит журчание маленького ручейка, пересекающего его, а затем ныряющего с крутого утеса под стенами дворца вниз к морю. Это место когда-то принадлежало Антиклее, став для старой царицы тихой гаванью, благоухающим убежищем, где она могла посидеть и, прикрыв глаза, погреться на солнышке. Никто не беспокоил ее в этом мирном уголке, а когда она, постарев, стала слишком слаба, Пенелопа со своими служанками приносили ее сюда, натягивали полог между стен, чтобы дать ей тень, и она засыпала на деревянной скамье, подложив ладони под голову и прижав колени к груди, словно маленький ребенок.

Когда Антиклея умерла, первой мыслью Пенелопы было превратить этот садик в продолжение длинных овощных грядок, тянувшихся с задворок дворца мимо колодца до самой внешней стены. Приходилось кормить множество ртов, даже несмотря на то, что мужчины покинули остров. Но ей потребовалось очень мало времени, чтобы понять всю значимость этого места, как поняла когда-то ее свекровь, оценить тот уголок в ее жизни, что никак не связан с урожаями и удобрениями, с избытком или недостатком воды на полях, с худобой козлов… Маленький уголок чистой роскоши, принадлежащий ей одной. Было в этом нечто беспечное – в конце концов, ей, как царице, следовало бы оставаться выше обычных человеческих желаний и чувств.

«Во имя неба! – воскликнула Урания, когда Пенелопа объяснила все это ей. – И кого же ты пытаешься обмануть, девочка?»

Никто другой не посмел бы обратиться подобным образом с подобными словами к Пенелопе, и в первое мгновение у той возникло желание отчитать старую служанку. Но она подавила его, прежде обдумав, и пришла к выводу, что, возможно, в этом конкретном вопросе Урания права.

Сейчас она идет по саду, полностью принадлежащему только ей, и с удивлением понимает, что внутри нее таится прежде не замеченный, неиссякаемый источник благодарности к этому тихому, темному месту, где можно побыть одной.

Хотя, получается, что не совсем одной. Потому что, шагая в благоухающую темноту, она слышит голос:

– Э-э-э…

Пенелопа замирает, моргая вглядывается в тени, укрывшие сад, пока глаза привыкают к тусклому свету луны. Темная фигура, шевельнувшись, разводит в знак извинения руками и снова говорит:

– Я, э-э-э… думал, что все уже спят.

Кенамон из Мемфиса, чужеземный воитель. Точно так же, как этот сад дает царице Итаки убежище днем, ночью он дарит покой и утешение этому воину. Само собой, он нашел его не сам. Даже несмотря на то, что он все время где-то бродит и что-то исследует, ему известно, что есть во дворце двери, которые нельзя открывать. Но как-то ночью, не так много лун назад, Пенелопа сказала ему: «Идем, я хочу показать тебе одно место».

И отвела его – в сопровождении Эос, конечно, в этот благоухающий оазис, полный покоя, вдали от любопытных глаз, а затем указала на деревянную скамью со словами: «Мне нравится бывать в этом месте. Здесь я размышляю. И ты можешь приходить сюда иногда».

«Иногда» имеет множество значений и ни одного конкретного. И все же ее предложение было сделано от души. Чувствуя себя в долгу перед ним, она хотела хоть как-то отплатить, и раз уж платой не могла стать искренняя привязанность, честная дружба или священный брак, предложила одну из немногих драгоценных для нее вещей.

«Идем, – сказала она тогда. – Присядь ненадолго. Расскажи мне о Египте. Расскажи о себе».

И сейчас в темноте двое растерянно смотрят друг на друга, а Эос спит наверху, оставив их в полном одиночестве.

– Прошу прощения… – начинает она, и в тот же момент он выпаливает:

– Что случилось?

Он тянется к ней, касаясь ладонями ее рук – его ладони на ее руках! Я смотрю ввысь, чтобы проверить, не наблюдает ли за ними кто-нибудь из богов или божественных созданий, и никого не замечаю. Если мой братец Арес на этих островах, он хорошо спрятался – а прятаться он не любит.

Медон хотел положить руку на ее руку, Эос хочется крепко обнять ее, даже Автоноя иногда думает, что нужно порой переплести пальцы в знак поддержки между сестрами – той невинной близости, что значит больше всяких слов. Ни один из них не сделал этого. А он делает без малейших сомнений – обычный человеческий жест, верный поступок, такой нужный сейчас, немного детский в своей простоте.

Она вздрагивает, но рук не отнимает.

– Что случилось? – повторяет он едва слышно, ведь ему тоже известно, что Итака – царство тайн.

– Ничего. Время пришло. Вот и все. Время пришло.

– Это из-за Телемаха? Он что-то сказал? Что-то увидел? Если он намерен сражаться, я присоединюсь к нему. Я буду сражаться за него. Я знаю, что никогда не смогу… Я знаю, что он никогда бы не позволил тебе снова выйти замуж – он не может тебе этого позволить, – но все же, если я могу помочь, я буду служить ему. Он знает об этом? Ты скажешь ему?

– Я… Я не…

Тут она отступает, качает головой, потирая руки в тех местах, где лежали его ладони, но все еще ощущая его тепло и чувствуя, как холодно ей теперь, без его пальцев на ее коже. Он, похоже, не видит, не понимает, шагает следом, чуть повышая голос, хоть и недостаточно, чтобы нарушить ночную тишину.

– Если эта затея с луком правда… Тогда у меня есть надежда. Но ты сама сказала, что мне никогда не быть царем, так что тогда ты задумала? Я сохраню секрет, ты знаешь, что сохраню, и все, о чем бы ты ни попросила, все, что бы тебе ни понадобилось, я исполню. Я все исполню для тебя, Пенелопа. Теперь-то ты это уже знаешь.

– Я… Я знаю. Конечно. Я знаю, но…

Пенелопе крайне редко не хватает слов. Я чувствую, как кривятся мои губы. Ну вот опять: чувства, привязанность, а может, и что-то большее – они склеивают ее губы, превращают слова в кашу. Ее речь должна бы отличаться ясностью, четкостью и размеренностью, это самые важные, самые необходимые качества, но нет, нет… Все перепутано. Все бесполезно. И из-за чего? Из-за того, что сама я отрицаю; так что моя речь ни в коем случае не должна страдать от подобного.

Насколько я восхищалась ею в ее ледяном воплощении, настолько ненавижу сейчас, с этим огнем внутри. Эта ненависть проистекает из зависти, и я стыжусь ее.

– Я не возьмусь за лук, если ты так скажешь, – вздыхает он. – Что бы тебе ни потребовалось, что бы ни случилось – ты можешь располагать мной.

– Знаю.

Она действительно знает, и это знание убивает ее изнутри.

Однажды ночью, много лун назад, я взяла Кенамона из Мемфиса за руку и повела в бой, превратив в сосуд для моей силы, во вместилище моего божественного сияния. В ту ночь спартанцы преследовали царицу Итаки на ее собственной земле, а он отнял жизни тех, кто пытался пленить ее, и ничего не попросил взамен, и пел песни о своей родине в тайных местах, куда ходят лишь женщины, и в тот момент забывал о своей тоске по дому. Он не великий человек. И он не благородных кровей, и даже не один из сыновей греческой земли. Ему нет места в этой истории, и все же…

И все же – что толку быть богом, если не можешь даже отдать долг смертному?

Я хлопаю его по плечу, как принято у воинов. Прижимаюсь своим лбом к его. Он не знает, прикосновение чьей божественной силы ощущает, не может объяснить ее и никогда не поймет. И все же издает судорожный вздох и в это самый момент понимает невозможное.

– Так он… неужели он вернулся?

Его шепот повисает в воздухе, и Пенелопа качает головой, отводя взгляд и не в силах ответить. Я отпускаю моего воина, моего верного последователя, этого чужого и далекого человека. Поворачиваюсь к Пенелопе. Скольжу пальцами по ее щеке, приподнимаю подбородок, позволяя взглянуть на него еще один раз, а затем чуть поворачиваю ее голову к двери, чтобы она могла увидеть.

Смертные глаза этого бы не разглядели, но мое прикосновение дарует крошечную частичку божественной силы, и она замечает – всего лишь тень, всего лишь движение тьмы во тьме – бродягу, прячущего лицо в черноте ночи.

У нее перехватывает дыхание, а взгляд поспешно скользит к лицу Кенамона, изучая его черты, но не любуясь, а в поисках решения, ответа для самой себя.

– Будь храброй, моя воительница, – мой шепот проникнет ей в душу. – Не уклоняйся от битвы. Будь мудрой.

Дыхание Кенамона становится быстрым, прерывистым; руки готовы обнять ее, но он этого не делает.

– Пенелопа? – шепчет он, и вот они снова, эти слова, застывают на губах, звенят в вопросе, который он не осмеливается задать. Это он?

Он стоит между ней и дверью. Крошечный шаг, едва заметное движение – и его голова скрывает ее лицо от любого, кто попытается его разглядеть; его грудь скрывает ее руки, движение ее пальцев. Простое движение, маленький шажок – вот. Вот так.

Бродяга в темноте смотрит, но на мгновение не может разглядеть за Кенамоном царицу Итаки.

И наконец – неужели! – наконец она улыбается.

Она так не улыбалась мужчине вот уже… сама не знает, как долго.

Слезы жгут ее глаза, теплыми дорожками катятся по щекам.

Она прижимает руки к его груди, чувствует биение его сердца.

Он перехватывает ее пальцы, крепко сжимает их. Трудно понять, чей пульс бешено стучит в них – его или ее. Он думает, может быть, это оно – может быть, есть надежда, они вдвоем – пусть не здесь, пусть не на Итаке… там, где течет полноводный Нил.

Она поднимает взгляд, смотрит ему прямо в глаза.

И что, скажем мы, он видит в этом взгляде?

Каждое создание, смертное или бессмертное, слагает собственную историю, создает героев по собственному образу и подобию, сплетает свою собственную реальность.

А потому моя мачеха Гера могла бы сказать:

– Он видит царицу, которая выжгла в себе все лишнее, все женские слабости и желания, чтобы стать той, кем должна была.

А Афродита бы заявила:

– Он видит, как все, что она не может сказать, рвется из ее души.

И даже Артемида бы сообщила:

– Он видит женщину, смотрящую на него, и его это смущает, как и всех прочих мужчин.

Это, безусловно, одна из проблем божественности – мы склонны к крайностям в том, как наши особенности влияют на нашу оценку событий.

Но я, та, что мудрее всех прочих, вместе взятых, вижу истину, и эта истина в том, что все они правы. Смертным намного лучше, чем богам, удается совмещать в себе разные грани одновременно, хранить множество великих истин в сердце. Именно поэтому они пылают так ярко, но и сгорают так быстро.

Так давайте просто скажем, что Пенелопа, царица Итаки, жена Одиссея, прожившая вдовой около двадцати лет, дочь наяды и царя, мать царевича, не сумевшего удержать свое царство, улыбается, глядя в глаза воина с юга, упирается лбом в его грудь, словно пытаясь раствориться в нем. Чувствует его тепло. Дышит его дыханием. Разделяет биение его сердца. Наслаждается моментом, чтобы затем оттолкнуть.

Это любовь?

Я не знаю.

Я – мудрейшая из всех живущих, и, к моему стыду, мне это неизвестно.

Смилуйтесь надо мной, ведь я действительно не знаю, любовь ли это.

– Довольно, – шепчу я, полуприкрыв глаза, чтобы не видеть всего. – Этого довольно.

Она смотрит на него, вспоминает его незаданный вопрос, повисший в воздухе, и кивает, всего раз. Шепчет:

– Он здесь.

Довольно. Это уж слишком. Этого довольно.

Кенамон понимает.

В какой-то момент у него возникает желание выхватить меч, но при себе у него нет оружия. Тогда камень из сада или какой-нибудь инструмент – что-то должно отыскаться неподалеку… Он раздумывает, не повернуться ли к темноте, в которой он теперь различает притаившегося бродягу, чтобы схватить тень, выжидающую там, и задушить голыми руками. Кенамон уже ощущал подобную ярость прежде, в Египте, когда в южных землях преследовал разбойников, спаливших его дом, и еще раз, когда его брат со смехом заявил: «Ну что сказать? Отец всегда любил меня больше».

До него доходили слухи об Одиссее. И он не пытается обмануть себя мыслями о том, что это будет легкий бой. Но все равно собирается вступить в него.

– А что потом? – шепчу я ему на ухо. – Что ты станешь делать, когда бой закончится?

А Кенамон, хоть он и воин, все же мудр.

– Я бы полюбила и тебя тоже, – выдыхаю я, – если бы любовь не была просто глупостью.

Он закрывает глаза, вздыхает и, наконец, видит будущее – то самое будущее, будущее, которое должно наступить, к которому вот уже очень давно вели все события. Оно очень недолгое, очень кровавое; и спасения нет. Ни для него, ни для нее. В этом суть проблемы.

И она тоже видит это. Осознание читается на его лице, слышится в прерывистом дыхании, в бешеном стуке сердца.

Она сожалеет, что им не хватило времени.

Времени, чтобы сказать «прости», возможно. Или «спасибо».

Сказать: «Я дорожила тобой, я смеялась с тобой, я наслаждалась звуком твоего голоса, словами, что ты говорил, историями, что ты рассказывал. Мне было радостно смотреть на тебя и встречать твой ответный взгляд. В твоих глазах я была женщиной, настоящей и прекрасной. Я чувствовала это. Я даже иногда верила в это. И это было приятно. С тобой я была настоящей».

Или, может быть, сказать еще тысячу подобных, совершенно невозможных, запретных вещей…

Вместо этого она отступает, вытягивая свои пальцы из его, медленно, по одному.

Напоследок делает глубокий вдох, впитывая его запах, его тепло.

И прощается.

Прощается с надеждой, с чувствами, с верой и радостью, с дружбой и мечтами о чем-то большем.

Взамен превращая себя в ту, которой должна стать: в воина, в мудреца.

И вот, с гневом оттолкнув его, рычит:

– Как ты посмел подойти ко мне? – И голос ее звенит во тьме. – Как осмелился прийти сюда? Насколько же ты невежественен, варвар?

Ему следовало бы оправдываться, протестовать, удивляться.

Но на глазах у него слезы, да и в притворстве он не очень хорош, поэтому молчит.

– Убирайся отсюда! – Она еще немного повышает голос, добавив пронзительности, насколько осмеливается. Непростое сочетание – достаточно громко для тех, кто подслушивает, но недостаточно – чтобы перебудить весь дворец. – Убирайся отсюда, этот сад принадлежал его матери, как смеешь ты думать, что можешь просто… прийти сюда?! Ты мне отвратителен. Я-то думала, что после всех грязных, вонючих мужланов, что приходили в мой дом, худшее я уже видела, но ты… Иноземец! Чужак в этой стране. Что ты из себя представляешь? Даже не царевич. Сын торговца. Младший брат младшего брата, отправленный пресмыкаться у подола вдовы, поскольку дома ему не на что рассчитывать. Молюсь, чтобы море унесло тебя – не быстро, не легко, но как моего мужа, навсегда отделило от тех, кого ты любишь, отрезало от любого берега.

Она плюет ему в лицо.

Жест не очень впечатляющий – слюны много собрать ей не удалось, да и с дальностью беда. Но и этой малости достаточно. Брызги попадают на его щеку.

Он делает шаг назад.

Стирает их со щеки.

Кланяется.

И мне не нужно быть Афродитой, чтобы разгадать выражение, застывшее сейчас на его лице. Я слышу, как Пенелопа судорожно вздыхает, чувствую сожаление, которое копьем пробивает ее сердце. Не из-за того, что нужно сделать, – эта рана намного глубже и серьезнее, чем может причинить простое сожаление, – но из-за того, что он все понимает, знает, зачем это, и, что хуже всего – прощает.

«Мне жаль», – трепещет на ее губах.

«Жаль».

«Мне так жаль…»

Ей хочется прокричать это, швырнуть ему эти слова.

Но она не может, и даже это, похоже, ему понятно.

Кенамон снова кланяется, с улыбкой коснувшись пальцами груди. Он стоит спиной к двери, скрывая этот жест. Отрывает пальцы от сердца и прижимает их к губам. Целует кончики и поворачивает к ней обещанием того, чему никогда уже не сбыться, прощанием, которому никогда не прозвучать. В глазах его стоят слезы, и она благодарит богов, что они еще не текут, а значит, могут остаться незамеченными. Слезы, текущие по ее лицу, считает она, могут быть полезны. На этом нужно сосредоточиться. Полезные слезы – всегда ищи пользу. Это могут быть слезы ярости, негодования – даже горя, но не по нему. Ни в коем случае не по нему.

Она перехватывает его пальцы, скрытая от чужих глаз его телом, стискивает их и тут же жалеет о том, что сделала, что снова ощутила его тепло, снова прижимает их к его груди и отпускает.

Он улыбается ей и думает, что никогда больше не сможет улыбнуться.

Затем Кенамон выпрямляется и громким, ровным голосом заявляет:

– Ты всегда ясно давала понять, что с трудом терпишь меня, царица Итаки. Всегда ясно показывала, кому отдано твое сердце. Если я и могу сделать что-нибудь хорошее в своей жизни, так это покинуть тебя сейчас же. Прощай, царица.

Ей, кажется, было бы легче, если бы он закричал. Если бы оскорбился, разгневался и разбушевался. Он правда пытался найти в себе эти чувства и заставить их звучать в своих словах – но не преуспел. Даже сейчас, в самом конце, он не смог этого сделать.

Лунный свет не может скрыть слез, которые теперь серебристыми дорожками струятся по ее лицу. Я велю облакам собраться кучнее вокруг освещающей небо сферы, приказываю ночному ветерку сменить направление, чтобы подхватить и унести прочь от дворцовых стен ее полузадушенный всхлип.

Я беру Кенамона за руку.

– Уходи, – говорю я его мятущемуся сердцу. – Скорее уходи.

Его ноги не двигаются без помощи моей божественной силы. Я подталкиваю его ступню, заставляю согнуться колено. Он едва не падает, делая первый шаг, и я поддерживаю его.

– Идем, воин, – шепчу я. – Пора отправляться домой.

Я веду его к двери, и на мгновение он успевает различить прячущегося в темноте бродягу, прежде чем тот растворяется в тенях.

Глава 15

Пенелопа в своем саду – рыдает.

Кенамон, словно пьяный, лишившийся зрения, плетется в сторону пристани, к морю.

Ветер, дующий ему в лицо, высушивает все слезы до того, как они появляются. Я насылаю сны, чтобы разбудить служанку Урании и заставить ее прибежать в доки еще до первых лучей рассвета. Она найдет его там, на пристани, полностью уничтоженного. Она поднимет его, отведет, словно старика, в дом Урании, где старуха скажет: «Знаешь, у меня есть родич, который водит корабли по янтарному пути в Египет…»

Кенамон был воспитан в поклонении богу-соколу, повелителям воды и солнца. Прибыв в эту страну, он продолжал возносить молитвы, но без роскоши храма и стука барабанов его слова казались пустыми и холодными. Он давно перестал молиться, и я не знаю, какое божество откликнется, реши он воззвать к небесам снова.

– Я не помню, что такое дом, – произносит он наконец.

Урания добра, в своей собственной манере. Она кладет руку на его плечо, но не может подобрать нужных слов.

– Я должен вернуться, – говорит он. – Я должен защитить ее.

– Дорогой мой, – отвечает Урания. – Этим ты лишь добьешься, что тебя – и ее – убьют. Если не сегодня, значит, завтра – так всегда заканчивается.

Он знает, что это правда, слышит ее в этих словах и в этот момент клянется, что больше не полюбит никогда, и мне жаль.

Здесь я его оставлю. Поэты сотрут его имя с лица земли. Даже в южных землях, где легенды записываются чернилами из пепла или вырезаются в камне, не останется памяти о нем, и его имя не будут славить в веках. Он растворится в ходе истории, как любой другой человек.

Тем не менее, уходя, я отдаю ему честь.

– Брат, – заявляю я, – мудрый воитель. Возвращайся домой и спрячь в ножны свой меч. Я освобождаю тебя от своего владычества. Позволь себе стать глупцом и снова полюбить.

Кенамон не слышит меня; он замер, склонив голову к земле.

Пенелопа рыдает в своем саду.

Она прячет лицо в ладонях и плачет до тех пор, пока не начинает задыхаться.

Ей никак не удается остановить слезы, текущие из глаз. Ее тело бунтует, после двадцати лет неподвижности, молчания, скрещенных рук и поджатых губ все-таки трескаясь изнутри. «Не сейчас, – молит она. – Во имя всех богов, не сейчас!»

Но не похоже, что ее тело готово прислушаться к этой просьбе. «Как странно, – думает она, – что управлять царством проще, чем взять под контроль это…»

Я сижу на скамье рядом с ней и держу ее за руку. Позволяю поплакать чуть подольше – но не слишком. Благоразумно было бы задаться вопросом: «А что же это за слезы?»

Сперва она не слышит меня, но я шепчу ей снова:

– Эти слезы полезны? Как они выглядят со стороны?

Ее рыдания немного стихают. Затем следуют несколько длинных, судорожных вздохов.

Она понимает, конечно, что не может плакать из-за Кенамона.

Тогда она стала бы блудницей, развратницей, слабой женщиной, склонной к вожделению и предательству, – не лучше ее сестры Елены, из-за которой огонь поглотил почти весь мир. Такой исход был бы совершенно неприемлемым – и даже опасным.

Но действительность такова, что она все еще рыдает, а в тенях у двери прячется бродяга, так что, по сути…

Я с трудом подавляю желание побарабанить пальцами, слышу, как шелестит ветер, отзываясь на мое нетерпение, но все же пытаюсь собрать все то немногое сострадание, что мне доступно, чтобы подтолкнуть Пенелопу краем ступни.

– Какой теперь смысл в слабости? – спрашиваю я. – Идем же. Идем. Не будь такой глупой, когда так важно проявить мудрость.

Она делает очередной судорожный вздох.

Даже не смотрит на дверь.

Складывает руки в молитве.

– О благословенная Афина, – начинает она, прерываясь, чтобы втянуть немного воздуха между скорбными всхлипами. – Госпожа войны и мудрости…

«Кенамон, – стонет ее сердце. – Кенамон! Кенамон, прости меня, прости!»

Я не возражаю. Самая важная сейчас часть ее молитвы – это те слова, что она произносит вслух, а не чувства, что кипят внутри. Поэты вспомнят только о словах.

– Благословенная Афина, – продолжает она, – та, что так долго оберегала наш дом. Если мой муж действительно мертв, если придется посыпать пеплом его имя, тогда молю тебя…

«Прости меня, – стучит ее сердце. – Прости меня. Прости меня!»

– …возьми мою жизнь!

Я сжимаю ее плечо, когда слезы в очередной раз начинают потоком струиться по ее лицу, капая с носа, попадая в рот. С трудом сделав глубокий вздох, она продолжает, просто на всякий случай:

– Если мой муж мертв, позволь мне последовать за ним! Молю тебя, богиня, не заставляй меня больше выносить эту муку!

Я снова меняю направление ветра – какая переменчивая у нас сегодня погода! – чтобы убедиться, что ее слова достигли слуха тени у двери. Бродяга, прижавшись спиной к стене, быстро, прерывисто дышит. В песнях именно этот момент укрепит его решимость. Это важный кусок, ключевая часть легенды, которую будут передавать из уст в уста. Я не смогу сделать Одиссея героем, если он просто перебьет безоружных гостей на пиру; подобный поступок был бы нарушением священных законов гостеприимства в Греции, выставил бы его монстром или того хуже – просто очередным безумцем, обуреваемым местью, гордыней или честолюбием. Нет. Его должна вести высшая сила, у него должны быть причины, он должен постепенно прийти к правильным выводам, и, когда нанесет удар, поэты споют, что кровь его вскипела от молитв убитой горем жены. И таким образом чудовищность поступка будет оправдана. Таким образом имя Одиссея может быть очищено, а с ним и мое.

Пенелопа, выполнив свой долг, снова прячет лицо в ладонях, прижимает их покрепче, чтобы заглушить всхлипы, позволяет холоду коснуться ее воспаленных глаз, пылающего сердца, сгорающей души. Постепенно возвращает самообладание.

– Прочь, – шепчу я бродяге у двери, и он, с бешено шумящей в ушах кровью и дрожащими, скрюченными пальцами, скрывается во тьме.

Чуть позже я сажусь рядом с Пенелопой, положив руку ей на плечо.

Она медленно выпрямляется.

Также медленно восстанавливает дыхание.

Медленно поднимает глаза к небесам. Затем громко, не глядя на меня, цедит:

– Боги. Цари. Герои Греции. – Что-то хочется высказать ей в адрес всех перечисленных, что-то сложное, яркое, горькое. Она пытается подобрать слова, но находит лишь: – Чтоб вы все провалились.

Затем она поднимается, и я позволяю ей уйти.

Глава 16

Есть на Олимпе великие богини.

Гера, когда-то бывшая матерью-землей, матерью-пламенем. Зевс взял ее в жены, когда ему приелись все ее сестры. Даже тогда, даже в те далекие дни, боги начали менять мир с того, что заявили, будто принужденная к браку женщина не должна требовать наказания для того, кто ее принудил, но должна сама искупить то, что с ней сделали. И потому сила Геры иссякла, и вместо свежей крови на обсидиановом клинке «Терпи, терпи, терпи» стало мантрой матери-богини. Мы не можем наказывать мужчин, поэтому сами должны принимать наказание, когда возможно. Вцепись в те жалкие обрывки власти, что тебе достались, в объедки с мужниного стола – и терпи. Что еще тут поделать?

Так пала первая из нас – мать пламени.

Афродита, которую боги боятся из-за того, что вожделеют ее: ведь это значит, что у нее есть власть над ними. Чтобы ослабить ее мощь, они принижали ее, высмеивали ее величие, называли подстилкой, пустоголовой красоткой. Ведь если любовь, наслаждение и близость таят такую мощь – что ж, они должны принадлежать сильным мира сего, демонстрировать их статус так же, как и золотые кубки, сверкающие бронзой клинки. Раб не может получать удовольствие, женщина не может наслаждаться своим телом; только царям и героям должны быть доступны радости плоти, но даже так любовь всегда была слишком опасным испытанием.

Деметра выполняла свои обязанности без единой жалобы, как и следует женщине, пока ее дочь не отправилась в подземный мир. Тогда она разрушила мир, и смертных поразил голод, детей выкосил мор, земля покрылась льдом. Отношение ее дочери к этой ситуации не интересовало богов: материнство как обладание, как владение, как право разрушить мир, оправдываясь своим личным горем, было намного важнее желаний Персефоны.

«Ну, она, конечно, слегка… вы понимаете… – бормотал Зевс. – Она же мать! Матери способны на самые необъяснимые поступки».

Артемида отдалилась от сородичей-олимпийцев, укрывшись со своими нимфами и наядами в лесах. Для нее не существовало сексуального влечения, и она жила особняком, нетронутая и не жаждущая этого. Со временем боги почти забыли о ней, пока какой-то глупец не пролил кровь на ее священных землях – и даже тогда ей пошли навстречу, как потакают ребенку, еще не ставшему женщиной.

Мой отец познал мою мать Метиду, а затем, услышав пророчество о том, что дитя этого союза превзойдет его в мудрости, проглотил ее целиком. Это не помешало мне, целой и невредимой, появиться из его черепа.

Тогда он заявил, что привязался ко мне. Привязанность стала орудием, которое он использовал, чтобы контролировать меня и одновременно утвердить свою власть надо мной, вроде: «Я так привязался к милой крошке, разве она не очаровательна? Интересно, что творится в ее маленькой хорошенькой головке?»

Естественно, я стремилась заслужить его уважение, его любовь, его восхищение. А какой бы ребенок не стремился? Но со временем я поняла, что все это лишь орудия тайного управления, способные не хуже копья поразить душу и оставить на ней столько шрамов, сколько он пожелает. Я была его милой крошкой, его славной совушкой, его малышкой, кем угодно, кроме богини войны, богини мудрости – единственной, за исключением него самого, кто способен повелевать громом и молнией. Некоторое время я считала почтительность и скромное остроумие полезной тактикой, способной подчинить его моей воле, и принижала свою значимость, потворствуя его собственной. Это было необходимо как для моей безопасности, так и для достижения целей.

Я помнила, как кончила моя мать. Чтобы пресечь посягательство на мой разум, мою душу, я дала обет целомудрия. Я скрыла лицо шлемом, воздела щит на руку и отреклась от любых проявлений желания, томления или страсти. Я закрыла все пути к своему телу и душе, и более того – намного больше – я наказывала женщин за то, что сделали с ними мужчины, утверждая, что им следовало закрыться от всего, как и мне. Что, по их мнению, должно было с ними случиться, если они посмели смеяться в голос и напоказ радоваться жизни? Едва ли это вина мужчины, что он не смог сдержаться; просто так устроен мир. Я смеялась над смертями тысяч безымянных, пожимала плечами, узнав об очередном корабле, разбитом о скалы моим дядей Посейдоном, интересовалась лишь соревнованиями в силе, власти и мощи оружия.

Короче говоря, превратила себя в типичного мужчину с Олимпа.

Я думала, поступив так, я смогу, наконец, показать себя, засиять – и не как какая-то глупая женщина, но как воплощенные мудрость и война, ослепляя прочих богов.

Отчасти это сработало. Меня не высмеивали, как Афродиту; не затыкали поспешно рот, как Гере или Деметре, едва те начнут говорить. Конечно, этого было недостаточно, но это уже кое-что – вот только лишь кое-чего я и смогла добиться.

Тогда я не понимала, чем еще может обернуться моя попытка изобразить мужчину. Ведь мужчинам нельзя чувствовать: страх, стыд, вину, сомнение, боль, недоумение… потребность. Потребность быть замеченным. Потребность в прикосновении, в объятии. Потребность быть нужным и в радости, и в горе, когда сломлен этим вечно меняющимся миром.

И тут появился Одиссей.

Глава 17

Четверо женихов умирают этой ночью.

И все четверо известны как хорошие лучники.

Лишь одно из тел будет найдено утром; от прочих предусмотрительно избавляются – и Пенелопе становится известно об их смерти намного, намного позже.

Еще тринадцать женихов сбегают.

Они не смогли бы не то что выстрелить из лука, но и натянуть тетиву, даже если бы от этого зависела их жизнь, а сегодня все именно так. И потому, проявив редкое благоразумие, они сбегают. Их осудят как трусов и глупцов, они лишатся чести – но для важных, занятых людей, способных нанять поэта, они ни капли не важны и потому будут просто числиться безымянными умершими. Тем не менее они выживут. Как глупо, что мы чаще поем о героически павших, нежели о скромно выживших! Я некогда задумалась, как исправить это упущение в наших историях, но способа пока не нашла.

Двое всю ночь тренировались в стрельбе из лука и нечаянно проспали сбор во дворце.

Итого остается восемьдесят женихов, поскольку обнаруживается еще и отсутствие египтянина.

Из этих восьмидесяти девятнадцать убеждены, что им предстоит умереть, но честь не позволяет им сбежать, и потому, сдерживая тошноту, на подкашивающихся ногах идут они во дворец Одиссея. Семь из этих девятнадцати разозлили Амфинома и теперь, убежденные в его победе, ждут, что он велит предать их смерти. Оставшиеся женихи разозлили либо Эвримаха, либо Антиноя, и, хотя ни один из этих двоих не считается особо хорошим лучником, в распоряжении их отцов самые большие отряды друзей и слуг на островах. Вряд ли они смиренно примут поражение сыновей, а это опять же означает резню…

Одиннадцать принесли свои собственные луки, не разобравшись, в чем суть сегодняшнего состязания. Автоноя встречает их у ворот и вежливо просит оставить свое оружие снаружи. Пейсенор, старый солдат, тоже стоит на страже, вместе с дворцовой охраной. Они, не произнося ни слова, наблюдают, как у крепостной стены растет небольшая гора луков, разбавленная случайным мечом и несколькими кинжалами, которые женихи не потрудились спрятать.

Телемах ждет в зале, без оружия. С собой он привел шестерых спутников по странствиям – готовящихся стать мужчинами юнцов из того поколения, что лежало в люльках, когда их отцы покинули Итаку, чтобы уже никогда не вернуться. Они стоят, расставив ноги и выпятив подбородки. Во время своих странствий они наблюдали, изучали и старательно копировали повадки мужчин, но, как и большинству имитаций, их манерам не хватает тонкости и естественности. Еще шестеро слоняются без дела за дворцовыми воротами, пряча мечи под плащами. Они столь же незаметны, как прыщ на лбу, но сегодня, к счастью, все идущие во дворец слишком заняты собственными мыслями, чтобы обращать на них внимание.

Эвмей стоит у двери, ведущей в оружейную, в сопровождении пяти верных слуг и принесшего присягу стража. Его здесь быть не должно – никого из этих чужаков здесь быть не должно, – но служанки Пенелопы не задают им вопросов, проходя мимо них так, словно они невидимки или картины на стене. Кроме того, они же не вооружены; что же здесь страшного?

К слову об оружии: лук Одиссея, без тетивы, разложен на куске желтой ткани в центре зала. Перед ним стройным рядом, ведущим прямо к пустому трону, выстроились топоры. Их рукояти вбиты в столешницы – вытащить их легко и быстро не выйдет, – и получается прямая линия из бронзы, похожая на коридор из стражи, охраняющей царя. Эта экспозиция нарушила привычную расстановку столов в зале, заставляя собравшихся женихов неловко сбиваться в группы и жаться к стенам, пока служанки снуют мимо, разливая самое сладкое вино в лучшие кубки.

Бродяга забился в самый темный уголок зала, сгорбившись и пряча лицо. Эвриклея изо всех сил пыталась вымыть его, но он продолжал втирать в кожу грязь и пепел. Никто не задался вопросом, почему после стольких дней, проведенных во дворце, этот человек все еще похож на чучело. Пенелопа никогда бы не позволила ни одному гостю, кто бы он ни был, остаться столь неухоженным, но оборванец настолько жалок, что люди предпочитают вовсе не смотреть в его сторону, а если и смотрят, их взгляды скользят мимо, как ветер, овевающий скалы.

Пока женихи разбредаются по залу, заслоняя свет утреннего солнца, льющийся в открытые окна, их союзы приобретают все более заметные очертания. Пришел конец всем заговорам, и повсюду слышны шепотки: мол, смотрите, смотрите – этот так долго был прихвостнем Эвримаха, а теперь стоит рядом с Антиноем, а тот парень, который, по всеобщему убеждению, был приятелем Антиноя, теперь объединился с Амфиномом, гордо встав плечом к плечу с вероятным будущим царем. Несколько человек бормочут ругательства; один сплевывает на пол. Служанки снуют по залу, разливая вино.

Амфином отпивает из поданного кубка ровно столько, сколько требует от гостя вежливость – не больше. Эвримах принимает кубок даже не задумываясь. Антиной осушает свой до дна, дергая кадыком при каждом огромном глотке, и обводит дерзким взглядом зал. Тут же протягивает кубок за новой порцией, облизывает испачканные губы и усмехается голодной волчьей усмешкой.

Многие женихи принесли подарки в последней безнадежной попытке склонить весы в свою пользу. Их вежливо встречает Мелитта, аккуратно размещая их подношения на столе, расположенном у ближайшей к кухням стены, – наверное, для того, чтобы Пенелопа, когда появится, могла походя заметить: «Милостивые боги, какая прелестная вещица» или, возможно, «О Нисас, я и не знала, что ты так хорошо разбираешься в жемчуге» и тому подобное.

Присутствуют также два советника Одиссея – Эгиптий и Пейсенор. Они шепчутся друг с другом, спрашивают: «Ты не видел Медона? Он должен быть здесь». Меланта стоит неподалеку от них. Ей велели не уходить, пока они не будут в безопасности, а вся эта заварушка не закончится.

Поэтов не пригласили. Всем понятно почему. После их уведомят об исходе событий и о том, как достойно и мужественно вел себя победитель. Последнее, что всем нужно, – это умный человек с даром слова, который расскажет всю правду о грядущих событиях…

Служанки с кувшинами вина идут уже на второй круг, когда спускается Пенелопа. Она смыла траурные разводы и надела лучший наряд. Вуаль мягкими складками спадает на ее лицо. Эос придерживает царицу под руку, словно та слишком хрупка и не способна идти без поддержки, и ведет ее к подножию мужнего трона с видом человека, приближающегося к святыне. Отпускает. Отступает. Женихи, поворачиваясь, впиваются в нее взглядами. И бродяга смотрит пристальнее всех. Все замирают. Пенелопа мгновение наслаждается этим. Так редко – крайне редко – мужчины в этом зале ловят каждое ее слово, слушают пусть с притворным, но вниманием.

– Славные мужи, – провозглашает она ровным, словно обкатанная волной галька, голосом. – Почтенные гости. – Эти слова льдом сковывают ее рот; они обжигают, от них немеют губы, она уже не уверена, что они значат, и ей кажется, будто они осквернены, пусть даже она не совершила никакого святотатства. – Спасибо всем вам за ваше присутствие и за те прекрасные дары, что вы принесли в дом моего мужа. Но я не нуждаюсь в лести, и привязанность мою не купить побрякушками. – Небрежный взмах руки, подражание сестрице Елене, которая могла движением пальца велеть: «Ах, принеси-ка мне веер из перьев, ведь я так слаба, но могу приказать», – но Пенелопе никогда не удавалось повторить подобный жест, хотя она тренировалась.

Автоноя поднимает лук Одиссея, показывает его всем собравшимся.

– Мой муж был великим воином и могущественным царем. А потому испытание будет простым. За того, кто сможет натянуть тетиву этого лука и пустить стрелу между лезвиями этих топоров, я выйду замуж.

Раздается ропот недовольства, протестующее ворчание. Это же все чепуха, абсолютная чепуха… Все взгляды обращаются к Амфиному, уже принявшемуся разминать шею. Антиной, облизнув губы, выступает вперед. Его отец уже начал собирать людей для неизбежной битвы, но их пока недостаточно, чтобы захватить дворец, – еще нет. Многие из женихов неприятно удивлены тем, как быстро после стольких лет ожидания стали развиваться события, как грубо приходится действовать, чтобы собрать сторонников. Антиной открывает было рот, намереваясь заговорить, бросить упрек толпе колеблющихся мужчин, – но его перебивают.

– Я это сделаю.

Телемах выходит в центр зала.

Он никому не говорил о своем намерении, и бродяге, скорчившемуся в темном углу, приходится проглотить свою досаду, сдержать негодующее шипение, когда юный царевич выходит вперед. Женихи качают головами, ворчат: все идет не по плану, совсем не по плану. Но голос Телемаха заглушает их:

– Это дом моего отца, лук моего отца. Я натяну тетиву, пущу стрелу, и больше не будет споров о том, достойный ли я наследник, равен ли я по силе любому из собравшихся здесь. После этого один из вас непременно женится на моей матери. – Его губы кривит усмешка, глаза обливают презрением застывшую под вуалью фигуру Пенелопы у подножия мужнего трона. – Женится на ней – и покончим с этим. Она – не часть наследия моего отца.

Эвримах пытается возразить:

– Э-э-э, ну, на самом деле, это не…

Но Антиной, подняв руки, гаркает:

– Непременно, Телемах! Если ты думаешь, что сможешь собрать отцовский лук и выстрелить из него, конечно, сделай это!

Антиною не важно, кто пустит эту стрелу; как бы то ни было, его отец придет с копьем и мечом, даже если свой ход они смогут сделать лишь на свадебном пиру.

Я со вздохом наблюдаю, как Телемах, мрачнея на глазах, шагает к ждущему его оружию. Он берет тетиву, хватается за лук, тянет и гнет, тянет и гнет, тянет и гнет – и терпит неудачу. В зале раздается смех, сперва редкие смешки и тихое хихиканье, которое затем перерастает в презрительное фырканье, от которого горят щеки. Дело не в невероятной силе Одиссея или его отца. Просто у этого оружия есть одна маленькая хитрость… Само собой: во всем обычно есть своя маленькая хитрость.

Телемах прекращает попытки, лишь когда слышит, как что-то щелкает в шее, когда чувствует, что руки вот-вот разожмутся, и когда, подняв голову, замечает сквозь взрывы уже неприкрытого веселья, как бродяга в углу незаметно качает головой.

Он замечает и кое-что еще, когда опускает оружие, сдерживая слезы, заставляя себя поверить, что глаза жжет от гнева и ярости, а не от стыда и сожаления. Он замечает, как Меланта, охраняющая каменнолицых Пейсенора с Эгиптием, не в силах сдержаться, хихикает, всего лишь раз, когда он отходит от лука.

– Не беспокойся, Телемах! – воркует Антиной. – Когда я стану твоим папочкой, я научу тебя стрелять из лука!

Неудача сына Одиссея с оружием должна стать предупреждением для женихов, предзнаменованием того, что случится. Но нет. Напротив, она разжигает их кровь, подогревает их спесь – и вот уже Антиной выходит испытать удачу, все еще посмеиваясь над провалом своего противника. Антиной не особо силен и определенно провел намного меньше времени, размахивая веслом, чем Телемах. Потерпев неудачу, он превращает все в шутку, указав на Пенелопу и крикнув:

– Она дала нам обыкновенное бревно вместо лука! Очередные женские штучки!

При других обстоятельствах, вероятно, некоторые из женихов могли бы согласиться с Антиноем. Но сейчас им мешает ошибка игрока, заставляя думать, что провал другого человека – это доказательство, что когда они попробуют – когда они попробуют, – то непременно преуспеют. Этим безумием смертные проклинают себя сами, и из-за него многие боги жиреют, получая непрерывный поток отчаянных, но тщетных молитв.

Женихи из кожи вон лезут, но лук не гнется.

Неожиданные альянсы внезапно начинают формироваться и распадаются, когда один из женихов пытается помочь другому согнуть лук.

– Давай, если я зажму его между коленями…

– А это точно та тетива, может, нужна подлиннее?..

– Постой, кажется, я понял, в чем тут хитрость, ох, нет, не совсем…

Пенелопа следит за всем, статуей застыв в передней части зала.

– Нам нужен жир и воск! – кричит один. – Нужно смягчить лук у огня!

Это весьма маловероятное предположение сразу же находит отклик в сердцах каждого болвана, который успел потерпеть неудачу с этим оружием, и Фебу отправляют за жиром. Когда она выбегает в ближайшую дверь, Эвмей и его сопровождающие выскальзывают следом за ней. Дорога к оружейной не охраняется, поскольку все внимание приковано к происходящему в зале. Распахнув тяжелую дверь, они кидаются искать обещанную Телемахом кучу оружия, но находят…

Ровно двадцать копий, ровно двадцать мечей. Двадцать шлемов с гребнями, двадцать бронзовых нагрудников – все разложено по кучкам, словно ожидает, когда именно эти мужчины именно с такими потребностями войдут в комнату. Эвмей не самый умный слуга Одиссея. Он не замечает это совпадение сейчас и не задумается о нем в будущем. Такова воля богов, решит он, что количество оружия точно соответствует количеству людей Одиссея, пробравшихся во дворец. И лишь позже, когда со стен будут отмывать кровь, обнаружится остальное оружие, тщательно припрятанное под соломой, укрытое мешковиной в углу самой дальней прачечной.

Эвмей со своими парнями начинают вооружаться, шикая друг на друга, когда звякает металл, и тревожно выглядывая в пустой коридор за дверью.

А в зале все так же не гнется лук.

Как философ, я должна испытывать сочувствие к этим потным, измученным мужчинам.

Как воин, я должна заявить, что эти женихи со своим воском и ворчанием по поводу тетивы – жалкие идиоты, которые не продержались бы и дня на полях Трои.

И тут бродяга говорит:

– Позвольте мне попробовать, досточтимые.

Никто его не слушает.

Чуть громче:

– Славные мужи, позвольте мне попробовать.

– Кто-нибудь слышит это жужжание? – рявкает Антиной, не прерывая свое, к этому моменту исполненное подозрений, изучение несговорчивого оружия.

– Я стал сильным за время моих странствий. Возможно, если бы я смог согнуть лук…

– Кто пустил эту грязную тварь в зал?

– Дайте ему попробовать! – рычит Телемах.

– Что, жаждешь заполучить в отцы вонючего попрошайку? Ты настолько отчаялся, Телемах?

– Если я смогу это сделать, я ничего не попрошу, – ворчит бродяга. – Просто для себя самого хочу узнать, осталась ли еще сила в этих старых руках. Кажется, я видел подобный лук, здесь есть одна хитрость…

– Дайте ему попробовать. – Голос Пенелопы разносится по залу. Эос уже подходит, доставая деревянный сундук из темного угла и показывая лежащие в нем острый бронзовый меч и кинжал, на котором выгравировано изображение волосатого клыкастого кабана. – Если он преуспеет, ему достанется это отличное оружие. – Небрежный жест в сторону клинков, поднесенных ближе к ждущему бродяге. – А также плащ и копье, которые помогут ему в пути. А вы, женихи, сможете посоревноваться в меткости и силе выстрела с луком моего мужа. Не вижу тут ничего плохого.

– Как и я, – встревает Телемах снова, слишком громко, слишком нетерпеливо. Я пытаюсь не закатить глаза. – Так и будет сделано. А теперь, мама, ступай в свою комнату.

– Прошу прощения?

– Твое присутствие здесь необязательно. Об итоге тебе сообщат.

– Это мой…

– Это мой дом.

Он повышает голос, и женихи неловко переминаются, услышав это. Они и не думали, что им может быть стыдно за Телемаха, нет, правда, но после его неудачи с луком, его провала с поисками отца и его демонстративных обид даже самые ничтожные из женихов думают, что на самом деле это немного чересчур.

Телемаху должно было хватить ума, чтобы почувствовать что-то неладное, но, увы, он сейчас одурманен, почти что пьян. Так или иначе, вся его жизнь сводилась к этому моменту, и сейчас фантазии, крутящиеся в его голове, заглушают голос разума, затмевают реальность. Я кладу руку ему на плечо, стоит ему открыть рот, чтобы изречь очередную банальность, достичь нового уровня пафосности.

– Довольно, – шепчу я. – Так не пойдет.

Он едва слышит меня; я с удивлением понимаю, что он очень далек от воздействия моей силы, и, кажется, чувствую на нем след чужой.

– Матушка, – повторяет он чуть мягче, чуть менее странно. – Ступай в свои покои. Теперь это мужское дело.

Лишь легкое трепетание вуали показывает, что Пенелопа жива, потому что на мгновение она застывает, словно камень. Затем, с очередным вздохом, она резко разворачивается и идет к двери.

Глава 18

В большом зале.

– Видите ли, здесь есть одна хитрость, – говорит бродяга, пока его руки ощупывают лук.

В оружейной:

– Странно, что здесь, похоже, точно столько…

На кухнях:

– Это последнее из снадобий Елены. Скоро оно начнет действовать.

– Хорошо. Скажи служанкам, чтобы уходили – незаметно. Заприте двери, когда последняя выйдет, и направляйтесь к стене, которая выходит на утес. Там привязаны веревки, на случай если нам придется бежать.

Рядом с Пейсенором и Эгиптием.

– Досточтимые, – шепчет Меланта, – Медон зовет вас в комнату совета.

– Что, сейчас? – рявкает Пейсенор. – В такой момент?

– Он должен быть здесь, – добавляет Эгиптий, уставившись на бродягу с луком. Глаза Эгиптия уже не те, возраст берет свое, но есть что-то в этом бродяге, в том, как он поворачивает голову, в том, как двигается… В сердце старого советника искрой вспыхивает уверенность в том, что не может быть правдой.

– Если вы присоединитесь к нему… – снова пробует Меланта.

– Ни в коем случае! – возражает Пейсенор и тут чувствует прикосновение Эгиптия к своей руке.

– Пейсенор, – шепчет старик, внезапно называя воина по имени со странной напряженностью в голосе. – Нам стоит присоединиться к Медону.

– Но я…

– Нам следует присоединиться. Сейчас же.

Пейсенор готов, брызгая слюной, воскликнуть «Какая ерунда, какая абсолютная…», а затем следом за Эгиптием смотрит на бродягу, начинающего натягивать лук. Видит, возможно, всего лишь возможно, намек на то, что заметил его товарищ. Воспоминания о молодости, от них зудит его отсутствующая рука, о, эти воспоминания о невозможном…

– Досточтимые, – шепчет Меланта. – Следуйте, пожалуйста, за мной.

Они следуют, и никто не обращает на них внимания, на стариков из совета Одиссея.

– Тут есть одна хитрость, – выдыхает бродяга, и лук начинает сгибаться. – Видите? Видите, если просто почувствовать дерево…

А что происходит в комнате, где царица спала в одиночестве все эти двадцать лет?

Пенелопа аккуратно закрывает за собой дверь в спальню, пока Эос проносится по коридорам, собирая последних служанок, чтобы отвести их в безопасное место. Подумав об этом, царица Итаки на мгновение застывает, а затем подтаскивает небольшой столик, все еще уставленный склянками с Елениными снадобьями, к двери. Для пущей надежности добавляет табурет, закрывая проход, и отступает, чтобы оценить свои труды. Ненадежная преграда. Она понимает, что ненадежная. Но все равно с ней чувствует себя немного лучше.

– Я принесла веревку, – раздается голос за ее спиной.

Она резко оборачивается, потянувшись к кинжалу, который всегда прячет в складках платья. Приена, с мечом на бедре и кинжалами, прицепленными везде где только можно, лежит, приподнявшись на локтях, и моток веревки лежит рядом с ней.

– Для побега из окна, – поясняет она. – Чтобы тебе было легче спускаться, если начнут ломиться в твою дверь.

Пенелопа позволяет себе выдохнуть. Вообще-то появление Приены здесь – своего рода кощунство, но царица уже давно отказалась от попыток приучить воительницу хотя бы пользоваться лестницами и дверями, не говоря уже о соблюдении личного пространства. Поэтому она откидывает вуаль, трясет головой, чтобы чуть ослабить туго заплетенные волосы, и снова вздыхает.

– Я не ожидала увидеть тебя здесь, – говорит она. – Думала, что ты присоединишься к женщинам, собирающимся в храме Артемиды.

– Теодора за всем там присмотрит, – отвечает Приена. – А тебе, по-моему, не помешает кое-какая защита на случай, если все плохо закончится.

Это самые сентиментальные слова из всех, когда-либо сказанных Приеной. У Пенелопы перехватывает горло; на мгновение она не может сказать ни слова. Приена, похоже, не замечает этого, оставаясь все такой же расслабленной и умиротворенной.

– Теперь все в руках моего мужа и моего сына, – произносит Пенелопа наконец. – Мы сделали все, что могли.

– Ты должна была позволить мне привести женщин. Мы легко перебили бы всех женихов.

– А что потом? – Пенелопа, покачав головой, закидывает ноги на кровать, копируя непринужденную позу Приены. – Мой муж узнает, что власть, которую он получит над островами, принадлежит не ему, а мне – то есть тебе и мне, – что это власть женщин. Он решит, что это мятеж; совершенно недопустимо, чудовищный стыд, попрание его мужественности и поругание его имени…

– Знаешь, мы могли бы убить и его тоже, – шепчет Приена. – И никто бы даже не узнал.

– А после? – вздыхает Пенелопа. – Если нас чему и научила история Клитемнестры, так это тому, что у царей Греции нет снисхождения к женщине, убившей мужчину. Сколько армий мы смогли бы сдерживать? И как долго? И какой ценой?

Приена недовольно кривит губы, но возразить ей нечего.

– Ты могла бы служить мне, – шепчу я. – Отвергни своих богов, отринь сердечные порывы, я тебе пригожусь в ближайшие дни…

– Нет, – продолжает Пенелопа, тихонько фыркнув. – Нам нужно имя Одиссея. Защита, которую даст его история. Без нее даже самый жалкий из царей Греции будет видеть в нас добычу. А у Одиссея, как и у Телемаха, должно возникнуть ощущение, что они все делают сами. По крайней мере, пока.

Приена, хмыкнув, качает головой:

– А я-то думала, что он считается умным.

Снизу внезапно доносится рев толпы мужчин. Это странный звук, точнее, дикая, неразборчивая мешанина звуков. Приена склоняет голову, прислушиваясь: в этой мешанине льстивое восхищение и отчаяние, и еще немало эмоций, что, наслаиваясь друг на друга, становятся неузнаваемыми, но все они точно выражают одну нехитрую истину.

Бродяга натянул тетиву на лук.

– Если мои муж и сын все-таки погибнут, что по-прежнему весьма вероятно, – задумчиво произносит Пенелопа, когда рев стихает, – ты поможешь мне добраться до лодки Урании?

– Конечно.

– Я ценю это. Очень. Это… Я благодарна тебе.

Приена пожимает плечами.

– Анаит говорит, что женщинам все равно, кто победит; мужчины в любом случае будут драться друг с другом, брат с братом в грядущей гражданской войне.

– Да, такой исход весьма вероятен.

– Но если они приведут наемников – если только тронут женщин… Даже если ты не выберешься из дворца живой, я хочу, чтобы ты знала, что я буду сражаться, защищая их. За это я буду сражаться.

– Знаю. Спасибо. И спасибо за то, что ты сейчас здесь, со мной.

– Ты… приносишь пользу. Женщинам, я имею в виду. Ты не бесполезна.

Это ложь. Приене известны заповеди воина: привязанность, симпатия, доверие, доброта погибают первыми, стоит разразиться битве. Она думала, что ей удалось избавиться от них, вырвать их из своей груди, сжечь их на погребальном костре своей мертвой царицы, Пентесилеи. Не совсем, видимо… Иногда, заглянув внутрь себя, она видит, что сердце снова предает ее. И понимает, что от этого становится худшим командующим, ужасным стратегом, но такова уж она есть.

Такова она есть.

– Я здесь, – шепчу я. – Я буду ждать тебя, когда придет подходящий момент.

Снизу опять доносится рев, на этот раз более громкий, пронзительный, полный смятения.

Бродяга выпустил стрелу из лука. Сквозь ряд топоров пролетела она молнией, вонзившись прямо в дальнюю стену. Женихи и представить себе не могли, что случится нечто подобное. Некоторые делают шаг к бродяге, собираясь вырвать у него лук; но их ноги двигаются странно, непривычно, словно заплетаясь. У одного из рук выпадает кубок с вином. Другой пытается встать, но тут же падает. Никто не обращает на них внимания. Все взгляды прикованы к бродяге с луком.

Голова Приены по-прежнему склонена в попытке что-нибудь расслышать, но голос звучит уверенно и непринужденно.

– Если твой муж выживет – если мы все переживем ближайшие дни, – я покину остров. Я пришла сюда сражаться за женщин. Не за него.

– Я понимаю, – отвечает Пенелопа. – Репутация моего мужа, особенно если ему действительно удастся перебить сегодня всех женихов, будет достойной защитой на какое-то время. Женщины смогут спрятать свои луки и ножи. Никто никогда не должен узнать о том, что мы смогли здесь создать. Никто, никогда… Это к лучшему. Я это знаю. Это к лучшему.

Очередной всплеск рева: бродяга снова повторил свой трюк! Это не случайность, не просто удачный выстрел: он действительно умеет обращаться с луком! А еще что-то в нем изменилось, разве нет? Он немного выпрямился и будто стал выше, расправил плечи, сверкнул глазами. «Гибкий» – вот какое слово приходит на ум. Гибкий.

– Это было… Я поняла, что дорожу… тем немногим, что здесь есть, – признается Приена, пока крики эхом разносятся из зала внизу. – Попав сюда, я и подумать не могла, что будет… Когда умерла моя царица и я покинула пепелище на востоке, казалось… Я не знаю, кто я, если не сражаюсь. Не убиваю греков. Но Теодора говорит…

Ее голос прерывается. Теодора говорит странные вещи, непривычные не только для Приены, но и для меня.

– Знаешь, на Кефалонии отличная охота, – бормочет Пенелопа. – И даже если у нас все-таки появится царь, кто бы им ни стал, от волков кому-то надо будет защищать, а мужчин по-прежнему будет мало. Я заметила, что мой муж вернулся без лучших мужей Итаки, и поэтому…

Последний раскат рева снизу прерывает Пенелопу. Этот рев не стихнет до тех пор, пока не закончится воздух в легких, выпустивших его, ведь он вызван тем, что бродяга пускает третью стрелу – прямо в горло Антиною.

Приена слушает и, кажется, слышит, как течет кровь по шее жениха, слышит его последний хрип, последний судорожный вздох, а затем небрежно кивает.

– …Я это к тому, что, если ты и, может быть, Теодора захотите занять неофициальный пост на том острове, всегда найдутся женщины, готовые служить под твоим началом, – договаривает Пенелопа, пока рев внизу превращается в разрозненные крики.

– Спасибо, – говорит Приена, а Пенелопа думает, что, похоже, впервые слышит это слово из уст этой женщины. – Мой народ – кочевники, все время скитающиеся по степям. – Ее народ мертв или рассеян по свету. Это ей известно. И потому… – Было бы… любопытно узнать, каково это – иметь дом.

Снизу доносятся крики боли, предсмертные стоны. Некоторые женихи пытаются пробиться к дверям, чтобы спастись от вооруженных мужчин, которые сеют среди них смерть, но обнаруживают, что двери загадочным образом заперты. Другие, поднимаясь, с недоумением обнаруживают, что ноги их не держат; кого-то разбирает истерический смех, кто-то зовет на помощь… Не видно ни девушек, ни стариков из совета Одиссея, и, колотя в тяжелую дверь, они замечают, что все больше мужчин достают ножи, и тут Эвмей и его банда выскакивают в полных комплектах доспехов, плохо сидящих на их костлявых фигурах, с копьями в руках и мечами на поясе. Телемах кидается к ним за оружием, тут же разворачивается и вонзает копье прямо в спину Амфинома, который, пошатываясь, пытается вооружиться стулом.

Амфином, обернувшись, видит усмехающееся лицо Телемаха, стоящего над ним. «В вине что-то есть», – пытается сказать он, но копье обрывает все слова.

В вине что-то есть.

На глазах Амфинома вскипают слезы. Но оплакивает он не свою гибель. Скорее, все дело в предательстве, в чистом предательстве. В неприкрытой жестокости.

Он не может понять.

И с тем умирает.

У дворцовой стены собрались служанки. Некоторые в открытую плачут, заставляя Эос и Автоною шикать на них. Другие стоят, сжимая кухонные ножи и небольшие кинжалы, мрачно ожидая, что же будет дальше. Они спустили со стены веревки, готовые бежать и спасаться, если вдруг из зала появится мужчина с горящей в глазах жаждой крови. Они сбегут в храм Артемиды, где ждут их остальные женщины с луками в руках и топорами за спиной. Им предстоит скрываться, пока о них не забудут, – больше им ничего не остается.

В комнате Пенелопы Приена прислушивается к звукам резни, к мольбам обреченных, одурманенных, опоенных людей. К стонам боли и крикам отчаяния, к плачу умирающих и бессмысленной браваде проклятых. Ей, казалось бы, стоит наслаждаться происходящим, этим избиением глупых мужчин, вздорных греческих князьков. Она думала, их стоны будут звучать для ее ушей музыкой. Но с удивлением вынуждена признать, что это совсем не так. Они опустошают ее, вызывают тошноту, даже холодный пот.

Прохладная рука сжимает ее ладонь. Пенелопа не сводит глаз с двери и не произносит ни слова, лишь бледнеет все сильнее, слыша чудовищный шум из зала внизу.

Приена не отдергивает руку, но и не сжимает пальцы царицы в ответ. Вместо этого она крепче перехватывает рукоять клинка в ножнах, и они ждут.

Когда поэтам заплатят золотом за воспевание этих событий, они поведают о жаркой битве, о схватках клинок к клинку. Они поведают об атаках и контратаках, о вероломстве врагов и единстве воителей. Они представят все так, словно это было знатное сражение для Одиссея.

И я там буду, конечно. Вмешавшись ровно настолько, чтобы стало ясно, что я благословляю это событие и рассчитываю на определенный исход, но не настолько, чтобы отвлечь внимание от праведных усилий и мужественных действий Одиссея. Очень важно, как говорит Пенелопа, чтобы эта битва была только его. Об этом должны петь по всем островам, эти слова под аккомпанемент лиры и барабана должны прозвучать во дворце каждого царя в Греции. Одиссей, царь-воитель, возвращается домой и в жестокой, кровавой схватке побеждает сотню вооруженных и полностью вменяемых людей. Даже не думайте теперь бросить вызов Итаке, даже не мечтайте больше грабить ее берега; ее царь – воин с неугасимой отвагой в сердце, мстительный, беспощадный и мастерски владеющий луком и мечом; держитесь подальше, ясно? Оставьте ее берега в покое. Оставьте ее народ мне.

Таковой выйдет наша легенда, и это очень мудро. Более того, ко всеобщему удовольствию, она будет намного менее людоедской, нежели предыдущие, – к примеру, сказание об Атрее и его потомках. Одиссей, осуществляя свою месть, столкнется с превосходящим числом врагов, к тому же он сделает это для защиты любимых жены и сына, а не ради банального утверждения своей царской власти и тиранских замашек. Вот что я хочу поведать об Одиссее. Возможно, если слушать это почаще, однажды мне самой удастся в это поверить…

Чего поэты не скажут – и чего Одиссей с Телемахом, слишком опьяненные кровью, не заметят, – так это того, как женихи изо всех сил пытались встать. Пытались подняться. Антиной, с выпачканными вином губами, видел, что Одиссей накладывал стрелу и целил в его горло, но думал, что все это какой-то розыгрыш, пока та не убила его. Эвримаха тошнило в углу, когда началась резня.

«Вино!» – кричат искривленные губы убитого Амфинома.

В вине что-то есть.

Даже те несколько женихов, которым удалось выбить дверь и кинуться в оружейную, шатаясь, как припадочным, обнаруживают лишь полную пропажу всего оружия. Поэты переиначат этот момент, чтобы добавить чуточку напряжения в повествование, а не рассказывать о том, как Телемах вонзал каждому из них меч в спину, пробираясь следом по коридору.

У стен дворца рыдают и трясутся служанки, до которых доносятся звуки бойни, и Эос уже не просит их спрятать слезы.

В спальне Пенелопа сжимает руку Приены и ждет.

Она часто, прерывисто дышит, и это ее единственное движение.

Она практически не моргает.

Не произносит ни слова.

Не встает, не мерит шагами комнату, не плачет, не ругается и не рвет на себе волосы.

Лишь ждет и дышит.

Дышать.

Дышать.

Дышать.

Пока медленно – о, как медленно! – звуки бойни внизу не начинают стихать.

Вот – мучительный крик, тут же оборвавшийся.

Вот – хрип отчаяния, захлебнувшийся.

Вот – удары в запертую дверь, вскоре прекратившиеся.

Вот – падение тела, которому не суждено подняться.

Бух – и больше нечему падать.

Когда бойня началась, несколько верных стражей, которых удалось найти Телемаху, заперли ворота дворца. И с тех пор они стоят запертыми, скрывая следы и звуки резни.

Снаружи ждут слуги отцов.

Сами отцы, Полибий, Эвпейт и еще дюжина наиболее почтенных мужей островов, отправившие своих сыновей выпрашивать корону Итаки, отсутствуют. Они решили посвятить время более важному занятию – сбору оружия и людей для защиты своих сыновей во время их неизбежной, предрешенной свыше коронации. А потому, когда вести дойдут до этих стариков, состоять они будут из обрывков слухов, предположений и полуправды.

«Антиной убит…»

«Нет, напротив, убит Эвримах!»

«Амфином пустил стрелу через топоры, но убил человека».

«Вообще-то, как раз Амфином и убит, причем своими же соплеменниками…»

Вести, просачивающиеся из дворца, поступают медленно; шепотками, рыданием ползут через окровавленные стены. Любые, самые жуткие слухи полезнее абсолютной тишины. Тишина – это звенящая, смертельная уверенность, а слухи помогут тем, кто внутри, выиграть немного времени. Но все же правда выйдет наружу. Непременно выйдет.

Эгиптий и Пейсенор ждут в пустой комнате совета. Пейсенор иногда подходит к двери, провозглашая:

– Я должен сражаться!

Эгиптий останавливает его, качает головой, тянет назад и молчит.

Пейсенор шепчет, едва выталкивая слова изо рта:

– Это был он? Ты видел?

– Прошло двадцать лет…

– Но это был он?

Эгиптий не знает. Думает, что этого не может быть. Одиссей мертв. Одиссей мертв. Это непреложная истина. Но он своими глазами видел и думает… Он не знает, что и думать. Он знает лишь, что, пока в зале кричат, умирая, молодые мужчины, им, двум старикам, безопаснее всего за крепкой дверью с тяжелым засовом.

И тут наконец тишина опускается на дворец Одиссея.

Глава 19

Телемах весь покрыт кровью.

Он гордится своим алым одеянием.

Гордится тем, как горит и чешется кожа под ним.

Гордится тем, что у него не осталось ни единой незапятнанной части тела.

Хочет облизнуть губы, ощутить на языке вкус жизней зарезанных им людей.

Знает, что это выглядело бы отвратительно.

Все равно делает это, пусть и не намеренно, а потому, что его губы потрескались и пересохли.

Ощущает вкус.

Это омерзительно. И захватывающе.

Думает, что должен быть серьезным, суровым, стойким воином, чью склоненную голову освещают лучи предвечернего солнца. Хочет верещать от смеха. Трясется. Не понимает своей реакции. Не знает, в чем ее причина. Знает, что она недопустима. Знает, что она странная, истеричная, совершенно женская. Винит мать в том, что она неправильно его воспитала, не научила стоять над трупами врагов как подобает мужчине. Не узнает лицо Эвримаха, теперь мертвого, когда чуть не наступает на тело поверженного жениха. Вынужден остановиться и взглянуть еще раз, прищуриться в попытке рассмотреть его черты. Без согревающей его жизни, лицо похоже на плохо вылепленную маску из глины, с выпученными глазами и отвисшей челюстью. Телемах не замечал, как много жизни даже в самых недалеких людях, пока не увидел их мертвыми.

Кто-то зовет его по имени.

Он не отвечает. Пихает Эвримаха ступней, чтобы проверить, настоящий ли это труп. И с удивлением понимает, что настоящий. Что вещи на этой земле имеют вес. Что у самого Телемаха есть вес, а еще – руки, ноги, дыхание.

Кто-то снова зовет его по имени, и на этот раз он поднимает взгляд.

Голос незнакомый, чужой, утомленный. Требуется мгновение, чтобы вспомнить его, найти ему место, присвоить специальную категорию: отец.

Вот так. Отец.

Его отец, отдающий приказы.

На мгновение Телемах почти готов возмутиться. Кто-то другой – какой-то другой мужчина – отдает приказы в его доме. Кем он себя возомнил, этот чужак, выброшенный морем, что расхаживает туда-сюда и ведет себя так, будто тут все его? Телемах едва не огрызается, не указывает чужаку на его место, но тут…

Тут вспоминает.

Отец.

Когда-то он думал, что вид отца, вернувшегося домой, произведет на него другое впечатление. Он представлял себе мужчин, одетых в бронзу, марширующих от пристани под звуки рога и барабана. Он представлял себе, как отец, наряженный в золото, хлопает его по плечам, обнимает и говорит: «Мой мальчик, я вернулся, и я так горжусь тем, что ты стал настоящим мужчиной». Затем они бы сели рядом и разговаривали с поздней ночи до следующего дня, и его отец собрал бы царский совет, и все люди с острова пришли бы воздать ему почести и принести дары к его ногам, а Телемах стоял бы рядом с ним…

Рядом. Вот в чем дело.

Вот что мешает Телемаху теперь, когда он пытается вытащить свои чувства из кровавого болота, в которое они погрузились. В каждой его мечте он стоял рядом с отцом, но этого никогда не было достаточно. Потому что в своих самых тайных фантазиях, в самых лелеемых, самых потаенных мечтах именно он, Телемах, шагает с пристани во дворец в окружении мужчин в бронзе, а тело его отца, закутанное в саван, несут следом за ним на золотых носилках. Именно Телемах плавал за моря, сражался с монстрами, побеждал великое зло и переживал чудовищные шторма, чтобы вернуть домой тело своего отца. Именно Телемах поджигает погребальный костер. Именно Телемах, закованный в металл, смотрит, как старый мир превращается в пепел. Не то чтобы он желал смерти отцу – вовсе нет! Все дело в том, что ему всегда было трудно понять, как может сын стать величайшим героем Греции при живом отце.

И вот сейчас он опускает глаза и видит свою собственную, невероятно изгаженную тунику и руки, покрытые подсыхающими красными разводами. И это, конечно, правильно. Так все и должно быть. Эта битва, где он сражался бок о бок с отцом, нужная, необходимая… Он уже не уверен в том, что это… он больше ни в чем не уверен. Он даже не уверен в том, что означает слово «отец» или каково это – быть сыном.

– Телемах!

Голос его отца. Нет, неверно. Голос Одиссея. Телемах никогда не знал своего отца, но он узнает голос Одиссея, узнает голос героя, голос царя, он был знаком ему всю жизнь, с первых историй, рассказанных над колыбелью до песен поэтов, звеневших в этих залах.

Одиссей говорит:

– Телемах, где служанки?

– Я, э-э-э… Я не знаю.

– Они убежали к стене.

Эвриклея стоит в дверях, Эвмей рядом с ней. В ее глазах пляшут алые отблески закончившейся резни, руки, сложенные под грудью, трясутся. «Должно быть, это проявление трепетной женской натуры, – думает Телемах, – ужас слабого существа». Вовсе нет. Первобытный трепет, способный пробудить самих Фурий, переполняет старую служанку, ставшую свидетельницей бойни. Он видит, как трепещут ее ноздри, когда она втягивает смрад, идущий от тел убитых женихов.

– Приведи их сюда, – рявкает Одиссей. Ну вот, опять. Одиссей. Телемах смотрит на старого бродягу и не видит отца, не может связать с ним это слово, но видит нечто большее. Одиссея. Он не шевелится.

Эвмей говорит:

– Мы сейчас же приведем их, мой царь.

Царь Итаки резко, коротко кивает, и Эвмей с Эвриклеей выскальзывают под жаркие лучи послеполуденного солнца. Он стоит в центре зала, такой же окровавленный, как и Телемах, с луком, лежащим у его ног. Он выпустил все стрелы, какие успел, а когда стрелять больше не было возможности, взялся за бронзовый меч, который Пенелопа так удачно, так неожиданно оставила рядом с ним. При этой мысли Телемах хмурится. Во всей этой истории есть несколько моментов, которые кажутся ему слишком уж удачными, но он не может целиком…

– Одиссей?

Голос, произнесший это имя, не наделяет его должным весом. Его нужно произносить «Одиссей, о, великий герой, воитель и царь!», а не «Одиссей? Это правда ты?».

Телемах тупо топчется на месте, едва не поскользнувшись и с трудом удержав равновесие. Тело Амфинома лежит странно, наполовину подпертое копьем, которое царевич вонзил ему в спину. Он больше похож на краба, чем на человека, из-за неестественно выгнутых конечностей и головы, повернутой под странным углом, словно вопрошающей: «Ты сделал это со мной?»

В дверях стоит тот, кто заговорил, – Эгиптий, а рядом с ним Пейсенор.

Одиссей оборачивается, осматривает советников сверху донизу и произносит просто:

– Эгиптий. Пейсенор. А что Медон?..

– Жив, – отвечает Эгиптий. – Насколько нам известно.

Короткий кивок. И это все, что интересует Одиссея после двадцати лет отсутствия. Пышные приветствия, крики вроде «Но что… но как… но расскажи же мне все!» подождут до тех пор, пока тела – много, очень много тел – не будут сожжены.

Вздох ужаса раздается у другой двери.

Вернулись Эвриклея с Эвмеем, приведя с собой служанок.

Те толпятся в дверях, отворачивая лица, прикрывая носы. Они не узнают это место, бывшее парадным залом дворца. Они чистили каждый камень и отскребали каждую стену, выметали пепел из очага и накрывали столы здесь много лет подряд, но сейчас – сейчас вместо заботливо убранного зала перед ними царство алого ужаса. Феба взвизгивает и утыкается в плечо соседки, отворачиваясь от ужасного зрелища. Меланту рвет, и слезы мешаются с желчью у нее на губах. Эос держит Автоною за руку, Автоноя вцепилась в Эос. Мелитта молча рыдает, дрожа, но не двигаясь с места. Женщины дома Одиссея – так много женщин – смотрят на тела мужчин, бывших для них тиранами, завоевателями, угнетателями, возлюбленными, игрушками, поверенными секретов и, возможно – лишь некоторые из этих убитых – друзьями. Но даже если в их сердцах ни один из мертвецов не занял подобного места, они все равно рыдают, все равно оплакивают кровавую гибель старого мира и кровавое рождение мира грядущего.

Затем Одиссей, все еще испачканный в буром месиве, говорит:

– Я – Одиссей, царь Итаки. Вынесите эти тела из зала и сложите их у стены.

Эос пытается было сказать: их отцы, их отцам нужны будут тела для…

– Подчиняйтесь своему царю! – ревет Одиссей, и что-то в его голосе, похоже, заставляет Телемаха очнуться от своего ступора, ведь он шагает к Эос с мечом в руке и долгое мгновение разглядывает ее, словно собираясь зарубить за неповиновение.

Этот мальчик… Эос знает его с младенчества. Она держала его мать за руку, когда он появился на свет, помогала Урании запеленать его и положить Пенелопе на грудь. Она промывала его ободранные коленки, когда он падал, показывала, как женщины плетут себе венки, пока он был слишком юн, чтобы понимать разницу между мужскими и женскими занятиями. А сейчас он с мечом в руке и жаждой крови в глазах нависает над ней, шипя, как бессловесный змей.

– Женщины… – Голос Автонои дрожит, но не прерывается. – Мы подчиняемся приказам нашего царя.

Глава 20

К тому времени, как солнце ныряет за горизонт, запах крови достигает комнаты Пенелопы.

Она стоит у окна, бок о бок с Приеной. Она видит море, слышит женский плач, шумы, шорохи и суматоху. Но никто так и не пришел к ее двери.

Приена говорит:

– Я проверю…

Но Пенелопа хватает ее за руку, качает головой и тянет назад.

– Нет. Будь мой муж мертв, я думаю, мою дверь уже таранили бы желающие вытащить меня отсюда. А если он жив… Тогда мне нельзя демонстрировать неподчинение слову мужчины, пусть даже моего сына. Моя жизнь зависит от этого.

Приена неодобрительно цокает языком, но Пенелопу одну не бросает.

Однако в их тревожно колотящихся сердцах пылает один вопрос: где служанки?

Толпа мужчин собирается у ворот к тому моменту, как на небе появляются первые звезды, и требует ответа. Что произошло? Что происходит? Кто наш царь? Настроены они пока не воинственно, стены не ломают. Но с приходом ночи их нетерпение будет только расти.

Служанки складывают тела женихов у стены.

Это гадкое зрелище. Причем и у меня, привыкшей к битвам, оно вызывает омерзение. Подобное пренебрежение и Ареса заставило бы вскинуть мохнатую бровь. Тела людей, даже таких, как эти, нельзя сваливать друг на друга воронам на поживу, словно окровавленные бревна. Смрад от них скоро просочится за пределы дворца, волной мертвечины катясь к морю. Это самый непродуманный способ заявить о возвращении Одиссея в свое царство.

– Одиссей, – шепчу я, – это неразумно.

В зале Эвмей раздает служанкам лопаты, чтобы убрать… остатки. Ни один желудок не удержал своего содержимого во время этой чудовищной работы, ни единой слезы не осталось в пересохших глазах. Одиссей, все еще покрытый кровью, с мечом на коленях, сидит на троне и наблюдает за работой служанок, а Телемах, порыкивая, мерит шагами зал.

Вскоре во дворце не остается ни единого тела, лишь тонкие дорожки кровавой грязи, и Эвриклея разводит огонь, кидая туда серу, чтобы избавиться от запаха смерти. Пейсенор и Эгиптий застывшими статуями сидят чуть ниже трона Одиссея, вытирая слезящиеся от смрада глаза и хрустя костями под тонкой потрескавшейся кожей.

– Мой Одиссей, – шепчу я царю на ухо, – ты сделал то, что требовалось. Об этом сложат легенды. Люди станут бояться тебя. Твое царство будет в безопасности.

Он не обращает на меня внимания.

Меня шокирует, даже возмущает то, насколько его разум глух к моим воззваниям. Испытывая огромное желание встряхнуть его, я едва касаюсь плеча – совсем чуть-чуть, ведь смертному дано выдержать лишь легкое прикосновение богини, – чтобы напомнить о своем присутствии и его обязанностях. Он не шевелится. Дыхание с шумом вырывается из его ноздрей, рот крепко сжат. Его грудь резко вздымается и опадает с каждым вдохом. Таким же он был, когда, вцепившись в одинокую ветвь оливы, висел над громадным провалом водоворота, а Сцилла шипела и рычала в пещере у него над головой. Держись. Просто держись. Когда прошлое уже не имеет значения, а будущее вне твоего контроля, Одиссей именно так и делает. Он держится.

– Одиссей, – шепчу я, пронзенная неким ощущением – как бы это назвать? Что-то вроде нежности, а может, и сожаления вспыхивает в моей груди. Понимание, что оно возникло, ранит едва ли не больше, чем само чувство. – Одиссей, ты теперь в безопасности. Ты уже дома. Одиссей…

Он отворачивается от меня. Я с трудом сдерживаю возмущенный вздох и желание призвать свое пылающее копье.

– Эвриклея, – рычит он на весь зал старой служанке. – Ступай сюда.

Она аккуратно обходит потеки грязи, стараясь не слишком испачкать подол, а затем низко склоняется к нему.

– Скажи мне, – требует он, – кто из этих женщин не был верен моему дому.

Эвриклея окидывает зал вспыхнувшим взглядом. Закусив губу, она делает глубокий, длинный вдох.

– Одиссей, – шепчу я. – Не стоит. В этом нет нужды. Ты сделал свое дело. Твое имя защитит твое царство, ни один человек не посмеет…

– Эта, – шепчет Эвриклея, тыча пальцем в зал. – И эта. Вот эта. Она блудница.

Одиссей задумчиво кивает, разглядывая служанок, на которых указывает палец старухи.

– Одиссей. – В моем голосе звенит нетерпение. – Это ни к чему, нет необходимости, это не…

– Телемах! Подойди к нам, пожалуйста.

Телемах, пройдя через зал, останавливается подле отца и кивает с мудрым видом, пока Эвриклея тычет пальцем, не называя имен – эта, эта, эта…

Я снова касаюсь Одиссея, его разума, его сердца… Держится, он, как всегда, вцепился в ту оливковую ветвь и держится…

Мне кажется, что я увижу хаос. Увижу душу, раздираемую на две части. Увижу нечто сродни сумасшествию Геракла, обуявшее его.

Но нет.

Вместо этого я вижу внутри него абсолютную уверенность и спокойствие, такие же, как всегда. Вижу, как он сидит у огня на острове Цирцеи, пока волшебница пророчит ему путешествие в подземный мир, в царство за гранью. Вижу, как он кричит в экстазе под нимфой Калипсо, как плачет, сидя на белом камне и взирая на море, окружающее ее остров, как целует ее пальцы, когда она шепчет: «Я могла бы сделать тебя богом». Я вижу, как он, обнаженный, стоит перед фиакийской царевной, смиренно прося ее о помощи. Я вижу, как он, попрошайка в собственном дворце, подвергается насмешкам и оскорблениям женихов. Как он отворачивает свое лицо от жены.

И вот она… Ошеломляющая истина, затмевающая даже мой божественный свет. Пламя, пылающее даже сквозь ласки Цирцеи и поцелуи Калипсо, сквозь нежные прикосновения фиакийской царевны и зарево над горящими руинами Трои. Четыре слова.

Хозяин в доме своем.

Тут я поднимаю взгляд.

Мой брат Арес стоит в дверях.

Он кончиком кинжала вычищает из-под ногтей грязь, похожую на старые струпья, не обращая ни на меня, ни на смертных, увлеченных своими делами, ни малейшего внимания. И все же, очевидно, он успел побродить по здешним залам, ведь его ноги до лодыжек покрыты запекшейся кровью, а нос жадно втягивает запах бойни. Я собираюсь вознести хулу на его имя, воскликнуть: «Как смеешь ты появляться здесь?» – но останавливаюсь.

Его сила не воздействует на разум Одиссея.

Его божественное прикосновение не сияет у Телемаха на груди.

Он появился, несомненно, самым злонамеренным образом пробравшись на остров, который по решению всех богов считается моим владением. Но ничего здесь не предпринимает. Просто наблюдает и наслаждается увиденным.

Ему не нужно ничего говорить. Одиссей, безусловно, мой, но прочие олимпийцы – они всегда наблюдают, всегда ждут проявления слабости. Малейшего признака уязвимости у мудрой Афины, легчайшего проблеска чувств. Они не должны узнать.

Война не колеблется.

Мудрость не ведает чувств.

Арес поднимает взгляд и, заметив меня, улыбается.

Это улыбка волка, чующего слабость споткнувшейся жертвы.

Затем он исчезает так же внезапно, как и появился, и я все еще пытаюсь стряхнуть с себя тяжесть его силы, когда Одиссей поднимается.

– Ведите служанок во двор, – велит он.

Телемах согласно кивает и отправляет Эвмея за веревкой.

Эгиптий пытается что-то пробормотать, Пейсенора, кажется, вот-вот стошнит.

– Не нежничайте с теми, кто будет сопротивляться, – добавляет Одиссей. – Все должны смотреть.

Эвриклея выпрямляется, покачнувшись. Она полна ликования. И растеряна. Так долго она жаждала власти, жаждала стать заметной и почитаемой, снова вернуть себе статус главной служанки – и жила лишь этой мечтой. А сейчас получает все, о чем мечтала. Но у мечты есть последствия. Эвриклея никогда не задумывалась о последствиях.

«Хозяин в доме своем», – ревет сердце Одиссея, пока служанок собирают в залитом лунным светом дворе.

«Хозяин в доме своем».

Телемах накидывает веревку на балку, торчащую из опорной колонны.

Проверяет на крепость.

Завязывает узел.

«Хозяин в доме своем», – грохочет сердце Одиссея, пока Цирцея поет, Калипсо смеется, а женихи истекают кровью и с криками умирают у его ног.

«Хозяин в доме своем».

А я? Я, богиня войны и мудрости? Единственная из всех живущих, кто, помимо Зевса, смеет приказывать молниям? Что делаю я?

Ничего.

Я не делаю ничего, пока Телемах завязывает петлю.

Я не делаю ничего, пока люди Эвмея и сына Одиссея с мечами в руках окружают служанок.

Я не делаю ничего, когда Автоноя, а за ней и Мелитта, Меланта, Эос и все остальные служанки принимаются рыдать, заклинать и умолять: «Мы невиновны, мы невиновны!»

Я, величайшая богиня, повелительница молний, владелица золотого щита, не вынимаю меч из ножен и не хватаюсь за копье, потому что мои родичи наблюдают, и это тоже – да, даже это – часть истории об Одиссее. Об этом поэты споют как об очищении. Как об окончательном избавлении дома от грязи. Оно станет частью легенд о женщинах Греции: о Елене-блуднице, Клитемнестре-убийце и Пенелопе – единственной, сохранившей чистоту. Таков будет последний, важнейший куплет, возвещающий о возвращении хозяина в дом свой.

А Афина не скорбит по невиновным и не защищает слуг.

Иногда войны выигрывают трусы.

Иногда мудрость отводит взгляд в сторону.

В это мгновение я сама себе противна. И это не менее правдивая часть подобных историй.

Служанки начинают кричать, когда Телемах хватает первую из них за руку.

Глава 21

Именно крики заставляют Приену схватиться за меч.

– Женщины, – шепчет она. – Напуганы.

Пенелопа сжимает ее руку, качает головой, не зная, что предпринять. Сколько они простояли в ожидании у этого окна? Она не знает. Звезды сегодня прекрасны. Внезапно ей кажется, что женские крики придают их блеску острый, горький оттенок.

И снова стенания, вопли, мольбы – «Пощады, пощады!»

Приена подходит к окну.

– Этого не может быть… – шепчет Пенелопа, с трудом шевеля губами. – Наверное, это не…

Губы Приены кривятся в отвращении. Трусливая ложь, недомолвки – она ожидала большего от царицы Итаки.

И тут – бешеный стук в дверь. Тонкий, отчаянный голос зовет их. Это Феба, самая младшая из служанок. Ускользнув, когда Эвриклея собирала женщин, она пронеслась по коридорам. Все ее тело покрыто кровью, которую она выгребала; в голосе звенят ужас и слезы.

– Пенелопа, – визжит она. – Он убивает нас!

Мои родичи не смотрят на Пенелопу; их взгляды прикованы к Одиссею.

Я помогаю Пенелопе с Приеной оттащить мебель, закрывающую дверь спальни. Я несу их на серебряных крыльях по дворцу, подхватываю, когда они поскальзываются на крови в зале, отворачиваю их лица, направляю вперед взгляды – не время сейчас задумываться об этом, только вперед, вперед!

Я наполняю их легкие воздухом, помогая добежать до двора, придаю их зрению божественную остроту, их голосам – силу небес. Но, конечно, уже слишком поздно. Для служанок, для поэтов, для хозяина этого дома, для легенд, которые должны быть спеты – уже слишком поздно.

Три тела уже висят, вывалив распухшие языки, выпучив мертвые глаза. Автоноя под ними, ее удерживает Телемах. На шее у нее петля, она кричит, царапается, борется с судьбой. Ей удалось выхватить припрятанный кинжал, и Телемах чуть не лишился глаза, но Одиссей перехватил его до того, как она нанесла удар, и теперь ее, воющую от ярости и отчаяния, от смерти отделяет всего лишь рывок веревки.

Увидев это, Приена выхватывает меч, и Одиссей, тут же обернувшись, поднимает свой.

Пенелопа падает на колени.

Я подхватываю ее, отвожу волосы с лица, кладу руку на спину, пока она силится вздохнуть – раз, другой, – поднимает глаза, не может смотреть и снова задыхается.

Одиссей опускает меч при виде жены.

Приена и не думает опускать свой.

Пенелопа скрючивается, и я поддерживаю ее, не убирая руку со спины, дышу с ней, замедляю ее дыхание – дыши, давай, медленнее, медленнее. Не падай. Не плачь.

Она упирается ладонями в пропитанную кровью землю, пытаясь обрести равновесие, опускается на четвереньки.

Я поднимаю ее голову, перехватываю готовый вырваться у нее крик и снова вдуваю свою силу в ее грудь.

Меланта, Мелитта, Эос.

Они качаются над землей, свесив руки по бокам. Я помогаю Пенелопе немного приподняться, подхватываю, когда ее шатает, помогаю снова встать на колени у ног Эос. Волосы служанки свисают спутанной гривой. Пенелопа хочет протянуть руку, коснуться их, пропустить сквозь пальцы, но подняться сейчас кажется невозможным, даже с помощью моей божественной силы. Подошвы ног Эос покрыты кровью после уборки. Пенелопа целует ее пальцы, ступни, голые, холодные лодыжки. Обхватывает ноги служанки руками, обнимает их крепко, изо всех сил, и безмолвно плачет, пока слезы не начинают течь по испачканным стопам Эос, падая на жесткую землю внизу.

Приена стоит рядом с царицей, чувствуя, как печет глаза, и не опуская меч, все так же направленный на окровавленную грудь Одиссея.

Остальные смотрят.

Они смотрят на тела, покачивающиеся на легком ночном ветерке.

Смотрят на Пенелопу, рыдающую у ног служанки.

Смотрят на Одиссея.

Смотрят на Телемаха.

Слышат только хриплое, прерывистое дыхание.

– Довольно, – говорю я Одиссею.

– Одиссей, – окликает Пейсенор с края двора и, не придумав, что еще сказать, повторяет: – Одиссей.

«Хозяин в доме своем».

Я в последний раз отвожу волосы с лица Пенелопы и поднимаюсь. Целую Эос в лоб, разглаживаю ее порванное платье, поворачиваюсь и смотрю на царя Итаки.

Безжалостный стук барабанов стихает в груди Одиссея. Он оборачивается и наконец замечает.

Своего сына, накинувшего петлю на горло безоружной служанки.

Тела, кучей сваленные у стены.

Своих советников, бледных и трясущихся, в дверях.

Женщин, повешенных.

Женщин, покрытых кровью.

Свою жену, заливающуюся слезами.

И себя, в грязи, крови.

На Пенелопе его взгляд задерживается дольше всего. Само собой, он привык к женским слезам. Научился не обращать на них внимания, отстраняться от них – они служили просто мелодичным аккомпанементом бездушным барабанам войны. И все же сейчас он смотрит на слезы той, кто что-то… значит для него, и кажется, будто оживают тени повешенных служанок, тени женщин Трои, словно все усилия, что он приложил, обесценивая их жизни, пропали втуне, и они снова живы, полны сил и снова в ужасе повторяют его имя.

Все это Одиссей наконец видит.

Наконец Одиссей понимает.

И скорее всего, колебаться его заставляет не сострадание к женщинам. Всего лишь понимание, что, когда поэты будут рассказывать эту часть его истории, она выйдет не совсем такой, как ему представлялось.

Он убирает меч в ножны.

Качает головой.

Поворачивается к сыну.

– Довольно, – произносит он. – Этого довольно.

Телемаху не хочется отпускать Автоною. Он иногда представлял себе, каково было бы ощутить ее плоть так близко, ощутить ее пульс, ее дыхание. Будучи мальчишкой, делающим лишь первые шаги к взрослению, при взгляде на нее он ощущал… нечто, понимал, что это низменно и омерзительно, но не мог с этим справиться. Он ни за что бы не запятнал себя связью с одной из служанок матери, конечно, но все же, все же… Есть что-то в этом моменте, в том, как вздымается ее грудь, как ее лицо прижимается…

– Телемах, – рычит Одиссей чуть громче. – Довольно.

Телемах отпускает Автоною.

Эвриклея открывает было рот, собираясь возразить, но взгляд царя заставляет ее умолкнуть.

Он смотрит на жену, все еще прижимающуюся лицом к ногам Эос. Кажется, он вот-вот что-то скажет. Но нет.

Он поворачивается и медленно, шаркающей походкой возвращается во дворец.

Глава 22

Женщины омывают тела служанок в водах тоненького ручейка, бегущего через дворец к утесам.

Они поют песни, известные только женщинам.

Пенелопа украшает шею Эос серебряным ожерельем, чтобы никто не видел уродливых следов от веревки.

Они воскуряют лучшие благовония, приносят ароматнейшие цветы.

Облачают тела в саваны бережно, словно новорожденных младенцев.

В пределах дворца нет места, где можно было бы похоронить их, а ворота все еще заперты. Немаленькая толпа мужчин снаружи выросла еще, привлеченная запахом смерти и траурными песнями, доносящимися из-за стен.

Женщины всю ночь не смыкают глаз, отпевая своих сестер.

– Меланта, – плачут они, – всегда заставлявшая нас смеяться.

– Мелитта, – поют они, – всегда быстрая и сообразительная.

– Эос, – провозглашают они, – всегда говорившая только правду.

Они расчесывают покойным волосы, отмывают их ноги от грязи. После смерти они получают намного больше заботы, чем при жизни.

А с первыми лучами солнца Приена поднимает плакальщиц с земли, по одной, говоря «ступай», и вместе они направляются к дворцовым воротам.

Стражам Одиссея приказано держать ворота запертыми, но Пенелопа, возглавляющая женщин, все же формально царица. Кроме того, весь вид Приены говорит о том, что она не потерпит отказа, и потому они, пусть и неохотно, приоткрывают ворота – самую малость.

Женщины выходят, с зачерненными лицами, в посыпанных пеплом и выпачканных в крови платьях, и Приена идет среди них. Они несут своих убитых сестер на плечах, провожая их к месту последнего успокоения. Собравшиеся расступаются перед ними, кто-то выкрикивает: «Что случилось? Что произошло во дворце? Чья это кровь? Кто наш царь?»

Женщины не отвечают, и есть что-то в их похоронной процессии, что и мысли не допускается о святотатстве.

Пенелопа остается, провожая их взглядом.

Автоноя, выходящая последней, лишь раз оборачивается на свою царицу, прежде чем ворота закрываются за их спинами и дворец снова оказывается отрезан от всего.

Пенелопа в одиночестве возвращается в свою комнату.

Она пуста, распахнутую дверь никто не сторожит.

В тазу нет свежей воды, а в кувшине вина.

Она сидит у мутного зеркала и разглядывает свое лицо со следами бессонной ночи и полосами пепла.

Ни одной служанки не осталось в залах дворца.

Не звенят в утреннем воздухе веселые голоса.

Она касается гребня, которым Эос должна была расчесывать ее волосы.

Понимает, что должна встать. Начать действовать. Быть царицей.

Но не шевелится.

Затем в дверях появляется он.

Он смыл с себя кровь, надел новую тунику и плащ. Они с Телемахом немало помучились, пытаясь найти эти вещи без помощи служанок, поскольку устройство дворца и для отца, и для сына представляет полнейшую загадку. Только с помощью Эвриклеи удалось раздобыть самое необходимое, не заляпанное кровью и соответствующее царскому статусу.

У него нет при себе оружия. Люди Эвмея и Телемаха стоят с копьями на изготовку внизу. Никому больше не позволят войти во дворец с мечом.

Он произносит:

– Пенелопа.

Она закрывает глаза и вздыхает, не глядя на него.

– Пенелопа. Взгляни на меня.

Она выпрямляет спину. Зрелище это величественное и страшное; признаюсь честно, меня оно потрясает. Царица Итаки стирает слезы, стирает все чувства, стирает печали, стирает отчаяние, стирает полностью женщину по имени Пенелопа. Остается лишь царица – и ничего больше.

– Я не знаю тебя, чужестранец, – говорит она. – Ты нарушаешь приличия, придя сюда.

– Ты знаешь меня, – отвечает он. – Ты знаешь, кто я такой.

Она поднимается со стула.

– Ты представился моряком с Крита. Потерпевшим кораблекрушение. А теперь ты хочешь, чтобы я поверила, что ты… кто? Мой муж? За эти годы я видела множество людей, приходивших в этот дворец, притворяясь им самим или его добрым знакомым, чтобы получить какую-то выгоду. Эти представления всегда были ужасно непродуманными, а точнее, попросту отвратительными.

Он делает шаг в комнату, а она стоит, не шелохнувшись и даже не моргая, и войти его не приглашает.

– Посмотри на меня, – говорит он. – Ты знаешь меня.

– Правда? Возможно, ты немного похож на моего мужа, но я не видела его уже двадцать лет. Мы были молоды, я даже моложе него, и кто знает, как он мог измениться или как изменились мои воспоминания о нем. Ты можешь оказаться посторонним человеком, появившимся в моем дворце. Не Одиссеем.

– Я – Одиссей. Я – твой муж.

Презрительное фырканье – его она переняла у Клитемнестры и сейчас достойно использует, наконец почувствовав, каково это – высвободить яд, скопившийся у нее в груди. И думает, что не понимала двоюродную сестру до этого момента.

– Если ты – он, докажи это. Докажи, что ты не очередной обманщик, явившийся разбить сердце бедной вдовы. Докажи, что ты – Одиссей.

Его взгляд обегает комнату и останавливается на ней; все кажется знакомым, и в то же время все изменилось. Одиссей вдруг осознает, что до сих пор не смотрел на Пенелопу как на женщину, лишь как на царицу, на жену, которую снова нужно присвоить, а ведь она тоже постарела. Она была совсем юной, когда он видел ее в последний раз, и он почему-то всегда представлял ее именно такой, пока возвращался домой, даже не думая, что время может оставить свой след на образе из его воспоминаний. В некотором роде он чувствует облегчение: его беспокоило, что она с презрением посмотрит на седину в его волосах, но нет, у нее тоже хватает белых прядей. Ее кожа потемнела от солнца, талия стала чуть полнее, чем когда-то, руки загрубели, и на лице ее теперь написано больше – о, намного больше! – чем наивное любопытство, с которым смотрит на мир дитя. Она, понимает он вдруг, невзрачнее, чем ему помнилось, и от нахлынувшего облегчения он чуть не теряет равновесие. Можно обоим быть невзрачными, думает он. И взаимно снизить ожидания.

Она стоит, кончиками пальцев касаясь столешницы – этакая иллюзия поддержки, – и ждет.

Он снова переводит взгляд на комнату.

– Я говорил тебе о броши, той, что ты подарила мне… – начинает он, но она тут же отметает это.

– Критский матрос мог видеть ее, ты сам говорил, что видел. Это ничего не значит.

– День нашей свадьбы, клятвы, которые мы приносили…

– Там было много людей, и еще больше могли просто подслушать наши личные разговоры. Когда речь идет о браке царевича и царевны, со скрытностью, как правило, проблемы.

И снова его взгляд скользит по комнате.

– Кровать, – заявляет он. – Я вырезал эту кровать. Из оливы. Она растет сквозь дом; это был мой подарок тебе, живое напоминание. Я сделал ее без чьей-либо помощи, и ты поклялась, что сохранишь этот секрет, лишь твой и мой, чтобы мы всегда могли узнать друг друга. Я – Одиссей. Я – твой муж.

Он обращает эти слова к кровати, словно до конца не верит, что она еще здесь. А закончив, поднимает глаза, смотрит на Пенелопу и видит.

Видит, что она знает его.

Видит, что она понимает.

Ее лицо как глиняная маска, но даже не будь она его женой, он бы понял. Она знает.

Он идет к ней, протягивая руки, но она тут же отступает, вытаскивает кинжал из складок платья и вызывающе направляет лезвие на него. Он поражен, сбит с толку, встревожен.

– Будь ты моим мужем, – рычит она, – ты не стал бы убивать моих служанок!

Этот рык катится по коридорам, эхом отдается в залах и затихает.

Одиссей шатается, словно его сшибло штормовой волной.

Затем выпрямляется.

Смотрит жене в глаза.

– Я сделал то, что должен был, – заявляет он, – чтобы очистить свой дом.

Кинжал в руке Пенелопы ходит вверх и вниз. Она не ударит, но и не выпустит его. Он видит и это, понимает, что все бесполезно, выпрямляется сильнее, вздернув брови. Возможно, его жена тоже нуждается в очищении; эта мысль грызла его на протяжении долгих, пустых лет. Она возникала всякий раз, когда он говорил Менелаю: «Моя Пенелопа верна мне», а спартанец смеялся. Крутилась на языке всякий раз, когда Цирцея или Калипсо упоминали Пенелопу, прежде чем поняли, что он не желает слышать о ней от них. И вот посмотрите на нее – оплакивает каких-то девок, рабынь! Посмотрите на нее…

– Они были хорошими, – шипит Пенелопа. – Они были хорошими, они служили мне, они были моими! Каждый день, каждый день, пока тебя не было, каждый день… Как ты мог? Как мог? Она была…

Она захлебывается словами, давится, кинжал снова уходит в сторону; она хватается за столик, чтобы не упасть. Я парю за ее спиной, глядя на Пенелопу, глядя на Одиссея.

Внизу Телемах сидит в кресле, чуть ниже отцовского трона.

В том же самом кресле, в котором сидел всегда, пока отца еще не было.

Он почему-то думал, что все изменится, когда отец вернется домой.

К рассвету процессия женщин добирается до храма Артемиды. По дороге к ним постоянно присоединяются другие женщины. Они вооружены кинжалами и охотничьими луками, топорами для колки дров и вилами для сбора урожая. Они поют песни об утрате и о предательстве, пока несут тела Эос, Мелитты и Меланты к их последнему приюту под стройным кипарисом.

В спальне царя и царицы Итаки Одиссей стоит неподвижно.

Конечно, он мог бы в мгновение ока отобрать у Пенелопы кинжал.

Швырнуть его на пол, а жену – на кровать. И показать, что он чувствует.

Он этого не делает.

Какая-то часть его очень хочет. Гневная, воспаленная, отвратительная часть, которая рвется наружу. Любой другой мужчина – любой другой царь – так бы и поступил, и эта мысль его останавливает, ведь единственное, что он знает о себе наверняка – он не такой, как все другие мужчины.

Пенелопа это замечает и понимает, что за такое стоит быть благодарной. В этом ее муж превзошел ее ожидания, какими бы они ни были.

Медленно она опускает оружие.

Кладет на столик рядом с собой.

Смотрит мужу в глаза.

Произносит:

– К закату отцы убитых тобой юношей узнают о том, что ты сделал. Эвпейт с Полибием могут собрать по пятьдесят копий каждый и найдут достаточно золота, чтобы заплатить еще по меньшей мере пятидесяти наемникам, которых они начали искать в тот момент, когда Телемах вернулся домой, поскольку понимали, что мой сын намерен убить их сыновей. Мои служанки – Меланта, Мелитта и… – Имя, это имя, она не в силах его произнести, оно застревает в горле и его приходится выталкивать. – … и Эос – завлекали их сыновей и приспешников их сыновей вином, шутками и лестью, чтобы выведать это. У тебя не больше двадцати способных сражаться мужчин да еще полдюжины из дворцовой стражи, кому можно доверять. Может, этого и достаточно, чтобы перебить безоружных женихов в зале, но явно не хватит, чтобы выдержать атаку сотни вооруженных подготовленных воинов.

Одиссей слушает, не двигаясь с места. В шатре Агамемнона под Троей он весьма преуспел в искусстве замирать так, что практически сливался с тканью стен. Тогда ему и в голову не приходило, что это умение пригодится в его собственной спальне.

Пенелопа делает глубокий вдох, набирая полные легкие воздуха. Отрывает руку от стола. Восстанавливает равновесие. И продолжает:

– Двадцать человек удержат ворота, но на стены их не хватит. Длина укреплений – их слабое место, и вскоре это место уже нельзя будет защитить. Я собираюсь укрыться на ферме моего свекра в холмах. Ее небольшой размер позволяет не думать о количестве защитников, к тому же она серьезно укреплена. Можешь отправиться со мной или остаться здесь и умереть. Мне совершенно все равно.

Взяв плащ, она решительно шагает к двери.

Когда она проходит мимо, он хватает ее руку, крепко сжимая.

Они стоят лицом к лицу, глаза в глаза, и их дыхание – быстрое, рваное – смешивается.

В его воображении – в этих проклятых фантазиях, слюнявых размышлениях, наивных мечтах и горьких, мстительных мыслях – никогда не мелькало ничего подобного. Когда Цирцея однажды заговорила с ним свысока, он держал ее, утратившую свою магию, за горло и улыбался. У Калипсо никогда не возникало нужды так с ним разговаривать: ее сила была столь невообразимо глубока, что она даже толком не замечала ее. Он гадает, нужно ли ему схватить за горло и Пенелопу, но эта мысль, мелькнув, исчезает, потесненная другими, более насущными, переполняющими его голову.

К примеру: «Нам не удержать дворцовых стен».

На мгновение двое замирают друг напротив друга, скрестив взгляды, но мысленно он уже в другом месте.

– Твоя жена подождет, – шепчу я ему на ухо. – Она ждала до сих пор, подождет и еще немного. А вот трон…

Одиссей отпускает руку Пенелопы.

– Я не покину свой дворец… – И, не успев договорить, осознает, что такие до абсурда высокопарные слова стоили жизни половине царей Греции. Короче говоря, самые обычные слова. Слова самого обычного человека.

– Тогда ты здесь и умрешь, – заявляет она. – Мой муж был достаточно мудр, чтобы не браться за защиту того, что нельзя защитить. Эвпейт и Полибий со своими людьми будут здесь еще до восхода луны. Делай как знаешь.

Она снова направляется к двери, но на этот раз он ее не останавливает, и лишь голос его настигает ее в дверях.

– Я – Одиссей, – произносит он.

Он говорит это и ей, и себе, словно убеждая. Одиссей – значит, слишком умный для того, чтобы допустить ошибку, так?

Оглянувшись, она мгновение смотрит на него и снова отворачивается.

– Тебе стоило бы похоронить женихов как полагается, – говорит она. – Это было бы и разумно, и справедливо. У тебя еще есть время разложить тела во дворе и покрыть их чем-нибудь, что сойдет за саван, – тогда их отцы, вломившись в ворота, будут чуть меньше оскорблены. Конечно, после того, как ты убил моих служанок, вынуждая остальных сбежать от твоих зверств, делать это придется самому.

С этими словами она уходит, а он даже не пытается ее остановить.

Глава 23

Вечер над Итакой.

Пенелопа спускается по веревочной лестнице, сброшенной с дворцовой стены. У ворот собралось слишком много отцов убитых женихов, чтобы счесть этот путь удобным.

Под ней узенькая тропа, петляющая по самому краю утеса.

Внизу – острый хребет острова.

Старая крестьянка Семела и Теодора, правая рука Приены, ждут ее, пока она, никем не замеченная и не преследуемая, бредет прочь от стен. Только Одиссей смотрит ей вслед из высокого окна дворца, но не пытается послать за ней в погоню людей. Не в последнюю очередь потому, что тут она была права: ему просто некого послать.

У ворот дворца растет толпа людей, шумная, беспокойная, сердитая.

Они лупят по воротам, сговариваются выбить их, демонстрируя свое возмущение.

До отцов женихов дошли, словно просочившись сквозь стены, слухи о гибели их сыновей.

Полибий падает на пол, схватившись за грудь.

Эвпейт воспринимает новости с невозмутимостью камня, ударившегося о скалу, и лишь требует:

– Принесите мне мое копье.

Они оба были ужасными отцами. Их сыновья вовсе не были мужчинами, не были даже отдельными людьми из плоти и крови, взращенными, чтобы стремиться к свету. Они скорее представляли собой продолжения своих стариков – придатки, нужные, чтобы показать богатство Полибия, хитрость Эвпейта. Никто никогда не говорил «Эвпейт, отец Антиноя» или «Полибий, отец Эвримаха». Вовсе не отцовство играло тут главную роль. Говорили: «Антиной, сын Эвпейта»; «Эвримах, сын Полибия». Довески к славе мужей, их породивших.

Любили ли такие отцы своих сыновей?

Или скорее они любили в них отражение своей собственной славы?

Я – не богиня любви, но я знаю, что даже простейшие создания чаще всего любят и то и другое.

Мухи кружат над телами женихов. Одиссей говорит:

– Мы должны прикрыть их.

– Отец… – начинает Телемах возмущенно, даже оскорбленно.

– У нас нет времени хоронить их, – отрезает тот, – но и оставить их в таком плачевном состоянии мы тоже не можем. Их вырезали всех до единого. С них довольно. Это… этого довольно.

Это слово – «довольно» – начинает срастаться с ним. Пробираться сквозь бушующее штормовое море его опаленного яростью сердца. Он уже думал так однажды, когда Калипсо пленила его своими ласками. Думал, что жить в довольстве на острове, не как царь, а просто как влюбленный, должно быть довольно. Но затем восстал против этой мысли. К тому моменту он и сам поверил в ту историю о себе, которую позже станет рассказывать остальным, а она могла закончиться лишь полной победой.

«Хозяин в доме своем», – думает он, пока Эвмей со своими людьми, закрывая рты и носы тряпками, пытаются переложить сваленные кучей тела убитых так, чтобы соблюсти хотя бы малую толику приличий. Одиссей наблюдает за их работой, пока солнце крадется к горизонту, а кулаки все громче стучат в ворота.

– Отец… – снова начинает Телемах, и на этот раз что-то в голосе сына вызывает у Одиссея неподдельное раздражение. Тон у парня одновременно просительный и напыщенный – как у голодной собаки, скулящей перед тем, как укусить.

– Твоя мать права, – резко заявляет Одиссей, и Телемах отшатывается. Он пытается смягчить голос, вспомнить, что парень рос без отца, в доме, наводненном чужаками, и только что яростно убивал людей, которые – насколько вспоминается сейчас Одиссею – были, судя по всему, не способны ударить в ответ. – Отцы этих мужчин не смирятся с тем, что здесь случилось. Они соберут воинов и пойдут на дворец, а нас слишком мало, чтобы удержать его.

– Но ты здесь. Ты же…

– Я побеждаю головой, парень. Эти стены слишком длинны для защиты. Сражаясь против настоящих воинов, хорошо вооруженных и подготовленных, мы окажемся в меньшинстве.

– Ты не можешь… Ты же Одиссей! Это…

– Пенелопа упоминала о ферме твоего деда. Сказала, у нее есть стены. Это правда?

– Что? То есть… Когда я уплыл, ее перестраивали, да, был разговор о стенах и…

– Что за стены? Достаточно высокие, чтобы было трудно взобраться? Там есть ворота?

– Я не знаю. Дед хотел ворота, но я уплыл до того, как работа началась.

Резкий кивок. Одиссей помнит это ощущение власти, пусть и смутно, с далеких времен. Командовать людьми. Это старая привычка и, оказывается, нисколько не забытая.

– Мы пойдем туда. Возможно, у моего отца получится разделить наших врагов. Когда-то он дружил с некоторыми из отцов женихов и, пожалуй, сумеет с ними договориться. Как только разберемся с телами, уходим тайной тропой на утесе, которой воспользовалась твоя мать.

– Значит, мама…

– Ушла.

– Она оставила тебя?

Телемаху не хочется говорить это, он никак не может решиться произнести эти слова, но, наверное, – скорее всего – это означает, что его мать – лицемерная блудница, как он всегда и боялся. Он видел, что Орест сделал с Клитемнестрой, как уверенно держал меч, и пусть Телемах – хороший человек и не хочет убивать мать, но если она опорочила имя его отца, тогда… Что ж, тогда… Сыну Одиссея не пристало быть слабее сына Агамемнона, правда?

Одиссей смотрит на своего сына, замечает страдание на его лице и не может понять, чем оно вызвано. Когда он в последний раз видел Телемаха, тот был младенцем, которого гонец Агамемнона положил перед плугом, чтобы раскрыть хитрость царя Итаки. В распоряжении Одиссея лишь догадки о детстве сына и общее представление о том, каким он хотел бы его видеть, и никаких фактов, опираясь на которые можно было бы составить реальное мнение. Он видит сына таким, каким хотел бы его видеть, и еще некоторое время будет подстраивать увиденное собственными глазами под желаемое сердцем. Он знает, что как отец имеет право требовать уважения, отдавать приказы, обнять сына и сказать: «А теперь послушай меня…» Но также в глубине души понимает, что, честно говоря, он не заслужил того, на что сейчас претендует.

Он кладет руку на плечо Телемаха.

Должно было получиться трогательно, словно между отцом и сыном снова возник мостик взаимопонимания. На деле это ужасно неловко, и я в очередной раз радуюсь, что поэтов, которые будут петь об этом, здесь нет.

– Пенелопа… Твоя мать понимала, что это место защитить не получится. Мне… нам… Нам с ней требуется время. – И тут Одиссей понимает, что уже стар. Он стар. Но не осмеливается показать это своему сыну. – Может быть… То, как все сложилось…

Он качает головой. Отворачивается от рядов мертвых тел, от написанного на лице сына страдания, замешательства, недоверия.

– Сообщи, когда все будет сделано. Отступаем, как только стемнеет.

И вот когда исчезает последний луч солнца…

Стук в ворота, грохот, принесли лестницы, появился таран… Бум!

Ворота во дворец Одиссея распахиваются, и люди врываются во двор. Многие вооружены, особенно рабы, слуги отцов женихов и те, чей меч можно купить. Они сразу же отшатываются, но не из-за атаки врагов, а из-за смрада разложения, заполняющего двор. Тела женихов лежат ровными рядами, их руки скрещены, а глаза закрыты. Каждое лицо изучают при свете масляных ламп, но даже отцы с трудом узнают в этих восковых масках своих загубленных наследников.

Некоторые с рыданиями бросаются на грудь убитых детей.

Некоторые молят о прощении.

«Прости меня, мой мальчик, мой мальчик, прости меня! Я заставил тебя прийти сюда, я заставил, это все я, моя гордость, моя гордость и спесь, прости меня!..»

А вот Эвпейт поднимает рыдающих отцов на ноги, не потрудившись даже отыскать тело Антиноя.

– Виноваты не мы, – заявляет он, уставившись вдаль. – Виновник – Одиссей.

Мужчины тут же принимаются обыскивать дворец, с боевым кличем выламывая двери.

Но никого не находят. Ни следа жизни, не считая потеков крови, которые служанкам не удалось отскрести с каменных полов.

И вскоре обыск замедляется: теперь они с любопытством идут по незнакомым залам, при свете масляных ламп изучая фрески и заглядывая в открытые комнаты. Некоторые предлагают все поджечь, спалить дворец дотла, но никто так и не решается. Запах смерти со двора служит напоминанием, предупреждением, угрозой.

Пусть сейчас его нет, но Одиссей еще вернется.

– Он всего лишь человек! – рявкает Эвпейт, отворачиваясь от луны, словно даже ее тусклый свет для него непереносим. – Просто убийца в бегах.

Его воины и слуги смотрят на трупы своих товарищей, друзей, братьев и родичей, уложенные на пропитанной кровью земле, и сомневаются, что эти слова – правда.

– Бойтесь, – шепчу я у них в головах. – Пусть мои истории пронзают страхом ваши сердца!

– Он, должно быть, отправится к своему отцу, – бормочет Полибий. – Или в храм Афины.

Эвпейт коротко кивает.

– Мы похороним наших сыновей сегодня, – заявляет он, хотя он больше никогда и не взглянет в лицо своему сыну и не произнесет имя Антиноя, пока владеет собой. – А завтра мы убьем Одиссея.

Глава 24

В храме Артемиды собираются женщины.

Пенелопа пришла сюда, прежде чем отправиться к Лаэрту. Она обращается к женщинам в свете факелов. Говорит: «Вы должны остаться здесь. Покидать этот храм небезопасно».

Ее служанки – те, что остались в живых, – переглядываются.

Феба плакала не переставая, пока Анаит не дала ей что-то выпить.

Эвринома все время забывает, что собиралась сказать.

Некоторые попытались смыть кровь с одежды; кому-то дали чистые грубые туники женщины, собравшиеся здесь. Кровавые пятна лучше всего отстирываются в холодной воде, но, если кровь успела засохнуть, бурый цвет въедается в ткань.

Некоторые из служанок держат ножи и луки. Они не знают, как их использовать, но другие женщины – тайные стражи леса, невоспетые вдовы и матери – все равно одолжили им свое оружие. С ним женщины из дворца чувствуют себя спокойнее, сильнее. Просто помня о ноже, некоторые из них возвращают себе присутствие духа; так им проще собраться с мыслями. Как часто говорит Приена, собраться с мыслями легко, когда думаешь о том, как избежать драки, которая может привести к смерти, а не о том, как избежать самой смерти, не имея других вариантов.

Из толпы женщин выходит Автоноя.

– Я пойду с тобой на ферму Лаэрта, – говорит она.

– Нет, – отвечает Пенелопа. – В этом нет нужды.

– Я пойду с тобой, – повторяет Автоноя. – И, если Одиссей косо посмотрит на тебя, не так заговорит с тобой, тронет тебя или любую другую женщину там, я перережу ему горло во сне. Клянусь в этом.

Автоноя всегда грезила властью – пусть даже той ее малостью, что доступна женщине-рабыне. И, как царица кухонь, доверенное лицо хозяйки дома, хранительница секретов, мастерица управлять мужчинами и придумывать тайные планы, она ею обладала. Пусть это были лишь жалкие крохи, но для той, которой никогда не светил большой кусок пирога, и они были настоящим пиршеством.

Сейчас эта власть исчезла. Одиссей с Телемахом забрали ее. И теперь, сжимая свой нож, она представляет, как проводит острием по беззащитной шее спящего царя Итаки. Она не знает, способна ли на это. Лишь надеется, что способна.

Само собой, Пенелопа видит это и понимает, что в таком состоянии девушку не стоит брать с собой на ферму, и без того небольшую, которая к тому же, вероятно, подвергнется осаде. И все равно она чувствует, как слабеют колени от благодарности, как руки рвутся обнять Автоною, как хочется уткнуться лицом в ее волосы и шептать: «Спасибо, спасибо, спасибо».

Анаит говорит:

– Оставшиеся женщины получат убежище в храме.

И поскольку защита храма не всегда спасает от святотатцев, Приена добавляет:

– Мы позаботимся об их безопасности.

Большинство богов оскорбила бы сама мысль о том, что для защиты их святилищ требуются стрелы смертных.

Артемида не из таких. Я оглядываюсь в поисках ее божественного света, легчайших следов ее присутствия, но не вижу их. Однако, в отличие от моего братца Ареса, это вовсе не значит, что охотницы здесь нет.

Пока Пенелопа с Автоноей собираются с духом, чтобы преодолеть небольшое расстояние до фермы Лаэрта, Приена тихонько подходит к утомленной царице.

– Женщины готовы сражаться, – говорит она, – но я все еще не знаю, кто наш враг. Мы будем сражаться с Эвпейтом и Полибием… или с Одиссеем?

– Я уверена, скоро все станет ясно, – вздыхает Пенелопа. – В ближайшее время.

– Мы можем защищать стены, оборонять ферму лучше, чем храм…

– Не сейчас. Не сейчас. Я попросила Уранию послать весть в Микены, Электре. Если весть уже достигла ее ушей, тогда, возможно… Посмотрим.

– Я провожу вас до фермы, – заявляет Приена не терпящим возражений тоном.

Глава 25

Ферма Лаэрта, отца Одиссея, когда-то была совершенно непритязательным скромным строением, спрятавшимся глубоко в холмах острова, где старик держал несколько свиней и пару дурного нрава козлов, а также выращивал скудный урожай не особо приятных на вкус оливок. Лаэрт считал, что этого вполне достаточно – трудов ему хватало, чтобы не чувствовать себя старым бездельником, но вместе с тем он всегда мог позволить себе подремать, пока кто-нибудь другой делает за него грязную работу. Это наилучшим образом подходило бывшему искателю приключений.

Когда пираты напали на ферму в попытке захватить старого царя и потребовать за него выкуп, Лаэрт и несколько слуг из его хозяйства спрятались в оврагах, откуда наблюдали, как на месте их дома взлетает к скользящим по ночному небу облакам оранжевое пламя.

Его невестка, Пенелопа, предложила восстановить ферму на той же покрытой пеплом земле, где прежде паслись его свиньи, и тогда они вместе решили, что неплохо будет внести некоторые улучшения.

– Стены вот такой высоты, – потребовал он. – Толстые, чтоб с налету не пробить, но не слишком длинные, чтобы нас не могли задавить числом. Огромная ошибка – строить слишком длинные стены напоказ. Такая глупость! И заостренные колья. И ров. Защитный ров – важная штука…

– Конечно, отец, – ответила тогда Пенелопа, опустив взор и скромно сложив руки перед собой. – Как пожелаешь.

Лаэрт дремлет, когда раздается стук в его ворота.

Он храпит так же ужасно, как и его сын, даже не думая шевелиться.

Снова стук, уже громче.

Я легонько толкаю в бок его, а также его служанку Отонию, и старый царь, вздрогнув и всхрапнув последний раз, открывает глаза.

– Проклятье, поздновато уже для гостей… – бурчит он себе под нос, прикрывая чресла туникой в потеках и пятнах.

– Кто там? – спрашивает он у темноты, ковыляя к тяжелым воротам, охраняющим его покой.

– Пенелопа. – Раздается голос из-за них. – И Анаит, жрица Артемиды, а еще моя служанка Автоноя и подруга Приена. – Мгновение колебания. – И еще предупреждаю: твой сын вернулся.

Когда восходит солнце, Пенелопа спит.

Даже Автоною удивило, как быстро и глубоко уснула царица на предложенной кровати, даже не сменив платье, с грязными ногами и неприбранными волосами. Никто не делает ни малейшей попытки потревожить ее.

Тем временем Лаэрт сидит у нерастопленного очага в своем любимом кресле, таком же скрюченном и потертом, как и он сам, и смотрит на проснувшихся женщин, которые расположились напротив.

Приена, неразлучная со своим мечом. Автоноя, под глазами которой темнеют мешки. Анаит, жрица Артемиды, которая шевелит губами, вознося молитву великой охотнице, защищающей эти леса, и, погрузившись в нее, похоже, не замечает ничего вокруг.

– И что, – Лаэрт обращается к Приене, которая выглядит бодрее остальных, – он перебил всех женихов, да?

– Да.

– Что ж. Это было предсказуемо.

Приена поджимает губы, но больше никак не проявляет своих чувств.

– Думаю, и он скоро явится сюда, так? Чтобы выразить свое почтение?

– Скорее, чтобы удрать от разгневанных отцов, чьих сыновей он перебил, – отвечает Приена, резкая, как топор.

Лаэрт пожимает плечами. И это тоже было неизбежно. Он не считает нужным беспокоиться о чем-то, пока оно на самом деле не случится, и в этот момент он обычно не отказывает себе в удовольствии побрюзжать, если это ничем не грозит ему самому. Он дергает подбородком в сторону комнаты, где спит Пенелопа.

– Она в порядке?

– Он убил трех ее служанок.

Лаэрт со свистом втягивает воздух сквозь кривые, желтые зубы, цыкает. Автоноя не отрывает взгляда от чашки, которую держит обеими руками; плечи ее опущены, колени плотно сжаты.

– Вы будете сражаться? – спрашивает наконец Лаэрт.

Приена поднимает брови. Ей бы хотелось научиться поднимать всего одну, как, она видела, делает Пенелопа, но у нее не слишком развитая мимика.

Лаэрт сплевывает в очаг.

– Я стар, но не слеп, девочка. Я знаю, кто убил захватчиков в прошлом году и кто выдворил Менелая с этого острова. Но возвращение моего сына… Оно все изменит. Никто не станет винить вас, если вы просто… растворитесь в холмах. Никто даже не узнает, что есть кого винить.

Приена ненадолго задумывается, а затем говорит:

– Царица сказала, что я смогу убивать греков, когда я поступила к ней на службу. Я подумала, что она преувеличивает, но она сдержала свое слово. Пираты-греки, воины-греки, а может, даже и греческие цари и царевичи. Это все, чего я хотела. Все, что мне оставалось. Я не боялась умереть, если умру, убивая греков. Это казалось лучшим способом добиться желаемого.

– А теперь?

– Теперь… теперь мой долг в том, чтобы сражаться за что-то, а не просто против кого-то. Вот так… Я обещала себе, что никогда больше не окажусь в такой ситуации.

– Но вот оно как вышло, – задумчиво выдает Лаэрт, то ли хмыкнув, то ли вздохнув. Легче, по мнению старого царя, посмеяться над тем, что вне твоей власти, чем приходить из-за этого в ярость.

Приена коротко кивает, неохотно признавая его правоту. Некоторое время разглядывает свои руки, колени, пол, а затем отвечает, спокойно и ясно.

– Я буду сражаться за женщин. Буду сражаться за служанок. Буду сражаться… чтобы хоть как-то… защитить их. Даже если это значит, – гримаса недовольства на ее лице, – защищать еще и какого-то… греческого царя. Если ради их безопасности на трон надо посадить мужчину, даже такого, как Одиссей, тогда… важны лишь они. Они – это… все.

Лаэрт цокает языком – звук этот не несет особого смысла, всего лишь подтверждает, что он услышал ее слова, ни больше ни меньше. Он давным-давно оставил привычку беспокоиться о деталях.

Приена указывает на комнату, в которой спит Пенелопа.

– Я буду сражаться за нее, – произносит она. – Я сделаю это.

Лаэрт рассеянно кивает, ничего не говоря.

Они ждут.

Солнечный диск, размытый и тусклый, взбирается на небосклон.

А в городе у подножия дворца отцы готовят своих сыновей к погребению.

Они не знают, как готовить к нему тела.

Как прощаться.

Какие песни петь.

Когда лить слезы.

Ни одна легенда их к этому не готовила.

Они считают глумлением, непристойностью, кощунством то, что все происходит впопыхах, что так много тел будут погребены вместе так, что у отца не будет возможности узнать своего сына в этих закутанных в саван телах.

И все-таки здесь есть что-то нежное, даже красивое. Приготовлениям не хватало бы искренности, если бы все обряды и ритуалы соблюдались как следует и если бы чужие руки облачали тела их мальчиков в аккуратные, безликие саваны.

Они знают, что должны держаться.

Держаться.

Так должно поступать мужчинам.

Они всегда должны держаться.

Одиссей добирается до фермы отца сразу после восхода в сопровождении своего оборванного войска из мальчишек и стариков. Ворота открыты, и в них, скрестив руки на груди, стоит его отец в тунике, едва прикрывающей шишковатые колени. Он надел один из своих лучших нарядов, но не потрудился расчесать растрепанную поредевшую шевелюру, как и вычистить грязь из-под ногтей или вымыть костистые, кривые ступни. Наверное, Одиссею следовало прийти в ужас от того, насколько опустился его отец, – но нет. Как бы ни изменился остров, а это так и осталось неизменным.

– Отец, – начинает он, выступая вперед, чтобы поклониться и произнести хорошую, уместную речь. – Я вернулся из своих…

– Что ты натворил, мальчишка? – рычит Лаэрт. – Что, тьма тебя побери, ты натворил?

Глава 26

Не единожды отмечался тот странный факт, что по небесной обители богов – Олимпу – бродят два бога войны. Не считая мелких ссор из-за того, кто истинная хранительница очага или кто – Аполлон или Артемида – лучший лучник, ни одному аспекту божественной жизни не уделяется столько внимания, как кровавой битве.

Мой брат Арес, по общему мнению, бог кровавой схватки, жестокой бойни и ревущего поля брани. В то время как меня скорее можно встретить в шатре командующего, где продумываются стратегии и разрабатываются планы, или на особо топком поле, когда перед битвой нужно оценить местность, где пройдут тяжело нагруженные воины.

Подобная двойственность отчасти справедлива, конечно, но тут не хватает нескольких важных деталей. Арес тоже нередко стоит за плечом командующего, заявляя: «Посылай всех! Разве они здесь не для того, чтобы умереть?» – и часто, слишком уж часто, его голос заглушает мой собственный. И наоборот, я часто появляюсь на поле боя, поддерживая руку испуганного воина, шепча: «Стой твердо. Стой вместе со своими братьями. Сомкните щиты».

Ведь у меня есть черта, которой мой брат не обладает; я еще и богиня мудрости, а не только войны, и, на мой взгляд, война, как правило, вовсе не мудра. Однако ее можно умело вести, искусно и продуманно спланировать, и мало что доставляет мне большую радость, нежели победа маленького войска под командованием талантливого полководца над многократно превосходящими силами противника. Но в целом слишком мало битв начинается, слишком редко трубят рога по причинам, отличным от глупой гордыни, жадности, мести или страха.

Таким образом, по природе своей я уничтожаю сама себя, и мой брат хохочет, глядя, как цари и князьки развязывают войны из-за мелочной спеси и глупого геройства, а мудрость давно покинула их сердца.

Простота Ареса, его абсолютная жестокость – вот его сила. И богам, и смертным проще иметь дело с простыми, абсолютно понятными вещами.

Однажды я восстала против своего отца, попыталась расколоть небеса – но проиграла. Меня предала другая женщина – та, что была в любимицах у Зевса и потому решила, что жить под его рукой безопаснее, чем осмелиться стать свободной. Ее больше пугали легенды о Зевсе: о его неиссякаемой силе, о его могучей ярости, – чем вдохновляли нашептываемые мной истории о свободе, переменах, неизведанных и новых вещах. А будучи повержена, я стояла на коленях перед отцом, хныча и приговаривая «да, папа» и «конечно, папа», и все остальное, что требовалось, чтобы выжить.

Мудрость не мстительна, а вот война – зачастую да.

– Папочка все еще любит тебя? – спросил Арес, когда наш мятеж был подавлен и от ярости Зевса пылали небеса. – Ты забралась к нему на коленки, чтобы сказать «пвасти, папоцька»?

Конечно, мне пришлось делать и такое. И Аресу, и Зевсу нравится видеть врага униженным, закованным в цепи; для них это слаще божественной амброзии.

С тех пор я притушила свой свет, хранила безмятежность и спокойствие на лице. Иногда я даже благодарна за урок, полученный после поражения, ведь мне жестоко продемонстрировали пределы моей силы, не соответствующие моим честолюбивым замыслам. Я узнала, что одной лишь силой богов не победить, не разорвать небеса надвое и не сотрясти мир криком: «Долой оковы лжи, разобьем их на части!»

Моим замыслам, так жестоко разрушенным, предстояло стать тише, незаметнее и жестче.

И потому мой взор привлекла Итака.

Люди Одиссея охраняют стены фермы Лаэрта.

Стены высоки, но не чрезмерно, опоясаны изнутри помостом, на котором могут разместиться защитники. В планах было сделать перила вокруг него, но работникам не хватило времени закончить, и теперь огромное количество инструмента и толстых бревен свалены кучей у восточной стены, готовые к использованию. В северной стене расположились приземистые ворота, сквозь чьи квадратные челюсти должны проходить посетители, а стены по бокам и над ними, хоть и невысокие, по крайней мере, крепки, и любого врага, пожелавшего пройти тут, можно загнать на крошечную площадку перед ними и убить.

Окружает эти стены ров. Земля из него стала основой для стены, добавляя высоты этому довольно скромному препятствию. Лаэрт им очень гордится: он считает, что хороший защитный ров – это лучшее, что может потребоваться любому полководцу или царю, и, в общем-то, он прав. Ров достаточно глубок, чтобы, упав туда, вывихнуть или сломать ногу, а оказавшись в нем, далеко не сразу выбраться с другой стороны, и все это время маячить над его краем, являясь превосходной мишенью.

– Отличный ров! – заявил Лаэрт, когда женщины, присланные Пенелопой перестраивать ферму, копали его под палящим солнцем. – Дайте мне ров, второй ров и, может быть, какой-нибудь частокол – и обещаю, что следующий гад сдастся, а я не успею даже разогреться!

Лаэрт не будет играть главную роль в этой истории, которую я сплетаю из жизни его сына. И это не потому, что он, пусть и в моей собственной странной манере, не любим мной.

Земля вокруг фермы была расчищена под посев зерна и обработана Отонией и двумя бывшими рабами, иногда плавившими олово в своей убогой мастерской на границе маленького владения Лаэрта. За фермой тянутся низкорослые неряшливые леса Итаки, редеющие на востоке, сменяясь цепляющимся за лодыжки кустарником и колючками, а затем островками угрюмой зелени, неохотно пробивающейся сквозь камни и скудную почву, и густеющие на западе, где ряды черных стволов скрывают изгиб холма, спускающегося в укромную долину, где притаился храм Артемиды. Сама ферма возвышается над всем этим, и в ясные дни, взобравшись на защитную стену, можно увидеть блеск моря и с востока, и с запада. Лаэрта вид не особо интересует. Однако ему нравится, что люди, приходящие навестить его, добираются чуть запыхавшиеся на крутом склоне; он наслаждается, глядя, как стараются другие ради счастья видеть его.

Под защитой стен – дом. Он слишком велик для одного человека со служанкой и весьма скромен для того, кто когда-то был царем. В нем четыре отличных спальни. «Одна для меня, одна для тебя, одна для внука, одна для Одиссея!» – объяснил Лаэрт своей невестке, которая по меньшей мере была благодарна за предположение, что она не будет делить комнату со своим давно отсутствующим мужем. На деле маленькая комната занята Отонией, поскольку, несмотря на размер, она на южной стороне дома, вдалеке от свинарника. Кухня превратилась в самую впечатляющую часть фермы после того, как Отония намекнула, что ей для работы не помешало бы чуть больше места и солнечного света по утрам, и Лаэрт, который ни за что бы не признался в привязанности к кому бы то ни было, не говоря уже о преданной служанке, повернулся к Пенелопе и рявкнул: «И большую кухню, с большими окнами и крепкими ставнями, забитую травами и хорошим – хорошим – вином!» Колодец прямо у входа на кухню; Отония, в конце концов, уже слишком стара, чтобы носить тяжести дальше нескольких шагов, особенно с ее спиной. Никто не осмелился спросить у Лаэрта, не нужна ли ему помощь женщины помоложе – такой вопрос был бы настоящим святотатством.

В общем, это приземистое, но в меру укрепленное сооружение. Сотня воинов, вооруженных копьями и решимостью, отлично защитили бы стены и выдержали осаду умеренно превосходящих вражеских сил. Хотя им пришлось бы разбить палатки по всему двору, чтобы найти место для сна, и было бы тесновато, зато небольшие размеры фермы значительно сократят любой разрыв в численности с превосходящими силами врага, так что, думаю, сто, а может быть, даже восемьдесят человек могли бы успешно отбивать все атаки, кроме самых коварных, пока не иссякли бы запасы продовольствия.

Вот только у Одиссея их всего двадцать.

Эвмею удалось найти еще троих мужчин, таких же стариков, как и сам, желающих внести свою лепту в возвращение Одиссея. Эти седобородые вояки держали мечи последний раз лет сорок назад; теперь им приходится таскать тела и рыть землю. Эвмей думал, что сможет найти больше, представлял, что весь остров сразу же сплотится ради возвращения своего знаменитого царя, и был возмущен, обнаружив, сколько дверей закрылось с вежливым: «Ну, я слышал, отцы убитых им людей вооружаются, да и лет прошло немало – двадцать, да? Но если ему удастся пережить эту неделю, конечно же, мы будем в восторге. Полностью на его стороне. Дай знать, как все пройдет».

Эвмей бормочет, что этих трусов следует повесить, как повесили служанок, что, когда Одиссей уничтожит своих врагов, он должен пройтись огнем и мечом по улицам города, за волосы вытаскивая из дома каждого предателя…

Одиссей, оглядывая стариков, которых нашел Эвмей, отвечает, что пока и этого хватит. Что этого довольно. Он понимает, что по-своему мужчины из города правы: на острове он отсутствовал намного дольше, чем правил им.

Шесть дворцовых стражей сами приходят на поклон к царю, нагруженные копьями, мечами и броней. Одиссей благодарит их за верность и, услышав говор других земель – Авлиды и Пилоса, Халкиды и Афин, – спрашивает, давно ли они служат на Итаке и как попали в дворцовую стражу.

Воины обмениваются настороженными взглядами, а затем самый храбрый отвечает:

– Мой царь, мы проплывали мимо Итаки после войны, ища славы и золота. Родственник женщины по имени Урания подошел к нам, расспросил, кто мы и откуда, угостил вином, дал денег. Затем Урания подрядила нас охранять торговые суда на ее попечении, когда они отправлялись в дикие северные земли или в те моря, где голодные волки, не успевшие урвать свое под Троей, пытались нажиться на грабеже своих собратьев-греков. Получив отчет о том, что мы хорошо справляемся со службой, нас пригласили во дворец к царице Пенелопе. Она поговорила с каждым из нас по очереди, назвала условия нашей службы и распределила обязанности.

– Это сделал не Пейсенор? – интересуется Одиссей как можно непринужденнее. – Не Медон, Эгиптий или любой другой из моих советников?

– Нет, – отвечают они. – Именно Пенелопа.

Одиссей кивает и, похлопав каждого по плечу, приглашает войти, старательно не глядя на дом, где ждет жена.

К середине дня у Одиссея в распоряжении уже двадцать шесть воинов да еще и несколько стариков, которые сейчас толкутся на кухне, выводя из себя Отонию. Это приятное чувство. Лучше всего он справлялся, кажется, когда знал каждого из своих воинов по имени и имел возможность изучить их сильные и слабые стороны. Командуя огромными толпами безликой пехоты, приходится полагаться на подчиненных, которые, в свою очередь, опираются на своих подчиненных, а Одиссей готов признать, что даже годы не вселили в него веры в подчиненных. А вот двадцать шесть человек, даже если половина из них всего лишь юнцы или не отличаются особыми умениями, – это приличное количество.

Он отправляет всех, кого можно, на поиски припасов.

Они слегка озадачены. И дворцовая стража, и друзья Телемаха считают, что это женская работа. Несколько стариков из команды Эвмея выходят вперед.

– Ох уж эта нынешняя молодежь, – ворчат они, выползая на солнце.

– Отец… у тебя есть копья, луки, стрелы? – спрашивает Одиссей у Лаэрта.

Старик втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, размышляя дольше, чем это необходимо, а затем огрызается:

– Конечно нет, парень! Кто бы их тут использовал?

Одиссею с трудом удается сдержать вздох. Отец и до его отъезда служил постоянным источником раздражения. Обустройство фермы в холмах, отбыв на которую он стал раздражать лишь время от времени, было одним из самых мудрых решений семьи. Глаза Лаэрта блестят; он наблюдает за тем, как его сын сдерживает желание зло фыркнуть, и вспоминает, как ему нравилось заставлять своего отпрыска шевелиться, заставлять парня работать.

– Однако скажу тебе вот что… У меня после строительства осталась куча камней. Оставил их на случай, если захочу себе баню или симпатичную пристроечку.

Глаза Одиссея вспыхивают. Самому ему еще не доводилось швырять камни на головы, но он прекрасно знает, каково это – оказаться в толпе людей под обстрелом. И вдруг он задумывается, не очередная ли это жестокая шутка богов, что ему, столько лет осаждавшему город, придется теперь на себе ощутить все прелести осадного положения.

Телемах сторожит ворота дедовой фермы, пока добытчики отправляются на промысел.

Ему кажется, что это вполне подходящее, полезное дело, которое поможет занять себя. Кроме того, в том, чтобы молча стоять в дозоре, как и в неподвижности нагревшегося к вечеру воздуха, есть нечто очищающее. Здесь не пахнет смертью. Даже миазмы скотного двора Лаэрта дарят облегчение. Телемаху требуется пространство для размышлений. Прежде Телемах даже не задумывался, что такое бывает нужно.

На кухне Отония с Автоноей изо всех сил пытаются придумать, чем накормить почти три десятка людей. Служанка Пенелопы работает молча, не отдавая распоряжений и ни о чем не спрашивая. За поясом у нее нож, который она даже не пытается спрятать.

В тенях за оградой фермы скользит сквозь тьму Приена. Решено, что встреча Одиссея с командующей стражей Пенелопы сейчас не ко времени – пока нет. Ее правая рука, Теодора, прибыла к ней на встречу из храма, приведя с собой и других женщин. Старая Семела, пришедшая вместе с дочерью, стоит, сжимая в руке топор. Когда люди спрашивают: «Зачем тебе топор, матушка?» – Семела отвечает, что для рубки дров. И это не ложь. Топор служит для многих целей.

Женщины не покидают сени лесов, но незаметно следят за дорогами, тайными тропами и извилистыми ниточками секретных путей на ферму старого царя.

Теодора спрашивает:

– Какой он? Одиссей?

Приена отвечает:

– Он убил Эос, Мелитту, Меланту. Если выживет, он станет царем этих островов.

Теодора ненадолго задумывается. А затем бормочет:

– А Пенелопа?

Приена не отвечает.

Женщины, вооруженные луками и охотничьими ножами, с вымазанными грязью лицами, с утыканными ветками волосами, в молчании наблюдают за фермой. А за их спинами есть кое-кто еще. Богиня охоты, ноги которой оплетены лозой, на бедре – ножны, а в руке – лук, присоединяется к наблюдению. Я ощущаю ее, потому что она позволяет мне, но из вежливости не пытаюсь найти никаких следов этого присутствия.

Позже вечером у очага сидят Одиссей, Лаэрт, Пенелопа.

Автоноя разбудила спящую в комнате царицу, прошептав:

– Твои сын и муж здесь.

Пенелопа взяла Автоною за руку и, посмотрев на нож на поясе служанки, хотела было что-то сказать, но передумала. Ответила лишь:

– Что ж… Что ж. Здесь так здесь.

В самом доме, конечно, суета, и все комнаты успели пропахнуть мужским потом. Но тут, в этой маленькой комнате в северной части дома, где Лаэрт любит иногда подремать днем, – тут сейчас собрались лишь члены семьи. Телемах все еще стережет ворота. Он считает неподобающим, чтобы его видели за другим занятием, и благодарен за то, что люди, похоже, принимают это оправдание.

И потому трое взрослых в молчании разглядывают друг друга, ковыряясь в закусках, принесенных с кухни.

Пенелопа поспала, умылась. Уложила волосы. Она подумывала о том, чтобы попросить Автоною помочь, но решила, что это будет слишком странно. В результате получилась прическа, больше подошедшая бы дочери фермера, нежели жене царя. В ней нет ни колдовской притягательности Цирцеи, ни красоты Калипсо, нимфы моря. Взгляд ее темных глаз тяжел, а плечи устало опущены. Одиссей обнаруживает, что пялится на нее, и тут же отводит взор, делая вид, что смотрит совершенно в другую сторону, стоит ей встретиться с ним взглядом.

Лаэрт спрашивает:

– Ну а где Медон, Пейсенор и прочие?

– Я отослал Пейсенора с Эгиптием на Кефалонию, чтобы они попытались собрать людей, – отвечает Одиссей, не прекращая жевать с приоткрытым ртом, облизывая жирные пальцы. – А Медон, думаю, сбежал.

– Я отправила Медона в дом Урании. – Голос Пенелопы легок и ровен, ни намека на крик, ни отблеска пожара, бушующего сейчас в ее душе. – Ради его безопасности.

– Урания… – задумчиво повторяет Одиссей. – Кто она?

– Она была моей служанкой, а до этого служила матери моего мужа. Я дала ей свободу через много лет после отъезда Одиссея, и она продолжила служить мне, став моими глазами и ушами. У нее есть соглядатаи при каждом дворе, к тому же она знает всех купцов от истоков Нила до северных льдов. Вот кто Урания.

Одиссей снова ловит себя на том, что уставился на жену. Она не встречается с ним взглядом, сосредоточившись на еде. Кожа ее рук загрубела – он гадает, как это вышло. Она стригла овец, держала брыкающихся коз за рога, осматривала рощи под палящим солнцем, закалывала свиней, считала мешки зерна, тайком смеялась со своими служанками под лучами летнего солнца? Он пытается все это представить, понимает, что представляется легко, и начинает сомневаться, стоит ли доверять своему воображению. Все говорили ему, что двадцать лет его жена, обливаясь слезами, просидела в своей комнате, и это было ее единственным занятием – и пусть это казалось глупостью, но со временем он и сам почти поверил в эти сказки.

Он понимает, что здесь есть какая-то тайна. История, которую сочинила о себе Пенелопа, преодолев моря и океаны, добралась даже до стен Трои. В отсутствие друг друга, наверное, им оставалось разделить разве что истории.

Он внезапно задумывается, какие истории она слышала о нем и верила ли в них.

Лаэрт начинает говорить с набитым едой ртом так, что крошки падают на грудь и подбородок.

– Ну и сколько копий, по-вашему, удастся собрать Эвпейту с Полибием?

– Не меньше сотни, – отвечает Пенелопа так спокойно, словно речь о ведрах с рыбой.

Лаэрт обдумывает это число, продолжая размеренно двигать челюстями.

– А ведь среди них будут и настоящие воины! Кровавая выйдет заварушка.

Одиссей выбирает очередной кусок с тарелки, с удивлением отмечая отличный, несмотря на простоту, вкус еды и то, как скучал он по знакомой теплоте на языке, но сомневается, что уместно будет сказать об этом. Ему непривычно подбирать слова. Он чувствует себя неполноценным, словно бы уменьшившимся, сидя в доме своего отца. И понимание этого заставляет его сердиться. Гнев – плохой помощник, и все же он здесь: застыл комом в горле, перекрыв путь остроумию.

Я легонько похлопываю его по плечу.

– Прочувствуй его, – шепчу я. – Ты не можешь избавиться от гнева, лишь пожелав. Позволь ему гореть. Позволь ему пылать. Это пламя, без сомнения, дарует тебе силу. Но помни, что в самый важный момент оно предаст тебя, и ты останешься один замерзать в темноте. Пламя всегда так делает.

Лаэрт, не обращающий особого внимания на присутствие что смертных, что богов, вздыхает и задумчиво цыкает.

– Может быть, удастся отговорить Полибия. Он всегда был разумнее, чем кажется на первый взгляд. А вот Эвпейт… Он хитер. Убит его сын. – Еще один вздох. – Это уладить будет непросто.

Пенелопа сидит не шевелясь.

Одиссей разглядывает свою тарелку.

– Что ж! – От звонкого хлопка, с которым сошлись ладони Лаэрта, оба его собеседника подскакивают в креслах. – Ты наверняка разберешься с этим; дай знать, как закончишь!

С неожиданной для его лет энергией он вскакивает на ноги, проносится по комнате и исчезает, волной распространяя запах пота и желание избежать дальнейшего разговора. Одиссей озадачен. Он приготовился к долгому рассказу – о своей храбрости и героическом самопожертвовании, об отчаянных приключениях и жестоком предательстве. Он потренировался при дворе царя Алкиноя и его жены и там получил очень хороший отклик. Его собственный отец мог хотя бы остаться и выслушать…

Но нет. Лаэрт исчез. Похоже, Лаэрту нет до всего этого особого дела.

На лице Пенелопы, всего на мгновение, мелькает некое выражение – обиды от предательства, страха от ухода Лаэрта, – но исчезает, толком не появившись.

Остаются лишь Пенелопа с Одиссеем.

– Мать моего мужа мертва, – произносит Пенелопа наконец. – Антиклея. Она умерла от горя, от тоски по своему пропавшему сыну.

– Я знаю, – отвечает Одиссей. – Мы с ней встретились в подземном мире.

Пенелопа фыркает.

Это отвратительный, жестокий звук.

Одиссей вздрагивает, но понимает, что его инстинктивная реакция – ударить, наброситься, обжечь резким словом, которое часто ранит сильнее меча, – кажется нелепой и бессмысленной.

Он разглядывает еду в своей тарелке.

Пенелопа на свою даже не смотрит. Почему-то прием пищи в его присутствии кажется ей чем-то гадким, бесчеловечным, предательским.

– Телемах… – начинает Одиссей и снова не находит слов.

Пенелопа ждет. У нее в запасе множество слов о Телемахе, но будь она проклята, если сейчас подскажет их этому мужчине.

– Я понимаю, что не так уж много слышал о тебе за все эти годы, – наконец выдает Одиссей. – Не считая того, что ты здесь и ждешь.

– Но ведь этим все сказано, разве нет?

– Правда? На острове, судя по всему… безопасно. В гавани кипит торговля, такого оживления я прежде не видел. Трудно представить, что все это было…

Взмах рукой. Попытка жестом обозначить то, что словами не опишешь. То, что повисло в воздухе, обжигая стыдом.

– Что это было легко? – подсказывает Пенелопа. – Просто? Мой муж оставил мне совет из трех старцев, для того чтобы править островами в его отсутствие. Трое старцев, по возрасту не понадобившиеся под Троей, в ответе за все царство. И конечно, не может быть никаких сомнений, что, когда пираты осаждали наши берега, когда захватчики угоняли в рабство наших людей, когда сам Менелай едва не захватил наши земли, именно они с готовностью бросились защищать меня и моего ребенка.

«Вот он, этот момент», – думаю я.

В этот момент сердце Одиссея замерло на краю.

И сердце Пенелопы тоже.

Подобный момент наступил, когда Агамемнон увидел Клитемнестру. В тот момент он мог нанести удар или раскаяться. В тот момент она могла проявить сочувствие или лишиться надежды. Меч качнулся, жребий был брошен. Теперь они оба блуждают по серым подземным полям, выкрикивая забытые слова в равнодушный туман.

Одиссею хочется сомкнуть руки на горле жены.

В голове его ревет: «Не смей так со мной говорить, не смей так говорить со мной! Ты, гадина, тварь, я проливал слезы по тебе! Я проплыл целый мир ради тебя, десять лет на войне, десять – в море, ты и понятия не имеешь, что мне пришлось делать, что довелось увидеть, понятия не имеешь! ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПОНЯТИЯ!»

Ему хочется взять ее прямо сейчас и застонать – Цирцея, Калипсо, Цирцея, Калипсо, – выплеснуть его унижение, его ярость, его одиночество и отчаяние на нее. Может быть, тогда он почувствует себя дома. Может быть, тогда глаза мертвых моряков, ослушавшихся его, распухшие языки утопленников, пренебрегших его советом, – нет, хуже, мертвецов, которых он не смог убедить, – может быть, они перестанут всплывать в его мыслях из чудовищного водоворота. Может быть, тогда, наконец, его назовут царем. Хозяином в доме своем.

Он, конечно, мог бы так поступить, и никто бы не посмел жаловаться.

В первый раз разделив ложе с Цирцеей, он уверял себя, что так скрепляет их договор: подтверждает сделку слиянием тел.

Хоть и понимал, что это полная чушь. Он просто хотел ее, а она – его, и у каждого из них были свои представления о том, кто они такие и что для них важно, отчего оправдания казались необходимыми.

В первый раз разделив ложе с Калипсо, упивающейся ощущениями, поглощенной актом, тонущей в экстазе… Он никогда не испытывал ничего подобного. Его отец всегда ясно давал понять, что, пусть и полезно позаботиться о том, чтобы женщине не слишком тяжело давалось соитие и тем самым она оставалась милой и приятной в быту, но по большому счету та должна понимать, что она лишь сосуд для мужской силы и своими действиями помогает супругу сохранять добрый нрав. Вот чем являлся секс: общей тактикой по поддержанию мира и согласия путем приятного и регулярного высвобождения мужской силы.

Однако Калипсо – о, Калипсо лишь рассмеялась, когда он попытался показать ей, каким должен быть секс! Он снова и снова старался самоутвердиться, доказать, что он мужчина. Возможно, говорил он себе, тут все дело в ее чуждой, нечеловеческой природе. В отпечатке божественной силы, в присущей нимфам непознаваемости. Даже после этого случая она не стала проявлять меньше интереса к сексу. Напротив, на следующий же день она с обычным энтузиазмом взялась за дело. Используя его для собственного удовольствия.

Тогда Одиссей задумался: не скажут ли однажды поэты, что он сам в некотором роде не без греха?

Не скажут ли они, что он, дарящий наслаждение женщинам, не настоящий мужчина?

(Не скажут. По крайней мере – пока. Пока мир не изменится.)

И вот он смотрит на свою жену и понимает, что, будь он Менелаем, будь он Агамемноном, он прижал бы ее за шею к полу и выбил бы из нее всю дерзость. Она бы пережила. Если Елена смогла это пережить, думает он, то и Пенелопа должна.

«Хозяин в доме своем».

Он смотрит на свою жену. На свою странную, незнакомую, старую жену.

И внезапно понимает: именно этого она и ждет от него.

Она видит, какие мысли переполняют его, и просто ждет. Более того: она хочет, чтобы он понял, что, когда сделает это, если он это сделает, ее согласия на то не будет. Она хочет, чтобы он полностью осознал, во что превратился.

«Хозяин в доме моем».

Я кладу руку ему на плечо и шепчу:

– Телемах.

И он наконец понимает: его сын тоже ожидает от него именно этого. Потому-то Телемаха нет сейчас в этой комнате, потому-то он не явился на семейную трапезу. Эта мысль рождает внутри внезапную тошноту, волну страха, ярости, ужаса. Во рту становится сухо, желудок протестующе сжимается. Но не от мысли о том, чего от него ждут, что он мог бы с ней сделать, – вовсе нет.

Скорее, от понимания, что именно так поступил бы обычный человек.

Он отводит взгляд. Я сжимаю плечо чуть крепче.

– А ты же не обычный, правда?

Одиссей поднимает голову.

Смотрит на Пенелопу.

– Довольно, – шепчу я. – Этого довольно.

– Довольно, – вторит он. Слово это едва слышно, и Пенелопа лишь морщится от звука. Он делает еще одну попытку. – Довольно.

Троя горит, бушуют моря, его люди тонут снова, и снова, и снова, из глаза Циклопа брызжет черная жижа, Сцилла заглатывает его соседа целиком, сирены поют на своем жутком острове, а он держится, держится, держится и…

Одиссей закрывает глаза.

Отталкивает тарелку.

Встает.

Говорит:

– Я посплю сегодня на улице. Не буду тревожить тебя долее, моя госпожа.

Пенелопа сидит не шелохнувшись и даже не дышит, пока Одиссей уходит прочь.

В этот момент я люблю его не меньше, чем в тот миг, когда впервые коснулась его хитрого, изворотливого ума. Но любовь – опасная, безрассудная вещь, которая мне не нужна.

А потому – долой.

Глава 27

Пришло время поговорить с богиней охоты; у нее свой интерес к этим островам.

Артемиду я застаю за свежеванием оленя на ступенях ее храма. Служанки кучкой сбились внутри, подальше от посторонних глаз, и забылись благословенным сном, посланным им самой богиней лесов. Олень был убит руками смертных, и тушу должны были освежевать и разделать жрицы – но Артемиде плохо удается сидеть без дела, если, конечно, речь не об охоте, где она может оставаться неподвижной целыми днями, и потому она, взяв нож и чашу для крови, теперь легко, даже не задумываясь, нарезает тушу животного идеальными кусками.

Луна прячется к тому времени, как я появляюсь, но ни ей, ни мне не нужен обычный свет для того, чтобы видеть друг друга. Божественное сияние каждой из нас само по себе освещает ночь, тянется к другому под звездным небом.

Я приближаюсь со всем уважением к ее священной земле, не взяв с собой оружия и не надев шлем. Укрывшись гривой волос цвета осенней листвы, зарывшись голыми пальцами ног в мягкую землю, она едва отрывается от своего занятия, когда я подхожу поближе.

– Итак, – говорит она. – Значит, он вернулся.

– Да. Он вернулся.

– И до сих пор не… возлег с женой. Полагаю, за одно это его можно считать героем. – Кожа отделяется от плоти с сухим, мягким треском, когда она обводит ножом свисающее копыто. – Полагаю, теперь, когда Одиссей вернулся, ты чаще будешь бывать в этих местах, – добавляет она, – чтобы приглядывать за своим любимым смертным и так далее.

– Нужно выполнить работу, – отвечаю я. – Нужно рассказать истории.

Артемида фыркает, и звук этот, отвратительно влажный, исполнен презрения.

– Истории, – ворчит она. – Истории о том, как твой Одиссей спас этот остров, хотя его вовсе не требовалось спасать, потому что он был под защитой женщин? Мы спасали себя сами, когда бегали по лесам и вырезали мужчин, осмелившихся угрожать нам. А теперь ты хочешь, чтобы нас спасли ради твоих… твоих возвышенных легенд.

– Меньше жизней обрывается из-за возвышенных легенд.

– Если это правда, зачем весь этот шум вокруг Трои?

Я чуть склоняю голову – неожиданно, но охотница в чем-то права.

– Хорошо, сила легенд действует в обе стороны. В любом случае хорошая легенда живет дольше, чем тетива лука. Тебя это беспокоит?

Снова треск плоти, скольжение ножа по коже – и вот она вытирает капельку крови со своего бедра.

– Нет. Ты, как и все остальные, можешь играть в сотворение мира, если есть желание. Нынешние герои, будущие герои, новые мужчины, старые мужчины, великие мужчины, мертвые мужчины. Неважно. Когда придет зима и опустится тьма, все вы станете одним. За какие бы истории ни умирали смертные, лес примет их кости. И в этом суть. И лишь это имеет значение.

– Возможно, ты права, – отступаю я. – Даже богам не победить бег времени. Но если все, что у нас есть в этом мире, – это наша жизнь, тогда, я считаю, нужно прожить ее достойно. Прожить ее мудро. Что еще остается земным созданиям?

Она не прекращает своей работы, даже не замедляет движений, произнося:

– Чувствуешь себя лучше, говоря себе это? Или, может быть, могущественнее, сестра? Или все-таки ты здесь лишь потому, что единственный шанс войти в историю для тебя – это стать частью истории какого-нибудь мужчины?

Я вздрагиваю, но она этого не видит, а если и видит, не говорит.

– Я учуяла его, – добавляет она, темнея лицом. – Нашего брата. Ареса. Ощутила его присутствие в воздухе.

– Да. Скоро будет битва. А затем, думаю, еще одна. Обычно он не утруждает себя участием в таких мелких заварушках, но с Одиссеем… Я столько времени потратила на создание легенды о нем, что, похоже, даже боги начали в нее верить. Ты присоединишься ко мне, сестра? Я ничего не могу предложить. Не будет ни восхвалений от поэтов, ни благодарностей, ни наград. Ты присоединишься к битве?

Артемида пожимает плечами, но не отказывает.

В эту ночь жители Итаки спят и видят сны.

Приена – о том, как кто-то касается ее руки в свете костра, о месте, которое могло бы стать домом, о пламени, разрастающемся и пожирающем лес, тьму, город. Я прогоняю эти видения до того, как она просыпается, заменяя их смехом Теодоры, тяжестью натянутого лука.

Лаэрт – об «Арго». Ему давно, очень давно не снился этот корабль, рокот бушующего моря и его юность, полная сил. Он видит свою жену Антиклею, ждущую его возвращения домой. Видит, как она исчезает, постепенно растворяясь в кувшине с вином, как ее лицо заливают алые слезы, прежде чем он добирается до нее, и берег становится все дальше, опаснее, круче с каждым разом, пока он стремится к ней.

Телемах – о том, каково было пронзать спину Амфинома копьем. В его сне голова жениха дергается, словно он пытается обернуться, снова и снова. Если ему удастся обернуться, то гаснущий взгляд воина найдет Телемаха и тогда тот точно знает, что закричит, завизжит, намочит постель. И поэтому Телемах непрестанно движется, всегда оставаясь позади жениха и лишь глубже всаживая копье ему в спину. Если не видеть глаза Амфинома, то получится, что он всего лишь насаживает на вертел мясо. Просто мясо.

«Вино, – стонет призрак мертвого жениха вдалеке. – В вине что-то есть!»

Я пытаюсь найти след силы Ареса в голове Телемаха и, кажется, замечаю отголосок, но он исчезает прежде, чем я успеваю перехватить или стереть его.

Одиссей спит без сновидений.

Он научился спать по-разному в разных местах, начиная с дремоты в брюхе деревянного коня, у ног которого пели и плясали троянцы, и заканчивая короткими провалами в полуобморочное забытье на пляшущем в штормовых волнах обломке. Ему следует, и это ясно, видеть во сне свою жену, свои странствия, великие деяния, которые он совершил и еще совершит. Но, откровенно говоря, солома, на которой он спит этой ночью, лучше многих постелей, на которых ему довелось спать в последнее время, и поэтому храп его можно услышать даже в доме сквозь закрытые ставни.

Пенелопе снятся Мелитта и Меланта, ее хохочущие служанки.

Пенелопе снится Эос.

То, как она расчесывает ее волосы.

Ее болтающиеся ноги.

То, как после смерти Эос больше не походила на ту женщину, которую знала Пенелопа. То, как без покинувшей ее жизни она превратилась в бесформенную массу с застывшей маской лица.

И, проснувшись в холодном поту, трясясь и всхлипывая от горя и ужаса, она хочет позвать кого-то, позвать защитника, друга, но прикусывает язык, чтобы удержать имя, которое не принадлежит ее мужу.

Кенамон.

Мой взгляд стремительно проносится над морями в поисках египтянина.

Урания уже отправила его в плавание – здесь его нет. Он не слышал о том, что случилось с женихами, и не знает, какой судьбы ему удалось избежать. Он сидит на палубе, спиной к Итаке, и не сводит глаз с моря. Сейчас судно, на котором он плывет, проходит мимо Закинтоса, направляясь на восток с грузом янтаря и дерева под управлением друга одного из многочисленных родичей Урании.

Он понимает, что плывет домой, но сомневается, что у него еще есть дом; он не спит и совсем не видит снов.

Глава 28

Утром вдалеке появляется лазутчик.

Это раб из дома Полибия, отправленный на поиски пропавшего Одиссея.

Он останавливается на границе леса и луга, окружающего ферму Лаэрта, и видит стражу на стенах и людей, заносящих запасы воды и зерна через ворота.

Телемах, стоящий в карауле, подает сигнал тревоги и собирается кинуться за лазутчиком, догнать, пронзить копьем его горло.

– Нет, сын, нет, – вздыхает Одиссей. – Он слишком далеко, к тому же нас все равно обнаружат.

Телемах подчиняется, кипя от ярости. Он понимает, что отец прав. Его удивляет вспыхнувшая внутри жажда убийства; он поражается, что, бодрствуя, закрывает глаза и не видит мертвых лиц женихов, не слышит их голосов, проклинающих его: лишь алая пелена, прекрасная в своей чистоте, колышется перед глазами. И лишь во сне мертвые восстают, чтобы предать его суду.

Я со вздохом промокаю капельки пота с его лба, глядя, как солнце поднимается выше.

– Глупый мальчишка, – шепчу я, – ты еще всему научишься.

Эвпейт и Полибий прибывают после полудня в сопровождении еще дюжины старцев, чьи сыновья были убиты, теперь они с удивлением обнаружили, что потеря их мальчиков пробудила в сердцах чувства, о которых они даже не подозревали и не понимали, пока дети были еще живы.

Вместе эти почтенные господа собрали сотню и еще одиннадцать копий.

Это меньше, чем они рассчитывали. Некоторых отпугнула слава Одиссея; другие слишком поглощены горем, чтобы думать о мщении. Какой смысл проливать кровь, рыдают они, если это не вернет их детей?

Полибий под одолженным, плохо сидящим нагрудником носит разодранную тогу. Он посыпал руки пеплом и повесил на бедро меч, который вряд ли знает, как держать. При жизни он руководил морской торговлей, был человеком, способным договориться и с капитанами кораблей, и с покрытыми шрамами моряками, – но никак не воином. Ему кажется странным, что он уже считает себя мертвецом, который и жив-то был лишь до того момента, как погиб его сын.

Рядом с ним – коренастый Эвпейт, все лицо которого вымазано засохшей кровью его сына Антиноя, а щеки и пальцы – сажей. Для защиты он надел лишь бронзовый шлем, обнажив грудь под разодранной и окровавленной тогой. Он держит копье, и подол тоги плещется позади него, словно подхваченный ветрами подземного мира. Это зрелище больше, чем что-либо другое, убеждает тех, кто сомневался, нужно ли следовать за ним. Есть нечто правильное в этом убитом горем старце, нечто яростное. По моему велению эти понятия – справедливость и ярость – переплелись, но я никогда не думала, что увижу столь яркое их воплощение в Эвпейте.

Из их последователей лишь чуть больше половины вооружены и в полной броне. Остальные – рабы и слуги, родичи и друзья горюющих семей, взявшие то оружие, которое сумели найти. Им в основном предстоит носить, собирать и заниматься прочими, не героическими, но жизненно важными для военного лагеря делами, пока остальные, упаковавшись в не лучшие панцири, толкутся под тонкими стенами фермы Лаэрта. У них есть командир – Эвпейту хватило ума понять, что ему нужен такой человек, – которого зовут Гайос. Гайосу нет дела до того, что кто-то там потерял своих сыновей. Таков уж порядок вещей; просто подобное случается. Но зато ему есть дело до награды, которую он получит за свои труды, но, как ему объяснили, лишь в том случае, если битву они выиграют. А еще, пусть он и не признается в этом, ему немного любопытно. Насколько понимает Гайос, его наняли, чтобы убить Одиссея. Поэты внушили всем мысль, что сделать это невозможно. Гайос гадает, что споют поэты о нем, если он докажет, что это не так.

Эти люди – назовем их мятежниками в угоду если не точности, то хотя бы ясности – приближаются, и ворота фермы закрываются, стоит им оказаться поблизости.

Телемах взбирается на стену с копьем в руках, пока немногочисленное войско царя Итаки начинает вооружаться. Отец не спешит присоединиться к нему, что Телемаху кажется очень странным. Разве не должны они в такой момент гордо и непреклонно взирать на врага со стены над воротами?

Телемах не сразу осознаёт свою ошибку, ведь враги вовсе не торопятся подойти к стенам для подобающего героям обмена громкими оскорблениями и страшными угрозами. Вместо этого они берут ферму в кольцо на безопасном расстоянии, разбивают шатры на северной стороне поля, протянувшегося до ворот, выставляют караульных на всех тропках, ведущих сюда, носят воду, начинают копать рвы под отхожие места, разжигают несколько костров для приготовления еды, отправляют слуг назад в город за одеялами и прочими нужными вещами, – в общем, основательно устраиваются. И все это на глазах обильно потеющего Телемаха, который жарится живьем в своем бронзовом доспехе на вершине стены.

Наконец к нему поднимается вышедший из дома Лаэрт.

– Все в порядке, парень? – спрашивает он.

– Да, дедушка, – отвечает качающийся Телемах.

Лаэрт кивает и, сплюнув, окидывает взглядом лагерь, медленно разрастающийся на расстоянии чуть дальше полета стрелы.

– Гонца они могут и не отправить, – произносит он наконец. – Решат просто перебить нас всех. Знаешь, отцы могут быть и такими.

– Но они точно не опустятся до того, чтобы убить тебя.

Лаэрт пожимает плечами:

– Я же защищаю всю вашу компанию, разве нет? Мой дом, мои стены. А еще мой сын убил их сыновей, они убьют моего сына из мести и, наверное, будут думать, что я захочу убить их за убийство моего сына, и так далее и тому подобное. Бесконечное кровопролитие… Если собираешься вырезать семью – вырезай полностью, это всем известно.

Всем, кроме Телемаха.

Он не видел, что творили греческие цари у стен Трои. Он слышал лишь песни, которые поэтам велели петь победители, искупавшиеся в крови.

– Не хочешь передохнуть? – спрашивает Лаэрт, разглядывая людей, копошащихся у кромки леса.

– Все хорошо, спасибо, дедушка.

– Если ты уверен…

Старик не станет предлагать дважды.

Одиссей находит Пенелопу, когда та таскает камни на стену вместе с Автоноей.

– Что ты делаешь? – спрашивает он, тщательно следя за тем, чтобы голос звучал тихо, ровно и вежливо.

– Ношу камни, чтобы скидывать их на головы нападающим, – отвечает она, не отрываясь от своего занятия. – Когда Эвпейт с Полибием нападут, они либо попытаются разбить тараном ворота, либо поставят к стенам столько лестниц, сколько смогут, чтобы растянуть твоих людей. А потому нужно убедиться, что, где бы ни стояли твои люди, у них под рукой всегда найдутся камни, так?

Одиссей не видит изъяна в ее рассуждения, но все же…

– Этим может заняться твоя служанка. Ты – царица.

– А кто, по-твоему, рыбачил в этих водах, когда уплыл Одиссей? – И по-прежнему она продолжает работать; и по-прежнему ни она, ни Автоноя не поднимают на него взгляда. – Ходил за дровами, чинил крыши, делал кирпичи, выращивал скотину, обрабатывал поля, ремонтировал дороги…

Он вскидывает руки.

– Хотя мне и трудно представить то, о чем ты говоришь, но твой вопрос подразумевает лишь один ответ.

Это одна из наименее глупых вещей из тех, что Одиссей успел сказать жене, и поэтому она на мгновение замедляет работу. Выпрямившись и отряхнув грязь с рук, она кивком головы просит Автоною немного отойти. Служанка, не желающая покидать хозяйку, нервно касается пальцами рукояти ножа, но все же подчиняется.

А Пенелопа оборачивается, смерив Одиссея взглядом с головы до ног, словно вспоминая и одновременно гадая, всегда ли он был таким старым, таким потрепанным солнцем и солеными ветрами? Ей хочется спросить у него: «Кто ты, незнакомец? Ты должен говорить со мной так, будто мы никогда прежде не встречались, ведь, честно говоря, после стольких лет так оно почти и есть. Только глупцы могут воображать, что люди не изменятся за столько лет, – и только глупцы не меняются. Поэтому давай, незнакомец. Удиви меня…»

Вместо этого она качает головой:

– Не знаю, настолько ли ты хорош в обороне осажденных крепостей, как Гектор, но здесь нам не удастся прожить десять лет.

– Знаю. И чем дольше им удастся держать меня здесь, вдали от моего дворца и моего народа, тем легче им будет распустить выгодные им слухи. Они держат под контролем гавани, житницы – а значит, смогут привезти еще зерна и людей, если мы не покончим со всем этим как можно быстрее.

Пенелопа задумчиво поджимает губы, словно собираясь что-то добавить. Но затем краем глаза видит Автоною, и из глаз ее пропадает свет, а с губ – намек на улыбку. Это просто женщина, которой удалось остаться в живых; и Пенелопа не говорит ничего.

– Твоя служанка. Твоя… подруга. Урания. – Одиссей не знает, как называть женщину, если она не служанка, не жена и не вдова. Трудно найти ей место в его картине мира. – Ты говоришь, что она приютила Медона. Может, она… У нее есть…

Неопределенный взмах на стены фермы. Они уже кажутся теснее, ближе, смыкаются, особенно сейчас, когда ворота закрыты.

– Ты хочешь узнать, может ли Урания помочь нам? – задумчиво говорит Пенелопа. – Неужели ты уже начинаешь отчаиваться?

Никто еще не говорил Одиссею, что он «отчаялся», кроме него самого. Если только сам он не стремится вызвать жалость – своей убогостью, своими робкими просьбами и так далее – с целью получить желаемое.

Старые слова горят на губах, жгут язык: «Ты понятия не имеешь, ты не понимаешь… то, что я видел, то, что я делал…»

Но стены смыкаются и вокруг Одиссея, а его жена сейчас смотрит прямо ему в лицо без капли почтения – а в ней совсем не было непочтительности раньше. Тогда она говорила «да, мой господин», «благодарю, мой господин» и вежливо смеялась над его ужасными шутками, а потом он уплыл. Он не знает, что ему делать с женой, которая стоит, уперев руки в бока, и смотрит на него взглядом, пылающим отнюдь не из желания угодить и совсем не от страсти.

– Как удивительно, – шепчу я ему на ухо, – будет жить. Как замечательно будет, если поэты станут рассказывать, что тебе, вернувшемуся домой спустя двадцать лет, удалось снова завоевать свою жену и выжить.

И само собой, если он собирается совершить все эти удивительные вещи, если планирует добраться до конца своей замечательной истории, ему придется принимать необычные решения и постигать идеи, недоступные пониманию других мужчин. Идеи, которые любой царь или воин, полный гордости и достоинства, отмел бы одним взмахом руки. Такие понятия, как смирение, просьба, а может, даже самое недопустимое для царя – умение признавать свои ошибки.

– Тогда я полюблю тебя, – шепчу я. – Никто этого не узнает, никто не должен узнать, но я буду любить тебя.

Одиссей без колебаний изобразит и робость, и смирение, если потом зрители этого представления поймут, насколько он умен и хитер. Но позволить себе эти чувства на самом деле, да еще и на глазах у жены…

– Ты была… и есть… царица этих островов, – принимается рассуждать он, избегая встречаться с ней взглядом. – Сын рассказывал, что были… грабители. И нападения. И, говоря об оставленном мной совете, ты подразумевала, что вы не чувствовали себя… в полной безопасности под их присмотром. И я подумал, возможно, моя царица… моя жена… приняла какие-то меры, чтобы защитить себя.

Она отвечает не сразу, и этого достаточно, чтобы его взор метнулся к ее лицу, и они сразу же поняли всю правду друг о друге; он теперь знает, что следующие слова ее будут ложью, а ей неважно, что он это понимает.

– Кто, я? – спрашивает она. – Простая вдова, окруженная блудницами, во дворце, которым не в состоянии управлять? Осажденная женихами, которых не смею отвергнуть, брошенная сыном, отправившимся на поиски пропавшего отца? Как бы мне вообще пришла в голову мысль о том, чтобы защитить себя и своих беспомощных служанок?

На мгновение они стоят, впившись друг в друга взглядами, выпрямив плечи, выжидая, пока другой отступит.

Затем Одиссей краем глаза замечает Автоною. Эвриклея указала на нее, когда они тащили служанок во двор, заявив, что та была одной из худших, самых распущенных блудниц дворца. А сейчас она стоит, выпачканная в пыли, повернувшись боком к Одиссею, прикрыв глаза от палящего солнца, и ему кажется…

Ему кажется, что он немного вспоминает Уранию или, скорее, полустертый образ служанки, которую его мать звала Уранией. Он не помнит, как та выглядела и была ли толковой, и все же сейчас, как ни странно, он спрашивает, не может ли она помочь. Просит помощи не просто у женщины – у служанки.

Это сбивает с толку, кажется невозможным, но Одиссей повидал немало сбивающих с толку, невозможных вещей.

Он отворачивается от пылающего взгляда жены, неосознанно кивая, и бормочет:

– Не буду мешать твоей работе. За которую… я благодарен.

Я не касаюсь его руки, не целую в щеку и не глажу по высокому лбу, когда он покидает вернувшихся к своей работе женщин, ведь я – Афина, и любовь моя – кусок мрамора у меня в груди.

Глава 29

Первая атака начинается на закате.

Шум приготовлений доносится до осажденных еще до ее начала: стук топоров по одному из редких для острова толстоствольных деревьев, треск древесины при падении, хруст веток и шелест сухих листьев. Осадный таран делать оказывается немного дольше, чем хотелось бы нападающим, и потому приходится зажечь и передавать друг другу факелы к тому моменту, как воины Эвпейта и Полибия очищают ствол от самых неудобных наростов и обматывают толстыми веревками, чтобы можно было поднять его.

Телемах спрашивает, не стоит ли им сделать вылазку и попытаться помешать изготовлению этого орудия, пока оно еще не готово, но Одиссей лишь качает головой и вежливо интересуется у отца, нет ли у того еще какой-нибудь домашней утвари, которой можно забаррикадировать ворота.

– О, да вытаскивайте вообще все! – ворчит Лаэрт. – Не то чтобы здесь осталось какое-нибудь старье после того, как мой прежний дом спалили пираты… Легко пришло, легко ушло!

Одиссей предпочитает услышать из слов отца лишь те, что выражают согласие. Многие люди считают, что легче всего в общении с Лаэртом поступать именно так.

Он солнца остается лишь тоненькая золотая полоска, растворяющаяся в алом зареве западного горизонта, а небо прочерчивают яркие пурпурные и мутновато-оранжевые полосы, когда нападающие заканчивают подготовку.

Они выстраиваются неровными рядами, понуждаемые к подобию слаженной работы своим командиром. Самая выдающаяся черта Гайоса – его борода, действительно впечатляющая, особенно благодаря шраму на подбородке, который рассекает густые завитки; если спросить Гайоса о шраме, он совершенно честно ответит, что получил его от меча троянского воина, тут же, впрочем, погибшего.

Под Троей Гайос знал Одиссея, но больше по слухам, нежели в лицо, и никогда не понимал, как к нему относиться, а потому старался слишком об этом не задумываться. В конце концов, командиры все были одинаковы, и обычным солдатам оставалось лишь прилагать все усилия, чтобы выжить. За десять лет, прошедших с тех пор, как он вернулся с войны, он успел изрядно подзабыть то, что когда-то было ежедневной рутиной. Поэты пели свои песни и плели свои истории, и даже он, человек, который побывал там, которому, казалось бы, известна вся правда, невольно подпал под их действие.

«Одиссей, царь Итаки… – думает он, пока строятся его воины. – Интересно, неужели, ты на самом деле не можешь умереть?»

Солдат должен знать: нет ни одного смертного, кого нельзя прикончить мечом. И лишь магия историй заставляет Гайоса сомневаться в этом, причем даже сам он не знает, насколько сильно.

– Ты мог бы служить мне, – шепчу я ему на ухо. – Мог бы служит Афине.

Он не замечает меня, и я, кажется, ощущаю в воздухе запах раскаленного железа, запах силы Ареса.

Одиссей не знает Гайоса, но узнаёт порядок, в котором тот пытается выстроить мятежников, то, как он двигается, как держит голову, как отдает команды. Кажется, он видит в нем черты Агапенора, царя аркадийцев, а может, даже легкое сходство с Трасимедом – царевичем, который не мог похвастаться и половиной отцовского интеллекта, зато был счастливым обладателем мощного голоса и ничем не оправданной уверенности в себе, которая тем не менее вдохновляла особо впечатлительных. Одиссея ничуть не печалит и вовсе не удивляет, что в осаду его взял такой же, как он, ветеран Трои. Война есть война, кровь есть кровь, и, как мир не устает напоминать ему – Троя пала десять лет назад.

Пока Гайос проверяет своих людей, Одиссей проверяет своих, выстроившихся на стене над воротами с грудами камней у ног.

– Бросать камни? – с сомнением спрашивает его сын. – Разве это… А мы не должны?..

Телемах хочет знать: неужели у его отца нет никакого чудесного плана с применением жидкого огня и коварных ловушек или какой-нибудь… какой-нибудь изощренной хитрости вроде… Ну, Телемах не знает какой, но уверен, что знает отец.

– Камень на голову – о-очень действенно, – задумчиво тянет Одиссей. – Величайшей ошибкой Гектора было забыть об этом.

У Одиссея на плече лук, а в колчане восемнадцать стрел. Это не те стрелы с бронзовыми наконечниками, которые Пенелопа оставила в зале в день, когда он перебил всех женихов. Эти стрелы взяты из тайника во дворце, и наконечники у них из весьма необычного и трудного в обработке металла – железа. Если соратники под Троей наверняка удивились бы, отправься Одиссей в бой с луком вместо копья, то, увидя всю мощь этого холодного серого металла – одновременно твердого и хрупкого, смертоносного и редкого, – они были бы просто поражены.

Восемнадцать стрел. Если каждая из них найдет свою цель, он сможет нанести значительный урон врагам. Недостаточный, однако, чтобы остановить их. Совершенно недостаточный.

Пенелопа и Автоноя носят воду из колодца. Они наполняют каждую чашу и амфору, расставляя их рядом с соломенной крышей свинарника и сухой древесиной ворот. Никто не просит их делать это, и все равно это делается, даже несмотря на то, что Лаэрт уже перегнал своих драгоценных животных в безопасные глубины дома – отнесясь к ним с большей нежностью и заботой, чем он проявляет к собственным сыну и внуку.

Одиссей наблюдает, как его жена носит воду, выплескивая ведро за ведром на деревянные створки ворот в ожидании поджога, видит, как старательно она не смотрит на него.

И сам отворачивается.

Мятежники наступают без звука горна и стука барабанов – их не удалось так быстро найти. Вместо этого они строятся по команде Гайоса и, услышав «Вперед!», начинают движение.

Полибий и Эвпейт держатся позади в сопровождении мальчишек-рабов и суетливых служанок, которых они притащили в этот импровизированный лагерь из своих домов. Одиссей пытается сопоставить едва различимые в свете факелов лица отцов с лицами их детей – Антиной, к примеру, был сыном Полибия или Эвпейта? И кем был убит Эвримах – Одиссеем или все-таки Телемахом? Он понимает, что за долгие годы убил множество безымянных людей, но вдруг обнаруживает, что здесь, на своем острове, его стало беспокоить то, что он не помнит, кого из подданных убил собственноручно. И это, осознает он с внезапной дрожью, плохое начало для возвращения трона.

– Не время сейчас над этим раздумывать, – шепчу я ему на ухо. – Совсем не время.

Шеренга мятежников приближается. Они не бегут – это было бы бессмысленной тратой энергии и здорово мешало бы держать строй на более или менее приличном расстоянии. Бег – это для последнего момента, финальный всплеск энергии и воодушевления, призванный убедить напуганных людей кинуться в атаку, которая никому особо не нужна. Приближаясь к воротам, они вынуждены перестроиться в более тонкую колонну, чем им, вероятно, хотелось бы для того, чтобы пересечь ров, опоясывающий стены фермы, и поместить импровизированный таран в ее центр. Одиссей накладывает стрелу на тетиву лука, натягивает тетиву к уху, прицеливается в Гайоса… На ветеране шлем с гребнем, похоже, что троянский, снятый, скорее всего, с окровавленного трупа на пепелище великого города. Одиссею вдруг приходит в голову, как приходило уже не раз прежде, что греческим царям стоило бы более мудро распределять завоеванные ценности. Им нужно было проследить, чтобы больше их людей получили свою долю сокровищ города, и тем самым предотвратить возвращение целого поколения жадных грабителей и озлобленных солдат, движимых лишь голодом и тоской, в моря, омывающие родные берега.

Еще одна ошибка; ее уже тоже не исправить.

В забрале шлема Гайоса есть узенькая щелка. Одиссей мог бы выстрелить, мог бы просто пустить стрелу прямо в лицо лидеру мятежников, сломить дух его людей на месте. Это было бы идеально. Но, увы, свет тускнеет, пляшут отсветы факелов, да и Гайос, в отличие от ряда топоров, мишень движущаяся, к тому же точно заметил лучника на стене и теперь разглядывает его, не скрывая любопытства, словно ждет, что же предпримет великий Одиссей.

Я ищу глазами Артемиду, но ее здесь нет. Я немного разочарована, но не особо удивлена.

Одиссей опускает лук. Восемнадцать стрел; их нужно использовать с умом.

Мятежники уже у ворот. Одиссей поднимает тяжелый, грубо вырубленный из скалы камень и ждет. Старики и юнцы рядом с ним повторяют приготовления за своим командиром. Телемаху хочется швырнуть свой булыжник в приближающихся воинов, хотя это было бы бессмысленной тратой боеприпасов, но он сдерживается, ожидая команды отца. Он подозревает, что отец скорее оценит слаженное следование приказу, нежели личную инициативу.

Но вдруг другой камень пролетает рядом с головой Телемаха, и он с трудом подавляет вскрик, чуть не упустив свой. Еще один камень ударяет в тонкую стену у его ног. А следующий – уже в его соседа, который, взвыв, едва не падает с помоста. Телемах уворачивается от летящих камней, видит, как струится кровь из плеча подбитого соседа, как искажается от боли его лицо. Броня защитила его ключицу, но снаряд, отскочив от панциря, по пути все же пробил плоть, и теперь кровь ручьем течет по левой руке воина.

Позади приближающегося строя воинов – с тараном в центре – маленькая группа пращников заряжает очередную партию камней в свои пращи. Телемах никогда не учился пользоваться пращой – это оружие недостойно царевича. Одиссей хмуро провожает взглядом летящие камни и ждет, пригнув голову и чуть присев. На стенах троянцы предпочитали размещать лучников, но стоило грекам отправиться на поиски провианта – а это было их главным занятием на протяжении всей войны, – из кустов немедленно летел град камней, пущенных босоногими мальчишками и полуголыми мужчинами, результатом чего нередко становились сломанные кости, выбивающие воинов из строя не менее надежно, чем удар мечом.

Одиссей слегка уязвлен тем, что даже здесь, на Итаке, нашлись люди, которым, как и ему, хватило ума понять нехитрую истину: камни дешевы.

Движение сбоку от него. Чье-то неожиданное появление отвлекает его от размышлений.

Пенелопа.

Она взобралась на стену и, пригнув голову, едва ли не на четвереньках пробирается к окровавленному бойцу. Одиссей открывает рот, готовый запретить, рявкнуть на нее: «Вниз! Быстро прочь!»

Но молчит.

Быстро, не обращая внимания на летящие над головой камни, она подползает к раненому, убирает окровавленную ткань с его руки и груди, ощупывает в поисках перелома, заливает вино ему в рот, бормоча невнятные утешения, и прижимает к ране чистую ткань. Непростое занятие: спуститься с ним по узкому помосту, не переставая пригибаться, то и дело сталкиваясь коленями и дыша друг другу в лицо. Вжавшись в стену, пропустить жену, которая проползает мимо него вниз с раненым бойцом – самый близкий контакт, который был у Одиссея с Пенелопой с тех пор, как он вернулся домой, а она даже не взглянула на него.

И вот таран уже у ворот.

Одиссей издает яростный крик. Как командующий, он не раз произносил вдохновляющие речи, правда, произносил, но задним рядам зачастую удавалось расслышать не все слова, а пока их торопливо передавали, они успевали потерять всякий смысл. И он пришел к выводу, что лучше уж издать по-настоящему мощный воинственный рев, который он втайне тренировал, уходя подальше от лагеря, когда дул сильный ветер и море с грохотом врезалось в скалистый берег. Он отлично передавал общую идею, да еще нес отпечаток этакой первобытной мощи. А поэты всегда могли превратить его в нечто более осмысленное позже.

Он выпрямляется, хватает камень, кидает его через стену в столпившихся внизу людей, даже не пытаясь швырнуть подальше или как следует прицелиться: камень на голову остается камнем на голову. Остальные поднимаются следом за ним, причем Телемах – с таким рвением, что чуть не падает вслед за камнем. Снизу слышится крик, хруст, вой – камни врезаются в чье-то предплечье, отскакивают от какого-то шлема, ломают кому-то кисть. Таран стучит – бам-бам-бам! – в ворота, отчего те сотрясаются и скрипят на створах.

Гайос командует бросать факелы. Большая их часть из-за неправильного угла обстрела попадает в стены, не нанося никакого вреда. Пара, перелетев через стену, приземляется в грязь; один падает с обратной стороны ворот, отчего они начинают тлеть внизу.

Некоторым мальчишкам по обе стороны стены, для которых война – явление совершенно незнакомое, все это кажется глупым, даже смешным: ясно же, что битвы начинаются совсем не так! Нападающие, выстроившись рядами и надеясь не погибнуть, просто ждут, пока им на голову скинут камень. Осажденные поспешно ищут очередной камень, наступая друг другу на ноги, пыхтя от усердия и прислушиваясь к отданным вполголоса командам. Битва же – это столкновение бронзы с бронзой, доблестные поединки лицом к лицу.

Но Гайосу и Одиссею виднее. Большая часть сражений, в которых они участвовали, оказывалась обычными стычками за какую-нибудь полуразрушенную ферму или за телегу с бревнами, предназначенными для частокола. Обычно они происходили, когда две группы воинов неожиданно натыкались друг на друга в чудесный летний день или неловко толклись на разных концах узкого моста, который ни одна из сторон не хотела пересекать первой, но и отступить тоже не могла. Для этих людей такая война – привычное дело; в такой войне нет никаких целей, кроме одной, самой главной – выжить. Выжить.

В отдалении пращники в очередной раз заряжают пращи; кто-то на стене ахает, когда камень оставляет вмятину на его доспехах, теряет равновесие, падает навзничь, и от падения его удерживает только чья-то рука. Пращники слишком далеко от стены, чтобы камни, которые бросают осажденные, долетели до них. И снова Одиссей тянется к своему луку… и снова мешкает. Пращников всего около пятнадцати – может быть, ему удастся убить их всех, может быть, он промажет раз или два, а затем у него закончатся стрелы.

Бум-бум-бум! – стучит таран, и еще один нападающий без звука падает, когда скинутый со стены камень сминает его шлем.

Это битва на истощение. В ней нет хитростей, нет блестящих стратегий. Защитников на стене будут выбивать пущенными из пращи камнями, пока их не останется слишком мало, чтобы бросать камни, или пока у них не закончатся боеприпасы. Или нападающих настолько потреплют под воротами, что у них пропадет всякое желание переступать через своих истекающих кровью товарищей, чтобы продолжать бить тараном в ворота, и они просто развернутся и сбегут. Для обоих исходов вовсе не нужно умирать многим – достаточно большинству потерять волю к победе. Храбрый человек может выстоять против многих, но однажды он встретит того, с кем ему не совладать, и умрет, перед смертью прокляв всех, кто стоял рядом с ним. Храбрость на войне ценна лишь тогда, когда хватает мудрости понять, что для нее не время.

И тут появляется он.

Да, вот и он.

Арес стоит, облокотившись на стул, который занял Полибий.

Меч он не обнажил. И не выказывает ни малейшего желания присоединиться к схватке. Напротив, он неторопливо жует кусок мяса, запивает его вином из золотой чаши и, увидев меня на стене, поднимает ее в приветственном жесте, после чего продолжает наслаждаться зрелищем.

Я хмурюсь под прикрытием шлема и тут же чувствую укол стыда за то, что вообще позволила себе проявить эмоции. Ни он, ни я не собираемся обрушить друг на друга свои божественные силы – пока нет. Этот мир не выдержит схватки двух богов войны.

На стене Телемах, взревев раненым медведем, вздымает над головой камень и швыряет его в солдат внизу. Метатель видит цель и отправляет свой камень в полет. Он вылетает из темноты как комар, попадает Телемаху в грудь так, что того разворачивает и валит с ног. Телемаха прежде уже ранили в битве, и он думал, что, выжив после этого, стал нечувствительным к боли, неуязвимым. А теперь не может поверить, какую боль может причинить простой камень, деформировавший бронзу, или оставленная им в нагруднике вмятина, царапающая грудь.

Одиссей замечает это, чует запах дыма от ворот и, наконец, поднимает лук.

Он целится в безымянного человека, держащего таран за одну из веревочных ручек. Он так сосредоточен на своих действиях – тяни, качай, тяни, качай! – что не видит взявшего его на прицел лучника. Между Одиссеем и его жертвой нет и пятнадцати шагов. Несмотря на броню, это легкая цель – и парень падает со стрелой в горле. Его тут же подхватывают, тянут назад сквозь толпу людей – двигайтесь, двигайтесь, прочь с дороги! – но уже слишком поздно. Его не спасти. Кто-то другой пытается подхватить ручку тарана. И умирает следующим. Таран качается все медленнее, неувереннее. Никто не спешит занять место павшего, пока Одиссей готовится к следующему выстрелу. Боец, стоявший плечом к плечу с только что убитыми, достаточно умен, чтобы сообразить, что происходит, а потому бросает свою ручку и выхватывает у соседа щит, едва не сбив того с ног в стремлении побыстрее укрыться.

Одиссей выдыхает, на секунду замерев перед выстрелом, а затем быстро прячется за стеной, в то время как метатели, увидев цель, самую важную свою цель, швыряют в него камни, выбивающие грязь из стены, когда летят слишком низко, или со свистом рассекающие воздух, когда проносятся слишком высоко. Я сдуваю камень, который мог бы попасть ему в бок, осторожно роняя его на землю, прячусь за царем, пока он переводит дух, разминает плечи и переползает чуть дальше вдоль стены, чтобы теперь появиться там, куда не смотрят пращники. О подобной тактике не споют в героической балладе, разве что упомянув, что подобными низкими, жалкими уловками пользовался слабак Парис, – хотя именно Парис пустил стрелу в пятку Ахиллеса, отчего величайший воитель погиб. Важно помнить о таких деталях.

Стук тарана стихает, пока нападающие пытаются снова поднять ствол. От ворот, подпаленных факелами, идет дым, но сами они все еще слишком влажные, чтобы загореться, и поэтому лишь потрескивают да покрываются безобразными темными пятнами. За воротами Автоноя останавливает кровь стонущему бойцу, а Лаэрт с Пенелопой обливают водой занимающееся дерево.

Одиссей выбрал участок стены, достаточно далекий от того, где он появлялся раньше. Пока Телемах, восстановив дыхание, пытается нащупать очередной камень, Одиссей поднимается. Я добавляю уверенности руке, которой он натягивает тетиву, дарю зоркость прищуренным глазам, помогаю выбрать самого сильного из шестерых, оставшихся держать таран, ободряющей дланью касаюсь спины Одиссея, когда он, затаив дыхание, стреляет.

Я не богиня охоты, но это все-таки битва. Стрела летит точно в цель, разрывая вены и сухожилия. Боец падает, и стук тарана снова стихает. Телемах ревет «За Итаку!» всякий раз, швыряя камни. Он все еще полностью уверен, что вдохновляющие речи – то, что нужно, и, выйдя на поле битвы, непременно следует выкрикивать пространные лозунги о чести, отваге и храбрости. Он научится, но пока, по крайней мере, людей на стене мало, и стоят они достаточно плотно, чтобы услышать его слова, а остальные улавливают суть, и поэтому, обрушив град камней, они несут смерть людям у ворот, ломая кости и раздирая плоть, – и нападающие под крики боли и шлепанье оскальзывающихся ног отступают. Они вздрагивают, они колеблются. Гайос пытается сплотить их – «Вперед, мы почти пробились!» – но стрела поражает еще носильщика тарана, и тот падает. Люди поскальзываются и сползают с узкой насыпи, ведущей к воротам, сбиваются с ног и падают в ров по обе стороны; невредимые, но напуганные, они ползут, перебирая руками, пытаясь вылезти.

– Вперед, вперед! – гремит Гайос, и на этот раз Одиссей стреляет.

Даже моей силы в его руках недостаточно. Гайос резко дергает головой и прячется за щитом. Стрела пробивает бронзу, как тряпку, и всего на палец не достает до запястья Гайоса. Одиссей недовольно кривит рот, прежде чем скрыться за стеной от целого града камней. Но стрела, пробившая щит, все же заставляет Гайоса ненадолго умолкнуть, прерывает его призывы к повиновению, к преданности, и поэтому, растерявшись в мешанине бронзы и дерева, нападающие разворачиваются и, ломая строй, бегут.

Телемах воет, брызжа слюной от ярости, рычит, ревет и визжит им вслед. Его мочевой пузырь внезапно кажется невероятно полным, желудок – невероятно пустым, в ушах шумит, и он гадает, не вырвет ли его, но все равно воет и воет вслед удаляющимся в темноту фигурам, выкрикивает бессловесные ругательства, хочет танцевать, плакать, топтать мертвых – пока чья-то рука не останавливает его.

Задыхаясь, покачиваясь, хватая ртом воздух, он оборачивается к отцу.

Одиссей обнимает сына, и лицо его хмурится; возможно, это своеобразное утешение, заверение, что все в порядке, что все будет хорошо, призыв к спокойствию от одного воина другому.

А возможно, и что-то другое.

Возможно, его лицо выражает то же, что и лицо Пенелопы, глядящей на них со двора внизу. Рассматривая Телемаха, сына Одиссея, она гадает, в кого он превратился.

Глава 30

Идет подсчет раненых и убитых, когда ночь опускается на ферму Лаэрта.

У мятежников шесть сломанных конечностей, четыре рваные раны и пять убитых. Ничего серьезного для войска в сотню с лишним человек – но теперь, чтобы подобраться к воротам, нападающим придется преодолеть преграду из пяти тел. Осадный таран тоже потерян, брошен вместе с держащей его веревкой, все еще намотанной на руку по крайней мере одного трупа со стрелой в горле.

У осажденных два перелома и две небольшие раны – все от пущенных пращой камней. Сломанные кости, по мнению Одиссея, все равно что смерть: ведь если рука не может поднять копье, солдат бесполезен, а на отряде Одиссея потеря каждого бойца сказывается намного сильнее, чем на войске мятежников.

Ворота так и не занялись: огонь оставил лишь черные пятна на влажном дереве. При свете луны Пенелопа с несколькими людьми Телемаха, приоткрыв створки, выбираются наружу и начинают почти на ощупь, прижимаясь к земле, собирать брошенные камни и снимать всю броню и оружие, что остались на мертвецах.

Телемах сидит на полу у очага, поскольку мебели не осталось, и дрожит. Пенелопа пытается укрыть его шалью, которую он яростно сбрасывает, едва не рыча, едва не брызжа слюной, как бешеный зверь, и трясет головой. Лаэрт говорит:

– Воин должен спать, чтобы воин мог сражаться, парень. Не будь дураком.

Ему требуется какое-то время, чтобы расслышать слова деда, словно они эхом отражаются от далекого горного склона. В конце концов он кивает, опускает голову, а затем и ложится. Когда сын закрывает глаза, Пенелопа не может понять, спит он или притворяется.

Одиссей стоит во дворе, разглядывая окружившие его стены. «Неужели, – гадает он, – царевичи Трои чувствовали себя также в стенах своего города? Может, и им хватило считаных часов, чтобы стосковаться по необъятным просторам равнин и палящим лучам солнца?» Он задерживается на этой мысли и, прикрыв глаза, дает волю воображению. Сражаясь под Троей, он никогда не пытался представить, что его враги чувствуют, о чем мечтают, во что верят. Это ничуть не помогло бы ему. Но вот он стоит здесь, руки у него ноют, стены смыкаются вокруг него, и настоящим благословением, невыразимым облегчением предстает возможность вообразить призрак Гектора рядом с собой, представить себе их беседу, которая могла бы состояться в другие, более мирные времена и соответствовала бы их царскому статусу.

Неосознанно, инстинктивно его пальцы скользят по колчану на боку. У него осталось тринадцать стрел.

И тут он замечает Пенелопу. Она смотрит на освещающие его звезды с задумчивым выражением лица, которое Одиссею почему-то кажется знакомым.

– Что ж, – произносит она, – по-моему, это ничья.

Если бы Одиссей осмелился сказать подобное в шатре Агамемнона, его бы осыпали криками, ругательствами и проклятиями. Слово «ничья» было ядом в устах греков, ставшим лишь смертоноснее за время бессмысленного сидения в песках под Троей. Лишь истории – истории о героических победах и трагических поражениях, о черном и белом, возвышенном и непристойном – могли бы так долго поддерживать людей.

И все же…

– По-моему, тоже, – соглашается Одиссей, стараясь не подходить к Пенелопе слишком близко, чтобы она не отшатнулась, не разгневалась из-за возможного прикосновения к нему. Автоноя держится в нескольких шагах, крепко сжимая рукоять ножа на поясе. – Хотя судить об этом непросто.

– Конечно, – размышляет Пенелопа, – Полибий и Эвпейт могут послать за подкреплением. Могу я надеяться, что ты известил кого-то достаточно влиятельного о своем возвращении на остров? – интересуется она. – Кого-то привязанного к тебе и одновременно располагающего войском преданных воинов, способного пуститься на твои поиски, если не будет добрых вестей?

Одиссей вынужден признать, что подобный ход был бы весьма хитер.

– Я счел, что свое возвращение мне лучше обставить скрытно, нежели дерзко.

– А-а-а. Что ж… Тогда – увы.

Одиссей переступает с ноги на ногу, с удивлением ощущая, как они потяжелели, как устали его глаза.

– Если бы я смог послать весточку Менелаю, уверен, он бы приплыл.

– Менелай пытался захватить и покорить эти острова несколько лун назад, – отвечает его жена, холодная и беспристрастная, как лунный свет. – При этом он изображал из себя гостя, прикрываясь маской дружбы. Он унизил женихов, преследовал меня по всему острову, пытался отравить царя Микен, угрожал твоему отцу, и убедить его отступиться от своей цели удалось лишь после выздоровления Ореста и установления господства микенцев, да еще после того, как сам он пал жертвой того же злосчастного недуга, с помощью которого надеялся установить свою власть. – У Одиссея отпадает челюсть, но он слишком устал, чтобы заметить это. Пенелопа с улыбкой кивает каким-то своим мыслям. – Так что, может быть, кто-то, кроме Менелая?..

В этот момент обычный мужчина усомнился бы в словах жены, назвал бы ее дурой, лгуньей, защитил бы своего кровного брата. Но Одиссей молчит. Он уже начинает что-то понимать.

– Поэтому ты – мой, – шепчу я. – Поэтому ты – нечто новое, необычное. Поэтому ты прекрасен.

– Ты должна рассказать мне все в подробностях, когда появится время, – бормочет Одиссей. – Может быть, Нестор? Пилос всего в нескольких днях пути.

– Ах, Нестор… Слышала, один из его сыновей под Троей в порыве гнева поднял на моего мужа кнут, правда?

– Сыновья не отличаются мудростью родителя, – признаёт Одиссей.

– Но Телемах прекрасно провел время, отправившись с ними на поиски тела своего отца.

– Надеюсь, мой сын пытался найти меня живого, – осторожно возражает он.

Она пожимает плечами:

– Может быть. Либо то, либо другое. Если бы Телемах нашел своего отца живым, он был бы вправе потребовать ответа, почему отец все еще не дома, не защищает свою жену, своего сына, свое царство. Разве что Одиссея держали в плену, но в таком случае это была бы совсем другая встреча… Сын спасает отца, в процессе проявляя отвагу, достойную истинного героя, – Телемаху бы это понравилось, – но, вот беда, слухи о подобном нанесли бы ужасный урон безопасности островов. Одиссей, великий царь, томился в плену все эти годы, и спасать его пришлось недорослю, воспитанному женщиной? Может быть, он вовсе не такой сильный воин, как все говорят… Может быть, он просто старик, неспособный защитить свое царство? У такой истории были бы долговременные политические последствия, с которыми кому-то пришлось бы разбираться. Для всех было бы лучше, если бы он нашел тело отца. Героическое имя Одиссея осталось бы незапятнанным, Телемаху досталось бы его приключение, из которого он вернулся бы гордый своими подвигами, собрал бы армию по праву воина и принца и объявил настоящую войну, имея за спиной не просто горстку стариков и мальчишек… и так далее.

А нынешняя ситуация как таковая доставляет ему чудовищные неудобства. – Пенелопа качает головой, но тонкая невеселая улыбка не исчезает с ее лица. – Человек, называющий себя его отцом, возвратился и ведет себя как герой. Телемах снова стал просто сыном Одиссея, царевичем лишь властью его отца, воином, оказавшимся в тени стареющего царя. Мой сын столько долгих лет жаждал встретить своего отца – нет, лучше сказать по-другому… Жаждал быть своим отцом. Быть таким человеком, каким, по его убеждению, является его отец. Но он никогда не думал о последствиях этого желания. В конце концов, может быть лишь один Одиссей.

У Одиссея еще не было возможности познакомиться со своим сыном, но он встречал Неоптолема, сына Ахиллеса. Тот едва вышел из детского возраста, когда приплыл в Трою, щенок в бронзовом доспехе не по размеру. Его жажда крови не имела ничего общего с войной или с победой; просто он был сыном героя, и никем больше, сколько бы глоток он ни перерезал.

Это тревожная мысль; Одиссей прикрывает глаза, стараясь выкинуть ее из головы.

– И все же… – бормочет он. – Если бы мы могли отправить весть на Пилос, позвать на помощь…

– И как, по-твоему, нам это удастся?

– Возможно, твоя служанка могла бы…

– Не смей говорить о ней, не смей даже смотреть в ее сторону!

Голос Пенелопы – шипение разъяренной кобры, готовящейся к броску. На мгновение она замирает – дрожа, сжав зубы, когтями скрючив пальцы, – и Одиссей съеживается. Он давно научился становиться незаметным, чтобы скрыться от гнева могущественных людей; удивляет его то, как естественно это умение всплыло сейчас, перед лицом взбешенной супруги. Даже мысль о подобном должна вызывать у него тошноту, но не вызывает…

Наверное, думает он, пока Пенелопа постепенно остывает, гася обуревающую ее ярость, все потому, что в данном случае его жена права.

– Автоноя останется со мной, – продолжает Пенелопа, тщательно проговаривая каждое слово. – Если она и уйдет, то лишь туда, где окажется в большей безопасности. Она будет в безопасности. Тебе понятно?

– Понятно. – И вдруг странная мысль, запоздалое озарение. – Куда ты отправила остальных женщин? Служанок из дворца?

– В храм Артемиды. Там они будут под защитой.

Одиссею кажется, что у этих слов двойной смысл и ему следует уточнить, задать вопрос, крутящийся на кончике языка, – но он не знает, о чем спрашивать. О том, что не договаривает его жена, о том, что вне его понимания? Он пытается ухватить это ощущение, но оно исчезает.

Одиссей думает, что жена ждет от него извинений.

Одиссей никогда в жизни ни перед кем не извинялся.

И никогда не слышал, чтобы извинялись его отец или мать. Ближайшим, что хоть отдаленно походило на извинения, можно было считать бормотание Антиклеи: «Весьма прискорбно, что ты так к этому относишься», и на этом все. Даже когда люди Одиссея погружались в пучину вокруг него, захлебываясь пеной, ему хотелось сказать лишь: «Я же говорил, разве нет? Я вам говорил, а вы не слушали…»

Одиссей произносит:

– Женихи… Я думал… Можно было предположить…

– Ты хотел узнать, спала ли я с кем-нибудь из женихов. Я правила Итакой больше двадцати лет – на этих землях мое имя имеет вес, на мои знания полагаются. А потому, сомневался ли ты в моей верности или нет, убить меня было бы в высшей степени глупо. Но тебе хотелось убивать. Хотелось почувствовать себя великим. Могущественным. Как мерзко, не так ли, что единственное, на что ты ради этого решился, – убийство безоружных служанок?

Теперь Пенелопа замолкает.

Теперь Пенелопа смотрит в бездонное небо.

Одиссей думает о том, чтобы ударить ее.

Думает о том, чтобы упасть ей в ноги.

Думает, что, возможно, если простоит тут подольше все так же молча, она простит его.

Но нет.

Пенелопа ждет.

Она отлично умеет ждать.

Поэтому Одиссею приходится развернуться и уйти.

Глава 31

На рассвете появляется гонец из лагеря Эвпейта и Полибия с просьбой забрать своих мертвых.

Телемах шипит:

– Стоило бы скормить их трупы воронам!

Одиссей возражает:

– Вонь от их разлагающихся тел будет отравлять нас, если мы оставим их тут.

За телами приходят безоружные мужчины и уносят их в свой лагерь на краю поля. Пока Одиссей наблюдает за ними, он замечает на опушке леса, как вдали от укреплений Эвпейта и Полибия что-то движется. Мелькает, скользит в тенях фигура с луком. Он ладонью прикрывает глаза от солнца, и…

Фигура исчезает, если вообще была.

– Отец, – обращается Одиссей к Лаэрту, пока старик сидит на земле, скрестив ноги, и посасывает кусок вяленого мяса. – Ты когда-нибудь видел… Есть кто-нибудь еще… У вас есть другие союзники на этом острове? Другие мужчины, которые смогут прийти на помощь?

– А почему ты интересуешься, парень? – спрашивает пожилой царь.

– Мы в осаде, – поясняет Одиссей спокойным, тихим голосом человека, свыкшегося с бесконечными разочарованиями. – А мне показалось, что я заметил движение среди деревьев.

– Ты забрал всех способных сражаться мужчин в Трою, – пожимает плечами Лаэрт. – А вернулся один. Неоткуда тут взяться лишним дееспособным мужчинам, так?

И вот опять.

Подозрение, мелькнувшее в голове Одиссея.

Косой взгляд его отца.

Старик такой же, как его жена. Тоже что-то скрывает.

Само собой, это невозможно. Отец не стал бы скрывать ничего от своего сына, а если бы и стал, Одиссей бы сразу понял. Непременно понял.

И все же что-то есть в том, как Лаэрт наклоняет голову, как сосредоточенно жует, как избегает взгляда сына, как кривит в усмешке рот.

У Лаэрта есть тайна… Нет, тут нечто большее. Лаэрт хранит чужую тайну.

Одиссей оглядывается в поисках жены и видит, что она стоит на стене в компании Автонои. Две женщины держатся за руки, делясь друг с другом силами. И при этом так пристально разглядывают лес на востоке, словно прежде никогда не видели деревьев.

Все утро до них доносятся стук топоров, удары молотов.

Телемах, прищурившись, изучает лагерь Полибия и Эвпейта, пытаясь найти объяснение этим звукам.

– Они делают лестницы, – объясняет Одиссей.

– Разве это… Это может сработать?

– Лестницы – это крайняя мера, – принимается рассуждать отец. – Слишком легко оттолкнуть от стены. Но если они сделают много лестниц, а у нас не слишком много людей, неважно, сколько лестниц мы оттолкнем. Они будут наступать со всех сторон и задавят нас числом.

– Но ведь должны же мы хоть что-то сделать?

– Сейчас? Сейчас мы можем лишь замедлить их. Твоя мать, у нее… или у твоего деда… Есть ли что-то, о чем они не говорят мне?

– Если есть, тогда мы вытащим это из них.

– Ты не знаешь.

Даже Одиссею не удается сдержать легкий вздох, скрыть тень разочарования в голосе. Телемах резко выпрямляется, скрывая дрожь, и прикусывает губу. Отец любезно делает вид, что не заметил этого. В этот момент он облизывает палец, поднимает его, ловя ветер, прикрывает глаза, чтобы почувствовать его порывы.

– Отец?

– Насколько я помню, ветер на Итаке… переменчивый, – рассуждает опытный воин. – И дождей, по-моему, давно не было, да? Нам просто нужно чуть больше времени.

В конце концов из ворот выходит именно Лаэрт.

После долгих споров, кому следует идти, обсуждения преимуществ и недостатков каждого варианта Лаэрт, не выдержав, рявкнул: «Во имя всех богов, меня либо убьют, либо нет, но если и убьют, то я всего лишь ворчливый старикашка!»

Телемах разразился возражениями, но Одиссей не торопился выражать несогласие с отцом, и дело было решено.

И вот Лаэрт шагает, безоружный, размахивая руками и высоко вскидывая шишковатые колени, прочь от своей фермы, через кровавое поле, к шатрам Полибия и Эвпейта. Он останавливается примерно на полпути между фермой и лагерем и ждет.

Мятежники, наблюдающие за ним, сперва удивленно бормочут, потом принимаются носиться взад и вперед, даже собирают небольшой совет, пока наконец навстречу не выходят Эвпейт и Полибий, тоже безоружные, но с Гайосом, держащимся позади на почтительной дистанции.

Эвпейт, закутанный в траурные одежды, с проплешинами там, где он выдирал на себе волосы, останавливается в паре шагов от Лаэрта, словно сползающий ледник замедляет движение. Полибий стоит рядом с ним, покачиваясь, словно малейший ветерок может свалить его с ног. Некоторое время трое стариков просто смотрят друг на друга, и на этот раз Лаэрт не плюется, не отхаркивает слизь из горла, не фыркает, не усмехается и не пялится злобно: просто стоит, как будто когда-то был царем этих земель; как будто был другом этим двоим.

И наконец:

– Ваши сыновья. Их похоронили как положено? – спрашивает он.

Полибий судорожно вздыхает. Эвпейт и глазом не моргает.

– Нашим сыновьям были отданы все положенные почести, – молвит он. – Мы не можем обещать того же твоему роду.

Лаэрт кивает, переваривая эту мысль, как привычный, успокаивающий обед, которого он давненько не едал.

– Он, конечно, натворил дел, да? Но если подумать: на самом деле, как еще это могло закончиться? Даже если бы Одиссей вернулся домой с триумфом, под звуки трубы и барабана, ваши парни слишком долго оккупировали его дворец, цепляясь за юбки его жены и все прочее… Ни один человек чести не сказал бы просто «спасибо за попытку стать царем, пока-пока», точно нет. Ножи в его спину. Волки у его порога. Ужасный пример, поданный другим. Но вы это и так знаете, правда? И всегда знали. Если бы мой Одиссей не убил ваших парней, они перебили бы друг друга. Эвримах Антиноя. Антиной Эвримаха. Чем-то пришлось бы пожертвовать.

Два отца не двигаются и не отвечают. Полибию хочется воздеть руки к небесам и закричать: «Эвримах, Эвримах, мальчик мой, прости меня, прости!» Но, как и Одиссей, он не умеет просить прощения, и потому в голове у него крутится другое: «Мой мальчик, отмщение, отмщение и кровь, отмщение и честь, честь и кровь, мой Эвримах!»

Эвпейт стоит, как утес, о который разбиваются бесконечные волны, и смотрит прямо сквозь Лаэрта на далекий серый горизонт.

– Мы были друзьями когда-то, – говорит Лаэрт. – И теперь Одиссей надеется, что вы вспомните об этом. Вспомните о своей верности и обо всем прочем. Но я так не думаю. Он не улавливает всего, да? Не понимает. Сын у него есть, конечно; есть, но он никогда не был с ним знаком. Успел за двадцать лет забыть его и все еще представляет себе сопливого малыша, что, впрочем, не слишком изменилось. По крайней мере, вашим парням удалось провести время со своими отцами, с учетом всего… Это приятно. Хорошо. Немного времени. Времени, которое у вас было. В общем, мой сын надеется, что я смогу убедить вас отступить. Скинуть камень с души. Может быть, хотя бы одного из вас. Может, тебя, Полибий. Ты купец, а не воин. Ступай горевать о своем сыне. Ступай домой и поплачь. Что вообще ты здесь делаешь?

Полибий поплакал бы; он готов и захлебнуться слезами, задохнуться от горестных всхлипов. Но он не может. Это время прошло, и теперь в нем не осталось ни капли жидкости.

Лаэрт вздыхает.

– Что ж. Нет. Я не думал, что так случится. Вовсе не думал. Не то чтобы я винил вас. Никаких обид и всего прочего. Делайте то, что должны.

Отцы стоят не шелохнувшись.

Они стоят – три разбитых старика, отправивших своих детей на войну, на бойню.

Лаэрт, полуприкрыв глаза, задрал подбородок к небу и словно пытается расслышать плач маленького Одиссея, хныканье новорожденного Телемаха. Словно пытается повернуть время вспять, чтобы обнять плачущих малышей, прижать их покрепче к груди и прошептать: «Дорогие мои, вы в порядке, вы целы. Давайте-ка я научу, как быть сильным, когда ты слаб, как быть храбрым, когда ты напуган…»

Вместо этого он отдал сына нянькам. Эвриклее, причитавшей: «У-тю-тю, кто у нас сокровище? Да, ты – сокровище, мой маленький герой!» Конечно, рабам не разрешали воспитывать царевичей. Но и не отцовским делом было, как думали тогда эти старики, воспитывать в ребенке что-либо, кроме совершенно необходимых мужчине качеств и понятий. Таких как достоинство, собранность, сила духа и благородство. Умение терпеть боль без жалоб. Давать немедленный и жестокий ответ на пренебрежение. Выплескивать гнев, когда чувствуешь подступающие слезы. Эти качества передавались от отца к сыну, от отца к сыну, и вот куда теперь это все их привело.

И вот где теперь они стоят, овеваемые легким ветерком.

– Пусть этот мир сгорит, – шепчу я ветру. – И пусть восстанет из пепла.

Легкий ветерок от моего прикосновения стихает, крутится и снова летит, усиливаясь. Меняет направление.

Лаэрт чувствует это и тут же выпрямляется. Смотрит в глаза Эвпейту, а затем и Полибию. Складывает ладони перед грудью – жест почти молитвенный, выражающий уважение, понимание и общность не царя с подданными, но отца с другими отцами.

– Друзья мои, – начинает он, но тут с губ его срывается неожиданная правда: – Я буду молиться за наших детей.

Он отворачивается и идет прочь.

Шагает, полный энергии, которую так любит прятать, по полю назад, к воротам фермы. Эвпейт с Полибием провожают его взглядами, а затем возвращаются в свой лагерь.

Одиссей ждет отца в открытых воротах.

– Мне нужно отлить, – рявкает Лаэрт и проносится мимо своей семьи, сгорбившись и опустив глаза. – И кубок вина.

Одиссей взмахом велит Отонии поухаживать за старым царем, а затем берет горящий факел, который держит наготове Телемах, и выходит в поле. Он не бежит – бег может вызвать подозрение, – просто спокойно идет прочь от фермы в сопровождении дюжины людей за спиной. Останавливается в высокой чахлой траве, наклоняется, проводя рукой по стеблям, что поэты, безусловно, истолкуют как воссоединение царя-скитальца со своей родиной, выпрямляется и спокойно поджигает факелом землю.

Глава 32

Огонь пылает все утро и часть дня. Ветер отгоняет его от фермы прямо на лагерь Эвпейта. Он не бушует и не ревет, как шторм, скорее обволакивает противным, удушающим дымом людей, строящих лестницы, пятнает черным лица, руки, пальцы, уродует небо зловещими отблесками, опаляет воздух жаром.

Люди Итаки знают, когда можно и когда нельзя бороться с огнем. Они сворачивают свой лагерь и уходят с пути обжигающего ветра, огибая ферму Лаэрта с востока. Там они проведут остаток дня и весь вечер, разбивая новый лагерь, копая новые отхожие места, обустраивая новые места для приготовления пищи, в то время как перед воротами Лаэрта по-прежнему пылает огонь.

К закату он начинает потихоньку подкрадываться к лесу, заставляя листья скрючиваться от жара и вспыхивать, отчего кроны деревьев теперь сияют червячками оранжевых огоньков. Совесть особо не терзает меня за то, что я не останавливаю пожар. Сожженные деревья не дают никому никакого тактического преимущества. Но я чувствую движение рядом, и появляется Артемида, эмоции на лице которой пылают ярче огня. Она хмыкает, скорее раздраженная, чем рассерженная таким поворотом событий. Она понимает, какую роль играет огонь в природе, да и на охоте тоже, чувствует, как жар пылающего леса опаляет спины его созданий. Но сегодня под его сенью прячутся не только кролики, и потому она, надув щеки и взмахнув волосами, снова меняет направление ветра, заставляя пламя пожирать самое себя, возвращаться по черной, выжженной земле туда, откуда оно пришло, но где уже не осталось для него никакой пищи.

– Я не думала, что ты придешь, – говорю я, когда мы стоим бок о бок, любуясь на плюющееся искрами пламя.

– Я бы не пришла ради него, – отвечает она, дернув подбородком в сторону стены, на которой стоит Одиссей. – Даже если он владеет луком.

Лес слегка поскрипывает от ее недовольства, ветви гнутся, шелестя посеревшей листвой, и она исчезает в мгновение ока.

К ночи огонь затухает сам собой. Язык пламени, отделившись, пополз к ферме Лаэрта, но не сумел преодолеть ров до того, как ночной ветер принес с собой грозовой дождь, который превратил его в дымящийся шрам на почерневшей земле.

Когда облака затягивают небо, Одиссей велит потушить все лампы.

Телемах спит; он проснется рывком, надеясь, что никто не заметил его забытья, не увидел признаков слабости и истощения. Отец еще не успел растолковать ему, как важно хоть немного вздремнуть перед доблестными подвигами.

Лаэрт храпит под боком у своих любимых свиней. Автоноя нашла уголок рядом с охапкой соломы, на которой спит ее госпожа, и теперь чутко дремлет, зажав в руке нож.

Одиссей стоит на стене и смотрит на разбитый в новом месте лагерь Эвпейта и Полибия, где не прекращается суета.

Наконец к нему присоединяется Пенелопа, в накинутом на плечи грубом покрывале и с босыми ногами.

Они смотрят в темноту, откуда доносится крик совы и последние клубы дыма расползаются, впитываясь в обожженную землю.

– Мы замедлили их, – говорит Одиссей. – Но они нападут еще до рассвета. Они могут отдыхать, выбрав момент для нападения. Нам спать нельзя. Мы должны быть начеку. Будем вымотанными, когда они придут. В этом проблема осажденных – мы не выбираем ни место, ни время битвы. Мы должны ждать, пока наши враги спят.

Пенелопа не говорит ничего. Ее лицо выпачкано сажей от просочившегося сквозь стены дыма, волосы спутаны, а кожа покрыта мурашками от холода. Одиссей видит это и отводит взгляд. Обращается к ночи, к отсутствующему врагу тихим голосом, как нельзя лучше подходящим для беседы мужа с женой.

– Я бы предложил обнять тебя, моя госпожа, – говорит он, – чтобы ты так не мерзла. Но, думаю, ты будешь против.

– Мой муж был очень теплым, – задумчиво произносит Пенелопа. – Надеюсь, ты не сочтешь нескромностью, если я признаюсь, что, когда мы делили постель, жар его тела нередко действовал на меня угнетающе, особенно в летние месяцы. Не говоря уже о храпе.

– Возможно, он был просто… полным сил молодым мужчиной.

– Он не был особенно высок, – продолжает она, словно не услышав его слов, – и все же как-то умудрялся захватить практически всю нашу кровать.

– Кровать, которую я вырезал в живом дереве, свадебный подарок для моей возлюбленной жены, – вставляет Одиссей, – как символ нашей любви.

– Да, именно эту. Милый символ, конечно. Правда, она серьезно разрушила стены.

– Она… что?

– Хм, да. Живое дерево, проросшее сквозь несущую стену дворца? Полная катастрофа.

– У меня был… У меня был план, как справиться с этим, там был…

– У моего мужа, без сомнений, был какой-то план на тот случай, если его романтический символ начнет выпускать побеги в неподходящих местах, – вздыхает Пенелопа. – Но, увы, он уплыл прочь и не вернулся. Так что мне пришлось брать дело в свои слабые руки.

Одиссей медленно выдыхает, заставляя себя сосредоточиться на этом, оставить только ощущения тела, которое дышит. Он часто так делал, когда Агамемнона поражал очередной приступ ярости или когда Ахиллес погружался в уныние.

– К слову, о твоих слабых руках, моя госпожа, – говорит он. – Кажется мне, что есть нечто… какое-то дело… о котором ты мне не рассказываешь.

– Я о многом не рассказываю тебе, добрый господин. Например, о том, что поведаю только своему мужу.

– Пенелопа. Довольно. Это… Я знаю, что ты узнаёшь меня. Знаю. Эта игра… Ночью на нас снова нападут. Мы можем погибнуть. Шансы, что мы умрем, весьма велики, а ты все еще… упрямо… раздражающе… – Он пытается подобрать слова – где-то между практичностью и нежностью, великодушием и негодованием.

Пенелопа понимающе кивает:

– Ты, конечно, прав. Мы вполне можем умереть нынче ночью. Но угроза смерти висит над нами с того момента, как ты и мой сын ворвались во дворец моего мужа и перебили сыновей самых влиятельных семей на островах. Если бы ты пришел с войском, с поддержкой какого-нибудь великого царя, возможно, мы бы и выжили. Но вам с моим сыном пришлось быть героями. Пришлось совершать героические деяния. Так что теперь мы, весьма вероятно, умрем. Какая жалость.

– Ты знаешь, я не мог оставить их в живых. Я не мог…

– Моему мужу пришлось убить женихов, – перебивает она резко и холодно. – Моему мужу не было необходимости делать это глупо, поспешно, не задумавшись о хрупком политическом равновесии, на поддержание которого я потратила двадцать лет… Двадцать лет! Ему не было необходимости делать это таким образом, который, может быть, и прославит его имя, его легенду, но погрузит эти острова в войну. У него не было необходимости убивать моих служанок.

– Пенелопа, я…

Ну вот, опять.

Горло перехватывает, не пуская слова наружу.

«Тебе жаль, отец?» – шепчет призрак Антиноя над покрытой пеплом фигурой Эвпейта.

«Тебе жаль, отец?» – спрашивает дух Эвримаха у трясущегося, дрожащего Полибия.

«Что это за чувство? – гадает Лаэрт, глядя на спящего внука, вздрагивающего от кровавых сновидений, и слыша тихий разговор сына и Пенелопы на стене. – Что это за слово?»

– Я… Я… Я думал… Меня заставили поверить…

– Как интересно, – бормочет Пенелопа, заполняя мертвую пустоту, в которой должны быть слова Одиссея. – Мой муж, как известно, отлично умел принимать решения. Медленно, осторожно он оценивал ситуацию, собирал сведения и выносил обоснованное суждение. Он не стал бы слушать злобную старую няньку и мальчишку, который и бороды еще не отрастил, и, опираясь лишь на их мнение, казнить ни в чем не повинных женщин. Он мог бы спросить других людей об их поведении. Мог бы разыскать Медона, Эгиптия или Пейсенора, которые с радостью просветили бы его по всем вопросам, касающимся возвращения его царства. Мог бы поговорить со своей женой. Если, конечно, его не настолько озлобила война, не настолько истрепали морские шторма, что он растерял все мысли о том, каково это – быть мужем. Если он не настолько погряз в крови, не настолько поглощен горестями и разочарованиями, что даже не задумывается о том, какие качества супруга наиболее важны в мужчине. Такие как доверие, честность, верность, уважение. Это возможно. Возможно, мой Одиссей погиб под Троей, а сюда явился ты – кровожадный злобный дух, стремящийся занять его место. И этот дух – мой муж? Интересно, что мертвый может потребовать от живого? Хотя, с другой стороны, вряд ли это имеет значение, раз мы все сегодня умрем, правда?

И вот оно, опять. Вот оно.

Одиссей кричит, ярится, брызжет пеной изо рта, бьет жену по лицу, налетает на нее, воет: «Ты понятия не имеешь, понятия не имеешь, ты НИ-ЧЕ-ГО НЕ ПОНИМАЕШЬ!»

Одиссей рыдает. Он обливается слезами, он падает ей в ноги, обнимает ее колени, стонет, умоляет: «Пожалуйста, пожалуйста, ты не представляешь, не представляешь, ты просто не представляешь…»

И то и другое – возможности, лепестками лотоса раскрывающиеся перед нами сейчас.

И то и другое, безусловно, сломает его. И то и другое превратит его в жалкое подобие человека. В первом случае он, конечно, останется героем – героем, подчинившим свою жену и проявившим свои чувства, – но его уже никогда не будут любить, никогда не будут ждать в собственном доме.

Во втором – он сохранит человечность, останется мужем, мужчиной, способным выплеснуть правду. Но героем ему уже никогда не быть.

На мгновение Одиссей колеблется между этими двумя возможностями.

Я беру его за руку, и он прикрывает глаза от моего прикосновения, представив на миг, что это Пенелопа, что это пальцы его жены легко скользят по его собственным.

– Есть и другой путь, – шепчу я. – Всегда есть другой путь.

Он открывает глаза.

Поворачивается туда, где должна стоять его жена, открывает рот, собираясь сказать…

Но слишком поздно.

Он слишком долго думал.

Пенелопа уже уходит, спускаясь со стены, чтобы раствориться в темноте.

Автоноя спрашивает:

– Ты позовешь Приену?

Лаэрт нашел гребень; вещичка когда-то принадлежала его ушедшей жене. Сказал, что тот просто валялся здесь – никому не нужное старье. Он сделан из перламутровой раковины, нежной и теплой. Лаэрту так и не удалось сказать жене, как сильно он ее любит, и по прошествии многих лет она, так и не дождавшись от него этого жизненно важного признания, пришла к выводу, что любви нет, и они стали отдаляться друг от друга. А он хранил ее гребень, когда ее не стало…

– Глупая безделушка, – говорит он. – Понятия не имею, как он здесь оказался.

Автоноя расчесывает волосы Пенелопы.

Затем Пенелопа говорит:

– Позволь мне. – И неловко принимается расчесывать Автоною.

Одинокая масляная лампадка горит в углу комнаты. Ставни плотно закрыты, женщины закрывают собой свет, отчего их тени черными громадами ползут по стене за ними.

– Ты пошлешь за ней? – повторяет Автоноя, усевшаяся, скрестив ноги, перед крошечным огоньком, поскольку вся мебель пошла на баррикады, пока царица трудится над особо запутанным колтуном. – Я знаю, что она следит за нами с опушки леса.

– Не знаю, – отвечает Пенелопа. – Иногда мне кажется, что было бы проще, если бы мы исчезли. Скрылись где-нибудь на островах. Позволили Одиссею погибнуть.

Автоноя оборачивается, перехватывая запястье Пенелопы.

– Сделай это! – рявкает она. – Я знаю, что ты хочешь защитить это царство… может быть, защитить еще и Лаэрта. Своего сына. Я знаю, что за этим ты и пришла сюда, что это… Но их уже не спасти. Они – животные. Мужчины – животные.

Эти слова она должна выплевывать. В глазах ее должны стоять слезы, язык должен гореть от злых слов. Но нет. Она произносит это, как могла бы произнести Эос: спокойно, холодно, просто сообщая некие сведения, всем известную истину – ничего больше.

Пенелопа, сжимая гребень, как священный щит, как божественную реликвию, сидит на полу, рядом со своей служанкой, чьи загрубевшие пальцы согревают теплом ее кожу. Лицо Автонои кажется странным, незнакомым, без неизменной улыбки на губах, без искорок смеха в глазах. Теперь в ней проглядывает нечто от Фурии, нечто, сжигающее даже самое злое веселье.

– Еще не поздно, – говорит царица тихо, так тихо, словно боится погасить робкий свет, окутавший это мгновение. – Ты можешь уйти. Анаит с женщинами ждет в храме, тебе известно, где зарыто золото…

– А Одиссей? – рычит Автоноя. – Как насчет него?

– Ты хочешь, чтобы он умер?

– Да. – Ни единого колебания, ни секунды сомнений. Пенелопа вздрагивает, но, если Автоноя и замечает это, виду она не подает. – Он. Эвриклея. Телемах. Все они. Итака обходилась без царя. Она прекрасно обходилась без царя. Если править ей должны вот такие мужчины, тогда, как по мне, ей лучше сгореть дотла. Тебе не нужно умирать с ними. Какой в этом смысл?

Рассказы о героическом самопожертвовании, о доблестной смерти в кровавой битве вызывают у Автонои недоумение. «Сколько еще мог бы сотворить герой, – думает она, – если бы прожил долгую и счастливую жизнь вместо того, чтобы умереть молодым, пусть и прославившись? Поэты еще не овладели искусством восхвалять стариков, которые, отложив меч, принимаются развивать сельское хозяйство или копать колодцы там, где не хватает пресной воды. Это изменилось бы, если бы я смогла переделать мир. А я не могу».

И вот она вглядывается в лицо Пенелопы, пытается уловить в нем что-нибудь – ну хоть что-то – знакомое.

– Все из-за Телемаха? – спрашивает она. – Из-за него ты здесь?

– Я не знаю, – отвечает Пенелопа. – Я думала… прийти сюда… это правильный поступок для царицы. Ферму Лаэрта легко защищать, а значит, здесь шансы на победу выше. Я думала, что совершаю правильный поступок ради Итаки. Возможно, я обманываю себя. Возможно, ты права. Все эти планы, что я придумывала… Все эти интриги и стратегии… Мне казалось, я готова даже к возвращению Одиссея, но я и подумать не могла, что все выйдет вот так.

Автоноя хватает Пенелопу за руки, сжимает их в своих.

– Ты ничего ему не должна, – отрезает она. – Не успели вы пожениться, как он уплыл. Это твоя земля. Наша земля.

В словах Автонои есть своеобразная доброта – если потрудиться ее расслышать.

– Зачем ты пришла сюда? – спрашивает царица. – Ты могла бы остаться с Анаит. Зачем ты пришла? – Лицо Автонои хмурится, рука касается ножа, висящего у нее на боку. – Ты убьешь их? – спрашивает Пенелопа без капли осуждения или злобы: просто проявление любопытства, сведения, которые нужно принять во внимание, и ничего больше. – Таков твой план?

– Я хочу. Я хочу, чтобы твой муж и твой сын умерли. Я молюсь об этом. – Потому-то Автоноя и пришла сюда, это правда. Но служанка также прислушивается к шепоту богов, видит власть и то, как она работает, и это тоже правда, самая жестокая правда из всех. – Но хоть я… Хоть я и ненавижу… я понимаю. Правда, понимаю. Придет какой-нибудь другой царь. Менелай, быть может, или Никострат. Всегда есть какой-нибудь царь. – Если бы горечь слов могла отравить землю, тогда все растения вокруг фермы Лаэрта увяли бы на корню. – Ты подвела их, – продолжает она, не глядя на свою царицу, поскольку взгляд ее направлен куда-то вглубь – теперь он всегда такой, стоит ей отвлечься от того, что ее окружает. – Меланту, Мелитту, Эос. Ты подвела их. Ты подвела нас.

– Знаю. Мне жаль.

Три пары ног, висящих в воздухе. Пенелопа пытается вспомнить лица умерших женщин – женщин, которых она знала много лет, даже десятилетий, – и не может. Перед глазами возникают лишь ноги, болтающиеся в воздухе, смертоносная преграда для всех воспоминаний о живых.

– Если ты умрешь, мы станем именно теми, кем назвал нас Телемах. Рабынями и продажными девками. И я никогда не прощу тебя. Никогда. Эос сказала бы, что я должна, но она мертва, и я не стану прощать. Остальным из нас… нам нужно, чтобы ты выжила. Ты понимаешь?

Пенелопе кажется, что она понимает, но она не знает, как это сказать, и потому молча продолжает расчесывать волосы своей служанки.

Глава 33

Атака начинается незадолго до рассвета.

Все в точности так, как предсказывал Одиссей: именно так он сам бы и поступил.

Никаких хитрых стратегий, никаких коварных уловок. Когда на твоей стороне значительное численное преимущество, многое становится проще.

Воины Эвпейта и Полибия крадутся во тьме к стенам фермы Лаэрта. Идут без факелов, пригибаются к земле, таща за собой лестницы, двигаясь рывками в грязи под затянутым облаками небом.

Всего собрали семь лестниц, каждую из которых тащат шесть человек. Вот они бросаются вперед. Вот им чудится движение на стене. Вот они замирают. Лежат лицами вниз, ждут. Вот движения больше не заметно, и они снова поднимаются. Одиссей велел погасить все огни, чтобы его люди лучше видели в темноте, оставаясь незамеченными. В первом состязании не нужны мечи и луки – сейчас проверяется зоркость глаз и чуткость ушей.

Ночью каждый звук – угроза. Шорох земли под ногой, скользнувшей в незамеченную ямку, треск ломающегося стебля какого-то упорного растения, пережившего послеполуденный пожар. Щебет птиц на опушке леса, тихий свист пропахшего дымом ветерка среди деревьев.

Я велю сове ухнуть и слышу ее крик, но караульные на стенах лишь вздрагивают, не разглядев движущиеся в темноте фигуры. Я велю лунному свету светить чуть ярче сквозь прорези облаков, голодной лисице – взвизгнуть, сонным воронам – разлететься по небу. Этого недостаточно, но я не осмеливаюсь на большее: пока Арес на этих островах, невозможно предсказать, что он сделает в отместку. И эта неопределенность пугает меня больше, чем заранее ожидаемая гадость.

Я пытаюсь разглядеть женщин в лесу и вижу четырех, караулящих за деревьями. Они пока тоже не видят лестниц, хотя младшая, с длинными конечностями и волосами цвета воронова крыла, у которой отец погиб в штормах, натравленных Посейдоном на людей Одиссея, похоже, что-то замечает в темноте. Она вертится. Толкает сестру. Указывает. Она сама не уверена, видела ли что-то вообще.

Должно быть, Артемида добавила ее глазам остроты, подарив ей зрение ястреба. Пусть острота зрения не в моей власти, но я могу дать ей то, чего не хватает очень многим, – то, что можно счесть самым ценным из моих даров.

– Верь в себя, – шепчу я ей на ухо. – Доверяй своим чувствам и верь в себя.

– Я что-то видела, – бормочет она, потянувшись к луку на боку. – Я что-то видела.

Женщины, распластавшись по земле, лежат на опушке леса и наблюдают.

На горизонте с востока появляется тоненькая серая полоска. Такой свет хорош для резни: его недостаточно, чтобы заметить опасность, но после оставшимся в живых не скрыться в темноте.

– Там, – шепчет девчонка в лесу, в тот самый момент, когда первая лестница добирается до рва.

– Ты ничего не слышал? – спрашивает мужчина с перевязанной рукой, стоящий на стене. Он и его товарищ вглядываются в темноту внизу и не видят ничего, но он мог бы поклясться…

Из-за рва мятежникам трудно занять позиции, но их пока не заметили, они все еще остаются не более чем размытыми тенями. Они пытаются поднять лестницу, но один тянет вниз, пока второй тащит вверх, а тот вообще решил, что, когда говорят налево, имеют в виду другое лево, и им нельзя кричать и ругаться друг на друга, как делают это днем, и некоторое время они никак не могут разобраться, что делать с этой штукой, которую притащили. В нескольких шагах от них еще одна группка сползает в ров, а третья, чуть дальше, похоже, нашла место и…

– Там! – девчонка в лесу чуть не окликает, чуть не выкрикивает, указывая в редеющую темноту ночи, и они действительно там. Там лестница, поднимающаяся из темноты, пока мужчины пытаются выровнять ее, и никто на стене ее по-прежнему не замечает, там слишком мало караульных, да и те почти спят в ожидании дня как спасения.

– А что мы сделаем? – спрашивает одна из женщин, но девчонка, научившаяся верить в себя, способная доверять своим чувствам, поднимается, складывает ладони вокруг рта и без капли сомнений кричит в ночь.

– Атака! Атака! Атака!

Ее голос не особо силен и разносится недалеко, но и этого хватает. Когда люди ждут опасности, они подпрыгивают и ускоряются мгновенно, к тому же услышав крик человека, несомненный и реальный. На стенах воины достают мечи, вглядываются в темноту, смотрят вниз, вокруг – и тут один наконец замечает угрозу.

Возможно, тут и осталась бы какая-то неопределенность, вот только одна из команд мятежников, услышав женский крик и решив, что элемент неожиданности потерян, сдергивает обмотку со своих клинков и издает боевой клич.

– Тревога! – ревет дозорный на стене. – Тревога! – вторит ему другой, который сам ничего не заметил, но думает, что стоит сделать вид, и присоединяется к товарищу.

Двери фермы открываются. Спящие мужчины вскакивают. Я поторапливаю их, отправляя ледяной порыв ветра прямо в их сонные лица, подгоняю их к стене. Одиссей выбегает из дома без брони и босой, с луком в руке, смотрит на стены и, не заметив угрозы, кричит:

– Где враг?

Дозорные на стенах не находятся с немедленным ответом, но нападающие отвечают за них, поскольку первая лестница уже приставлена к стене и первый гребень на шлеме поднимается над ней. Стоящий на стене Телемах, заметив это, издает клич – и вот уже все мужчины фермы торопятся, толком не одевшись и едва вооружившись, отразить приближающуюся угрозу.

Атака с лестниц – всегда рискованное дело. Обычно, чтобы преуспеть, требуется невероятное самомнение, а лучше предательство среди защитников по ту сторону стен. Воины могут подниматься только по одному и вынуждены пробивать себе дорогу через ограду, отбиваясь от множества атак и стараясь не потерять равновесие на ненадежной конструкции из бревен и палок – опасная задача. Аресу, само собой, больше всего по душе, чтобы люди безрассудно неслись навстречу почти неминуемой гибели, чтобы воин, истекающий кровью, сжимал зубы и доблестно держался, держался, держался… Ему нравится баюкать на руках умирающего воина, совершившего невозможное – но, как только свет жизни угаснет в глазах убитого, он встает, равнодушно пожимает плечами и уходит. На войне нет времени, говорит он, чтобы помнить о мертвых. Ничего не будет сделано, если то и дело прерываться на скорбь. Это мгновение – именно оно – вот все, что важно.

«И именно поэтому я всегда буду лучшим воином, сестрица, – добавляет он, когда другие не слышат. – Именно поэтому ты слаба».

Он, конечно, не прав, ведь пусть я не скорблю над телами, но истории о покойных могут жить очень долго и, таким образом, сослужить мне службу.

Что ж, вернемся к атаке с лестниц. Из семи лестниц, предназначенных для штурма стен фермы Лаэрта, три уже стоят на местах, опершись нижней частью в грязь, а верхней налегая на частокол. Из этих трех одна слишком крутая, и ее верхняя часть торчит высоко над краем стены; другая стоит слишком низко и неудобно, под опасным углом, и только третья довольно удачно расположена, и по ней уже начинает взбираться первый человек, а второй наступает ему на пятки.

Из оставшихся четырех одна все еще во рву, ее не могут поднять – ей как раз занимается команда, не сумевшая сдержать полный энтузиазма рев, – а остальные три пока только пристраивают. Эти последние уже не пытаются установить в укромном местечке, а просто тащат к ближайшему куску стены, чтобы начать поскорее штурм. Это глупо, но кровь уже кипит, да и рассвет потихоньку встает над землей. И поэтому вот так – обстоятельства вынуждают принимать поспешные решения.

На стенах Телемах успевает подбежать к первой лестнице как раз тогда, когда голова воина показывается над ее краем. На мгновение оба замирают, уставившись друг на друга. Телемаху не объясняли, что делать, если враг взбирается на твои стены; нападающему парню тоже трудно представить, как он будет взбираться и сражаться одновременно. Вот вам и подготовка доблестных воинов Греции! Они все еще пялятся друг на друга, пока один из верных дворцовых стражей, у которого чуть больше военного опыта, не подлетает к Телемаху, замечает лестницу и тут же изо всех сил пихает нападающего в грудь.

Тот отшатывается, но не падает: хватается за то, что попалось под руку, а попадается запястье Телемаха, и некоторое время они шатаются и покачиваются вместе, и каждый пытается оттолкнуть другого, в то же время крепко держась за него. Этот неловкий момент мог бы растянуться еще надолго, но тут Одиссей, наконец добравшись до стены, замечает суматоху, выхватывает из ножен Телемаха меч и сильным взмахом клинка рассекает нападавшему руку почти до кости.

Мужчина даже не вскрикивает.

Кровь его слишком сильно кипит, сердце слишком яростно стучит, а кожу опаляет жаром. Он и не успевает понять, что отпустил лестницу и падает, потому что ее вместе с ним отталкивают от края стены. Ему кажется, что все в порядке, пока он не падает на землю, и тут шок от удара возвращает ему некое подобие чувств, и он наконец замечает, что не все в порядке – что-то не в порядке – все совсем не в порядке с его рукой.

– Лестницы! – ревет Одиссей. – На стены!

Вторую лестницу обнаруживают прямо перед тем, как воин добирается до верха, и начинается потасовка, в ходе которой защитники тыкают в нападающих копьями и полосуют мечами. Она отвлекает мужчин, которым следовало бы рассредоточиться по всему помосту, а вместо этого здесь собирается небольшая толпа. Одному из защитников удается топором расколоть первую перекладину лестницы, а затем и вторую прежде, чем в стену рядом прилетает копье, едва не задевшее его руку, и он, вскрикнув, прячется за стену.

– Всю стену, всю стену! – кричит Одиссей, но уже слишком поздно – третья лестница вырастает из темноты возле незащищенной части ограды, и двое уже взобрались по ней наверх. Двоих хватит для обороны небольшого куска настила достаточно долгое время, чтобы успели взобраться остальные, а их только сейчас заметил со двора Эвмей. Старый свинопас не может похвастаться скоростью, но бежит изо всех сил, задыхаясь, тыкая пальцем и крича:

– Они здесь! Здесь!

Однако он сомневается, что в пылу битвы его кто-нибудь услышит. И тут рядом с ним возникает другой старик. Лаэрт, подвязав полы ночной рубахи и зажав в руке иззубренный меч, смотрит на воинов на стене, коротко кивает и вместо того, чтобы броситься в атаку, издает удивительно громкий для такого дребезжащего голоса рев:

– ТАЩИТЕ СВОИ ЗАДНИЦЫ СЮДА, ВЫ, ПРОКЛЯТЫЕ ИДИОТЫ!

И такая сила убеждения в царственном рыке Лаэрта, что даже мятежники на стене на секунду задумываются, не им ли велено тащить означенные части тела туда, куда указывает Лаэрт. Одиссей не слышал подобного рева от отца больше двадцати лет, но в детстве слышал его настолько часто, что и сейчас знакомые звуки пробиваются сквозь грохот крови в ушах, заставляя обернуться и увидеть.

– Телемах, – рявкает он. – Держи эту сторону: здесь будут еще лестницы – не позволяй их поднять! Вы – держите юг, а вы – со мной.

Телемах – не трус. Просто, к собственному удивлению, он обнаруживает, что больше всего на свете ему хочется жить. Поэтому он стоит, где велено, и кидает камни на тех, кто внизу, кидает и кидает до тех пор, пока потрепанные мятежники не бегут прочь, в помятой броне, с переломанными костями и дюжиной кровоточащих ран. Так проходит сражение за западную стену.

Одиссей добирается до восточной стены, когда третий воин, поднявшись по лестнице, легко спрыгивает на настил, готовый к бою. Те, кто уже на стене, мудро решают не ввязываться в сражение лицом к лицу на такой узенькой полоске помоста и потому топают к ступенькам, ведущим во двор. Там их ждут Лаэрт и Эвмей, двое стариков, вставших плечом к плечу. Лаэрт теперь держит свой старый меч двумя руками и хоть не отступает, но и в бой кидаться не спешит. Эвмей понятия не имеет, как будет сражаться, – он вооружен вилами, которыми умеет разве что навоз убирать, и навыком справляться с самыми своенравными свиньями. Цари Итаки не считали разумным учить своих рабов чему-то еще.

Лаэрт точно знает, как будет сражаться. Скорость и маневренность его молодости ушли, и он не выдержит больше нескольких секунд жаркого боя, после чего от усталости обессилят его руки. Но еще в молодости он не раз замечал, как неприятно бывают удивлены даже самые опытные вояки, когда ты просто пытаешься рубить им пальцы; и сейчас этот прием пригодится бывшему царю.

Мятежники наступают на стариков. Эвмей, трясущийся от страха, пытается издать яростный крик, но горло перехватывает, и во рту сухо. Лаэрт хмурится. Эвмей неуклюже тыкает вилами в приближающегося мятежника, который без труда отводит их в сторону, сочтя слишком несерьезной угрозой. Лаэрт разглядывает полоску незащищенной кожи, когда его рука двигается, и, понимая, что в принципе не против умереть именно так, поднимает меч.

И тут, как бык вклинившись между стариками, появляется Одиссей, хватает древко копья, нацеленного на них, и выбивает его из рук опешившего врага. Я дарю ему немного силы, чтобы, крутанув копье, он тупым концом ударил мятежника в подбородок, опрокидывая наземь. Другой мятежник замахивается, целясь в голову Одиссея, и тому приходится поднырнуть под меч в отчаянной попытке увернуться. Уклоняясь, он едва не падает, но успевает опереться на отнятое копье, которое все еще сжимает в руке; а затем присоединяется Лаэрт, тихонько обходящий врага сбоку, пока все внимание того сосредоточено на его сыне, чтобы спокойно и аккуратно полоснуть его по горлу. Мятежник падает, пораженный. Но не тем, что его настигла смерть, – сердце его давно закрыто для всех радостей жизни, все мечты и надежды на семью и светлое будущее угасли много лет назад, превратив его в живого мертвеца, сумеречного воина на границе света и тени. Он не боится смерти. Он просто удивлен, что принимает ее от меча беззубого старика. Я подхватываю его падающее тело, облегчаю последний вздох, провожаю свет, затухающий в его глазах. Он не был одним из тех, о ком поют поэты, но иногда богам стоит обратить внимание и на таких людей, как он.

Его товарищ умирает мгновение спустя, так и не придя в себя после удара в подбородок. Одиссей пользуется шансом добить, пронзив его легкое наконечником украденного копья через щель между передней и задней пластинами потрепанных доспехов. И пусть двое врагов лежат мертвые у ног Лаэрта, но момент упущен, и уже четверо появляются на стене, обнажая мечи. Тут один мятежник замечает царя, и они оба замирают, не зная, чего ожидать от другого. Затем Одиссей, отбросив копье, хватается за лук и накладывает стрелу на тетиву. Мятежники решают не выяснять, куда она полетит, и дружно бросаются в атаку.

Глава 34

Пока над фермой Лаэрта занимается заря, давайте попробуем оценить ситуацию.

Во дворе: четверо мятежников атакуют Одиссея, Лаэрта, Эвмея и подоспевшего стража из дворца. Будет ли это битва на равных, зависит от готовности мятежников действовать сообща и от скорости, с которой они шевелят ногами. Мудрый воин все время в движении, он то и дело поворачивается, чтобы убедиться, что напасть на него может лишь один человек, занимает такую позицию, чтобы, к примеру, Лаэрту пришлось бы для атаки оттолкнуть Одиссея. А Эвмей, чтобы нанести удар, должен был бы обогнуть Лаэрта. Глупый воин просто ввяжется в бой один на один, не считая угрозой ни нацеленный на пальцы меч Лаэрта, ни длинные острые вилы Эвмея. К ним я вернусь через мгновение.

На западной стене: Телемах заметил, как подняли еще одну лестницу, и с группкой верных приятелей спешит туда, чтобы закидать камнями взбирающихся по ней врагов. Он с неохотой признает, что камни не раз доказали свою полезность. «Променяет ли настоящий герой свой меч на камень?» – гадает он. Ахиллес так не делал, и Гектор тоже, но они все-таки были командующими. Ахиллес, скорее всего, стоял бы, сжав в руке меч и поблескивая щитом, пока вокруг него воины окапывали бы лагерь еще одним рвом; а Гектор, в шлеме, украшенном развевающимся гребнем, с мечом, отражающим солнечные лучи, вышагивал бы по стенам Трои, провозглашая: «Так держать! Еще камней сюда!»

Если не вдаваться в детали, то великий воитель – такой, о котором поют поэты, – отложит свой меч, чтобы взять камень, только если слишком много его людей погибло и нет другого выбора. Однажды Телемах поймет и это.

Итого остались три неучтенные лестницы. Одна увязла во рву под стенами и, демонстрируя недочеты поспешной сборки, начала разваливаться на глазах. Одну люди Одиссея заметили, лишь когда ее приставили к южной стене, то есть поздно: люди уже взбирались по ней, кто-то даже оказался наверху к тому времени, как прибыли защитники, – и теперь клинки раздирают плоть, раздаются крики, и вокруг кипит кровавый хаос битвы. На стене мало места, поэтому приходится сражаться по очереди, и воин сменяет воина, когда кто-то падает или кого-то, истекающего кровью, оттаскивают в сторону. Один оступается: полет в темноту завершается хрустом костей. Другого, зажимающего кровоточащую рану на бедре, товарищи заталкивают под прикрытие спин в доспехах. Один старик умирает; юнец рыдает в темноте. Я держу их на руках, шепчу:

– Ты умираешь достойно. Ты умираешь достойно. Ты умираешь за нечто важное.

Не видно пока лишь последнюю лестницу. Те, кто ее тащит, похоже, мудрее всех остальных нападающих, ведь они не издавали ни звука, не то что боевого клича, просто ползли в темноте, избегая соблазна побежать прямо к стенам, даже когда завязалась битва. Вместо этого, добравшись до куска стены, смотрящего на обгоревший лес, они ставят лестницу и лезут наверх.

Их никто не замечает, пока они карабкаются.

И даже когда первый из них спрыгивает на помост.

Алый туман битвы застилает глаза сражающихся. Я смотрю на восток и вижу первые золотые лучи рассвета, отражающиеся от окровавленной бронзы. Лишь когда последний нападающий ступает на лестницу, вылетает стрела.

И летит она не с фермы. Она пущена из-за деревьев позади и вонзается в поднятую руку мятежника, почти пригвоздив ее к лестнице, по которой тот уже наполовину взобрался. Он пораженно разглядывает ее, не в силах осознать, что это торчит из его тела. Следующая стрела без ущерба отскакивает от нагрудника, но сила удара приводит мужчину в чувство, выбив из легких весь воздух. Он падает. Падать невысоко, но и этого довольно, чтобы заставить мозги хоть немного работать, и раненый на четвереньках отползает от лестницы, даже не выдернув стрелы, лишь поскуливая от шока и немного – от стыда за то, что так хочет жить.

Я смотрю в лес и, кажется, вижу Артемиду, которая поддерживает руку женщины, пустившей стрелу. Затем они обе исчезают, оставляя позади, на стене, недоумевающих солдат.

Во дворе мятежник замахивается на Одиссея, и тот отклоняет его меч, но боец достаточно опытен, чтобы не следовать за движением врага, а отступить и попытаться ударить вновь. Одиссей тоже нацелен на убийство. Как и отец, он любит целиться по пальцам, особенно по беззащитным мизинцам, при этом держась на достаточном расстоянии, чтобы не дать врагу из защиты перейти к атаке. Все начинают уставать. Все больше времени проходит между ударами; дыхание вырывается из груди шумными, прерывистыми вздохами.

Возможно, именно это подталкивает к действию одного из мятежников, до этого момента бывшего слишком далеко, чтобы вступить в битву. Он слетает с лестницы, гигантским прыжком преодолевая расстояние почти в рост человека, и, неловко приземлившись рядом с Эвмеем, с ревом направляет удар меча в голову свинопаса. Эвмей неуклюже отступает, теряет равновесие и падает. Воин наступает ему на грудь, занося меч для смертельного удара.

Одиссей не делает даже попытки защитить его.

И дело не в том, что старик ему не дорог. Дорог. Именно Эвмей присматривал за старым псом Одиссея, которого царь Итаки очень любил. С точки зрения тактики в этот момент Эвмей во главе списка людей, которым Одиссей может позволить умереть. Он не хочет, чтобы тот умирал. Но и не собирается рисковать рукой, чтобы попытаться спасти его. Для сохранения баланса сил соперников Одиссей должен продолжать сражаться. А Эвмей нет.

Дворцовый страж рядом с Одиссеем не знает об этом. Он думает, что его царь – хороший человек, он слышал столько историй о доблести благородного Одиссея… Он считает, что его наградят за хороший поступок. Именно поэтому он бросается к свинопасу, отражает удар, направленный на Эвмея, и, глядя лишь на упавшего старика, не замечает летящий ему прямо в лицо кулак противника, пока тот не ломает ему нос.

Хлынувшая кровь и звон в голове на мгновение ослепляют его. Но и этого мгновения хватает мятежнику, нанесшему удар, чтобы отвести меч от пятящегося свинопаса и вонзить под нагрудник стража.

Воин, падая, своим весом утягивает меч за собой. Его убийца на мгновение отвлекается на попытку вытащить застрявший клинок. На этот раз мгновения хватает Лаэрту, чтобы провернуть свой любимый трюк с пальцами, и, когда раненый мятежник роняет меч и с криком падает на землю, старик спокойно вонзает свой меч ему в глотку.

Вот так погибают двое мужчин, и ни один из них не знает за что; они так и останутся безымянными и вскоре будут забыты. Между тем сражение продолжается.

Пятеро воинов, никем не замеченных, крадутся вдоль стены.

У них есть три пути: вступить в битву вместе с товарищами, занять ворота или занять дом.

Они могли бы распахнуть ворота, но перед ними все еще возвышается баррикада, а ее разрушение потребует времени и привлечет внимание. Даже если им это удастся, нет гарантии, что Гайос с остальными людьми Полибия и Эвпейта успеют пересечь поле между лагерем и фермой и ворваться в открытые ворота прежде, чем Одиссей отобьет их и закроет проход.

Они могли бы присоединиться к своим товарищам. Очень по-товарищески было бы прокрасться вперед, чтобы, к примеру, напасть на Лаэрта со спины или перерезать Телемаху горло, пока тот отвернулся. Но их не так много, чтобы даже это внезапное нападение изменило ход битвы: слишком мало их товарищей смогли взобраться на стену, и сейчас их почти столько же, сколько осажденных, пусть те в основном старики и юнцы, но ведь с ними еще и Одиссей…

– Одиссей, – выдыхаю я. – Одиссей! Бойтесь имени Одиссея, бойтесь хитрости Одиссея, моего прославленного царя, бойтесь…

Двое из них, прокравшись вдоль стены, присоединяются к сражению против Телемаха и еще до того, как их замечают, закалывают одного из его команды, наплевав на его юность, заботясь лишь о достижении своей цели.

Трое остальных проскальзывают в дом Лаэрта.

Он не защищен.

Но вполне обитаем.

У подножия лестницы Одиссею удается убить своего противника. Он расставляет ловушку – изображает, что запыхался и, качнувшись, отступает. Поверив в предоставленную возможностью, мужчина делает выпад, занеся руку для смертоносной атаки. Удар меча Одиссея по шее выходит коротким и резким. Царю Итаки практически не приходится поднимать меч – инерция его врага все делает за него. Лаэрту удается подрезать сухожилия одного из тех, кто еще стоит на лестнице. Тот падает на стоящего впереди товарища, который спотыкается и теряет равновесие. Одиссей, не колеблясь, вонзает свой меч в грудь падающего солдата и вместо того, чтобы тратить время на попытки высвободить клинок из-под веса тела, которое теперь придавило его, выхватывает клинок своего отца из его руки и вонзает под броню последнего оставшегося рядом в живых мятежника.

На другой стороне двора Телемаху уже некуда отступать. Появление двух новых врагов лишило его всех шансов, всех путей отступления. Его окружили с обеих сторон, его друзья гибнут один за другим. Он напрягается, расправляет плечи, расставляет ноги, сосредотачивается на своем небольшом, но остром клинке; переступает с ноги на ногу, ища возможность атаковать в ответ, скользит по земле, делая выпады то в одну, то в другую сторону, чтобы отстоять имеющееся у него пространство. В ушах шумит, от жары зрение затуманивается, а сердце бухает так сильно, что того и гляди лопнет. Он старается беречь силы, двигаться лишь для того, чтобы остаться в живых. И внезапно с ужасом понимает, что их у него не осталось. К собственному удивлению, думает в этот момент он вовсе не об отце, которому вскоре предстоит увидеть гибель сына, а совсем о другом человеке. О Кенамоне.

В конце концов, именно Кенамон, а не Одиссей учил Телемаха обращаться с мечом.

«Шевелись!» – кричит голос Кенамона в голове Телемаха.

– Шевелись, – шепчу я.

«Любая защита – та же атака! Не хватает силы, бери внезапностью!»

– Выживи, мальчик, – добавляю я. – Только выживи.

Телемаху хочется, чтобы Кенамон был здесь. И эта мысль его поражает. Он стыдится ее. Кенамон был женихом, чужаком, варваром. Но он спас Телемаху жизнь, когда напали пираты. И спросил, не скучает ли тот по отцу. Как будто Телемах знал, что такое иметь отца, по которому можно скучать.

– Выживи, – повторяю я. – Ты мне еще пригодишься.

Кончик меча разрезает кожу на руке Телемаха. Шею едва не протыкает копье, и тот, кто его держит, налегая на древко всем весом, бьет Телемаха в грудь, сшибая с ног. Пытаясь удержать равновесие, он замечает тело парня, который плавал с ним на Пилос, – одного из тех немногих, кого он считал другом, – лежащее в грязи под ногами. Он хотел бы, чтобы это зрелище вдохновило его, вызвало прилив истинно мужской ярости, подарило второе дыхание, заставив вскричать: «Отмщение!» Разве не пришел в ярость Ахиллес после смерти Патрокла? Разве не так должны обстоять дела?

Но в это мгновение он чувствует лишь грусть, опустошение и стыд.

Телемаху столько раз в жизни было стыдно, но до сих пор он и не подозревал, что чувство, которое он испытывает, – стыд.

Затем он поднимает взгляд.

Видит топор, опускающийся прямо ему на голову.

Знает, что не успеет поднять меч, чтобы отразить удар.

Неверно рассчитал угол атаки.

Неверно определил, откуда ее ждать.

И умрет из-за этой ошибки.

Закрывает глаза.

Слышит, как стрела прошивает того, кто чуть не убил его, и понимает, что пущена она, похоже, из отцовского лука, потому что броню воина она пробивает, как бумагу. Он открывает глаза, видит, как шатается воин, потрясенный видом торчащей из бока стрелы, отталкивает его изо всех сил и поспешно отступает вдоль стены.

Еще одна стрела попадает в мужчину позади Телемаха, и тут рядом с сыном появляется Одиссей, и защитники, оттолкнув последнюю лестницу, сплотились, чтобы обрушиться на еже живых воинов Полибия и Эвпейта в этих стенах. Пощады не будет. Телемах вонзает меч в сердце противника раз, и еще один, и продолжает снова и снова вонзать клинок в плоть, воя, воя, воя непрерывно, пока отец не оттаскивает его прочь.

– Довольно, – шепчет Одиссей, а Телемах трясется и рычит, рычит и трясется. – Довольно.

Лаэрт стоит внизу и смотрит на сына и внука. Похоже, теперь он вспомнил, насколько стар.

Эвмей так и не поднялся после падения. Он не мертв, даже не ранен. Просто ему трудно даже представить, что он все еще может двигаться. Небо над ним, кажется, никогда еще не было таким красивым. Ему хочется расплакаться от красоты наступающего рассвета. Никогда прежде он не задумывался, каково это – быть кем-то, кроме раба. Он и сейчас об этом не думает, но все же – все же – в данный момент своей жизни он гадает, не было ли чего-нибудь… чего-то иного… непознанного, неопределимого… что он пропустил за свое долгое и унылое существование.

Телемах всегда гадал, каково это – оказаться в объятиях отца. И никогда не думал, что это будет вот так.

И тут со двора слышится крик:

– Одиссей!

Мужчины на стенах покрыты кровью и потом, изранены и вымотаны.

Рассветное солнце, дающее уже достаточно света, позволяло разглядеть расцвеченный серебряными и розовыми бликами мир.

– Одиссей! – крик повторяется, ведь кричащему неизвестно, кто из этих покрытых кровью мужчин, оставшихся в живых – Одиссей.

А вот и они.

Трое мужчин, которые вошли в дом Лаэрта, выходят из него. Один из них держит Автоною за руку. Еще один прижимает меч к горлу Пенелопы, удерживая ее другой рукой за волосы.

Царица Итаки стоит, неестественно выпрямившись, напряженная, посеревшая, прижатая спиной к нагруднику воина.

– Царь Итаки! – окликает воин, возглавляющий их, который стоит чуть сбоку от царицы и того, кто удерживает ее, с мечом в руках.

Одиссей отпускает сына.

Поднимается.

Оглядывает стены. Смотрит во двор. Бормочет:

– Проверь, не осталось ли где лестниц.

Телемах пытается ответить, но слова не идут. Отец принимает его молчание как знак послушания. Начинает неспешно спускаться, не отбрасывая окровавленный меч. Он уже и не помнит, чей это меч и откуда он у него. Этот меч достался ему от кого-то – от друга, от врага – в пылу битвы. Он немного тяжеловат и непривычно сбалансирован. Одиссей не любит сражаться оружием, с которым плохо знаком.

Лаэрт стоит шагах в десяти от мужчин, один из которых держит клинок у горла Пенелопы. На него не обращают внимания – подумаешь, какой-то старик! – и потому никто не возражает, когда он забирает меч лежащего у его ног мертвеца. Одиссей останавливается чуть дальше, чем на расстоянии копья от тех, кто держит его жену. Мерит их взглядом с ног до головы. Говорит:

– И в чем, собственно, ваш план?

Главарь группы указывает кончиком меча на царя Итаки, но не приближается.

– Брось оружие.

– А что потом? – вздыхает Одиссей. – Что случится потом?

Мужчина нервно облизывает губы. Он и сам не знает ответа на этот важнейший вопрос.

– Никому больше не придется умирать, – запинаясь, выдает он наконец. – Твоя жена останется в живых. Она сможет жить подальше отсюда. В безопасности. Им нужен только ты.

Бровь Одиссея чуть приподнимается, но это проявление удивления тут же исчезает.

– Правда? – задумчиво произносит он. – А как насчет моего отца? Моего сына? Разве священные заветы Олимпа не обяжут их отомстить за мою смерть? Значит, и им придется умереть.

Его рассуждения, увы, безукоризненны. И мятежникам это известно. Тот, что держит Пенелопу, усиливает хватку. Тот, что держит Автоною, похоже, едва замечает ее, настолько он заворожен итакийским царем – а точнее, образом царя, ведь реальность вряд ли имеет отношение к его чувствам.

– Одиссей, герой Трои, – шепчу я ему на ухо. – Бойся его, бойся – о, трепещи перед ним…

– Твоя жена, – сбивчиво продолжает главарь. – Твоя жена. Она может… Всем известно, что ты любишь свою жену.

Одиссей встречает взгляд Пенелопы. В нем нет улыбки.

Ни нахмуренных бровей.

Ни жалобных криков, ни дрожащих губ, ни вздохов отчаяния.

Вместо этого, встретившись взглядами, они словно ведут безмолвный разговор. Словно он слышит незаданный вопрос: «Неужели это так?»

И тут Пенелопа тихонько выдыхает.

Прикрывает глаза.

Делает короткий вдох, на мгновение задерживает дыхание и:

– О муж мой, мой возлюбленный, мой дражайший, не думай обо мне, не рискуй жизнью из-за меня, о мой Одиссей!

Она выпаливает все это на одном дыхании, надеясь, что скорость речи хоть отчасти компенсирует нехватку чувства в ее словах. Когда воздух заканчивается, она делает новый вздох, морщит лоб и зажмуривает глаза, чтобы выжать хоть одну слезинку, и, возвысив голос почти до визга, кричит:

– Беги, любимый! Спасай себя! Спасай нашего сына!

А затем, заставив нервничать держащего ее мужчину и прекрасно помня о клинке у собственного горла, она оседает в обмороке.

Это очень осторожный обморок.

Одной рукой она вцепилась в чужую ладонь, держащую меч у ее горла, на случай если все немного выйдет из-под контроля, а вторая безвольно падает за спину, скрываясь в складках измятого платья. Ее глаза закрыты – но не слишком плотно, – и, когда она падает, голова запрокидывается вверх, словно волосы тянут ее, заставляя шею изогнуться.

Меч, прижатый к ее шее, скользит по ней, царапая кожу. Он задевает ее подбородок, и вниз течет тонкая струйка крови – но мужчина, который держит ее, не спешит полоснуть ее по горлу. Напротив, он убирает меч, не понимая, что следует делать, когда царица Итаки лишается чувств в твоих руках. Он отпускает ее волосы, чтобы перехватить оседающее тело под мышками, и встряхивает его, пытаясь придать вертикальное положение. От этих действий ее ставшие ватными ноги скрещиваются, и кажется, что она крутится на месте, поворачиваясь к нему в полубессознательном от отчаяния состоянии.

Когда она открывает глаза и смотрит на него, взгляд ее совершенно трезв и ясен.

Он уже опустил свой меч, и тот больше не угрожает ее шее.

А вот ее кинжал, прятавшийся в складках платья, остер и тонок. Воин не сразу замечает, что кинжал проткнул его плоть, но, когда его вытаскивают, ощущает нечто странное. Словно внезапно ослабевает напряжение в груди. Затем легкость. Затем ее сменяет тяжесть. Затем ему кажется, будто он где-то далеко и одновременно в своем теле. И лишь тогда он опускает взгляд и видит алое пятно, расползающееся по ее платью там, где их тела прижаты друг к другу, и чувствует, как кровь ручьем течет вниз по ноге.

И лишь тогда он ощущает боль и понимает, что вот-вот умрет.

Автоноя тоже припрятала свой кинжал до того, как появились захватчики; теперь она всаживает его в шею мужчине, который держит ее, не давая тому и шанса понять, что происходит. Она визжит и вопит, упирается в него коленями, когда он падает, и наносит удар за ударом, снова, снова и снова, рыча и воя; бьет, пока Лаэрт с трудом не оттаскивает ее, пинающуюся и завывающую, как раненая волчица.

Последний из захватчиков отворачивается от Одиссея и видит, как умирает его товарищ, а повернувшись назад, успевает разглядеть лишь меч царя Итаки, нашедший свою цель.

Глава 35

С утра подсчитывают погибших.

Тела двадцати трех мятежников скинуты со стен фермы Лаэрта в ров. Забивать собственный ров телами погибших – не лучшая тактика, но Одиссей надеется, что приличия возьмут верх и сторона противника запросит перемирие, чтобы совершить похоронные обряды, на которые у него нет ни сил, ни времени.

Эвпейт заявляет:

– Пусть их склюют вороны! Пусть они протухнут и своей вонью отравят ферму Лаэрта!

Полибий говорит:

– Некоторые из них были знакомы с моим сыном.

Гайос рявкает:

– Мы их похороним!

И на этом, что примечательно, обсуждение окончено.

Посылают гонца с просьбой забрать тела.

Одиссей изображает глубочайшие раздумья, прежде чем дать согласие, – конечно, потому, что он благородный человек. Смрад разлагающейся плоти уже густеет под лучами поднимающегося солнца, а еще он надеется вздремнуть, пока мертвых уносят.

На осажденной ферме погибших восемь и еще трое раненых. Мертвых хоронят. Раненых уводят в дом, чтобы стонали и метались подальше от глаз живых. Лаэрт морщит нос, глядя, как роют могилы. Он не особо религиозен и не верит в святость и скверну. И все же собственная ферма кажется ему местом, подходящим для выращивания свиней, для добрых попоек, для аппетитных запахов с кухни по вечерам и для ласковых лучей весеннего солнца. А не для похорон неотпетых покойников.

Теперь в распоряжении Одиссея двенадцать человек с ранениями разной степени тяжести.

Скользнув пальцами по оперению стрел с железными наконечниками, он обнаруживает, что их осталось одиннадцать.

Телемах с мальчишками, оставшимися от его отряда, отправляется собирать брошенные осадные лестницы, чтобы разломать их и пустить на растопку.

Одиссей стоит на стене над воротами и смотрит на лагерь Эвпейта и Полибия. На его взгляд, сейчас там около шестидесяти человек. Он гадает, сколько времени им понадобится, чтобы получить подкрепление.

Вряд ли много.

Лаэрт заявляет:

– Так, это вино последнее.

Эвмей бубнит:

– Я уверен, что мы найдем еще верных людей, если сможем добраться до гавани…

Телемах не говорит ничего.

Во дворе Автоноя достает воду из колодца. Она стерла кровь с лица и немного отмыла руки. Но под ногтями у нее алые полоски, ее платье в кровавых пятнах. Она не собирается переодеваться и, похоже, едва замечает эти следы, хоть некоторые из них начинают чудовищно зудеть.

Одиссей ищет Пенелопу и замечает, что она стоит у двери дома, скрестив на груди руки и засунув кинжал, который прежде прятала, за веревку, опоясывающую талию. Она наблюдает за работами во дворе, за похоронами мертвых, за тем, как роятся мухи. Порез на ее подбородке затянуло корочкой. Похоже, и у нее нет намерения смывать кровь с платья, и никто не собирается напоминать ей об этом.

Одиссей смотрит на свою жену.

Она смотрит на него.

Он откладывает в сторону свой лук.

Колчан со стрелами.

Меч.

Спускается со стены, подходит и встает перед ней.

Оглядывает ее с ног до головы, видит кровь, лед, замораживающий холод в ее глазах.

Пытается подобрать слова.

Нужные слова.

Слова, которые и не думал когда-нибудь произнести.

Смотрит на отца, но не находит в том ни капли вдохновения.

К сыну даже не поворачивается, изначально уверенный, что пользы не будет.

Оглядывает двор – повсюду грязь, кровь и смерть – и замечает Автоною. Она оттаскивает останки к свежевырытой яме, выкидывает и возвращается к своим делам. Не смотрит ни на кого и ни на что вокруг, словно этот мир ей ничуть не интересен.

Он поворачивается к жене.

Произносит:

– Я…

Слова, которые должны последовать, застревают у него в горле.

Я кладу руку ему на плечо.

– Вот оно, – шепчу я. – Вот оно.

Он делает еще одну попытку.

– Ты ранена.

– Что?

– Твой… – Он указывает на свой подбородок. Почему-то кажется навязчивостью указать на ее.

– О. Все в порядке.

– Твоей помощнице следует позаботиться о тебе.

– И какая от этого польза?

Никакой, должен признать он. Совершенно никакой.

Некоторое время он стоит рядом с ней, глядя в ту же пустоту, куда смотрит и она. Когда он наконец начинает говорить, его слова едва слышны, словно ветер уносит их прочь.

– Я… прошу прощения.

Лицо Пенелопы неподвижно, не дрогнет ни мускул, но все ее тело, кажется, внезапно напряглось.

Одиссей заставляет себя повторить эти слова, обнаруживая, что второй раз это одновременно проще и сложнее.

– Я прошу прощения. Я… Я подвел тебя.

– Ты о том, что я повредила подбородок?

– Я о том, что ты здесь. В этом месте, где все мы, скорее всего, умрем.

Она пожимает плечами:

– После того как ты перебил всех женихов, вероятных исходов осталось немного. Если уж мне предстояло стать жертвой охоты, а затем быть убитой, это место казалось ничем не хуже прочих.

– И тем не менее. Я… прошу прощения. За все.

– Прощения за все? – задумчиво повторяет Пенелопа. – За что именно? Давай поточнее.

Это совершенно не тот ответ, которого ожидал Одиссей, но, с другой стороны… кровь, мухи, усталость, раненые повсюду.

Одиннадцать стрел, думает он. Дюжина воинов. Он улыбался, и лебезил, и ни разу не стукнул Агамемнона. Он сможет; ведь он же все-таки не такой, как другие.

– За то, что не был честен с тобой, когда вернулся на Итаку, – произносит он наконец, тщательно взвешивая слова, словно каждое – это шаг по узкой извилистой тропе над обрывом. – За то, что действовал поспешно. Не разобравшись. Ты права. Я проверял тебя. Хотел узнать, вдруг ты… Я был зол, так зол, но это еще не все. Я хотел быть хозяином в своем доме. Хозяином всего. Всего вообще. Господствовать. Мужчина должен быть господином для своей жены, и я… Я вижу, что… Похоже, ты сохраняла какое-то подобие мира здесь. Ты сохраняла мир. Мне следовало… Неразумно было разрушать все без… Мне следовало найти другой путь. Я был так… Я видел лишь предательство, все было… Все эти годы были…

Он замолкает.

Снова смотрит на свою жену.

Видит презрение на ее лице. Что ей его годы? Что даст сейчас его история?

И он пытается снова.

– Я навлек это на нас. На нашу землю. На моего отца, на нашего сына. На тебя. В этом месте… ты могла бы умереть, а я был… И я прошу прощения. За это. Искренне. Как… как твой муж. Как твой муж.

– Мой муж. – Пенелопа пробует эти слова, примеряет их, будто они столь же непривычны ей, как извинения Одиссею. – Который это муж? Тот, что уплыл в Трою, никогда ни за что не извинялся. То, что он делал, было необходимо. Я понимала это, как и он. Он не мог не уплыть. И все равно меня бросили. Тот, что вернулся? Разрушил мой мир? Осквернил мой дворец? Убил безоружных мужчин и безвинных служанок? Принес раздор в мою семью? А теперь просит прощения. Что ж… Полагаю, теперь все в порядке, не так ли?

Лица других женщин на мгновение мелькают перед глазами Одиссея: Цирцея, с гордо выпрямленной спиной, глядящая вдаль, пока он уплывает. Калипсо, пылающая от ярости из-за приказа богов. Он считал проявление чувств, вызванных его уходом, мелочью; просто обиженные, одинокие женщины, которые без него жить не могут. И вот все повторяется: этот проклятый вздернутый подбородок, этот отведенный в сторону взгляд. Пенелопа оттерла кровь с кинжала на боку, потому что это инструмент, а инструменты следует держать в порядке. И это единственный из следов бойни на ней, для которого сделано исключение.

– Женщины, – говорит он и сам удивляется тому, что слышит свой голос. – Твои служанки. За то, что мы сделали… за то, что сделал я. Под стенами Трои мы обсуждали лишь Елену – царицу-предательницу, раздвинувшую ноги перед троянским принцем, из-за чего запылал целый мир. А Клитемнестра, убившая моего названого брата, спавшая с другим мужчиной, все говорили… Это было… И ты права, конечно. Я почти не знаю эти острова. А ты знаешь. И убийство женщины, правившей здесь двадцать лет, ослабило бы мои позиции, нанесло бы мне еще больший урон, но я был так зол, я был так… И тогда я подумал… Но я ошибся. Все это было… ошибкой. Твои служанки. Женщины. Это было… непростительно.

Дрожит ли она от холода снаружи или оттого, что трескается лед внутри? Он не понимает.

Никто никогда не говорил мне слов извинения, нежности или сочувствия, да я их и не попрошу.

– Когда все закончится, если мы выживем – если выживем, – я ничего у тебя не потребую. Ничего. Ни ответов, ни… объяснений того, что было прежде. Ни твоего прощения. Ни твоей любви. Теперь я это понимаю. Если ты пожелаешь забрать своих женщин и жить отдельно, стать женой только на словах, царицей… настолько, насколько это поможет сохранить земли… Я пойму. Я не стану заставлять тебя изображать любовь ко мне. Я был неправ. И прошу прощения.

Одиссей и сам не знает, лжет ли он.

Ему уже и не вспомнить, когда он разучился отличать правду ото лжи в своем сердце, но, помнится ему, это продолжается уже долгое, долгое время.

Пенелопа ненавидит этого человека.

Она знает это в глубине души, слышит в каждом стуке сердца.

Она ненавидит его.

А еще она хочет заплакать.

Хочет, чтобы он крепко обнял ее.

Хочет разрыдаться у него на груди.

И не может понять, как ей удается испытывать так много разных чувств одновременно. Она-то думала, что в совершенстве овладела искусством вообще ничего не ощущать… И теперь слегка разочарована тем, что это не так, что кажущееся пустым сердце на деле оказалось переполненным настолько, что теперь и не разобраться.

Я не могу смотреть на нее в это мгновение. Слишком больно – слишком, даже для меня. Я не могу. Это меня уничтожит.

Пенелопа оглядывает двор.

Лаэрт смотрит в ответ с ожиданием.

Телемах спиной к ней стоит на стене.

Автоноя хоронит мертвых.

На Автоною она смотрит дольше всего, чтобы затем, наконец собрав силы каждой своей клеточки, повернуться и взглянуть мужу в глаза.

– Пойдем прогуляемся, – предлагает она.

Глава 36

Баррикаду у ворот фермы разбирают ровно настолько, чтобы два человека смогли протиснуться сквозь узкую, занозистую щель.

Они жмутся к стенам.

За ними наблюдают как сверху, со стен, так и снизу, из лагеря за выжженным полем. По сути, сейчас время перемирия, время хоронить мертвых, петь погребальные песни. Несмотря на это, не будь люди Гайоса столь израненными и не сократись их численность, они бы напали, а не зализывали раны. Конечно, напали бы. Пробежали бы по залитому кровью выжженному полю и попытались бы прикончить Одиссея с женой на месте. Но они не готовы, а если бы и были, все равно их лагерь намеренно разбили вне расстояния полета стрелы. За то время, что потребуется на сбор отряда для убийства двух скитальцев, раз за разом огибающих свою маленькую крепость, приготовления заметят, подадут сигнал тревоги и скитальцы поспешат укрыться за стенами.

Это не мешает Эвпейту с Полибием бушевать, требуя выставить больше часовых вокруг фермы, чтобы наблюдение было постоянным. «Что, если Одиссей действительно собирается сбежать? – вопрошают они. – Что, если они сейчас обратятся в бегство?»

«И куда же они побегут? – отвечает Гайос с каменным лицом, утомленно глядя на своих нанимателей. – В вашей власти пристани, дороги, море. Куда, по-вашему, может податься царь Итаки?»

Что ж, во время перемирия и погребальных песен, когда все не особо готовы к не совсем сражению, Пенелопа и Одиссей прогуливаются вокруг фермы.

За пределами стен меньше смердит кровью и смертью. Ветер доносит легкий запах моря. В лесу поют птицы; в лазурном небе плывут белоснежные облака. Прекрасный день, думает Пенелопа, чтобы босиком бродить в прохладной воде со своими поющими служанками, делиться историями о былых временах, о желаниях, в которых обычно не осмелилась бы сознаться.

По пути Пенелопа замирает, чтобы окинуть взглядом лежащую перед ней землю. Она наклоняется, чтобы пощупать почву, сухую и смешанную с пеплом, затем копает чуть глубже – туда, где прячется жизнь. Внезапно она ощущает, что кровью покрыты и ее платье, и кожа. В стенах фермы Лаэрта все это было лишь рабочей формой. А здесь, снаружи, где над головой простирается небо, а вокруг раскинулся весь остров, она сама себе кажется грязной, отвратительной.

Она со вздохом выпрямляется и идет дальше в сопровождении Одиссея.

Он не мешает ее размышлениям.

Она ждет, пока они отойдут подальше от ворот, от Телемаха и поближе к восточному краю леса, прежде чем остановиться, уперев руки в бока и уставившись на ряды деревьев.

Одиссей вежливо держится позади – достаточно близко, чтобы слышать, но недостаточно, чтобы помешать размышлениям Пенелопы.

Ее взгляд уходит в темноту леса, а вот голос, когда она начинает говорить, обращен к нему.

– Появились тут как-то пираты. Несколько лет назад. Телемах объяснял? Нет – полагаю, нет. Жених по имени Андремон устал ждать. Будучи ветераном Трои, он имел друзей, воинов, которые не получили того, что считали своим по справедливости после разграбления города, и потому решили, как это часто случается с подобными людьми, подзаработать грабежом. Страх перед именем Одиссея держал их в узде какое-то время: что, если бы мой муж, вернувшись, обнаружил, что свои же, греки, грабят его земли? Но шли годы, власть его имени ослабевала, а грабители становились все наглее. Андремон и его шпионы говорили им, куда наносить удар. Он надеялся, что захват моих людей в рабство и поджог моих земель заставит меня задуматься о свадьбе. Пейсенор пытался создать милицию, чтобы защитить остров; Телемах, само собой, решил присоединиться, глупый мальчишка. Но состояла она из необученных мальчишек, а возглавляли ее два командира, которые ни о чем не могли договориться. Когда захватчики напали, милиции Пейсенора пришел конец. Как, впрочем, и ожидалось. Поэтому я собрала свой собственный отряд.

Одиссей стоит напряженный, как тетива его лука. «Вот и оно, – думает он. – Вот оно. Все так очевидно… Почему я не подумал об этом?»

– Само собой, на островах мужчин осталось немного, а призывать наемников глупо, поэтому я обратилась к неочевидным вариантам. Воин с востока – женщина по имени Приена – поступила ко мне на службу и научила женщин, изъявивших желание, защищать себя. Они собирались в храме Артемиды, учились ставить ловушки, стрелять из лука, нападать под прикрытием темноты, наносить удар и убегать. И первый раз им пришлось сражаться именно против захватчиков Андремона. А когда пришло время, они выступили и против спартанцев Менелая. Когда люди стали спрашивать: «Как так вышло, что все пираты перебиты?» – жрица Артемиды заявила, что это благодаря вмешательству богини, и большинство, похоже, ее словам поверило. Мысль о том, что вдовы и дочери Итаки взялись за оружие, казалась, к счастью, невероятной. Такой она и должна была остаться. Твои собратья-цари лишь посмеялись бы над ней. Итака под защитой женщин? Слабачек и подстилок? Теперь ее точно можно брать голыми руками! Представь себе, во скольких битвах нам пришлось бы участвовать, отбивая волну за волной наемников, неспособных предположить, что их убьют женщины. Так что было лучше, чтобы ни у кого и мысли такой не возникло. И чтобы не оставалось в живых никого, способного поведать обо всем. Чтобы мы сами могли управлять этой историей.

Она со вздохом качает головой. То, о чем она сейчас рассказывает… Когда-то все это казалось таким сложным, важным и значимым. А сейчас, оглядываясь назад, она видит лишь далекие, полустершиеся события тех времен, когда мир был проще.

– Потом ты вернулся. Я подумывала, и моя командующая советовала то же: просто перебить женихов вместо тебя. Но это не решило бы наших проблем. Если имя Одиссея удерживало захватчиков вдали от западных островов прежде, то этому имени предстояло делать так и дальше. Одиссей, которого поддерживает войско женщин? Нелепость. Всю силу его имени свел бы на нет даже намек на то, что за спиной его не закаленные в боях мужчины, связанные какими-нибудь «братскими узами»… – Неопределенный взмах рукой; она не понимает, какая польза им сейчас от всех этих правил чести. – А если бы имя Одиссея лишилось своей силы, тогда мы вернулись бы к тому, с чего начали. Острова под защитой женщин. Легкая добыча. Нет. Когда поэты сложат легенды о возвращении Одиссея, они должны повествовать о том, что он мастерски вернул власть над своей землей одной лишь воинской доблестью, о том, насколько он ужасен и безжалостен в бою, чтобы ни один захватчик или жадный пират и думать не смел о нападении на западные острова! Если можно задействовать и Телемаха – тем лучше. Все-таки Одиссея однажды не станет, и для истории островов очень ценно, если его сын изрядно зальет кровью свое имя до смерти отца. И тут явился ты. После всех этих лет явился ты – потерпевший крушение моряк с Крита, как же! Да у тебя даже акцент был не тот…

Одиссею слишком многое приходится переваривать в данный момент, чтобы огрызаться, но, пока его жена переводит дух, он все-таки бормочет:

– Если ты меня узнала, почему не сказала ни слова?

– Потому что у тебя на лице было написано, что ты раздумываешь, не убить ли меня. – Эти слова легко слетают с ее губ, словно подхваченные теплым ветерком, который она пытается поймать, подняв покрытые кровью пальцы. Он открывает было рот, намереваясь возразить, но она без колебаний перебивает его: – Если бы ты пришел ко мне как мой муж, если бы доверился мне, тогда мы, безусловно, могли бы действовать сообща. Но ты заявился в мой дом в обличье бродяги, ты лгал мне в лицо… Тебя совершенно не заботило, что у нас происходит на самом деле, ты был настолько поглощен размышлениями на тему моей супружеской чистоты, что не допускал даже мысли о том, что я была вынуждена хранить благочестие, обязана двадцать лет ложиться в кровать одна лишь потому, что только так я могла остаться в живых. Как будто я пожертвовала бы собственной жизнью, безопасностью моего царства и моего дома ради таких мелочей, как дружеская компания, товарищество, нежность, наслаждение, близость, желание, необходимость быть заметной, жажда быть узнанной, доверие к другому, дни, полные радости, и ночи без страха – тем более с каким-нибудь юным идиотом, годящимся мне в сыновья!

Я стою рядом с Пенелопой, чьи слова пылают в воздухе, и сжимаю копье до боли в пальцах, а мое бешено стучащее сердце вторит ее:

– Выживи, выживи, выживи. Превратись в лед и выживи.

– А если бы ты решил, что я спала с другим, – продолжает она, – очевидно, убил бы меня, как Орест убил Клитемнестру, несмотря на всю бессмысленность такого поступка. Полагаю, оправдывая подобную жестокость перед самим собой, ты ссылался бы на очередные правила чести, скрывая за ними ревность и мелочное тщеславие. Верная Пенелопа, послушная Пенелопа намного безопаснее, чем умная Пенелопа, сильная Пенелопа, разве нет? А потому – нет, я не могла тебе рассказать всю правду о том, что происходит. О том, какую власть я обрела, о воинах, о разведке, о союзах, которые я заключала и разрушала во имя мира – и во славу Одиссея, само собой. Все всегда делалось во славу Одиссея. Видишь ли, я усердно трудилась над поддержанием этого имени. Не Пенелопа, царица Итаки, госпожа западных островов. Просто Пенелопа, жена Одиссея. Видишь, как все устроено?

На губах ее играет улыбка. В ней нет ни капли веселья.

Одиссей не торопится отвечать, он задумывается, слушая, как колотится в груди сердце. И наконец говорит:

– В саду… Я слышал, ты молилась. – Внезапно его настигает очередное прозрение. – Ты знала, что я был там.

– Ты услышал то, что должен был услышать.

– А тот, с кем ты разговаривала?

– Кенамон. Египтянин. Когда пираты Андремона впервые напали на Итаку, он спас жизнь Телемаху, рискуя своей собственной. А потом, когда Менелай захватил остров, он сражался со спартанцами, чтобы защитить меня, Электру и Ореста. Он никогда не смог бы стать царем и понимал это. Но он питал искреннюю привязанность к твоему сыну и принес немало пользы. Он мог бы убить тебя тогда, на пиру. Из всех мужчин в зале, я бы сказала, у него было больше всего шансов. А я не могла позволить этому случиться. Ни ему убить тебя, ни тебе – его. И поэтому я отослала его. Так, по крайней мере, я спасла хоть одну жизнь.

– Ты любила его?

Одиссей удивлен, что удалось задать этот вопрос спокойно, не крича, не брызжа пеной изо рта, не падая на колени.

Пенелопа отвечает не сразу, и все равно Одиссей не впадает в ярость, не замахивается, не падает с рыданиями на землю. Вместо этого, пока она молчит, он, прикрыв глаза, вспоминает…

Цирцею, поющую в своем доме вдали от берега моря…

Калипсо, снимающую с ветки спелый фрукт, пачкающий соком ее пальцы, губы…

– Возможно, – задумчиво произносит Пенелопа. – Я так долго – целых двадцать лет – уничтожала мельчайшие кусочки своей души, в которых могло вспыхнуть желание, что теперь и сама не знаю. Будучи юной, я думала, что люблю тебя, потому что это правильно, но времени на то, чтобы выяснить, так ли это, не было, ведь ты уплыл, и потому об этом чувстве – о чувстве, которое все поэты называют самым главным, самым важным в жизни, – я так и не смогла ничего узнать, не смогла понять его значения. Мне кажется, что любить можно, только если ты готов к этому, если ты открыт чувству и считаешь его возможным. Я не считала любовь возможной. Она делает человека уязвимым. А я не могу позволить себе ни мгновения слабости – это разрушило бы меня, уничтожило бы все, что я создала. Могла ли она поразить мое запертое на замок, очерствевшее сердце? Сомневаюсь, что я поняла бы, даже случись это со мной.

Мне бы следовало взять Пенелопу за руку.

Артемида похлопала бы ее по плечу; самое смелое проявление привязанности со стороны небесной охотницы.

Афродита заключила бы ее в объятия, уткнувшись в окровавленную шею царицы.

И даже Гера, старая, сломленная Гера, переплела бы свои пальцы с пальцами Пенелопы и шепнула ей на ухо: «Я с тобой, моя милая. Я с тобой, дорогая».

Но я этого не делаю.

Я, которой следовало бы восхищаться этой женщиной, которой следовало бы прижать ее к груди и воскликнуть: «Сестра, сестра, милая, дорогая моя сестра!» – я стою, застыв, как камень, рядом с ней, и ничего не делаю. Я очень хочу, жажду всеми фибрами души, и мысль об этом раздирает меня пополам, но я не шевелюсь.

А Одиссей?

Одиссей снова закрывает глаза, видит Цирцею, видит Калипсо, снова видит пылающую Трою, видит морские пучины, готовящиеся поглотить его и держится, держится, держится за оливковую ветвь над водоворотом, пытаясь забыть это все, но не может. Пытается так усердно, так долго. Но, похоже, никогда не освободится от этого.

Вздыхает. И задумывается. Повторяет про себя ее слова, пытаясь понять, что его зацепило.

– Ты опоила женихов, – бормочет он, не в силах скрыть вспыхнувшее в мозгу озарение.

– Да. Несмотря на все ваши приготовления, двадцать человек против сотни? Какое безумие. Я пришла в ярость от одной мысли об этом.

– Они были безоружны и не подготовлены.

– Это была совершеннейшая глупость, и тебе об этом известно. Тобой двигали лишь гордость и гнев – ничего больше. Пусть ты не стыдишься того, что совершил убийство под священным кровом нашего дворца, но тебе стоит стыдиться своего провала как воина и тактика. Одиссей – умнейший. Море помутило твой рассудок. И я могла бы даже позволить тебе умереть, если бы в процессе тебе удалось изрядно сократить количество людей, угрожавших моей безопасности, но ты втянул во все это нашего сына. Телемах… несмотря на все его… Мне нужно было удостовериться в том, что он выживет. Он должен жить.

«Возможно, она права, – думает он. – Возможно, в его голове слишком много соли. И все же это значит…»

– Служанки опоили женихов.

– Конечно. Ты же не думал, что я сделала это сама?

– Они налили всем вина, а затем ушли из зала. Заперли дверь.

– Мои служанки, – рявкает Пенелопа, – собирали сведения о мужчинах острова с тех пор, как ты уплыл за море. Поразительно, сколько всего люди выкладывают тем, кого едва замечают. Впечатляет, какие признания делаются после кубка вина и милой улыбки. Я – тут, думаю, мы оба согласимся – достойная царица, но будь я даже лучшей на свете, ты серьезно думаешь, что мне удалось бы управлять сотней амбициозных мужчин, если бы я не держала каждого из них на крючке? Женщины, которых ты убил, были хранительницами твоего дома. Они были его стенами, его копьями и стрелами. Они были воинами, оберегающими покой твоих земель. А Эос… – Имя камнем застревает у нее в горле. Она с трудом делает вдох, ведь грудь сдавливает при звуке этого имени. – Эос была лучшей из них. Она была лучшей. Она держала меня за руку, когда родился наш сын. Она защищала меня. Хранила мои тайны. Поддерживала, когда я спотыкалась. Была исполнителем каждого моего плана. А ты подвесил ее на колонне нашего дома, как… кусок вяленого мяса – из-за слов злобной старухи и завистливого мальчишки! Ты понятия не имеешь, какую женщину убил. Понятия не имеешь, какова была ее власть и какой удар ты нанес сам себе в тот день. Ты уничтожил защитников своего царства и даже не почувствовал, что, убивая их, ранишь самого себя.

Она уже рыдает.

Ее голос не дрожит, на него она не смотрит и даже не пытается смахнуть слезы со щек.

Мне следует обнять ее.

Я пытаюсь коснуться ее рукой и не могу.

Во мне не осталось нежности. И сочувствия. Я выжгла все это, заменив войной и мудростью; ничего больше нет, и никто не должен узнать, как глубоко я горюю об этом.

Одиссею становится нехорошо. Он испытывает непреодолимое желание присесть, скрестив ноги, плюхнуться прямо на грязную землю, пока не пройдет эта слабость. Но Пенелопа стоит, и он тоже должен. Так положено.

– И что же нам теперь делать? – спрашивает он, и не успевают слова слететь с губ, как он тут же исправляется, покачав головой: – Что ты хочешь, чтобы я сделал?

Пенелопа медленно поворачивается, вытирая слезы, и, похоже, впервые по-настоящему смотрит на своего мужа.

– Ты спрашиваешь у меня совета?

– Ты – царица западных островов, – отвечает он. – Я правил здесь всего несколько лет до того, как уплыл. Я не представлял себе, что такое Троя, несмотря на все пророчества и предупреждения. А когда оказался там, не мог представить, что творится на Итаке. Ты правила здесь двадцать лет. Ты вырастила нашего сына. Этот остров… эти земли… Ты здесь царица. И я… прошу прощения. Я… правда прошу прощения… за все, что натворил.

Это, по мнению Одиссея, самые невероятные слова, что он когда-либо произносил.

Он хочет обнять свою жену.

Хочет обнять ее и получить объятия в ответ.

Вместо этого они стоят в паре шагов друг от друга, не соприкасаясь, лишь часто дышат, а солнце поднимается все выше в этот погожий день, и его лучи скользят по их покрытым потом и кровью лицам.

Пенелопа улыбается.

Это еще не прощение, но при виде этой улыбки Одиссей задерживает дыхание, подавляя дрожь, пробежавшую по телу. Он не знает, что это за чувство; но думает, что надежда.

Пенелопа, царица Итаки, госпожа западных островов, отворачивается от мужа в сторону леса и поднимает руку.

И из-под свода леса выступает женщина.

У нее лук в руке и кинжал на бедре. Лицо ее вымазано грязью, как и одежда; и движется она, словно часть стихии.

Затем к ней присоединяется еще одна, с топором дровосека в руке и копьем за спиной.

И еще одна, у которой на поясе висят два меча; и еще – с серпом и косой. А вот парочка, должно быть сестры, с охотничьими луками в руках. И еще группа с плотницким инструментом – из тех, кто, словно дети, начинал с ловушек на кроликов, а потом перешел на дичь покрупнее. Здесь и служанки из дворца, те, что выжили, сжимающие ножи в побелевших кулаках; вдовы, у которых не осталось сыновей, чтобы помочь им потрошить выловленную у черных прибрежных скал рыбу; дочери, которым никогда не найти себе пару.

Из леса выходят женщины Итаки. Идет Анаит, жрица Артемиды, вооруженная луком и стрелами, с тугими, уложенными вокруг головы косами. Старая Семела, чьи руки напоминают ветви деревьев, что она рубит, и ее дочь Мирена, с широкими, как старый дуб, плечами, над которыми торчит рукоять топора, и руками, занятыми луком, с каким ходят на медведей. Приена выходит последней, в сопровождении Теодоры, и женщины расступаются, давая дорогу своей предводительнице.

– Что ж, – задумчиво произносит Пенелопа, пока женщины стекаются из леса к ожидающей их царице, – посмотрим, что можно сделать.

Глава 37

Телемах, заметив приближение почти шестидесяти женщин с луками и мечами, не знает, что делать.

Он зовет подмогу, чтобы закрыть ворота, – закрыть ворота! – но его отец и, о, точно, еще и мать – они все еще за стенами, и, если эти жуткие, покрытые грязью создания из чрева лесов их еще не убили, ему нужно сделать все возможное, чтобы вернуть родителей под прикрытие стен. И поэтому он велит держать ворота, а сам пытается разглядеть со стены своих родителей и обнаруживает, что они беседуют с какой-то женщиной, у которой кинжалы на поясе, на бедрах, на руках и на спине.

– Отец! – окликает он. – Что это?

Женщина с ножами вместо одежды смотрит наверх, видит Телемаха и недовольно поджимает губы. Затем его мать – не может быть: его мать! – касается ладонью руки пришедшей так, словно они давние знакомые, и неразличимо шепчет несколько слов, после которых, пусть и не меняя выражения лица, женщина отворачивается.

– Впусти их, – велит Одиссей. – Впусти их внутрь.

В лагере Эвпейта и Полибия Гайос поспешно начинает собирать людей.

Следовало сделать это раньше, когда те двое, выскользнув из ворот, отправились на прогулку вокруг фермы, – но он не увидел в этом ни угрозы, ни опасности побега, поскольку знал, что им некуда деться, и потому не обратил внимания. Теперь он жалеет о своем решении.

Людям Эвпейта и Полибия ни за что не удастся вооружиться и пересечь пепелище между лагерем и фермой Лаэрта вовремя, чтобы успеть помешать внезапно потекшей из леса толпе покрытых грязью фигур попасть под прикрытие стен фермы. И что это вообще за создания, появившиеся из самой чащи? Гайос не дурак; он выставил дозоры на дорогах, на холмах вокруг, и все они докладывали лишь о женщинах острова, занятых своими дневными трудами, что бы это ни значило.

– Кто они, что они? – требует ответа Эвпейт, дрожа от ярости, которая, кажется, вот-вот разорвет его пополам, сотрясаясь с головы до ног, как от подземных толчков.

У Гайоса возникает ужасное чувство, что он знает ответ, но в него непросто поверить, а произнести вслух еще сложнее.

– Нам понадобится больше людей, – говорит он.

Эвпейт злится; Полибию, похоже, почти неловко.

Одиссей и Пенелопа возвращаются под прикрытие стен последними.

Ворота захлопываются за их спинами.

Женщины уже начали обживать двор фермы. Они принесли еду, напитки, недавно убитых кроликов и все еще блестящую чешуей рыбу. Мужчины с фермы, глядя на это, захлебываются слюной, но не подходят и не знают, что сказать толпе женщин с оружием, столь внезапно наводнившей это место.

Приена недовольно оглядывается. Стоило ей оказаться вместе с царицей – с ее первой царицей, Пентесилеей, госпожой колесниц и бескрайних степей – внутри стен Трои, как она тут же начинала задыхаться, чувствовала их давление. Ее поражало, как кто-то в здравом уме соглашается жить здесь, вдали от матери-земли и отца-неба. Пусть ее народ и присягнул царям этого города, но всю войну они нападали на лагеря греков с тыла, исчезая в степях и холмах, во множестве усеивающих эту землю, чтобы с новым рассветом опять нанести удар и снова исчезнуть. Они были прирожденными наездниками. Людьми ветра.

Ферма Лаэрта, по ее мнению, даже хуже, чем давящие стены Трои.

Старый царь, чей дом превратился в битком набитую крепость, замечает Приену, а та видит его.

Он коротко кивает, и она с удивлением замечает в глазах старика нечто похожее на уважение, на признание ее в качестве… кого? Воина? Командира?

Она кивает в ответ, потому что не уверена, как следует относиться к царю, который одет в лохмотья, которому требуется помощь, но который, возможно, – лишь возможно – в час великой нужды поблагодарит тебя.

Телемах почти слетает с узкого настила, сжимая в руке рукоять меча, со вспыхнувшими щеками. Он протискивается мимо матери, чтобы оказаться прямо перед отцом, и, добела сжав пальцы на мече, выпаливает:

– Отец?

Он едва удерживается от того, чтобы не вывалить все остальное, что хотел бы прорычать, провизжать. К примеру: «Что за проклятие? Что за безумие? Эти создания – наши друзья? Враги? Где ты нашел их? Что нам теперь с ними делать? Мы и себя-то не в силах защитить, не говоря уже о стольких женщинах! Зачем они здесь? Почему носят оружие? Это рабыни, которые доставили нам припасы? В чем заключается твой блестящий план, отец, и насколько он хитроумен, если каким-то образом включает, поверить невозможно, женщин?!»

Одиссей смотрит сыну в глаза и, наверное, замечает все эти вопросы – и немало других, – пылающие в их глубине.

– Тебе лучше спросить у своей матери, – бормочет он, кладя руку на плечо Телемаха, чтобы развернуть его к Пенелопе.

На лице Телемаха вспыхивает непонимание, мгновенно сменяющееся растущей яростью. Он смотрит на царицу, платье которой все еще покрыто кровавыми пятнами, и рычит:

– Что ты натворила?

Пенелопа слишком устала от возмущений, слишком вымотана, чтобы слушать резкости и злобные обвинения. И потому она со вздохом отвечает:

– Я собрала войско из женщин, чтобы защитить этот остров, свое царство и тебя. Это Приена, их командир. Приена, это мой сын, Телемах.

Приена, дернув подбородком в сторону юного царевича, не произносит ни слова.

Некоторое время Телемах лишь судорожно открывает и закрывает рот, как выброшенная на берег рыба.

– Что ты имеешь в виду под… войском? – требует он ответа наконец. – Что значит… женщин?

– Как я и сказала. Войско. Из женщин. Может, помнишь нападение пиратов Андремона, несколько лун назад? Тех, что чуть не прирезали тебя? Они все в итоге погибли. Погибли, ведь так?

Телемах переводит взгляд с матери на Приену, с Приены на Одиссея и, ничего не разглядев в их каменных лицах, снова смотрит на Пенелопу.

– Я… Женщины не умеют сражаться. Женщины не умеют сражаться! Это безумие. Отец, скажи ей, что это…

– О, да приди в себя, парень! – выкрикивает наконец Лаэрт, топая ногой в приступе почти детского возмущения. – Думаешь, пиратов Андремона выпроводили, просто сильно пожелав? Думаешь, спартанцы Менелая дали деру потому, что им надоела рыба? Повзрослей уже, глупый ребенок! Или так и останешься избалованным малышом, которого от всего должна защищать мать?

Телемаху в нагрудник прилетал и камень, и копье, у него из-под ног уходила земля, он был на волосок от смерти. И все это задело его меньше, чем слова деда.

Приена говорит:

– Пойду выставлю караульных.

И это, по общему мнению, отличная идея.

Одиссей смотрит на Лаэрта и замечает едва заметные искорки в глазах, тень улыбки, блуждающую по губам. «Старик, ты знал. Ты знал».

Лаэрт чуть выпрямляется и коротко дергает подбородком, что можно счесть за согласие. Он действительно знал. Но никто ни о чем его не спрашивает, все думают, что он просто старый дурак, не заслуживающий ни капли былого уважения, считают, что у него давно поехала крыша. А он знал. Конечно, знал.

Телемах, похоже, тоже замечает этот огонек в глазах деда и в отчаянии отворачивается. Большую часть юности он именно так и поступал – отворачивался то от одного, то от другого.

– Отец, – делает он еще одну попытку, – что бы это… что бы это ни было, ты же не думаешь, что женщины… Не думаешь, что мы можем… Они потеряют сознание при виде крови, они побегут, они все испортят! Используй их как… отвлекающий маневр, если уж на то пошло; мы все еще можем сбежать на Кефалонию и собрать там войско мужчин – войско мужчин, – но ты же не собираешься просто… просто… – Слабый взмах рукой, указывающий на все вокруг. На все это безумие.

– Они разбили спартанцев Менелая, – задумчиво говорит Одиссей, глядя куда-то в пространство, чуть выше и левее спокойных глаз жены. – Отогнали захватчиков. У них есть луки и стрелы, они хорошо организованны. Умеют прятаться, когда приказано, пришли сюда без страха, не чураются вида крови. А их командир… Я когда-то видел таких женщин. У них была царица, и, заслышав ее боевой рог, я обычно командовал своим людям отступать с тем, что успели добыть, не ввязываясь в стычки с ее наездницами. В конце концов ее убил Ахиллес. Никто не говорил этого вслух, конечно, но все согласились, что сделать это должен он. А мы все… придумывали множество причин, чтобы держаться подальше.

Приена помогала нести тело Пентесилеи на погребальный костер. Даже несмотря на то, что она видела гибель своей царицы, ей так и не удалось поверить, что это не какая-нибудь жестокая уловка, хитрая иллюзия, – возможно, тело, которое она несла, просто кукла, слепленная из воска и соломы, и ее царица вернется, выскочит из зарослей с мечом наголо, поблескивая золотыми украшениями на руках и груди: «А-ага, подруги! Как я вас провела! Это была всего лишь проверка! Эта война, эта жизнь, да все вокруг всего лишь проверка, которую жестокие боги устраивают ради собственного развлечения».

Даже отойдя прочь, Приена все равно может слышать слова Одиссея. Он специально повысил голос, говоря отчасти и для нее. Было бы неправдой сказать о Пентесилее больше, чем он сказал. Было бы ни к чему, по его собственному мнению, говорить меньше.

Телемах снова открывает и закрывает рот, и, наконец всплеснув в отчаянии руками, старательно не глядя в лицо матери, он приводит последний довод:

– Но, отец… Что, если люди узнают? Если люди узнают?! Если Менелай, если Орест, если они узнают… Ты же Одиссей!

Одиссей не идет в битву с женщинами и девушками.

Он и своим воинам в битве не рад; они в основном путаются под ногами. Так будут петь поэты. Цари мудрее и значительнее простых смертных, которые умирают за них. Именно этот яд льют поэты в уши слушателей.

– Песни поются теми и для тех, кто остается в живых, – отвечает Одиссей. – Поэты поют о мертвых лишь потому, что им велели живые. А значит, прежде всего нам надо выжить.

И на этом разговор окончен.

Лаэрт сплевывает на землю – своего рода согласие, сгусток слюны и слизи, призванный подчеркнуть значимость момента. Затем направляется к дому, бормоча на ходу: «Извините, извините… Невозможно попасть в собственный дом… Извините!» – пока лавирует среди заполнивших двор женщин.

Телемах не смотрит на мать.

Просто не может взглянуть на нее.

А она?

Она представляет, как берет его за руку.

Сжимает ее.

Говорит: «Телемах, я…

(А дальше что?)

Я сделала это ради тебя.

Все это ради тебя.

Я думала, что муж мой мертв, а царство…

Что царство?

Мне никогда не позволяли стать в нем царицей, по-настоящему. Никто не склонялся перед моей властью, никто не боялся моего имени. Я не была царицей Пенелопой, я была просто Пенелопой, женой Одиссея.

И что для меня Итака?

Ничто. Все это – ничто. Но здесь всегда был ты. Мой сын. Все это я делала для тебя, для твоего царства, для твоего дома. Все это я делала из любви к тебе. Я хотела, чтобы ты был в безопасности. Я думала, если я обеспечу твою безопасность, ты поймешь, как сильно я люблю тебя. Я так старалась, но никогда не находила верных слов, чтобы сказать об этом. Верного пути показать это. Слишком скоро – слишком – ты стал маленьким хозяином дома. Маленьким царевичем, наследником. Твой отец уплыл, и рядом не осталось мужчин, которые могли бы показать тебе, как принимать чью-то привязанность, как быть любимым, лишь бронзовые истуканы, для которых любовь женщины – это слабость, проклятие. Я не знала, как научить тебя быть любимым. Я сама не знала, как это – быть любимой, – чтобы научить кого-то еще. Мне так жаль, Телемах. Я должна была рассказать тебе. Должна была рассказать тебе все. Я просто сделала это слишком поздно. Все это – все – слишком поздно».

Эти слова ей следует сказать.

Но нет.

Ноги Эос качаются у нее перед глазами, и волосы ее теперь спутались, сбились в колтуны, слиплись от крови.

Кроме того, Телемах уже шагает прочь.

Его уже нет.

Глава 38

Однажды, в ту роковую ночь, когда троянцы бездумно сожгли корабли греков, осадивших их город, я стояла на вершине холма, разглядывая усеянное дымящимися обломками побережье, когда подошел мой брат Арес. По его броне плясали отблески пожара вперемешку с алыми рассветными бликами; ладони, наручи, руки почти до самых плеч у него были покрыты запекшейся кровью, а там, где ступала его нога, земля чернела и умирала. Ничего больше не росло на ней, кроме ярко-алых цветов с черной сердцевиной, которые, со временем засыхая, превращаются в сухие коричневые стебли, ломающиеся на зимнем ветру и, наконец, рассыпающиеся в прах. И лишь тогда земля начинает выздоравливать, но плоды ее еще долго отдают кровью.

Я даже не шевельнулась при его приближении, только крепче сжала щит и копье. Пусть иногда мы и скрещивали оружие в поединке, но ни он, ни я не собирались давать волю своей ярости под стенами этого города; даже Арес понимал, что лучше не рисковать расколоть землю, сталкиваясь с противником, равным по силе.

И потому мы просто стояли бок о бок и смотрели, как пируют вороны и чайки, пока наконец Арес, пожав плечами, не произнес:

– Теперь будет лучше. – Я подняла бровь в ожидании, собрав все терпение, чтобы дать ему возможность прояснить свои путаные мысли. Он задумался, а затем махнул рукой в сторону поднимающегося над побережьем дыма. – Они могли бы уплыть домой. Теперь это непросто. Теперь они должны победить. Или умереть. Даже твой любимый малыш Одиссей – даже ему теперь придется драться изо всех сил, раз уж отступать некуда.

– Это было глупо, – ответила я, покачав головой. – Именно по тем причинам, которые ты только что назвал.

Арес нахмурил мощный лоб, но, как всегда, не попросил объяснить или уточнить мои слова. Он не стремился проявлять любопытство.

У меня подобных трудностей нет. Мудрость должна вести войну с невежеством; в этом обе мои части сходятся.

– Я часто поражаюсь, братец, – задумчиво произнесла я, – почему после стольких колебаний в этой истории ты встал на сторону Трои. Они не поклоняются тебе так, как Аполлону, и всегда стремятся к завоеваниям через союзы и угрозы, нежели через настоящие войны. Я полагала, что ты больше благоволишь Агамемнону.

Арес пожал плечами, ничего не ответив.

– Возможно, дело в Афродите? – предположила я, поглядывая на него искоса. – Я знаю, что она питает особую привязанность к этому глупцу Парису, как, впрочем, и к собственному царевичу-полукровке, Энею. Может быть, это она… убедила тебя?

Для меня источником бесконечного раздражения служит тот факт, насколько убедительной может быть Афродита.

По-прежнему ничего.

– Может быть, тебя привлекли герои Греции, собравшиеся на эту битву? Может, ты хочешь уравновесить чаши весов, одолжив свою силу троянцам, и тем продлить войну? Но нет – это бы означало, что жалкие потуги простых смертных могут оказать влияние на твое решение…

Губы чуть искривились; что-то в моих словах ему не понравилось.

– Я, правда, думала, что ты выбрал Трою потому, что я выбрала греков, – добавила я со вздохом. – Равновесие… Хорошо, когда есть равновесие, и война – не война, если один противник намного мощнее другого и потому просто устраивает резню. Но и тебе, и мне известны последствия, если мы решим сразиться как боги, а не двигать смертные пешки на этом поле, смирив наши силы, так что… – Тут мой голос оборвался. Между нами повисло молчание. Я ждала, пока заговорит мой брат.

Наконец откуда-то из глубины его груди раздался ворчливый рокот. Медленно, как приливная волна, слова соскользнули с его губ:

– Не имеет значения.

Я молча ждала, не собираясь прерывать рассуждения бога войны.

– Не имеет значения, – повторил он увереннее, нащупав почву под ногами. – Греки, троянцы. Победа, поражение. За что они сражаются. Все это не имеет значения. Важно лишь то, что они сражаются. Битве неважно, зачем ты в нее вступил. Смерти неважно, из-за чего ты умер. Войне неважно, почему ты истекаешь кровью. Кровь истинна. Пламя истинно. Все остальное – это просто… – он преувеличенно округляет губы, с презрением проговаривая следующее слово, – истории. Для копья они не имеют значения. И меч не замрет, чтобы узнать, зачем ты здесь, прежде чем перерезать тебе глотку. Все эти… истории… рассказывают боги и люди… чтобы оправдать себя. А войне нет до них дела. Просто слова. Все это. Просто слова. И для меня они не имеют значения. Вот увидишь. Когда твои любимые умирают. Когда эти «герои», о которых ты так печешься, кричат в грязи. Тогда всем плевать на историю, которая здесь творится. За мгновения до смерти становится все равно, что ты о себе думал, кем ты себя считал. Все равно все умирают одинаково. Это война. Война честна. А честность – это мудрость. Радуйся, что в этом мире осталось что-то – хоть что-то – истинное.

Я кивнула, не глядя на него, и не потому, что согласилась. Я чувствовала его взгляд затылком, чувствовала, что его пальцы уже на полпути к мечу. Знала, как сильно он жаждал скрестить со мной оружие. Прежде я побеждала его хитростью и уловками, но и Арес способен учиться, и он учился и дважды не попадался на те же уловки. Но, так и не узнав, кто из нас сильнее, он горел желанием непременно это выяснить. Впрочем, я тоже не знала, кто из нас взял бы верх, решись мы драться до победного конца. Эта мысль приводила меня в ужас. И все еще приводит.

– Однажды, – с удивлением услышала я собственный голос, – я построю новый мир. Я построю город идей, и люди, отправляющиеся на битву за эти идеи, будут знать, что они убивают и умирают не за какого-нибудь безумного тирана, купающегося в крови. Не по велению сильнейшего, которого они сами боятся, не в угоду нелепым понятиям о чести и славе и не из необходимости доказать свою жестокость окружающим. Нет. Они отправятся в бой, будут проливать кровь и слезы ради истории – истории о лучшем мире, о мире, за который стоит умереть. И эта идея – она распространится через их истории, она разойдется вширь и вглубь; и убивая, и проливая кровь, они дадут силу этим историям; и это будет кровь не ради крови, но этой кровью увлажнятся рты поэтов, поющих о великих вещах. И однажды эти истории пройдут такой путь, покорят такие дали, что больше не будет нужды проливать кровь, не будет нужды сражаться: земля напитается кровью тех, кто умирал за нее, во славу их сложат песни и зажгут огни в новых храмах, храмах познания и мудрости. Не война ради войны, но война ради истории, ради мечты о мире, построенном заново. На эти уйдут века. А может быть, и тысячелетия. Но я это сделаю. И если для этого потребуется разрушить сам Олимп – что ж, быть посему.

Арес слушал.

И кивал.

Арес, казалось, – вот странно! – понимал!

А затем сказал:

– Ты проиграешь. Твои мудрецы. Твои хитрецы. Твои люди… с их идеями, с их словами, с их историями. Человек с мечом придет и перебьет их всех, и не потому, что его волнуют их слова, не потому, что его впечатлила какая-то… история. Какая-то… философия. А просто потому, что он может. Потому, что может. В шуме битвы, в грохоте щитов никому нет дела до историй. Здесь лишь клинок, кровь и смерть. Все твои поэты, все их идеи, все эти цари-философы. Все они перед лицом смерти обмочат штаны, умоляя, чтобы воин пришел и спас их. А когда воин придет, он будет сильным, а они слабыми, и они поблагодарят его за это. Поблагодарят за сапог, стоящий на их шеях. Таков естественный порядок вещей. Так всегда было. И будет. И ты это знаешь.

С этими словами он исчез, а я осталась стоять, дрожа, на берегу моря цвета крови.

Глава 39

На ферме Лаэрта Одиссей предлагает Приене обсудить с ним тактику и стратегию.

Она отвечает:

– Я отчитываюсь только перед царицей.

Он вежливо склоняет голову:

– Конечно.

Это удивляет Приену. Она думает, что, возможно, это уловка: Одиссей, известный своей хитростью, в глаза будет с улыбкой твердить «да, как мило», а сам тем временем попытается воткнуть нож в спину – но нет. Он приводит свою жену и не возражает, даже когда Приена требует, чтобы прочие из совета Пенелопы – жрица Анаит, служанка Автоноя, ее помощница Теодора и даже старая Семела – тоже присутствовали. Напротив, он уважительно кланяется каждой из них в отдельности, но дольше всего его взгляд задерживается на лице Автонои, пока наконец он не склоняет голову, что выглядит почти как… Приене трудно сказать наверняка… возможно, как своего рода извинение? Конечно, оно не имеет смысла. На то, чтобы добиться прощения от Автонои, потребуется целая жизнь, это будет очередной подвиг Геракла, а она уверена, что Одиссей ввязался в эту битву лишь для того, чтобы больше не пришлось совершать подвигов. Но все же…

Но все же.

Пальцы Автонои сжимаются на рукоятке ножа, висящего на бедре, и она отводит взгляд.

Несмотря на то что эти женщины вместе сражались, вместе управляли царством, теперь, когда среди них Одиссей, они молчат и неловко переминаются с ноги на ногу, ожидая, что он заговорит. Он, прочистив горло, обращается к Пенелопе:

– Моя царица?

На мгновение Пенелопа не меньше прочих удивлена предупредительностью его тона, тем, как одним вежливым жестом он уступает ей место и слово. Но это мгновение проходит, и она, чуть повернув голову так, чтобы видеть его лишь краем глаза, обращается к женщинам из своего совета.

– Итак, – говорит она, – Полибий и Эвпейт. Что мы можем предпринять?

Приена отводит взгляд от Одиссея. Было бы легче, думается ей, разговаривать без него, но пусть будет так. Пентесилея в свое время смирилась с присутствием в совете глупо хлопающих глазами троянцев, разглагольствующих о жестоких битвах и героических деяниях; Приена тоже это выдержит.

– Мы можем защитить эти стены, – заявляет она. – У них не хватит людей, чтобы пробиться сквозь рой наших стрел. Но это только временная мера. Они могут просто не нападать, дожидаясь подкрепления. Тогда их силы возрастут.

– А можем мы сделать вылазку? – спрашивает Одиссей. – Дать им бой?

Приена пытается уловить насмешливую снисходительность в его голосе – но нет. В нем лишь интерес, как у солдата, пытающегося понять, в какие войска попал, или у ремесленника, изучающего полезный инструмент.

– Мы не идем в бой напрямую, – отвечает она, сама не веря тому, как спокойно ей удается это произнести. – Мы заманиваем мужчин в ловушки. Расстреливаем издалека. Подавляем их числом. Если бы удалось заманить их в лес, там бы мы с ними разобрались, но тогда пришлось бы бросить ферму. Нам бы лучше подманить их на расстояние полета стрелы, чем встречаться лицом к лицу.

– Ночной набег? – уточняет он, словно они обсуждают рытье нового колодца. – Сожжем их лагерь и проверим, скольких удастся перебить во сне?

– Можно попробовать. Но они выставляют караульных каждую ночь, а теперь, увидев, что на ферме появились мы, удвоят посты. Я была бы рада, царь, окажись наши враги глупцами и олухами. К сожалению, это не так.

– Судя по моему опыту, мужчины обычно не опасаются женщин. Что, если они все-таки решатся напасть? – предполагает Анаит.

– Можно лишь надеяться, что им хватит глупости пойти на нас, – отвечает Приена. – Я приказала лучницам ждать внизу, не поднимаясь на стены, чтобы скрыть нашу численность и силу. Может, они решат, что мы просто… прибежали за помощью и защитой?

Это с трудом укладывается в ее голове. Кто же, глядя на женщину, лишившуюся всего и уже не заботящуюся даже о собственной сохранности, не считает ее опасной? А с другой стороны, Приена видела, как матери, дочери, вдовы ложились на прибрежный песок, готовые умереть, ведь, потеряв все, они лишились также и части души, той, что кричит: «Вставай, вставай и борись! Вставай и борись!» И она понимает, что это самая страшная жестокость, которую воинствующие мужчины могут сотворить с женщинами, за которыми охотятся.

Я скольжу пальцами по ее щеке, и на мгновение кажется, будто она почти ощущает мое присутствие, подается к руке, словно кошка.

– Командир, – Одиссей кивает Приене, почти что кланяется, подняв руку ладонью к ней, – это твои воины. Что бы ты посоветовала нам сделать?

Приена так удивлена, что не сразу находится с ответом.

– Мы можем переждать одну ночь. Подлатать ваших раненых, посмотреть, удастся ли заставить врагов напасть. А если они к нам не пойдут… тогда и подумаем, стоит ли идти к ним.

Одиссей склоняет голову. Приена смотрит на Пенелопу и видит, что ее царица едва не пожимает плечами. Ей так же непонятно, как относиться к почтительности царя, как и всем прочим в этой комнате. Приена качает головой. Это не ее проблема. Мужья и цари – головоломки для других женщин.

Глава 40

День перетекает в вечер, а вечер – в ночь.

Женщины сидят у костров в центре двора Лаэрта, едят и поют.

Сначала они не решаются петь. Ведь здесь повсюду мужчины – и не просто мужчины, а приближенные царя, мужчины, наделенные властью, – и на стенах, и в дверях дома. Они не привыкли слышать, как женщины поют что-то кроме причитаний по мертвым, ритуального плача. Приена этого не понимает. На ее родине женщины и мужчины пели вместе – в такой музыке, могла бы объяснить она, намного больше гармонии. Удивительно, что вы, греки, не решаетесь попробовать.

Приене нравится, когда ее женщины поют. Она надеется, что это пение смутит греков, что встали лагерем на другой стороне выжженного поля. Надеется, что они начнут гадать, что за странные создания ступили под сень этих стен, и, может быть, даже недооценят женщин, нашедших приют на ферме. Еще ей хотелось бы, чтобы они продолжали петь, а когда замолкнут, она велит притушить огни и прикажет женщинам затаиться в надежде, что тишина приманит врагов, заставив их совершить что-нибудь необдуманное.

Но и это не все.

Если по секрету – это далеко не все.

Приене просто нравятся песни женщин. Иногда, пусть и очень редко, она даже вплетает свой голос в их хор. Она поет эти песни – чужие песни – плохо. Ей кажется, что голос у нее как у полузадушенной ящерицы. Но никому, похоже, нет до этого дела, и это… приятно… Общее дело, для всех, никак не связанное с драками, убийствами, кровью и поражениями.

В этом я ей завидую. Богине не пристало завидовать смертным, но я достаточно мудра, чтобы открыто заглянуть в мрачные глубины моей бунтующей души.

Петь начинает Анаит, жрица Артемиды. Она так долго жила вдали от мужчин, что теперь почти не обращает внимания на их присутствие. Кроме того, она считает, что ее богине понравится песня, спетая в ее честь, а это важнее, чем разинутые рты этого якобы царя и его потрепанного воинства. И поэтому она заводит песню о лесе, в которой воздается хвала и кабану, и стреле, сразившей его, а женское воинство Приены, успев за проведенное в храме Артемиды время запомнить и мелодию, и слова, потихоньку присоединяется к ней.

Я оглядываюсь вокруг и вижу ее. Артемида не любит стены и фермы, превращающие дикие леса в пахотные земли. Но ради этой песни, спетой в такую ночь, она пришла и теперь сидит на корточках на крыше фермы, положив руки на голые колени, пристроив рядом верный лук, и слушает мелодию, звучащую в ее честь. Я устраиваюсь неподалеку от нее – не настолько близко, чтобы помешать ей наслаждаться, но достаточно, чтобы быть услышанной, не повышая голоса.

Телемах стоит на стене, спиной ко двору, лицом к лагерю врагов. Остальные караульные оборачиваются взглянуть, некоторые даже улыбаются, услышав непривычное пение, но не он. Он не станет отвлекаться от своих обязанностей, чтобы послушать глупое женское щебетание. Он не снизойдет даже взглянуть на этих девчонок и старух, которые, как предполагается, станут его спасителями. В их присутствии реальность не соответствует истории, в которой он сам себе придумал, кем и чем он должен стать.

За песней Анаит следует другая. Теодора поет, выбрав мелодию побойчее, песенку, которую рыбачки поют, когда чинят сети, – несколько коротких куплетов и повторяющийся припев, который звучит все громче и нелепее с каждым новым повторением. Артемида покачивается ей в такт, с весельем почти нарочитым, в пику утонченному вкусу ее братца Аполлона. Бог музыки всегда понимал, что истории – это оружие, способное как отпугнуть, так и привлечь людей.

Я не пою, не покачиваюсь и не демонстрирую удовольствия или неудовольствия, как и ничего другого. Я – скала, я – полуночное небо. Наверное, я проклята, что бы это ни значило для той, кто уже абсолютно одинок.

Лаэрт храпит на охапке соломы. Теперь, когда здесь женщины, он спит, как толстый, разбалованный пес, совершенно беззаботно.

Автоноя сидит у огня, прижавшись плечом к соседке. Она мало говорит, совсем не смеется, лишь раз мрачно улыбнувшись услышанной шутке, и не поет.

Теодора, взяв Приену за руку, что-то нашептывает ей на ухо.

Приена, улыбнувшись, шепчет в ответ. Еще много лет после Трои каждая улыбка была для нее непривычным действием, как для человека, осознавшего, что он дышит, и теперь почти неспособного сосредоточиться ни на чем другом, кроме медленного, размеренного дыхания. Но в последние годы это изменилось. Сейчас Приена иногда обнаруживает, что улыбается, даже не замечая этого.

Когда луна начинает свой путь к горизонту, Пенелопа отправляется в кровать.

Конечно, кровати как таковой у нее теперь нет, и она, как и ее свекор, спит прямо на полу, подложив под голову охапку соломы и укрывшись грубым плащом из неокрашенной шерсти. Она без особого рвения попыталась смыть кровь с платья, но в колодце воды немного, да и та нужна для того, чтобы напоить женщин, а не для стирки, и поэтому она укладывается спать, махнув рукой на алые пятна, испачкавшие подол. Здесь сегодня будут спать и другие: Теодора уже назначила караульных и тех, кто будет сидеть в засаде под стенами фермы с луками наготове, и тех, кто будет отдыхать, привалившись спиной к спине товарки. Но не сейчас. Сейчас в комнате никого, кроме царицы, укладывающейся спать.

Почти.

В дверях стоит Одиссей.

Она замечает его не сразу, поскольку занята попытками соорудить из жалкой охапки соломы, имеющейся в ее распоряжении, подобие подушки. Тут он открывает рот, намереваясь сказать что-то, сам не зная что, но даже этот легкий вдох привлекает ее внимание, заставляя подскочить, шаря рукой в поисках ножа.

На мгновение они так и замирают.

Он – в дверях, она – у импровизированной кровати в темноте пустой комнаты.

Она ничего не говорит, даже не шевелится.

Когда она в прошлый раз укладывалась здесь спать, ее покой нарушили жестокие захватчики; и она подумала, что, вероятно, умрет на этом самом месте. И с удивлением поняла, что успела привыкнуть к этой мысли, и она теперь не имеет особого значения.

Тут Одиссей произносит:

– Тебе нужен страж у двери.

– Спасибо, – отвечает она, – но, думаю, сегодня на этой ферме и без того достаточно стражи.

– Нужен у двери, – настаивает он. – После того, что случилось. Чтобы тебе было спокойнее. Ты будешь знать, что там страж. У твоей двери.

– Спокойнее?

Она все еще пробует незнакомое слово на вкус, перекатывает его на языке, а Одиссей уже сворачивает плащ – снятый с одного из убитых, но кому какое дело – в валик под голову, выбирая, куда его пристроить поудобнее: мужчина, ночующий в коридоре под дверью у жены, должен лежать достаточно близко, чтобы кинуться на помощь при малейшей опасности, но при этом не занимать слишком много места, чтобы другим женщинам не пришлось переступать через него по пути в спальню.

Вот он находит подходящее место, довольно кивает сам себе и поворачивается к жене.

– Ну что ж, – произносит он наконец. – Желаю тебе доброй ночи.

– Мне не нужно… – пытается возразить она, но он уже закрыл дверь, разделяющую их, и устраивается на отдых в коридоре за ней.

Глава 41

Люди Полибия и Эвпейта этой ночью не нападают.

Как и следующим утром.

Как и в начале дня.

Вместо этого они снуют маленькими группками вне досягаемости стрел, окружая ферму, отправляя слуг и рабов без доспехов за припасами, сторожа ворота и охраняя дороги. Их застало врасплох появление колонны женщин, решительно вошедших на ферму; больше они такого не допустят.

К мятежным отцам прибывает гонец, которого тут же отправляют назад.

Несколько часов спустя появляется еще один, и он задерживается подольше, прежде чем двинуться в обратный путь по дороге ко дворцу, виднеющемуся вдали.

Приена, Пенелопа и Одиссей стоят на стене, глядя на вражеский лагерь, наблюдая за прибытием и уходом гонцов.

– Они ждут, – говорит Приена.

– Чего? – спрашивает Пенелопа.

Приена молча поджимает губы.

– Подкрепления, – отвечает Одиссей, и командующая-воительница, стоящая рядом, с недовольством понимает, что согласна с ним. – Они ждут еще людей.

Слух разошелся: женихи мертвы.

На Кефалонии падает на землю мать, сжимая грудь, разрывающуюся от боли.

На Закинтосе отец никак не может осознать. Не понимает. Чей-то другой сын, да? Чужой ребенок?

На Элиде брат клянется отомстить.

На Калидоне сестра говорит: «Но ведь он уплыл только месяц назад. Я еще подарила ему плащ…»

Остается неясным – в этом гонцы не уверены, – почему они умерли. Кто-то говорит, что вернулся Одиссей. «Ясно, – звучит в ответ, – тогда, похоже, все в порядке?» Царь делает то, что обычно делают цари. Люди шепчутся: ну что ж, если это был Одиссей…

Но это не меняет того, что думают родные.

Приена, посмотрев на лагерь Полибия и Эвпейта, вздыхает.

– Вот вам и быстрая победа.

– Что случится, если к ним придет подкрепление? – спрашивает Пенелопа.

– Зависит от того, насколько большое. Прямо сейчас людей у нас примерно поровну. Но если они удвоят свою численность… нас ждет самое худшее.

– И что же нам делать?

– Нужно выйти к ним. – Приене не нравятся эти слова, ей ненавистно то, что они подразумевают. Но такие уж времена: не всегда удается выбрать, как тебе воевать. – Прежде, чем они соберут достаточно людей, чтобы задавить нас числом.

– Ночью? – спрашивает Одиссей, и Приена тут же качает головой.

– Лучницам надо видеть, во что они стреляют, – объясняет она. – Да и времени у нас мало.

В темном уголке за свинарником шепчутся царица и ее командующая:

– …вестей от Урании?

– Пока нет.

– …ее гонец… Микены…

– Ничего не доставляли в храм до того, как мы двинулись сюда. А Электра появится?

– Да. Я не знаю. Может быть.

– Одиссей знает?

– Знает что? Что Микены могут послать, а могут и не послать подкрепление? Что гонец Урании мог добраться, а мог и не добраться до Электры? Нет. Он не знает. Я рассказала ему почти все, но это? Какой толк говорить о том, что может случиться, а может не случиться? Все слишком неопределенно, чтобы на это рассчитывать.

Приена хмыкает, цокает языком, но не возражает. Было время, когда она дала клятву – Смерть всем грекам! – и теперь, когда ее жизнь, возможно, зависит от дочери ее злейшего врага, воительницу терзают двойственные чувства. И все же…

И все же.

Она смотрит на свою маленькую армию женщин и понимает, что с той же силой, с какой бьется сердце воина перед смертельным ударом, желает, чтобы они остались в живых.

– Что ж, – бормочет она, – будем считать, что мы сами по себе.

Женщины строятся во дворе.

Они не встают ровными рядами, как следует, по мнению Телемаха.

Они стоят маленькими группками, держа луки в руках, и разговаривают.

Их разговоры не о героизме и не об отваге.

Они отпускают глупые шуточки.

Смеются над историями, которые слышали уже сотни раз.

Сплетни.

Телемах качает головой. Мирмидоняне Ахиллеса никогда не сплетничали. Они стояли ровными рядами, храня молчание перед битвой и размышляя лишь о деле, которое нужно сделать, и о доблести, с которой они взглянут в лицо смерти. Еще одно доказательство, хоть он в нем и не нуждается, что вся эта затея – сплошная глупость.

Одиссей не питает подобных иллюзий. Ему известно, что мирмидоняне были самыми злостными, самыми язвительными сплетниками из всех войск под началом Агамемнона. Всякий раз, когда ему случалось сидеть у их костра, все разговоры были только о том, кто с кем спал, кто отлынивал от дежурства у выгребных ям, кто кого обжулил в какой-нибудь дурацкой игре. Тупые шутки и россказни о героических сексуальных подвигах – не настоящих, сплошь дикое, неудержимое хвастовство – составляли большую часть бесед, которые он слышал и в которых участвовал под стенами Трои. И список тем, запрещенных к обсуждению: о том, кого следует известить в случае смерти. О тех, кого любили и оставили. О тех, по кому скорбели. О тех, по кому тосковали. Каково это – получить рану и лежать, медленно истекая кровью. Что лучше: встретить смерть быстро, не увидев даже клинка, поразившего тебя, или знать о том, что она грядет, и получить немного времени – совсем чуть-чуть, – чтобы проститься с жизнью?

Он и не думал, что такие же разговоры услышит от женщин в этом дворе, но послушайте – только послушайте! Вот оно. Истории о том, как кто-то сломал ногу, гоняясь за собственными козами по горам. Истории о рыбачках, которые и рыбу-то ловить не умеют, или о том юнце – как же его звали? – со смешным говором и ужасными шутками. Теперь его уже больше нет, конечно. Все юноши уплыли и не вернулись, ну так что ж… Так что ж. Мы справляемся, разве нет?

Внезапно Одиссей чувствует чье-то присутствие рядом. Пенелопа. У нее в руках нет ни лука, ни копья, и на мгновение это его удивляет. Он почти ожидал, что она появится в полной броне, готовая к бою. Но у нее нет ни навыков, ни подготовки – она стала бы мишенью, которую всем пришлось бы защищать, а это никому не нужно. Поэтому она стоит рядом с ним, скрестив руки, и наблюдает, как женщины проверяют – в пятый, в шестой раз – свои стрелы, тетивы луков, наконечники копий.

Он избегал ее после ночевки под дверями ее спальни. Непросто избегать друг друга в таком маленьком и тесном месте, как это, но он старался изо всех сил. Он считал это своеобразной любезностью. И поэтому сейчас очень удивлен тем, что она сама его разыскала.

– Знакомо? – спрашивает она наконец.

– Отчасти. Конечно, мне привычнее вид с другой стороны стены.

– Ты много сражался на обратном пути? Я хочу сказать, чем-то же ты занимался все эти десять лет…

– Я был… Там был… Я долгое время был отрезан от всего мира.

– Отрезан… где-то в безопасном месте?

– Да. Чаще всего.

Она коротко кивает, избегая его взгляда.

– Хорошо. То есть хорошо не то, что ты был отрезан. Но, по крайней мере, тебе не пришлось сражаться, чтобы пережить очередную ночь. А твои люди, они…

– Они погибли. Во время шторма.

– А ты выжил.

– Да.

– Может, и кто-то из них тоже?

– Нет. Никто.

– Похоже, ты в этом абсолютно уверен.

– Уверен.

Морские недра раскрываются, опять – опять Эврилох тонет, хватаясь за воздух, Полит завывает, когда мачта корабля ломается пополам. Одиссей помнит запах мяса, говядины, то, как вращались в глазницах глаза быков Гелиоса, смотрящих прямо на него из пламени.

– Уверен, – повторяет. – Абсолютно. Они умерли. Я выжил.

Пенелопа думает, что тут, похоже, какая-то тайна, может быть, даже убийство. Гадает, как смогут воспеть это поэты, если все-таки сложат свои баллады.

– Значит, ты был… один, когда блуждал в море?

– Некоторое время. Не все.

– И ты сходил с ума?

Она задает вопрос так, словно речь идет о легком недомогании; неудобно вросшем под кожу ногте или крошечной, едва различимой царапине.

Одиссей размышляет над ее вопросом со спокойствием человека, уже не раз задававшегося им.

– Не уверен, – отвечает он наконец. – На каждом новом этапе пути, казалось, я оборачивался посмотреть на того, кем был когда-то, и видел незнакомца. Кем был тот человек, что уплыл в Трою? Я не помню. Я помню его поступки как свои собственные. И все же они от меня далеки, словно пьеса в голове, проигранная снова и снова, а не реальная жизнь. Когда меня нашла дочь царя Алкиноя, у меня снова появилось ощущение, что я изменился, стал тем, кто требовался для этой встречи. А когда я вернулся домой и убил женихов, это опять был другой человек, который делал то, что считал необходимым для выживания. Возможно, теперь только это и осталось. Когда море забрало все остальное, единственное, что остается, – это сам человек и его желание выжить. Ни души. Ни характера, который стоил бы упоминания. Просто плоть, которая все еще держится.

И это самые правдивые слова из всех, что Одиссей сказал за свою жизнь. Он поражен тем, как легко ему это далось. И подозревает, что женские разговоры вокруг могли оказаться заразительными.

А Пенелопа думает, что и она когда-то была веселой девчонкой; женой, заботящейся о своем муже. Матерью, радующейся лепетанию сына. И все это прошло. Все отодвинуто на задний план по необходимости.

– Сейчас твоя смерть совершенно бесполезна, – произносит она наконец. – После всего этого. После нее установить порядок на острове станет… еще сложнее. Конечно, ты можешь получить смертельную рану, если уж так нужно, но тебе придется цепляться за жизнь, пока поэты не споют про установившийся на Итаке мир, про храбро сражавшегося Телемаха, по праву занявшего трон, а уж потом про Одиссея, умершего счастливым в кругу семьи. А если ты вдруг погибнешь сегодня, это будет ужасно неудобно.

Одиссей изо всех сил старается не смотреть на нее, не прерывать наблюдения за войском Приены, собирающимся у ворот.

– А что, если я не умру и не получу смертельную рану? Если проживу, скажем… еще шесть лун или десять, а может, и несколько лет сверх того?

– С политической точки зрения это тоже будет неплохо, – отвечает она, серьезная, как жрец у жертвенника, резкая, как нож, вспарывающий горло белому быку. – Само собой, сила твоего имени не сможет защищать Итаку вечно. Но если она подарит нам еще пару мирных лет, у нас появится время обзавестись настоящим войском из мужчин, закованных в бронзу, увеличить флот, укрепить связи с союзниками и друзьями, которые жалели меня, а вот с тобой будут договариваться по-честному и прочее и прочее. Так что, если не можешь умереть смертью героя, достойной легенд, я бы попросила тебя пожить по крайней мере до тех пор, пока мы не добьемся реального мира, чтобы суметь защитить остров в отдаленном будущем, когда тебя не станет по естественным причинам.

«Это значит, что ты любишь меня?» – грохочет сердце Одиссея.

И мягче, лейтмотивом: «Это значит, что ты сможешь меня простить?»

– Я бы попросил твоего благословения, – говорит он вслух. – Но боюсь, ты не захочешь его дать.

– Я это только что сделала, – отвечает она. – Думаю, ты скоро поймешь, что так и есть.

Наконец муж поворачивается к жене. Она смотрит ему в глаза и коротко кивает. Именно так она и выглядела, мелькает у него мысль, когда он уплывал в Трою так много лет назад. Не было слез, рыданий на пристани. Она – царевна Спарты и понимает, что есть вещи, которые необходимо сделать.

– Моя госпожа, – произносит он.

– Одиссей, – отвечает она.

Как странно слышать собственное имя, произнесенное таким образом, думает он. Не как проклятие – человеку, разрушившему город. Не как крик отчаяния – капитану, наблюдавшему, как тонут его люди. Не с неизбывной тоской – тому, кто уплывает с острова влюбленной волшебницы, не из уст пораженных царей, к чьим берегам выносило его море, оборванного и измученного.

«Одиссей! – кричит призрак Агамемнона. – Берегись всех жен!»

«Одиссей, – стонет дух Ахиллеса. – Я бы лучше прожил скромную жизнь, чем блуждать сейчас по мрачным полям мира мертвых».

А в устах Пенелопы это просто имя.

«Как странно, – думает он, – когда у тебя просто есть имя».

Затем берет свой лук, кивает жене на прощание и присоединяется к женщинам, готовящимся к битве.

Глава 42

Ворота немного приоткрываются на закате.

Женщины выскальзывают наружу.

Около двадцати остаются внутри, притаившись у стен, готовые взобраться по лестницам и стрелять по команде.

Еще тридцать – и с ними Одиссей – выходят на выжженное поле с видом на войско Гайоса. Приена и Теодора возглавляют отряд. Анаит и Пенелопа стоят на стене в компании Телемаха.

– Я должен быть рядом с тобой, отец! – горячится он.

– Нет, сын, – отвечает Одиссей. – Что бы ни случилось, Итаке нужен царь.

А затем, в момент просветления, добавляет то, что, по его мнению, произносить не следует, однако это жизненно важно:

– Слушай мать. Она знает, как управлять этим островом.

Телемах возмущенно вскидывается, но не решается возражать отцу накануне битвы, да и вообще, а потому послушно возвращается на стену наблюдать.

Эвпейта с Полибием вызывают из их шатров в тот же момент, как открываются ворота, и еще до того, как все женщины выходят на поле, Гайос успевает выстроить своих людей в ряд. Они занимают позицию, выставив перед собой щиты как признание мощи луков в женских руках, но не приближаются несмотря на то, что ворота фермы остаются открытыми за спиной Приены.

– Ну? – рычит Эвпейт, видя, что мужчины замерли, терпеливо дожидаясь команды своего военачальника. – Они же просто… просто женщины! Ворота открыты! Чего вы ждете?

Гайос цокает языком. Он работал на многих хозяев по всей Греции и, по правде сказать, предпочитает воинов, которые все понимают без объяснений, или обычных граждан, признающих собственное невежество и позволяющих ему поступать так, как он сочтет нужным. Полибий и Эвпейт не те и не другие, но он пытается относиться к ним с большим сочувствием, помня о том, как погибли их сыновья.

– Они хотят, чтобы мы подошли на расстояние выстрела со стен, – отвечает он, скрестив руки на сияющей бронзой груди. – Их лучники ждут внизу, а они планируют сбежать и укрыться за воротами, как только мы подойдем достаточно близко.

– Но… но они же женщины! – Эвпейт пытается донести эту мысль, заставить тупоголового командира понять.

Гайос никогда не видел Пентесилею в бою, в основном потому, что его командир, прямо как Одиссей, считал разумным держаться подальше от царицы-воительницы и ее племени кочевников. И Гайос, будучи простым солдатом под Троей, очень ценил эту стратегическую прозорливость.

– Рассредоточьтесь, – командует он своим людям. – Разомкните строй. Пусть им будет сложнее целиться. Не позволяйте им сбивать вас в кучу и не поддавайтесь желанию кинуться в атаку. Стрелы у них рано или поздно закончатся. Держите позиции.

Его люди послушно выстраиваются в длинную линию вдоль края поля, подняв щиты и опустив подбородки. Высокие мужчины пытаются съежиться; крупные, внезапно вспомнив про голые икры и незащищенные шеи, гадают, насколько умело обращается с луком Одиссей и его странный отряд охотниц.

На другой стороне поля Приена, наблюдающая за ними, вздыхает.

– Не глупы. В отличие от обычных греков.

– Наверное, нам все равно стоит попытаться их спровоцировать, – размышляет Одиссей. – Если удастся выманить хоть несколько человек, это может заставить и остальных атаковать.

Приена с легким раздражением отмечает, что снова согласна с итакийским царем. Но она и прежде воевала вместе с раздражающими людьми, даже из собственного племени: она знает, как отложить все эмоции на потом.

– Держите дистанцию для поражения цели, – говорит она женщинам. – Двигайтесь, когда они двигаются. Если они нападут или хотя бы сделают вид, отступайте. Не вздумайте остаться и принять бой.

Женщины согласно бормочут – Одиссею никогда прежде не доводилось слышать такой реакции на приказ командира – и начинают медленно двигаться вперед. Они ленивой волной растекаются от ворот, останавливаясь то тут, то там, чтобы наложить стрелу, прицелиться и выстрелить. Первые стрелы порядком не долетают до ног ожидающих мужчин, поэтому они снова подходят, целятся, стреляют.

Дочь Семелы, Мирена, первой находит нужную позицию. Стрела не попадает в воина, а лишь пролетает мимо его уха и – тук! – ударяется о выгоревшую землю позади него. Мужчины сейчас на таком расстоянии, когда стрелы могут жалить, ранить, убивать. Женщинам не видны белки их глаз, не слышно дыхание, не заметно, как ускоряется их дыхание, заставляя грудь вздыматься перед каждым выстрелом. И это хорошо, по-своему. От этого люди, которых они собираются убивать, кажутся далекими, ненастоящими – просто набитые соломой мишени, а не создания из плоти и крови.

Одиссей стоит между Семелой и Приеной; накладывает стрелу на тетиву, прицеливается. У него осталось одиннадцать стрел. Он выбирает воина с маленьким круглым щитом, почти в иллирийском стиле, предназначенным для рукопашной, поскольку его твердой острой кромкой удобно и резать, и бить. Первый выстрел точен, но воин смотрел на Одиссея, пока Одиссей приглядывался к воину, и в ту же секунду, как стрела срывается с тетивы, ее жертва по-крабьи сдает вбок. Свободное построение предоставляет для этого массу возможностей. Одиссей, разочарованно цокнув языком, накладывает вторую стрелу и ищет другую, менее бдительную жертву.

За спинами воинов со щитами собрались другие. У них целые сумки камней и кожаные пращи в руках. Они прячутся за бронзовыми спинами своих товарищей, как кролики за деревьями, выглядывая, только когда готовы к броску, – раскручивают пращи и тут же выпускают камни.

Камни падают, не долетая до ног женщин, но Приена хмурится сильнее, хоть с места и не трогается.

Одиссей замечает человека, который не смотрит на него, поскольку его внимание приковано к лучнице, которая, похоже, выбрала его в качестве своей личной мишени. Он поднимает лук, выпускает стрелу. Даже завороженный видом женщины, в глазах которой светится смерть, мужчина, кажется, чувствует летящую в него стрелу итакийского царя, потому что в самый последний момент успевает повернуться и поднять щит.

Стрела пробивает дерево щита и на ладонь вылезает с другой стороны, так что наконечник подрагивает прямо перед глазом воина.

У Одиссея осталось девять стрел.

Ветер шумит в кронах деревьев, и никто не прерывает его воинственными кличами, никто не воет, не рычит оскорбления, никто не наступает, и никто не бежит. На побережье лениво шуршат по берегу волны. Пращники мятежников то и дело выскакивают, чтобы выпустить камень, но, поскольку меньше всего им хочется выбежать под град стрел, их снаряды все так же не долетают. Лучницы посылают стрелы в ряды бронзовых панцирей; некоторые попадают в щиты, некоторые отскакивают от нагрудников, но многие просто летят мимо, или солдаты успевают уклоняться от них.

И это тоже часть настоящего сражения – та, о которой поэты поют редко. Обмен укусами от жалящих друг друга, как пчелы, отрядов легких стрелков. Обычно они просто прикрывают построение основного войска, выигрывая время для более мощных и тяжелых групп, которые готовятся к атаке позади них. Но судя по тому, что у Одиссея за спиной ферма, а вооруженные копьями люди Гайоса уже стоят рядом с пращниками, ни та ни другая сторона не торопится бросаться в атаку. Никакой жажды разрушения, никакого звона мечей или предсмертных криков. Вместо них летают стрелы и камни падают на землю, так что, когда, наконец, один воин падает, раненный стрелой в ногу, это настолько удивительно, что он сам едва в это верит.

Я чувствую, как копится в моей груди раздражение, даже злость на то, что мятежники просто стоят и смотрят на своих врагов, не пытаясь нападать. Мудро, конечно, – еще как мудро, – что они не позволяют заманить себя под стены фермы, и обычно я уважаю и даже одобряю подобное. Но сегодня их упрямство идет вразрез с моими целями, и вот я стою, сжимая копье и подумывая, не вмешаться ли мне чуть более прямо, а затем поворачиваю голову – и вижу его.

Всего на мгновение, но он тут.

Что-то шепчет на ухо Гайосу.

Шлем скрывает его лицо, да и стоит он, полностью отвернувшись от меня, но я бы узнала его где угодно. Он нашептывает о том, что Гайос и его люди сделают с этими женщинами после того, как победят их. Он нашептывает о силе и крови, о кулаке, врезающемся в плоть, о разбитых лицах, о том, что, поймав Одиссея, они заставят его смотреть на то, что делают с его женой, с его сыном, с его отцом, а когда у всей его семьи будут изуродованы тела – но они будут все еще живы, о да, живы, – они вздернут итакийского царя и станут отрезать от него по куску на глазах у его родичей.

Гайос слушает, не моргая, и даже не замечает летящие в него стрелы. Возможно, это и есть главная уловка Ареса – не стратегия, не хитрость, не мудреные злодейские планы. Возможно, все дело в том, что он лишает своих последователей мыслей о собственной смерти, вместо них показывая лишь картины того, что они будут делать, оставшись единственными выжившими.

Я сжимаю копье, чувствуя, как сила молниями вспыхивает в крови, как воронкой закручивается надо мной. Афина и Арес не должны воевать, не должны делить мир на две части, но в этот момент я чувствую вкус крови на языке и биение ярости в сердце. Мне стыдно за это. Стыдно, что я в гневе тянусь к мечу, что собираюсь сражаться за чувства, за страсть, за любовь. Но этот огонь пылает во мне, и в то мгновение, когда Арес поднимает на меня глаза, он замечает его.

Он замечает и отодвигается, перестав шептать в ухо Гайоса, и ухмыляется.

– Слабая, – шепчет он. – Сломленная.

Я открываю рот, чтобы запротестовать, завизжать от ярости, пригрозить местью – но не могу издать ни звука. Ни остроумной колкости, ни уничижительного замечания, лишь пульсация жилки у меня на шее и тупая, невежественная острота вертится у меня на языке.

Арес видит это и смеется. Я поднимаю копье, собираясь бросить ему вызов, но он исчезает, уносясь прочь со стаей ворон, а люди Полибия и Эвпейта все так же стоят и не думают наступать.

– Довольно, – заявляет Приена, когда еще один пращник безуспешно посылает очередной камень ей в голову. – Они не проглотят наживку, мы напрасно тратим стрелы.

Постепенно женщины прекращают огонь и опускают луки.

Пращники противника, вместо того чтобы ухватиться за такую возможность, тоже перестают метать камни, словно решают посмотреть, какая новая угроза их ждет.

– Если мы не сможем вызвать их на открытую битву, они заморят нас голодом, – говорит Одиссей, пока Приена отдает женщинам приказ вернуться под защиту стен. – Они получат подкрепление, а мы будем голодать.

– Возможно, – ворчливо соглашается Приена. А затем, с раздражением человека, вытаскивающего занозу из собственной плоти, добавляет: – Ты вроде бы хорош в стратегиях. Что-нибудь уже придумал?

Одиссей качает головой. Не совсем «нет»; скорее, «пока нет».

Приена хмыкает. Время для «пока нет» вышло.

Глава 43

Ночью: Одиссей рывком просыпается, но слишком поздно.

Автоноя уже над ним, сжимает в руке нож, приставленный к его горлу. На ферме тихо, женщины спят или стоят в карауле. Он единственный разместился в коридоре, охраняя дверь в комнату, где спит его жена.

И теперь сомневается, что Пенелопа сделает хоть малейшую попытку что-то выяснить, когда утром его найдут здесь с перерезанным горлом. Пожалуй, вряд ли он стал бы ее за это винить.

Некоторое время эти двое, царь и служанка, смотрят друг на друга в полной теней темноте.

Они не разговаривают.

Автоное не кажется, что в этот момент нужны какие-то слова.

А Одиссей – наверное, в первый раз за всю жизнь – не может придумать, что тут сказать. И, ощутив нечто похожее на облегчение, удивленно втягивает воздух. Так вот каково это: вот как себя чувствуешь, когда борьба окончена? Действительно ли смерти он боялся все это время?

И все же Автоноя, держа нож у горла царя, не спешит наносить удар.

Просто смотрит на Одиссея.

Затем медленно – невероятно – прячет нож в ножны.

Смотрит еще какое-то время, чтобы убедиться, что они поняли друг друга.

Похоже, что поняли.

Она поднимается.

Отворачивается.

И отступает в темноту.

На следующее утро к Полибию и Эвпейту прибывает подкрепление.

Всего около восьмидесяти человек, включая солдат Ниса, отца Амфинома, в шлемах с гребнями, а с ними рабы и женщины, ведущие мулов, на чьи спины навьючены тюки с оружием и припасами. Едва добравшись до лагеря мятежников, они начинают расширять его, роя новые рвы и устанавливая дополнительные шатры, которые быстро окружают всю ферму тонким, рваным кольцом из копий и ткани.

Одиссей стоит на стене фермы в компании Пенелопы и наблюдает, как женщины мятежников разводят костры для готовки и носят воду из ручья.

– Полагаю, – бормочет он, – среди этих женщин нет ваших союзников?

– Может быть, – отвечает Пенелопа. – Но вряд ли я могу отправить на разведку своих служанок, правда?

Женщины на ферме уже не стараются ничего изображать. Они устанавливают регулярную смену караула на стенах, не стараясь скрыть свою численность, а с наступлением ночи одна из самых храбрых спускается со стены по веревке и под прикрытием темноты ползет к лесу, чтобы доставить сообщение, позвать на помощь. Она самая мелкая и быстрая среди женщин – Приена сильно сомневается, что любая группа, даже из двух человек, сможет проскочить незамеченной, пусть и под покровом темноты.

– Отправляйся к Урании, – велит девчонке Пенелопа перед уходом. – Найди Уранию и спроси, добрался ли ее родич до Микен и ответит ли Пилос на наш призыв. Расскажи ей все о нашем положении. Скажи ей… Скажи ей – во имя Одиссея.

Посыльная кивает, размазывая грязь по лицу, рукам, волосам. Сейчас это дикое создание словно сотворено из веток и земли, и, когда Анаит благословляет ее именем своей богини, она в этом вряд ли нуждается, ведь Артемида уже рядом, бок о бок с ней бежит по лесам.

Целый день до осажденных доносится стук топоров и визжание пил. В лесу падают деревья, вздымая тучи листьев, сучья и щепки летят во все стороны. Телемах спрашивает, что это значит. Ему отвечает Приена, и он коротко удивляется тому, что рядом с ним стоит она, а не его отец.

– Они строят еще один таран. И лестницы. А затем атакуют со всех сторон.

Телемах снова оглядывается в поисках отца, но Одиссея здесь нет – он, скорее всего, в доме; спит, наверное, в ожидании нападения. Так что, за неимением лучшего собеседника, он спрашивает воительницу:

– Мы сможем отбить их атаку?

Приена не отвечает.

К ночи осадный таран уже виден со стен фермы. На этот раз они решили сделать для него крышу, защитный козырек, чтобы спрятаться от стрел и камней осажденных. Это требует времени; Одиссей считает, что раньше утра они не начнут. Приена соглашается.

– У вас, греков, есть привычка строить большие сооружения не торопясь.

Исключение из этого правила она припоминает лишь одно – конь, собранный из останков греческого флота. Топорность исполнения придавала ему своеобразную красоту. Может быть, именно поэтому троянцы решили, что это подарок.

– Ты была моим врагом под Троей, – задумчиво произносит Одиссей, и в голосе его слышится намек на сожаление. – Если мы выживем здесь, может это измениться?

– Нет, – отвечает Приена, прямая как стрела. – Даже не будь ты греком, я бы убила тебя за то, что ты сотворил со служанками. Но Пенелопа права – островам нужен царь. И ты – наименее ужасный вариант. С собственной славной историей. Если ты умрешь сейчас, защитить их будет сложнее. – Кивок подбородком в сторону женщин, снующих по двору. – Они – мои солдаты. Я – их командир. Забота – мой долг.

Автоноя наблюдает за этими двумя из угла, в котором складывает камни; Одиссей старательно не смотрит в ее сторону.

В эту ночь женщины не поют.

Лаэрт интересуется у Анаит, не собирается ли та вознести молитвы, погадать на внутренностях или сделать еще что-нибудь подобное. Анаит в ответ сообщает о своей уверенности в том, что гадание в данный момент сообщит им уже известное. Будет битва. Тяжелая. Все они могут погибнуть утром.

– Зачем нужны жрецы, – возмущается старый царь, – если они даже не могут сказать тебе то, что ты хочешь услышать?

Пенелопа сидит рядом с Одиссеем, в тени, подальше от костра, который медленно прогорает, провожая ночь. Их сын спит, свернувшись клубочком, хотя стоит его разбудить, и он будет отрицать, что вообще закрывал глаза. Лаэрт укрыл его плащом, пока никто не видел. Приена дремлет, пристроив голову на колени Теодоре. Теодора сидит, опираясь на стену и полуприкрыв глаза, иногда пробегая пальцами по коротким встрепанным волосам Приены.

Одиссей рассказывает:

– Мы вообще не должны были там останавливаться, но мои люди злились, что им не досталась их доля сокровищ Трои. Я спросил, каких сокровищ: город был в осаде десять лет, его правители давно обменяли все ценное на оружие и зерно – там и брать было нечего, а то, что осталось, присвоили Агамемнон с братом. Итака не настолько сильна, чтобы я мог заставить микенцев выделить нам долю в добыче, чего требовать от меня? Но они навоображали себе различных чудес, прячущихся за теми стенами, а мы их не разубеждали. Десять лет… Нужно дать людям какую-то надежду, цель, которая это все окупит. Не получив желаемого, они, казалось, готовы были взбунтоваться; никто не хотел возвращаться домой с пустыми руками… и поэтому мы напали на киконов на обратном пути. Они были союзниками Приама, и я решил… Слабозащищенные, большая часть их мужчин погибла под Троей, это будет… Мы ошиблись. Я ошибся. Мои люди творили всякое, а я… Они решили, если нет золота, взять женщин… Ты бы хотела услышать, что я остановил их? И поверила бы мне?

Пенелопа качает головой.

Одиссей говорит, глядя на свои руки, на запыленные ноги, на взрытую землю.

– Нет. Если им не досталось золото, пусть получат хотя бы плоть. Так я решил. Так должен поступать командир. Но войска киконов ушли до того, как Троя пала, до празднования, до коня. И появились, как раз когда мои люди… Нам еще повезло, что стольким удалось спастись. Тогда Посейдон еще не питал к нам ненависти.

– Ты тоже… творил всякое? – спрашивает Пенелопа.

Одиссей пытается услышать в ее голосе осуждение, гнев. Но если они и присутствуют, ему не по силам их различить.

– Я… Был остров, которым правила женщина – волшебница, можно сказать – и еще один, с нимфой, которая была… Понимаешь, они обладали властью. Это было так странно. Им принадлежала земля. Небеса и все, что под ними. Конечно, и у Медеи была власть, но она всю ее отдала Ясону, творила ужасные вещи ради него, а в итоге он ее предал – отец всегда говорил, что на «Арго» ее считали проклятием, что ее все недолюбливали, но отец никогда особо не любил… великое множество вещей. Однако эти женщины… Лишь взглянув на них, ты понимал, все твои привычные действия, все попытки… продемонстрировать свою силу… они бессмысленны. Все.

Цирцея: «Возляжем вместе, чтобы скрепить наш договор».

Калипсо: «Дорогой, ты не смог бы причинить мне боли, даже если бы попытался. Но попробуй, если уж хочется. Давай, пробуй».

Одиссей творил ужасные вещи.

В то время он не считал их ужасными.

Он считал, что так и должны поступать мужчины.

Что все это необходимо делать.

Теперь он начинает кое-что понимать.

И боится этого понимания. Прячется от него. Он, конечно, любопытный человек. Неординарный. Сирены, сирены, они всё еще поют для него! Никогда ему не избавиться от их кошмарных криков, и он гордится этими мучениями. Но все же… подобное любопытство может привести к тому, что он окажется человеком, которым не хотел бы себя считать. Подобное любопытство может заставить посмотреть на все с другой точки зрения, и тогда женщина, кричащая «нет, пожалуйста, нет»… Эти мысли вызывают у него тошноту. Они ужасают его. И ему трудно не гадать: если игры воображения едва не разрывают его пополам, насколько чудовищный след оставил он в жизни тех, с кем пересеклись его пути?

Он не может представить.

Не осмеливается вообразить.

Так и умрет, не набравшись храбрости заглянуть внутрь себя, как и большинство героев.

Пенелопа тоже не готова задуматься над некоторыми вопросами.

К примеру: сможет ли она жить рядом с человеком, решившим, что женская плоть успешно заменит сундуки с золотом?

Сможет ли она позволить прикоснуться к себе человеку, как-то раз в разгар любовных утех со слезами на глазах и комком ужаса в горле сжавшему горло Калипсо руками, а затем удивляющемуся, почему нимфа смеется, ведь обычный смертный уже испустил бы дух?

Верит ли она в искупление?

Понимает ли он, что жаждет получить искупление?

Верит ли она тому, что он говорит?

Пенелопа не задумывается ни над одним из этих вопросов. Намеренно и тщательно избегает их, потому что сейчас подобные размышления ей ничем не помогут. Реальность такова, что, если они выживут, ей придется делать то, что она должна.

На мгновение она прикрывает глаза, подумав, что начинает самую малость понимать суть трудностей ее двоюродной сестрицы Елены. Елена не издала ни звука в ту первую ночь, когда Менелай забрал ее из Трои, когда швырнул ее на палубу отплывающего корабля, все еще в крови, пятнающей ее обнаженную кожу. Когда заявил: «Покажи мне, что ты делала для Париса, покажи, что он любил»; когда рычал: «Скажи, что ты счастлива теперь, когда тебя имеет настоящий грек, скажи спасибо, скажи спасибо!» И она твердила: «Спасибо, спасибо, спасибо», пока он… А по возвращении в Спарту?

По возвращении в Спарту она сидела у его трона в главном зале и улыбалась, и говорила: «О, как хорошо дома, как чудесно, боги, так приятно вернуться назад. Ты сам выбирал эти цветы? О, они великолепны, просто божественны!»

И не думала. И даже не пыталась задумываться, гадать, как живут другие, надеяться на будущее, вспоминать прошлое.

Ведь что еще ей оставалось?

Иногда, решает Пенелопа, наступает момент, когда ты сделала все, что могла, чтобы стать настолько гибкой, насколько способна. Иногда нужно, чтобы менялся тот, другой – чтобы он встречал тебя на полпути, – тогда появляется шанс. И получается что-то новое.

Одиссей продолжает говорить:

– Попутные ветры несли нас от острова Эола, который одарил нас сокровищами, – наверное, решил, что лучше сразу вручить нам приемлемые дары и спровадить довольных, чем, не дав ничего, ожидать нападения. Он все отлично рассчитал – золота хватило, мы с моими людьми остались довольны, но при этом не показалось, что он сказочно богат. Мы были так близко, что я мог разглядеть южный конец Закинтоса, и я подумал… вот и все. Вот и все. Я уже начал планировать, что велю петь поэтам. Достаточно похвальбы, чтобы отпугнуть охотников за наживой, но не слишком много, чтобы не оскорбить Агамемнона с Менелаем, принизив их подвиги. Тут важна точность – нужно казаться сильным, но не слишком. Никогда не говори, что ты подобен Ахиллесу, лучше скажи, что… давал ему совет. Примкни к герою в расцвете славы, но не прячься за ним и не выпячивайся вперед, просто… держись рядом.

Об этом я думал, когда разразился шторм. Он отнес нас назад к Эолу, но на этот раз он успел собрать своих людей, зная, что греческие корабли, вероятно, пройдут мимо; дворцовые ворота были под охраной, и он смело мог заявить: «Здравствуйте еще раз, жаль, что вы снова попали в беду, но нет, нет… Вы совершенно точно не можете переждать в моих гаванях». А после… мой экипаж… Штиль бывает не менее ужасен, чем шторм: голод, жажда… Я слышал истории о том, что бывает, когда пьют морскую воду, но никогда такого не видел. Человек сморщивается изнутри, как лежалый фрукт на солнце. Можно подумать, что под конец безумие становится благословением, но даже в безумии они знали, что их ждет. Они знали, что должно случиться. Мы грабили те острова, на которые натыкались, крали еду и скот, убивали… если приходилось. Видели такое, что я прежде считал невозможным. Когда шторм наконец-то разбил последний из наших кораблей, я почти почувствовал облегчение. «Наконец-то, – думал я, – все закончится быстро». Но жажда жить – это… Ты просто… ты просто стремишься выжить. Мне следовало бы сказать, что я думал о тебе. О нашем сыне. Ты бы поверила в это?

– Нет, – отвечает она. – Вряд ли.

– Нет, – соглашается он, слегка покачав головой. – Хотя позже я думал, что мне тогда следовало вспоминать о вас обоих. Десять лет под Троей, годы в море… все забывается. Прячется в тумане. Возвращение на Итаку, убийство всех этих людей… Если мы выживем, поэты станут рассказывать, что все это было ради вас.

– Конечно. – Тон у Пенелопы легкий, непринужденный. – Это вполне логично.

Они сидят рядом, бок о бок, а ночь тихонько крадется к рассвету.

Глава 44

Ферму атакуют с первыми лучами солнца.

Я не стану рассказывать об этом в духе поэтов.

Никаких героев и доблестных схваток, никаких великих и трагических речей, которыми встречают зарумянившееся утро. Все это не дает сказать о безымянных, забытых, тех, кто сражался бок о бок, пока не осталось сил сделать новый вдох и крови, готовой напоить жадную землю.

Люди Гайоса сооружают таран, на этот раз – с грубой деревянной крышей, которая защищает носильщиков от летящих сверху камней и стрел. У него вроде как есть колеса, но их сняли с кривобокой телеги, едва выдерживающей собственный вес, к тому же они плохо катятся по неровной земле. В результате к воротам он приближается мучительно медленно, и толпа людей, не прекращая, кружит вокруг, поочередно сменяя тех, кто то ли несет, то ли толкает таран к цели.

Чтобы укрыться от лучниц на стенах, люди Полибия и Эвпейта соорудили грубые деревянные щиты: их держат трое, а под ними короткими перебежками передвигаются шесть-семь человек, тесно прижатых друг к другу в поисках пусть слабой, но защиты. За ними, опустив головы и спрятав руки от стрел врага, продвигаются небольшими группами еще несколько человек, в том числе и пращники и даже несколько лучников, которые нужны, чтобы уравнять шансы. И у тех и у других мало надежды попасть по женщинам, выглядывающим и тут же прячущимся за стенами фермы, но их цель и не в этом. Одной угрозы с их стороны довольно: женщинам стало сложнее подниматься из-за стен, чтобы прицелиться, нормально выровнять лук, когда камень или стрела, летящие снизу, свистят мимо головы, и – вжу-у-ух! – их собственные стрелы срываются с тетивы слишком быстро, слишком рано, уходят слишком далеко.

Итак, мятежники наступают со всех сторон.

Позади наступающих воинов две фигуры – Полибия, нахохлившегося как больной ворон, и Эвпейта, стоящего прямо, несгибаемо. Я чувствую на нем след силы Ареса, вижу кровь в его глазах, меч на бедре. Он хочет убить Телемаха своими руками. Ему нет дела, что другие пленят Телемаха, сорвут с него одежду, свяжут и, истекающего кровью, притащат к нему. Он лишь хочет нанести последний удар, причем так, чтобы видел Одиссей. Ему нужно увидеть, может ли кто-нибудь еще из живущих понять ту боль, что терзает его. Нужно знать, что он не безумец; что кто-то еще испытывает те же чувства; что он не одинок.

Со стены сперва обрушивается град стрел, а затем, когда таран подносят поближе, – камней.

Приена прохаживается вдоль рядов женщин, подбадривая, напоминая о том, чему их учила: найти свою цель, расслабиться и выпустить стрелу. Пока таран тащат к воротам, женщины закидывают его горящими факелами, пытаясь поджечь крышу, за которой прячутся атакующие.

Гайос это предусмотрел и велел обтянуть доски мокрыми шкурами, гасящими пламя. Но Приена велит женщинам продолжать, в то время как лучшие лучницы выстраиваются по бокам, пытаясь подстрелить мужчин, которые прячутся под тлеющей крышей раскачивающегося перед воротами тарана.

Первым умирает наемник из Патры. Он решил присоединиться к войску Эвпейта, поскольку тот обещал хорошие деньги и казалось, что победа у них в руках. Он сражен стрелой из лука Семелы, и его тело тут же отталкивает прочь парень, каких-то три часа назад пивший с ним вино и называвший его приятелем, а теперь спешащий занять его место под крышей тарана. Следующим встречает смерть один из пращников, который был немного знаком с Эвримахом, считал того неплохим парнем – по местным невысоким стандартам – и отправился на битву больше потому, что его товарищам это было важно, а он не хотел их подвести. Он падает, не успев выпустить свой первый камень, но умирает не сразу.

Ранений становится все больше: от летящих щепок и обломков камней. Из женщин первой умирает Эвника, отец которой как раз и был среди тех, кто пал от киконского меча после того, как отказался отпустить полуголую женщину, которую за волосы тащил на один из спешно отчаливающих итакийских кораблей. Эвника никогда не видела своего отца, да и Одиссей уже не вспомнит его имени. Ее поразила стрела, пущенная мятежником, знавшим, что Амфином – хороший человек, который мог стать достойным царем и который пришел бы в ужас от необходимости воевать с женщинами и девочками. Странные времена настали…

Женщины на стенах не прекращают стрелять, когда Эвника падает.

Они не смотрят на ее тело, не произносят ее имени.

Это сломало бы их, а сейчас не время для слабости, и они не позволяют ее себе.

Но к ней кидаются Автоноя с Анаит, которые, заметив неестественный наклон головы и пробившую грудь стрелу, выдергивают древко, закрывают девочке глаза и спускают тело вниз, шепча молитву, а затем возвращаются во двор, чтобы продолжить подавать горящие факелы женщинам на стенах.

Крыша тарана начинает тлеть там, где подсохшие шкуры сворачиваются, обугливаясь и открыв огню путь к доскам, на которых тот охотно разгорается. Но недостаточно быстро, увы – недостаточно. Таран снова, снова и снова бьет по воротам, отскакивая от трещащих досок. Лаэрт зовет на помощь, и Телемах с тремя товарищами налегают плечами на баррикаду из досок и мебели, устроенную у ворот. Как странно, думает Телемах, что он здесь, внизу, пытается удержать ворота, а не на стенах, бросает камни. И решает, если удастся выжить, обязательно научиться стрелять из лука.

На стенах Одиссей выбирает цель, спускает тетиву.

Падает пращник, за ним еще один. Третья стрела пробивает щит, которым от нее защищаются; четвертая, зацепив край переносного заслона, пролетает мимо неприкрытого плеча, в которое царь надеялся попасть. У него остается пять стрел. Он смотрит на женщин вокруг. У одних в колчане еще дюжина стрел; у других осталось всего три или четыре, и они начинают швырять камни и горящие деревяшки в приближающихся врагов. Слева от него Теодора швыряет очередной камень и уворачивается, когда вражеский снаряд пролетает у уха. Внизу Одиссей замечает жену, которая спешит к трещащей баррикаде, чтобы встать рядом с Лаэртом, подпирая ее плечом, и понимает, что время вышло: воротам долго не продержаться.

Приена тоже это понимает – она уже во дворе, собирает тех женщин, у кого нет луков или закончились стрелы, выстраивая их фалангой перед ломающейся преградой. Ей удается выстроить женщин в два ряда, семеро в каждом, ощетинившихся охотничьими копьями.

– Если враг схватит древко вашего копья, соседка проткнет врага! – громогласно объясняет она. – Не дайте им ухватиться! Не подпускайте их к себе!

Одиссею доводилось слышать и более вдохновляющие речи, но эта весьма практична.

Ворота содрогаются, раздается хруст, и, обрушивая груду сваленной перед ними мебели, створки начинают прогибаться внутрь. Дым и пламя охватывают таран – слишком поздно. Одиссей проскальзывает за спиной у Теодоры, поднимающей лук, слышит стон женщины, в которую прилетел камень: теперь она сидит, свесив ноги с края помоста, и на ее губах кровь. Он спускается, чтобы присоединиться к воительницам, выстроившимся у ворот, и, встав рядом с луком на изготовку, рычит:

– Пенелопа! Ворота сейчас рухнут!

И понимает, что впервые назвал жену по имени, а та отреагировала так, словно это… естественно. Она отбегает от баррикады, когда та, под напором уже пылающего тарана, обрушивается назад; Лаэрт повторяет ее маневр. Телемах успевает отскочить, едва не оказавшись под завалом из обломков, когда ворота распахиваются, щетинясь расколотыми створками и вырванными петлями, и по ту сторону возникают вычерненные копотью лица и поблескивающие наконечники копий.

Баррикада, хоть и не удержала ворота закрытыми, тем не менее замедляет врагов, пытающихся пробраться внутрь. Одиссею хватает времени, чтобы тщательно прицелиться в вырвавшегося вперед воина и послать стрелу ему в грудь прямо сквозь металл доспеха. Тело погибшего становится еще одним препятствием, которое нападающим нужно преодолеть, отбросить в сторону, чтобы попасть во двор. Одиссей убивает и того, кто идет следом, и еще одного, и еще, но сколько бы тел он ни добавлял к заграждению, дыра, проделанная разбитыми створками, ширится, и теперь уже не один, а два или три воина могут протиснуться сквозь преграду из обломков дерева, стоящую между ними и двором.

Одиссей, сунув руку в колчан, понимает, что стрел больше не осталось. Поэтому, пока женщины двигаются ближе к воротам, тыкая в дыру копьями, чтобы преградить путь нападающим, он встает слева от них с мечом, чтобы полоснуть любую руку, палец или колено, оказавшееся поблизости. Приена встает напротив, держа по мечу в каждой руке. Женщины, выстроившись в ряд, успешно перекрывают ворота, и некоторое время битва так и идет: нападающие размахивают копьями, натыкающимися на раскачивающееся в руках женщин оружие, и каждая сторона пытается отвоевать у другой хоть несколько драгоценных шагов.

Пылающий таран теперь стал для нападающих проблемой, препятствием, которое ограничивает количество людей, проходящих сквозь им же пробитую дыру. Его пытаются оттащить назад, чтобы увеличить просвет, в который могут протискиваться воины, но едкий дым режет глаза и забивает горло, закрывает проем ворот зудящим, удушливым облаком, в котором ничего не видно и тяжело сражаться.

Падает еще одна женщина, следом еще один мужчина.

Оба никогда прежде не убивали.

А сюда пришли потому, что не видели другого выбора. Они искали и искали, но им не хватило мудрости – миру, в котором они жили, не хватило мудрости, – и потому сейчас они погибают в чужой битве.

Я подхватываю их, когда они падают, вкладывая прямо в сердца слова: «Твое сражение окончено. Твоя смерть не будет напрасной».

И это все, что мое застывшее сердце может дать им.

Артемида помогает Мирене прицелиться, когда та направляет лук на стрелка внизу, и шепчет: «Его склюют вороны». Стрела летит, и еще один человек умирает. Я кидаю взгляд на горящий таран, теперь уже полностью объятый пламенем, и на мгновение вижу Ареса, стоящего рядом с ним с поднятым лицом, купающегося в огне и даже высунувшего язык, словно в попытке выпить разлетающиеся языки пламени и искры. Он явился сюда не ради Итаки, не ради западных островов или Одиссея и даже не ради будущего любого из царств. Ему нет разницы, женщины сражаются или мужчины, все равно – кто будет жить, а кто умрет. Он здесь лишь потому, что тут все пылает, а он любит пламя.

Я перехватываю готовую дрогнуть руку женщины с копьем, заставляю ее поставить ноги шире, перенести вес на бедра, рычу: «Стоять!» А когда поднимаю глаза, Арес уже исчезает, сполна насладившись криками умирающих и запахами гари.

Мятежники действительно пытаются ухватиться за копья противостоящих им женщин. Женщины не привыкли так сражаться – держать строй в тесноте, стоять на позиции вместо того, чтобы выстрелить и отступить. Им требуется время, чтобы вспомнить уроки Приены и начать следить за оружием друг друга, чтобы полоснуть любого, кто покусится на древко копья соседки. Теодора тоже спускается со стены и с луком на изготовку протискивается между женщин, ища цель в этом удушающе тесном пространстве.

– Держитесь вместе! – ревет Приена. – Держитесь вместе!

Пенелопа у стены опускается на колени перед женщиной, у которой кровь бежит из раны на голове, оставленной булыжником. Автоноя с Анаит тащат другую в дом; Мирена оглядывается в поисках камней, которые можно скинуть на головы нападающих внизу. Семела ищет стрелу в колчане на боку и обнаруживает, что осталась всего одна, и эта мысль поражает ее сильнее, чем если бы колчан оказался совсем пуст. Я рычу Артемиде, с удивлением слыша свой голос, зовущий ее сквозь грохот битвы и рев пламени: «Убей их командующего!»

Она смотрит на меня со стены, кивает и окидывает взглядом поле. Ее острый взор немедленно находит Гайоса, и она склоняется к уху Семелы. Старая охотница поворачивается, вглядываясь в далекую фигуру, достает свою последнюю стрелу, накладывает ее на тетиву, прицеливается.

И вовсе не по воле Ареса и не по прихоти какого-то другого божества камень, пущенный снизу, попадает в Семелу. И удар не слишком силен, но она стара, и после долгих лет тяжелой работы некоторые части ее тела стали хрупкими и слабыми. Я слышу треск кости под выдубленной солнцем кожей и тихий вздох, срывающийся с ее губ. Артемида подхватывает ее, не дав упасть с помоста, опускает под защиту стены, пряча от следующего удара. Мирена снизу пытается рассмотреть, что творится наверху, но я отвожу ее взгляд, прежде чем она успевает увидеть свою мать, задыхающуюся на стене, и, схватив Автоною за руку, тяну ее к упавшей вдове.

– Анаит! – кричит служанка, и они вдвоем кидаются к Семеле.

Однако Артемида уже качает головой. Ей не нравится позволять животным страдать. Она закрывает глаза Семелы, целует ту в лоб, кладет на грудь лук, прямо с наложенной на тетиву стрелой.

Тем временем внизу уже и сами ворота почти объяты пламенем. Я чувствую, как кривятся губы – неподобающая злость, которую я ни за что бы не позволила себе показать в присутствии брата, – когда тянусь к своему фавориту.

К Приене.

Одиссей отлично послужил мне, не один раз и во многих делах, но мне нужно, чтобы он жил.

Я хочу, чтобы он жил.

Прости меня.

И потому я делаю шаг вправо от ряда копий, скрываю шлемом лицо и поднимаю щит.

– Табити, Табити, повелительница пламени! – кричу я на языке народа Приены. – Слава и битва!

Ряд копий колеблется. Плечи устают, руки дрожат, и строй грозит рассыпаться.

И тут, в первый и последний раз, Приена видит меня.

Она видит меня.

– Кровь и победа! – рычу я, и, услышав это, Приена вторит мне львиным рыком. Я подталкиваю ее вперед, на разрушенную баррикаду, провожу мимо неровного ряда ее товарок с копьями, расчищаю путь своим ураганным дыханием и, когда она кидается в битву, слышу, как Теодора зовет своего командира, как женщины кричат ей вслед, но отметаю их крики в сторону.

– За вечный огонь! – реву я, вставая плечом к плечу с Приеной, которая уже отбивает первое вражеское копье. – За праматерь всех земель! – восклицаю, когда она проскальзывает мимо одного из мятежников, вонзая клинок в его челюсть. – За наших сестер! – Она уворачивается от резкого взмаха небольшого щита и наносит удар по тыльной стороне руки, осмелившейся на нее подняться. – За царицу!

В боевом кличе Приены – вой хищного зверя в полуночной степи.

Клекот орла, падающего с небес.

Грохот, с которым рушатся мощные башни Трои.

Я ощущаю присутствие ее богов рядом – даже здесь, вдали от дома, чувствую, как ускоряется стук сердец от призыва их дочери, как пламя их силы трепещет на границе моих владений. Я не глядя отбрасываю копье и делаю шаг назад, позволяя им войти.

С востока пришли они – госпожа огненной реки и повелитель диких коней, мать священной земли и отец бескрайних стад – и сейчас кружат над Приеной, как когда-то кружили над другой своей воительницей, Пентесилеей, скрестившей мечи с Ахиллесом. Они подставляют край ее меча под удар, который должен был рассечь ей череп; они помогают устоять на ногах, когда она теряет равновесие; они выравнивают ее сбитое дыхание; они заставляют споткнуться воина, целящегося копьем ей в живот. И я сражаюсь рядом с ними, мечом к мечу, и призываю женщин за спиной:

– Дави их! Дави сейчас!

– Дави! – ревет Одиссей. – Вперед!

Женщины, сжав копья, делают шаг вперед, затем еще один, и вот Приена уже в жутковатом танце двигается перед ними, почти проходит ворота и приближается к полыхающему тарану, оставляя за собой кровавую тропу. Она не слышит, как Теодора зовет ее назад. Не слышит криков Анаит, что мужчины разбиты, что они бегут от нее, что уже довольно, «хватит, пожалуйста, хватит»! Ее боги жаждут крови, которую она проливает, и меня вдруг обуревает та же жажда.

Она здесь не ради убийства. Ей приходится убивать, чтобы ее сестры могли жить. У Ареса нет над ней власти; он жалок, ничтожен перед ее мощью. Я салютую ей мечом, когда очередной мужчина падает к ее ногам, вплетаю свой голос в ее клич, и мятежники поддаются, ломая строй, отступают от этого урагана с востока.

– Сестры, мои сестры! – зову я, и ветер вторит шепотом: «Сестры, мои сестры», пока Приена пылает, пока мужчины падают, мужчины пятятся, мужчины пускаются в бегство.

Она чувствует, как случайный удар задевает ребра, но думает, что это просто царапина.

Просто царапина.

И продолжает яростную пляску дальше, еще почти минуту, и вдруг – в попытке полоснуть убегающего мужчину по сухожилиям под коленями – спотыкается.

Чувствует легкость.

Чувствует боль.

Чувствует странную на вкус влагу на губах.

Ее боги поддерживают ее, не давая упасть, и мгновение спустя подлетает Теодора и хватает ее под руки, а вокруг них бегут мятежники. Из разбитых ворот волной вырываются женщины, которые, кашляя и отплевываясь от дыма, кидаются собирать выпущенные стрелы. Приена хорошо их учила всему, в том числе и собирать все, что нужно, с трупов; я вижу с ними Артемиду, которая помогает выбрать уцелевшие стрелы, отыскать пригодное к использованию оружие, а также приказывает тем, кто способен услышать, собирать камни, чтобы было что бросать.

Лаэрт, стоящий перед обломками догорающих ворот, тоже кашляет, плюется и качает головой. Одиссей смотрит вслед отступающим врагам. Теодора крепко обнимает Приену, сдерживая слезы. Женщины, что не пошли на поле, тесным безмолвным кольцом окружают своего командира; не успев отдышаться, мало что замечая вокруг, они пока не способны понять увиденное. Пенелопа опускается на колени рядом с воительницей, берет ее окровавленную руку. Приена не помнит, когда успела лечь на землю, и все же она лежит.

«Мать-земля, – шепчет она. – Отец-небо».

Боги востока уже улетают, но за ними по небу тянется золотой шлейф силы, нитью пронзающий облака. Мои родичи, если заметят его, захотят немедленно стереть, разгневанные тем, что какое-то постороннее божество осмелилось оставить след на полотне наших небес. Я им не позволю. В этом они не станут мне возражать.

– Приена? – шепчет Теодора, судорожно сжимая ее ладонь. Повсюду лежат тела убитых; Теодоре приходится коленом упираться в руку одного из них, поскольку она сомневается, стоит ли отодвинуть тело, чтобы расчистить место рядом со своим командиром. – Приена?

Воительница улыбается своей помощнице, а затем и царице, держащейся позади. Хочет сказать что-то важное. Смотрит на тела убитых мужчин вокруг. Знает, что это ее заслуга. Чувствует удовлетворение.

Чувствует, как, наконец, слово, странное, но такое нужное рвется с последним вздохом.

Дом.

Ее тело сжигают в пламени расколотого тарана, который все еще пылает.

Глава 45

Ворота починить не удается.

Проем заваливают рухлядью, насколько возможно, прессуя ее в грубое подобие преграды. Эта преграда выдержит нажим плеч. Но она не продержится и секунды против очередного тарана.

Затем принимаются считать погибших.

Девять женщин преданы земле, еще одиннадцати тяжелые раны не позволяют сражаться.

Они подсчитывают тела мужчин, осаждавших их, и тех оказывается больше – намного больше, – но все равно недостаточно.

Тем временем в лагере Эвпейта и Полибия первый ревет:

– Они раздавлены! Их ворота разбиты! Мы возвращаемся!

Но Гайос обрывает его:

– Мы ухаживаем за ранеными и отдыхаем! Их легче будет убить завтра, чем сегодня!

С тактической точки зрения он совершенно прав. Тогда Эвпейт понимает, что Гайосу совершенно невдомек, каково это – потерять сына.

Одиссей стоит у обломков ворот. К нему подходит отец.

– Итак… – начинает Лаэрт. – Время пришло. Твои жена и сын. С наступлением темноты им нужно спуститься по стене и бежать. У Эвпейта и Полибия слишком много разведчиков, чтобы вывести всех, – их бы заметили и догнали, – но, если устроить отвлекающий маневр, разыграть старое доброе представление, привлечь все взгляды к себе, у них может получиться. У твоей Пенелопы есть эта женщина – Урания, – которая сможет доставить их на Кефалонию. Оставим ровно столько людей, сколько нужно для хорошего представления. По крайней мере, наши смерти помогут выиграть время и дадут им шанс.

– А ты не побежишь? – спрашивает Одиссей.

Лаэрт фыркает, звук выходит влажный, сочный.

– В моем возрасте? Нет, спасибо. Просто вскрою вены, если решу, что меня ждет медленная смерть.

– Если ты уверен.

– Конечно, уверен! Думаешь, я дурак? Итак, теперь к маневру. Ты когда-нибудь участвовал в чепухе вроде битвы один на один там, под Троей? Неплохо подойдет, чтобы отвлечь внимание остальных геро-о-ев?

Лаэрт издевательски растягивает слово «героев». Он многих встречал: плавал на «Арго» с целой кучей таких. Тогда он был о них невысокого мнения. С тех пор оно стало только хуже.

– Я сражался за доспехи Ахиллеса после его гибели, – вспоминает Одиссей. – Но то была, скорее, битва умов. С Аяксом.

– Не тот ли это парень, что порешил отару овец, а затем и себя?

– Именно он.

– Вряд ли сейчас мы столкнулись с таким воплощением тактического гения.

Одиссей вздыхает:

– Пойду поговорю с женой.

Одиссей разговаривает с женой.

Пенелопа произносит:

– Да, думаю, я согласна с предложением твоего отца. Я, Анаит, Телемах…

Телемах перебивает:

– Я никуда не пойду.

Пенелопа пытается объяснить:

– Телемах, это…

Ее голос – едва ли имеет значение, что именно она говорит, – лишь ухудшает положение.

– Я остаюсь здесь! Я не побегу как какой-то… какой-то трусливый пес.

– Ты должен жить, чтобы отомстить за меня и за своего деда. – Одиссей провозглашает истины, незыблемые, как горы, и нужные, как дыхание. – Ты не сможешь сделать этого, если погибнешь. Трое или четверо из женщин отлично знают лес. Вы ускользнете с ними перед рассветом и…

– Я не оставлю тебя и дедушку умирать!

– Ты ничем нам не поможешь, если сам погибнешь!

Одиссей никогда не кричит, разве что будучи околдованным чарующими голосами сирен. Он известен своим сдержанным характером и безграничным терпением. Но сегодня он как никогда близок к смерти и снова – снова – вынужден терпеть тупоголовых глупцов, из-за которых под угрозой оказываются даже те скромные планы, что у него есть. Он привык к тому, что этого стоит ожидать от обычных итакийских вояк, как, впрочем, и от типичных греческих царей. Но совершенно невыносимо сталкиваться с подобным в собственной семье.

– Я пойду в любом случае, – Пенелопа высказывается коротко и по сути. – Если ты погибнешь, мне нужно будет убедиться, что судьбу этих островов будет решать Орест. Конечно, он молодой правитель и не успел ничем отличиться, но он не поставит кого-нибудь совсем дикого править от своего имени. С учетом ситуации «не совсем дикий» кажется единственным, на что стоит рассчитывать. Я лучше возьму Автоною, – добавляет она. – Возможно, они не тронут жрицу Артемиды, но точно надругаются над моей служанкой, как и над любой другой женщиной, которую возьмут живьем. Я знаю, что долго вам ворота не удержать, но прошу помнить об этом во время сражения.

Пенелопа повела своих женщин на смерть. Теперь ей это точно известно. И думать об этом невозможно. Это слишком больно, и ей никогда не простить себя.

Эос, Меланта, Мелитта, Семела, Приена…

Она гадает, ради чего это все, и не может найти ответа.

– До этого не дойдет. Отец, скажи им, что до этого не дойдет, – выпаливает Телемах.

– Да, тебе стоит взять Автоною, – соглашается Одиссей. – А я утром выйду в поле и сдамся Полибию с Эвпейтом при условии, что всех женщин отпустят.

– Что? Отец, ты не можешь, это будет…

– Думаешь, тебе удастся их убедить… – спрашивает Пенелопа.

– Можно попробовать. Тем, кто выживет, придется на какое-то время покинуть Итаку и найти приют в другом месте, и я бы не рассчитывал, что страх перед Артемидой защитит ее храм, как только у Эвпейта с Полибием появится время все обдумать. Естественно, они убьют моего отца и сына…

– Естественно, – тянет Лаэрт.

– …но если Телемаха уже не будет, возможно, удастся их провести. К примеру, надеть его доспех на одного из его друзей и оставить их с отцом у ворот. Вдруг они не станут слишком пристально их рассматривать, решив, что раз я сдаюсь, то и они со мной.

– Я никуда не пойду! – едва не вопит Телемах. – Я не оставлю тебя!

Все присутствующие поворачиваются, с удивлением разглядывая его.

Никто точно не может сказать, как Телемах стал таким. Неужели мальчишка и правда так глуп?

– Вы не сможете меня заставить, – продолжает он уже тише, вздрагивая с каждым вздохом. – Если вы попробуете меня заставить, я буду кричать. Я поставлю на уши весь лес. И меня вместе с матерью там убьют так же точно, как и здесь.

Лаэрт закатывает глаза.

Одиссей гадает, тот ли это мальчик, которого он оставил, уплывая.

Пенелопа стоит, сложив руки перед собой. Она редко прибегает к этой позе, но сейчас поднимает голову и смотрит сыну в глаза.

– Неужели ради этого умерла Приена? – спрашивает она. – Неужели ты – тот, ради чего умерло столько людей?

Телемах, качнувшись, пытается злобно зыркнуть на мать, но тут же отводит глаза.

Она задерживает взгляд на мгновение – на одно последнее мгновение, – а затем отворачивается от сына.

– Я попрошу убежища в Микенах. Если Орест с Электрой пришлют своих людей на Итаку раньше остальных, с островами все будет в порядке. И люди особо серьезно не пострадают. Отец… – Кивок Лаэрту – и пауза, чтобы все это чуть больше походило на порядочное прощание. Лаэрт в этот момент ковыряет небольшую царапину на руке, отдирает корочку, сует ее в рот, ухмыляется и молчит. Пенелопа вздыхает. – С учетом всего ты мог бы повести себя намного хуже.

Лаэрт хлопает ее по плечу.

– Отлить с тобой не сходишь, но как царица ты неплохо справилась, девочка.

Она поворачивается к Одиссею.

– Когда будешь договариваться о безопасном уходе женщин, не требуй оставить им оружие. Приена учила их использовать любой тесак с кухни, любой нож, которым можно выпотрошить рыбу. Они разбегутся, затаятся и, возможно, однажды – если потребуется – снова соберутся.

– Я запомню.

Еще мгновение она думает, а затем добавляет:

– Было любопытно снова познакомиться с тобой, муж мой.

Он слегка кланяется и хочет взять ее за руку, но не берет.

– Взаимно, жена моя. Кажется… сложись все по-другому… и я счел бы за честь услышать твою историю.

Наконец, и с немалым трудом, Пенелопа поворачивается к Телемаху. Он не смотрит на нее, выбивая пальцами дробь на лезвии меча, выпячивая, а затем поджимая губы, словно пытается сжевать собственное лицо.

– Телемах… Я подвела тебя. Я лгала тебе. Я тебя предала. Можешь меня ненавидеть, если хочешь. Но ты – сын царя и царицы Итаки. У тебя есть долг – не передо мной, но перед этими островами – долг остаться в живых.

Ей хочется обнять его.

Прижать к себе, и кричать, и молить, упасть на колени и твердить: «Живи, дитя мое, живи. Живи. Живи».

На мгновение она раздумывает над этим, но есть ли смысл? Возможно, в старости ей будет чуть легче на душе оттого, что она сделала все возможное для спасения сына; но это недостаточная причина с учетом того, что все ее попытки обречены на провал. А это просто небольшой спектакль, нужный для ее же удобства, для ее чувства собственной значимости. В нем нет ни капли искренности.

И потому Пенелопа, потуже запахнув грязный плащ на плечах, еще раз кивает семье на прощание, подзывает к себе Автоною и еще нескольких женщин, а затем в самый темный ночной час взбирается на стену фермы.

У ворот, смотрящих на лагерь, Одиссей собирает оставшихся женщин. Они убрали некоторые обломки, чтобы получился маленький проход во внешний мир, где все еще пышет жаром таран, где останки Приены все еще тлеют на обожженной земле. Они несут факелы, привлекая внимание. Петь начинает Анаит. Жрица Артемиды не учила погребальных песен островов на службе своей богине – Артемида не считает смерть таким уж важным или заметным событием, – но она все же женщина Итаки. Женщинам Итаки многое известно о горе.

Они вплетают голоса в мелодию и поют.

Поют о нарушенных обещаниях и потерянных жизнях.

О скорбящих вдовах.

Об обманутых женах.

О дочерях, брошенных умирать с разбитым сердцем.

Одиссей с Телемахом молчат. Они не знают этих песен. Царские поэты – все сплошь мужчины и поют то, что им велят другие мужчины. Не принято, чтобы женщины и рабы имели отношение к музыке. Ведь так можно предположить, что у них есть и душа, полная печали, и собственная история, как у какого-нибудь царевича, сидящего у золотого трона.

В лагере Полибия и Эвпейта солдаты слушают.

Они тоже никогда не слышали этих песен.

«Как странно, – думают они, – что в голосах женщин таятся такие секреты».

Артемида стоит рядом со мной на стене. Все лицо у нее измазано кровью и пеплом, побелевшие пальцы крепко сжимают лук. Я кидаю взгляд на лес за ее спиной, вижу, как поднимается туман, густой, плотный туман, и понимаю, что это ее рук дело.

– Спасибо, – произношу я наконец, опуская взгляд на поющих женщин внизу.

– Я здесь не ради него, – отрезает она, сверкнув глазами на Одиссея. – Когда все закончится, я покину эти острова.

– Понятно.

– Ну, и стоит оно того? – требовательно спрашивает она. – Он того стоит?

Я надолго задумываюсь, прежде чем ответить, но, когда отвечаю, смотрю прямо на сестру.

– Нет, – признаю. – Не стоит. Но он – наименее отвратительный из найденных мной вариантов в это время, пока мир не изменится. Пока все в этом мире не будет построено заново. Его история – все, что у меня есть.

Она хмурится сильнее, но не уходит, и туман становится все плотнее, обнимая догорающий таран, стену и взбирающиеся на нее тени – Автоною с Пенелопой, скрытых тьмой.

Артемида, стоя рядом со мной, излучает тепло, дышит ровно, едва слышно.

– Я сражалась… так долго, – бормочу я, когда туман добирается и до нас. – Я сделала все, что в моих силах, чтобы стать… значимой. Чтобы мир вокруг меня стал мудрее, чтобы мудрость была важнее войны. Я проиграла. Люди сражаются и умирают, и все ради чего? Слава, власть, ненависть и гордыня – и ничего больше. У богов и царей одни и те же истории, и в этих историях почетно умереть ради чьей-то гордыни и правильно возносить хвалу за цепи на шее любого ребенка, который родился не в царской семье. И тогда я подумала… если не выходит получить власть при помощи мудрости, или милосердия, или справедливости, тогда, наверное, следует взять ее другим способом. Возможно, если я уподоблюсь этим жестоким кровожадным мужчинам, все получится? И я изгнала из сердца все мечты о нежности, страсти, участии или доброте. Я отказалась от дружбы, опасаясь предательства, избегала любви как опасности, карала женщин за то же, что и мужчины, отрицала свое одиночество и скрывала страхи.

Яд. Все это. Яд. Но и этого оказалось мало. Я слишком жестока, чтобы меня любили женщины, и слишком мягка, чтобы мужчины соизволили одарить меня уважением. И куда меня это привело? Почему я пала так низко, что ради признания мужчин, ради их поклонения моей божественной силе мне придется стать частью его истории? – Я без капли злости или одобрения, просто констатируя факт, указываю копьем на Одиссея, единственного молчащего среди поющих женщин. – Моя сила должна была расколоть мир, разрушить дворцы и возвести их заново. Но не как сила богини-похожей-на-мужчину, а как сила женщины, оружие женщины, мудрость женщины. Но мне не удалось этого добиться. И теперь приходится выкручиваться. Приходится подстраиваться под чужие рамки, придумывать чужую историю, в которой вся слава достанется ему. Обычному мужчине. Жалкому смертному. Его будут называть мудрым. Его историю будут рассказывать из века в век. История Одиссея – это последнее, самое мощное оружие, что осталось у Афины. Ведь следом за его именем всегда будет звучать мое. И это единственная сила, что у меня есть.

Артемида слушает.

Размышляет.

Качает головой.

– Если твоя история важнее них, – взмах подбородком в сторону женщин, поющих внизу, – тогда она ничего не стоит.

С этими словами госпожа леса уходит, растворяясь в ночи, которая охотно принимает ее в свои объятия, пока туман поднимается над измученной землей.

У ворот фермы женщины поют, поднимая вверх факелы.

В лагере Эвпейта и Полибия мужчины слушают, погрузившись в молчание, песни, которые никогда прежде не слышали.

Шпионы, следящие за фермой, тоже слушают, позабыв о своих обязанностях, чувствуя холодное касание тумана на коже.

Мне не нужно прибегать к своей божественной силе, ведь Артемида уже обо всем позаботилась, и в плотном покрывале тумана, укрывшем ночь, Пенелопа, Автоноя и еще три женщины леса спускаются по веревке со стены и ускользают во тьму.

Глава 46

С наступлением рассвета люди Гайоса уже выстроены.

Ворота фермы Лаэрта разбиты и едва закрываются. Земля вокруг залита кровью, взрыта стрелами.

Дым погребального костра все еще вьется в сером утреннем воздухе. Женщины выстроились на стенах с колчанами на бедрах и полосами сажи на лицах.

Эта битва будет кровавой – но недолгой.

Полибий с Эвпейтом стоят позади своего поредевшего войска, скрестив на груди руки и высоко подняв головы. Гайосу кажется, что Полибий не ел уже три дня, и ни разу за это время воин не видел, как тот пьет. То же самое, вероятно, касается и Эвпейта, но того питает нечто большее, чем просто еда и вода.

– Последняя битва, – говорит Гайос своим солдатам. – Смертельная…

Его прерывает дозорный, подающий сигнал тревоги.

Гайос оборачивается, чтобы посмотреть на ее причину.

Из разбитых ворот выходит мужчина.

Узнать его не составляет труда. Не то чтобы Гайос знал его в лицо или часто видел его коренастую волосатую фигуру, просто манера мужчины нести себя, даже по этому кровавому полю, мгновенно узнаваема.

Он идет как воин, устало встретивший новый рассвет; но есть в нем некое величие, от которого так просто не избавиться.

Одиссей, с мечом на поясе, но без шлема на голове, неторопливо отходит от фермы на расстояние выстрела и останавливается в одиночестве. У него за спиной в воротах стоят его отец и сын, оба вооруженные; они наблюдают, находясь вне пределов слышимости.

– Это Одиссей, – шипит Эвпейт. – Это он! Убейте его!

– Что он делает? – недоумевает Полибий. – Почему стоит там?

– Он хочет переговоров, – пораженно бормочет Гайос, не в силах поверить в это. – Хочет сдаться в плен.

– Никакого плена, – рычит Эвпейт. – Никакой пощады!

Гайос смотрит на двух отцов, затем на своих выстроившихся воинов. И вдруг понимает, что большинство убитых им под Троей уже сложили оружие, уже стояли на коленях в грязи. Он спросил своего командира, что с ними делать? А тот ответил: «Женщины и дети – рабы. Остальных взять не можем».

Совсем не так представлял Гайос свой путь в герои, но после всего пережитого, как мог он подвести своих товарищей?

– Убейте его! – твердит Эвпейт. – Убейте сейчас же!

– Ты и ты! – рявкает Гайос, указывая на своих лучших людей. – Со мной. Остальные – ждать моего приказа.

– Ты не можешь, – рычит Эвпейт. – Мы наняли тебя, купили, а он… Никакой пощады!

Но Гайос уже идет по выжженному полю навстречу Одиссею.

Взмахом руки он приказывает сопровождающим остановиться в пятнадцати шагах позади. И гадает, сможет ли он устоять под натиском Одиссея, пока его люди не доберутся и не спасут его, если вдруг все пойдет не так. Воин внутри не настолько глуп, чтобы пытаться проверить, но у Гайоса есть и другая часть души – та, что отравлена ядом легенд, та, что взращена на песнях сладкоречивых поэтов, и она жаждет попробовать. Жаждет узнать… каково это – стать тем, кто убьет Одиссея?

Лицом к лицу, не в пылу сражения, итакийский царь, к вящему удивлению Гайоса, довольно стар и невысок. В его волосах полно седины, плечи сгорблены, кожа сморщилась от соли и ветров. Он стоит, чуть согнувшись, опустив руки, кажущиеся длинноватыми, словно с возрастом потеряли пропорциональность. Он не стал смывать копоть и кровь ни с одежды, ни с кожи. На его голове и руках нет золотых украшений. Даже меч у него, похоже, чужой, вырванный из груди какого-нибудь бедняги.

Гайос останавливается вне досягаемости меча, но на расстоянии, удобном для беседы.

– Как твое имя? – спрашивает Одиссей.

Сражаясь под стенами Трои, Гайос часто представлял себе, что кто-нибудь из великих царей спросит о нем, захочет узнать, обратит внимание. Само собой, этого не случилось.

– Гайос.

– Гайос, – повторяет Одиссей, перекатывая имя на языке – привычка человека, склонного забывать имена собственных воинов и знающего, что забывчивость – не лучшая черта для славного царя. – И я убил твоего брата, Гайос? Или друга?

Гайос не сразу понимает, о чем речь, а сообразив, качает головой.

– Нет. Я не был знаком ни с кем из женихов лично.

– Но ты служишь их отцам.

– Да, я поклялся в этом.

– И ты серьезно относишься к своей клятве.

– Если ты пытаешься узнать, не из тех ли я проходимцев, которых можно купить, то… Да, я серьезно отношусь к ней. Но даже будь я продажной шкурой, сомневаюсь, что у тебя нашлось бы золото, чтобы купить меня, царь Итаки.

– Возможно, и нашлось бы, будь я царем, – отвечает Одиссей с улыбкой. – Признаться честно, со всей этой суетой я и в сокровищницу заглянуть не успел.

– Я успел, – выпаливает Гайос с оттенком гордости, с неким чувством, что так долго скрывалось на берегах Трои. – Я обшарил твой дворец, когда ты исчез, проверил каждый угол и тайник. И не нашел ничего, кроме пыли и крови.

– Вряд ли моя жена стала бы прятать свои богатства там, где их так легко найти, – но общая мысль понятна. Не совсем такое возвращение домой я представлял, – признает царь. – Впрочем, я не представлял и что придется защищать мою семью с помощью армии избранных Артемидой за стенами внезапно укрепленной фермы моего отца. Но все именно так.

– Так, – соглашается Гайос. – Тебе есть что еще сказать?

Одиссей, чуть изогнув шею, смотрит на стоящих вдалеке Эвпейта с Полибием.

– Мне следует говорить с тобой – или с твоими хозяевами? – интересуется он.

– У них одно желание – убить тебя, – отвечает Гайос, пожав плечами. – И это единственное, что от меня требуется. Если это мне удастся с наименьшими потерями людей и времени, не вижу причины, почему бы так и не сделать и не счесть свою работу выполненной.

– А твои воины подчинятся тебе, если мы достигнем согласия в этом вопросе? У тебя достаточно власти?

– А у тебя? Твои воины всегда тебе подчиняются? А воительницы? – спрашивает Гайос, склонив голову набок и уперев руки в бока, с удивлением понимая, что его заинтересовал этот странный, покрытый кровью царь.

Одиссей обдумывает его вопрос, а потом разражается смехом. Гайосу кажется, что он звучит громче, чем следует, к тому же в нем не слышно ни капли веселья.

– Когда-то я опирался только на авторитет командира и власть царя – но в разгар войны подобные вещи теряют свое значение. Тогда я сказал своим людям, что они будут жить, если станут подчиняться мне, и умрут, если не станут, и после этого в общем и целом рассчитывал на их послушание. Но неприятные сюрпризы ждали меня намного чаще, чем хотелось бы признать. Как насчет тебя? Сколько из твоих людей выживет, если ты снова нападешь на ферму моего отца?

– Достаточно, – отвечает Гайос. – Достаточно, чтобы справиться.

– Очень хорошо. Давай представим, Гайос, что вы снова пойдете в атаку. Как ты видишь, ворота отцовской фермы уничтожены, но женщины на стенах успеют перебить больше половины из вас, прежде чем вы захватите ферму, а я лично позабочусь о том, чтобы найти тебя в этой битве и, пусть даже на последнем издыхании, вогнать меч тебе в спину. Думаю, ты понимаешь, как ответственно я могу отнестись к подобному обещанию… Или мы можем договориться.

– Я слушаю.

– Женщины уйдут отсюда, а я сложу оружие.

Гайос смотрит на ферму, на замерших в ожидании охотниц на ее стенах, а затем снова на Одиссея.

– А твоя семья?

– Мой отец уже готовится вскрыть вены, чтобы не пришлось выносить все те непотребства, что приготовили для него твои хозяева. Очень жаль: когда-то они были друзьями.

– А твой сын?

– Мой сын… Думаю, он будет настроен сражаться. Я не смогу его остановить. Я всеми способами пытался убедить его бежать, спасти свою жизнь и моим именем поднять мятеж, но он, похоже, совершенно не приемлет эту идею. Полагаю, он вырос на определенных историях. С определенными представлениями, что значит быть настоящим мужчиной, – понимаешь, да?

Гайос думает, что понимает.

– Однако, – продолжает Одиссей, – я хотел бы попросить: когда вы загоните Телемаха в угол и приготовитесь схватить, несмотря на всю его отвагу, убейте его быстро. Без сомнений, твои наниматели приготовят множество ужасных вещей для меня – я понимаю, что у них может возникнуть такое желание, – но мой сын… Мой сын не сделал… Не заслужил, я думаю, стать жертвой моей глупости. Все-таки именно я принял решение убить женихов. Я возьму на себя всю вину. Я не могу заставить тебя сделать это, но одним из условий моей сдачи в плен будет твое обещание, что, если появится возможность убить моего сына быстро, как воина, ты используешь ее.

– Думаю, я понимаю. Ты многого просишь для того, кто потерпел поражение.

– Для того, кто заставит твоих людей заплатить за свое поражение, и заплатить немалую цену.

– Я готов обдумать твои требования.

– Мне потребуется клятва.

– Женщины… если я отпущу их… Их оружие…

– Они все оставят. Дай им немного времени разбежаться – и больше никогда о них не услышишь. Они станут теми, кем были всегда: вдовами и незамужними девушками, которые ткут полотно, пасут стада, месят глину и носят воду из ручья. Ты не станешь искать их, пытаться узнать их имена, и они не доставят тебе проблем.

– А твоя жена?

– Она удалится в храм и никогда больше не появится на Итаке. Когда я умру, она станет никем – думаю, это понятно нам обоим.

– Всегда найдутся те, кто захочет отомстить.

– Ты собираешься убить царя, – отвечает Одиссей просто. – И его отца, и его сына. Разве этой крови недостаточно?

Арес шепчет «нет».

Арес шепчет:

– Нет, нет, недостаточно, всегда недостаточно! Бери все, бери, ярись и бушуй, потому что ты хочешь во всем видеть смысл, знать, что все это во имя какой-то цели, и, если целью не может стать добро, пусть ею станет власть, пусть ею станет ярость, пусть ею станет господство сильного над слабым, власть, власть, ВЛАСТЬ!

Я вижу это в глазах Гайоса. Слова моего братца тлеют в их глубине – очень глубоко. У меня не выйдет извлечь их, просто щелкнув пальцами. Но в них есть и кое-что еще – кое-что, притаившееся глубже навеянных божественной силой мыслей. Я едва сдерживаю смех, разглядев, что это, услышав тихий шепот в душе Гайоса.

Потому что там история.

Гайос не знает точно, где слышал ее, не помнит, какой поэт пел о чем-то, кроме острого меча завоевателя и рек пролитой им крови. Но когда-то она проскользнула в его мысли и с тех пор прорастала в них. Есть другой путь в герои. Другой способ стать мужчиной.

– Очень хорошо, – говорит Гайос. – Женщины сложат оружие и могут уходить. А мужчины?

– А их почти не осталось, – отвечает Одиссей. – Я бы попросил, чтобы тем, кого вы возьмете в плен, не причиняли зла.

– Этого обещать не могу. Но, думаю, тебе это известно.

Одиссей улыбается:

– Под чьим командованием ты служил, Гайос? Под Троей кто был твоим командиром?

– Диомед.

– А-а-а. Ну конечно.

– Вы же когда-то были друзьями, разве нет?

– И соперниками тоже. С Диомедом лучше всего было совмещать и то и другое. Тебя достойно наградили за время, проведенное под Троей?

– Нет.

– Нет. Догадываюсь, что нет. Будь здесь моя жена, она спросила бы, срывал ли ты свой гнев на женщинах. Ей непонятны… некоторые вещи. Как бы хорошо мы ни рассказывали истории, сомневаюсь, что когда-нибудь удастся донести всю правду до наших слушателей. Ты же понимаешь, о чем я, да? А вот мой сын – нет.

– Ты сказал своим людям, что мы убьем их, если ты сдашься? – спрашивает Гайос, метнув взгляд к открытым воротам фермы.

– Нет. Считаешь, надо?

– Да.

– Если ты не против подождать, я могу вернуться туда сейчас…

Гайос вскидывает руку, почти извиняясь, однако останавливая царя Итаки на месте.

– Я не перестаю гадать, – говорит он задумчиво, – не может ли это быть очередной уловкой. Всем известно, что Одиссей – мастер уловок. Я сам видел это своими глазами.

– Как бы я был рад, – вздыхает Одиссей, – будь здесь некая хитрость. Искренне рад. Но, как ты сам видишь, это все, с чем я подошел к концу своего пути. Каким же он обернулся разочарованием!

И снова Гайос смотрит сначала на ферму, а потом на царя. Все кажется таким простым… И он не уверен, что с этим делать.

– Очень хорошо, – произносит он наконец. – Давай мне свой меч – и женщины свободны.

– А мой сын? Я был бы признателен, если бы ты поклялся священным именем Афины, что, если будет возможность убить его быстро, ты используешь ее. Я не допущу, чтобы он страдал и мучился от стыда, когда Эвпейт с Полибием возьмутся осуществлять свою месть.

– Клянусь. – Голос у Гайоса твердый, решительный и искренний. – Именем Афины и всех богов Олимпа.

– Благодарю.

Одиссей вздыхает с заметным облегчением. Он вытаскивает меч из ножен – левой рукой, немного неловко, острием в землю. На мгновение задерживает в руке, словно взвешивая или вспоминая, с какого именно тела снял это оружие. Затем протягивает его Гайосу рукоятью вперед.

Капитан мятежников мгновение медлит, затем делает шаг и снова медлит. Ждет нападения, подлости. И не видит ее. Но все же история – история! – об Одиссее тоже здесь, словно червь вгрызается в его мысли. Он смотрит в усталые глаза царя, видит его терпеливую, равнодушную улыбку и все равно дает знак двум своим сопровождающим подойти поближе и встать рядом, прежде чем делает еще один шаг и наконец хватает протянутый меч.

С фермы Лаэрта доносится вой.

До Одиссея с Гайосом долетают лишь его слабые отголоски, позволяя сделать вид, что ничего подобного не было. И они старательно его делают. Гайос, отдавая дань уважения Одиссею, старается не пялиться через плечо царя, туда, где сейчас стоит на коленях его сын, которому Лаэрт положил руку на плечо, поддерживая юного царевича в его отчаянии. Женщины уже спускаются со стен и строятся, готовые к выходу.

– Что ж, – бормочет Одиссей, когда за спиной отчаянные крики его убитого горем сына сменяются рыданиями, – полагаю, дело сделано.

– Сделано, – соглашается Гайос. – Если хочешь, можем подождать, пока женщины не скроются из виду.

– Я был бы признателен. Не будешь ли ты любезен подать знак своим людям не приближаться, пока они не скроются в лесу?

Гайос кивает одному из сопровождающих, и тот бежит назад к своим. Одиссей в свою очередь показывает пустую руку в сторону фермы. Теодора поднимает ладонь в ответ. Она все еще держит в руках лук, и под туникой у нее спрятан один нож Приены, а на бедре другой. Никто – даже царь – не отнимет у нее эти ножи.

Женщины выходят, не соблюдая никакого определенного порядка. Напротив, они выбегают небольшими группами, причем некоторые спешат скрыться в лесу, а другие неторопливым, спокойным шагом идут, подняв головы и расправив плечи, навстречу восходящему солнцу. Мирена, чья мать похоронена там, откуда она уходит. Анаит, не спускающая глаз с наблюдающих мужчин, словно не верит в происходящее. Отония, с горсткой серебра, зажатой в кулаке, – прощальным подарком хозяина. К тому времени, как они выходят из разбитых ворот фермы, половина женщин уже успевает раствориться в лесу, словно лисы, бегущие от гончих. Теодора стоит в воротах, пока последняя из них не скроется из виду, а затем кладет лук на землю и направляется к деревьям, ни разу не обернувшись.

Остаются лишь Телемах, Лаэрт и их люди, ждущие конца. Телемах стоит на коленях, судорожно хватая воздух и не выпуская меч из рук. Лаэрт еще раз похлопывает его по плечу, вскидывает голову, кивает сыну и возвращается попрощаться с домом и, наверное, со свиньями, учитывая то, как привязан он к хрюкающим созданиям.

Одиссей, издав медленный, рваный вздох, отворачивается от фермы.

– Командующий, – бормочет он, – похоже, ваша работа выполнена.

Гайос кивает и, отступив, указывает на строй ждущих их людей в бронзе, на отцов убитых сыновей. И ведет Одиссея к ним.

Глава 47

Полибий выпаливает:

– Вы не связали его?!

Одиссею, похоже, приятно это слышать; он доволен тем, что легенды о его величии порождают желание связать его покрепче, несмотря на окружение из пяти десятков тяжеловооруженных воинов. Гайос со вздохом велит принести веревку, сам проверяет узлы после того, как Одиссею связывают руки спереди, толчком заставляет его опуститься на колени в грязь у ног отцов.

Эвпейт переводит взгляд с царя на ферму, рядом с которой стоит коленями на залитой кровью земле Телемах, и говорит:

– А мальчишка?

– Мы пойдем приведем его, – вздыхает Гайос. – И его деда тоже.

– Хорошо. Ведите их сюда.

Одиссей смотрит на Гайоса, и тот коротко кивает; он не забудет о своей клятве.

– Мой дорогой, – шепчу я ему на ухо. – Арес хочет заполучить тебя, но ты мой.

Гайос уже отобрал тридцать воинов для захвата фермы. Больше ему не нужно: врагов слишком мало и они уже сломлены. Он сам поведет их. И проследит за тем, чтобы Телемах не выжил.

Пока собирается этот небольшой отряд завоевателей, Эвпейт не сводит глаз с Одиссея.

Он точно не знает, что делать теперь, когда момент настал.

Еще ни разу не приходилось ему лично пытать человека до смерти – по крайней мере, не физически. На самом деле, он надеялся, даже рассчитывал, что за него это сделают другие. Надеялся, что от этого почувствует себя лучше. Закрыв глаза, он пытается представить себе лицо Антиноя, пытается услышать голос своего ребенка.

Мгновение – Антиной свернулся клубком на полу, прикрываясь от отцовского кулака, и рыдает, хоть он уже и взрослый мужчина.

Не такую картину пытается вообразить Эвпейт. Нахмурившись, он пробует снова. «Антиной, – молит он. – Антиной. Я нашел твоего убийцу. Я поверг его на колени. Теперь-то ты точно будешь со мной и мне нечего стыдиться? И это не чувство вины?»

– Эвпейт, Полибий, – произносит Одиссей, и, хотя он повержен, связан, унижен, в его ровном голосе звучат царственные нотки. – Я вас помню. Когда-то вы были друзьями моему отцу.

Были ли? Эвпейт задумывается.

Конечно, он помнит юношу – того, которым был когда-то, – смеющегося вместе с призраком, подобным ему, с бывшим Лаэртом. Но они умерли, все они. Медленно, с годами, полными яда и страданий, они растрачивали пыл юности, теряли окрылявшие их надежды и лелеемые мечты, пока их жизни не превратились в жалкое подобие оных. Но и оно теперь на веки вечные застыло в бесконечных сожалениях.

Еще одна мысль. Если вспомнить о боли, то перед глазами всплывает одно лицо, столько лет бывшее ее причиной, в голове всплывает одно имя, которое иначе он легко бы забыл…

– Где Пенелопа? – требовательно спрашивает он. – Где жена этого человека?

– Она ушла вместе с женщинами, – отвечает Гайос четко и спокойно. – Ее нет.

– Она поднимет мятеж! Она соберет еще больше… больше своих женщин! Она умна, она…

– Вы собираетесь убить ее мужа, отца, сына, – сухо напоминает Гайос. – Думаете, после этого от ее ума что-нибудь останется?

Эвпейт открывает рот, готовясь завизжать: «Да, да, ты ее не знаешь!» Но слова замирают на губах под взглядом Гайоса. Есть кое-что, думает он, чего тот не понимает. Не желает знать. И поэтому старик отводит глаза.

Ко всеобщему удивлению, именно Полибий пытается задушить царя Итаки.

Все время, пока собирался отряд и беседовали мужчины, он стоял, покачиваясь, губы его дрожали, и пальцы беспокойно шевелились. А теперь, словно терпеливое спокойствие Одиссея стало последней каплей, он кидается на итакийца, пытается его ударить, выжать из него жизнь по капле. Ему помогает отчаяние, отчаяние человека, лишившегося и сердца, и души; но он стар и слаб. Несколько людей Гайоса оттаскивают его от Одиссея прежде, чем старик успевает добраться до горла пленника, хотя и сами не понимают, зачем утруждались.

– Эвримах! – воет Полибий. – Эвримах! Его звали Эвримах!

Возможно, Одиссею стоило бы произнести эти слова, эти странные, новые для него слова, которыми он не успел овладеть полностью: «Мне жаль». Но нет. Они еще так свежи, так новы, что пачкать их, тратить их на врагов, на тех, кого он не считает достойными их тяжести, – этого он не сделает. Так что он, судорожно вздохнув, поводит плечами, крутит шеей, поудобнее устраивается на коленях, пересчитывая боли старые и новые, чтобы выяснить, не добавил ли чего Полибий, а затем устремляет взгляд в пустоту.

Так странно, думает он, наконец-то помолчать. Дать голосу роздых, освободить разум от планов и интриг. Но ничего неприятного.

Тогда он задумывается, почему не попробовал этого раньше, когда была такая возможность.

– Приведи нам мальчишку, – рявкает Эвпейт. – Приведи Телемаха.

Гайос кивает и зовет своих людей:

– За мной, к воротам, плотным строем, без барабанов.

Дан приказ – без барабанов, но не успевает он прозвучать, как над полем разносится звук удара дерева о натянутую кожу.

Гайос, вспыхнув от раздражения, ищет источник звука.

И снова: бу-у-ум!

На этот раз он понимает, что звук идет не из его лагеря и даже не с фермы. Он, скорее, звучит в отдалении, долетая сюда с ветром, сменившим направления с восходом солнца.

Бум!

Это боевой барабан, отбивающий царственный ритм. Он не зовет на битву и не командует отступление. Он одновременно и менее, и более значим – это уведомление о присутствии. Заявление, требующее всеобщего внимания.

Бум!

Гайос смотрит на Одиссея, но тот, хоть и связанный, едва не пожимает плечами. Его этот звук приводит в такой же ступор, как и остальных.

– Что это? – требует ответа Эвпейт. – Очередная уловка?

– Повернуться к дороге, – командует в ответ Гайос и, видя, что никто не торопится исполнять, добавляет: – Быстро!

Его люди разворачиваются, в то время как Одиссей ерзает в грязи, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь за частоколом ног.

Бьет барабан, и звук приближается. На ферме Лаэрта Телемах успел подняться на ноги и стоит, вытащив меч. Даже Лаэрт снова высунул нос из дома, поскольку любопытство победило привычку двигаться как можно меньше.

Бум, бум, бум!

Гул барабана разносится над взрытой, опустошенной землей, а за ним следуют и другие звуки: топот ног по сухой земле, звяканье металла, фырканье коней, голоса, одинокий зов рога.

Пыль появляется раньше людей; серая, сухая, она поднимается столбом над теми, кто сотрясает землю, заставляет содрогаться небеса. Пара солдат, отправленных следить за дорогой, возвращаются бегом, пламенея лицами, и что-то яростно шепчут Гайосу на ухо. Ветеран вздрагивает, но не теряется, тут же приказав:

– Замерли! Мечи не обнажать!

Когда над краем холма, с которого лениво стекает дорога, возносится прямоугольное знамя, его блеск на мгновение ослепляет. Золотой круг, вышитый крашеным конским волосом. На нем изображение лица с задумчивой улыбкой и чуть вытянутыми глазами, впечатляющие уши торчат по бокам круга, на котором оно изображено. В нем нет ни малейшего сходства с тем, о чьем присутствии оно должно оповещать, но, поскольку он уже мертв, вряд ли эта непохожесть имеет значение. Первым его узнает Гайос, а следом и те, с кем вместе он воевал под Троей.

Это лицо Агамемнона, выгравированное на золоте; изображение поднято ввысь воином в шлеме с гребнем и сверкающей броне, на которую, похоже, не осмеливается опуститься дорожная пыль. Далее следует колонна солдат, идущих по три в ряд, под звуки костяного рога и барабана из бычьей кожи, а над сверкающей поверхностью колонны возвышаются фигуры шестерых всадников, едущих на статных конях.

Четверо из шести держатся позади двух других, и мы можем перечислить их: старый Медон, ворчливый Эгиптий, горделивый Пейсенор и мудрая Урания. На каждом лучшие одежды, о чем весьма пожалеют их служанки, на которых ляжет обязанность очистить следы, оставшиеся после марша по холмам Итаки.

Две фигуры, едущие впереди, одеты с еще большей роскошью. Наряд Пенелопы позаимствован в одном из сундуков Урании, оттого немного широк в горловине и короток по подолу – но пока сойдет и так. Едущая рядом с ней на черном как ночь жеребце спутница компенсирует недостаток роскоши платья обилием золота и серебра, сверкающего на ее пальцах, запястьях, шее и голове. Ее диадема не отличается особой изысканностью, но для Итаки и она величественнее всех украшений самой знатной женщины. Барабан стучит, рог поет: едет Электра, дочь Агамемнона, дочь Клитемнестры, сестра Ореста; за ней марширует две сотни воинов, а рядом с ней царица Итаки.

Микенцы пришли.

С черными, как у матери, волосами и белой, как лунный свет, кожей, Электра поражает изяществом, даже миниатюрностью, а ее нежные пальцы и тонкие запястья, кажется, сломаются, стоит сжать покрепче. Не сломаются. Она не носит меч, хотя иногда у нее возникает искушение надеть его: просто чтобы понять, каково это. Для подобных вещей у нее есть брат, и ей не надо рядиться в мужские одежды, чтобы узнать, что такое власть.

Наездники осаживают коней шагах в пятидесяти от выстроенных рядами людей Гайоса.

Бой барабана стихает.

Острый конец древка, на котором плещется знамя с ликом Агамемнона, воткнули в землю, чтобы тот мог наблюдать за всем сверху.

Электра ждет, не слезая с коня, Пенелопа рядом с ней, мудрейшие из итакийцев за ее спиной. Она никуда не торопится. Смотрит, как ее воины расходятся веером, в две шеренги, образуя дугу, грозящую сойтись на войске Гайоса и разгромить его. И лишь после этого, едва заметно кивнув своим спутникам, она спешивается. Передает поводья своего коня воину, облаченному в алый плащ, быстро проверяет, не покосилась ли диадема на голове, разглаживает подол платья и протягивает руку Пенелопе, когда царица Итаки спускается на землю.

Пенелопа принимает предложенную руку.

Подобную картину теплой сестринской привязанности стоило бы изобразить на боку какой-нибудь амфоры. Две чистые, неиспорченные девы, вероятно отправляющиеся собирать фрукты или разливать сладкое вино, идут рядом в полном согласии.

А следом за ними с той же скоростью движутся две сотни воинов, чьи копья и щиты образуют за спинами дам сверкающий утес.

Они не выдвигают требований, не предупреждают, не испускают боевых кличей и даже не морщатся, увидев потрепанных мужчин, выстроившихся перед ними. Просто идут к рядам воинов Гайоса, словно тех нет, и, сказать по правде, их все равно что нет.

Гайос командует своим людям разойтись за мгновение до того, как они сами сломают строй и побегут, не дожидаясь приказа. Лучше уж, решает он, отдать приказ о сдаче по доброй воле, чем вынужденно сдаться, поскольку твои воины побросали оружие.

– Почетный караул! – удается даже рявкнуть ему в момент внезапного прилива уверенности.

Его голос разносится над полем, и на лице Электры мелькает едва заметный отблеск улыбки. Его люди торопливо выстраиваются в две шеренги позади Полибия с Эвпейтом, изображают на лицах нечто вроде почтения, безоговорочно оставив мечи в ножнах. Единственный просчет в этом великолепном по сути маневре: он открывает то, что мгновение назад пряталось за телами воинов, – царя Итаки, связанного, стоящего на коленях.

Электра замирает, едва увидев это. Крепко сжав пальцы Пенелопы, оборачивается к ней и шепчет:

– Это он?

– Да, – отвечает царица Итаки, и тень царственного недовольства кривит ее губы. – Это Одиссей.

Электра отпускает руку Пенелопы и яростно указывает пальцем на царя, а затем на его пленителей.

– Освободить его! Немедля!

Никто не торопится повиноваться. Если кто-то кинется исполнять приказ, это будет значить, что они неким образом виновны в его нынешнем печальном состоянии. Электра не слишком высока ростом, но это не мешает ей возвышаться над всеми, пылая от ярости.

– Вы, подлые псы! – рявкает она. – Будь здесь мой дорогой отец, он вздернул бы вас на ближайшем суку и оставил на корм воронам! Вам остается лишь молиться, чтобы у моей дорогой сестры Пенелопы и доброго друга Одиссея милосердия оказалось хоть на каплю больше, чем у него!

Эта речь заставляет шевелиться нескольких наиболее сообразительных мятежников, осознавших, что бездействие таит в себе намного большую угрозу, нежели попытка, пусть и неловкая, освободить Одиссея из пут. К нему, едва не сшибая друг друга с ног, разом кидаются трое, разрезают веревки, с поспешной услужливостью, при этом отпихивая один другого, помогают царю подняться на ноги.

Царь Итаки никогда прежде не видел Электру, но он узнает царственную осанку, видит знамя Агамемнона и делает соответствующие выводы.

– Моя царица, – бормочет он, отвесив полупоклон Пенелопе. – Моя госпожа, – поклон поглубже царевне Микен.

– Господин мой Одиссей! – рявкает в ответ Электра, и взгляд ее, скользящий по полю, едва касается его лица. – Я получила от моей дорогой сестрицы, твоей жены, весть о твоем возвращении, но и представить себе не могла, что увижу тебя в столь постыдных обстоятельствах.

На самом деле гонец, отправленный Пенелопой через Уранию, в мельчайших подробностях объяснил, с обстоятельствами какого типа они могут столкнуться. Когда речь идет о масштабном военном вторжении, организованном в короткие сроки, Пенелопа считает, что выражаться нужно четко и ясно.

– И где же мой дорогой брат Телемах?.. А, вот он, вижу. Как мило.

– Моя дорогая сестрица Электра, – добавляет Пенелопа с улыбкой, больше похожей на оскал, – прибыла сюда по поручению своего благородного брата Ореста, сына Агамемнона, повелителя Микен, царя царей, величайшего из греков, в знак крепкой и преданной дружбы, связывающей благородный дом ее отца и семью моего возлюбленного Одиссея. Ее брата, увы, задержали срочные дела, но и он, несомненно, прибудет сюда через… три дня?

– Самое большее – четыре, – подтверждает Электра. – Он с трудом сдерживает желание поскорее встретиться с доблестным Одиссеем, столь любимым нашим отцом. Он также отправил гонцов в Спарту и на Пилос, в Коринф и Элиду, призывая устроить празднества и жертвоприношения в честь этого знаменательного события. Так что вам крупно повезло, что не он, а я наткнулась на это злодейское, предательское сборище. Я и представить себе не могла, что народ Итаки будет встречать своего царя таким чудовищным образом. Кто ваши предводители?

По меньшей мере один из людей Гайоса поднимает руку, собираясь указать прямо на Эвпейта с Полибием, но его хватают за запястье до того, как ему это удается. Однако Одиссей сам поворачивается к двум старикам.

– Они, – говорит он. – Эти люди желали бы видеть меня мертвым, а не вернувшим себе трон.

– Понятно. – Электра подходит ближе, окидывает стариков взглядом с ног до головы и не замечает ничего впечатляющего. – Я бы предложила приковать их к скале, как Прометея, чтобы птицы клевали их внутренности; если не это, тогда, полагаю, мы могли бы просто сжечь их живьем.

– Госпожа, – выпаливает Полибий. – Госпожа, мы…

– С чего ты решил, что тебе позволено говорить?! – Ее голос хлещет бичом, глаза мечут молнии. Мать гордилась бы Электрой, если бы увидела ее сейчас. Никто – ни Гайос, ни его люди – и пальцем не шевелит в защиту хозяев.

– Сказать по правде, – задумчиво произносит Одиссей, – у них была причина. Видишь ли, я убил их сыновей.

– И что? – вопрошает Электра. – Мой брат убил свою мать, и это был достойный, мужественный поступок, одобренный всеми богами. Воины постоянно убивают чьих-то сыновей; не вижу здесь проблемы.

– Возможно, дело в том, что убил я их не совсем… не совсем достойным образом. Я перерезал их на пиру, в тот день, когда они решили, что один из них вот-вот получит мою жену. Убил их прямо с кубками в руках и на какое-то время бросил их тела в ужасном состоянии. Понимаешь, в тот момент я мыслил не как царь. Только как муж.

Электра, сверкнув взглядом, впервые смотрит в глаза Одиссею, видит его – не как политическую проблему, которую нужно решить, или историю, которую нужно рассказать, но как человека из плоти и крови, который стоит прямо перед ней.

– Конечно, – бормочет она. – Муж. Конечно. Такие… благородные страсти… могут раздуть в груди мужчины пожар неудержимой ярости. Вот, к примеру, мой дорогой дядюшка Менелай подозревал, что, отправившись в Трою, развяжет войну, которая разорит эти земли на многие поколения вперед, но кто станет винить его в этом? Ведь он тоже был просто мужем. Пусть это и жестоко, но вполне понятно. Ты не вызвал сыновей этих людей на честный поединок, потому что они бесчестно вели себя с твоей женой. Так споют об этом поэты.

– Вижу, мудростью ты пошла в отца, – выдыхает Одиссей. – А возможно… и превзошла его.

Электра коротко кивает, а затем снова поворачивается к стоящим перед ней старикам.

– А с этими что? Они определенно запятнаны бесчестными деяниями против тебя, и о снисхождении речи быть не может, но все же у них была причина. И, с учетом сказанного тобой, сожжение живьем, наверное, будет лишним. Хочешь, чтобы их зарубили воины моего брата или сам возьмешь меч?

Сзади доносится тихий звук, словно кто-то прочищает горло.

– Если мне будет позволено… – Пенелопа выходит вперед. – Возможно, во мне говорит слабая женская натура, но разве нельзя в этом случает проявить милосердие? Может быть, ссылка? Ведь есть же храмы, острова, куда они могли бы отправиться. Какой отец не попытался бы отомстить за свое дитя? К тому же какой пример будет перед глазами у жителей этих земель, если царь Итаки потребует кровь за кровь? Что за человек, спросят люди, вернулся к ним после стольких сражений?

Вдруг слышится странный звук, словно ребенок споткнулся о камень. Это у Полибия возглас застревает в горле. Старик теряет равновесие, оседает на землю. Гайос подхватывает его, не давая упасть. Полибий не понимает, что чувствует: кажется, будто его охватили разом все известные эмоции. Может быть, думает он, они выжгут его дотла. Может быть, огонь, вспыхнувший так ярко в его душе, догорев, подарит ему возможность ничего больше не чувствовать…

– Милосердие? – Электра словно пробует слово на вкус. – Правда?

Пенелопа кланяется Одиссею.

– Мой царь? Это твое царство. Тебе судить.

Одиссей смотрит на двух стариков, когда-то бывших друзьями его отца.

Я не беру его за руку.

Не прокрадываюсь в его мысли, не шепчу мудрые советы на ухо.

Мне это не нужно. Моя работа сделана.

«Хозяин в доме своем», – думает Одиссей.

Удивительно, как быстро эти слова изменили свое значение. И ощущение… не настолько ужасное, как ему представлялось. В них теперь много всего: и безопасность, и поддержка, и желание стать чем-то большим… Он никогда не испытывал ничего подобного. Но об этом ему стоит поразмышлять позже, после долгого, крепкого сна.

Ему никогда прежде не доводилось так уставать.

Мелькает мысль, что это, наверное, и значит – оказаться наконец-то дома.

– Полибий, отец Эвримаха. Эвпейт, отец Антиноя. Вы покинете мое царство и никогда не вернетесь. Ваши земли, ваши рабы, все ваше имущество больше вам не принадлежит. Ваши имена будут преданы поруганию, ваши сыновья – забыты, вы будете…

Эвпейт выхватывает меч и кидается на Одиссея.

Он стар, этот торговец зерном.

Он даже сына своего не учил сражаться.

Одиссей отступает, позволяя старику пронестись мимо, хватает его за руку, выворачивает ее до хруста и вонзает меч в цель.

Эвпейт судорожно вздыхает, когда клинок рвет его плоть.

Спотыкается.

Падает.

Широко распахнутыми глазами он обводит поле.

Он ищет Антиноя.

Но увидеть его не может.

И так умирает.

Полибий благодарит царя Итаки за милосердие и, когда его уводят, старается не смотреть на тело павшего товарища по несчастью. Люди Гайоса начинают расходиться. Они не получат награды за труды последних нескольких дней, но зато их и не прикончат на месте. А это, с учетом всех обстоятельств, не так уж и мало.

Гайос остается. Он тоже мог бы сбежать, но не станет – пока не уйдут все, кого он сюда привел. Так он понимает свой долг; кроме того, он не желает прятаться, как крыса, всю оставшуюся жизнь, и неважно, будет ли она короткой или длинной.

Телемах и Лаэрт, пошатываясь, преодолевают небольшое расстояние от фермы, ведь Электра, очевидно, не имеет ни малейшего намерения приближаться к ним.

– О, – выдает Лаэрт, увидев царевну в золотой диадеме. – Так это ты явилась?

– Мой дражайший многоуважаемый дядюшка, – выговаривает та тщательно. – Я так рада видеть вас в добром здравии.

Лаэрт презрительно фыркает, но руки его дрожат, а побелевшие пальцы крепко сжимают нож, отнять который удается лишь Пенелопе.

Телемах, заметив мертвого Эвпейта, оглядывается в поисках тела Полибия.

– Полибий сбежал? Разве он…

– Нет. Мы заключили мир.

– Мир? С предателями? С…

– Сын, – обрывает его Одиссей. – Довольно. Всего этого… довольно.

Вежливый кашель Электры звучит в полной тишине.

– Что ж, – задумчиво произносит она, – полагаю, что ферма твоего дражайшего отца вряд ли может сейчас порадовать комфортом. Возможно, нам стоит вернуться во дворец? Пенелопа, сестрица, ты должна позволить моим служанкам помочь твоим немного… прибраться там.

Рукой, похожей на воронье крыло, она обнимает Пенелопу за плечи, а та в ответ улыбается микенской царевне.

– Какая чудесная идея, – соглашается она. – А мы пока могли бы поговорить о пряже и других… женских делах.

Ряды мужчин, закованных в бронзу, расступаются, как волны, перед двумя женщинами.

– Ты! – Палец Одиссея указывает прямо на Гайоса, терпеливо ждущего решения своей судьбы. – Куда ты направишься?

– В море, наверное, – ворчит Гайос. – Поищу землю, которая примет меня. Если ты позволишь.

– Ты хорошо сражался. И не отправил своих людей на смерть ради каких-то… нелепых идей. Возможно, у меня найдется для тебя работа, Гайос, воин Диомеда. Если ты согласишься. Видишь ли, мне нужны воины…

Гайос на мгновение задумывается. Затем:

– Разве не ты как-то пытался вонзить нож моему командиру в спину?

– Простое недопонимание. На самом деле мы с Диомедом были лучшими друзьями.

– Все, кто отправился с тобой в Трою, мертвы, царь Итаки. – Гайос – слишком практичный человек, чтобы в этих словах звучало больше капли сожаления. – И я не уверен, что хочу служить очередному герою вроде тебя.

– Это… можно понять. Подумай пару дней. Если откажешься, сможешь уплыть без опаски, и знай, что я… Хм, хотел было сказать, что убью тебя, если ты когда-нибудь вернешься. Но это совершеннейшая глупость.

– Правда?

– Конечно. Я не убью тебя, Гайос, если ты вернешься. А вот моя жена – запросто.

И Одиссей, хлопнув ветерана по плечу, идет следом за женой по пыльной дороге, оставляя за спиной залитое кровью поле.

Глава 48

А вечером – пир!

С этого мы и начинали, не так ли?

Пир во дворце Одиссея.

Вот только теперь на троне, так долго пустовавшем, сидит сам Одиссей. А еще с фермы пришел его отец, который, как равный, сидит рядом с ним, и кресло Электры поставили на том же уровне, раз уж она представляет здесь своего брата, царя царей, так что на возвышении в конце зала сегодня тесновато. Найти менее знатных гостей сперва казалось непростой задачей – большинство из тех, кого можно было бы позвать, убиты, – но Электра заполнила зал приближенными микенцами, и Пейсенору с Эгиптием и Медоном удалось найти нескольких друзей, которые не слишком испугались последних событий и смогли прийти вовремя. В зале присутствуют несколько родственниц Урании, да и служанки все сплошь ее, поскольку служанки Пенелопы – те, кто остался в живых, – стараются не ходить по дворцу большими группами, опасаясь, что Одиссей, заметив их, вспомнит, пусть даже мимоходом, об их существовании.

Анаит спускается из храма вместе с несколькими охотницами, которые надели самую чистую одежду из всей имеющейся. Теодоры нет; она проводит поминальные обряды по своему командиру, по Семеле, по всем погибшим, и над холмами Итаки воскуряются благовония и звучит для теней ушедших погребальная песнь.

Эвриклея здесь, квохчет над Телемахом, который сидит чуть ниже отца. Телемах так навсегда и останется сидеть на этом месте – чуть ниже отца, – а Эвриклея даже не понимает, что сегодня ее последний пир и завтра Одиссей произнесет те слова, что всегда так хотелось сказать Пенелопе: «Дорогая нянюшка, в награду за свою службу пришло тебе время отправиться отдохнуть на маленькую отдаленную ферму…»

Пришел и свинопас Эвмей, которому впервые довелось сидеть с такими знатными господами; впрочем, те, изрядно повеселевшие после крепчайшего из найденных Уранией вин, не особо жалуются на идущий от него душок.

Автоноя наблюдает за всем, стоя в дверях кухни, на своем привычном месте, которое она столько лет охраняла. Завтра она попросит дать ей свободу, и Пенелопа выполнит просьбу, спросив затем Автоною, не хотелось бы той заняться торговлей, завести множество полезных связей во всех отдаленных портах, и Автоноя скажет, что обдумает это, – не сейчас – но, когда время придет, она действительно это обдумает. На бедре у нее висит нож. Его она будет носить до самой смерти.

Служанки Электры немало потрудились, помогая вывести тяжелый запах крови в залах; наиболее стойкие следы произошедшего постепенно скрываются за свежими мазками охры и благородного черного цвета, изображающими, возможно, некую новую часть легенды об Одиссее: очередной героический поступок, очередную гениальную затею человека, абсолютно, безоговорочно способного защитить свое царство от кого угодно.

Старые легенды исчезают, стираясь вместе с алыми и желтыми линиями.

Барды уже пытаются набросать несколько новых песен, выпытывая отдельные подробности возвращения Одиссея домой у его советников. Со временем их доработают, кое-что изменят, тут допишут строфу, там добавят героическое деяние… Я буду направлять их на этом пути, и со временем песни, которые они поют, станут чарами, что я плету, силой, которую ищу. И само собой, я буду участницей этой истории. Может, и не настолько значимой, как следовало бы могущественной богине, но довольно заметной. Иногда лишь это и остается, когда сделан последний ход.

Кстати, о богах: некоторые из них пришли на этот пир. Гера всего на одну ночь сбежала от всевидящего взгляда Зевса и теперь гордо восседает у очага, разряженная в нелепую ляпис-лазурь и золото. Утверждает, что изображает смертного купца, но выглядит настолько смешно, что, даже несмотря на скрывающие чары, люди с трудом отводят взгляд от ее чужеродной фигуры. Ее накажут за то, что осмелилась повеселиться, провести одну-единственную ночь в радости, – но это будет позже, а сейчас дворец приветствует ее, царицу цариц, повелительницу тайн, покровительницу жен.

Афродита заглядывает всего на мгновение, морщит носик и заявляет: «Они что, не могут приготовить ничего, кроме рыбы?» – после чего исчезает в облаке чудесного аромата. Но и этого довольно, чтобы пара, до того нерешительно искоса бросавшая друг на друга заинтересованные взгляды, вдруг направилась в сад.

Я закатываю глаза, наблюдая ее уход и его последствия, и оглядываюсь в поисках остальных. Того, встречи с кем я боюсь, нигде не видно. О, Арес еще не раз возникнет на пороге этого дворца, с усмешкой на окровавленных губах и мечом в руке, но внимательным он бывает лишь на некоторое время, столь же короткое, как и его отвратительный кинжал, и к тому же не питает интереса к мудрым сказаниям и подвигам женщин. Именно поэтому – возможно, исключительно поэтому – я всегда буду сильнее него.

Артемида неловко стоит у стены, скрестив руки на обнаженной груди; колчан на бедре, видимо, служит привычным украшением, которое забыли снять, ведь ее лука нигде не видно. Я проскальзываю поближе к ней, замечая, что ее нагота, такая естественная в лесу, здесь, в цивилизованном месте, несколько обескураживает, и шепчу:

– Ты останешься ненадолго?

Она качает головой:

– В песнях мужчин нет ничего хорошего, а женщины здесь… теперь ведут себя по-другому.

– Но здесь все-таки можно обрести силу, стоит только присмотреться. Даже мужчины могут научиться славить твое имя.

Она изумленно смотрит на меня, моргая, как моя любимая сова.

– И какой в этом смысл?

Я со вздохом подхватываю кубок, проплывающий мимо в руках служанки, походя превращаю его в золотой и наполняю сладчайшей амброзией.

– Хотя бы пригуби, – прошу я. – Даже великой охотнице нужно иногда отдыхать.

Она принюхивается, морща нос, затем делает глоток.

– Вообще-то, – заявляет после секундного молчания, – не так уж и плохо.

Пенелопа, конечно, сидит ниже всех.

Ниже Одиссея, ниже Электры, несмотря на протесты последней. Ниже Лаэрта и даже ниже собственного сына. Его статус повысился с возвращением отца. Больше не сопляк пропавшего скитальца, а царевич, сын правящего царя, следующий в очереди на трон, крепкий и надежный. Он сидит выше матери; больше она ему не нужна.

Царица Итаки смотрит на пирующих, но на мгновение видит лишь мертвых и ушедших.

Антиноя и Эвримаха, ухмыляющихся служанкам, показывая зубы с застрявшим в них мясом.

Амфинома и его верных приспешников, ждущих своей очереди.

Кенамона, сидящего в отдалении, чужого на этой земле, потерявшегося вдали от дома.

Пенелопу внезапно охватывает тоска по ткацкому станку, по возможности занять руки. Она понимает, что, по сути, так и не закончила ткать погребальный саван для Лаэрта. Очередное дело ускользнуло от ее внимания, как и многие другие. Соткать саван, собрать овец, продать древесину, восстановить ферму Лаэрта; осенний урожай не за горами, склады пора проинспектировать, за житницами придется присматривать теперь, раз уж Эвпейт больше не у руля, и вообще-то стоило бы связаться с некоторыми приближенными Полибия, сообщить о его наказании и убедиться, что торговые пути не…

Она открывает рот, поворачиваясь к Эос, чтобы все это сказать ей, напомнить, сколько всего еще предстоит сделать, на случай если она забыла…

Эос здесь нет.

Она медленно поворачивается назад, перебирая пальцами в воздухе, словно по ткацкому станку.

Завтра, думает она.

Завтра она сядет вместе с Уранией, и они обсудят, как со всем этим справиться. Может быть, даже придется купить несколько новых женщин. Надежных женщин, которым можно доверять секреты, которые знают толк во всех этих играх.

Хотя Пенелопа и сама не знает новых правил игры – теперь, когда ее супруг вернулся домой.

Завтра.

Завтра начнется работа.

А я?

Когда спета последняя песня и окна пиршественного зала закрывают ставнями, чем великая и могучая Афина отметит окончание своих трудов, заключительную часть истории, которую я так старательно плела, последний куплет песни, что я спела?

Я стою на высочайшем утесе Итаки, сняв шлем, положив копье и щит у ног. Боги сюда сейчас не смотрят; они считают, что история окончена, путешествие завершено. В невежестве своем они не понимают, что это только начало.

Я распускаю свои золотые локоны.

Развожу пальцы – самую малость, чтобы почувствовать ветер.

Позволяю ему скользить по моей коже.

Позволяю играть с подолом тоги, гладить губы.

Закрываю глаза и на мгновение – лишь на мгновение – позволяю себе окунуться в сияние жизни, в красоту бескрайнего неба, в тающие звуки музыки, в ощущение нагретой земли под ногами, в объятия звездного света. И кажется, я вот-вот засмеюсь. И кажется, я могу заплакать. Я жду, вдруг одно или другое всколыхнется, выплеснется из меня, гадаю, каково будет ощутить это. Понимаю, что отчаянно жажду этого всплеска, и все же одной этой жажды недостаточно.

Затем все проходит.

Все исчезает.

Я возвращаю шлем на голову, чтобы никто не смог увидеть мою улыбку или заметить мое отчаяние.

Надеваю щит на руку, сжимаю древко копья, чтобы ни одно создание, смертное или божественное, не смело коснуться меня, приблизиться ко мне.

И, как последняя нота спетой песни, исчезаю.

Глава 49

Кровать, сделанная из дерева оливы. Масляная лампа тускло светит у открытого окна.

Одиссей говорит:

– Очевидно, что отец будет спать в своей комнате, а Электра – в комнате матери, и я не собираюсь выкидывать Телемаха из его спальни после всего, что он пережил, и, если приедет Орест, ему понадобится… но есть еще спальни дальше по коридору, теперь, когда женихи не… когда их нет. Я могу велеть той служанке… Велеть Автоное. Попросить Автоною. Или любую другую служанку во дворце… Принести все, что нужно туда. На ночь. На… на столько ночей, сколько ты… сколько тебе потребуется. Я завтра собираю совет… Медон, Пейсенор, Эгиптий – они собираются показать мне Итаку, ввести в курс дела. Дождемся приезда, а потом и отъезда Ореста, и я поплыву на другие острова, возьму с собой Телемаха, начну заново узнавать свое царство. Я думаю, придется… быть очень внимательным. Понимаю, что всего с наскока не увидеть.

Пенелопа стоит у окна, глядя на море.

Как странно, думает она, разглядывать морскую гладь, когда не ждешь, что кто-то приплывет к тебе.

– Ну что ж, – вздыхает Одиссей, – что ж… Желаю тебе доброй ночи.

Он поворачивается к двери, уже коснувшись ручки пальцами.

– Постой, – говорит Пенелопа.

Он замирает, едва осмеливаясь дышать; одна сторона его лица скрыта тенью, другая – на свету.

– Постой, – повторяет она, поворачиваясь спиной к морю. – Я… Царю не подобает спать в какой-нибудь другой комнате, кроме своей собственной. Люди будут… Я не знаю, кем мы станем. Я не знаю тебя. Ты не знаешь меня. Но это… важно. Для Итаки. Для нашего сына. Чтобы все казалось таким… как про него поют поэты. Так что пока ты можешь спать на том краю кровати. Боги, неужели ты до сих пор храпишь, как раньше? Полагаю, стало только хуже – но мы с этим разберемся. Мы со всем разберемся. Хорошо, что ты решил проводить время с Телемахом. Много всего изменилось с тех пор, как ты уплыл. Берегись торговцев скотом с Кефалонии, нельзя верить ни единому их слову: они скорее прирежут собственный скот, чем заключат с тобой честную сделку. И не оценивай ситуацию на Лефкаде со слов Эгиптия. Их дело неказисто на вид, но приносит высокую прибыль. Они мастера в обработке олова, которое продают по невероятной цене варварам с севера. Отправляйся. Посмотри на все своими глазами. А когда вернешься… Когда вернешься, я покажу тебе, какой стала эта земля. И мы еще поговорим.

– Мне это нравится, – шепчет он. – Звучит… как отличный план.

Некоторое время они изучают друг друга, подбирая нужные слова.

Наконец кивок, и с ее губ легко слетает одно слово как подтверждение других, еще не сказанных.

– Одиссей.

– Пенелопа.

Об авторе

Клэр Норт – это псевдоним Кэтрин Вебб, написавшей несколько произведений в разных жанрах до выпуска первой большой работы под именем Клэр Норт, «Пятнадцать жизней Гарри Огаста». Книга получила высокую оценку критиков, потрясающие отзывы и стала бесспорным бестселлером. С тех пор автор выпустила еще несколько весьма успешных и тепло принятых критиками романов, стала обладателем Всемирной премии фэнтези и Мемориальной премии Джона В. Кэмпбелла, а также вошла в шорт-лист премии «Молодой автор года» по версии «Санди таймс» и литературного агентства «Питерс, Фрейзер и Данлоп», премий Артура Ч. Кларка и Филипа К. Дика. Она живет в Лондоне.

Узнайте больше о Клэр Норт и других авторах «Орбиты», оформив бесплатную подписку на новостную рассылку orbitbooks.net.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Анна Штерн

Литературный редактор Мария Ульянова

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Наталья Бебнева

Иллюстрация на обложке Peachyyuri

Корректор Анна Погорелова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Notes

1

Элизиум, или Елисейские поля, – в древнегреческой мифологии аналогия рая; часть загробного мира, обитель чистых душ. Здесь и далее прим. переводчика.

Content

Клэр Норт
Песнь Итаки

Действующие лица

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Об авторе

Над книгой работали

Notes