Рriest

Лю Яо

Возрождение клана Фуяо

Том 1

Priest

Liu Yao (六爻) Vol 1

Published originally under the title of 《六爻》 (Liu Yao)

Author © Priest

Russian Edition rights under license granted by 北京晋江原创网络科技有限公司 (Beijing Jinjiang Original Network Technology Co., Ltd)

Russian Edition copyright © 2025 Limited company «Publishing house «Eksmo»

Arranged through JS Agency Co., Ltd.

All rights reserved.

© Светличная Н.А., Ремнева А.Т., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

«Лю Яо» – метод гадания по древней книге «Ицзин», она же «Книга перемен», где «лю» – шесть, «яо» – сплошные и прерывистые черты в гексаграмме. Один из вариантов такого гадания – подбрасывание медных монеток шесть раз с целью получить складываемую последовательность. Все шестьдесят четыре возможных гексаграммы записаны и трактованы в «Ицзине».

Птица Пэн – гигантская птица в древнекитайской мифологии. Впервые упоминается в книге «Чжуан-цзы» (IV век до н. э.): «…В длину птица Пэн достигает неведомо сколько тысяч ли. Поднатужившись, взмывает она ввысь, и ее огромные крылья застилают небосклон, словно грозовая туча. Раскачавшись на бурных волнах, птица летит в Южный океан…»

Устойчивое выражение «полет птицы Пэн длится десять тысяч ли» используется как пожелание удачи и успеха, большого будущего, блистательных перспектив.

Глава 1

Запах Матери

Чэн Цяню было десять лет, но он рос слишком медленно, чтобы соответствовать своему возрасту[1].

Около полудня он нес дрова со двора в центральный зал. Чэн Цяню пришлось бегать туда-сюда дважды, поскольку унести целую связку за раз оказалось слишком трудно. Затем он вытер пот и с головой ушел в готовку.

В эти дни отец принимал гостей, поэтому домашние дела: мытье посуды, приготовление пищи, разжигание огня и колка дров – легли на плечи Чэн Цяня. Везде и всюду ему приходилось крутиться волчком, выбиваясь из сил. Из-за невысокого роста Чэн Цянь испытывал некоторые неудобства при обращении с большим котлом. Мальчик нашел маленький табурет в углу и встал на него. Чэн Цянь еще в шесть лет наловчился готовить так, несмотря на то что ножки табурета различались по длине. Много раз мальчик был близок к тому, чтобы упасть и стать бульоном, но в конце концов научился держать равновесие.

Чэн Цянь подливал воду в котел, когда его старший брат вернулся домой.

Старшему сыну семьи Чэн было уже пятнадцать лет. Крепкий, пропахший потом, он тихо вошел в комнату, осмотрелся, после чего спустил младшего брата со стула и грубовато подтолкнул его в спину.

– Оставь это мне. Иди поиграй, – сказал он приглушенным голосом.

Чэн Цянь, конечно, и не подумал беспечно бросить дела. Отойдя от старшего брата, он беззмолвно присел на корточки и принялся старательно раздувать огонь.

Чэн Далан[2] молча посмотрел на него.

В их семье было трое сыновей. Чэн Цянь был вторым, поэтому его называли Чэн Эрлан, пока накануне вечером их не посетил гость.

Далан знал – теперь им некого будет звать Эрланом: один из его младших братьев оставит свое молочное имя[3] и уже под взрослым именем уедет в далекие земли.

Гость, посетивший их накануне, был незнакомым даосом. Он беззастенчиво представился Мучунь чжэньжэнем[4], но, судя по внешнему виду, вряд ли обладал какими-то выдающимися способностями. С редкой бородкой, полузакрытыми прищуренными глазами и тонкими ногами, которые виднелись из-под складок одежды, развевающихся на ветру, он больше напоминал гадателя, зарабатывающего обманом и блефом, чем бессмертного.

Чжэньжэнь просто проходил мимо во время своего путешествия. Он подошел, чтобы попросить воды, и не ожидал увидеть Чэн Эрлана.

Мальчик только что вернулся домой. Он был на краю деревни у старого туншэна[5], много раз проваливавшего императорские экзамены, что не мешало ему набирать студентов и учить их читать. Несмотря на свои крайне скудные знания, туншэн требовал непомерно высокое вознаграждение. Стоило одарить его обычным для учителя подношением[6], старый туншэн злился: на самодельное вяленое мясо, фрукты и овощи от крестьян он не соглашался и, задрав нос, требовал настоящие деньги – медные монеты. Еще и сумма каждому выпадала своя – только раскошелившиеся ученики могли рассчитывать на его благосклонность.

Человек столь неподобающего поведения был недостоин передавать учения и зачитывать писания мудрецов. Но, к сожалению, детям из сельской местности, желавшим получить образование, выбирать не приходилось. Особенно учитывая, что второго преподавателя было не сыскать и в радиусе ста ли[7].

В свете семейных обстоятельств, чета Чэн определенно не могла позволить себе обучение сыновей. Но все эти непроизносимые архаизмы, казалось, особенно привлекали Чэн Цяня. Поскольку он не мог посещать занятия, то вынужден был периодически подслушивать под дверью.

Старый туншэн всерьез верил, что каждая капля его слюны является результатом кропотливого труда. Он не желал, чтобы люди слушали его бесплатно, и часто, остановившись посреди лекции, бдительно обходил окрестности. Чэн Эрлан, подобно обезьяне, прятался в кроне высокого дерева. От разговоров о теории «самосовершенствования, семейной гармонии и мира во всем мире» его лоб всякий раз покрывался испариной.

Прошлой ночью Чэн Эрлан, без энтузиазма откликнувшись на просьбу отца, подал гостю чашу с водой, но, как ни странно, тот не согласился ее принять. Вместо этого он протянул тощую, как безлистая ветка, руку. Он не прощупывал кости Эрлана и не использовал никаких необычных приемов, просто поднял лицо мальчика, который изо всех сил старался изобразить «начитанность», и посмотрел ему прямо в глаза. Чжэньжэнь, казалось, уловил что-то в этом взгляде. Он странно кивнул и с важным видом проговорил:

– Если вы спросите меня об этом ребенке, то я скажу, что он благословлен великими дарами. В будущем он может приобрести способность парить в небе и нырять глубоко в море, и, возможно, впереди его ждет большая удача. Он особенный и далеко пойдет!

Далан тоже присутствовал при этой сцене. Будучи учеником лавочника, он видел множество путешественников и потому считал себя человеком знающим и опытным. Но он никогда не слышал о возможности распознать одаренность другого с одного взгляда.

Далан хотел презрительно возразить шарлатану, но прежде чем успел открыть рот, с удивлением обнаружил, что его отец в самом деле поверил во всю эту чушь. Вдруг его потрясла мысль, неожиданно пришедшая ему в голову.

Семья Чэн никогда не отличалась особым богатством, а теперь и вовсе едва сводила концы с концами. Кроме того, в прошлом году мать Эрлана родила третьего ребенка. Роды были тяжелыми, и она так ослабла, что почти перестала вставать с постели. В конце концов вместо здоровой кормилицы в доме появилась немощная мать, живущая на лекарствах.

Вдобавок ко всему прочему, из-за нескольких месяцев засухи им грозил серьезный неурожай. Три сына… Их семья вряд ли могла позволить себе прокормить их всех.

Далан точно знал, о чем думали его родители. Он довольно долго был подмастерьем, так что через год или около того мог начать самостоятельно зарабатывать деньги и стать опорой для семьи. Его младший брат был еще младенцем в пеленках, и родители, естественно, с трудом представляли расставание с ним. А вот Эрлан казался совершенно лишним, и оставлять его в семье было бесполезно. Возможно, для него было бы лучше совершенствоваться вместе с этим даосом.

Добьется успеха – и, даровав могилы предков высокой травой, прославит свой род. А если нет, то все же сможет прокормиться и вырасти, независимо от того, будет ли скитаться или зарабатывать на жизнь обманом. Оба варианта могли стать для него хорошим выходом.

Мучунь чжэньжэнь и близорукий глава семьи вскоре заключили сделку. Чжэньжэнь оставил серебряный слиток, в обмен на который Чэн Эрлан должен был пойти с ним. С этого момента ему предстояло отказаться от имени Чэн Эрлан и сменить его на Чэн Цянь. Сегодня днем он разорвет узы с бренным миром и отправится за своим наставником.

Далан был на несколько лет старше своего второго брата. Они мало разговаривали и вовсе не были близки. В то же время, младший брат с самого раннего возраста проявлял благоразумие. Он не рыдал без причины и не доставлял хлопот. Носил то, что носил его старший брат, ел скромнее слегшей матери и младшего брата. Эрлан сам вызывался помогать в домашних делах и никогда не жаловался.

Далан любил его и заботился о нем от всего сердца, хотя и не говорил этого. Однако он никак не мог спасти положение. Родители были слишком бедны, чтобы вырастить Чэн Цяня, а Далан все еще не стал опорой для семьи, его слова не имели веса.

Но, как бы там ни было, Чэн Эрлан – их плоть и кровь. Разве можно так легко продать его?

Чем больше Далан думал об этом, тем хуже себя чувствовал. Его посетила мысль, что следовало бы ударить этого старого шарлатана по голове большим железным ковшом, только ему не хватило храбрости. В конце концов, он не оставался бы простым подмастерьем, если бы был таким смелым. Но Далан не мог не грустить от осознания, что даже путь грабителя и мародера принесет его брату больше денег и почтения.

Чэн Цянь не мог не догадаться о планах родителей и тоске старшего брата. Звезд с неба он не хватал, его нельзя было сравнить с теми умными не по годам детьми, что писали стихи в семь лет и занимали пост чэнсяна в тринадцать[8]. Но он был обычным сообразительным ребенком.

Отец работал с рассвета до заката. Брат уходил, когда звезды еще мерцали в небе, и возвращался домой с восходом луны. Мать задерживала взгляд на старшем и младшем сыновьях. Но не на нем. Его не воспринимали всерьез, даже если не били и не ругали. Чэн Цянь хорошо понимал это и вел себя достаточно тактично, чтобы не нарваться на неприятности. Самое возмутительное, что он делал за всю свою жизнь, – это залезал на большое дерево старого туншэна и слушал, как тот несет чушь про священные тексты. Чэн Цянь работал добросовестно и усердно. Он считал себя слугой, но никогда – сыном.

Чэн Цянь не знал, каково это.

Дети обычно разговорчивы и беспокойны, но, поскольку Чэн Цянь не считал себя сыном, он, естественно, не пользовался привилегией быть болтливым и непослушным. Чэн Цянь привык сдерживать свои самые сокровенные чувства. Рано или поздно слова, которые он не мог произнести, должны были провалиться внутрь, проделав множество крошечных дырочек в его маленьком сердце.

Чэн Цянь, с истерзанной, что песчаная гладь после ливня, душой, знал: родители его продали. Но, как ни странно, он чувствовал себя удивительно спокойно, будто бы ждал этого дня.

Когда пришло время прощаться, больная мать Эрлана наконец поднялась с постели, что делала крайне редко. Дрожащим голосом она отозвала сына в сторону и, посмотрев на него покрасневшими глазами, вручила ему сверток. В свертке была сменная одежда и дюжина лепешек. Излишне говорить, что одежда была перешитыми вещами его старшего брата, а лепешки накануне вечером приготовил отец.

Но, в конце концов, Чэн Цянь был ее плотью и кровью.

Глядя на своего десятилетнего сына, мать не удержалась, пошарила в рукаве и, пошатываясь, вытащила оттуда небольшую связку медных монет. Потертые, потускневшие от времени, эти монеты заставили сердце Чэн Эрлана дрогнуть. Он напоминал маленького замерзшего зверька, который осторожно принюхивался к снегу и вдруг учуял запах матери.

Однако отец быстро заметил связку. Он глухо кашлянул, и мать со слезами на глазах вынуждена была спрятать монеты обратно.

Запах матери, словно отражение луны в воде[9], растаял прежде, чем Эрлан снова успел его почувствовать.

– Иди сюда, Эрлан. – Мать взяла Чэн Цяня за руку и повела его во внутреннюю комнату, начав задыхаться уже через несколько шагов.

Окончательно устав, женщина тяжело опустилась на скамью. Указав на лампу, свисающую с потолка, она слабым голосом спросила:

– Эрлан, ты знаешь, что это?

– Волшебная Неугасаемая лампа, – равнодушно посмотрев на потолок, ответил Чэн Эрлан.

Эта невзрачная лампа была семейной реликвией. Говорили, что это часть приданого бабушки Чэн Цяня. Она была размером с ладонь, без фитиля и масла, но зато с несколькими рядами магических символов, вырезанных на старом держателе из черного дерева. Благодаря им лампа могла постоянно освещать один чи[10] вокруг себя.

Чэн Эрлан так и не понял, какой в ней смысл, кроме привлечения насекомых. Но разве магические артефакты должны быть полезными? Разок-другой вынести, похвастаться перед гостями или соседями – и вот для простых деревенских людей артефакт превращается в семейное сокровище, передаваемое по наследству.

Так и эта лампа была «творением бессмертных» – предметом, на котором эти «бессмертные» начертали свои заклинания. Никто из смертных не смог бы их подделать. В мире существовало множество подобных вещей, и области их применения казались почти безграничными: лампы, которые не нуждались в масле; бумага, которая не сгорала в огне; кровать, что не стыла зимой и не нагревалась летом, и многое, многое другое.

Давным-давно по стране бродил рассказчик. По его словам, в крупных городах строили большие дома из «кирпичей бессмертных». Эти дома с глазурованными покатыми крышами переливались на солнце и в своем великолепии могли сравниться с императорским дворцом. В богатых семьях даже хранились плошки для риса, украшенные заклинаниями. С их помощью можно было лечить болезни и распознавать яды. Один осколок такой плошки мог стоить четыре золотых ляна[11], но это ничуть не уменьшало желание людей заполучить подобный артефакт.

«Бессмертные», то есть «совершенствующиеся», также назывались «даочжан» или «чжэньжэнь». Первое обычно использовалось по отношению к самому себе и звучало скромнее.

Легенды гласили, что путь свой они начинали, учась поглощать и направлять энергию ци, входить в контакт с самой природой, а добившись могущества, могли и вовсе отказаться от еды, взмыть в небеса и спуститься в недра земли. Они совершенствовались так усердно, чтобы наслаждаться вечной молодостью, а после, преодолев Небесные Бедствия, достичь бессмертия.

Разные небылицы ходили по свету, но лично настоящих бессмертных с лишними глазами и носами никто не видел. Так легенды и оставались легендами. Никто не мог угнаться за бессмертными, и потому хорошие магические артефакты стали слишком ценны и дороги – сильные мира сего бросались за ними сломя голову.

Мать Чэн Цяня наклонилась, чтобы внимательно посмотреть на сына.

– Как обучишься мастерству и вернешься, сделай для меня такую же Неугасаемую лампу, хорошо? – мягко попросила она.

Чэн Цянь не ответил. Подняв глаза и посмотрев на нее, он равнодушно подумал: «И не мечтай. С этого дня, преуспею я или нет, умру или нет, буду ли я свиньей или собакой, я никогда не вернусь, чтобы увидеть тебя вновь».

Внезапно его мать охватил ужас. Она обнаружила, что Чэн Цянь не похож ни на нее, ни на ее мужа. Она увидела в нем своего старшего брата. Тот родился с благословением предков, был красив, словно сошел с картины, и ничем не напоминал крестьянина. Родители всеми силами поддерживали его учебу, и в итоге это принесло плоды. Он сдал императорский экзамен на уездном уровне и в одиннадцать лет стал сюцаем[12]… Люди говорили, что он – спустившаяся с неба звезда мудрости[13]. Но, судя по всему, звезда мудрости не захотела задерживаться в мире слишком надолго. Он умер от болезни, не успев сдать трехгодичный провинциальный гражданский экзамен на степень цзюйжэнь[14].

Когда ее старший брат умер, мать Чэн Цяня была слишком мала, и некоторые воспоминания стерлись. Но в этот момент она внезапно поняла, что при жизни ее брат был точно таким же, как Чэн Цянь: всегда преуменьшал свои чувства, будь то радость или гнев, словно ничто не могло нарушить его спокойствие. Его невозмутимое выражение лица всегда препятствовало сближению с другими.

Женщина против воли отпустила руку сына, и Чэн Цянь сразу же отступил на полшага назад. Так он молча и кротко положил конец их долгому прощанию перед вечной разлукой.

По мнению Чэн Цяня, он сделал это не из ненависти. На самом деле у него не было причин ненавидеть их – родители подарили ему жизнь и вырастили его. Даже если они отказались от него, в большинстве случаев их достоинства сводили на нет их недостатки.

Чэн Цянь посмотрел на свои ноги и мысленно произнес: «Неважно, что я не был нужен моей семье, и ничего страшного, что они продали меня даосу с прищуренными глазами».

Глава 2

Признание учителя

Чэн Цянь последовал за Мучунь чжэньжэнем. Худой и истощенный, в шляпе, которая в любой момент норовила слететь, он вел Чэн Цяня за руку, будто управляющий странствующей труппы своего нового актера.

Мальчик только внешне оставался ребенком, тогда как его сердце уже было сердцем юноши. Он ушел молча, но не смог удержаться, чтобы не оглянуться назад.

Чэн Цянь увидел заплаканное лицо своей матери, несущей на спине корзину, в которой крепко спал младший брат, и отца, молча стоявшего в тени с опущенной головой. Неизвестно, стыдился его отец или вздыхал от горя, но вслед сыну он больше не глядел.

Чэн Цянь не тосковал по оставленному дому. Его туманное будущее было похоже на бескрайнюю ночь. Он держал худую руку своего мастера так, словно держал лампу, похожую на семейную реликвию семьи Чэн. Даже зовясь «неугасаемой», она все равно могла осветить только несколько цуней[15] у его ног, что было бесполезно.

Есть два вида странствий. Один называется «путешествие», другой «бегство». Следуя за своим учителем, Чэн Цянь ел на ветру и спал на росе, не говоря уже о том, что старик нес всякую чушь. Это не было достойно даже слова «бегство».

Что касалось самосовершенствования и поиска Дао[16], Чэн Цянь был наслышан об этом.

Мир причудлив, и в нем появились люди, желавшие пресечь Бессмертные врата, и не было им счета, как нет счета карасям, переплывающим реки. Кланы, большие и малые, во время правления покойного императора начали появляться по всей стране как грибы после дождя. Любой – и бедный и богатый, – коль род был обилен потомством, старался воспользоваться связями и отдать детей или внуков в кланы совершенствующихся для обучения даосским искусствам и трюкам вроде разбивания огромного камня на груди лежащего. Однако же никто никогда не слышал о настоящих достижениях.

В то время изготовителей пилюль бессмертия было больше, чем поваров. Люди гораздо охотнее декламировали канонические книги, которых сами даже никогда в руках не держали, нежели занимались сельским хозяйством. Дошло даже до того, что годами никто не читал книг и не обучался боевым искусствам, порождая безработных шарлатанов.

Говорят, что в период расцвета учения бессмертных в одном уезде с восьмью деревушками на десять ли с востока на запад могло наплодиться двадцать кланов. Купив в мелкой лавке потрепанную книжонку с духовными наставлениями, они тут же поднимали знамя кланов бессмертных, выколачивая из людей деньги и набирая учеников.

И если бы каждый из них действительно сумел вознестись, Южные Небесные врата[17] не удержали бы такого потока.

Даже горные разбойники, промышлявшие грабежами, пожелали присоединиться к общему движению. Так Банда Черного Тигра и Братство Голодных Волков превратились в Школу Созерцания Бриза и Зал Глубинных Помыслов. Но смешнее всего было то, что перед ограблением они исполняли трюки вроде «погружения руки в кипящее масло» и «огненного дыхания». Зачастую их несчастные жертвы так пугались, что добровольно отдавали грабителям все добро.

Покойный император был воином и отличался недюжинной вспыльчивостью. Он понимал, что такими темпами страна вскоре придет в упадок, и издал указ, согласно которому всех «бессмертных», бесчинствующих в селах, неважно, настоящие они или фальшивые, следовало арестовать и сослать подальше.

Но до того, как всемирно известный указ получил огласку, министры императорского двора пронюхали об этом. Перепуганные, они среди ночи поднялись из своих постелей и выстроились в очередь перед залом заседаний, чиновники низкого ранга – спереди, высокопоставленные – сзади, готовясь расшибить головы о колонны. Они были полны решимости, рискуя своей жизнью, предостеречь императора от оскорбления бессмертных и разрушения долголетия династии.

Конечно же, император не мог допустить столь трагичной гибели чиновников. Кроме того, украшенные драконами дворцовые колонны могли не выдержать ударов. Покойный император был вынужден отменить указ. Через день он приказал Ведомству астрономии и календаря[18] создать новое подразделение под названием Министерство небесных канонов, велел верховному астрологу и летописцу надзирать за его работой, а настоящих бессмертных уклончиво пригласил возглавить кланы на местах. С тех пор кланы могли набирать учеников лишь при наличии разрешения от Министерства, а подтверждением этого права служила железная жалованая грамота. Основывать клан и набирать учеников без разрешения запрещалось.

Конечно, Цзючжоу была великой страной. Она простиралась на тысячи ли с запада на восток, а север и юг были так далеко друг от друга, что не соединялись никакими дорогами. Запретить совершенствующимся основывать кланы было практически невозможно. В законах, призванных постричь всех под одну гребенку, всегда находились лазейки, не говоря уже о таком расплывчатом и бессмысленном указе. И если двор не мог разобраться с грабежами, как он мог контролировать даосские кланы?

С другой стороны, истинные бессмертные не обращали внимания на правителя. Они, как и прежде, занимались своими делами. Только шарлатанам приходилось немного себя ограничивать, да и то не слишком – выковать какие-то там железные или медные поддельные грамоты было проще простого.

Старания прошлого императора не прошли даром: беспрестанные проверки и ограничения не стоили свеч, но страсть народа к совершенствованию сильно поугасла. Долгое время не слыша о прославивших свое имя людях издалека или с земель близких, все вернулись к своим привычным делам – кто к земледелию, кто к скотоводству. Когда на трон взошел нынешний император, совершенствование все еще находилось на пике популярности, но повальная одержимость им уже прошла.

Император прекрасно знал, что рыба не водится в слишком чистой воде[19], поэтому он закрыл глаза на мошенников. Чиновники же не собирались вести расследования без доноса.

Чэн Цянь слышал эти истории от старого туншэна. Так что в его глазах бездарь[20], ведущий его за собой, не заслуживал особого почета, будучи не более чем бездарем… или, в лучшем случае, бездарем, обеспечивающим пропитание.

«Бездарь» Мучунь, поглаживая обвисшие усы, снова начал нести чушь:

– Наш клан называется Фуяо. Малыш, ты знаешь, что такое Фуяо?

Старый туншэн искренне ненавидел подобные вещи и никогда бы не потратил на них ни мгновения своего времени. Но он был первым учителем Чэн Эрлана, и мальчик в какой-то степени попал под его влияние. Он неохотно делал вид, что с уважением слушает Мучунь чжэньжэня, но все его существо переполняло презрение.

Старик поднял руку и указал куда-то перед Чэн Цянем. Словно по волшебству, из ниоткуда возник резкий порыв ветра, закружив в воздухе увядшую траву. Блеснула вспышка молнии, расколола небо и почти ослепила Чэн Цяня.

Эта невероятная сцена ошеломила мальчика.

Мучунь чжэньжэнь тоже замер: казалось, старик и сам не ожидал подобного. Однако он не преминул воспользоваться впечатлением, которое случившееся произвело на внешне дружелюбного, но глубоко отчужденного Чэн Цяня.

Он спрятал руки в рукава и снова заговорил:

– Когда птица Пэн отправляется к Южному океану, взмахом крыла она поднимает волны высотой три тысячи ли, взмывая вверх с вихрем высотой 90 тысяч ли. Ее полет продолжается шесть месяцев[21]. Без цели, без ограничений птица кружится вместе с ветром, пришедшим из глубокого моря, и взлетает к бескрайнему небу. Это и есть Фуяо, вихрь, понимаешь?

Конечно, Чэн Цянь не понимал. В его крошечном сердце благоговение перед сверхъестественными силами было неразрывно связано с неприятием жульничества. Наконец он бестолково кивнул, будто выражая уважение к своему учителю, но на самом деле лишь поставил Мучуня в душе на одно место с потрепанной лампой в своем доме.

Старик самодовольно подкрутил усы и собрался было продолжить говорить, когда небеса вновь показали свое истинное лицо. После раската грома пронесся сильный ветер, потушив перед ними костер. Засверкали молнии, а гром запел, словно певец, призывающий грозу с запада.

Мучунь чжэньжэнь тут же перестал морочить ему голову и закричал:

– Плохо дело, сейчас пойдет дождь!

С этими словами он вскочил на ноги. Одной рукой закинув на плечо их вещи, другой он схватил Чэн Цяня. Перебирая своими тонкими тростниковыми ногами, будто фазан с длинной шеей, он торопливо засеменил прочь.

К несчастью, ливень начался слишком быстро, и даже длинношеему фазану было не избежать превращения в мокрую курицу.

Стянув с себя отсыревшую накидку, Мучунь накрыл ею мальчика. Все лучше, чем ничего.

– Ох какой сильный ливень! Ах, где же нам спрятаться? – восклицал старик на бегу.

Чэн Цяню и раньше доводилось передвигаться не на своих двоих, но еще никогда его средство передвижения не было таким разговорчивым.

Звуки ветра, дождя и грома смешались с болтовней учителя. Под накинутым на голову одеянием Чэн Цянь почти ничего не видел, но чувствовал неописуемый аромат дерева.

Одной рукой учитель прижимал его к груди, а другой закрывал голову. Старик был слишком тощий – кожа да кости, и приятного в таком положении было мало, но Чэн Цянь понимал, что это искреннее проявление заботы. В какой-то момент мальчику даже захотелось сблизиться с учителем, несмотря на то что всего мгновение назад этот старый фазан громко болтал и дурил ему голову.

Закутанный в накидку Мучуня, Чэн Цянь робко поглядывал сквозь прорехи в ткани на насквозь промокшего старика. Впервые в жизни ему нравилось, что с ним обращаются как с ребенком. Подумав, он все же признал в этом ненадежном человеке своего наставника. Чэн Цянь решил простить его, даже если старый даос все это время морочил ему голову.

Так, в объятиях своего тощего наставника, Чэн Цянь прибыл в полуразрушенный храм.

Массовые гонения, начавшиеся во времена правления покойного императора, очистили мир от множества нелегальных кланов, но некоторые храмы уцелели и превратились в ночлежки для бездомных и нищих, а также в неплохие стоянки для решивших отдохнуть путешественников.

Высунув голову из-под накидки Мучуня, Чэн Цянь сразу же увидел храмовую статую. Вид статуи поразил его: у нее было круглое лицо, но совершенно отсутствовала шея, на щеках алел румянец, волосы были собраны в два тугих пучка, а свирепый рот растянут в жуткой улыбке, демонстрировавшей неровные зубы.

Учитель тоже это увидел. Он поспешил закрыть Чэн Цяню глаза рукой и разразился яростной критикой:

– Персиковая накидка! Зеленый халат! Какую наглость нужно иметь, чтобы наслаждаться настолько непристойным творением?! Безобразие!

Из-за юного возраста и недостатка знаний Чэн Цянь был немало ошеломлен и смущен его речами.

– Идущий по пути самосовершенствования должен очистить свой дух, укротить желания и оставаться благоразумным в своих словах и поступках. Как можно поклоняться тому, что выглядит как оперный актер! Позор! – строго сказал Мучунь.

Он даже знал слово «позор»… Чэн Цянь был впечатлен.

В этот самый момент из задней части храма донесся запах мяса, прервав искреннюю тираду учителя. Мучунь невольно сглотнул и окончательно потерял мысль. В растерянности старик обогнул статую и увидел нищего. На вид он был всего на год или два старше Чэн Цяня.

Оказалось, мальчишка каким-то образом умудрился выкопать здесь яму и теперь готовил в ней курицу нищего[22]. Он разбил запекшуюся грязь, в которой обвалял птицу, и весь храм наполнился ароматом еды.

Мучунь снова сглотнул.

Его худощавость доставляла определенные неудобства. Например, когда ему хотелось есть, скрывать свои инстинкты оказывалось очень непросто – его выдавала тонкая вытянутая шея.

Мучунь чжэньжэнь поставил Чэн Цяня на землю, а затем показал своему маленькому ученику, что значит «заклинатели должны быть благоразумны в своих словах и поступках».

Сначала он отер воду с лица и улыбнулся, как настоящий бессмертный. После чего неторопливо и грациозно подошел к нищему и в присутствии Чэн Цяня начал длинную манящую речь. Он набросал образ клана за морем, где люди носили золотые и серебряные украшения, не беспокоясь о еде и одежде. Невероятно, но это сработало! Его красивые слова пробудили интерес маленького нищего.

Столкнувшись с еще, по сути, ребенком, Мучунь продолжал говорить ласково и с жаром:

– Насколько я вижу, ты благословлен великими дарами. Однажды ты можешь взмыть в небо и нырнуть глубоко в море, в жизни тебе уготовано великое счастье. Мальчик, как тебя зовут?

Чэн Цянь чувствовал, что его слова звучат странно знакомо.

Хотя маленький нищий и обзавелся хитростью с тех пор, как начал бродяжничать, но в конце концов из-за юных лет заманить его оказалось легко.

Шмыгнув сопливым носом, он невинно ответил:

– Сяоху[23]. А фамилию я не знаю.

– Ну, тогда, беря тебя под свое учительское крыло, я даю тебе свою фамилию: Хань, – поглаживая усы, ответил Мучунь, очень естественно и ненавязчиво определив их отношения в качестве учителя и ученика. – Что касается взрослого имени… Как насчет «Юань»? Всего один символ.

Хань Юань. Звучало в точности как «страдающий от несправедливости»[24]… Это было действительно подходящее имя.

Мучунь, должно быть, очень проголодался при виде хорошо пропеченной курицы нищего, поэтому не стал утруждать себя долгими размышлениями.

Глава 3

Спокойный, словно столб, и подвижный, словно мартышка

Чэн Цянь стал учеником Мучуня раньше, чем Хань Юань, поэтому Хань Юань теперь считался его четвертым шиди[25], даже несмотря на то что был немногим старше. Чэн Цянь же пробыл «последним учеником» всего несколько дней, прежде чем стал шисюном[26]. Похоже, двери клана Фуяо всегда были нараспашку.

Что до курицы нищего… Конечно же, большая ее часть попала в желудок учителя.

Однако даже она не смогла заткнуть Мучуня.

– Откуда взялась эта птица? – спросил он, жуя. Похоже, привычка читать проповеди не оставляла старика ни на миг.

Хань Юань обладал умелым языком. Мальчишка сунул в рот кусок курицы, несколько раз надул щеки и немного пожевал хрящ, оставив лишь чистую и гладкую куриную кость.

Тьфу! Хань Юань грубо выплюнул остатки и ответил:

– Я украл ее в деревне. В той, что дальше по дороге.

Верно Конфуций говорил: «Ешь с закрытым ртом, лежи молча»[27].

Курица нищего, безусловно, маняще пахла. Чэн Цянь колебался, взять ли ему голень, как его учитель, но вдруг услышал их разговор. Узнав подробности, он решительно отдернул руку и принялся молча грызть твердые, как камень, лепешки.

Как могла быть вкусной курица, приготовленная таким бесстыдным человеком, как Хань Юань?

Дао сердца и принципы Чэн Цяня, несмотря на его юный возраст, оказались тверже, чем у бездарного учителя.

Зато Мучунь чжэньжэню ответ Хань Юаня аппетит совсем не испортил. Он прожевал половину и, покачав головой, сказал:

– Берут, не спрашивая, только воры. Как совершенствующиеся вроде нас могут заниматься воровством? Это неправильно! Не делай так больше!

Хань Юань пробормотал:

– Да…

Маленький нищий ничего не знал о манерах, поэтому не осмелился возразить.

«Воровство запрещено, а мошенничество, вероятно, дозволено», – саркастично подумал Чэн Цянь, но тут же вспомнил терпимость, с которой отнесся к своему учителю во время ливня. Ему оставалось лишь мрачно вздохнуть: «Так тому и быть».

У четвертого шиди был маленький нос и немного выступающий вперед подбородок, а крошечные глазки скользко блестели, что совершенно не добавляло мальчику привлекательности.

Хань Юань не понравился Чэн Цяню с первого взгляда. Мало того, что он оказался некрасив, так еще и присвоил себе статус шиди. Чэн Цянь недолюбливал все, что было связано с ролями младших и старших братьев[28], но он похоронил свою неприязнь глубоко в сердце, притворившись дружелюбным и приветливым, спрятав истинный враждебный настрой.

В семье Чэн Цяня новая одежда доставалась только старшему брату, а сладкая молочная каша – младшему. Одним словом, хорошие вещи никогда не попадали ему в руки. Зато мальчику часто приходилось выполнять работу по дому.

Чэн Цянь с детства не отличался великодушным характером, но обладал негодующей душой. С другой стороны, он также помнил слова старого туншэна: «Отец должен быть добрым, сын – послушным, а хорошие братья – проявлять любовь и уважение». Поэтому он часто чувствовал, что его обида бессмысленна.

Справляться со всем этим по-настоящему безропотно Чэн Цянь не мог – он пока не научился держать эмоции в узде, а потому лишь притворялся, что ему не на что жаловаться. И даже сейчас, вступив в клан, он продолжал делать то же самое.

Теперь, когда наставник, противореча себе, открыл двери клана для еще одного новичка, у Чэн Цяня не было другого выбора, кроме как смириться и попытаться стать достойным шисюном.

В пути, если у учителя появлялось какое-то поручение, Чэн Цянь, будучи шисюном, тут же бежал его выполнять; на привалах он позволял учителю первому насладиться едой, шиди – второму, а сам ел последним. Это было нелегко, и Чэн Цяню приходилось контролировать себя, чтобы не разрушить образ, воплощающий пять добродетелей[29].

Мальчик часто предъявлял к себе чрезмерные требования. Его отец провел в бедности и несчастье всю жизнь. Он был грубым и раздражительным человеком, который к тому же грубо обращался с сыном. Ему нередко вспоминались слова старого туншэна. Он не осмеливался ненавидеть своего отца, поэтому внутренне жалел его. Просыпаясь ночью, Чэн Цянь долго думал о том, что лучше умрет, чем станет таким, как он. Вот почему он, даже скованный тяготами и сомнениями жизни, лез из кожи вон, чтобы взрастить в себе мягкость и порядочность в общении с другими. И не мог от этого отступиться.

Но вскоре Чэн Цянь кое-что обнаружил: пусть он и делал все безукоризненно, новоявленный шиди совершенно не стоил его забот. Хань Юань обладал не только отвратительной внешностью, но и множеством раздражающих черт. Во-первых, он был ужасным болтуном. До встречи с Хань Юанем Чэн Цяню казалось, что учитель создает много шума, но теперь даже Мучунь чжэньжэнь казался куда спокойнее.

Однажды маленький нищий выдумал историю о том, как он победил колонка[30] в чжан[31] длиной и даже отбил у него курицу. Похоже, после замечания учителя о воровстве его настигло просветление.

Хань Юань бодро размахивал руками, на ходу сочиняя рассказ, полный сюжетных поворотов. В нем было все: и завязка, и развитие, и кульминация, и даже заключение. Каждая деталь должна была осветить его мудрость и силу.

– Как, боги тебя побери, колонок может быть длиной в чжан? – стараясь казаться благоразумным, спросил Чэн Цянь.

– Этот колонок наверняка был духом! Учитель, может ли колонок стать духом?

Хань Юань защищался, задрав голову и выпятив грудь, чувствуя, что ему бросили вызов.

Услышав историю про колонка-духа, учитель, казалось, остро среагировал на какое-то слово. Выражение его лица сделалось странным, будто бы у него разболелся зуб или живот. На минуту повисла тишина, прежде чем он рассеянно и неторопливо ответил:

– У всего живого есть душа. Все могут стать духами.

Хань Юань вздернул подбородок, как будто его ободрили слова чжэньжэня, и дерзко сказал:

– Шисюн, ты удивляешься, потому что мало видел. Если люди могут вознестись к бессмертию, то звери уж точно способны стать духами, – дерзко произнес Хань Юань.

Чэн Цянь не ответил, но внутренне усмехнулся еще шире.

Если колонок и в самом деле был длиной в чжан, тогда каковы шансы, что ему хватало четырех лап? С таким длинным телом большая его часть должна была волочиться по земле.

Возможно ли, что животное взяло на себя труд самосовершенствоваться только ради крепкого железного живота, который бы постоянно терся о камни?

Чэн Цянь понятия не имел, к чему стремились духи, но точно знал, чего хотел Хань Юань. В глубине души Чэн Цянь понимал: маленький нищий втайне соревновался с ним за благосклонность учителя.

Хань Юань был прилипчив, как пиявки в канаве. Едва почуяв кровь, они отчаянно устремляются к тебе, следуя за запахом. Так и Хань Юань стремился к благосклонности своего наставника.

Маленький нищий хватался за любую возможность показать свою храбрость, не забывая тем временем как-нибудь опозорить своего «слабого и уязвимого» шисюна. Чэн Цянь находил очень забавным наблюдать за тем, как Хань Юань пытается его унизить. Он снова вспомнил старого туншэна и сложил мнение о четвертом шиди: «Совершенный муж тверд в бедности, в то время как никчемный человек отдаст себя злу[32]. Ну что за мелкий ублюдок!»

Услышав рассказ Хань Юаня о «борьбе с колонком-духом», Чэн Цянь получил шанс засвидетельствовать «героическое достижение» своего ублюдочного шиди на следующий же день.

Мучунь чжэньжэнь дремал под деревом, а Чэн Цянь читал старую книгу, которую нашел в его сумке. Мальчику не хватало знаний, и большинство священных текстов с трудом поддавалось его пониманию. Тем не менее Чэн Цянь не чувствовал скуки и находил в чтении особое удовольствие: в конце концов, о чем бы ни говорилось в книге, он впервые прикоснулся к ней.

Два маленьких ученика, подобранных Мучунь чжэньжэнем, отличались друг от друга. Один был спокойным, как столб, а другой подвижным, как обезьяна. Чэн Цянь не двигался, а Хань Юань не мог остановиться ни на мгновение. Большая мартышка по фамилии Хань исчез неизвестно куда, и Чэн Цянь радовался тишине и спокойствию. Однако потом он увидел, как Хань Юань вернулся, заливаясь слезами.

– Учитель… – подобно избалованному ребенку всхлипнул Хань Юань.

Ответом учителя стал тихий размеренный храп.

Но Хань Юань не остановился. Он продолжил завывать, одновременно бросая взгляды на Чэн Цяня.

Чэн Цянь ни на миг не сомневался, что учитель давно проснулся и лишь решил притвориться спящим, чтобы понаблюдать за тем, как ладят его ученики. Так как младший плакал, Чэн Цянь, как старший, больше не мог делать вид, что ничего не замечает. Он отложил священные тексты и, придав лицу доброе выражение, спросил:

– В чем дело?

– Впереди река. Я хотел поймать рыбу для учителя и шисюна, но на берегу оказалась большая собака, она побежала за мной, – провыл Хань Юань.

Чэн Цянь остолбенел. Конечно же, он тоже боялся злобных собак, но взгляд Хань Юаня метался из стороны в сторону, он все причитал, что, преисполнившись сыновней почтительности, решил поймать для учителя рыбу, но собака облаяла его, и теперь лишь шисюн способен ему помочь. Как шисюн мог струсить?

Чэн Цянь взял большой камень, взвесил его в руке и, встав, снова заговорил, не меняя выражения лица:

– Хорошо. Я пойду с тобой.

У Чэн Цяня родился план. Если по какой-то случайности они все же встретят собаку, он ударит своего шиди по голове камнем, убедится, что голова раскололась, как арбуз, и бросит его на растерзание этой собаке.

Однако к тому времени, как они добрались до берега, животное уже исчезло, оставив лишь ряд маленьких следов.

Чэн Цянь какое-то время изучал их, после чего заключил, что «злобная собака» была меньше чи в длину и, вероятно, являлась всего лишь глупым бродячим щенком.

«Хань Юань, ублюдок! Трус! Идиот! Хвастун! Бездельник! У тебя нет чувства стыда, ты только и знаешь, что лебезить перед учителем!» Чэн Цянь мысленно отчитал Хань Юаня, заложив руки с камнем за спину, при этом взгляд его, направленный на никчемного шиди, все еще оставался мягким. Сейчас он был не в настроении бить его. Чэн Цянь не хотел утруждать себя обидами.

К тому моменту, как они вернулись с пойманной рыбой, их учитель уже «проснулся» и довольно рассматривал учеников.

Как только Чэн Цянь встретился взглядом со стариком, у него в животе почему-то появилось ужасное чувство, и его чуть не вырвало.

Прежде чем он успел что-то сказать, Хань Юань неуклюже поднялся. Он рассказал историю о том, «как шисюн хотел поесть рыбы; как он, Хань Юань, отважно нырнул в реку, чтобы поймать ее; как он победил собаку, голова которой была размером с быка»…

Чэн Цянь промолчал.

Чэн Цянь, конечно, злился на Хань Юаня, но его «неимоверные таланты» все равно смешили мальчика.

Так Чэн Цянь провел в пути со старым обманщиком и маленьким подхалимом еще больше десятка дней.

И наконец троица добралась до земель клана. Чэн Цянь впервые в жизни покинул дом. Благодаря компании странноватого мастера и шиди он столкнулся с множеством неожиданных ситуаций. Он был так спокоен, словно его не испугал бы даже оползень. Поначалу, только услышав о клане Фуяо, Чэн Цянь не возлагал особых надежд на земли этого клана, полагая их чем-то вроде обычного балагана. Он думал, что клан Фуяо, вероятно, был старым даосским храмом мошенников на пустыре, где нужно жечь благовония и низко кланяться основателю, непристойно одетому и всегда гуляющему с улыбкой на лице.

Но клан превзошел все его ожидания.

Клан Фуяо занимала целую гору, с трех сторон окруженную водой. Подняв глаза, Чэн Цянь ясно увидел яростные зеленые волны и деревья, колышущиеся на ветру. Щебет птиц и насекомых время от времени смешивался с криками журавлей; иногда ему удавалось мельком заметить белые силуэты в небе и почувствовать магическую ауру, скользящую над горой. От подножия к вершине вели пологие ступени, которые, очевидно, часто подметали. Маленький ручей сбегал вниз с чистым и протяжным журчанием.

У подножия горы величественно возвышались старые, покрытые мхом каменные ворота. Над воротами были начертаны два символа «Фуяо». Линии отличались небывалым изяществом и энергичностью, словно летящие драконы и танцующие фениксы[33].

Чэн Цянь не мог определиться, хороший у писавшего почерк или плохой. Казалось, что оба символа вот-вот оживут и вылетят за ворота, будто они, со всем присущим высокомерием, действительно могли взмыть в небо и нырнуть в море, точь-в-точь как рассказывал учитель.

Это место не было похоже на царапавшую небеса гору, скрытую от взора туманом и облаками, где человек мог освободиться от мирских забот. Но здешние края могли похвастаться неописуемой красоты природой. Едва Чэн Цянь ступил на каменную лестницу, он почувствовал, что с каждым новым вдохом дышать становится все легче. Сквозь просветы между зелеными листьями виднелась небесная синь. Ощущение необъятности, будто смотришь вверх со дна колодца, затопило Чэн Цяня, заставив почувствовать себя так свободно, что ему захотелось кричать и смеяться.

Но Чэн Цянь сдержался. Дома он никогда не осмеливался шуметь, чтобы отец не поколотил его, и сейчас не станет: не хватало еще растерять благопристойность, которую он приобрел, путешествуя в компании своего презренного шиди.

Мастер погладил обоих своих учеников по головам и ласково сказал:

– А теперь идите, примите ванну, зажгите благовония и переоденьтесь. Мы пойдем навестить…

«Основателя, гуляющего с улыбкой на лице?» – беззаботно подумал Чэн Цянь.

– Вашего дашисюна[34], – сказал учитель.

Глава 4

Долгий разговор с беспутным сыном

Зачем такому важному человеку, как учитель, столь официально навещать дашисюна?

Чэн Цянь и Хань Юань пришли в полную растерянность, а их учитель продолжал, будто хотел запутать их еще больше:

– Ваш дашисюн бесстрастен, не нужно его бояться. Просто ведите себя как ваш учитель.

Что он имел в виду, сказав «просто ведите себя как ваш учитель»?

Так или иначе, Мучунь чжэньжэнь с успехом превратил легкую растерянность своих маленьких учеников в абсолютное недоумение.

Проходя сквозь ворота, они увидели нескольких детей, следовавших вдоль журчащего ручья.

Всем им на вид было от тринадцати до восемнадцати лет и они выглядели очень умными и красивыми, словно золотые мальчики[35] настоящих бессмертных. Рукава их одежд изящно развевались без всякого ветра.

Глядя на них, даже Чэн Цянь, важничавший всю дорогу, почему-то испытал чувство неполноценности, не говоря уже об ошеломленном Хань Юане.

Из-за этого чувства Чэн Цянь невольно занял оборонительную позицию. Его взгляд стал строгим, он выпрямил спину и попытался скрыть свое любопытство и невежество.

Лидер юношей-даосов еще издали заметил Мучунь чжэньжэня, и его смех достиг ушей новоприбывших прежде, чем тот успел подойти.

– Глава, где вы пропадали на этот раз? Почему вы выглядите так, словно бежали из голодного края? Где… откуда эти юные господа? – спросил он совершенно непринужденно.

Чэн Цянь внимательно вслушивался в каждое его слово и фразу, но не нашел в них ни капли уважения. Казалось, будто юный даос разговаривал не с «главой клана», а с дядюшкой Ханем из соседней деревни.

Но Мучунь чжэньжэнь против такого нисколько не возражал. Он беззаботно улыбнулся, указав на Чэн Цяня и Хань Юаня:

– Это мои новые ученики. Могу я попросить тебя помочь им устроиться?

– Где мне их поселить? – улыбнулся юноша.

– Этого – в Южном дворе. – Мучунь чжэньжэнь небрежно указал на Хань Юаня. Затем он опустил голову и случайно или намеренно встретился взглядом с Чэн Цянем. Тот умел различать черное и белое, и нетрудно было заметить, каким врожденным самообладанием он одарен. Но, несмотря на все это, в его глазах, пусть на мгновение, но все же мелькнула необъяснимая паника.

Непринужденная улыбка Мучунь чжэньжэня внезапно исчезла. Помолчав немного, он заговорил с некоторой долей торжественности:

– Пусть Чэн Цянь живет в боковом павильоне.

На деле «боковой павильон» трудно было назвать павильоном: это был небольшой уединенный дворик, расположенный в отдалении от остальных построек. По одну сторону стены протекал спокойный ручей, а по другую находился тихий бамбуковый лес.

Вероятно, лес рос здесь много лет, потому что даже легкий ветерок, проносящийся сквозь него, словно окрашивался в изумрудный цвет. Двор напоминал бамбуковое море, где свежая зелень очищала разум от желаний.

По обе стороны от дверей горели Неугасаемые лампы, украшенные магическими символами более тонкой работы, чем на «фамильной реликвии» семьи Чэн. Огонь горел ровно, освещая самые дальние уголки, его мягкий свет не дрожал от ветра, и пламя не колыхалось, стоило кому-то пройти мимо. Висевшая между лампами табличка гласила: «Цинъань»[36]. Казалось, что эти иероглифы и название «Фуяо», увиденное Чэн Цянем ранее, написал один и тот же человек.

Юношу, сопровождавшего Чэн Цяня, звали Сюэцин. Он был почти ровесником старшего брата Чэн Цяня, и в его внешности не было ничего интересного, что делало его самым неприметным среди всех остальных. Но при внимательном рассмотрении он выглядел довольно привлекательно. Сюэцин казался молчаливым и не искал внимания.

– Это боковой павильон, также называемый Цинъань. Слышал, когда-то здесь жил глава клана, но потом переехал. Он также использовался как обеденный зал. Знает ли третий шишу[37], что такое обеденный зал?

По правде говоря, Чэн Цянь не совсем понял, что это значит, но кивнул, не выказав особого беспокойства. Тогда Сюэцин провел его во двор и показал раскинувшийся в его центре прудик диаметром в чжан. На стоявшей рядом табличке, сделанной из черного вяза, были начертаны символы, предназначенные, вероятно, для того, чтобы остановить отток воды. Вода в пруду не двигалась и не расходилась рябью.

Присмотревшись, Чэн Цянь обнаружил, что это был вовсе не пруд, а редкий драгоценный камень.

Этот камень, не нефрит и не жадеит, был невероятно холодным. Темно-зеленый, с легким синим отливом, он излучал безмятежное спокойствие.

Чэн Цянь никогда раньше не видел такого редкого сокровища. Даже если он и не хотел показаться невеждой, его на мгновение охватило изумление.

– Никто не знает, что это такое, но мы называем его камнем чистых помыслов. Раньше во время поста и воздержания глава переписывал на нем священные тексты. Летом с ним во дворе будет намного прохладнее, – сказал Сюэцин.

Указав на символы, Чэн Цянь не удержался от любопытства и спросил:

– Брат Сюэцин, для чего они здесь?

Сюэцин не ожидал, что Чэн Цянь будет так вежлив с ним. Он слегка растерялся от такого обращения, а затем ответил:

– Третий шишу, вы поражаете меня куда больше, чем я мог подумать, – это не заклинания.

Чэн Цянь бросил на него быстрый взгляд. Сюэцин, к его удивлению, уловил тень сдерживаемого сомнения. Казалось, глаза этого мальчика могли говорить. На взгляд Сюэцина, он подавал гораздо большие надежды, чем другой ребенок, которого привел глава клана.

Сюэцин не нашел подходящих слов, чтобы описать свои чувства. Он понимал, что у этого мальчика не было ни благородного происхождения, ни особого образования, но он изо всех сил старался выглядеть настоящим благородным мужем. Правда, получалось очень неуклюже. Каждое его движение было сдержанным, будто он выбирал, какую маску натянуть для того или иного человека.

Проще говоря, Чэн Цянь напускал на себя важный вид, не преследуя никаких конкретных целей.

Обычно те, кто вел себя слишком неестественно, не нравились Сюэцину, даже если были всего лишь детьми. Но Чэн Цянь почему-то не вызывал у него неприязни. Напротив, Сюэцин испытывал к мальчику некоторое сострадание.

– Третий шишу, я всего лишь слуга, – мягко сказал он. – У меня нет никаких выдающихся способностей. Я отвечаю за повседневную жизнь главы клана и остальных. Искусство создания амулетов – это обширное и глубокое знание, о котором я не имею ни малейшего понятия. Все, что я знаю, – это то, что услышал краем уха от главы. Молодой господин может пойти и спросить главу или моего… вашего дашисюна.

Чэн Цянь уловил слово «мой»[38]. Все это наталкивало на мысли о слишком близком и недостаточно почтительном отношении слуг к главе клана, и недоумение Чэн Цяня становилось еще сильнее.

Вскоре Сюэцин познакомил Чэн Цяня с остальной обстановкой павильона. Он поспешно помог мальчику принять ванну, чтобы смыть дорожную грязь и усталость, переодел его в подобающую одежду и навел порядок в доме, а затем вывел Чэн Цяня наружу.

Сохраняя привычную манеру поведения, тот принялся расспрашивать Сюэцина о дашисюне. Наконец ему удалось узнать, что фамилия его дашисюна была Янь, звали его Янь Чжэнмин и родился он в богатой семье.

Насколько состоятельной была его семья? Чэн Цянь не очень хорошо это понимал. Всего лишь обездоленный ребенок, он не имел никакого представления о достатке. Насколько ему было известно, так называемые «богатые люди» являлись не более чем соплеменниками землевладельца Вана. Этот мужчина женился на третьей наложнице в шестьдесят лет. По мнению Чэн Цяня, он мог считаться очень богатым человеком.

По слухам, когда Янь Чжэнмину было семь лет, он сбежал из дома по пустяковому поводу и встретил их хитрого… Нет, крайне дальновидного учителя, который сразу же обнаружил талант Янь Чжэнмина к совершенствованию.

Ловко используя свой хорошо подвешенный язык, старый шарлатан успешно заманил юного и неискушенного Янь Чжэнмина в клан Фуяо, и тот стал самым первым учеником Хань Мучуня.

Исчезновение молодого господина, конечно же, повергло семью Янь в большое беспокойство. Они истратили все силы, пока наконец не отыскали своего сбившегося с пути сына. Никто не знал, одурманил ли его Мучунь, или то было его собственное решение, но молодой господин, словно одержимый, отказался вернуться домой и настоял на том, чтобы остаться со своим учителем и идти по пути самосовершенствования.

Янь Чжэнмин был избалованным ребенком, и его семья ни за что не смирилась бы с тем, что их маленький сын страдает от выходок шарлатана и бездельника. Но споры ни к чему не привели, и обе стороны решились на компромисс. Родители Янь Чжэнмина обеспечивали клан Фуяо деньгами. Похоже, они считали, что содержат театральную труппу, призванную развлекать молодого господина.

Ведь в мире существовало слишком много кланов заклинателей, среди которых находилось очень мало настоящих – как праведных, прославленных в легендах, так и темных, сбившихся с истинного пути. Остальные в основном представляли собой неофициальные «фазаньи кланы»[39].

Чэн Цянь подумал, что клан Фуяо, поддерживаемый богатой семьей, что позволяло ему вести относительно приличное существование, можно было грубо назвать «кланом домашних птиц».

Как Чэн Цянь успел понять, их дашисюн был не только дашисюном, но и «благодетелем клана Фуяо» и «личным учеником главы». Таким образом, он занимал настолько высокое положение, что даже глава заискивал перед ним.

Его стоило бы назвать распутным, праздным, своевольным… да только в силу юного возраста пятнадцатилетний дашисюн еще точно не осмелился познать распутства. В оставшемся же он преуспел сполна!

Когда Мучунь чжэньжэнь привел к Янь Чжэнмину своих аккуратно одетых учеников, молодой господин как раз расчесывал волосы. Не то чтобы глава клана, выжив из ума, позабыл о приличиях и решил побеспокоить их дашисюна рано утром, до того, как тот привел себя в порядок, – просто дашисюн причесывался по несколько раз на дню.

К счастью, он был еще молод, и облысение ему не грозило.

К тем, кому надлежало ухаживать за волосами дашисюна, предъявлялся ряд требований: это должна была быть девушка, не слишком юная и не слишком зрелая, у нее не должно было быть недостатков во внешности и никакого неприятного запаха. Единственными ее обязанностями должны были быть расчесывание волос молодого господина и возжжение благовоний, а ее рукам надлежало оставаться мягкими и белыми, как нефрит, без этих ужасных, портящих настроение мозолей.

Юноши-даосы, такие как Сюэцин, изначально были слугами семьи Янь. После тщательного отбора их отправили в клан Фуяо в качестве помощников. Но рядом с молодым господином не было ни одного из них. Ходили слухи, что Янь Чжэнмин не очень-то любил общество юношей, считая их на редкость неуклюжими. Его двор был полон цветущих девушек, и казалось, что в нем круглый год жила весна.

Прежде чем зайти, Чэн Цянь тайком пригляделся к козлиной бородке учителя – и заметил, что мастер тоже расчесал ее гребнем.

По пути сюда Сюэцин сообщил Чэн Цяню, что Мучунь поселил его в павильоне Цинъань, потому что хотел, чтобы Чэн Цянь очистил свои мысли и успокоил разум. Услышав это, мальчик почувствовал себя неуютно: ему не слишком-то хотелось признавать, что у него беспокойный ум. Теперь же, глядя на табличку с надписью «Обитель нежности»[40], украшавшую двери в жилище дашисюна, он вздохнул с облегчением: так это не он страдал беспокойством ума – это сбрендил наставник.

Хань Юань, в силу своего невежества воспринимавший все как новую игру, спросил с абсолютно невинным видом:

– Учитель, что написано на табличке?

Мучунь вновь погладил усы и прочел надпись.

– Это значит, что дашисюн должен быть понежнее? – снова спросил Хань Юань, тупо уставившись на учителя.

Услышав это, Мучунь побледнел и предупредил:

– Не дай дашисюну это услышать!

Увидев, что почтенный глава клана вздрогнул, как бездомная собака, поджавшая хвост, Чэн Цянь и Хань Юань впервые подумали об одном и том же: «Возмутительно! Полное пренебрежение порядком старшинства!»

Подумав так, они посмотрели друг на друга. Вид у обоих был одинаково потрясенный. Им ничего не оставалось, кроме как поджать хвосты вместе с учителем и освоить самое важное умение клана Фуяо: не высовываться.

На самом деле дашисюн поразил Чэн Цяня с первого взгляда.

Янь Чжэнмин обладал редкой красотой и, несмотря на юный возраст, выглядел крайне впечатляюще. Одетый в белоснежный атласный халат, расшитый невидимыми узорами, переливающимися на свету, он расслабленно откинулся на спинку резного стула и подпер рукой подбородок. Его веки были слегка опущены, а волосы струились по плечам, словно разлитые по бумаге чернила.

Услышав шаги, Янь Чжэнмин безразлично приоткрыл глаза. Их длинные, устремленные кверху уголки напоминали нежные мазки разведенной водой туши и подчеркивали гордую женственную мягкость взгляда. Увидев своего учителя, он даже не удосужился встать и остался неподвижно сидеть на стуле.

– Учитель, ты ушел из дома и опять притащил с собой двух бездельников?

В отличие от своих сверстников, Янь Чжэнмин, казалось, не спешил взрослеть – в его чистом голосе еще не зазвучали нотки, свойственные взрослым юношам, а детская, заискивающая сладость в манере речи позволяла спутать его голос с девичьим.

Но, вопреки всему, столь неподходящий для юноши образ делал его увереннее и ничуть ему не мешал.

Глава клана улыбнулся и заговорил, потирая руки:

– Это твой третий шиди, Чэн Цянь. А это твой четвертый шиди, Хань Юань. Оба они маленькие и незрелые. Отныне, как их дашисюн, ты должен заботиться о них для меня.

Услышав имя Хань Юаня, Янь Чжэнмин изогнул бровь. Его лицо как будто нервно дернулось, он поднял полуприкрытые веки и, одарив четвертого шиди снисходительным взглядом, тут же отвел глаза, словно увидел что-то грязное.

– Хань Юань? – медленно переспросил Янь Чжэнмин. – Это имя тебе подходит, жизнь и впрямь обделила тебя привлекательностью.

Бледное лицо Хань Юаня позеленело от злости.

Но Янь Чжэнмин уже оставил его в стороне и повернулся к Чэн Цяню.

– Эй, мальчик, – позвал он, – подойди, погляжу на тебя.

Глава 5

Если он не достигнет величия, то непременно станет великим бедствием

Янь Чжэнмин вел себя слишком пренебрежительно – он подозвал Чэн Цяня к себе жестом, которым обычно подзывают собаку.

От слов и поведения молодого господина изумление Чэн Цяня сменилось ступором.

С самого рождения он никогда никому не нравился, отчего чувствовал себя неполноценным. Со временем это чувство укоренилось в его сознании и неистово разгорелось, переплавившись в болезненно завышенную самооценку. Порой одного взгляда хватало, чтобы выбить его из колеи, что уж говорить о таком оскорбительном жесте.

Чэн Цянь выглядел так, словно суровой зимой на него вылили ведро ледяной воды. Без всякого выражения на застывшем лице он двинулся вперед и, уклонившись от протянутой руки Янь Чжэнмина, поклонился ему со сложенными перед собой руками[41] и произнес:

– Дашисюн.

Янь Чжэнмин вытянул шею, чтобы получше рассмотреть его, и Чэн Цяня окутал легкий запах орхидей. Сколько раз окурили даосскими благовониями его лохмотья, чтобы отогнать прочь букашек, было известно одним лишь небесам.

Однако молодой господин Янь, похоже, плохо разбирался в эмоциях других людей: по крайней мере, гнева, который Чэн Цяня сдерживал из последних сил, он не заметил.

Янь Чжэнмин неторопливо оглядел Чэн Цяня, словно покупатель, выбирающий коня, и, судя по всему, счел его довольно приятным на вид. Небрежно кивнув, дашисюн выразил искреннюю надежду на своего шиди, не особо задумываясь о реакции.

– Неплохо. Надеюсь, время не испортит твое лицо, – прямо сказал он и, чтобы выказать обычно свойственное дашисюнам дружелюбие, неохотно скользнул рукой над самой макушкой Чэн Цяня, притворяясь, что погладил его по голове, после чего небрежно добавил: – Теперь, когда я насмотрелся на «обделенного» и «оскорбленного», учитель, вы можете увести их. Гм… сяо Юй-эр[42], дай ем… им несколько конфет из кедрового ореха.

Мучунь чжэньжэнь слегка изменился в лице. На миг его одолело странное чувство, будто двое приведенных им детей были не младшими братьями одного недостойного ученика, а его наложницами.

Да еще и не слишком симпатичными наложницами!

Кедровые конфеты выглядели необычно. Они лежали в маленьком изящном саше, и каждую покрывала блестящая прозрачная глазурь, от которой исходил приятный аромат. Дети бедняков вряд ли когда-нибудь получили бы шанс отведать столь изысканное лакомство, но Чэн Цянь не проявил к конфетам никакого интереса. Едва переступив порог комнаты, он сразу же сунул мешочек с угощением в руки Хань Юаню.

– Это тебе, шиди, – небрежно сказал Чэн Цянь.

Хань Юаня поразила его «щедрость». Он смущенно принял угощение, испытывая при этом смешанные чувства.

В этом жестоком мире нищие напоминали бродячих собак, вынужденных бороться за выживание. Хань Юань привык хвататься за любую возможность урвать хоть маленький кусочек еды. Кто, находясь в подобном положении, найдет в себе силы и желание заботиться о других?

Хань Юань на мгновение ощутил теплоту в душе. Но одновременно с этим он недоумевал – похоже, его маленький шисюн оказался куда сильнее, чем он мог предположить. Чэн Цянь относился к нему с искренним великодушием.

Но Мучунь чжэньжэня было не так легко обмануть. Он видел, с каким отвращением Чэн Цянь отряхивал руки, будто прикоснулся к чему-то отвратительному. Он понял, что отданные Чэн Цянем конфеты не были проявлением щедрости. Он подарил их Хань Юаню, только чтобы не выказывать уважение к своему монстроподобному дашисюну.

Если подумать, самыми сильными искушениями, с которыми мог столкнуться ребенок в его возрасте, были еда и питье, но Чэн Цянь был способен сдержаться, не удостоив их даже взглядом, воспротивиться без всякой благодарности.

Мучунь чжэньжэнь с горечью подумал: «Этот маленький ублюдок такой упрямый. Если в будущем он не достигнет величия, то непременно станет великим бедствием».

Итак, маленький ублюдок Чэн Цянь был официально принят в клан Фуяо.

Первую ночь в павильоне Цинъань он провел без сновидений и спал до без четверти четырех следующего дня. Чэн Цянь легко уснул в новом месте, не терзаясь мыслями о доме.

На следующее утро Сюэцин причесал его, собрав волосы в пучок, и облачил в длинные нарядные одежды.

Обычно юношам, не достигшим двадцати лет, не нужно было перевязывать волосы и носить головной убор, но, по словам Сюэцина, Чэн Цянь больше не был обычным ребенком, так как теперь он состоял в клане бессмертных.

Самое большое различие между официальными кланами и «фазаньими» заключалось в том, что последние занимались невесть чем. Пусть начало истории «одомашненного» клана и было сомнительным, он все же обладал настоящими богатствами. Одним из них были талисманы. Бесценные заклинания, которые, если верить легендам, нельзя было получить и за несметные сокровища, здесь красовались повсюду, даже на деревьях и камнях. Указав на один из начертанных на дереве символов, Сюэцин сказал Чэн Цяню:

– Если третий шишу потеряется, просто спросите дорогу у камней и деревьев.

С этими словами Сюэцин шагнул к дереву, желая продемонстрировать.

– В Зал Неизвестности, – наклонившись к корням, прошептал он и пояснил: – «Зал Неизвестности» – резиденция главы. Третий шишу только вступил в клан, а потому сегодня должен получить от него наставление.

Зрелище, развернувшееся перед Чэн Цянем оказалось таким захватывающим, что он позабыл все припасенные слова. Корень, к которому обратился Сюэцин, слабо засиял.

* * *

Небо только начало светлеть, но солнце еще не взошло, и мерцающие, словно лунный свет, блики, собираясь вместе, рассеивали тьму и наполняли лес поистине волшебной атмосферой. Эти крохотные огоньки плыли по воздуху, оседая на камнях и деревьях. Наконец они превратились в сверкающую лесную тропинку.

Это был не первый магический артефакт, который видел Чэн Цянь, но первый полезный!

Сюэцин хорошо разбирался в человеческих чувствах. Он знал, что этот хмурый мальчик очень своенравен, а потому, видя, как сильно тот очарован, не стал указывать на это и подождал, пока Чэн Цянь придет в себя.

– Третий шишу, сюда, пожалуйста. Следуйте за светом.

Шагнув на дорожку, вымощенную светящимися камнями, Чэн Цянь почувствовал себя совершенно другим человеком, собирающимся войти в другую, новую жизнь.

– Брат Сюэцин, кто это сделал? – спросил Чэн Цянь.

Сюэцин не мог повлиять на привычку Чэн Цяня звать его «братом», оставалось только смириться с этим и отвечать на вопросы:

– Глава клана.

Чэн Цянь снова был потрясен, ему трудно было в это поверить.

Совсем недавно Чэн Цянь видел в учителе лишь забавного длинношеего фазана. Он не казался ни полезным, ни привлекательным – может ли быть, что он на самом деле не был мошенником?

Мог ли он обладать какими-то особыми талантами?

Мог ли он быть мастером, прямо как те, о ком слагались легенды, – кто сокрушал любые преграды и подчинял ветер с дождем?

Чэн Цянь попытался представить это, но обнаружил, что все еще не способен испытывать трепет перед учителем.

Следуя по сверкающей дорожке, Сюэцин привел Чэн Цяня в Зал Неизвестности.

Зал Неизвестности оказался маленьким домиком с соломенной крышей – ни магических артефактов вокруг, ни вывески над дверью. У входа висела лишь небольшая, размером с ладонь, деревянная дощечка с небрежно вырезанной на ней головой зверя. Зверь кого-то очень напоминал, но его имя ускользнуло из памяти Чэн Цяня. Рядом со звериной головой виднелись символы. Надпись гласила: «На один вопрос три не знаю»[43].

Домик выглядел более чем скромно и напоминал жилище бедняка – Чэн Цяню даже представилось, будто он вернулся домой, в деревню.

У входа в домик расположился маленький двор, в центре которого стоял трехногий стол – четвертую ножку заменял камень, старая столешница была испещрена трещинами. Сидевший за ним Мучунь чжэньжэнь, оправив полы одежд, внимательно вглядывался в блюдце.

Блюдце было сделано из грубой керамики, на скорую руку, а гончар, создавший его, видимо, не отличался мастерством – формой кривая посудинка напоминала нечто среднее между квадратом и кругом. На дне ее лежало несколько старых ржавых монет. Оттеняя причудливость друг друга, они несли едва уловимый отпечаток мрачной старины.

Чэн Цянь невольно остановился. В какой-то миг ему показалось, что учитель смотрит на монеты необычайно серьезно.

– О чем триграммы[44] поведали вам сегодня, глава? – улыбнулся Сюэцин.

Услышав вопрос, глава клана убрал монеты, спрятал руки в рукавах и торжественно сообщил:

– Дао Небес подразумевает, что в сегодняшнем меню должна быть тушеная курица с грибами.

Сказав это, он слегка подкрутил усы, закатил глаза и шмыгнул носом, выражая этим свое истинное желание.

Стоило Чэн Цяню увидеть выражение его лица, как в его памяти всплыл давно забытый образ. Чэн Цянь понял, кого напомнила ему стоявшая у входа табличка, и пришел к выводу, что вырезанная на ней звериная голова была головой колонка.

Невежественные сельчане ничего не знали о мудрецах, не говоря уже о буддийских и даосских писаниях. Даже боги, которым они молились, были фальшивками. С легкой руки деревенских неблагочестивые бессмертные, такие как «Великий святой Хуан» и «Великий святой Цин», превратились в божеств и обрели широкую известность.

«Великий святой Хуан» был духом колонка, а «Великий святой Цин» – духом змеи-оборотня, также известным как «змей – защитник семьи». Говорили, что поклонение этим двум великим бессмертным могло защитить дом и подарить благополучие.

Чэн Цянь видел мемориальную доску, установленную в его деревне в честь «Великого святого Хуана», – на ней была точно такая же звериная голова.

Подумав об этом, он взглянул на Мучуня и вновь отметил, насколько тот худощав. У главы клана была маленькая голова, узкая челюсть, длинная талия и короткие ноги… Словом, старик во всех отношениях напоминал колонка!

Обуреваемый сомнениями, Чэн Цянь шагнул вперед и поклонился учителю, который, как он считал, вполне мог оказаться духом колонка в человеческом теле.

– Не стоит, это мелочно, – с улыбкой отмахнулся учитель. – В клане Фуяо нет строгих правил этикета.

«А что у вас есть? Курица, тушенная с грибами?» – с горечью подумал Чэн Цянь.

В этот самый момент их ушей достиг крик Хань Юаня:

– Учитель! Шисюн! О Небеса, какой убогий дом! Учитель, как ты можешь в нем жить? – воскликнул Хань Юань едва переступив порог. Он был отличным примером того, как подобает «не церемониться» в клане. Хань Юань по-хозяйски обошел весь двор и наконец остановился прямо перед Чэн Цянем.

Недавних сладостей с лихвой хватило, чтобы подкупить недальновидного и бедного как мышь мальчишку: поверив в его дружелюбие, Хань Юань без всякого ехидства окликнул шисюна, подбежал ближе и уцепился за его рукав.

– Сяо Цянь, почему ты вчера не пришел поиграть со мной?

Увидев его, Чэн Цянь ощутил поднимающееся в душе негодование. Он спокойно отступил на полшага назад, выдернул рукав из чужой хватки и с достоинством произнес:

– Четвертый шиди.

Сюэцин нарядил его как взрослого – с открытым гладким лбом и тонкими бровями Чэн Цянь красотой и очарованием стал подобен нефритовому изваянию. И будь он в самом деле создан из нефрита, казалось, ему можно было бы простить даже некоторую нелюдимость.

Хань Юань же был безродным нищим и, конечно, не имел ни малейшего понятия о такте и воспитании. Он был на редкость простодушен – если Хань Юаню не нравился чей-то облик, он не мог проникнуться к этому человеку симпатией. Но стоило ему поверить в чью-то доброту, и он начинал относиться к человеку с теплотой. Чэн Цянь казался Хань Юаню хорошим, поэтому он ничуть не обиделся на холодность шисюна и восторженно подумал: «Домашние дети такие застенчивые! Не то что мы, бродяжки. В будущем я должен больше заботиться о нем». Пусть это и был только его взгляд на ситуацию.

Глаза Мучунь чжэньжэня были маленькими, но взгляд их прожигал насквозь. Он стоял в стороне и отстраненно наблюдал за мальчишками. Но вскоре его терпение лопнуло: он больше не мог видеть, как Хань Юань растрачивает свой пыл на безразличного к нему Чэн Цяня[45].

– Сяо Юань, подойди-ка.

Хань Юань бодро подошел к шаткому столу.

– В чем дело, учитель?

Оглядев его с ног до головы, Мучунь чжэньжэнь торжественно произнес:

– Ты старше своего третьего шисюна, хотя тебя позже приняли в наш клан, поэтому сначала я должен сказать тебе несколько слов.

Похожий на колонка Мучунь все-таки был их учителем. Он редко держался с таким достоинством, и Хань Юань даже выпрямился, приготовившись слушать.

– Ты бойкий мальчик, но твоя слабость – легкомыслие. Мое тебе наставление: «будь тверд, как скала». Пусть эти слова напоминают тебе, что Дао Небес не терпит приспособленчества, тщеславия и рассеянности[46]. Помни, что нужно всегда оставаться сосредоточенным и ни в коем случае не расслабляться. Ты понял меня?

Хань Юань поднял голову, вытер сопливый нос и невнятно произнес:

– А?

Мальчишка не понял ни слова из сказанного.

К счастью, Мучунь не обратил внимания на его невежливость. Закончив говорить, он повернулся к Чэн Цяню.

Только тогда Чэн Цянь увидел, что его учитель вовсе не родился с прищуренными глазами, просто его веки обычно были опущены, отчего казалось, будто он не обращает внимания на происходящее вокруг. Теперь же его глаза были открыты, и Чэн Цянь увидел, как проницателен его чуть потемневший взгляд. Выражение лица учителя стало вдруг очень серьезным.

Глава 6

Атмосфера накаляется

– Чэн Цянь.

Неизвестно почему, но учитель всегда называл Хань Юаня «сяо Юань», в то время как Чэн Цяня звал полным именем.

По голосу сложно было понять, благоволил к нему учитель или нет, но каждый слог звучал четко и весомо.

Чэн Цянь растерянно поднял глаза, и его рука, спрятанная в рукаве, сжалась в кулак.

– Ну же. – Мучунь чжэньжэнь смотрел на него сверху вниз, и Чэн Цяню казалось, что учитель чересчур серьезен. Но в следующий миг Мучунь вновь смежил веки и превратился в доброго колонка. – Подойди сюда, – произнес он слегка смягчившимся голосом.

С этими словами учитель опустил ладонь на голову Чэн Цяня. Его кожа была горячей, а от одежды исходил едва заметный травяной аромат. Тепло его ладони постепенно проникло в тело мальчика.

Однако это нисколько не утешало Чэн Цяня – он все еще пребывал в смятении.

Он вспомнил слова учителя о Хань Юане: «бойкий, но легкомысленный» – и с тревогой подумал: «Что скажет учитель обо мне?»

В миг перед глазами Чэн Цяня пролетела вся его жизнь, от начала и до текущего момента. Он пытался припомнить все свои недостатки, чтобы как следует подготовиться к словам учителя.

Мальчик заметно нервничал, размышляя: «Может, он скажет, что я эгоистичен? Или недостаточно послушен? Или что мне стоит быть дружелюбнее?»

Но Мучунь чжэньжэнь не указал Чэн Цяню на недостатки, как Хань Юаню. Напротив, глава клана заметно колебался, подбирая нужные слова.

У Чэн Цяня похолодели руки и ноги. Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем Хань Мучунь наконец, слово за словом, взвешенно произнес:

– Ты… В глубине души ты и сам все о себе знаешь. Позволь мне сразу перейти к сути? Моим наставлением для тебя будет «свобода».

Наставление оказалось настолько простым, что Чэн Цянь не сразу его понял. Он нахмурился: все его приготовления рассыпались, а вот напряжение, напротив, не уменьшилось, и даже наоборот – усилилось.

– Учитель, что значит «свобода»? – выпалил Чэн Цянь, но тут же пожалел о своем вопросе. Он не хотел уподобляться этому безмозглому дураку Хань Юаню.

Взяв себя в руки, он попытался придумать словам учителя логическое объяснение, а после робко уточнил:

– Значит ли это, что я должен очистить разум от лишней суеты и устремиться к самосовершенствованию?

Хань Мучунь сделал паузу, не давая никаких объяснений. Наконец он просто неопределенно сказал:

– Пока… Можно сказать и так.

Пока?! А потом будет по-другому?

И что это за выражение: «можно сказать и так»?

Услышав ответ, Чэн Цянь еще больше растерялся. Он чутко уловил, как слова учителя тонкой нитью тянутся в его скрытое туманом, неизвестное будущее. Было ясно, что учитель не собирается вдаваться в подробности. Благодаря своей не по годам развитой тактичности Чэн Цянь с трудом проглотил сомнения. Он отвесил Хань Мучуню официальный поклон и сказал:

– Благодарю за наставление, учитель.

Хань Мучунь беззвучно вздохнул. Может, он и пытался казаться человеком в расцвете лет, но на деле был настолько стар, что успел нажить непомерно богатый опыт. И, конечно же, от его внимания мало что могло ускользнуть. Чэн Цянь вел себя прилежно и даже заботливого слугу называл братом, но делал он это не потому, что считал, будто люди вокруг него заслуживают уважения. Скорее, он действовал так потому, что не хотел потерять лицо.

Как говорится, «ритуал – это знак ослабления доверия и преданности. В ритуале – начало смуты»[47]. И пусть этот мальчик обладал недюжинной проницательностью и множеством талантов, его натура отличалась от природы великого Дао. К тому же ранимость Чэн Цяня не могла расположить к нему других. Да и вряд ли он, с его высокомерием, сам желал этого расположения.

Мучунь убрал руку с головы Чэн Цяня, слегка озабоченный тем, что мальчик в будущем может свернуть с праведного пути.

Отступив назад, он перевернул трехногий стол и подозвал к себе учеников.

Обратная сторона деревянной столешницы была густо[48] усеяна тысячами дыр, проделанных короедами. Но, к удивлению мальчиков, между этими бороздками были плотно начертаны мелкие символы.

– Это то, чему я собираюсь обучить вас в первую очередь: правила клана Фуяо. Вы двое должны переписать их слово в слово и, начиная с этого момента, раз в день записывать их по памяти. И так сорок девять дней, – сказал Хань Мучунь.

Перед лицом стольких правил Чэн Цянь наконец выказал хоть какое-то удивление. Он всегда считал, что такие священные вещи, как правила клана, не должны быть выгравированы под потрепанным, да еще и трехногим деревянным столом.

Хань Юань был поражен не меньше его.

Маленький нищий вытянул шею и даже побледнел от испуга.

– Ой, что здесь такое написано?! Учитель, эти символы могут знать меня, но я определенно не знаю их! – завопил он.

Чэн Цянь предпочел промолчать.

Учитель, который мог оказаться духом колонка, бессмысленные наставления, свод правил, начертанный на обратной стороне прогнившей столешницы, похожий на барышню дашисюн и неграмотный нищий шиди… Как же странно начинается его путь к самосовершенствованию. Чего он сможет достичь?

Чэн Цянь почувствовал, что его будущее заволокло туманом.

Но вечером, когда он вернулся в павильон Цинъань, его настроение заметно улучшилось при мысли, что теперь у него действительно появилось место, где он мог бы учиться. В кабинете павильона было огромное множество текстов, которые он так давно мечтал прочесть, а еще бумага и кисти, подготовленные Сюэцином специально для него.

Чэн Цянь никогда не писал на бумаге. Кроме того, его родители вряд ли смогли бы написать даже простые числа, и в их доме никогда не водилось письменных принадлежностей. Много лет он полагался лишь на свои незаурядные способности. Подсматривая за старым туншэном, Чэн Цянь сумел выучить немало иероглифов. Он хранил их в голове и часто практиковался в написании палочкой на земле. Втайне Чэн Цянь мечтал обладать четырьмя сокровищами рабочего кабинета[49].

Чэн Цянь так пристрастился к письму, что перестал следовать наставлениям учителя, ведь Мучунь требовал, чтобы он писал правила только один раз в день. Но когда Сюэцин пришел позвать его к ужину, Чэн Цянь, словно одержимый, переписывал их уже в пятый раз и, похоже, не собирался останавливаться.

Кисточка для письма, сделанная из шерсти колонка, значительно отличалась от палочек. Поскольку Чэн Цянь впервые пользовался кистью и бумагой, иероглифы, которые он писал, выглядели особенно неприглядно. Было заметно, что он намеренно подражает почерку человека, вырезавшего все эти надписи на столе. Он не только уложил в голове сами правила – его память жадно впитала написание каждой черточки, каждого крючка.

Сюэцин обнаружил, что каждый раз, когда Чэн Цянь писал, он совершенствовал то, что у него не выходило в прошлый раз. Он словно отдавал себя целиком каждой ошибке. Он был так поглощен своим занятием, что просидел за ним почти два часа, не делая перерыва. Мальчик даже не заметил, как Сюэцин вошел в его кабинет.

Чэн Цянь хорошо выспался в первую ночь, но этим вечером он был слишком взволнован, чтобы спать. Он словно воочию видел все эти штрихи, стоило ему только закрыть глаза, хотя боль в натруженном запястье все усиливалась.

Судя по всему, и правила клана, и название на табличке павильона Цинъань написал один и тот же человек. Чэн Цяню так полюбился этот почерк, что он беспокойно ворочался в постели. Табличка была ветхой, а обшарпанный деревянный стол и вовсе выглядел так, будто вот-вот развалится. Думая об этом, Чэн Цянь заключил, что правила клана были введены не так давно.

Но чей это был почерк? Учителя?

Чэн Цянь прокручивал эту мысль в голове, пока его не одолела сонливость.

Он не заметил, как заснул, и его закрутила волна еще не позабытых воспоминаний – в пелене тумана что-то неведомое кружило его по горе Фуяо. Крутя, вертя, его вдруг привело в Зал Неизвестности, где он был днем. «Зачем же я пришел к учителю?» – вдруг озадаченно подумал Чэн Цянь.

Тем не менее он переступил порог и увидел во дворе какого-то человека.

Это был высокий мужчина, но Чэн Цянь не мог разглядеть черт его лица – казалось, они утопали в странной черной дымке. У мужчины были ужасно бледные руки, с четко очерченными суставами. Всем своим видом он напоминал неприкаянную душу.

Испугавшись, Чэн Цянь неосознанно отступил на пару шагов, но вдруг почувствовал беспокойство за своего учителя.

– Кто ты? Почему ты во дворе дома моего учителя? – набравшись смелости, спросил он.

Мужчина вскинул руку, и Чэн Цянь ощутил сильное притяжение. Оно подняло его в воздух и в мгновение ока бросило к незнакомцу.

Поднятой рукой тот снисходительно коснулся лица Чэн Цяня.

Рука этого человека была так холодна, что от одного прикосновения Чэн Цянь продрог до костей.

– Не слишком ли ты смелый, малыш? – Мужчина схватил Чэн Цяня за плечо и усмехнулся. – Уходи.

Чэн Цянь почувствовал сильный толчок и в то же мгновение проснулся в своей кровати. За окном только-только занимался рассвет.

Сон рассеял все мысли о дальнейшем отдыхе. Мальчик привел себя в порядок и, чтобы убить время, принялся поливать цветы во дворе. Это заставило Сюэцина, пришедшего проводить Чэн Цяня в Зал Проповедей, глубоко устыдиться своего позднего пробуждения.

Зал Проповедей представлял собой небольшой стоящий посреди поляны павильон с несколькими столами и стульями. Хотя Чэн Цянь и Сюэцин прибыли очень рано, в павильоне уже суетился другой слуга. Он подмел пол, вскипятил воду и готовился заваривать чай.

Чэн Цянь нашел себе место, и хорошо воспитанный юноша-даос тут же подал ему пиалу с горячим напитком.

Выражение лица Чэн Цяня осталось холодным и непроницаемым, он лишь присел на краешек каменного стула – похоже, эта привычка давно стала его второй натурой. Научившись терпеть лишения, он никак не мог привыкнуть к комфорту. Он чувствовал себя неловко и сильно смущался, наблюдая, как другие работают, пока он пьет чай.

Едва осушив пиалу, Чэн Цянь услышал шаги. Он поднял глаза и увидел странного молодого человека, идущего по прилегающей к павильону аллее.

Юноша был облачен в темно-синие одежды и держал в руках деревянный меч шириной больше ладони. Двигался он довольно быстро, глядя прямо перед собой, в то время как его помощник неуклюже бежал чуть позади.

– Это второй шишу, – шепнул Сюэцин Чэн Цяню.

Значит, это второй шисюн, Ли Юнь. Чэн Цянь видел его имя на доске за деревянной дверью Зала Неизвестности, поэтому мальчик поспешно встал, чтобы поприветствовать его:

– Второй шисюн.

Ли Юнь не ожидал, что кто-то прибудет сюда раньше него. Услышав голос, он остановился, поднял голову и уставился на Чэн Цяня. Его зрачки, казалось, были больше, чем у обычных людей, отчего глаза выглядели холодными, словно лед.

…А может, они не просто выглядели холодными, но и на самом деле были такими?

Ли Юнь выдавил улыбку, больше похожую на злорадную усмешку, и наконец заговорил:

– Я слышал, учитель привел двух новых шиди. Ты – один из них?

Чэн Цяню не понравился взгляд Ли Юня – он почувствовал в нем что-то зловещее.

– Да, а другой – мой четвертый шиди, Хань Юань.

Ли Юнь шагнул вперед.

– А тебя тогда как зовут? – заинтересованно спросил он.

Ли Юнь походил на бывалого волка, заметившего кролика. Чэн Цянь чуть было не отпрыгнул от него, но вовремя сдержался. Резко выпрямившись, он невозмутимо ответил:

– Чэн Цянь.

– О, сяо Цянь. – Ли Юнь кивнул и протянул, лицемерно улыбнувшись: – Приятно познакомиться.

Чэн Цянь видел лишь его белоснежные зубы, и это лишний раз подтверждало, что на данный момент в клане Фуяо не было ни одного человека, который мог бы ему понравиться, не считая учителя.

Но как знать – его учитель мог оказаться и не человеком вовсе.

Вскоре на горизонте появились Хань Юань и Мучунь чжэньжэнь. Хань Юань тут же уселся перед Чэн Цянем и, жалуясь, что тот не пришел поиграть с ним, перепробовал все угощения на столе.

Иногда Хань Юань льстиво улыбался учителю, а иногда оборачивался, чтобы подмигнуть и состроить рожу Чэн Цяню, деловитому, но аккуратному.

Он служил прекрасной иллюстрацией к поговорке «уродливые люди делают больше зла».

Что до их дашисюна, Янь Чжэнмина, то он опоздал на целый час и, конечно же, пришел зевая.

Разумеется, такой человек, как Янь Чжэнмин, никогда не ходил пешком – он прибыл, сидя в плетеном кресле.

Двое слуг шли спереди и двое сзади, они несли своего господина от самой «Обители нежности».

Прелестная девушка быстрым, широким шагом шла позади, обмахивая Янь Чжэнмина веером, а рядом шел юноша, держащий над его головой зонт.

И вот так, словно сопровождаемый великими защитниками Хэн и Ха[50], явился Янь Чжэнмин. Его белоснежные одежды трепетали на ветру, а подол напоминал плывущие по небу облака.

Казалось, молодой господин явился сюда не на утренние занятия, а для того, чтобы привлечь к себе внимание.

Войдя в Зал Проповедей, дашисюн высокомерно покосился на Ли Юня, всем своим видом выражая отвращение. А после перевел взгляд на Хань Юаня и, заметив на столе недоеденные пирожные, раскрыл веер и заслонился им, будто подобная картина могла запятнать его прекрасный взор.

В конце концов у него не осталось выбора, кроме как сердито подойти к Чэн Цяню. Один из юношей-даосов раза четыре наскоро протер каменный табурет, затем положил на него подушку и поспешил подать чай. Дымящаяся чашка тут же опустилась на блюдце с амулетами. Блюдце волшебным образом охладило содержимое чашки, и на стенках выступила испарина. Только тогда Янь Чжэнмин соизволил сделать глоток.

Завершив все приготовления, молодой господин Янь наконец-то сел.

Ли Юня это не удивило. Для него дашисюна будто не существовало, но Хань Юаня увиденное, казалось, потрясло до глубины души. Выражение его лица было таким же, как когда он восклицал «Что здесь такое написано?!».

Снисходительно наблюдая за всем происходящим, даже вечно саркастичный Чэн Цянь потерял дар речи.

Так началось утреннее занятие четырех учеников Мучунь чжэньжэня, не испытывающих друг к другу ничего, кроме неприязни.

Глава 7

Грезы об управлении стихией

Возможно, неровное блюдце и ржавые монеты действительно были полезны и учитель каким-то образом предвидел эту сцену. Во всяком случае, он выглядел хорошо подготовленным.

С полузакрытыми глазами Мучунь чжэньжэнь поднялся на помост, полностью игнорируя тихое, но явственное противостояние своих непослушных учеников.

– В качестве сегодняшнего утреннего занятия я хочу, чтобы вы вместе со мной прочитали «Канон чистоты и покоя».

Этот священный текст вовсе не был «Каноном Верховного достопочтенного Владыки Лао о чистоте и покое»[51], как могло показаться по названию. Строки этой неописуемой ерунды невесть о чем, видимо, были выведены рукой самого учителя и повторяли одно и то же.

Вероятно, чтобы показать чистоту и покой максимально отчетливо, Мучунь чжэньжэнь при чтении растягивал каждый слог вдвое. Этот протяжный говор почти душил его, в результате чего в конце каждой фразы голос учителя вибрировал. И без того непонятные слова звучали вычурно. Все это делало учителя похожим на безумную лаодань с поджатыми губами[52].

Очень скоро у Чэн Цяня зазвенело в ушах, да так громко, что сердце ушло в пятки. Мальчик невольно забеспокоился, что учитель задохнется, если продолжит в том же духе.

В конце концов Мучунь чжэньжэнь запыхался и замолчал. Он неторопливо отхлебнул из чашки, чтобы смочить горло, и Чэн Цянь поежился. Мальчик с нетерпением ждал высоких рассуждений наставника, но вместо этого снова услышал до тошноты протяжный голос Мучунь чжэньжэня.

– Хорошо, давайте прочтем еще раз, – затянул старик.

Чэн Цянь промолчал.

Вдруг кто-то бесцеремонно похлопал его по плечу. Кто бы мог подумать, что дашисюн возьмет на себя инициативу и первым заговорит с ним?

– Эй, малыш, – сказал Янь Чжэнмин. – Подвинься в сторону и освободи мне место.

Дашисюн был самым драгоценным сокровищем клана Фуяо. Если он просил освободить место, Чэн Цянь не мог пойти против его воли.

Хватило одного лишь взгляда, чтобы стоявший поблизости слуга с радостью пододвинул молодому господину «кресло красавицы»[53]. Янь Чжэнмин откинулся на спинку и нагло закрыл глаза, ничуть не стыдясь присутствия учителя, а затем и вовсе задремал в грохочущем «покое» чтения.

Понаблюдав за ним некоторое время, Чэн Цянь обнаружил одно из достоинств монстра и по совместительству его дашисюна: он не храпел во сне.

Но, похоже, все присутствующие уже привыкли к такому поведению. Пока дашисюн бесстыдно дремал, второй шисюн спелся с четвертым шиди, да и о Чэн Цяне не забывал, беспрестанно ему подмигивая.

Из четырех учеников только Чэн Цянь с терпением относился к своему учителю. Его снисходительность граничила с суровостью, но также не исключала верности и педантичности. Во всем этом хаосе именно Чэн Цянь сидел неподвижно, как гора, и заканчивал «обычное утреннее чтение». Только благодаря ему урок окончательно не превратился в монолог. Чэн Цянь следил за своим учителем с начала и до конца утренних занятий.

Увидев, что Чэн Цянь не обращает на него внимания, Ли Юнь закатил глаза и, явно задумав что-то, вытащил из рукава маленькую фарфоровую бутылочку. Он потряс ею перед Хань Юанем, прошептав:

– Знаешь, что это?

Стоило Хань Юаню взять ее в руки и открыть, как из фарфорового горлышка вырвалась ужасная, умопомрачительная вонь. Зловонное облако тут же окутало Хань Юаня. И даже сидевший позади Чэн Цянь не избежал этой печальной участи.

– Это волшебная вода, она зовется «Златожабья Жидкость». Я сам ее сделал, – самодовольно сказал Ли Юнь.

– В этой воде что, вымачивали жабьи лапки? – презрительно фыркнул Чэн Цянь, не отвлекаясь от чтения священного текста, который декламировал учитель.

Хань Юань зажал пальцами нос и вернул так называемую «волшебную воду» Ли Юню. Изнывая от зловония, он спросил:

– Для чего она?

Ли Юнь ухмыльнулся, скомкал лежавший на столе лист сюанчэнской бумаги[54] и капнул на него несколько капель своей волшебной воды. Капли тут же впитались, в миг превратив скомканную бумагу в живую жабу.

В мире было великое множество зверей и птиц, и почему Ли Юнь выбирал для игр только жаб?

Чэн Цянь начал понимать, почему дашисюн смотрел на второго шисюна как на дерьмо.

Ли Юнь поднял глаза и встретился взглядом с Чэн Цянем. Недобро усмехнувшись, он ткнул жабу кисточкой и сказал, указывая на Чэн Цяня:

– Иди к нему.

Жаба квакнула и запрыгала к мальчику. Но на полпути ее поймала тощая рука. Учитель незаметно приблизился к ученикам, и пойманная им жаба снова превратилась в обычный бумажный шарик.

– Снова твои фокусы. – Мучунь чжэньжэнь вздохнул, словно все еще цитировал священные тексты. – Да у тебя талант, сяо Юнь.

Ли Юнь показал ему язык.

– Раз так, ты сам будешь читать священные тексты для своих шиди, – произнес учитель.

Ли Юню не оставалось ничего другого, кроме как, подражая высокому голосу евнуха, продолжить декламировать «Канон чистоты и покоя». Это продолжалось почти два часа, Ли Юнь прочел «Канон» не меньше дюжины раз, прежде чем учитель смилостивился и остановил его, положив конец бесконечным мучениям.

– Я описаюсь, если он снова начнет читать, – с дрожью прошептал Хань Юань.

Чэн Цянь продолжил сидеть неподвижно, сделав вид, что не знаком с ним.

Проведя в покое больше двух часов, их учитель наконец просиял, сказав:

– Спокойное чтение должно сопровождаться активным движением. Все вы, следуйте за мной. О, Чэн Цянь, разбуди своего дашисюна.

Чэн Цянь не ожидал, что на него обрушится такое несчастье. Он повернулся и посмотрел на юношу в белом, затем собрался с духом, протянул руку и ткнул его пальцем в плечо с таким видом, словно дотронулся до пламени. «Это учитель попросил меня разбудить тебя, не вымещай на мне свой гнев», – взволнованно подумал Чэн Цянь.

Но дашисюн, поспав второй раз за сутки, похоже, так хорошо выспался, что даже не рассердился. Он открыл глаза и уставился на Чэн Цяня, после чего глубоко вздохнул и выполз из кресла. Вяло махнув рукой, Янь Чжэнмин сказал:

– Да-да… идите вперед.

Наполовину проснувшийся молодой господин Янь, по всей видимости, находился в лучшем расположении духа, чем прежде. Его красивые глаза, по форме напоминавшие лепестки персика, затуманились, а взгляд, остановившийся на Чэн Цяне, смягчился.

Лицо его разгладилось, и юноша спросил:

– О, еще кое-что. Как тебя зовут?

– …Чэн Цянь.

– А. – Янь Чжэнмин равнодушно кивнул. По сравнению с его нескрываемым отвращением к Ли Юню и тем, как он вел себя с Хань Юанем, стремясь закрыться от него веером, обращение с Чэн Цянем можно было считать достаточно вежливым.

После этого «а» Янь Чжэнмин больше не обращал на него внимания. Он прикрыл зевок рукой и сидел неподвижно, ожидая, пока его служанка Юй-эр расчешет ему волосы.

Чэн Цянь заподозрил было, что его изнеженный дашисюн на самом деле дух павлина с разноцветным оперением. Но, увидев подобную картину, он отбросил это предположение, если бы настоящий павлин расчесывался столько раз на дню, он давно уже превратился бы в бесхвостого голозадого двуногого монстра.

Но густая шевелюра дашисюна была крепка от корней – и раз его голова еще не превратилась в метелку, он мог оказаться той еще неведомой зверушкой.

Во дворе к ним подошел слуга и на двух руках передал Мучуню деревянный меч.

Чэн Цянь и Хань Юань сразу воодушевились. Они росли, слушая истории, в которых бессмертные путешествовали по небу на летающих мечах. Несмотря на то, что Чэн Цянь пал жертвой священных книг, он все еще оставался маленьким мальчиком. В его сердце, хотя он этого и не признавал, жила мечта о легендарных силах, призывающих ветер и дождь.

Простой деревянный клинок источал тяжесть веков. Создание пилюли бессмертия, таинственные священные тексты, чтение судьбы по звездам и гадания на пальцах… В мальчишеском мире ничто из этого не могло сравниться по привлекательности с мечом.

Чего стоят все тяготы на пути становления бессмертным, если даже легендарное восседание на облаках средь тумана скромно отступает перед героическим взмахом хладного меча, что способен подчинить необъятные земли[55]?

Мучунь чжэньжэнь пошевелил хилыми руками, потряс ногами и медленно вышел на середину двора. Он был тощ, как увешанный одеждой шест.

Полный ожиданий Хань Юань тут же озвучил то, что Чэн Цянь постеснялся спросить:

– Учитель, ты собираешься научить нас пользоваться мечом? Когда мы сможем получить оружие?

Мучунь усмехнулся:

– Не спеши, сначала освой деревянный меч.

С этими словами он сделал несколько махов руками и нетвердо встал в стойку. Приступив к демонстрации каждого движения и позы, старик одновременно бормотал:

– Техники деревянного меча… Клана Фуяо… Укрепление здоровья и тела… Чтобы достичь бессмертия… Нужно управлять течением Ци и не допускать застоя крови.

Чэн Цянь и в этот раз промолчал.

Феерическое размахивание мечом только что в дребезги разбило его мечту об управлении силами природы.

«Бесподобная» техника клана Фуяо тем временем привлекла внимание маленького воробья. Птичка опустилась на ближайшую к Мучунь чжэньжэню ветку и принялась наблюдать.

Это определенно был самый тихий бой во всем мире. Меч оказался слишком слаб, чтобы хоть немного потревожить воздух. Даже улитка могла взобраться на верхушку дерева, пока он описывал круг.

В сочетании с загадочными речами учителя про укрепление здоровья эффект был поистине впечатляющим.

Шагнув вперед, Мучунь повернулся, наклонился и вытянул руку с оружием в сторону. Потом, пошатываясь, подошел к ветке.

Сидевший на ней воробышек оказался храбрым малым! Он смотрел на приближающийся меч широко открытыми, похожими на черные бобы глазами.

– Маленькая птичка, если останешься на прежнем месте, мой клинок убьет тебя!

Но не успел учитель закончить дерзкую фразу, как воробышек, услышав «свирепое» предупреждение, не спеша поднял ногу и шагнул вперед, прямо через «острое лезвие», со спокойным видом наблюдая за тем, как образ грозного оружия развеивается, подобно миражу.

Хань Юань покатился со смеху. Даже Чэн Цянь нашел произошедшее смешным. Боевые искусства, демонстрируемые артистами по деревням и селам, и то не были настолько абсурдными, как этот деревянный клинок. Но Чэн Цянь не расхохотался, так как обнаружил, что его шисюны не смеются. С дашисюном все было понятно: ему расчесывали волосы, и согнуться пополам от смеха было бы крайне затруднительно. Но вот второй шисюн, прославившийся любовью к жабам, похоже, находил в этом представлении определенную пользу.

Ли Юнь, который обычно не мог сидеть на месте, будто у него было шило в заднице, не смеялся. На его обычно коварном лице застыло крайне заинтересованное выражение. Он не сводил с учителя глаз, пусть даже его движения напоминали ритуальные пляски.

Учитель продемонстрировал своим ученикам первый стиль владения деревянным мечом Фуяо, закончив представление на одной ноге, застыв в стойке «Золотой петух»[56]. Он раскинул руки, вытянув шею, будто стремился заглянуть за горизонт, и, пошатываясь, сказал:

– Это первый стиль владения деревянным мечом Фуяо, «Полет птицы Пэн»!

К сожалению, учитель скорее напоминал кукарекающего петуха, нежели расправляющую крылья великую птицу Пэн.

Хань Юань прикрыл рот ладонью, от едва сдерживаемого смеха его лицо покраснело.

В этот раз учитель не стал потакать мальчику. Он ударил Хань Юаня мечом по голове, и движение это было куда более ловким, чем все прежние.

– Что я тебе говорил? Сосредоточься! Не будь таким легкомысленным! – отчитывал мальчишку Мучунь чжэньжэнь. – Над чем ты смеешься, а? Глупец! Будешь переписывать «Канон чистоты и покоя» пять раз! За один вечер! Чтобы он был у меня завтра же.

Так как Хань Юань не умел читать, он был избавлен от переписывания правил на некоторое время. Услышав о наказании, он тут же с бесстыжим лицом прибегнул к своему последнему средству, призванному спасти его от неминуемой смерти:

– Учитель, но я еще не умею читать и писать! – выпалил он.

– Тогда срисовывай! Ли Юнь!

Ли Юнь сделал шаг вперед, и Мучунь чжэньжэнь обратился к нему:

– Возьмешь своих шиди, чтобы потренировать первый стиль. Руководство по второму я выдам позже.

«Говорят, что Ли Юнь дошел до второго стиля больше чем через год после того, как его приняли в клан. Неужели он целый год тренировался кукарекать как петух?» – подумал Чэн Цянь.

Пока он размышлял, Ли Юнь уже встал в стойку. С непроницаемым лицом он взял деревянный меч и, не скрывая юношеской самоуверенности, аккуратно шагнул вперед. Их вялый учитель не шел ни в какое сравнение с жизнерадостным юнцом. Имя Ли Юнь означало «зеленый бамбук», и его поза также напоминала изящный стебель. Меч со свистом рассекал воздух, а сильные удары каждый раз поднимали яростный ветер.

Это был дух молодости. Непобедимый дух!

Маленький воробей, до того сохранявший невозмутимость, перепугался. Он взмахнул крыльями и взмыл в небо.

Не успели Чэн Цянь и Хань Юань прийти в себя, как второй шисюн громко крикнул, сохраняя суровое выражение лица:

– Укрепление здоровья и тела! Чтобы достичь бессмертия, нужно управлять течением ци и не допускать застоя крови!

Юный мечник вмиг приободрился.

Однако Ли Юнь не чувствовал ни капли стыда. Закончив фразу, он обернулся и скорчил рожу своим ошеломленным шиди.

Глава 8

Сокровище клана

Наблюдая за тем, как его шиди обучаются искусству меча, Янь Чжэнмин неторопливо полировал деревянный меч куском шелка.

Их умение обращаться с оружием казалось ему шуткой. Только Ли Юнь выглядел более-менее прилично, в то время как двое других малявок в основном забавлялись, напоминая обезьян, решивших поиграть с палками. Но учитель продолжал поправлять их позы и положение рук.

– Пусть деревянный меч не может ранить, с настоящим оружием нельзя быть невнимательным. С ним нужно проявлять двойную осмотрительность. Чэн Цянь, не клади пальцы на лезвие. Твои пальцы связаны с сердцем, разве ты не чувствуешь этого? – спустя некоторое время произнес Хань Мучунь.

Затем учитель повернулся к другому младшему брату.

– В Восточном море есть сабля весом в триста цзиней[57], удержать ее возможно лишь обеими руками. Но это всего лишь меч, сяо Юань. Думается мне, ты обучаешься не владению мечом, а ковке железа.

А иногда учителю приходилось закатывать рукава и подбегать к засранцу Ли Юню, чтобы остановить того от создания проблем.

– Не спеши! Не спеши! Ох! Ты проткнешь себе глаз!

…Сказать «отвратительно» означало похвалить этих сопляков.

Молодой господин Янь огляделся по сторонам и, отыскав Чэн Цяня, задержался на нем взглядом чуть дольше.

Молодой господин Янь был сыном богатой семьи и прекрасно это осознавал, но считал, что жить, не гневя небеса и не пренебрегая моралью, более чем достаточно. Он не чувствовал ни угрызений совести, ни раскаяния. Со временем и в определенном настроении эта черта в нем даже усиливалась.

Кроме того, молодой господин Янь признавал, что иногда его можно назвать несколько поверхностным, – он очень четко понимал, что не обладает ни знаниями, ни высокой моралью. Именно поэтому он не мог требовать этого и от других.

Единственное, что он мог сделать, чтобы отличить свои симпатии от антипатий, – это судить по внешности.

К примеру, такие люди, как Хань Юань и ему подобные, в его глазах были отвратительными.

«Судить по внешности» для Янь Чжэнмина было железным принципом. И все-таки он сделал для себя два исключения: первое касалось учителя, второе – Ли Юня.

Пусть внешность учителя в его глазах была величайшим преступлением, Янь Чжэнмин совершенствовался с ним без малого восемь лет и привык расти с Мучунь чжэньжэнем. Поэтому Янь Чжэнмин относился к учителю снисходительно, прощая ему некоторые недостатки.

Пусть второй шиди постоянно пытался произвести впечатление, Янь Чжэнмин оставался непримирим: он не желал ходить по одной земле с этим ничтожеством!

Но с Чэн Цянем дела обстояли иначе. Янь Чжэнмин, напротив, находил его довольно приятным глазу. Иначе у него не возникла бы – как гром среди ясного неба[58] – мысль угостить его конфетами при первой встрече. Жаль, что третий шиди не оценил его доброту.

Но радовать глаз Янь Чжэнмина всю вечность Чэн Цянь не мог: в конце концов, сейчас он был ребенком, а кем он вырастет – калекой или человеком, приятным взгляду, – оставалось загадкой. Размахивающий мечом мальчишка не мог вызвать интерес раз и навсегда.

Пока шиди бегали вокруг и шумели, Янь Чжэнмин просто стоял и рассеянно держал в руке деревянный меч. Он размышлял о застое в своих навыках.

Прошло уже почти восемь лет с тех пор, как Янь Чжэнмин начал обучаться у Мучунь чжэньжэня. Однако он едва подобрался к третьему стилю.

И хотя первые движения учителя напоминали «Игры пяти зверей»[59], созданные для укрепления старческого здоровья, в самом искусстве владения мечом не было ничего смешного.

В отличие от невежественного нищего Хань Юаня, родители Янь Чжэнмина еще до вступления того в клан Фуяо наняли лучшего мастера, чтобы тот научил их сына обращаться с мечом. Даже если Янь Чжэнмин не был искусен, слепым его тоже нельзя было назвать.

Владение деревянным мечом Фуяо включало в себя пять стилей: «Полет птицы Пэн», «Вездесущий поиск истины», «Неприятные последствия», «Падение из процветания» и «Возвращение к истокам». Каждый из них состоял из двадцати пяти движений, порождающих бесчисленное множество вариаций. По мере взросления Янь Чжэнмин начал считать, что стили владения мечом Фуяо включали в себя все явления неба и земли. Остановившись и хорошенько поразмыслив над этим, он пришел к выводу, что из каждой точки действительно проистекали бесконечные возможности.

Однако учитель никогда не говорил об этом. Мучунь чжэньжэнь показывал только основные движения, все остальное Янь Чжэнмин понял сам.

Янь Чжэнмин не единожды предпринимал попытки расспросить учителя, почему тот не разъяснял смысл хитроумных движений, но старый колонок каждый раз уходил от ответа, строя из себя дурака.

После долгих размышлений Янь Чжэнмин наконец собрался с силами, чтобы освоить третий стиль – «Неприятные последствия».

Даже для ленивого подростка, не стремящегося ни к литературным, ни к военным достижениям, бесславно и постыдно было признаваться в том, что он проторчал на одном месте два года.

Название «Неприятные последствия» подходило третьему стилю как нельзя лучше. Сколько бы Янь Чжэнмин ни корректировал свои движения, он никак не мог понять, где допустил ошибку, как не мог и избавиться от чувства, будто что-то постоянно идет не так.

Янь Чжэнмин прервал тренировку и хмуро уставился на деревянный меч.

Ожидавшие поблизости слуги тут же принялись обмахивать его веером и вытирать пот с его лба.

К несчастью, в этот раз ситуация была совершенно иной. Молодой господин столкнулся с препятствием и находился в возбужденном и крайне дурном расположении духа. Теперь, когда его потревожили эти идиоты, уловить следы неясного вдохновения стало еще труднее.

Он яростно взмахнул рукой и закричал:

– Проваливайте отсюда, не смейте мне мешать! С этого момента никогда больше не приближайтесь ко мне во время тренировки!

– Молодой господин, это новое правило? – робко спросила сяо Юй-эр.

Откуда взялся этот вопрос? Дело в том, что молодой господин Янь был слишком свободен и не обременен какими-либо занятиями. Он постоянно создавал проблемы из ничего, попутно придумывая кучу новых правил. Например, согласно одному из них, одежда и обувь должны были совпадать по цвету. Другое правило устанавливало, когда следовало расчесывать его волосы; третье – сколько раз в день следовало протирать стол в его комнате; четвертое запрещало говорить по утрам, пока он не отопьет чаю… Все это придумал он сам.

Люди, страдающие проблемами с памятью, никогда бы все это не запомнили. Возможно, даже у императора не было столько дурных привычек, сколько их было у молодого господина Яня.

Выражение лица Янь Чжэнмина ни капли не смягчилось. Он поджал губы, после чего изрек новое правило:

– С этого момента, если я тренируюсь с мечом, не смейте подходить ко мне без разрешения. Вы же выставляете себя на посмешище!

Случайно услышав его слова, Чэн Цянь удивился тому, что дашисюн действительно знает, как это – «выставлять себя на посмешище».

– Ученик, – кашлянув, позвал Мучунь чжэньжэнь, до этого что-то объяснявший Чэн Цяню.

Янь Чжэнмин обернулся и впился взглядом в мальчишку. Чэн Цянь не смотрел ему в глаза, он лишь «застенчиво» опустил голову и последовал за учителем – типичная манера поведения ребенка из бедной семьи, еще не видевшего жизни.

Однако мало кто мог понять, что эта «застенчивость», незримо для всех, нещадно высмеивала царившую в клане атмосферу…

Указав на Чэн Цяня, Мучунь сказал:

– Твой второй шиди не в состоянии углядеть за ними обоими, потому ты возьмешь на себя ответственность за вашего третьего шиди.

О, Ли Юнь был не просто не в состоянии углядеть! На пару с Хань Юанем они почти сорвали с павильона черепицу.

Но Янь Чжэнмин еще не разобрался со своими проблемами в технике и был совершенно не в настроении помогать другим. Услышав слова старика, он, не таясь, нахмурился и, пользуясь его благосклонностью, заносчиво выказал свое недовольство.

Едва ли он мог знать, что Чэн Цянь разделял его возмущение. Мальчик не понимал, почему учитель не желает обучать его лично. Какой толк от этого дашисюна? Что он может? Поставить перед зеркалом и научить задирать нос?

В присутствии шиди Янь Чжэнмин все же проявил должное уважение к учителю. Он проглотил возмущенные возражения, вертевшиеся на кончике языка, взял себя в руки и сказал:

– Учитель, я чувствую, что с моим третьим стилем что-то не так.

– Что же? – мягко спросил Мучунь чжэньжэнь.

Все не так! Поток жизненной энергии в его теле циркулировал не слишком гладко, и Янь Чжэнмин ощущал огромное сопротивление, будто бы реки внезапно потекли вспять.

Он никак не мог собраться с мыслями, чтобы описать это странное неопределенное чувство, хоть и прекрасно осознавал его. Множество слов готово было вырваться из его горла, но таинственным образом терялось на пути к губам. Наконец Янь Чжэнмин выпалил:

– Это будто бы… некрасиво.

Чэн Цянь в очередной раз убедился, что его дашисюн был соломенным мешком, увешанным драгоценностями[60].

Учитель просиял и уклончиво ответил:

– Поспешишь – людей насмешишь. Обожди пока с освоением этого стиля.

Этот никчемный старик всегда ходил вокруг да около, выдумывая какую-нибудь скучную несусветную чушь, вне зависимости от вопроса.

Янь Чжэнмин уже давно привык к этому, но все равно, не удержавшись, заискивающе переспросил:

– Как долго мне следует ждать?

– Возможно, пока не станешь на несколько цуней выше, – мягко ответил Мучунь чжэньжэнь.

Янь Чжэнмин промолчал.

Каким бы он ни был ленивым, в месяце обязательно насчитывалось несколько дней, когда ему хотелось опозорить предков[61].

Договорив, Мучунь оставил Чэн Цяня «самому драгоценному сокровищу» клана Фуяо и вернулся в павильон, чтобы насладиться чашечкой чая.

Клан Фуяо придерживался древней традиции: «Учитель путь открывает, ученик сам его постигает». Их бездарный наставник не проявлял ни малейшего признака способностей, он давал лишь основу, и неважно, чем ее потом наполняли.

Янь Чжэнмин беспокойно оглядел своего благоговейного третьего шиди, но так и не нашел, что ему сказать. Он, будто в новом порыве недовольства, плюхнулся на стул и лениво облокотился на каменный стол. Кто-то из слуг подошел к нему, аккуратно обеими руками забрал деревянный меч и тщательно протер белым шелковым платком.

Возможно, даже с собственным лицом этот слуга не обращался настолько нежно.

Но вдруг молодой господин Янь вскочил, как восставший из могилы мертвец.

Он нахмурил тонкие брови и, не проронив ни слова, недовольно уставился на сяо Юй-эр. Девушка тут же побледнела, на ее глаза навернулись слезы.

Ожидавший Чэн Цяня Сюэцин не мог оставаться в стороне. Он понизил голос и подсказал ей:

– Стул холодный.

Только тогда сяо Юй-эр поняла: она только что чуть не застудила избалованного молодого господина, позволив ему сесть прямо на камень!

Зарыдав, девушка бросилась вперед со скоростью молнии, как если бы совершила преступление, за которое заслуживала смерти десять тысяч раз, и положила на каменное сиденье три подушки.

Янь Чжэнмин бросил на нее еще один быстрый взгляд и снизошел до того, чтобы недовольно опуститься на стул. Затем он поднял подбородок в сторону Чэн Цяня.

– Иди тренируйся, а я понаблюдаю. Можешь обращаться, если что-то будет непонятно.

Для Чэн Цяня дашисюн был туманом, мешавшим ему видеть. Он промолчал и решил не обращать на Янь Чжэнмина внимания, полностью сконцентрировавшись на деревянном мече.

Мальчик обладал невероятно хорошей памятью. Он годами подслушивал лекции старого туншэна, сидя на ближайшем дереве. У него не было ни книг, ни тетрадей, и уж конечно он не мог ни о чем спросить.

Поэтому Чэн Цянь овладел удивительной техникой – запоминать все с первого раза.

К тому же учитель показывал все очень медленно и аккуратно, так что каждое его движение отпечаталось в памяти Чэн Цяня.

Благодаря этой особенности он с осторожностью подражал трясущимся движениям учителя и время от времени сравнивал сними собственные, стараясь исправить ошибки быстрее, чем решившая лизнуть занавеску собака успевает спрятать язык.

Такой способности к подражанию позавидовали бы даже обезьяны. Поначалу Янь Чжэнмина это не волновало, но постепенно его внимание все больше и больше обращалось к Чэн Цяню. Этот сопляк запомнил движения первого стиля, основываясь лишь на приемах, показанных учителем.

Он медленно повторял отдельные движения, и когда они стали более похожими на те, что продемонстрировал Мучунь чжэньжэнь, взгляд Чэн Цяня внезапно заострился. В этот момент потянувшийся за чашкой Янь Чжэнмин непроизвольно опустил руку – сила, заключенная в лезвии деревянного меча, показалась ему странно знакомой. Мальчишка равнялся на Ли Юня!

В сущности, Чэн Цянь только подражал и, учитывая его юный возраст и недостаток сил, вероятнее всего, не мог обладать тем же внушительным духом, что и Ли Юнь. Но в этот самый миг деревянный меч в его руке изменился. Будто лежавший на земле плоский лист бумаги вдруг обрел объем и форму.

Форма эта еще хромала, и дело было не только в том, что Чэн Цянь не поспевал в технике за Ли Юнем, – пока что его основным движениям не хватало точности, и ему предстояло много работы.

Но в этот момент Янь Чжэнмин кое-что осознал. Возможно, это помогло ему узреть волю деревянного меча Фуяо.

Воля меча – не персик, что мирно растет на дереве, и не рыба, что плещется в воде. Без десятилетий неустанных тренировок единения тела и клинка пробудить ее невозможно. Конечно же, Чэн Цянь не мог сделать этого, повторив лишь несколько простых движений. Но то, что он вообще мог удержать меч, не уронив его себе на ноги, уже было славно.

Мальчик только-только вступил в клан бессмертных, его настроение всего лишь совпадало с первым стилем, «Полетом птицы Пэн». Янь Чжэнмин вспомнил, как впервые увидел развешанные по всей горе талисманы. Это было ощущение чего-то нового – любопытство и множество неуемных надежд на будущее…

Возможно, это вовсе не было «волей меча» и сама техника направляла держащего деревянный клинок, сплетаясь с его душой воедино.

Янь Чжэнмин вскочил. Наблюдая за тренировкой Чэн Цяня, он случайно прикоснулся к чему-то, чего раньше не мог понять. Незаметные и неосязаемые изменения в техниках и причины, по которым учитель никогда не рассказывал всего, крылись лишь в том, что искусство меча обладало собственной жизнью.

Теперь Янь Чжэнмин понял, почему с началом изучения второго стиля и тем более после, когда он взялся за третий, ему становилось все сложнее двигаться дальше. Он не знал ни вкуса «Вездесущего поиска истины», ни значения «Неприятных последствий».

Деревянный меч больше не мог направлять его.

Глава 9

Конец взаимных мучений

Подумав об этом важном моменте, Янь Чжэнмин понял, что должен спуститься с горы и отправиться в путешествие.

Мучительные тяготы пути[62] могли закалить тело, в то время как радость встречи и горечь расставания могли закалить дух.

Владение деревянным мечом в клане Фуяо служило основой владения мечом, но легкость освоения этого стиля, незримо переплетенного со взлетами и падениями мирской жизни, была лишь иллюзией. Если он продолжит убивать время в «Обители нежности», то и через тысячу, и через десять тысяч лет результат будет один: он никогда не увидит мира обычных смертных.

Не каждому выпадает возможность ухватить за хвост такой удачный момент просветления и понять, в чем именно заключается его проблема. Любой простой совершенствующийся, столкнувшись с такой ситуацией, вне себя от счастья, устремился бы наперекор бурному потоку преград, желая сломать поджидающие впереди стены.

Но стоило ли равнять молодого господина Яня с простыми людьми?

Идея «спуститься с горы и путешествовать» промелькнула в его прелестной, не особо обремененной мыслями голове лишь на долю секунды, чтобы тут же утонуть в красочных картинах трудностей и неудобств дальнего странствия, которые он себе навоображал.

У Янь Чжэнмина едва не раскололась голова при мысли о том, что пришлось бы взять с собой. Его лень восстала, взяв под контроль тело, пресекая любые попытки шагнуть навстречу блестящему будущему.

«Путешествовать? Кто горит странствиями, тот пусть и отправляется в путь! А я останусь. Подумаешь, проблемы! Тоже мне, великая беда!» – подумал молодой господин Янь.

Янь Чжэнмин решил игнорировать жестокий и несговорчивый третий стиль. В конце концов, он выучил все движения, а значит, уже его освоил. Завтра он попросит учителя научить его четвертому стилю.

Небрежный и лишенный амбиций дашисюн спокойно предался лени. Точно бросив несколько камешков, он одним взмахом руки помог учителю сбить с дерева разорителя птичьего гнезда – четвертого шиди, забравшегося на ветку прямо с деревянным мечом. Меткость и рассчитанная сила броска победили детскую шалость.

Глядя на то, как Хань Юань с воплями катается по земле, Янь Чжэнмин чувствовал, что уже достиг некоторых успехов в боевом искусстве, а значит, нет никакой необходимости вести себя серьезнее.

После полудня взаимная пытка учителя и учеников подошла к концу.

Все, кроме дашисюна, поспешили вернуться в свои павильоны, чтобы пообедать и отдохнуть. Днем они обычно занимались самостоятельно. Те, кто не хотел заниматься, могли отправиться в горы и поиграть с обезьянами.

Мучунь чжэньжэнь давал ученикам достаточно свободы. Он лишь предупредил, чтобы они не нарушали правила клана и не бродили вокруг горы в первую и пятнадцатую ночь каждого лунного месяца.

Только Янь Чжэнмину приходилось оставаться и всю вторую половину дня смотреть на сморщенное лицо учителя.

Глядя на слуг, подготовивших для них дощечки и резцы, Ли Юнь объяснил своим шиди:

– Это нужно, чтобы вырезать заклинания. Есть два вида заклинаний: видимые и невидимые. Видимые наносятся на предметы, чаще всего на деревянные. Но, говорят, есть мастера, способные гравировать заклинания на металлах и камнях. Невидимые заклинания гораздо сильнее, их чертят на воде и в воздухе, их можно создать силой мысли. Но все это просто сказки – никто никогда не видел ничего подобного. Вероятно, это под силу лишь всемогущему заклинателю.

Чэн Цянь притворялся равнодушным, но на самом деле навострил уши.

В конце концов, заклинания создавали магические артефакты, а магические артефакты поддерживали веру людей в существование бессмертных.

Хань Юань подошел ближе и откровенно спросил:

– Второй шисюн, что еще за «всемогущие заклинатели»?

Ли Юнь усмехнулся и сказал:

– Разве есть на этой земле хоть кто-то, кто посмеет назвать себя всемогущим? Всемогущие давно уже вознеслись.

Дашисюн произвел на Хань Юаня не лучшее впечатление, но мальчик понимал, что провоцировать его не стоит. Кроме того, маленький нищий, в отличие от того же Чэн Цяня, не мог похвастаться умением держать лицо. Хань Юань не был похож на человека, способного затаить глубокую обиду. Горсти кедровых конфет вполне хватило, чтобы задобрить его.

С долей зависти наблюдая за расслабленной фигурой Янь Чжэнмина, он, завертевшись от радости, спросил Ли Юня:

– Шисюн, когда мы сможем этому научиться?

– А мы не сможем. – Ли Юнь махнул рукой и продолжил с притворным сожалением: – Чтобы научиться творить заклинания, ты должен сперва научиться чувствовать Ци. Не спрашивай у меня, что это такое, я тоже не знаю. Учитель говорит, что это таинственная сила, дарующая человеку возможность общаться с небом и землей. А учитель… да потом сам увидишь. Не стоит воспринимать его слова слишком серьезно. Все равно ничего не поймешь.

Уголки тонких губ Ли Юня были слегка приподняты, отчего казалось, будто легкая улыбка никогда не покидает его лица. Но стоило ему улыбнуться на самом деле, окружающим становилось не по себе. Ли Юнь немного помолчал, а после делано нахмурился и произнес:

– Некоторые люди – из-за невезения или отсутствия таланта – могут так никогда ничего и не почувствовать.

Услышав это, Хань Юань невольно напрягся:

– Досадно.

– Конечно досадно, – сказал Ли Юнь. – Без ощущения Ци, какими бы искусными мы ни были, тренировки с деревянным мечом не дадут нам великих плодов. Разве что здоровье укрепим.

Сперва Чэн Цянь не принял слова Ли Юня близко к сердцу. Они лишь убедили его в том, что Янь Чжэнмин – бесполезная пустышка. Если он научился ощущать Ци лишь после семи или восьми лет пустой траты времени, он с тем же успехом мог сойти с пути совершенствования и вернуться домой, заняться земледелием или торговлей.

Но в этот момент Чэн Цянь уловил в словах шисюна подвох. Обернувшись, он пристально посмотрел на Ли Юня и медленно спросил:

– Шисюн, судя по твоим словам, ты уже знаешь, как пробудить в себе способность чувствовать Ци, я прав?

Ли Юнь улыбнулся и выгнул бровь. Вместо ответа он многозначительно посмотрел на Чэн Цяня.

Но Чэн Цянь не попался на крючок и равнодушно ответил:

– Это потрясающе. Надеюсь, шисюн получит то, чего хочет, как можно скорее.

Если такой способ действительно существовал, почему Ли Юнь, уже год как вступивший в клан, не воспользовался им? Ясное дело, он задумал что-то недоброе и теперь искал жертвенного козла, согласного нарушить правила вместо него.

«Этот сопляк слишком сообразителен», – подумал Ли Юнь и сощурился еще сильнее.

Но Хань Юаню любопытство обуздать не удалось.

– А? Какой такой способ? – нетерпеливо спросил он.

Ли Юнь тут же забыл про Чэн Цяня и переключил свое внимание на Хань Юаня, продолжив нагнетать обстановку:

– Не могу сказать, иначе нарушу правила.

Однако его интонация, напротив, кричала: «Ну же! Скорее спроси!»

Ли Юнь выкопал перед Хань Юанем огромную яму, и тот без возражений прыгнул в нее.

Хань Юаню казалось, что после случая с жабой они со вторым шиди стали хорошими друзьями, потому он с радостью продолжил тянуть из Ли Юня ответ. Израсходовав все свои увертки, Ли Юнь «вынужденно» ответил.

– Однажды я читал книгу, где описывались пейзажи горы Фуяо, – шепотом начал он. – Там говорилось, что у подножия горы живет сильный демон, и каждую ночь новой и полной луны, то есть первого и пятнадцатого числа лунного месяца, его демоническая Ци обретает гармонию с фазами луны, а две другие, чистая и помутненная Ци, скопившиеся в горах, приходят в движение и отступают в горные пещеры. Если в одну из таких ночей встать в пещере на заднем склоне горы, в месте, где встречаются два потока, даже обычный смертный с легкостью научится чувствовать Ци.

С этими словами он внезапно сменил тон:

– К сожалению, наш учитель, глава клана, запретил нам покидать двор именно в эти две ночи. А пещера на заднем склоне горы и вовсе считается самым запретным местом.

Хань Юань слушал его в глубокой задумчивости.

– Вы, мои маленькие шиди, только вступили в клан и еще не закончили переписывать правила сорок девять раз, а ведь в них ясно сказано, что совершенствоваться нужно постепенно. Вы оба очень одаренные, рано или поздно вы научитесь чувствовать Ци, потому не стоит нарушать правила в поисках более легкого и быстрого пути. Ты со мной согласен, третий шиди?

Ли Юнь притворился, что наставляет их.

– Конечно, ты прав, второй шисюн, – натянуто улыбнулся Чэн Цянь.

Ли Юнь замолчал и оглядел Чэн Цяня с ног до головы. Его молчаливый шиди был худым и невысоким – стоило ему опустить голову, и никто уже не мог разглядеть его лица. Кроме того, он еще не достиг переходного возраста.

Ли Юнь никак не мог понять – стали причиной немногословности третьего шиди юный возраст и трусость или же в рост пошел не он сам, а его прозорливость.

Слова Чэн Цяня поставили Ли Юня перед дилеммой. Он заставил себя улыбнуться и сказал:

– Третий шиди и правда очень смышленый.

Сидевший неподалеку Янь Чжэнмин забрал из рук подошедшего слуги пиалу с душистым отваром из чернослива, приправленным цветами османтуса, и случайно стал свидетелем развернувшейся между младшими сцены. Он знал, что Ли Юнь – тот еще негодяй с головой, полной дурных помыслов, и с легкостью замечал коварные искорки, вспыхивающие в глазах второго шиди, стоило тому лишь улыбнуться.

Не желая отказывать себе в удовольствии, Янь Чжэнмин повернулся и сказал слуге:

– Иди-ка спроси этого маленького… Ну, того, самого низенького. Ох, опять забыл… Как его зовут?

– Это третий шишу, Чэн Цянь, – ответил слуга с благоговением и трепетом.

– Да, он. – Янь Чжэнмин кивнул. – Передай ему, пусть дождется меня. Просто скажи, что учитель попросил меня дать ему пару советов по тренировкам, когда я закончу практиковаться с заклинаниями.

«Когда я действительно его попросил, этому мальчишке было совершенно наплевать, а теперь он использует мои слова как предлог?» – подумал Мучунь чжэньжэнь. Он посмотрел на Янь Чжэнмина, но не стал разоблачать его ложь. Молодой господин Янь с детства жил на этой огромной горе, трудно представить, как он был одинок. Редко кто составлял ему компанию.

Слуга тут же побежал к Чэн Цяню, чтобы передать слова молодого господина. Чэн Цянь выслушал его, но ничего не сказал. «Похоже, дашисюн с утра не в себе», – решил он.

Хань Юань расстроенно пробормотал:

– А я хотел прийти к тебе поиграть.

Чэн Цянь перевел на него взгляд и подумал: «Лучше бы играл со вторым шисюном».

Утаив язвительную усмешку, он как ни в чем не бывало попрощался с Ли Юнем и Хань Юанем, а сам остался ждать, когда его позовут. Конечно, молодой господин Янь (больше напоминающий молодую госпожу) Чэн Цяня не интересовал. В действительности его интересовали только заклинания.

Но вскоре он обнаружил, что люди, еще не научившиеся чувствовать Ци, не могут осознать всю их глубину. Как Чэн Цянь успел заметить, дашисюн целыми днями сидел без дела. Все его обязанности сводились к тому, чтобы сидеть под носом у учителя и вырезать на деревянных дощечках вертикальные линии.

Единственная выгода заключалась в том, что во время этих занятий Чэн Цянь мог оценить всю строгость их главы.

Как и ожидалось, дашисюн был совершенно бесполезен. Вскоре после начала урока он начинал раскачиваться из стороны в сторону, как если бы сидел на гвоздях. Вокруг постоянно суетились слуги и служанки.

В один момент ему казалось, будто узел на волосах затянул слишком туго и их немедленно нужно расчесать; в другой – что он сильно вспотел и нужно срочно переодеться. Потом ему хотелось в туалет, а после туалета хотелось пить… Когда слуги приносили ему воду, он либо находил ее слишком холодной, либо жаловался, что она обжигающе горячая. Янь Чжэнмину не нравилось ничего. Он просто не мог сидеть на месте.

Янь Чжэнмин постоянно отвлекался, начиная глядеть по сторонам. Порой он молча, в глубине души, ругал Ли Юня и Мучунь чжэньжэня, а иногда напевал про себя мелодию, недавно сочиненную служанками. Одним словом, дашисюна волновала отнюдь не резьба по дереву.

И пусть Чэн Цянь ничего не знал об особенностях этого занятия, он всем сердцем презирал дашисюна за его неподобающее поведение.

«Ленивый осел всегда тянет время», – неприязненно думал он.

Мучунь чжэньжэнь прекрасно знал о привычке своего недостойного ученика поднимать шум на пустом месте. Он поставил перед Янь Чжэнмином песочные часы – искусно созданный магический артефакт. Требовался всего час, чтобы песок закончился и практика Янь Чжэнмина подошла к концу. Но стоило ему хоть на миг отвлечься, как песок переставал течь, и какой-то час, как правило, растягивался до самых сумерек.

Янь Чжэнмин считал, что они с учителем могли бы стать закадычными друзьями, ведь они оба жили по принципу «живи, как живется». Но, когда дело доходило до практики заклинаний, учитель относился к Янь Чжэнмину с таким бессердечием, что становился совершенно не похож на себя самого.

Мучунь чжэньжэнь однажды сказал, что Янь Чжэнмин вошел в Дао благодаря мечу. Большинство из тех, кто вошел в Дао с мечом, обладали сильной волей и были полны решимости, но существовали и исключения, как, например, молодой господин Янь. Поэтому ему стоит заниматься усерднее, чтобы не растрачивать талант зря.

Чэн Цянь какое-то время наблюдал за происходящим, но быстро понял, что в этом нет никакого смысла. Он отвел взгляд и попросил сидевшего рядом слугу принести бумагу и кисти, решив приступить к домашнему заданию на сегодня. Сначала правила клана, затем «Канон чистоты и покоя», который учитель зачитывал утром.

Увидев это, Мучунь чжэньжэнь заметно смягчился и поманил Чэн Цяня к себе.

– Чэн Цянь, лучше иди сюда, там слишком темно, – сказал он.

Янь Чжэнмин нахмурился и уставился прямо в прищуренные глаза старика.

Где это видано, чтобы в полдень хоть в каком-то уголке было темно? Скорее уж Мучунь чжэньжэнь хочет показать, что отдает предпочтение этому ребенку! Неудивительно, что учитель вызывал у Янь Чжэнмина отвращение.

Янь Чжэнмин повернулся, чтобы как следует рассмотреть почерк Чэн Цяня, и на мгновение даже забыл, что сам недавно попросил мальчика остаться и подождать его.

– Собачьи следы куда аккуратнее, чем твои каракули, – сказал Янь Чжэнмин, неразумно вымещая свой гнев на Чэн Цяне.

Чэн Цянь был слишком юн и бесхитростен. Услышав эти слова, он ответил, не поднимая головы:

– Спасибо за наставление, дашисюн. Но толку от аккуратности, если собака не может усидеть на месте.

Янь Чжэнмин взглянул на часы и, закипая от злости, обнаружил, что проклятый песок снова застыл.

Глава 10

Двое вот-вот подерутся

Мучунь чжэньжэнь размечтался. Его первый ученик был натурой крайне ненадежной и ветреной, но нрав его был импульсивен и нетерпелив, в то время как младший зацикливался на бесполезных мелочах, несмотря на внешнее спокойствие. Если бы они смогли дополнить друг друга, было бы прекрасно.

Но, к сожалению, оказалось, что они скорее подерутся, чем достигнут золотой середины.

Мучунь чжэньжэню не оставалось ничего другого, кроме как насильно разделить их. Он попросил одного из слуг отвести Чэн Цяня в павильон и помочь ему переодеться, так как после занятий с мечом тот вспотел, а сам сосредоточился на первом ученике, монотонно повторяя «Канон чистоты и покоя».

От его завываний болели уши, а глаза отказывались понимать, что видят. С телосложением колонка и голосом крякающей утки Мучунь чжэньжэнь вызывал у Янь Чжэнмина только раздражение. А когда учитель решительно остановил бегущие часы, ученик едва сдержался, чтобы не загрызть его.

Запас терпения Янь Чжэнмина подошел к концу. Он разбушевался и бросил резец на стол:

– Учитель, что ты делаешь?

– В тебе нет спокойствия. Я читаю священные тексты, чтобы успокоить твой разум, – ответил учитель, даже не разомкнув век.

Когда Янь Чжэнмин уже отчаялся, выслушивая проповеди учителя, вернулся Чэн Цянь. Голова Янь Чжэнмина раскалывалась, и он наконец получил возможность дать волю своей досаде. Он потянул носом и сердито сказал:

– Вы окурили его одежду сандалом? Что за кошмар? Он что, собирается стать монахом?

Стоявший в стороне слуга лишь кротко кивал. Он не осмеливался сказать, что благовония выбирал Чэн Цянь.

– Замените эти благовония на гибискус! – прикрикнул Янь Чжэнмин.

– …Следовательно, небеса чисты, а земля грязна… – голос Мучунь чжэньжэня прозвучал на порядок громче.

Он напоминал звук пилы, вгрызающейся в дерево, из-за чего в груди Янь Чжэнмина вспыхнул яростный огонь.

– Учитель! Да с чего бы моему разуму быть неспокойным!

Мучунь чжэньжэнь разомкнул веки и невозмутимо сказал:

– В тебе нет спокойствия, потому что ты отвлекаешься на внешние проблемы и запахи благовоний. Будь иначе, ты не увидел бы в своем третьем шиди курильницу. Пожалуй, я помогу тебе на пути самосовершенствования. Вечером я приду в «Обитель нежности» и почитаю тебе на ночь священные тексты.

Янь Чжэнмин промолчал.

Старый колонок обожал читать проповеди. Если он придет к нему в комнату и будет читать священные тексты всю ночь, Янь Чжэнмин вряд ли доживет до утра.

Янь Чжэнмин был вынужден умерить свою злость и сесть обратно. Терпя сандаловые благовония, напоминавшие ему запах гнилого дерева, он с негодованием поднял резец и принялся вырезать на дощечках вертикальные линии так, словно вскрывал труп.

«Курильница» Чэн Цянь тихонько вернулся к домашнему заданию, но его не покидало чувство, будто рядом сидит огромный раздраженный кролик.

Учитель назвал Хань Юаня импульсивным, но тот заметно проигрывал Янь Чжэнмину. По крайней мере, импульсивность Хань Юаня никому не причиняла вреда.

Янь Чжэнмин был выдающимся человеком, ничего не скажешь.

Садясь за работу, Чэн Цянь становился предельно серьезным и отстранялся от мирской суеты. Он старательно воспроизводил в своей памяти вырезанные на деревянном столе правила и вскоре увлекся их переписыванием. Окруженный расслабляющим ароматом сандалового дерева, Чэн Цянь постепенно забыл о своем беспокойном дашисюне.

Янь Чжэнмин кипел от негодования. Он потребовал принести десерты, но, съев их, не почувствовал себя лучше, потому встал и решил прогуляться по павильону.

Вскоре Янь Чжэнмин обнаружил, что никто не обращает на него внимания. Учитель сидел на подушке, погрузившись в медитацию, и тихо бормотал себе под нос священные тексты, а этот новенький щенок так старательно выводил свои уродливые каракули, будто вышивая по шелку, что ни разу не поднял головы.

Присутствие этой парочки создавало такую благоприятную атмосферу, что все вокруг замирало, и даже слуги, казалось, затаили дыхание.

Эта безмятежность вызывала у молодого господина Яня смущающую скуку. И вскоре ему пришлось смириться с тем, чтобы вновь сесть перед песочными часами. После недолгого отдыха ему оставалось лишь взяться за резец и вернуться к монотонной рутинной практике.

Удивительно, но теперь он не шумел и не создавал неприятностей. Легкий звон часов привел Янь Чжэнмина в чувство. Не веря своим глазам, он обнаружил, что сегодняшнее занятие закончилось раньше обычного.

Следующие несколько дней прошли по заведенному распорядку. Каждое утро четверо учеников страдали, слушая проповеди учителя.

Никто не знал, где Мучунь чжэньжэнь умудрился найти столько священных текстов. Он без подготовки читал по отрывку в день. От текстов даосских он переходил к буддийским, а от буддийских – к своим. Тексты были совершенно разными, их не ограничивали рамки одной школы, а потому зачитываемые Мучунь чжэньжэнем мысли порой противоречили друг другу.

После утренних занятий ученики отправлялись на тренировку с мечом.

Янь Чжэнмин бесстыдно притворялся, что хорошо разбирается в первых трех стилях, хотя на деле обладал лишь поверхностными знаниями, и постоянно просил учителя научить его четвертому. Ли Юнь выучил несколько новых движений и больше не слонялся по пику горы, сея смуту[63]. Про Чэн Цяня и говорить было нечего. Только Хань Юань остался такой же обузой для своих шисюнов. Он бессердечно уничтожил все птичьи гнезда в окрестностях Зала Проповедей.

После полудня Янь Чжэнмина запирали в Зале Проповедей, где он угрюмо практиковался в вырезании заклинаний. Чэн Цянь или делал домашнее задание, сидя рядом с ним, или помогал учителю подрезать кусты и деревья. Казалось, Мучунь чжэньжэнь пытался подарить ему любовь, которой мальчику не хватало в прошлом. Он всегда оставлял для Чэн Цяня лакомства, которые так нравились детям, или намеренно просил сделать перерыв, чтобы рассказать ему несколько необычных сказок, в то время как Янь Чжэнмин обиженно пыхтел над деревянными дощечками.

Порой Янь Чжэнмину казалось, что этот коротышка пришел сюда только для того, чтобы конкурировать с ним за любовь учителя. Но сложно было отрицать, что тот, кто был близок к киновари, становился красен, а тот, кто был близок к туши, – черен[64]. Благодаря присутствию рядом Чэн Цяня Янь Чжэнмин мог просидеть на месте немного дольше обычного.

Янь Чжэнмин изумился, когда сегодняшний песок в часах закончился, а его руки онемели. Впервые он ощутил таинственную силу, возникшую от трения ножа о дерево.

«Сконцентрируйся. Направь Ци во внутреннее море, – прозвучал в его голове хриплый голос. – Великое уходяще, уходящее – далёко, далёкое – обратно…[65]»

Проницательность Чэн Цяня поражала – не дожидаясь слов учителя, он встал и шагнул назад. В этот самый момент вокруг Чэн Цяня закружился воздушный поток и хлынул в сторону дашисюна, подобно рекам, впадающим в море.

Это была его первая встреча с тайной мироздания. Чэн Цянь понятия не имел, что почувствовал Янь Чжэнмин, но он услышал далекий голос. Солнце перекатилось на другой склон горы Фуяо, и смутно различимое эхо достигло каждого наполненного Ци уголка. Бесчисленное множество голосов сплетались в один, пробуждая в Чэн Цяне странные чувства. Они звучали так, будто далекое прошлое и туманное будущее перешептывались друг с другом сквозь разделяющие их годы. Чэн Цянь отчаянно пытался понять, о чем они говорят, но слова мягко текли мимо него, как зыбучие пески в реке времени.

Это сводило мальчика с ума.

Вдруг чья-то рука схватила его за плечо, и Чэн Цянь вздрогнул, словно очнувшись после странного разноцветного сна. Он обернулся и, прищурившись, едва разглядел Мучунь чжэньжэня.

Учитель пристально смотрел на него, и Чэн Цянь ощутил странный холодок на своем лице. Он коснулся пальцами щек и обнаружил, что они мокрые от слез.

Чэн Цянь почувствовал себя неловко, он понятия не имел, что сейчас произошло, и продолжал недоуменно смотреть на учителя.

– Пять цветов притупляют зрение. Пять звуков притупляют слух. Пять приправ притупляют вкус[66]. – Голос Мучунь чжэньжэня превратился в тонкую нить, пронзившую уши Чэн Цяня. – Как ты сможешь достичь внутреннего покоя и свободы, если будешь так много думать и размышлять! Очнись!

Слова учителя стали сигналом к пробуждению. Голова гудела, но Чэн Цянь взял себя в руки, сморгнул и вновь обрел зрение. Он тут же увидел сидящшего поблизости дашисюна: казалось, будто Янь Чжэнмин намертво прирос к месту и погрузился в глубокую медитацию. На столе валялись исчерченные линиями дощечки.

Чэн Цянь сидел пораженный, пока Мучунь чжэньжэнь ерошил его волосы. Немного придя в себя, он наконец спросил:

– Учитель, я слышал голоса людей…

– О, ты слышал наших предшественников, – ответил Мучунь чжэньжэнь.

Чэн Цянь испугался.

– История нашего клана насчитывает более тысячи лет, нет ничего удивительного в том, что их было так много.

– Где они сейчас?

– Все они давно умерли, – неторопливо ответил Мучунь чжэньжэнь.

– Они не вознеслись? – вытаращил глаза Чэн Цянь.

Мучунь чжэньжэнь опустил голову, с теплотой посмотрел на Чэн Цяня и спросил:

– А есть ли разница между смертью и вознесением на небеса?

Чэн Цянь на мгновение опешил, а затем сказал:

– Конечно есть. Разве вознесение не означает бессмертие?

Мучунь чжэньжэнь на мгновение замер; казалось, слова ученика удивили его. Но старик так и не дал Чэн Цяню прямого ответа; вместо этого он произнес:

– Ах… Ты еще дитя, а детям не стоит так много говорить о смерти[67]. Когда вырастешь, ты сам все поймешь.

С этими словами учитель вернулся на свое место и оглянулся на Янь Чжэнмина. Выражение его лица в миг сделалось печальным. Чэн Цянь услышал, как учитель пробормотал: «И почему он погрузился в медитацию именно сейчас? Ужасный выбор момента. Где мне теперь ужинать?»

Чэн Цянь промолчал.

В итоге ужин подали прямо в Зал Проповедей, в место передачи знаний, обретения мудрости и разрешения сомнений. Среди разбросанных амулетов и священных текстов возвышался поджаренный цыпленок, окруженный закусками, а рядом со столом все так же сидел безвольный дашисюн.

Мучунь чжэньжэнь пригласил Чэн Цяня присесть рядом. Он любовно передал мальчику мясо, будто дедушка Хань из соседней деревеньки, решивший угостить сельских детей, и подхватил со стола лист бумаги, испещренный неизвестно кем написанными священными текстами.

– Будешь больше есть – быстрее вырастешь. Вот, можешь выплевывать кости на бумагу.

Чэн Цянь спокойно взял в руки миску, осознав, что с этого момента никогда больше не испытает трепета перед Залом Проповедей.

После ужина Мучуню пришлось остаться и охранять дашисюна. Он приказал слугам завернуть для Чэн Цяня полцзиня десертов на случай, если ночью тот проголодается. Сегодня был пятнадцатый день лунного месяца – время, когда вход в горные пещеры был строго воспрещен. Но Мучунь не стал напоминать об этом Чэн Цяню. Он верил, что тот никуда не пойдет и не станет создавать проблем, а вместо этого займется переписыванием правил клана.

Чэн Цянь действительно не стал бы, а вот кое-кто другой – еще как.

Не успел Чэн Цянь перешагнуть порог своего павильона, как на него, словно из ниоткуда, выпрыгнул Хань Юань. Четвертый шиди сеял хаос везде, где оказывался. Он схватил собранные для Чэн Цяня десерты и тут же съел половину, нахваливая вкус. Закончив разбрасывать повсюду крошки, Хань Юань наконец заговорил:

– Какой смысл целыми днями сидеть с дашисюном, лучше поиграй с нами. Сегодня второй шисюн показал мне несколько новых движений, и я уже почти выучил все шаги первого стиля!

Чэн Цянь отмахнулся от летящих в него крошек, больше похожих на хлопья снега, и молча улыбнулся своему глупому шиди. Он насмешливо подумал, что раз Хань Юань так быстро освоил первый стиль, то, вероятно, через пару дней вознесется на небеса.

Хань Юань тем временем указал Чэн Цяню на двор и сказал:

– Твой двор такой запущенный, едва ли лучше, чем у учителя. Завтра ты непременно должен увидеть мой. Мой двор в десять раз больше твоего, а позади дома есть большущий пруд! Летом мы сможем в нем купаться. Ты умеешь плавать? А, забудь. Вы, домашние детки, из дома-то выходить боитесь, не то что плавать. Я научу тебя. Обещаю, мне хватит одного лета – будешь плавать как рыба[68]!

Чэн Цянь оценил доброту своего шиди, но ответил вежливым отказом. Он не хотел иметь ничего общего с отбросами вроде Хань Юаня.

Маленький нищий доел десерты, закончил наконец бессмысленно сотрясать воздух и перешел к делу.

Он рыгнул, выпрямился и, понизив голос, сказал:

– Помнишь пещеры… о которых упоминал второй шисюн?

Чэн Цянь ожидал этого, так что спокойно ответил:

– Шиди, это нарушение правил клана. Ты почти освоил первый стиль, может, пора уже прочитать их?

Хань Юань всерьез считал своего маленького шисюна неразумным. С чувством собственного превосходства он принялся читать Чэн Цяню нотации:

– Какой толк в том, чтобы заучивать правила клана? Никогда не видел никого настолько же упрямого, как ты. Ты что, не слышал, что сказал второй шисюн? Без чувства Ци ты в лучшем случае станешь акробатом, даже если в совершенстве освоишь все стили и техники. Сколько времени пройдет, если совершенствоваться шаг за шагом? Ты не сможешь всегда оставаться консервированным!

– Консервативным, – поправил Чэн Цянь.

– Ерунда все это. Я в любом случае собираюсь в пещеру, ты со мной? – махнул рукой Хань Юань.

Ответ Чэн Цяня ясно дал понять, что он «честный и хороший» мальчик.

– Я не посмею… – сказал он.

Его решение было окончательным. Разочарование, охватившее Хань Юаня, быстро сменилось презрением. Хань Юань был крепким и простоватым ребенком, такие дети всегда ненавидят «хороших мальчиков» вроде Чэн Цяня, послушных и неустанно следующих правилам.

– Домашний, – скривился Хань Юань, бросив сочувственный взгляд на Чэн Цяня.

Чэн Цянь, в свою очередь, считал своего шиди паршивым псом, глупым и безнадежным. Любое чувство – неважно, симпатия или ненависть, – по отношению к нему было напрасной тратой сил. А потому все, что он сделал, – это молча потянулся за чашкой.

Хань Юань какое-то время наблюдал за Чэн Цянем, но подаренный ранее мешочек кедровых конфет смирил его гнев. Полный жалости и сочувствия, с превосходством бродячей собаки над домашней кошкой, он покачал головой и вздохнул:

– Вы, домашние детки, будто из фарфора сделаны.

Сегодня днем в Зале Проповедей Чэн Цянь впервые прикоснулся к Ци, окутывающей гору Фуяо, и к ее мистическим тайнам. Он также знал, что Ли Юнь тоже интересовался ими. Должно быть, второй шисюн очень хотел узнать, что именно происходит в пещерах в первую и пятнадцатую ночь каждого месяца, но не хотел рисковать, нарушая правила. Похоже, он давно искал жертвенного козла.

Несмотря на то, что Хань Юань не смог убедить Чэн Цяня, он ушел не с пустыми руками. Во всяком случае, серьезный шисюн невольно снабдил его ужином. «Фарфоровый» Чэн Цянь вежливо проводил Хань Юаня и проследил за ним взглядом, втайне желая увидеть, чем же закончится эта история.

«Что произойдет, если он нарушит правила? – беспечно думал Чэн Цянь. – Может, его побьют палками? Или он отделается парой ударов розгами по ладоням? А может, его заставят переписывать священные тексты? Ничего страшного, если его наказанием будет всего лишь переписывание священных текстов».

Однако он совсем не ожидал, что на следующий день Хань Юань не вернется.

Глава 11

Хань Юань действительно пропал

Хань Юань пропал.

Утренние занятия отменили, учитель даже не взглянул на свои любимые священные тексты. Вместе со слугами они обыскали все закоулки горы, но не нашли никаких следов.

Чэн Цянь понятия не имел, что такого было в той пещере, и не слишком хорошо представлял себе серьезность произошедшего. Поэтому, когда учитель спросил его о Хань Юане, Чэн Цянь честно признался, что прошлой ночью шиди заходил к ему и предлагал вместе исследовать горы.

Мучунь чжэньжэнь тут же изменился в лице.

Янь Чжэнмин сидел привалившись к каменному столу. Услышав их разговор, он резко выпрямился.

– Исследовать горную пещеру в пятнадцатую ночь лунного месяца? Он что, смерти искал?

С тех пор как слуги сообщили об исчезновении Хань Юаня, Ли Юнь молчал. Он смотрел прямо перед собой и делал вид, что не имеет к этому никакого отношения. Но, услышав слова Янь Чжэнмина, Ли Юнь наконец соизволил поднять глаза.

– Дашисюн, что происходит там в пятнадцатую ночь?

Фактически предполагаемая «пещера» находилась с другой стороны горы. Все, что нужно было о ней знать, так это то, что в ней было глубокое озеро.

Правила клана запрещали ходить туда лишь в первую и пятнадцатую ночь лунного месяца. Ли Юнь не раз ходил к пещере, но так и не нашел в озере никакой тайны.

Янь Чжэнмин повернулся к нему, его брови медленно сошлись на переносице.

– Если мне не изменяет память, я тебе уже об этом рассказывал. Пещера ведет в Долину Демонов, простирающуюся по ту сторону горы. Врата охраняет сильный демон. В первый и пятнадцатый дни месяца луна обретает особую силу, и врата в Долину Демонов открываются. Самосовершенствование некоторых демонов не достигло идеала, природа ненависти не покинула их сердца. В эти дни им сложно не поддаться страстям. Во избежание несчастных случаев, правила клана запрещают юным ученикам ходить на задний склон горы в такие ночи.

Ли Юнь был ошеломлен. Когда он впервые спросил дашисюна о пещере, Янь Чжэнмин ничего подобного не рассказывал. Вместо этого он поведал Ли Юню другую, более простую версию происходящего на горе. Первоначально история звучала так: «Хочешь знать, что происходит в той пещере? В ней действительно водятся демоны, но такой маленькой тощей овечки, как ты, недостаточно, чтобы насытить их. Прекрати слоняться без дела и лучше подай обед!»

Святые Небеса! Кто бы мог подумать, что присказка «старый волк заберет тебя, если не будешь спать» на самом деле окажется правдой?!

В следующее мгновение Ли Юнь смертельно побледнел.

Это ведь он подбил Хань Юаня исследовать пещеру!

Конечно, у Ли Юня был мотив: он хотел, чтобы Хань Юань разведал для него дорогу. Он считал, что, если Хань Юаня поймают за подобным нарушением, в худшем случае учитель заставит его еще пару раз переписать правила клана. Ему и в голову не могло прийти, что он отправляет Хань Юаня на верную гибель!

Мучунь чжэньжэнь в раздумьях мерил шагами зал. Внезапно он остановился и схватил Чэн Цяня за плечо.

– Хань Юань говорил тебе, зачем он туда идет?

Чэн Цянь, еще не оправившийся от изумления, чувствовал себя ничуть не лучше Ли Юня. Он прекрасно понимал, что в каком-то смысле являлся соучастником, посвященным в тайну случившегося, но почему-то отмалчивался.

Несмотря на безразличие и острый язык, Чэн Цяня нельзя было назвать злым. Если Хань Юаня найдут и приволокут обратно и учитель несколько раз ударит его по ладоням, он, без сомнения, позлорадствует. Но если Хань Юань встретил в пещере свою смерть…

Внутри у Чэн Цяня все похолодело. Под пристальным взглядом учителя он долго молчал, пока наконец снова не обрел дар речи.

– Шиди сказал, что те, кто только начал совершенствоваться, могут научиться чувствовать Ци, если придут в пещеру в первую или пятнадцатую ночь лунного месяца…

Чэн Цянь не сдал Ли Юня лишь потому, что считал себя таким же подлецом, как второй шисюн. В такой момент бесстыдно было перекладывать ответственность друг на друга.

Но в какой-то момент все вышло из-под контроля. Их бестолковый дашисюн с готовностью добавил:

– Этот бестолковый уродец даже не знает, что такое Ци. – Янь Чжэнмин фыркнул. – И спрашивать не надо, сразу ясно, что это Ли Юнь его надоумил.

Ли Юнь инстинктивно выпрямился. Вид у него был крайне виноватый. В смятении он принялся защищаться:

– Я… я лишь высказал предположение, я вовсе не просил его идти в пещеру. Кто мог знать, что он решится нарушить правила спустя всего несколько дней с момента своего посвящения…

– И у тебя хватает наглости говорить такие глупости? – холодно перебил его Янь Чжэнмин. – Ли Юнь, мне известны твои злые помыслы. Не думай, что ты сможешь и дальше нагонять ветер, раздувая огонь[69]. Что до этого уродливого нищего, как по мне, искать его уже бессмысленно. Даже если его затащили в Долину Демонов, прошла целая ночь, уже поздно что-либо делать, мы даже тела его не найдем. Скорее всего, от него и костей-то не осталось.

Первая часть тирады дашисюна Ли Юня ничуть не смутила. Они давно недолюбливали друг друга. Но вторая часть заставила его побледнеть еще сильнее.

Ли Юнь неуверенно поднялся на ноги, едва не опрокинув чернильницу.

– Учитель, я… я… я… – Запинаясь на одном слове, он даже не смог закончить фразу.

В его голове царила пустота. Все мысли вмиг исчезли.

Мучунь чжэньжэнь бросил на него тяжелый взгляд, и Ли Юнь по наитию попытался спрятаться. Ему было одинаково тяжело признавать как то, что это он подбил Хань Юаня на опасную авантюру, так и то, что он мог стать причиной смерти своего шиди.

Будь у него достаточно смелости, отправился бы в пещеру сам. Без всяких жертвенных козлов.

Трусость – это ловушка, в которую легко попасть и из которой очень сложно выбраться. Один раз угодив в нее, будешь сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Тем не менее раскаяние оказалось слишком сильным, юноша едва мог его вынести.

Взгляд Ли Юня метался по залу, он не находил себе места от стыда. В конце концов он заметил Чэн Цяня и в панике обратился к нему, словно хватаясь за соломинку:

– Третий шиди, ты ведь слышал наш разговор… Я не собирался его обманывать и не заставлял его идти в ту пещеру, верно? Я говорил ему, что это против правил…

Но Чэн Цянь ничего не ответил. Он низко склонил голову, пряча лицо. Эта серьезная беседа так сильно сдавливала его совесть, что он не мог даже вздохнуть.

Мучунь чжэньжэнь поднялся с места, и Ли Юнь растерянно воскликнул:

– Учитель!

Но его прервал грохот. Мучунь чжэньжэнь рухнул обратно на каменный стул, будто какая-то сила потянула его вниз.

Грохот был такой сильный, что даже увлеченный ссорой Янь Чжэнмин замолчал и оглянулся.

– Учитель, что с тобой? – озадаченно спросил он.

Однако тот ответил не сразу. Словно не чувствуя боли в ягодицах, он спокойно выпрямился и сказал, взмахнув рукой:

– Тихо! Чэн Цянь, принеси мне старую сандаловую дощечку.

Чэн Цянь немедленно побежал в другой конец Зала Проповедей, схватил табличку размером всего в половину чи и спокойно вручил ее учителю. Не сдержав любопытства, Чэн Цянь незаметно посмотрел на Мучунь чжэньжэня.

Мучунь чжэньжэнь сел прямо и прикрыл глаза. Он выглядел так же, как и всегда, но Чэн Цянь был крайне наблюдателен и во всяком вздохе легко мог уловить вложенную в него эмоцию, будь то радость или гнев, удовольствие или грусть. Он не знал почему, но постоянно чувствовал, что с учителем не все ладно.

Ему казалось, будто учитель покрыт морозным слоем невыразимого мрака, несмотря на знакомое лицо и сидячую позу.

В глубине души Чэн Цянь гадал, злится учитель из-за Хань Юаня или из-за того, что ушиб копчик?

Времени на долгие размышления уже не оставалось. Мучунь чжэньжэнь внезапно вытянул руку, сложил пальцы «ножом» и ударил по табличке. Его ладонь была бледной и морщинистой, словно куриная лапка, но его пальцы обладали невероятной остротой и силой, излучая враждебность, сравнимую с яростью клинка.

В этот момент Чэн Цянь по-новому взглянул на заклинания. Если заклинатель был силен, даже обычные смертные, далекие от Ци, могли заметить его влияние. Мощь, исходившая от деревянной таблички, заставила Чэн Цяня отступить, ощутив, как по телу побежали мурашки.

Пока Мучунь чжэньжэнь создавал талисман, его ученики получили возможность прикоснуться к чему-то невероятному. Казалось, будто вся гора Фуяо содрогнулась. Вскоре талисман был готов.

Мучунь чжэньжэнь опустил руку, на которой не осталось даже опилок, и внимательно, но с неким безразличием посмотрел на результат своего труда.

Это не было похоже на выражение лица человека, смотрящего на безжизненный предмет. Казалось, будто он видел перед собой кого-то, к кому испытывал жестокое презрение.

– Чжэнмин, подойди сюда, – позвал Мучунь чжэньжэнь. Его привычная протяжная манера речи испарилась. Теперь он говорил размеренно, выдерживая паузы, как могущественный и возвышенный господин. Услышав это, мало кто решился бы бросить ему вызов.

Он передал табличку Янь Чжэнмину, ошеломленному истинной силой заклинаний, и сказал:

– Возьми это и иди в пещеру, разыщи Цзыпэн чжэньжэнь. Расскажи ей о том, что произошло, и попроси помочь в поисках. Не волнуйся, твой шиди еще жив, и, если ты поторопишься, у него появится шанс пережить визит в Долину Демонов.

Понимая, что это вопрос жизни и смерти, обычно своевольный и ленивый Янь Чжэнмин решительно расставил приоритеты. Он знал, что учителю больше некого отправить, поэтому не стал пререкаться и тратить время на ерунду. Янь Чжэнмин принял у учителя талисман, развернулся, подхватил меч и, даже не подозвав слуг, которые обычно переносили его на плетеном стуле, поспешил к выходу из Зала Проповедей.

Чэн Цянь больше не растрачивал себя на размышления о том, что же не так с учителем, – в его глазах дашисюн был человеком ненадежным. Если учитель отправил его на помощь, то у Хань Юаня не было и шанса на спасение. Чэн Цянь без раздумий схватил меч.

– Учитель, я тоже иду.

Мучунь был удивлен. Он согласно кивнул, и замерший у дверей Янь Чжэнмин закатил глаза.

– Хорошо, иди.

Пребывавший в оцепенении Ли Юнь поспешно встал и робко попросил:

– Учитель… Шисюн, пожалуйста, возьми меня с собой.

Янь Чжэнмин с каменным лицом взглянул на Ли Юня, но ничего не сказал, лишь прибавил шаг, снисходительно позволяя своим обременительным шиди последовать за ним.

Достав белый шелковый платок, Янь Чжэнмин бросил его Чэн Цяню вместе с сандаловой табличкой.

– Ты – обуза, я не надеюсь, что ты сможешь чем-то помочь, так хотя бы протри это от пыли.

Дашисюн редко действовал так быстро и решительно, но и внезапная покладистость Чэн Цяня была не менее удивительным явлением.

Чэн Цянь страдал от чувства вины за то, что позволил Хань Юаню вторгнуться на запретную территорию, и уже взял на себя ответственность за его спасение. Сейчас, что бы ни сказал Янь Чжэнмин, он не принял бы это на свой счет. Напротив, он даже похоронил свою прежнюю недоброжелательность. Протерев табличку, он добродушно спросил:

– Дашисюн, кто такая Цзыпэн чжэньжэнь?

Не затевая новых ссор, Янь Чжэнмин тоже сложил оружие. Он внезапно вспомнил, что воюет с ребенком, не достающим ему до груди, и при мысли об этом ощутил легкий стыд.

После непродолжительного молчания Янь Чжэнмин решительно ответил:

– Цзыпэн чжэньжэнь – старый демон, живущий в пещере Чжэньшань. Она довольно сговорчива. Обычно я наношу ей визит перед Новым годом, – безразлично поведал он.

– Что она за демон? – снова спросил Чэн Цянь. – Учитель что, не может навещать ее сам?

– Конечно нет, – нетерпеливо бросил Янь Чжэнмин. Он шел так быстро, что Чэн Цяню приходилось бежать, чтобы догнать его. Ветер донес до него ответ дашисюна: – Учителю не подобает навещать Цзыпэн чжэньжэнь, ведь она просто старая курица. Держись рядом со мной. Откуда у тебя столько вопросов? Когда окажемся в Долине Демонов, будь осторожен. Если нарушишь табу, составишь компанию тому негодяю. Ты ведь не хочешь этого, верно?

Чэн Цянь не сразу понял, что учитель отказывался навещать Цзыпэн чжэньжэнь во избежание неловкой ситуации. Где это видано, чтобы колонок поздравлял курицу с Новым годом?[70]

«Если подумать…»

Его веки резко дернулись. Он вдруг понял, что его учитель – настоящий колонок, живущий в уединении в горах!

А в это время положение колонка-затворника выглядело не слишком оптимистичным. После того, как Чэн Цянь и его старшие товарищи ушли, он отослал слуг, рухнул на стол, и из его груди вырвался клуб темного дыма. Существо, овладевшее его телом, опустилось на землю, приняв смутные очертания человеческой фигуры.

Рука, которой Мучунь чжэньжэнь вырезал заклинание, невыносимо дрожала.

– Ты сошел с ума? – далеко не сразу спросил он осипшим голосом.

Черная тень некоторое время стояла тихо, после чего ответила шепотом:

– Даже король демонов не посмеет ничего сделать, увидев эту табличку. Пока эти дети носят мой талисман, они в безопасности. Расслабься, пусть это станет для них небольшим приключением.

Мучунь чжэньжэнь выглядел довольно угрюмым, он не мог встать, будто тело сковали цепями.

– Может, я и не знаю всего, может, мои способности невелики, а зрение затуманилось от старости, но я не настолько слеп, чтобы не различить нанесенные видимые и невидимые заклинания. Чтобы защитить их в Долине Демонов, хватило бы и простого призыва молний. А учитывая личность Цзыпэн чжэньжэнь, она не станет усложнять жизнь горстке детей… О чем ты вообще думал? На что ты нанес заклинание, спрятанное в талисмане?

На этот раз черный силуэт не ответил.

– Говори! – закричал Мучунь чжэньжэнь.

Но тень уже испарилась подобно клубу дыма, не оставив никакого следа, кроме слабого исчезающего вздоха.

Будто ее никогда и не было.

Глава 12

Два шисюна

И месяца не прошло с тех пор, как Чэн Цянь вошел в клан Фуяо, но в его жизни уже наступил переломный момент. Он был учеником колонка и теперь ему предстояло отправиться в курятник, чтобы в компании самовлюбленного и самонадеянного неженки, по недоразумению считавшегося их дашисюном, и хитрого второго шисюна спасти четвертого шиди, которого, возможно, уже обглодали до костей.

А что, если курица чжэньжэнь откажется освободить его?

И что, если к тому моменту, как они придут, Хань Юань уже окажется на чьей-нибудь тарелке?

Чэн Цянь уставился на зажатый в ладони талисман. Учитель бросил табличку Янь Чжэнмину, как только закончил создавать заклинание. Он ни слова не сказал о том, для чего оно и как его использовать. Дашисюн просто принял табличку из его рук и ушел, ничего не спросив. Неужели он все знал?

Чэн Цянь сомневался, что дашисюн разбирался в чем-то, кроме благовоний. Приготовившись услышать очередную немыслимую насмешку Янь Чжэнмина, он скромно спросил:

– Дашисюн, ты знаешь, зачем учитель дал нам этот талисман?

– Для призыва молний, – не задумываясь ответил Янь Чжэнмин.

Получив настолько прямой ответ, Чэн Цянь выдохнул с облегчением. Дашисюн казался таким уверенным, что сомневаться в его словах не приходилось. В конце концов, он умел чувствовать Ци и постоянно изучал заклинания.

Но если бы Чэн Цянь только знал, каким тщеславным человеком был его дашисюн на самом деле, он бы не расслаблялся так рано. Правда в том, что Янь Чжэнмин лишь мельком взглянул на талисман и решил, что начертанные на нем символы вполне похожи на заклинание призыва молний. Вот почему он так уверенно ответил Чэн Цяню.

Янь Чжэнмину больше нравилось упражняться с мечом; сидеть и изучать дурацкие заклинания у него не хватало терпения. Он в общих чертах запомнил несколько распространенных талисманов, и то лишь для того, чтобы ответить на вопросы учителя. Он понятия не имел, что в искусстве создания заклинаний малейшее несоответствие может привести к огромной ошибке.

Вскоре они добрались до заднего склона горы. В отличие от Чэн Цяня, оба его шисюна прекрасно знали дорогу.

Сквозь щели между камнями отвесной скалы они увидели глубокую пропасть и услышали, как поднимается зловещий ветер.

Чэн Цянь не удержался и посмотрел вниз. Его сердце тут же затрепетало от ужаса. Скала была слишком высокой, а пропасть невероятно глубокой. Он никогда еще не видел ничего настолько опасного; лицо мальчика стремительно побелело. Но стоило немного перевести дух, и захватывающая бездна под ногами показалась довольно привлекательной. Едва сдерживая тошноту, Чэн Цянь тяжело сглотнул и вытянул шею, намереваясь еще раз посмотреть вниз.

Может, потому, что Чэн Цянь был послушным ребенком и неустанно следовал правилам, он так удивился, осознав, насколько манящей может быть близость бездны.

– На что ты уставился? Хочешь разбиться в лепешку? – Увидев, что Чэн Цянь опасно накренился вперед, Янь Чжэнмин не раздумывая схватил его за плечо и решительно потянул назад.

Янь Чжэнмин озадачился. Он всегда задавался вопросом, почему эти дети с таким энтузиазмом ищут смерти? Он просто не мог не вспомнить, что сам в том же возрасте вел себя прилично и никогда не доставлял хлопот. Возможно, оба ребенка, притащенные учителем на этот раз, были ненормальными[71]?

Конечно же, «утонченный» молодой господин Янь никогда не устраивал переполоха. Он не мог даже пошевелиться, чтобы пойти на утренние занятия, предпочитая, чтобы его просто перенесли, куда надо. Не существовало проблемы, которую он ухитрился бы устроить.

Тем временем они услышали шум воды.

С выражением невыразимой неприязни на лице Янь Чжэнмин вытер о ближайший валун перепачканные сапоги, будто запятнать их было самым страшным преступлением на свете, и оглянулся на Ли Юня.

– Мы почти на месте. Сюда.

Молодой господин Янь был избалован до такой степени, что никогда не скрывал эмоции, и они очень явно отражались на его лице. Чэн Цянь почувствовал злобу, отвращение и презрение, испускаемые взглядом дашисюна, как если бы тот сказал: «Не ты ли так мечтал увидеть горную пещеру? Твое желание исполнено. Смотри, пока не ослепнешь».

Лицо Ли Юня было белым как мел. Увидев это, Чэн Цянь невольно заволновался. Что ему, неумелому коротышке, делать, если между шисюнами разгорится пожар войны?

Но Ли Юнь, вопреки ожиданиям Чэн Цяня, остался нем как рыба. Он так легко смирился со злобными комментариями дашисюна, будто количество сарказма в словах Янь Чжэнмина могло улучшить его самочувствие.

Янь Чжэнмин бросил на Ли Юня еще один свирепый взгляд, подвел своих шиди к омуту и остановился у края воды.

– Плавать умеете? – спросил он, но прежде, чем его шиди успели ответить, внезапно пробормотал себе под нос: – Впрочем, это неважно. Задержите дыхание и держитесь рядом со мной. Когда окажетесь в воде, не трепыхайтесь попусту.

Закончив говорить, Янь Чжэнмин схватил Чэн Цяня за запястье с таким отвращением и нежеланием на лице, будто его заставили прикоснуться к собачьему дерьму.

Чэн Цянь никогда не касался таких ухоженных рук. Подобных не было ни у кого – даже у служанок, что расчесывали волосы дашисюна. На ладони, там, где рукоять меча или кисточка для письма соприкасались с кожей, было всего несколько незаметных, не очень толстых мозолей. По ним сразу становилось понятно, что этот дурень не отличается трудолюбием.

Кроме того, на его пальцах не было ни одной, даже самой маленькой заусеницы.

И эта красивая белоснежная ладонь утащила Чэн Цяня под воду.

Холод ледяной воды пронзил до костей, выбив воздух из груди Чэн Цяня. Их прыжок взбудоражил озеро, подняв пену и ворох пузырей – такой густой, что невозможно было найти север[72]. Янь Чжэнмин устремился вперед и потащил за собой потерявшегося Чэн Цяня, крепко прижимающего к груди деревянный амулет.

Вскоре они наткнулись на огромный камень.

Янь Чжэнмин подтянул Чэн Цяня к себе и использовал его рукав вместо тряпки, чтобы стереть с камня мох и водоросли. Вскоре их взглядам открылось маленькое изображение Большой Медведицы. Янь Чжэнмин пошарил рукой вокруг ковша и куда-то надавил большим пальцем.

Тем, кто знал астрономию, было ясно, что Янь Чжэнмин нажал на Полярную звезду. Вырезанные в валуне врата пришли в движение и с грохотом отворились. Хлынувший внутрь бурлящий поток воды едва не унес Чэн Цяня за собой. Мальчик вцепился в камень руками и ногами и изо всех сил рванулся вперед.

Но спустя мгновение Чэн Цянь с удивлением обнаружил, что стоит на ногах.

За каменными вратами тянулся узкий, длинный тоннель, проходящий сквозь озерные глубины. Словно прозрачная труба, опущенная прямо на дно, он был отделен от воды чем-то невидимым и неосязаемым. Стекающие с тела Чэн Цяня капли незаметно и тихо падали в воду, расходясь пузырьками и рябью за пределами тоннеля.

В глубь странного прохода тянулись ступени, такие узкие, что двум людям на них было бы не разминуться.

Каменная лестница казалась бесконечной, она извивалась и закручивалась так, что не видно было конца.

Янь Чжэнмин сжал в руке вычурную, богато украшенную рукоять меча. Похоже, он не хотел злить обитателей этого места, а потому держал меч в ножнах, но наготове.

Чем ниже они спускались, тем темнее и холоднее становилось вокруг.

Молчавший всю дорогу Ли Юнь в конце концов не вытерпел и спросил:

– Он… Как же маленький шиди попал сюда? Как у него хватило смелости в одиночку зайти так далеко?

Эти вопросы терзали и Чэн Цяня тоже. Этот неудачник, Хань Юань, испугался маленькой собачки – откуда в нем столько героизма и тяги к исследованиям? Он не решился бы на такое, даже ради умения чувствовать Ци.

– Проще простого. Вечером первого и пятнадцатого дней месяца тысячи демонов стремятся на поклон к луне. Каменные ворота широко распахиваются, и вся долина поднимается на поверхность, – снисходительно ответил дашисюн. – Подумай дважды, прежде чем спрашивать такие глупости.

Его слова напоминали хлесткие пощечины. Услышав их, оба его шиди понимающе замолчали.

Внезапно Янь Чжэнмин замер. От неожиданности Чэн Цянь не успел остановиться и с размаху врезался в его спину, чуть не упав.

Чэн Цянь едва доставал Янь Чжэнмину до груди, поэтому Янь Чжэнмин удержал его от падения почти без усилий.

Аромат орхидей, исходящий от тела дашисюна, был таким стойким, что даже ледяные воды озера не смогли его смыть. Он вызывал у Чэн Цяня непреодолимое желание чихнуть. Но вдруг Чэн Цянь услышал треск. Посмотрев вниз, он обнаружил, что дашисюн оторвал половину его рукава, перепачканного грязью и водорослями.

– Этим рукавом протерли грязный камень, почему он все еще на месте? Разве тебе не противно? – не скрывая праведного отвращения, уверенно фыркнул Янь Чжэнмин.

Как будто это не он запачкал рукав Чэн Цяня!

Насильно сделанный «обрезанным рукавом», Чэн Цянь внезапно почувствовал, что его дашисюн вовсе не похож на девушку. Если бы такая бесстыдная молодая госпожа действительно существовала на свете, ее бы ни в коем случае нельзя было выдавать замуж.

Янь Чжэнмин с шиди не заметили, как закончились каменные ступени. Они стояли перед высоким – в два мужских роста – входом в пещеру. Врата, что должны были быть наглухо заперты, на деле оказались широко распахнуты. Внутри гостей ожидала лишь жуткая темнота.

– Странно, – прошептал Янь Чжэнмин. – Цзыпэн чжэньжэнь не закрыла дверь?

Демоны разительно отличались от людей. Янь Чжэнмин ненавидел всех этих волосатых и пернатых тварей и не рассчитывал, что человека без крыльев и когтей примут здесь с распростертыми объятиями. Пещера никогда не была гостеприимным местом, а сегодняшние странности беспокоили даже обычно легкомысленного Янь Чжэнмина.

Немного поколебавшись, он шагнул внутрь. В лицо тут же ударил сладковатый запах. Но чуткий нос Янь Чжэнмина уловил и другой, едва заметный скверный дух.

На каменной стене было вырезано перо, но его очертания казались размытыми, а кончик почти стерся. Не надо было быть гением, чтобы понять – создатель пера сейчас не в лучшей форме.

Янь Чжэнмин снова взглянул на стену и заволновался. Что случилось с Цзыпэн? Неужели она отжила свое? Или кто-то осмелился навредить ей?

Цзыпэн чжэньжэнь была великим демоном, более восьмисот лет она совершенствовала тело и дух. Обычно никто не мог пройти через врата, не потревожив ее. Янь Чжэнмин не хотел рисковать.

Он обернулся и жестом приказал своим надоедливым шиди вести себя тише, затем крадучись подошел к внутренней запертой двери и осторожно повернул механизм.

Но, сделав всего пол-оборота, он остановился и, оглянувшись, тихо зашипел на Ли Юня и Чэн Цяня:

– Отойдите подальше! Вы что, не видите, что я делаю? Или хотите постоять рядом и послужить живой мишенью?!

Чэн Цянь и Ли Юнь немедленно отступили в разные стороны.

Янь Чжэнмин опустил механизм, и дверь с пробирающим до костей скрипом отворилась.

Звук был таким жутким, что у Чэн Цяня по телу пробежали мурашки. В нос ударил сильный запах крови, протяжно завыл ветер. Но не успел Чэн Цянь окликнуть дашисюна, как заметил едва уловимый отблеск.

Это сверкнул меч, который держал в руке Янь Чжэнмин. Настоящий, острый меч. Его лезвие сияло так ярко, что могло ослепить. Поток холодного воздуха последовал за отблеском клинка и, управляемый юношей, закружился вихрем у крошечных ворот.

К сожалению, для могущественного демона ничтожные силы юноши были сравнимы с силой муравьев, пытающихся повалить дерево. Янь Чжэнмин не выпустил меч, но уже чувствовал, как сильно рукоять впивается в болезненную точку между большим и указательным пальцами. Его изнеженные ухоженные руки не выдерживали такой боли, их словно бы разрывали на части. Он попытался дважды, но в конце концов невольно ослабил хватку.

Меч с лязгом упал на землю. Янь Чжэнмин отшатнулся на несколько шагов, его рука, державшая оружие, онемела.

Трое учеников с удивлением уставились на землю: рядом с холодным лезвием клинка лежало столкнувшееся с ним перо.

Ужасающая тишина давила на уши с удвоенной силой. Чэн Цянь заметил, как искривилось лицо его дашисюна.

Немного погодя Янь Чжэнмин отряхнулся и, нахмурившись, сказал:

– Старший ученик клана Фуяо Янь Чжэнмин явился по приказу своего учителя, чтобы поприветствовать Цзыпэн чжэньжэнь.

Глава 13

Это правда господин Бэймин!

Ответом ему стал громогласный рев, от которого зазвенело в ушах. Чэн Цянь почувствовал, как сдавило грудь. К горлу подступила тошнота, и такая сильная, что мальчика едва не вырвало.

Сквозь невероятный шум Чэн Цянь с трудом разобрал, что именно донеслось из глубины пещеры.

Ответ был кратким и исчерпывающим.

– Прочь!

Голос принадлежал пожилой женщине, он был грубым и хриплым, насквозь пропитанным неприкрытой злобой. Будто у старой ведьмы из сказок, которая ест людей и вырывает их сердца.

Чэн Цянь потер уши, не понимая, какие слова ее разозлили: «клан Фуяо» или «учитель»?

Разве дашисюн не сказал, что навещал ее на Новый год? Или тогда он кланялся ей, стоя на расстоянии трех ли?

Чэн Цянь недоверчиво посмотрел на Янь Чжэнмина.

Сказать по правде, Чэн Цянь и Ли Юнь были совершенно разными: один много думал о себе, а у другого был невероятный запас дурных идей. Но даже у них было кое-что общее: ни один из них не видел в дашисюне ничего особенного.

Но в сложившейся ситуации им ничего не оставалось, кроме как признать, что, если им вдруг придется сражаться, дашисюн будет единственным, на кого они смогут хоть немного рассчитывать.

Он был самым старшим и самым высоким, и он дольше всех обучался владению мечом и уже чувствовал Ци.

Жаль, что меч самого сильного из них, едва показавшись из ножен, взлетел в воздух, выбитый из рук пером древнего демона.

Янь Чжэнмин был мертвенно бледен. На его висках выступили капли холодного пота и медленно стекали по щекам. Но то ли чувство собственного достоинства, то ли нечто другое не позволило ему отступить ни на полшага; более того, он чуть надменно усмехнулся.

Но, несмотря на всю его отвагу, Чэн Цянь предпочел бы, чтобы дашисюн не улыбался. Улыбка Янь Чжэнмина вызывала у людей желание познакомить его лицо с подошвой сапога, а могущественного демона тем более злить не стоило.

– Должно быть, чжэньжэнь не желает принимать гостей, и нам, как младшим, конечно же, не стоило сюда приходить. Но прошлой ночью один наш несмышленый ученик забрел в Долину Демонов, заблудился и пропал. – Янь Чжэнмин ненадолго замолчал. С трудом выдерживая повисшее в пещере напряжение, он старался, чтобы голос звучал убедительно. – Мой учитель говорил, что обитатели пещер соседствовали с нашим кланом с момента его основания. Все эти годы мы жили в мире. Вы ведь не хотите нарушить этот мир из-за одного ребенка?

Его нескладное заявление удивило Чэн Цяня.

Во-первых, Чэн Цянь не ожидал, что у дашисюна, который и минуты не мог просидеть спокойно, хватит мужества перечить могущественному демону. Во-вторых, он обнаружил, что молодой господин Янь обладает чувством такта, просто учитель избаловал его своей любовью и вниманием.

Разумность его речей тронула Чэн Цяня, но не смогла убедить старую курицу, живущую в пещере.

Цзыпэн чжэньжэнь выслушала Янь Чжэнмина, но ее ответ остался прежним:

– Прочь!

Она унизила Янь Чжэнмина дважды. Он был сам не свой от злости и смущения, но в последний момент нашел в себе силы сдержаться. Хотя его лицо уродливо искривилось, он не выказал гнева.

Молодой господин Янь был упрям, но жить ему еще не надоело. Любой пятнадцатилетний или шестнадцатилетний юноша, если только он не полный идиот, прекрасно понимает, кого можно провоцировать, а кого нельзя.

Убить их для Цзыпэн чжэньжэнь было все равно что растоптать кучку муравьев. Янь Чжэнмин стиснул зубы, сгорая от замешательства и волнения. Учитель уже посылал его к этой старой курице. Цзыпэн чжэньжэнь отличалась скверным характером, но не стала опускаться до спора с мальчишкой. Кроме того, она знала и Янь Чжэнмина.

Хотя Цзыпэн чжэньжэнь в прошлом и относилась к нему холодно, она никогда не была так резка.

В голове Янь Чжэнмина мелькнула мысль: «Должно быть, в пещере произошло нечто ужасное».

В этот момент стоявший позади Ли Юнь прошептал:

– Дашисюн, она нас не впустит. Я… Я думаю… Может, нам стоит вернуться к учителю?

В присутствии Цзыпэн чжэньжэнь Янь Чжэнмин не решался на опрометчивые шаги, но к своему шиди, сравнимому в его глазах с палкой для перемешивания дерьма, он не проявил милосердия.

– Пусть сюда занял почти два часа[73], а теперь ты просишь нас вернуться за учителем? Хочешь пригласить его на опознание трупа? – не оглядываясь, ответил Янь Чжэнмин.

Огромные, окутанные темной Ци каменные врата вызывали у Ли Юня дрожь. На лбу у него выступила испарина. Он вновь одной ногой угодил в ловушку трусости. Они столкнулись с могущественным демоном, который не был рад их визиту, – этого вполне хватало, чтобы рухнуть в обморок, и Ли Юнь отчаянно пытался удержаться на ногах.

Но Хань Юань…

Под тяжестью страха совесть Ли Юня дала трещину. Он помялся немного и вымученно сказал:

– Но мы даже внутрь не смогли попасть. Как мы предстанем перед демоном? Я… я хочу сказать, что четвертый шиди пришел сюда прошлой ночью, и учитель сказал, что он до сих пор жив. Может быть, нам не нужно так спешить? Мы…

По правде говоря, Янь Чжэнмин тоже незаметно дрожал: в глубине души придя в ярость от неучтивости Цзыпэн чжэньжэнь, он чувствовал, как его трясет одновременно от бешенства и от страха. Отступить сейчас было бы крайне неловко.

Но стоило Ли Юню открыть рот в попытке уклониться от ответственности, как ярость Янь Чжэнмина преодолела страх. Он привык тиранить ближних, и сейчас тот беспричинный гнев, что пробудился в нем после холодного приема Цзыпэн чжэньжэнь, вспыхнул еще сильнее и выплеснулся на Ли Юня.

– Ли Юнь, Ли Юнь, – улыбнулся Янь Чжэнмин своей привычной дразнящей улыбкой. – Ты и впрямь достоин уважения!

Чэн Цянь решил, что пора вмешаться. Он шагнул вперед, сжал в руке табличку, данную учителем, наклонился и поднял отброшенный Янь Чжэнмином меч.

– Второй шисюн, ты можешь вернуться один и найти учителя.

Стоило Янь Чжэнмину заручиться поддержкой, и его гордыня взлетела до небес. Он лучше всех умел цинично улыбаться. Ему достаточно было, не говоря ни слова, вскинуть бровь и прищуриться, чтобы люди на расстоянии трех чжанов почувствовали его презрение.

– Даже этот ребенок лучше тебя, – бросил Янь Чжэнмин. Он повернулся к Чэн Цяню, имя которого снова вылетело у него из головы. – Сяо… э-э… Пойдем со мной, сяо Тунцянь[74].

Цзыпэн чжэньжэнь могла лишь снова и снова повторять «Прочь!» – похоже, вся ее показная мощь была лишь ширмой. Может, кто-то связал ее? Или она так сильно ранена, что не может двигаться? Иначе с чего бы эта старая курица преградила им путь и отказалась открывать врата, словно готовилась к бою с могучим врагом?[75]

Всерьез опасаясь, что мелкий кривозуб (он же Хань Юань) может стать начинкой для цзяоцзы[76] в обеде какого-нибудь демона, Янь Чжэнмин решил тщательно осмотреться.

– Дашисюн, меня зовут Чэн Цянь, а не Тунцянь, – увязавшись за ним, заметил Чэн Цянь.

Янь Чжэнмин лишь усмехнулся, вероятно, желая показать, что для него нет разницы между «Тунцянь» и «Чэн Цянь». Он подхватил свой меч и ответил, слегка вздернув подбородок:

– Пусть учителя и нет с нами, но у тебя есть его заклинание на призыв водной стихии. Не верю, что нам не удастся затопить эти ветхие каменные врата!

Услышав это, Чэн Цянь едва не вспахал носом землю… Разве это не было заклинание для призыва молний? Как оно превратилось в заклинание для призыва водной стихии?

Неужели талисманы клана обладают такой невероятной силой, что могут с легкостью изменить свою природу и управлять любым из пяти основных элементов.

Опустив глаза, Чэн Цянь заметил руку дашисюна, крепко сжимавшую меч. К его удивлению, Янь Чжэнмин дрожал. Похоже, дашисюн был не таким бесстрашным, каким хотел казаться.

«Отлично. Дашисюн до смерти перепугался, зато спектакль разыграл отменный», – в отчаянии подумал Чэн Цянь.

Они оба знали, чего на самом деле стоят. Ученики клана Фуяо отлично изображали героев, на деле обливаясь холодным потом.

Внезапно вновь поднялся ветер, и прямо перед перепуганным Янь Чжэнмином, чьи вены на сжимающей меч руке вот-вот готовы были лопнуть, каменные врата распахнулись.

Невероятно! Эта старая курица поверила в бредни дашисюна!

Янь Чжэнмин приложил немало усилий, чтобы разжать губы, готовые вновь изогнуться в усмешке, в то время как для привыкшего к маскам Чэн Цяня это оказалось легко. Янь Чжэнмин сделал вид, что отряхивается, и изящно вытер потные ладони об одежду.

– Благодарю, старшая, – произнес он.

Ли Юнь так и не понял, что произошло, он был поражен мужеством дашисюна и шиди. Но, увидев, что те оставили его позади, он сперва растерялся. Ли Юнь был очень напуган, но и сбежать не мог. Стиснув зубы, он наконец набрался храбрости и последовал за остальными.

По другую сторону каменных врат находилась пещера, внутри которой оказалась вовсе не пожирающая людей и вырывающая сердца старая ведьма, а всего лишь гигантская птица, неподвижной грудой лежащая в углу.

На самом деле Цзыпэн чжэньжэнь сложно было назвать «старой курицей». У нее были великолепные перья, похожие на перья феникса, но теперь они увяли, оставшись в беспорядке лежать на земле. Над головой гигантской птицы, словно облако, висел размытый женский силуэт. Голос женщины был хриплым, но старухой она не выглядела, напротив, она казалась очень даже молодой.

Взгляд Цзыпэн упал на деревянную табличку в руке Чэн Цяня, и она спросила:

– Чье это заклинание? Дай мне взглянуть.

Янь Чжэнмин хотел было соврать и одурачить ее, но Цзыпэн чжэньжэнь перебила его:

– А ты молчи, щенок! Ты правда думаешь, что я куплюсь на твои уловки? Дай сюда талисман!

Чэн Цянь почувствовал, как что-то тянет его вперед, и, не успев опомниться, покорно зашагал к птице. Янь Чжэнмин протянул руку, чтобы остановить его, и Чэн Цянь врезался грудью в его локоть. Он не мог больше удерживать табличку. Белый платок, в который она была завернута, упал на землю, и талисман полетел к Цзыпэн.

Как гласит пословица, худой верблюд все равно больше лошади[77]. Только теперь Янь Чжэнмин понял, что, даже если его догадка о ранении Цзыпэн чжэньжэнь оказалась верна, убить их троих для нее все еще было пустяковой задачей.

Женщина протянула руку к табличке, и в темноте пещеры вспыхнул яркий свет. Никто из троих учеников клана Фуяо не мог видеть, что именно произошло. Они невольно зажмурились, но, услышав удивленный возглас, попытались вновь открыть глаза. Деревянная табличка лежала на земле.

Цзыпэн чжэньжэнь выглядела потрясенной. Появившаяся перед ней тень растворилась в воздухе, а сама она в страхе отпрянула назад, бормоча себе под нос:

– Нет, только не он… это… это господин… господин Бэймин[78]!

Глава 14

Рядом с Плато Бессмертных

Чэн Цянь был новичком, а Янь Чжэнмин закоренелым неучем. Они обменялись полными сомнения взглядами, понятия не имея, кто такой господин Бэймин.

В это время Ли Юнь, который все это время стоял позади и притворялся глухонемым, наконец открыл рот. Его голос был тихим, как жужжание комара.

– Господин Бэймин – не конкретный человек… Согласно легендам, так звалось далекое безбрежное море. В его водах царила беспредельная тьма. Вот и стали название этого мрачного места отождествлять с Первейшим на Темном Пути. А спустя годы слово «Бэймин» превратилось в почетный титул, за который боролся каждый темный заклинатель. Цзыпэн чжэньжэнь, этот талисман вырезал наш учитель, присмотритесь, на нем еще остались опилки. Это не мог быть господин Бэймин.

– Что за Первейший на Темном Пути? – прошептал Чэн Цянь.

Янь Чжэнмин мало что мог рассказать, но все равно ответил:

– Сильнейший среди следующих Темному Пути… Могущественный темный заклинатель?

Исходя из всего увиденного до этого момента, Чэн Цянь не считал своего учителя «могущественным заклинателем». Но в этот миг в его голове промелькнула мысль, что, возможно, так считала… эта старая курица.

– Чушь! – сердито воскликнула Цзыпэн чжэньжэнь.

Затем она повернулась к Чэн Цяню и пристально уставилась на него. Висевший в воздухе женский силуэт указал на него рукой и грубо произнес:

– Мальчишка, подойди сюда.

Чэн Цянь хотел было ответить, но Янь Чжэнмин остановил его. Он покачал головой, вышел вперед и обратился к Цзыпэн чжэньжэнь:

– Моего шиди только приняли в клан, он еще не запомнил наши правила. Боюсь, он может оскорбить вас. Если вам что-то нужно, лучше обращайтесь ко мне.

Янь Чжэнмин был высоким, но еще по-юношески узкоплечим. Стоя позади него, Чэн Цянь поджал губы и впервые почувствовал, что его дашисюн не такой никчемный[79], как он себе представлял.

– Я сказала ему подойти! Что здесь трудного? – закричала Цзыпэн чжэньжэнь.

Янь Чжэнмин нахмурился, и Чэн Цянь быстро прошептал ему:

– Дашисюн, все в порядке.

С этими словами он шагнул вперед, навстречу зловещей волне демонической Ци, и услышал приказ Цзыпэн чжэньжэнь:

– Подними этот талисман.

Чэн Цянь остановился и послушно поднял табличку. Едва коснувшись ее, он почувствовал подавляющую силу, текущую внутри. Казалось, будто в табличке заключен свирепый зверь. Но этот зверь, похоже, узнал Чэн Цяня. Он постепенно умерил свою ярость, успокоился, ослепительно яркий свет рассеялся, и талисман «притих» в руке мальчика.

Пока Чэн Цянь держал его, пусть всего на мгновение, но страх перед лицом ужасающего демона чудесным образом исчез, и он задумался: «Когда же и я получу такую невероятную силу, которая позволит мне летать между небом и землей, идти туда, куда захочу, и не дрожать перед лицом какого-то старого демона?»

Наблюдавшая за талисманом Цзыпэн чжэньжэнь несколько раз изменилась в лице. Тон ее голоса стал заметно мягче:

– Вы ведь пришли за вашим товарищем? Что ж, так тому и быть. Заключим сделку. Я верну вам мальчишку, который забрел сюда, но взамен вы принесете мне то, чего я желаю. В Долине Демонов есть одно место, оно зовется Плато Бессмертных. Демоны не могут подняться на него из-за ограничительных заклинаний, зато могут люди. Там находится то, что мне нужно. Принесите мне это, и я верну вам того заплутавшего мальчишку.

Цзыпэн чжэньжэнь совершенствовалась восемьсот лет и стала великим демоном, по сравнению с ней любая другая птица, прожившая около десятка лет и решившая встать на путь самосовершенствования, все равно оставалась обычной птицей с дурной привычкой ловить жуков. В речах Цзыпэн было много подводных камней. Похоже, она воспринимала явившихся к ней детей как цыплят, ищущих в земле червей, и умело водила их за нос.

Но провести их ей все же не удалось, ведь ученики клана Фуяо не были птенцами, они были людьми. Слушая ее, они все подумали одно и то же: «Тьфу, какая чушь».

После нескольких взглядов и коротких подмигиваний Янь Чжэнмин принял окончательное решение: они обманом попадут в Долину Демонов и уже там разберутся, что делать.

Что касается обратного пути… молодой господин Янь предпочитал об этом не думать. Учитывая положение старой курицы, она, скорее всего, скоро умрет.

Они ушли, но перед этим Янь Чжэнмин ловко подобрал оброненное Цзыпэн перо.

Выйдя из пещеры, они снова оказались окружены водой, но на этот раз хотя бы не глубокой. Они быстро доплыли до берега и ступили во владения своих соседей… В Долину Демонов.

Оказавшись на земле, Янь Чжэнмин закрепил мокрое перо на груди Ли Юня и сказал:

– В древности по миру ходила легенда о лисе, присвоившей себе величие тигра[80]. А ты у нас теперь черепашье яйцо[81], присвоившее величие старой курицы. Только взгляни, какой ты малодушный. Возможно, оно придаст тебе смелости, но лучше хорошенько подумай, как найти нашего шиди, потому что мы должны вернуться до заката!

Услышав эти слова, Ли Юнь забеспокоился и спросил Янь Чжэнмина:

– Дашисюн, а что происходит в Долине Демонов с наступлением темноты? На этот счет есть какие-то правила?

– Да какие правила?! Мне нужно вернуться домой, чтобы успеть принять ванну, идиот! Мои ноги такие грязные, что прилипли к сапогам, – прорычал Янь Чжэнмин.

Чэн Цянь потерял дар речи. Он видел, что дашисюн не шутит, – лицо Янь Чжэнмина так пылало от злости, будто он и впрямь готов был отрубить себе ноги. Наверняка он бы не поскупился отсечь кусок своей плоти, если бы пара ног не давалась людям единожды за всю жизнь.

Ли Юнь был мастером неординарных решений; услышав аргумент дашисюна, он всерьез задумался, покусывая подушечку большого пальца. К счастью, он не разочаровал Янь Чжэнмина и вскоре выдал идею.

Ли Юнь достал из-за пазухи маленькую бутылочку, показавшуюся Чэн Цяню знакомой.

– Это что, жабья вода для омовения ног? – выпалил Чэн Цянь.

Держа в руках свой шедевр, Ли Юнь обиженно взглянул на Чэн Цяня. Похоже, слова шиди разбили ему сердце.

– Шиди, это не просто вода, это волшебная вода – Златожабья Жидкость, – безжизненно произнес Ли Юнь.

Он пролил три капли на маленький камушек, и тот мгновенно превратился в резвую жабу. Но то ли дашисюн боялся жаб, то ли их вид попросту вызывал у него отвращение, выражение лица Янь Чжэнмина сделалось хуже, чем когда Цзыпэн чжэньжэнь выбила у него из рук меч. Он бросил на жабу донельзя брезгливый взгляд.

Чэн Цянь, похоже, начинал понимать, что именно посеяло семена раздора между шисюнами.

– Найди Хань Юаня, – приказал Ли Юнь.

Жаба квакнула и попрыгала вперед.

Ли Юнь подал остальным знак не отставать и объяснил:

– Сказать по правде, Златожабья Жидкость – смесь из мочи золотистой жабы и Пяти Смертельных Ядов[82]. Нескольких капель достаточно, чтобы превратить небольшой предмет вроде листа, кусочка бумаги или камня в жабу. На днях шиди долго играл с одной такой, созданной из древесного листа. На его теле и одежде остался запах, поэтому найти его должно быть несложно.

– Ты хочешь сказать, что все эти дни он не менял одежду и даже не принимал ванну? Этот Хань Юань вообще человек?

Услышав состав Златожабьей Жидкости, Чэн Цянь почувствовал, как к горлу подступила тошнота.

– Второй шисюн, не нужно подробностей.

Но эффект от жабьей мочи оказался недолгим. Жаба проскакала два или три чжана, прежде чем снова превратиться в камень, так что Ли Юню пришлось использовать жидкость еще раз.

– Эффект недолгий, потому что это не настоящее заклинание, а так, развлечение, – вздохнул он. – У меня осталась одна бутылка. Боюсь, нам придется с осторожностью расходовать ее содержимое, чтобы найти Хань Юаня.

С этими словами Ли Юнь бросил на жабу полный тоски и нежности взгляд. Чэн Цянь вздрогнул при мысли о том, что второй шисюн, вероятно, тоже не мылся все эти дни.

После каждого прыжка жаба делала перерыв. С такой скоростью она вела их через густеющий лес. Но вдруг после очередной остановки существо завалилось на спину и застыло кверху лапками.

Янь Чжэнмин поднял с земли палку длиной в три чи, прикрыл нос рукавом и, не решаясь подойти ни на шаг ближе, ткнул палкой в жабу.

– Она что, наконец умерла, устыдившись своего существования? – удивленно спросил он.

С пугающим кваканьем жаба превратилась обратно в камень. И даже после того, как Ли Юнь капнул на него «волшебной воды», тот не ожил.

Ли Юнь смущенно почесал затылок.

– Эмм…

– Т-ш-ш! – На лице Янь Чжэнмина промелькнуло настороженное выражение.

Он резко выпрямился, выбросил палку и выхватил меч, направившись к густому лесу.

Из леса донесся зловещий шорох, за которым последовал оглушительный рев, и навстречу трем ученикам выскочил чудовищный медведь. Голова у него была человеческая, а тело звериное.

Демон был огромным, больше чем в два человеческих роста высотой. Стоило ему открыть пасть, и можно было увидеть его жуткие, крепкие, будто железо, зубы, почувствовать отвратительный запах крови, разносившийся на расстояние нескольких ли. Медведь взмахнул лапой, одним ударом повалив огромное дерево.

Янь Чжэнмин толкнул Ли Юня в сторону и закричал:

– Чего застыл?! Беги!

Ли Юнь замер, не в силах сдвинуться с места. В этот критический момент талисман, лежавший у Чэн Цяня за пазухой, вдруг потеплел. До мальчиков донесся незнакомый мужской голос.

– Не двигайтесь, – спокойно сказал он.

– Кто это? – Янь Чжэнмин осмотрелся по сторонам.

– Не бойтесь, идите сюда, – вновь ответил голос.

На этот раз они все его слышали. Голос исходил от Чэн Цяня, но никто не мог увидеть говорившего. Пораженный внезапной догадкой, Чэн Цянь опустил взгляд на талисман.

Ли Юнь широко раскрыл глаза.

– Неужели на свете есть говорящие заклинания?

«Талисману» это показалось забавным. Он ласково произнес:

– Это ерунда, лишь парочка мелких демонов. Они не навредят вам, все хорошо.

Но не успел он договорить, как дух горного медведя ринулся к мальчикам. При каждом шаге «мелкого демона» землю сотрясала дрожь. Неудивительно, что пугливая, прямо как ее создатель, жаба Ли Юня решила притвориться мертвой!

Трое мальчишек никак не смогли бы улизнуть от такого огромного зверя. Было слишком поздно спасаться бегством. Верно говорят: если крыша протекает, дождь будет идти всю ночь[83]. Поблизости снова послышался пронзительный рев.

Следующим, что увидели дети, стала разноцветная змея, обвившая хвостом тело медведя. Невероятная сила подбросила зверя вверх, а затем обрушила на землю, проделав в месте удара огромную яму. Растущие вокруг поля боя деревья и цветы постигла печальная участь: ядовитые миазмы убивали их, одно за другим.

У дашисюна не было времени обращать внимание на грязь, забрызгавшую его белоснежные одежды.

Пара мелких демонов?

Каким бы редким ни был говорящий талисман, все трое чувствовали, что он относится к ситуации слишком легкомысленно. Что неудивительно, ведь его все это не касается.

Деревянной табличке смерть не грозит!

Тем временем змея показалась целиком. Верхняя половина лица монстра была человеческой, но в глазах виднелись вертикальные зрачки. Нижнюю половину лица покрывала чешуя, а высунутый язык был длинным, змеиным. С каждым движением монстра доносящийся до мальчиков запах плоти и крови становился сильнее. Змея, извиваясь и петляя, скользила по разоренному лесу так быстро, что можно было уловить лишь смутные очертания. Чэн Цянь слышал только, как шуршит по земле ее кожа, но не мог увидеть, где находится ее голова… Пока демон не вцепился в шею медведя. Теплая, дымящаяся кровь брызнула в воздух, превратившись в кровавый фонтан высотой в три чжана.

С выражением смертельного ужаса на человеческом лице медвежий дух повалился на землю. Его огромное тело каталось по траве и билось в предсмертных судорогах, и обвившая его змея каталась вместе с ним.

Собрав последние силы, медведь истошно завопил и умер.

Чэн Цянь заглянул в пустые свинцовые глаза зверя, чувствуя, как все холодеет внутри.

Змея ослабила кольца и качнулась назад. Чэн Цянь решил было, что демон собирается проверить, мертва ли его жертва, но змея внезапно ринулась вперед и вонзилась в тело медведя. Ее голова прошила медвежий живот, будто острый клинок. Вырвав духовное ядро, змея взвилась на полтора чжана вверх.

Ли Юня вырвало. Он с трудом мог поверить, что уже больше года живет по соседству с такими существами и даже предпринимал попытки исследовать это место в первую и пятнадцатую ночи лунного месяца.

Янь Чжэнмин почувствовал, как вся кровь прилила к конечностям. Его ноги, казалось, совсем лишились силы. Если бы он не опирался на меч, то уже рухнул бы в грязь.

Видя, как по земле расползаются кровавые лужи, Чэн Цянь с колотящимся сердцем уставился на мертвого медведя и жующую змею. Внутри него поднималось какое-то невыразимое чувство.

Если Дао безгранично, сможет ли он когда-то… так же распоряжаться жизнью и смертью других существ?

Глава 15

Третий шиди… Что он за человек?

Вдруг змея шевельнулась и, извиваясь, поползла к детям.

Ее длинный хвост скользил меж древних деревьев, разрезая лес как ножом. Куда бы она ни повернула, за ней всюду следовали разрушения. Деревья, такие толстые, что их едва можно было обхватить руками, валились на землю, словно щепки.

Одной рукой сжимая плечо Чэн Цяня, а другой подняв меч и поддерживая шатающегося Ли Юня, Янь Чжэнмин устало подумал: «Проклятье, и что мне со всем этим делать?»

Его ноги все еще дрожали, но голова уже остыла. Он знал, что у них нет шансов на спасение, но при одной лишь мысли о том, что они будут разорваны в клочья и умрут, проглоченные огромным зверем, перед глазами все плыло.

Этот отвратительный образ разгневал его. В одно мгновение он отбросил размышления о жизни и смерти. Каким-то чудом рука, державшая меч, перестала дрожать. Янь Чжэнмин решил, что бы ни случилось, сражаться с этим червем-переростком до последнего. Он сумеет срезать по крайней мере две чешуйки, а когда силы иссякнут – покончит с собой. Он не хотел умирать, страдая от мерзкого смрада, источаемого зубами чудовища.

Находясь между жизнью и смертью, Янь Чжэнмин чувствовал, как все те движения и приемы, которые он не мог освоить в течение последних нескольких лет, теперь волнуют его сознание, будто приливы и отливы, сливаясь воедино так, что змея, казалось, значительно замедлилась в его глазах.

Янь Чжэнмин развернул запястье и прицелился в огромный змеиный глаз.

Первый удар должен попасть в цель.

Демон подползал все ближе и ближе.

Янь Чжэнмин задержал дыхание, но змея скользнула мимо!

Ее покачивающийся хвост едва не зацепил лодыжку Чэн Цяня. Прошелестев от детей на расстоянии ладони, змея двинулась куда-то в сторону, будто не заметила их, унося с собой жуткое шуршание.

Трое учеников клана Фуяо долго не решались сдвинуться с места, замерев в одной позе, пока чье-то ненормальное сердцебиение не нарушило тишину. Сегодня они столкнулись со смертью.

Янь Чжэнмин вышел из состояния высокой концентрации и медленно опустил меч. Какое-то время ему казалось, что конечности весят больше тысячи цзиней. Он едва держался на ногах, а его спина была мокрой от холодного пота, струящегося до самой поясницы.

Янь Чжэнмин опустил глаза и взглянул на клинок. Он был поражен снизошедшим на него озарением.

Если бы Мучунь чжэньжэнь узнал об этом, то определенно вздохнул бы, сожалея, что не смог найти верный подход к обучению молодого господина Яня. Если бы во время занятий он клал на стол бородавчатую жабу и она лизала бы руку юноши каждый раз, когда тот отвлекался, – уровень духовных сил Янь Чжэнмина, вероятно, был бы намного выше.

Неожиданно для всех деревянный талисман снова заговорил.

– Я же сказал, что со мной вам не стоит бояться этих мелких демонов, – непринужденно напомнил голос.

Чэн Цянь поймал себя на мысли, что этот голос кажется ему смутно знакомым. Он с подозрением уставился на деревянную табличку, но так и не вспомнил, где мог его слышать.

Чэн Цянь сунул табличку в руки все еще растерянного дашисюна, подхватил свой бесполезный деревянный меч и двинулся к телу медведя.

Холодный пот на спине Янь Чжэнмина еще не высох, а молодой господин снова начал потеть. Он в ужасе наблюдал за тем, как этот мелкий смельчак карабкается вверх, хватаясь за медвежью шерсть.

– Что ты делаешь? Живо слезай оттуда! – заорал Янь Чжэнмин.

Чэн Цянь даже не обернулся, он махнул дашисюну рукой и наконец достиг своей цели – «меча», висевшего на поясе демона. То был обточенный клык дикого зверя. Клык был добрых два чи в длину и имел отверстие на конце, чтобы его удобнее было держать. Кончик его был острым, как нож. Клык тускло поблескивал на свету и, возможно, был ядовитым.

Он был таким огромным, что невысокому Чэн Цяню пришлось обхватить его, как бревно. В холодном блеске перепачканного медвежьей кровью клинка отражалось его серьезное лицо.

Под удивленными взглядами Янь Чжэнмина и Ли Юня очарованный новой находкой мальчик забрал клык себе, бесстрастно отбросив деревянный меч в сторону.

Он спрыгнул с медвежьей туши и попытался поднять клинок обеими руками, но почувствовал, что тот слишком длинный и тяжелый. Чэн Цянь сделал пробный выпад, даже не пытаясь затормозить, и – пуф! – острие клинка беспрепятственно вонзилось в густой мех. Клык резал крепкую звериную плоть, словно кухонный нож – овощи.

Чэн Цянь был удовлетворен. Несмотря на свою громоздкость, оружие оказалось достаточно острым.

Ли Юнь пробормотал:

– Третий шиди… Что он за человек?

Янь Чжэнмин сухо рассмеялся, не зная, что ответить.

Даже если проскользнувшая мимо змея доказала, что деревянный талисман действительно имеет какую-то силу, Чэн Цянь не хотел полностью доверять ему их с шисюнами жизни.

Лишь с открым клинком в руках он почувствовал себя по-настоящему уверенно.

Один демон умер, другой ушел. Опасность миновала. Ли Юнь капнул «волшебной водой» на камень, и жаба, естественно, ожила, резво подпрыгнула и радостно продолжила путь.

Янь Чжэнмин несколько раз пытался поговорить с талисманом, но тот снова онемел и не отвечал ни на один его вопрос.

Пока жаба не привела их на вершину холма.

Жаба приблизилась к краю, заглянула вниз и пришла в ужас. Она вновь опрокинулась на землю и прикинулась мертвой.

Ли Юнь бросился за ней и, достигнув вершины, уставился перед собой.

Все, ради чего они пришли сюда, вмиг перестало иметь значение. Ли Юнь резко развернулся, собираясь броситься бежать, и налетел на Чэн Цяня, едва не скатившись вместе с ним вниз по склону.

Упав, Чэн Цянь сильно ударился спиной о камень и едва не выронил клык. От столкновения с Ли Юнем у него закружилась голова. В конце концов он дал волю своему красноречию и, превозмогая боль, произнес:

– Второй шисюн, если ты хочешь последовать за своей жабой, не тащи меня за собой!

Ли Юнь схватил Чэн Цяня за шиворот, его губы дрожали так сильно, что он не мог говорить. Только тогда Чэн Цянь понял, что что-то не так. Посмотрев на столь же напряженного Янь Чжэнмина, он спросил:

– Что случилось?

Стоя там, где отважная жаба отдала свою жизнь во имя долга, Янь Чжэнмин чувствовал, будто мир перевернулся вверх дном. В долине под холмом с жаром сражались сотни тысяч демонов: огромные птицы, чудовища с человеческими головами и телами зверей; землю заливала кровь, во все стороны разлетались куски плоти – это было похоже на бойню. По сравнению со всем этим огромный медведь и разноцветная змея… и правда казались лишь парой мелких демонов.

Деревянный талисман внезапно заговорил:

– Не смотрите туда. Если бы это происходило на самом деле, рокот битвы и запах крови донеслись бы до противоположного склона горы. Пришлось бы вам тогда подниматься на этот холм, чтобы засвидетельствовать эту битву?

Его слова подействовали отрезвляюще, и трое обезумевших от страха детей пришли в себя. Присмотревшись повнимательнее, они обнаружили в долине лишь призрачный мираж.

Ли Юнь вздохнул с облегчением и спросил почти нетерпеливо:

– Старший, они что, ненастоящие?

– Это место называется Зеркальной долиной, оно отражает события, происходящие где-то еще. Все это реально, но не здесь, – насмешливо ответил талисман.

Его слова звучали так небрежно, будто тот, кому принадлежал голос, повидал на своем веку слишком много кровопролитий. Это заставило детей насторожиться.

Они переглядывались, не произнося ни звука, в то время как талисман, казалось, не замечал их нервозности.

– Пройдете через долину, минуете ту гору впереди и сразу увидите Плато Бессмертных, – продолжил он. – Битва, отраженная Зеркальной долиной, разразилась где-то неподалеку. Отнесите меня туда и отправляйтесь на поиски своего шиди.

– Мы здесь только из-за мелкого кривозуба, а не для того, чтобы совершить совместное самоубийство. Что ты такое? – сухо сказал Янь Чжэнмин.

Из талисмана поднялось облако белого дыма. Дым рассеялся, и перед тремя учениками предстал призрак их длинношеего и узкоголового учителя. Он казался таким реальным, будто бы учитель собственной персоной стоял перед ними.

Но, увидев своего наставника, Янь Чжэнмин нисколько не обрадовался. Вместо этого он бросил талисман на землю, направив на него меч, и прокричал:

– Как ты смеешь принимать облик моего учителя!

«Учитель» не рассердился, лишь улыбнулся, слегка прищурив глаза. Силуэт его изменился, и белый дым обернулся черным туманом, принявшим очертания гриба с высокой шляпкой.

– Ну тогда я не буду обращаться в вашего учителя. Но все равно – меня собственноручно вырезал именно он, – дружелюбно сказал «гриб». – Сяо Чжэнмин, ладно мне, но неужели ты и учителю своему не доверяешь?

По лицу Янь Чжэнмина скользнула неуверенность.

– К тому же, – не унимался собеседник, – вас ведь привела сюда лягушка сяо Юня? Значит, сяо Юань где-то впереди, и нам по пути, так ведь?

Янь Чжэнмин опустил взгляд на павшую жабу-проводницу – она лежала головой в сторону долины.

«Мы уже столько прошли. Бросить все на полпути будет просто смехотворно. А если маленький уродец и правда впереди?» – задумался он.

Янь Чжэнмин, чье сердце было полно абсолютного доверия к Мучунь чжэньжэню, тотчас же опустил зажатый в руке меч и отпустил сжавшие сердце сомнения. Наклонившись, он подобрал талисман.

– Тогда показывай дорогу.

Талисман повел их в Зеркальную долину. И хотя их окружали лишь миражи, идти под ударами рассекающих воздух чудовищных когтей было невыносимо. Путь через долину казался ужасно длинным. Чэн Цянь подумал, что после всего увиденного здесь «душераздирающие истории о призраках» и «сказки про захолустные деревеньки в ночи» больше не смогут его напугать.

– Что здесь происходит? – не удержавшись, спросил он.

– Небесное Чудовище вот-вот придет в этот мир и свергнет короля демонов. Занимающиеся самосовершенствованием демоны не склоняются перед истоками природы – Небом и Землей, не почитают ни власти, ни родителей, ни учителей. Когда король демонов ослабеет, они воспользуются шансом поднять восстание и захватить трон, – неторопливо ответил талисман.

«Безобразно», – подумал Чэн Цянь.

Но, вспомнив грубость коварной Цзыпэн чжэньжэнь и гигантскую змею, убившую медведя, чтобы вырвать его духовное ядро, он осознал, что совершенствующиеся демоны заслуживают того, чтобы называться животными. У них не было законов, и они понятия не имели о моральных принципах.

– Выходит, совершенствующиеся демоны отправляются туда, потому что у них так заведено. А вам туда зачем? Поглазеть на битву? – спросил Янь Чжэнмин.

В этот раз появившийся из таблички «гриб» принял суровый вид.

– Небесное Чудовище вот-вот родится, нельзя, чтобы оно увидело кровь. Если резню не остановить, боюсь, оно вырастет жестоким и принесет несчастье горе Фуяо. Я должен предотвратить катастрофу.

Чувствуя, что «гриб» чего-то недоговаривает, Янь Чжэнмин продолжил допытываться:

– Что ты имеешь в виду?

Но талисман пропустил его слова мимо ушей, сделав вид, что не расслышал вопроса.

– Впереди, под мостом, чувствуется какое-то движение. Мальчик, которого вы ищете, должен быть там.

По дну Зеркальной долины тянулась полная грязи впадина. Возможно, когда-то на ее месте была река. Река пересохла, но возведенный над ней мост, украшенный звериной головой, сохранился.

Под мостом виднелись ряды опор с несколькими проемами. Присмотревшись, Чэн Цянь заметил в одном из них парочку сморщенных уродливых[84] демонов с острыми вытянутыми подбородками, густыми бакенбардами и длинными хвостами. Похоже, это была шайка мышиных духов.

Уклонявшийся от темы талисман привлек внимание одного из духов, и тот крадучись приблизился к мальчикам, пока остальные гудели под сводами моста. Они окружили фигурку, в которой мальчики узнали своего шиди, Хань Юаня!

Хань Юань напоминал маленькую грязную обезьянку, но отчаянно сражался с демонами. Две большие мыши пригвоздили его к земле, а третья размазывала по его телу грязь. Неподалеку горел костер – они собирались превратить Хань Юаня в «человечину нищего»!

Похоже, Хань Юаня настиг бумеранг кармы! Маленький нищий украл и зажарил столько птиц, что теперь настала его очередь.

В этот раз сила талисмана не скрывала фигуры мальчиков, потому Хань Юань и мышиные духи заметили их.

Увидев старших, Хань Юань едва не разрыдался от восторга.

– Шисюны! Помогите! Отпустите меня, вы, мерзкие мыши! – завопил он. – Предупреждаю вас: мои шисюны умеют выдувать облака и туманы, повелевать громом и молниями… Они превратят вас в закуску из дохлых мышей: хрустящих снаружи, но нежных внутри!

Его шисюны, которые, по его словам, повелевали громом и молниями, лишились дара речи.

Увидев, каким грязным стал Хань Юань, Янь Чжэнмин скривился от отвращения. Его лицо исказилось, будто у него сильно разболелись зубы.

– Пожалуй, стоит дать им его зажарить.

Но не успел Янь Чжэнмин договорить, как на него набросилась мышь. Он видел битву между змеей и медведем, восстание тысяч демонов – какая-то мышь, большая, но все же не сравнявшаяся ростом с человеком, не могла его напугать. Янь Чжэнмин сунул талисман Ли Юню и взмахнул мечом.

Чэн Цянь тут же схватился за клык, приняв исходную позицию первого стиля – единственную, которую успел освоить.

Мышиный дух подпрыгнул в попытке оцарапать противника, но Янь Чжэнмин резко опустил меч, блокируя атаку. Удар пришелся по камню, украшавшему клинок. Драгоценность осталась невредима, а несчастная мышь лишилась своих когтей!

Она издала леденящий кровь вопль, распахнула пасть и яростно вцепилась в меч. Но Янь Чжэнмин взмахнул рукой и с силой ударил мышь локтем в нос. Мышь взвыла и отлетела в сторону Чэн Цяня, который поджидал ее, сосредоточенно наблюдая за ситуацией.

Удар Янь Чжэнмина выбил из глаз мыши искры, и она, споткнувшись, случайно налетела на клинок Чэн Цяня.

Отважная мышь отправилась к западным небесам[85].

Чэн Цянь не ждал, что убьет ее одним ударом, и тут же потерял концентрацию. В тот же миг еще три мыши, видя, что дело принимает серьезный оборот, бросили Хань Юаня и, разделившись, накинулись на остальных.

Они собирались покарать тех, кто испортил им ужин.

Глава 16

Яйцо

Три мыши единодушно избегали Чэн Цяня, с ног до головы перемазанного в крови. Две из них набросились на Янь Чжэнмина, еще одна побежала к Ли Юню.

Ли Юнь оглядел всего себя – весь этот полный суматохи день он проходил без оружия, как будто просто вышел на прогулку. Но даже если бы он взял с собой меч, проку от него не было бы.

От безысходности сорвав перо с воротника, Ли Юнь выступил с ним против мышиного духа.

Цзыпэн чжэньжэнь не зря считалась могущественным демоном, даже одно ее перо обладало невероятной силой. Завидев его, мышь съежилась и, вытаращив заблестевшие озорством глаза, принялась кружить вокруг Ли Юня, пытаясь угадать, блефует он или нет.

От страха перед мышиными духами икры Ли Юня внезапно свело судорогой, но он знал, что сейчас не время показывать страх, что нужно держаться изо всех сил. И он держался. С таким лицом, будто очень сильно хотел в туалет.

К счастью, вскоре к нему на помощь подоспел Чэн Цянь с клыком.

Чэн Цянь быстро пришел в себя после первого убийства. Он ожидал испытать шокирующее и парализующее чувство, но на деле не ощутил ничего.

С окровавленным клыком в руках Чэн Цянь оставался предельно спокойным, будто рубил капусту. Бесстрастное лицо делало его похожим на ожившего призрака.

Чэн Цянь заметил, что не он боится мышиных духов, а они боятся его. Стоило ему приблизиться, как они начинали опасливо пятиться и скалили зубы в попытке его запугать.

Уверенность противника стремительно падала, в то время как у Чэн Цяня она только росла. Вместо того, чтобы в страхе отпрянуть, он осмелел. Поняв, что запугивание не сработало, один из духов, убедившись, что враг им не по зубам, бросился наутек.

Каждое существо во Вселенной обладает разумом, а совершенствование души и тела – задача не из легких. Неужели мышонку, пережившему столько испытаний, чтобы наконец стать духом, не дорога жизнь?

Увидев, что их товарищ сбежал, другие мыши последовали его примеру, так до конца и не поняв, что на самом деле произошло.

В мгновение ока кучка духов разбежалась в разные стороны, как крысы с тонущего корабля.

Ли Юнь тяжело опустился на землю. Наконец он мог передохнуть и справиться с судорогами в ногах.

Но не успели они перевести дух после победы над врагом, как Янь Чжэнмин услышал поблизости странный шум. Чэн Цянь тоже заметил что-то и закричал:

– Осторожно!

Янь Чжэнмин развернулся, выставил перед собой сверкающий клинок и ринулся вперед, повторяя одно из движений второго стиля – «Круговорот».

Он яростно взмахнул мечом, и лезвие со звоном столкнулось с другим, не менее острым оружием. Ответом ему стал хриплый вой.

Янь Чжэнмин отступил, неловко сжимая рукоять меча. Обернувшись, он увидел огромную рысь, ловко приземлившуюся в нескольких шагах от него и принявшую получеловеческую форму. Демон был здоровенный и действительно походил на человека почти всем, кроме когтей. Он странно усмехнулся, облизав губы алым языком.

Неудивительно, что мышиные духи так быстро разбежались! Пока богомол охотился на цикаду, позади него притаился воробей![86]

Ухоженный Янь Чжэнмин показался рыси весьма аппетитным: завидев юношу, дух облизнулся, воодушевленно взрыл лапами землю и тут же бросился вперед. Передние лапы духа были несокрушимы – лезвие меча даже не оцарапало его шкуру.

Острые когти грубо отразили удар меча Янь Чжэнмина.

Споткнувшись обо что-то, юноша завалился назад. Возликовав, рысь вернулась в звериный облик и, одной лапой придавив Янь Чжэнмина к земле, широко раскрыла здоровенную пасть.

Ли Юнь и Чэн Цянь были слишком далеко, а схватка между Янь Чжэнмином и рысью началась настолько неожиданно, что у них не было ни единого шанса быстро прийти на помощь – это оказалось просто невозможно.

Ли Юнь быстро сунул руку за пазуху и не раздумывая швырнул что-то в духа. Он и сам не понял, что именно нащупал.

Чэн Цянь краем глаза уловил его движение и закричал:

– Второй шисюн, не…

Но было поздно. Фарфоровая бутылочка описала дугу и угодила рыси точно в голову. Ее содержимое разлилось, превратив огромного зверя с прекрасной лоснящейся шерстью в бородавчатую жабу.

«Рысь» на мгновение остолбенела.

Удивленная и разгневанная одновременно, она хотела было зарычать, но получилось лишь лениво квакнуть. Еще больше удивившись, новоиспеченная жаба высунула тонкий язычок, но от шока напрочь забыла, как засунуть его обратно.

Язык повис длинной лентой и скользнул точно по тонкой и нежной шее молодого господина Яня. Несмотря на то, что Янь Чжэнмин только что чудом избежал смерти, увидев жабий язык, он едва не лишился рассудка.

– Ли Юнь, ты покойник! – взревел он.

Будто внезапно обретя бесконечную силу, Янь Чжэнмин пинком скинул с себя громадную жабу и, позабыв обо всех техниках меча – и деревянного, и настоящего, – с неистовой яростью сварливой женщины, которая вот-вот вцепится кому-то в волосы, замахнулся клинком на дух бывшей рыси.

Превратившись в жабу, несчастный демон лишился острых когтей, и оружие озлобленного Янь Чжэнмина пригвоздило его к земле прежде, чем он понял, как передвигаться на перепончатых лапах. Забившись в предсмертных конвульсиях, демон вновь принял свою истинную форму и испустил дух, уставившись вперед широко распахнутыми глазами.

Но победивший его Янь Чжэнмин выглядел куда более несчастным. Он подхватил свой меч и, несколько раз примерившись, замахнулся им, собираясь покончить с собой.

Чэн Цянь и Ли Юнь тем временем помогли Хань Юаню подняться.

Они отряхнули мальчика от засохшей грязи, обнажив перепачканную кожу. Чэн Цянь обернулся к пожелавшему умереть от позора дашисюну.

– Дашисюн, ты интересовался, мылся ли шиди и менял ли он одежду с того дня, как играл с жабой, – напомнил Чэн Цянь. – Теперь я знаю. Он не мылся.

Янь Чжэнмин промолчал.

С лицом, полностью лишенным эмоций, он убрал меч от шеи и подумал о том, что это Хань Юаню следовало бы убить себя.

Хань Юань радостно зарыдал:

– Шисюны… Сяо Цянь…

Он попытался обнять их, но, к сожалению, никто из его шисюнов не желал в своих приближаться к голому нищему, покрытому вонючей грязью.

Янь Чжэнмин изо всех сил пытался забыть о своей запятнанной шее и пробормотал, указав на Хань Юаня:

– Тебе лучше приготовиться всю жизнь переписывать за меня священные тексты, если не хочешь сразу по возвращении вылететь из клана!

Хань Юань не осмелился ему перечить. Он огляделся, ища поддержки, и наконец остановил взгляд на Чэн Цяне.

Чэн Цянь небрежно вытер кровь с лица уцелевшим рукавом. Он так хотел пить и есть, что у него попросту не осталось сил и желания притворяться.

– Шиди, прежде, чем совершенствовать тело, тебе стоило бы совершенствовать свои мозги, – в присущей ему манере ответил Чэн Цянь.

Хань Юань в изумлении уставился на своего «кроткого, доброго, вежливого, сдержанного и великодушного» шисюна. Всего за день Хань Юань получил как телесные, так и моральные травмы. В конце концов ему на помощь пришел Ли Юнь. Он подхватил деревянный талисман и сказал:

– Дашисюн, думаю, сперва нам стоит отправиться на Плато Бессмертных.

Янь Чжэнмин хмыкнул и, наконец, вернул себе главенствующую роль. Немного поразмыслив, Ли Юнь снял халат и отдал его Хань Юаню, всерьез опасаясь, что по Долине Демонов поползут слухи, будто ученики клана Фуяо не носят одежд.

Плато Бессмертных располагалось неподалеку от Зеркальной долины. Ветер быстро разнес по округе сильный запах крови. От талисмана в руке Ли Юня вверх потянулось облако черного тумана, приобретая неясные очертания человеческой фигуры.

Это зрелище пробудило в Чэн Цяне забытые воспоминания.

Ему снился этот человек!

До смерти перепуганный Хань Юань завизжал:

– Ох, мамочки, это что еще такое?!

Ответа не последовало. Таинственная тень величаво поднялась в воздух. Лицо ее было скрыто туманом, но Чэн Цянь чувствовал в этом человеке что-то, внушающее благоговейный трепет, от него веяло спокойствием, будто он готовился принести какую-то жертву.

Чэн Цянь просто не мог не спросить:

– Старший, неужели вы и есть господин Бэймин?

– Бэймин? – тихо ответила тень, усмехнувшись. – Кто достоин называться Бэймином? Это лишь высокомерный титул, придуманный горсткой людей, чьи мышиные глаза видят не дальше одного цуня[87].

Чэн Цянь обдумал эти слова и вдруг осознал их скрытый смысл. Это было не что иное, как подтверждение.

Но ведь «господин Бэймин» – легендарный темный заклинатель? Как он оказался заперт в деревянном талисмане?

Он поселился в нем сам или подчинился заклинанию учителя?

Могло ли случиться так, что талисман призывал не воду и не молнии, а величайшего темного заклинателя?

В мире… есть и такие талисманы?

У Чэн Цяня потемнело в глазах, он вдруг почувствовал себя совершенно беспомощным. Он понял, как малы его знания о мире заклинателей, если он даже не догадывался о столь невероятных вещах.

В присутствии господина Бэймина дети не делались невидимыми для демонов – демоны попросту в панике разбегались кто куда. Вероятно, для такого могущественного существа, как господин Бэймин, их живописное сражение с духами и рысью выглядело как драка детей с мышками и котенком, поэтому он и не вмешался.

Возможно даже, большая демоническая мышь, при виде которой у Ли Юня свело ноги, в глазах господина Бэймина ничем не отличалась от обычной мыши.

Плато Бессмертных оказалось рукотворным алтарем. Никто не знал, кто именно его создал, но резкие очертания виднелись в самой глубокой части Долины Демонов.

Возле самого алтаря не было ни души, так как демоны не могли приблизиться к нему, но земли вокруг напоминали ужасное поле битвы.

Трое старших учеников уже видели эту картину, путешествуя по Зеркальной долине, один лишь Хань Юань оказался ошеломлен.

Только теперь он понял, в какое опасное место вторгся и на какой риск пошли его шисюны ради его спасения. Единственная причина, по которой он все еще был жив, заключалась в том, что демоны отвлекались от него на схватки друг с другом.

Вдруг талисман в руке Ли Юня треснул. Меж строк заклинания блеснул свет, а после снова наступила тишина.

Господин Бэймин неожиданно освободился от оков сандаловой дощечки, и черный туман, окутывавший его, рассеялся, открыв взору долговязого человека, облаченного в черный халат. Рукава его одежд трепетали на ветру подобно крыльям ворона, обнажая пару худых и бледных рук. На одном из пальцев смутно виднелось простое старинное кольцо.

Лишь его лицо так и осталось скрыто туманом, из-под которого виднелся только подбородок, такой же бледный, как руки.

Глядя на него, Чэн Цянь вдруг ощутил непреодолимое чувство родства, но прежде, чем он смог получше рассмотреть господина Бэймина, тело того вспыхнуло ярким светом и вновь превратилось в черное облако, со свистом взметнувшееся к плато. Облако скрылось из виду, оставив после себя лишь тихое: «Возвращайтесь как можно скорее».

У Чэн Цяня возникло странное чувство, что он больше никогда не вернется.

– Я знаю! – воскликнул Ли Юнь, знаток всяческих странностей. – Я знаю! То золотое сияние вокруг него – это невидимые заклинания!

Янь Чжэнмин, казалось, был очарован увиденным.

– Много на чем можно начертать невидимые заклинания: на струящейся воде, на клубах дыма, даже на проплывающих мимо облаках, – прошептал он. – Но… можно ли нанести их на человеческое тело?

– Это совершенно точно не человек, – решительно сказал Ли Юнь. – Это душа. Я читал один рассказ, в нем говорилось, что некогда существовал всемогущий темный заклинатель – великий мастер талисманов. Ходили слухи, что он мог вырезать невидимые заклинания на трех бессмертных и семи телесных душах[88]. Он сделал это со множеством человеческих душ, чтобы они никогда не смогли избавиться от его контроля, даже после смерти. Наверняка у господина Бэймина тоже была такая сила…

– Ли Юнь! – Янь Чжэнмин наконец отмер. Он заметил, с каким интересом Хань Юань и Чэн Цянь слушают о Темном Пути, и незамедлительно прикрикнул на своего шиди. – Замолчи сейчас же! Вперед, нам нужно идти дальше.

Плато Бессмертных также окутывал черный туман, отделявший его от развернувшейся у подножия бойни. Взирая на нее с высоты, ученики клана Фуяо не чувствовали запаха крови и не слышали боевых кличей, гремевших внизу.

Вдруг, словно из ниоткуда, возник огненный шар. Он подсветил окутанный туманом выступ плато и тут же разлетелся на куски.

Янь Чжэнмин почувствовал, как тревога кольнула его в сердце, и закричал:

– Закройте глаза!

Остальные не задумываясь последовали его приказу, но яркий свет, казалось, прожигал их веки насквозь. Будто весь мир погрузился в бушующее огненное море.

Это продолжалось целую вечность. Только туман, окружающий Плато Бессмертных, оставался неподвижным.

Чэн Цянь первым поборол страх и неуверенно приоткрыл глаза. Ослепленный яркой вспышкой, он пару раз моргнул и только после этого смог что-то рассмотреть.

Он увидел медленно катящееся к ним… яйцо.

Глава 17

Одна рука

Хань Юань пришел сюда ночью, и за весь следующий день у него во рту не было ни капли воды, ни зернышка риса[89]. Можно себе представить, как он проголодался. Увидев яйцо почти в два чи высотой, он сглотнул и нетерпеливо спросил:

– Это… Что это такое?

– Не знаю. – Янь Чжэнмин отступил на полшага назад, бросив предупреждающий взгляд на Хань Юаня. – Не трогай его! Нельзя опрометчиво касаться того, что пришло из Долины Демонов. И вытри слюни. Ну же, идемте! Учитель, должно быть, заждался.

Уже стемнело, в Долине Демонов повсюду таились опасности. Без сопровождения господина Бэймина обратная дорога грозила стать более рискованной.

Никто не хотел задерживаться на плато. Даже Хань Юань, самый шумный среди них, притих.

В человеческом мире братская преданность ценилась превыше всего, и Хань Юань навсегда запомнил свой долг перед шисюнами.

Заметив, что они уходят, яйцо неожиданно последовало за ними. Оно старалось изо всех сил, минуя любые преграды, пока не превратилось в яичный вихрь, назойливо преследующий мальчиков.

Заподозрив неладное, Ли Юнь оглянулся и удивленно вскрикнул:

– Чье это яйцо? Почему оно нас преследует?!

Чэн Цянь, все еще тащивший за собой огромный клык, снятый с туши медвежьего духа, холодно произнес:

– Может, оно хочет, чтобы его сварили.

Яйцо, казалось, понимало человеческий язык или, возможно, почувствовало угрозу, исходящую от слов Чэн Цяня. Оно задрожало и замерло на месте, после чего развернулось и, с осторожностью избегая Чэн Цяня, перекатилось к ногам Янь Чжэнмина.

Янь Чжэнмин сбавил шаг, а затем бессердечно обошел яйцо. Но, пройдя немного вперед, он вынужден был оглянуться. От гладкой яичной скорлупы веяло таким несчастьем и разочарованием!

Молодой господин Янь неожиданно остановился. Поколебавшись немного, он указал на Хань Юаня и произнес:

– Иди… возьми его.

– А? Не ты ли говорил мне ничего здесь не трогать? – удивленно вскинул брови Хань Юань.

– Дашисюн, зачем? – непонимающе спросил Ли Юнь.

Янь Чжэнмин не знал, что ответить на этот вопрос.

Он нахмурился. Нельзя ведь сказать, что он попросту пожалел это яйцо?

Но вдруг его осенило, и он наскоро придумал оправдание.

– Уже забыли? Цзыпэн чжэньжэнь просила нас забрать что-то с Плато Бессмертных. Совершенствующиеся демоны не могут к нему подойти, и, сдается мне, она вряд ли знает, что именно там находится. Мы можем воспользоваться этим яйцом, чтобы обмануть ее.

Проделав столь долгий путь, и Ли Юнь, и Чэн Цянь были совершенно истощены, неудивительно, что они забыли о просьбе Цзыпэн чжэньжэнь. Когда Янь Чжэнмин соизволил напомнить им об этом, шиди немедленно согласились с его предложением.

Однако они не могли не отметить, что в этот раз их бестолковый дашисюн оказался на удивление дотошным.

Как ни странно, обратный путь оказался куда безопаснее, чем поиски Хань Юаня и дорога к плато. Даже без сопровождения господина Бэймина. Они всегда оставались настороже, но встретили только горстку мелких, еще не научившихся менять форму демонов, которые стремглав пронеслись мимо, лишь попусту напугав их. Миновав все преграды и опасности, ученики клана Фуяо наконец вернулись в обиталище Цзыпэн чжэньжэнь.

Гигантская птица все еще лежала ничком, но женский силуэт, висевший над ее головой, исчез. Неясно было, спит она или умерла.

Янь Чжэнмин повернулся, приказав своим шиди молчать, и осторожно шагнул вперед, намереваясь разведать обстановку. Он эгоистично надеялся, что Цзыпэн чжэньжэнь действительно умерла и не доставит им неприятностей… Но, с другой стороны, он знал, что рассчитывать на такую удачу бессмысленно.

Вдруг он услышал треск. Звук заставил всех вздрогнуть. Их взгляды блуждали вокруг, пока наконец не остановились на Хань Юане… тащившем в руках яйцо. По белоснежной скорлупе разбегались трещины.

Наконец на месте самой крупной из них откололся кусочек. Хань Юань вытаращил глаза – из пролома торчал вовсе не птичий клюв. Это была рука.

Маленькая детская ручка.

Хань Юань поспешно положил яйцо на землю. Ко всеобщему удивлению, из яйца, лежавшего перед огромным телом то ли живой, то ли мертвой птицы, выполз младенец.

Пухлый малыш на первый взгляд ничем не отличался от обычных человеческих детей. Странным было то, что он уже имел вид годовалого ребенка, а на спине у него едва заметно проступали два небольших, абсолютно симметричных родимых пятна.

Хань Юань протянул руку и ткнул перепачканным пальцем в ребенка, после чего перевел взгляд на ту часть тела, на которую не должен был смотреть, и несвоевременно констатировал:

– К-кажется, это девочка.

От толчка Хань Юаня малышка упала лицом вниз. Она попыталась пошевелить конечностями, но обнаружила, что уже не так подвижна, как в яйце. Сильно расстроившись, девочка издала громкий крик.

Это был обычный детский плач, но пещера Цзыпэн чжэньжэнь внезапно содрогнулась.

Хань Юань, стоявший к яйцу ближе всех, плюхнулся задом на землю и удивленно спросил:

– Это что вообще такое?

– Небесное Чудовище, – послышался со стороны слабый голос.

Цзыпэн чжэньжэнь проснулась, пока никто не обращал на нее внимания. Ее силуэт висел над головой гигантской птицы, расплывчатый, как туман. Призрачные очертания были едва различимы. Она казалась ослабевшей и полумертвой.

Похоже, у нее больше не было сил, чтобы растрачивать внимание на других. Она со смешанными чувствами рассматривала сидевшую на земле девочку.

– Это результат союза между королевой демонов и смертным, и его следовало бы немедленно казнить, – вздохнув, мягко произнесла Цзыпэн чжэньжэнь. – Искупавшись в человеческой крови, королева прорубила себе путь на Плато Бессмертных, и ничто не смогло ее остановить: ни демоны, ни боль от карающих молний. Она умерла, но оставила после себя ребенка. Эта девочка наполовину человек, и запреты, действующие на Плато Бессмертных, на нее не распространяются. Сто лет яйцо оставалось неподвижным, и все решили, что оно мертво. Никому и в голову не могло прийти, что однажды на нее обрушится великое бедствие клана демонов…

Хань Юань был сбит с толку ее рассказом, но точно уловил суть и воскликнул:

– Что? Королю демонов рога с человеком наставили?

– Заткнись! – тихо прошипел Янь Чжэнмин.

Чэн Цянь же слушал и пытался осознать, что именно они случайно прихватили с собой с Плато Бессмертных.

Слова Цзыпэн чжэньжэнь объясняли, почему король демонов не смог избавиться от этого ребенка. Появление на свет Небесного бедствия лишило его сил, а никто из его подчиненных не способен был добраться до нее. Потому что совершенствующиеся демоны не могли подняться на Плато Бессмертных.

Но… кто тогда перенес яйцо туда?

Господин Бэймин?

– Поднеси ее ко мне, дай мне на нее взглянуть, – приказала Цзыпэн.

Янь Чжэнмин встревожился.

– Что ты хочешь с ней сделать?

Но стоило ему произнести эти слова, как он услышал, насколько груб его тон, и поспешил исправиться:

– Старшая, этот цыпленок всего мгновение назад появился на свет.

Когда девочка заплакала, Янь Чжэнмин с отвращением отошел в сторону. Но одно дело – не любить ее, и совсем другое – отдать ее Цзыпэн. По ее словам, этот ребенок был живым доказательством измены, постигшей Его Величество Короля Демонов. А Цзыпэн чжэньжэнь была его подчиненной, генералом его армии, и кто знает, что она могла сделать?

Какой бы ни была истинная сущность этой малышки – она родилась всего несколько мгновений назад и еще не сделала ничего плохого. Так как же кто-то может решать, жить ей или умереть, если ее даже не за что судить?

Цзыпэн чжэньжэнь не ожидала, что кто-то решится ослушаться ее. Туманный силуэт стал четче, и она сердито повернулась к Янь Чжэнмину:

– Как ты смеешь!..

Свирепый возглас Цзыпэн чжэньжэнь напугал девочку. Едва стихло эхо последнего слова, малышка сделала глубокий вдох и закричала во всю силу своих легких:

– У-а-а!

Ее рыдания обладали необычайной силой. На пещеру обрушилось новое землетрясение, куда сильнее предыдущего. С потолка посыпались камни, казалось, что жилище Цзыпэн чжэньжэнь вот-вот рухнет!

– Бежим! – рявкнул Янь Чжэнмин.

– А с ней что делать? – Хань Юань в замешательстве посмотрел на плачущую девочку.

Ли Юнь прыгнул в сторону, уворачиваясь от валуна, едва не свалившегося ему на ногу, и бросил в панике:

– Хватай ее и неси! У нее даже зубов нет, она тебя не укусит!

Набравшись смелости, Хань Юань неловко схватил малышку. Лежать в его руках оказалось не так удобно, как на земле, и рыдания ребенка стали только громче.

Вокруг царил настоящий хаос: во все стороны разлетались комья земли, с потолка падали огромные камни. Растерявшись, Хань Юань запнулся, наступив на полы халата. Халат принадлежал Ли Юню, который был старше и выше Хань Юаня, поэтому нижний край одежд волочился по земле.

К счастью, Чэн Цянь отличался хорошей реакцией и сообразительностью. Прежде чем Хань Юань упал и раздавил малышку, Чэн Цянь схватил ее за ногу и поднял над головой, держа вверх ногами, словно редиску.

Похоже, Небесное Чудовище родилось под несчастливой звездой. Не успела бедняжка вылупиться из яйца, как тут же чуть не погибла.

– Никто не уйдет отсюда! – яростно прогремела Цзыпэн чжэньжэнь.

Немощно лежавшая на земле гигантская птица будто бы сделала последний рывок перед смертью. Призрак женщины над ее головой рассеялся. Птица встала, подняла лапу и взмахнула ей в воздухе.

Чэн Цянь хотел было защититься с помощью своего клыка, но тот оказался настолько тяжелым, что мальчик никак не мог поднять его одной рукой, держа в другой маленькую девочку.

В этот миг он начал сожалеть, что выбросил деревянный меч. У него даже не было времени поудобнее перехватить малышку, которую он все еще держал за ногу.

Лапа гигантской птицы оказалась такой огромной, что заполнила собой все видимое пространство. Чэн Цяню некуда было бежать, а у Ли Юня так некстати закончилась Златожабья Жидкость.

Чэн Цянь чувствовал, как когти почти царапают его макушку. Он вжал голову в плечи и приготовился попрощаться с жизнью.

Но ожидаемой боли не последовало.

Чэн Цянь поднял глаза и увидел, что огромная лапа Цзыпэн чжэньжэнь столкнулась с деревянным мечом. Меч был меньше двух цуней в ширину – именно такие в клане использовали для занятий. Рука, державшая рукоять, была жутко костлявой, на ее запястье вздулись синие вены.

Чэн Цянь широко раскрыл глаза:

– Учитель!

Он никогда не ощущал в тощем теле Мучунь чжэньжэня столько силы.

Мучунь чжэньжэнь посмотрел на мальчика и улыбнулся. Он оглядел своих растрепанных, но все еще целых и невредимых учеников и пробормотал знакомым голосом:

– Эх вы! Идите вперед и ждите меня!

С этими словами он развернул руку и ловко оттолкнул коготь Цзыпэн чжэньжэнь, заставив потерявшую равновесие птицу с грохотом удариться о каменную стену. Удар сотряс пещеру еще сильнее.

Чэн Цянь колебался. Он не хотел идти, но Ли Юнь толкнул его в спину.

– Не веришь, что учитель победит эту старую курицу? Давай, пошли!

На этот раз даже Янь Чжэнмин не стал ему возражать. Четыре человека и один полудемон выбежали из жилища Цзыпэн чжэньжэнь, устремившись к каменным ступеням. Они хотели покинуть это место тем же путем, которым пришли. Когда они вынырнули из озера, уже наступила ночь и взошла луна.

Чэн Цянь ослабил хватку и убрал руку, которой до этого прикрывал нос и рот малышки, чтобы та не наглоталась воды. Он с облегчением вздохнул, положив конец обоюдной пытке для него и пищащего Небесного Чудовища.

Четверо учеников клада Фуяо ни словом не обмолвились друг с другом. Чумазый Хань Юань забыл о своей грязной одежде, а голодный ребенок – о своем голоде. Они все вместе сидели у озера, ожидая возвращения учителя.

Глава 18

Позаботьтесь о маленькой Луже

Чем темнее становилось на берегу, тем холоднее было у воды. Чэн Цянь плотнее запахнул полы одежд. Он взглянул на дрожащего от холода Хань Юаня, на котором был один лишь верхний халат, и решил, что четвертый шиди это заслужил.

Не успел он об этом подумать, как Янь Чжэнмин высказал все, что таилось у него в душе.

Дашисюн скрестил руки на груди, сурово глядя на Хань Юаня. Он отбросил свой роскошный меч в сторону и собирался выкинуть его в озеро, как только их учитель вернется в целости и сохранности. Ведь этим оскверненным клинком ему пришлось убить и жабу, и мышей.

– И месяца не прошло с твоего посвящения, а ты уже успел нарушить правила и пойти в долину. Похоже, ты всерьез решил превратить гору Фуяо в пыль? С тем же успехом эти мыши могли бы поджарить и съесть тебя! – холодно сказал Янь Чжэнмин.

Услышав упрек, избитый до синяков Хань Юань слегка изменился в лице. Он нахмурился, но, хорошенько поразмыслив, тут же перестал злиться, вспомнив, на какой риск пошли шисюны, чтобы спасти его. Он вяло опустил голову, приготовившись выслушивать обвинения.

Но как только дашисюн собрался хорошенько пропесочить Хань Юаня, вмешался Ли Юнь. Он тихо сказал:

– Дашисюн, это моя вина. Это я подбил шиди пойти на задний склон горы. Я не знал, что она связана с Долиной Демонов.

Его слова ошеломили всех.

Пусть Хань Юань и выглядел глупцом, который только и делал, что врал, выкручивался и торговался, на самом деле он таковым не был. Когда мышиные духи поймали его и хотели съесть, он так испугался, что почти возненавидел Ли Юня. Но эта ненависть исчезла, как только он увидел, что Ли Юнь, даже будучи безоружным, пришел ему на помощь.

Теперь же, когда второй шисюн прилюдно признал свою ошибку, последняя капля обиды покинула сердце Хань Юаня, подобно росе, унесенной дуновением ветра.

Маленький нищий сконфуженно склонил голову.

– Ничего подобного. Никто не заставлял меня идти туда. Кроме того, меня спасли шисюны.

– Нет… вообще-то, нет! – взбудораженно начал Ли Юнь. Слова, некогда тяжелые для него, теперь лились, как вода сквозь пробоину в плотине. – Когда я увидел, что творится в долине, я ужасно перепугался, и если бы не дашисюн и третий шиди, я бы давно повернул назад…

Услышав это, Чэн Цянь проникся к Ли Юню симпатией. Хотя все они были уставшими и измученными, никогда прежде они не чувствовали себя так спокойно и легко. Чэн Цянь улыбнулся:

– А кто бы не испугался? Мне тоже было страшно.

– Что-то я не заметил, чтобы ты боялся, – хмыкнул Янь Чжэнмин. – Особенно когда обжимался с медведем[90].

Чэн Цянь был озадачен. Мальчик не понял смысл последней фразы, поэтому путано объяснил:

– Я с ним не обнимался. Я просто хотел взять его клык для самозащиты. Второй шисюн был храбрее: у него даже не было оружия при себе.

Услышав неловкий ответ своего шиди, Янь Чжэнмин осознал, что сказал нечто неподобающее. Он отбросил свои вульгарные шуточки, и на его щеках тут же появился легкий румянец.

Ли Юнь на мгновение замер, затем быстро опустил голову, так, словно пытался что-то скрыть. Очевидно, он не был настолько же благородным.

А вот Хань Юань был куда честнее своих «добродетельных» шисюнов. Он покатился со смеху, заставив маленькое Небесное Чудовище забормотать во сне.

Только невинный Чэн Цянь сидел с озадаченным видом.

Янь Чжэнмин был пристыжен и разгневан. Он схватил камень, намереваясь запустить им в голову Хань Юаня, но тот увернулся, закрывшись рукавами, и, взывая к совести дашисюна, указал на Небесное Чудовище:

– У меня серьезный вопрос! Дашисюн, пощади! Вот эта девочка-демон, мы собираемся забрать ее с собой?

– Это зависит от учителя. В любом случае демоны из долины не примут ее, – сказал Ли Юнь.

Его слова заставили всех замолчать.

Малышка никому не была нужна.

Это обстоятельство тронуло сердце Чэн Цяня. Он взглянул на Небесное Чудовище, вновь забывшееся крепким сном, и невольно почувствовал к ней легкую жалость.

– Скорее всего, она останется с нами. Учитель любит подбирать кого попало, – произнес Янь Чжэнмин. – Но я полагаю, что нам стоит придумать ей имя до того, как он вернется, иначе…

Он многозначительно покосился на Хань Юаня, у которого дернулся глаз при мысли о его несчастливом имени.

Янь Чжэнмин усмехнулся:

– Если учитель назовет ее Хань Шоучжи[91], боюсь, что, став старше, она захочет умереть.

И они начали обсуждать самые элегантные и распространенные девичьи имена.

В конце концов Янь Чжэнмин принял окончательное решение.

– Мы ведь вытащили ее из озера? По-моему, имя Тань[92] звучит весьма неплохо. И в сочетании с фамилией учителя оно будет звучать как Хань Тань.

Хань Юань добавил:

– Неплохо! У нас есть молочное имя для нее – Лужа[93].

В этот раз Янь Чжэнмин даже не отлупил Хань Юаня, ведь это не совпадало с его представлением о манерах.

Прошло немало времени, из-за сонливости и усталости Чэн Цянь невольно задремал, слушая непринужденную болтовню своих шисюнов. Перед самым рассветом, когда на траве собиралась роса, кто-то осторожно разбудил его.

Чэн Цянь быстро понял, кто это, и, изо всех сил потерев глаза, увидел стоящего в свете луны и звезд Мучунь чжэньжэня. Тот уже не поднимал гордо меч, а лишь с тоской смотрел на учеников.

Мучунь не слишком хотел знать, как так вышло, что вошло в Долину Демонов четыре ученика, а вышло из нее пять.

Он посмотрел на своего первого ученика, зевающего второго ученика, смущенно смотрящего на него третьего ученика и, наконец, перевел взгляд на четвертого, старательно прячущего глаза.

– Знаете, почему я напоминаю отца Цзыпэн чжэньжэнь, когда на самом деле я на триста лет моложе нее? – вздохнул учитель.

Но не успели они ответить, как Мучунь продолжил, глядя прямо на Хань Юаня:

– Потому что у нее никогда не было учеников.

Хань Юань от стыда готов был провалиться сквозь землю.

– Учитель, что ты сказал этой старой курице? – прервал Мучунь чжэньжэня Янь Чжэнмин, делая вид, что не заметил в словах учителя критики. – Она ведь тебя не поцарапала?

Мучунь чжэньжэнь закатил глаза.

– Естественно, я вразумил ее. Чжэнмин, совершенствующиеся должны быть осторожными, должны следить за своими словами и делами в попытках завоевать сердца людей своей добродетелью. Почему ты вечно оскорбляешь старших?

– Она чуть не поцарапала меня! Когда-нибудь я вырву все ее перья и сделаю из них метелку, чтобы подметать Зал Проповедей! – рассерженно заявил Янь Чжэнмин.

Учитель промолчал, давая ученику высказаться.

Закончив говорить, Янь Чжэнмин почувствовал себя лучше и, наконец, вспомнил о важном.

– Кстати, учитель, – как бы между прочим сказал он, – мы нашли тебе еще одного ученика!

Мучунь чжэньжэнь посмотрел на маленькое Небесное Чудовище, затем на бескрайнее небо, заложил руки за спину и беспомощно вздохнул:

– Мои маленькие ученики, позвольте вашему учителю прожить еще хотя бы несколько лет!

К бесконечной скорби учителя, Хань Тань стала их шимэй.

В бесчисленных сказаниях «шимэй» были кем-то, кто будоражил воображение людей. Это были несравненные красавицы с белоснежной кожей и ямочками на щеках. Словно цветы, понимающие человеческую речь. Но мало кому хотелось слушать рассказы об этих феях на стадии пеленок.

Мучунь чжэньжэнь надеялся, что служанки Янь Чжэнмина будут по очереди присматривать за девочкой, но все вышло совсем не так. Небесное Чудовище так сильно плакало, что менее чем за полтора дня разрушило три комнаты.

Ее крик смог разрушить жилище Цзыпэн чжэньжэнь, что уж говорить о домах, построенных из кирпича и черепицы.

Мучунь чжэньжэню ничего не оставалось, кроме как перенести малышку в пещеру на склоне горы, в которую, по слухам, отправлялись в уединение предки. Она могла выдержать гром девяти небес.

Но таким решением были недовольны уже красавицы-служанки Янь Чжэнмина.

Самое сложное, что они когда-либо делали в «Обители нежности», – расчесывали волосы молодого господина, жгли благовония и ухаживали за цветами. Могли ли они справиться с маленьким докучливым ребенком? Кроме того, в пещере не было ничего, кроме камней. Вероятно, предок, который здесь жил, был самым настоящим аскетом. Кроватью ему служил огромный черный камень, а стулом – камень поменьше… неужели в таком месте действительно можно жить?

Заплаканные красавицы побежали к главе клана и объявили, что скорее умрут, чем пойдут туда.

В приступе ярости Мучунь чжэньжэнь приказал своим ученикам по очереди присматривать за могущественной шимэй. В конце концов, кто их просил бедокурить, а потом забирать ребенка с собой?

Ученики покорно приняли наказание и начали по очереди вредить… нет, заботиться о маленькой Луже.

Хань Юань… Что тут сказать! Рожденный нищим, безрассудный мальчишка всего за день чуть не превратил в нищенку свою окруженную теплом и заботой шимэй – с ног до головы замотавшись в пеленки, малышка вся извозилась в грязи.

Когда вечером пришел учитель, он был потрясен увиденной картиной. Прожорливый ученик «из любопытства» съел большую часть молочной каши, приготовленной для маленькой шимэй, и голодная барышня Лужа открывала беззубый рот, желая проглотить большую мясистую гусеницу.

Даже казавшийся надежным Чэн Цянь не оправдал ожиданий учителя. Когда подошла его очередь, он прихватил с собой домашнюю работу, а позже нашел еще несколько заметок, оставшихся от бывшего обитателя пещеры. И пусть он не мог понять большинство из них, он потратил на изучение всю ночь. Если Чэн Цянь погружался в какое-то дело, даже гром не мог отвлечь его. Он совершенно забыл о существовании своей маленькой шимэй. К тому времени, как он осознал это, раскрасневшаяся от слез девочка уже спала, вывозившись в каше.

Самым беспокойным был Янь Чжэнмин. Он пришел к пещере с почти двумя десятками слуг – будто господин, жаждущий мести, – и приказал им позаботиться о малышке, не сделав ни шагу внутрь. Каждый раз, когда несчастный ребенок справлял нужду, дашисюн бросал на нее полные отвращения взгляды, будто мог умереть, приблизившись к ней на расстояние меньше чем в восемь чжанов. Янь Чжэнмин заставлял слуг мыть ее по нескольку раз на дню. Девочка целый день провела в воде. От нее так сильно пахло благовониями, что даже пролетавшая мимо пчела упала без чувств.

Но самым возмутительным оказался Ли Юнь. Он считал девочку жалкой, потому что с ее короткими ножками она пока не могла уверенно ходить. Он капнул на нее несколько капель Златожабьей Жидкости, обвязал вокруг ее шеи веревку и в таком виде повел шимэй на прогулку вокруг горы…

После всего этого Мучунь чжэньжэнь больше не осмеливался доверять Лужу кому-то из своих учеников. В конце концов, она тоже была живым существом.

Мучунь добился, чтобы кто-нибудь сплел ему корзину для Небесного Чудовища. Он носил девочку на спине и каждый день мучил ее своими странными священными текстами.

Глава 19

Клан уже не станет лучше

Зачастую дети, растущие вместе, сближаются, и между ними завязывается крепкая дружба. Но только не дети горы Фуяо. Один был настоящим занудой, второй – хулиганом, еще один держался слишком отстраненно, а последний не заделывал края одежды[94]. Но после путешествия в Долину Демонов пропасть между четырьмя учениками постепенно исчезла, и они начали показывать себя настоящих.

Мучунь чжэньжэнь первое время был очень этим доволен. Но вскоре он понял, что им стоило бы оставаться прежними.

Один озорной ребенок – все еще просто ребенок, двое таких вместе напоминают тысячу горланящих уток, трое – способны перевернуть вверх дном моря и реки[95], а уж четверо…

Мир покинул гору Фуяо.

В один из дней зарвавшемуся Янь Чжэнмину пришла в голову мысль поставить под стол каждого шиди курильницы для благовоний. Теперь Зал Проповедей сутками утопал в дыму, будто большая кастрюля, а виновник спокойно спал в бескрайней белизне дыма, как плавающий в бульоне цзяоцзы.

Мстительный Ли Юнь не мог вынести его довольного вида. В очередном приливе вдохновения он где-то раздобыл формулу «Благовоний концентрации».

«Благовония концентрации», вне всяких сомнений, были запретной и отнюдь не такой невинной забавой, как казалось по их названию. По слухам, даже небольшое их количество было способно создавать в сознании человека весенние[96] сны, от которых тот испытывал бескрайнее блаженство.

Ли Юнь разыскал секретный рецепт, и Хань Юань вызвался его реализовать.

Но, как известно, Хань Юань всегда делал все как попало. Чего вообще можно было ожидать от человека, который до сих пор не запомнил правила клана? Что он мог приготовить, если не умел прочесть формулу?

Но хуже всего было то, что маленький нищий питал недюжинную страсть ко всему новому. Он смело добавил в формулу свои ингредиенты – примешав пару дополнительных специй, даровавших «Благовониям концентрации» наркотический эффект, Хань Юань с надеждой сунул их в курильницу, пока дашисюн предавался «утреннему сну».

В тот день всякая птичка, букашка и таракашка, оказавшаяся вблизи Зала Проповедей, теряла рассудок.

Две бабочки, хлопая крыльями, порхали над головой учителя, отчего казалось, будто у Мучунь чжэньжэня в волосах яркая женская шпилька.

Новый любимец Ли Юня, пузатый зеленый кузнечик, пьяно выполз из клетки и, двигаясь в странно замедленном темпе, плюхнулся в тушечницу Чэн Цяня. Рука Чэн Цяня, державшая занесенную над чернилами кисть, замерла в воздухе. Темные пятна, расползавшиеся по его рукаву, напоминали цветущую веточку сливы.

Еще никогда и ни для кого учитель не был настолько привлекателен, как для бабочек в тот день[97]. Он с трудом мог читать священные тексты. Сидевшая за его спиной Лужа забралась к учителю на голову, чтобы поохотиться, и Мучунь чжэньжэню пришлось запихивать ее обратно в корзину. Он раздраженно упрекнул Хань Юаня и протяжно, словно лаодань, приказал ему немедленно потушить курильницу.

Ли Юнь беззастенчиво хихикал над новым образом учителя, сидевший рядом с ним Хань Юань довольно усмехнулся, достал из-под стола благовония и уже собирался было выплеснуть в них чашку чая, когда Чэн Цянь двумя кистями для каллиграфии вытащил из тушечницы кузнечика и со словами «Шиди, я помогу!» бросил его прямо в курильницу.

Все это произошло одновременно, и когда Ли Юнь понял, что что-то не так, он тут же перестал хихикать.

– О нет!

Но было уже слишком поздно. И кузнечик, и чай угодили в горящие благовония. Курильницы, принесенные сюда молодым господином Янем, украшали защищающие от воды заклинания. Если кто-то хотел потушить их, воду следовало заливать через специальные отверстия и каналы, в противном случае срабатывала защита. Пламя взметнулось вверх, но настоящее золото огня не боится. Кузнечик Ли Юня не сгорел, он выскользнул из курильницы и, полыхая, ринулся в усы учителя, оставляя за собой блестящую полосу искр.

Добавленные в благовония специи тут же проявили себя: кузнечик сжег усы учителя, превратив их в прядь ароматных обугленных волосков.

Хань Юань и Ли Юнь понесли наказание: им пришлось переписывать священные тексты двадцать раз. Янь Чжэнмин тоже не избежал этой участи: его заставили переписывать тексты десять раз, так как он был виновником случившегося и с его стороны было слишком неразумно открыто наслаждаться сном на утреннем занятии. И хотя Чэн Цянь тоже сыграл в происшествии значимую роль, его единственного пощадили, ведь он изначально не собирался этого делать и своевременно признал свою вину.

Тем же вечером Янь Чжэнмин беззастенчиво остановил Чэн Цяня, возвращавшегося в павильон Цинъань.

– Сяо Тунцянь, у меня есть свободная минутка, хочешь, дам тебе несколько советов по обращению с мечом?

За все время общения с ним Чэн Цянь успел многое узнать. Когда дело касалось еды или игр, молодой господин Янь всегда вызывался первым. Но когда приходило время садиться за учебу, он сразу же превращался в «больную Си Ши»[98], причитая, что у него болит все от ногтей до волос.

Вот и сегодня, отзанимавшись с мечом лишь половину времени, Янь Чжэнмин заявил, что получил солнечный удар.

А теперь он по своей воле вызывается потренироваться с мечом? Неужто сегодня солнце взошло на западе?

И в следующее мгновение его дашисюн в своей привычной элегантной манере выдал:

– Ах, точно! Сегодня же учитель наказал мне переписать священные тексты… Ну, видимо, все же у шисюна не найдется для тебя времени… Но если ты вдруг поможешь мне переписать…

Вот уж точно, сова в дом явилась – с бедой воротилась![99]

Чэн Цянь без раздумий отказался от его предложения:

– Дашисюн, ты должен переписывать священные тексты, я не посмею утруждать тебя столь тяжелой работой, как обучение владению мечом. Боюсь, ты можешь надорвать спину.

Янь Чжэнмин пораженно замолчал.

И почему люди не могут всегда оставаться такими, какими он привык их видеть? Неужели даже притворством он больше не добьется учтивости своего третьего шиди?

– Подожди! – Янь Чжэнмин не желал сдаваться. Он огляделся и, не заметив никого поблизости, приобнял Чэн Цяня за шею, притянул к себе и прошептал: – Сделай для меня пару копий текста, а я расскажу тебе секрет.

Чэн Цянь вздохнул и со всей серьезностью ответил:

– Дашисюн, если твой секрет – это «как завязать пояс так, чтобы он развевался на ветру», то не стоит раскрывать его мне.

Не говоря ни слова, Янь Чжэнмин воспользовался преимуществом своего роста, подхватил Чэн Цяня под мышки и попросту потащил за собой. Он шел так быстро, будто его подгонял попутный ветер. Сейчас Янь Чжэнмин мало походил на человека, способного получить солнечный удар.

Чэн Цянь редко бесцельно слонялся по горе, ограничиваясь небольшими прогулками от павильона Цинъань до Зала Проповедей и обратно.

Конечно, виной тому было не отсутствие любопытства, а очень строгий самоконтроль. Чэн Цянь считал, что неприемлемо бродить без дела, пока он не выучит чего-нибудь стоящего. И хотя Чэн Цянь знал о множестве пещер, оставленных предшественниками, он никогда не посещал ни одну из них.

Янь Чжэнмин держал Чэн Цяня в заложниках, пока не притащил на вершину холма. Под свист ветра он подвел Чэн Цяня к похожему на обезьяну камню.

– Вот!

Чэн Цянь удивился, мельком взглянув на камень.

– Неужели… Неужели ты воздвиг эту статую в честь четвертого шиди?

– Так, мелочь, давай-ка не остри, а то больше не дождешься от меня помощи, когда понадобится.

Янь Чжэнмин достал платок и смахнул с камня пыль, явив взгляду трещину в форме двери.

Дашисюн положил ладонь на «дверь», опустил голову и на мгновение закрыл глаза. Раздался глухой скрип, и в животе каменной обезьяны открылся проход. Внутри оказалась темная узкая пещера со ступенями, уходящими вниз.

– Эту дверь может открыть только тот, кто способен накапливать Ци. Никто, кроме меня, не сумеет впустить тебя внутрь. Если ты, конечно, не пойдешь умолять об этом учителя. Идем!

С этими словами Янь Чжэнмин наклонился и вошел в проем.

Чэн Цянь медленно и неохотно последовал за ним. Он не питал к этой авантюре особого интереса и лишь вяло спросил:

– Что это за место?

– У него нет названия, но учитель говорит, что это библиотека, – ответил Янь Чжэнмин, показывая путь.

Чэн Цянь опешил.

С обеих сторон своды пещеры украшали вырезанные символы. Казалось, будто они реагируют на присутствие людей. При их приближении темные стены начинали испускать тусклый свет, не ослепительный, но достаточно яркий для того, чтобы разглядеть путь.

– Здесь находится обширная коллекция древних книг и документов, передающихся в клане из поколения в поколение вот уже тысячу лет. Кроме обожаемых учителем священных текстов разных школ, здесь хранятся трактаты со множеством методов совершенствования и техник владения мечом, привезенные предшественниками со всего мира. – Если бы у Янь Чжэнмина был хвост, он бы сейчас стоял торчком. – Сяо Тунцянь, если станешь помогать мне с поручениями учителя, касающимися переписывания правил клана и священных текстов… Я буду приводить тебя сюда каждые десять дней. Что думаешь?

Пока Янь Чжэнмин говорил, они пришли, и в нос ударил запах туши, впитавшейся в старые страницы.

– Если все так, то почему я никогда не видел, чтобы дашисюн спускался сюда? – с сомнением спросил Чэн Цянь.

– Не откусывай больше, чем можешь прожевать. Сейчас я сосредоточен на освоении техник владения деревянным мечом Фуяо. Легко отвлечься, если изучать одновременно больше необходимого, – строго ответил Янь Чжэнмин.

На освоение одного стиля у Янь Чжэнмина ушло семь или восемь лет, и ему действительно хватило наглости сказать это… Чэн Цяню было лень препираться, и он оставил слова дашисюна без внимания. Но то, что он увидел после, ошеломило его.

Узкий темный проход вывел их в открытый зал, и огромная пещера предстала перед учениками во всей красе. От земли до самого свода гордо высились стеллажи с книгами. Бамбуковые дощечки, шелковые свитки, шкуры и бумажные книги были заботливо распределены по категориям: методы самосовершенствования, техники владения мечом, различные запретные учения, а также путевые заметки с описаниями величественных пейзажей. Можно было смело сказать, что здесь хранились горы книг.

В глубине пещеры находился еще один проход, ведущий ниже.

– Всего в библиотеке девять этажей со множеством коллекций. Все те грязные фокусы, что использует Ли Юнь, он выкрал, когда мы вместе приходили сюда убираться. Тц, бездельник… Кстати, Тунцянь, что ты там решил насчет переписывания текстов? – спросил Янь Чжэнмин, сложив руки за спиной.

Чэн Цянь почувствовал себя мышью, падающей в горшок с рисом.

Он еще никогда не находил дашисюна настолько прекрасным. Чэн Цянь готов был согласиться на все, отдать себя в полное распоряжение Янь Чжэнмина, не говоря уже о том, чтобы переписывать для него священные тексты!

С этого момента Чэн Цянь начал вести еще более уединенную жизнь. Он не только усердно учился, но и тратил каждую свободную минуту на все возрастающее число наказаний дашисюна, успевая при этом переваривать книги, которые читал в библиотеке по ночам.

Янь Чжэнмин, как и обещал, каждые десять дней открывал ему проход. Чэн Цянь напоминал жадную змею. Он дошел до того, что ему хотелось держать в уме всю библиотеку. За раз он поглощал несколько отрывков, а следующие несколько дней тратил на то, чтобы осознать их.

Но хотя дни его и были насыщенными, пролетали они очень быстро, сезоны сменяли друг друга, и вот, словно яркая вспышка, пролетел год.

В течение этого года барышня Лужа сполна проявила свою нечеловеческую природу. Девочка научилась ползать, ходить и прыгать намного раньше положенного времени, ее рост сравнялся с ростом трех– или четырехлетней смертной девочки.

И в ветер, и в дождь Чэн Цянь продолжал регулярно посещать библиотеку. Его почерк постепенно улучшался, становясь все больше и больше похожим на иероглифы с каменных ворот у подножия горы. Чэн Цянь даже научился копировать почерк Янь Чжэнмина.

Поначалу Янь Чжэнмин думал, что Чэн Цянь украдкой возьмет несколько книг или рассказов про различные хитрости, как сделал Ли Юнь. Но, к его большому удивлению, однажды Янь Чжэнмин мельком увидел, как Чэн Цянь со всей серьезностью читает о путях самосовершенствования и техниках владения мечом.

На основании этого бесполезный дашисюн Янь Чжэнмин сделал вывод, что Тунцянь сошел с ума.

Чэн Цянь был совсем не таков, как Хань Юань, который тоже вступил в клан чуть больше года назад, но все еще не мог распознать всех иероглифов в правилах.

Однажды Янь Чжэнмин снова открыл для Чэн Цяня библиотеку и, не удержавшись, задал мальчику вопрос, который давно хотел задать.

– Тунцянь, – серьезно произнес молодой господин Янь. – Скажи-ка честно, что ты задумал? Хочешь побунтовать у Южных Ворот?

Чэн Цянь понимал, что ласточкам и воробьям не понять устремлений величественного лебедя[100].

– Учитель говорил, что и стебелек, и столб, и уродец, и красавица Си Ши – все едино с точки зрения великого Дао[101]. Дао может принимать различные формы, но оно никогда не отходит от первоначальной цели. Я хочу прочесть больше, чтобы дополнить методы самосовершенствования нашего клана, – уклончиво ответил Чэн Цянь.

– Тебя только год как приняли в клан, зачем так спешить с изучением этих методов? – изумился Янь Чжэнмин.

– В прошлом, когда мы вернулись из Долины Демонов, дашисюн сказал, что вырвет все перья Цзыпэн чжэньжэнь, верно? Как ты собираешься одолеть ее, если не освоишь ни одного метода самосовершенствования?

Янь Чжэнмин еще больше удивился.

– Да, я так сказал. Но еще я сказал «однажды». Старой курице больше восьмисот лет, а мне всего шестнадцать. К чему такая спешка? Может, через семьсот или восемьсот лет я буду сильнее нее.

Вот ведь мастер строить воздушные замки…

За год Янь Чжэнмин заметно подрос, он становился все более похож на взрослого мужчину. Незрелость исчезла из его поведения, зато в нем прибавилось изящества и элегантности. Чэн Цянь ему в какой-то степени завидовал: он часто смотрел на свои худые руки и маленький рост, а затем на дашисюна. Но этой капли восхищения и зависти не хватало, чтобы Чэн Цянь смирился с беспредельным зазнайством и самолюбованием Янь Чжэнмина.

Этот гад держал себя так, будто считал, что его красота способна затмить Сун Юя и опозорить Пань Аня[102]. Любая отражающая поверхность, будь то лужи после дождя или блестящие лезвия мечей, использовалась им как зеркало. И по выражению его лица в эти моменты Чэн Цянь понимал, что Янь Чжэнмин неимоверно восхищен собой.

Если человек использует мечи как зеркало, есть ли разница, будет он совершенствоваться восемьсот или восемь тысяч лет?

Чэн Цянь не придумал, что ответить, и отошел в сторону, чтобы продолжить чтение книги, которую не смог дочитать в прошлый раз.

Его переполняло чувство, что клан Фуяо никогда не станет лучше.

Глава 20

Слива растет у дороги, но никто не собирает ее плоды

Через несколько шагов Янь Чжэнмин о чем-то задумался и развернулся. Он выудил из рукава сверток с молочными пирожными и угрюмо протянул его Чэн Цяню.

– Возьми, это тебе, коротышка.

Чэн Цянь с готовностью принял угощение, даже не поблагодарив, и нетерпеливо махнул рукой, призывая Янь Чжэнмина поскорее отстать.

В тот же день, когда Чэн Цянь закончил читать и расправился с десертом, он вдруг почувствовал желание прибраться на нижнем этаже библиотеки.

Он выглядел заброшенным. Долгие годы никто не спускался сюда, и все вокруг покрылось толстым слоем пыли. На других этажах полы, стены и полки украшали вырезанные заклинания, защищавшие от моли и влаги, и только первый был исключением. Повсюду в беспорядке валялись изъеденные червями и почти уничтоженные страницы разнообразных книг. Это были книги по кулинарии, садоводству, виноделию и даже альбом с эротическими рисунками – ягодицу мужчины на первой странице «съели» черви.

Возможно, из-за влияния дашисюна Чэн Цяня неимоверно беспокоила грязь вокруг, и он твердо решил прибраться.

Эта затея вознаградила его сюрпризом – за сломанной полкой он нашел стену, усеянную мелкими надписями. Стряхнув пыль и паутину, Чэн Цянь наконец смог их разглядеть.

Заголовок гласил: «Темный Путь».

Чэн Цянь испугался. Он не ожидал, что такие вещи могут существовать в библиотеке клана Фуяо. Он колебался, раздумывая, стоит ли продолжать читать. Но едва Чэн Цянь развернулся, чтобы уйти, как тут же вспомнил о господине Бэймине.

Чэн Цянь заставил себя отвернуться от надписей. Он неспешно вымыл первый этаж и неохотно поднялся наверх.

Но стоило ему уйти, как он тут же пожалел об этом и, вихрем ринувшись обратно, припал грудью к стене и принялся читать все – слово за словом, фразу за фразой.

На стене были записаны сотни и тысячи видов Темного Пути – истории ступивших на него поражали количеством и многообразием: кто-то оказался здесь потому, что предавался разврату, кто-то убивал, кто-то был одержим… Некоторые сделали свой выбор добровольно, другие – просто потому, что так вышло. Вскоре Чэн Цянь обнаружил, что большинство описанных методов совершенствования – кроме нескольких действительно отвратительных – не кажутся такими уж ужасными.

Среди последователей Темного Пути некоторые вошли в Дао благодаря мечу, некоторые благодаря заклинаниям – видимым и невидимым, – а некоторые закалили себя суровым образом жизни. Все это не так уж сильно отличалось от того, чему учитель обучал дашисюна.

Чэн Цянь искал способ почувствовать Ци и научиться направлять ее в свое тело, поэтому он читал о различных методах самосовершенствования. Его немало удивило то, что описанный на стене способ поглощения Ци сильно напоминал те, которые описывались в других книгах и документах; все они требовали «медитации», «ясности ума» и тому подобного.

Чэн Цяня переполняли сомнения. Поэтому на следующий день он все же решился спросить об этом учителя.

Услышав вопрос, Мучунь чжэньжэнь резко вскинул голову. На секунду Чэн Цяню показалось, будто глаза учителя заволокло черным туманом. Но все произошло слишком быстро, и Чэн Цянь решил, что зрение сыграло с ним злую шутку.

– Темный Путь? – Мучунь чжэньжэнь выглядел удивленным. Повисла тишина, после которой он поинтересовался: – Почему ты спрашиваешь об этом?

Прикрыв лицо трактатом о боевых искусствах, Янь Чжэнмин хорошенько пнул Чэн Цяня под столом, чтобы мальчишка не выдал, кто именно водил его в запретную библиотеку.

Чэн Цянь врезался коленом в каменную столешницу и едва не упал. Разозлившись, он тут же пнул Чжэнмина в ответ, оставив на белой атласной туфле дашисюна черный след, и совсем позабыл о том, что должен ответить на вопрос учителя.

Мучунь чжэньжэнь уже привык к тому, что они пинают друг друга, и не обратил на это особого внимания.

– Стебелек и столб, уродец и прекрасная Си Ши – все едино с точки зрения великого Дао. Нет правильного пути к величию. Дао может принимать различные формы, но оно никогда не отходит от первоначальной цели. Следующие по Темному Пути просто идут другой дорогой. Неудивительно, что мы используем схожие методы.

Чэн Цяню его речи показались странно знакомыми. Не этими ли словами тогда, в библиотеке, он пытался обмануть дашисюна?

Подумав об этом, он поспешил поднять ноги, чтобы избежать еще одного пинка.

Чэн Цянь не мог избавиться от чувства, что учитель пытается отделаться от него общими фразами, поэтому снова спросил:

– Учитель, почему мы выбрали именно этот путь, а не какой-нибудь другой?

Услышав слова Чэн Цяня, Мучунь чжэньжэнь некоторое время молча смотрел на мальчика.

– Слива у дороги дала плоды, но никто не ходит их собирать, потому что они будут горькими[103]. Понимаешь?

Его слова были подобны ушату холодной воды, облившей Чэн Цяня с головы до копчика. Он почувствовал, что учитель видит его насквозь.

После встречи с господином Бэймином Чэн Цянь никак не мог выкинуть из головы слова: «Первейший на Темном Пути». Чудовища из долины казались ему непобедимыми, в то время как для господина Бэймина они были чем-то не стоящим упоминания. Даже высокомерная Цзыпэн чжэньчжэнь до дрожи испугалась его.

В прошлый раз, когда Ли Юнь говорил о последователях Темного Пути, Янь Чжэнмин одернул его. Тогда Чэн Цянь увидел, как другие люди относятся к темным заклинателям. Но в его сердце затаился опасный порыв, влекомый безграничной силой, и он не мог не поддаться соблазну исследовать все самостоятельно.

Прежде чем окончательно разочароваться, Чэн Цянь много размышлял. Он думал, что сможет найти возражения на любые заявления учителя о недостойных путях. Но кто же знал, что старый имбирь окажется острее молодого[104]. Пусть слова Мучунь чжэньжэня казались легкими, они нанесли тяжелый удар по сердцу Чэн Цяня, разбив все те оправдания, которые он себе придумал.

Любопытство Чэн Цяня мгновенно испарилось. Ему пришлось почтительно склонить голову и произнести:

– Большое спасибо, учитель.

Мучунь чжэньжэнь разгладил усы. Понимание Чэн Цяня превысило его ожидания. Он удовлетворенно кашлянул, привлекая внимание своих учеников, и объявил:

– Ученики, усердно работайте в эти дни. Вскоре мы отправимся в путешествие.

– Что? Куда? – хором воскликнули мальчики. Кто-то пришел в восторг, а кого-то новость потрясла до глубины души. Для Хань Юаня и остальных спуск с горы был подобен празднику, на котором можно хорошо провести время. Для Янь Чжэнмина это было громом среди ясного неба.

– Рынок бессмертных открывается раз в десять лет, это вот-вот произойдет. Совершенствуясь только на горе Фуяо, вы не научитесь смотреть на мир широко открытыми глазами. Пришло время оглядеться вокруг. А я заскочу к друзьям. Поскольку у всех нас есть ученики, сравнений не избежать. Убедитесь, что ваш учитель не потеряет лицо, – продолжил Мучунь чжэньжэнь.

Потерять лицо… Вот чего им точно не избежать.

Янь Чжэнмин первым понял, что это значит. Он выпрямился и со всей серьезностью сказал:

– Учитель, я не хочу осрамить вас. Вы можете взять с собой моих шиди и шимэй. Я останусь присматривать за домом.

– Слуги могут присматривать за домом, а первого ученика нашего клана это беспокоить не должно, – сказал Мучунь, ласково глядя на него.

– Ни за что! А если в горной пещере снова что-то произойдет? Или какое-нибудь ворье захочет поживиться и придет сюда в поисках сокровищ? – правдоподобно возразил Янь Чжэнмин.

– В тот день мы с даою[105] Цзыпэн пришли к соглашению, – неторопливо ответил Мучунь чжэньжэнь. – Она запечатала пещеру, так что вам не нужно беспокоиться. Кроме того, у подножия горы развешаны охранные амулеты, а ворота охраняют слуги. Обычные воры не смогут сюда проникнуть.

Янь Чжэнмин не собирался сдаваться, но вдруг в спор вмешался жаждущий путешествий Хань Юань:

– Дашисюн, почему ты ведешь себя как молодая госпожа, которая никогда не выходит из дома?

Лицо молодого господина Яня побагровело от гнева. Он резко взмахнул рукавами и поспешно выскочил из зала, чувствуя, что Хань Юань просто не может быть еще отвратительнее.

Мучунь чжэньжэнь улыбнулся и проводил его взглядом. А после, не меняясь в лице, погладил Хань Юаня по голове и поинтересовался:

– Сяо Юань, поскольку ты не делал никаких попыток добиться прогресса и до сих пор не запомнил правила клана, может, тебе стоит остаться и присмотреть за домом?

Услышав его слова, Хань Юань застыл с глупой улыбкой.

В следующие десять дней гора Фуяо погрузилась в хаос под руководством Янь Чжэнмина.

Чтобы не ехать в путешествие, Янь Чжэнмин симулировал болезни и спорил – в своих попытках он не останавливался ни перед чем и в конце концов, бесстыдно закатив учителю скандал, впал в такую истерику, что едва не рухнул без сил.

Но, к сожалению, в этот раз Мучунь чжэньжэнь упорно отказывался потакать ему. Его решимость заставить первого ученика спуститься с горы оставалась непоколебимой.

Хань Юань вел себя с точностью до наоборот. Чтобы получить разрешение учителя, он тратил все свое время на запоминание правил клана. Но его разум, похоже, был для этого не предназначен. От иероглифов кружилась голова, но, как бы Хань Юань ни старался, он все равно не мог запомнить их все. Как-то раз Чэн Цянь стал свидетелем того, как Хань Юань бьется головой о стену, будто сумасшедший.

Даже учитель превратился в дракона, у которого видно то голову, то хвост[106].

В тот день Чэн Цянь расстелил на камне чистых помыслов лист рисовой бумаги, приготовившись переписывать заученный наизусть «Канон чистоты и покоя».

С тех пор, как он получил ответ на свои сомнения, его не отпускало чувство, что он прикоснулся к чему-то неведомому, такому, чего он не мог в одночасье постичь. Это немного тревожило Чэн Цяня. Беспокойство не способствовало практике, поэтому ему пришлось отложить другие дела и медитировать в тишине.

Но стоило ему расслабиться, как раздался стук в дверь. Сюэцин пошел открывать и через минуту вернулся, неся на руках пухлую малышку. Это была шимэй Чэн Цяня, Лужа.

Рожденная полудемоном, Лужа, конечно же, отличалась от обычных девочек. Она была очень крепкой и ловкой: влезть на дерево или забраться на крышу дома было для нее пустяковым делом. Говорить она пока не умела и потому напоминала сообразительного зверька. Еще находясь в яйце, она могла распознавать чужие эмоции, едва услышав голос, но на конкретные фразы до сих пор реагировала куда медленнее.

Учитель сказал, что причина, вероятно, кроется в ее демонической крови. Не стоит удивляться, если она не заговорит и к десяти годам.

Похоже, Лужа ускользнула от учителя, пока тот не видел. Лишь две вещи в мире могли привлечь внимание малышки: вкусная еда и веселье. Обычно Лужа предпочитала наведываться в «Обитель нежности», ведь ее невероятно чистоплотный дашисюн так мечтал поскорее отделаться от нее, что приказывал слугам приготовить много вкусной еды. Он использовал угощение как подкуп, уговаривая шимэй вредить кому-нибудь другому. Вторым, кого Лужа постоянно навещала, был Хань Юань. Ведь он служил для нее источником веселья.

Но она редко приходила к Чэн Цяню, ведь тот не обращал на нее никакого внимания.

И она никогда не интересовалась Ли Юнем, который однажды превратил ее в жабу.

Шимэй так редко появлялась в павильоне Цинъань, что Чэн Цянь удивился:

– Почему ты здесь?

– Ах-ах! – жалобно захныкала Лужа.

Она подошла ближе, намереваясь потянуть Чэн Цяня за штанину, как вдруг раздался резкий треск. Чэн Цянь вздрогнул. Он тут же схватил девочку и развернул спиной к себе. К своему удивлению, в разрывах ткани он увидел два крыла неизвестной птицы!

Глава 21

Зачем создавать себе иллюзии?

Два небольших крыла, вырвавшиеся из спины Лужи, хотя и были частью ее тела, определенно причиняли ту же боль, что испытывают обычные дети при росте. Вероятно, Лужа не смогла найти ни Мучунь чжэньжэня, ни дашисюна, занятого своими капризами, ни хотя бы четвертого шисюна, посвятившего себя заучиванию правил клана. Единственным, кому она могла горько поплакаться, оказался Чэн Цянь.

Он какое-то время внимательно осматривал крылья Лужи, пока не удостоверился, что в них нет никакого изъяна. Была лишь одна проблема – они слишком напоминали куриные. Чэн Цянь забеспокоился: если учитель увидит их, не попросит ли он поваров жарить куриные крылышки целый месяц?

– Не нужно плакать. Это подарок от твоей мамы. – Чэн Цянь неуклюже взял девочку на руки. Ему даже показалось, что она заметно похудела. Может, Лужа только выглядела упитанной?

Или в тот момент, когда она превратилась в полуптицу, ее кости стали легче?

Чтобы принять человеческий облик, демоны совершенствовались годами. Чэн Цянь видел в библиотеке несколько записей о совершенствовании демонов, но не обратил на них особого внимания. Они не имели к нему никакого отношения, и Чэн Цянь просто пролистал их.

Лужа родилась от союза человека и демона, она должна была унаследовать способность менять облик, но Чэн Цянь не знал, было произошедшее случайностью или ее собственным желанием.

Он поднял маленькую Лужу повыше и как можно мягче произнес:

– Я тоже не знаю, как быть. Тебе нужно сосредоточиться. Просто попытайся, подумай о том, чтобы сделать их меньше и спрятать… спрятать, понимаешь? Эй, шимэй, ты понимаешь человеческую речь?

Лужа смотрела на него большими невинными глазами, и Чэн Цянь не знал, понимает она его или нет. Но, увидев ее растерянное лицо, он готов был поклясться, что нет.

Чэн Цянь тяжело вздохнул.

– Ладно, давай лучше поищем учителя.

Но Лужа, как немая, хлопнула его по рукам, пробормотала «ах, ах», сжала кулачки и закрыла глаза. От усилий лицо девочки перекосилось и покраснело.

Стоило Чэн Цяню обрадоваться, что она может справиться с проблемой сама, как маленькие крылья на спине Лужи неожиданно вытянулись до семи или восьми чи в длину. Перья рассыпались по полу и едва не отхлестали Чэн Цяня по лицу.

Он потрясенно уставился на шимэй, превратившуюся в гигантскую птицу. Став больше, крылья почти дорвали ее одежду. К счастью, она еще не вышла из возраста, когда дети носят штаны с разрезом[107], и не было никакой разницы, девочка она или мальчик. Но крылья действительно были слишком большими, а Лужа, несущая их, настолько маленькой, что почти потерялась среди перьев. Она напоминала огромного мотылька. Поистине странное зрелище.

Оправившись от шока, Чэн Цянь беспомощно уставился на Лужу.

– Я просил тебя сделать их меньше, а не больше!

Шимэй, которую он мог поднять одной рукой, теперь стала слишком тяжелой. Если бы он не практиковался с мечом, то вряд ли сумел бы ее унести.

А Лужа все так же смотрела на своего шисюна огромными невинными глазами. Вес крыльев не давал ей сесть ровно, и она неуклюже покачивалась на руках Чэн Цяня.

Они все еще нуждались в помощи учителя. Чэн Цянь крепко обнял Лужу и попытался выйти на улицу. Однако… Они вместе застряли в дверях павильона.

Чэн Цянь пораженно замолчал.

О Небеса…

Ни одной девушке, сколько бы ей ни было лет, не придется по душе тот факт, что она застряла в дверях. Лужа не относилась к плаксивым детям, но теперь, оглянувшись на свои крылья, она вдруг громко зарыдала.

Обычные дети могли плакать сколько душе угодно, но рыдания Лужи обладали силой разрушать дома.

Чэн Цянь оказался в крайне затруднительном положении. Он изо всех сил старался сохранить равновесие и одновременно уговаривал девочку:

– То, что у тебя большие крылья, не делает тебя толстой… правда. Ну, ну, перестань плакать, попробуй сложить их. Сложить, понимаешь?

Лужа посмотрела на него, вздыхая и всхлипывая. От утешений Чэн Цяня она постепенно успокоилась.

Чэн Цянь с облегчением вздохнул, надеясь, что в этот раз она действительно все поняла.

Но вдруг шимэй поразила его еще больше. Она полностью расправила крылья, попыталась взмахнуть ими и, повинуясь какому-то инстинкту, медленно поднялась в воздух.

Ветер закружился по павильону, растрепав несколько нежных орхидей, растущих во дворе. Чэн Цянь не мог открыть глаза, но чувствовал, что в его одежду вцепилась пара рук.

Пухлые ладошки Лужи превратились в крепко сжимающие его когтистые лапы, и у Чэн Цяня появилось дурное предчувствие.

В следующий же миг его опасения сбылись.

Могучая Лужа подняла его в небо. Сердце Чэн Цяня ушло в пятки. Первой мыслью было вырваться, но чем выше они поднимались, тем меньше он сопротивлялся. В конце концов Чэн Цяню ничего не осталось, кроме как выкрикивать взрослое имя своей шимэй, пытаясь перекричать ветер:

– Хань Тань! Отпусти меня!

Но Лужа оставалась глухой к его крикам… Может, она и слышала его, но, похоже, совершенно не понимала.

Чэн Цянь и представить себе не мог, что его первое катание на облаках будет именно таким. Ему хотелось одновременно смеяться и плакать. Чэн Цянь не мог не задаться вопросом: что, если он, избежавший смерти в Долине Демонов, в конечном итоге умрет под когтями своей шимэй?

Лужа тем временем пронесла его над воротами павильона Цинъань и изумрудно-зеленым бамбуковым лесом. Они все поднимались и поднимались, пока гора Фуяо не исчезла у них под ногами.

Чэн Цянь опустил глаза, глядя на широкий горный хребет, словно окрашенный яркой изумрудной краской. С одной его стороны был склон, частично залитый светом, а с другой – глубокая и мрачная долина, скрытая в тени.

Вдоль хребта маячили бесчисленные пещеры и покинутые дворы. У одних на входе высились стелы с надписями, у других – статуи, а у некоторых не было ничего. Тысячи лет люди приходили и уходили, служа связующим звеном между прошлым и будущим. Многочисленные методы совершенствования и другие важные записи были похоронены в земле, в девятиэтажной подземной библиотеке. Словно кровь и кости истории. Это все, что осталось от всемогущих заклинателей, талантов, людских добродетелей и даже злодеев…

Во всем клане Фуяо остались только учитель-колонок и несколько озорных учеников, скрывающихся от мира смертных.

Только ветер несся по небу и нырял глубоко в бездну. На такой высоте он обжигал, и у Чэн Цяня заболели щеки. Но страх, что так долго преследовал его, постепенно отступил.

Чэн Цянь вздохнул, чувствуя, что избавился от мучившей его тоски.

Он снова подумал о высокомерном господине Бэймине у Плато Бессмертных, вспомнил свою захолустную деревеньку и родителей, считающих серебро. Вдруг Чэн Цянь осознал все тайные желания, притаившиеся в глубине его сердца.

Почему он стремился стать кем-то вроде господина Бэймина?

Если он вырвется за пределы мира, доступного простым смертным, станет всемогущим заклинателем, перед которым склонится все живое, а люди будут становиться на колени… Осмелится ли он вернуться в родной дом, чтобы увидеть, сожалеют ли они?

Прямо сейчас, когда он плыл среди облаков, глядя, как пещеры и дворы горы Фуяо исчезают вдали, переполненное до краев и вечно запертое сердце Чэн Цяня внезапно опустело.

Его родители смертны. Сколько еще им ходить по свету? Тридцать или пятьдесят лет. Он непрерывно думал о том, что однажды вернется и заставит их сожалеть, но что случится потом?

Возможно, когда он действительно чего-то достигнет, они будут уже мертвы.

А может, и нет. Но по прошествии половины отведенных им лет, даже если они вспомнят отданного даосу ребенка, останется ли у них что-то, кроме сожаления?

Если они действительно любили его, почему так легко отдали?

Если у людей нет никаких чувств, стоит ли говорить о раскаянии и стыде?

Чэн Цянь внезапно расслабил напряженные плечи, отдаваясь на милость шимэй.

Он понял, что ненависть, которая разъедала его изнутри, была лишь иллюзией.

Стены в сердце Чэн Цяня рухнули, и он снова услышал шепот, исходящий от горы Фуяо, прямо как в тот раз, когда дашисюн внезапно погрузился в медитацию. Но теперь голоса не текли мимо него. Они вливались в тело Чэн Цяня, будто реки, впадающие в море.

Не задевая и не задерживаясь, эти волны приходили и уходили, подобно радостям и тревогам. Они кружили рядом, соединяя тело Чэн Цяня с миром, словно он всегда был его частью.

Трудно сказать, сколько времени прошло, прежде чем он услышал крик журавля. Белая птица взмыла в небо и несколько раз облетела их с Лужей. Поднявшись так высоко, Лужа потерялась и уже начинала хныкать, но, заметив птицу, покорно последовала за ней обратно на гору. Под присмотром журавля она приземлилась прямо перед резиденцией Мучунь чжэньжэня.

Чэн Цянь все еще находился в трансе, когда его ноги коснулись земли.

Мучунь чжэньжэнь устремился на помощь застрявшей в воротах Луже. Он погладил ее крылья, и те засветились таинственной силой, начав медленно уменьшаться, пока, наконец, не исчезли, оставив на спине девочки лишь пару красных отметин, похожих на родимые пятна.

Мучунь чжэньжэнь не стал тревожить Чэн Цяня. Он стоял в стороне и ждал, обнимая крепко спящую Лужу. Когда солнце перешло на другую сторону горы, Чэн Цянь наконец очнулся и понял, как сильно онемели ноги.

Мучунь чжэньжэнь снял с ворот защищенный от ветра фонарь и отдал Чэн Цяню, чтобы тот осветил себе путь домой.

– Сейчас уже слишком поздно, можешь возвращаться в свой павильон. Завтра, после тренировки с мечом, ты останешься и начнешь изучать заклинания вместе с дашисюном.

Чэн Цянь замер. И вдруг, поняв, какой смысл вложил учитель в свои слова, удивился и глупо переспросил:

– Учитель, это… неужели я почувствовал Ци?

Мучунь чжэньжэнь кивнул, просияв:

– Я не ошибся насчет тебя. Из всех моих учеников ты самый способный!

Неужели так необходимо было говорить «из всех моих учеников»?

Чэн Цянь не знал, что на это ответить. Оценкой учителя сложно было гордиться: если его способности таковы лишь в сравнении с Янь Чжэнмином, Хань Юанем и Ли Юнем, то хвастаться тут нечем.

Проводив взглядом Чэн Цяня, уверенно спускавшегося по горной тропе, Мучунь чжэньжэнь ощутил горькую радость. Много лет спустя у него наконец появился ученик, готовый прилежно учиться. Поглаживая журавля по изящной шее, Мучунь чжэньжэнь спросил себя: «Если бы его соученики узнали об этом, стали бы они более усердными?»

Белый журавль потерся о его руку и, хлопнув крыльями, улетел прочь, словно отвечая: «Зачем тешить себя иллюзиями?»

Глава 22

Желание задушить Чэн Цяня

На следующий день гора Фуяо содрогнулась от известия, что Чэн Цянь начнет изучать заклинания вместе с Янь Чжэнмином.

Соученики окружили Чэн Цяня. Их всех интересовал один и тот же вопрос:

– Что?! Ты научился поглощать Ци?

Чэн Цянь потирал уши, ощущая некоторое самодовольство. Но прежде, чем что-то отразилось на его лице, он вдруг вспомнил, как должен вести себя человек, идущий по бесконечному пути самосовершенствования, и поспешно остудил свой пыл.

– Угу, можно сказать, сделал первые шаги, – скромно кивнул Чэн Цянь.

Его слова вызвали неоднозначную реакцию у мальчишек.

У Ли Юня она оказалась самой нормальной.

Ли Юнь не был невежественным, более того, он считал себя довольно умным человеком. Хотя тот, кто использовал нетрадиционные методы и даже изобретал что-то новое, и не мог быть глупцом. Он просто не усердствовал в учении, но его мастерство в обращении с мечом было довольно сносным. Вот только стоило ему наиграться с жабами, как он тут же увлекся насекомыми.

Ли Юнь никогда бы не подумал, что шиди, принятый в клан через год после него, переступит порог раньше. С жалкой гримасой на лице и горечью на сердце Ли Юнь молча убрал клетку с кузнечиками, клетку с цикадами… и даже отставил бутылку сомнительного вина из насекомых. В тот день, закончив с тренировками, он сразу же сел за учебу, вместо того чтобы болтаться без дела в компании Хань Юаня.

Это решение порадовало Мучунь чжэньжэня. Он знал, что Ли Юнь, как и любой другой ученик на его месте, будет чувствовать себя ужасно. Но мимолетная печаль стала импульсом, который дал ему Чэн Цянь и который Ли Юнь смог выдержать.

Но радость учителя была недолгой. Вскоре он обнаружил, что Ли Юнь оказался единственным, кто отреагировал на успехи Чэн Цяня.

До смерти замученный правилами клана Хань Юань оказался совершенно безразличен к этому.

С тех пор как он вернулся из однодневного путешествия в Долину Демонов, его желание почувствовать Ци испарилось без следа. Все, чего он хотел сейчас, – это есть, пить и веселиться.

«Ци? Куда мне торопиться? Жизнь слишком коротка, лучше я несколько лет поразвлекаюсь, а к этому вопросу вернусь потом», – думал он.

Поэтому, узнав, что Чэн Цянь, который вступил в клан одновременно с ним, уже способен поглощать Ци, он не почувствовал ни следа зависти. Вместо этого Хань Юань решил позлорадствовать. Закончив тренировку, он похлопал Чэн Цяня по плечу и сказал:

– Ха-ха, дополнительные занятия! Трудные же деньки тебя ждут!

Хань Мучунь схватил Хань Юаня за воротник и вышвырнул мальчишку из Зала Проповедей вместе с его деревянным мечом.

Но кроме него в клане Фуяо было и особенное «сокровище», первый ученик. Увидев, что рядом стоит еще один стол с песочными часами, Янь Чжэнмин с чувством вздохнул:

– Я четыре года тренировался с мечом, прежде чем впервые ощутил Ци… А с момента вступления в клан Тунцяня прошел всего год?

Мучунь чжэньжэнь решил было, что молодой господин Янь наконец получил стимул и вознамерился усердно трудиться, но, вопреки ожиданиям, после этого случайного горестного вздоха Янь Чжэнмин широко улыбнулся и с многозначительно сказал:

– Третий шиди, в будущем мы сможем «советоваться» друг с другом по поводу заклинаний точно так же, как мы делаем это сейчас со священными текстами.

– Дашь мне еще два молочных пирожных, чтобы заставить практиковать заклинания вместо тебя? Дашисюн, даже не мечтай, – фальшиво улыбнувшись, ответил Чэн Цянь.

Янь Чжэнмин опешил.

Да это маленькое отродье видело в нем лишь живой ключ от библиотеки!

А теперь, когда Чэн Цянь мог войти туда самостоятельно, Янь Чжэнмин потерял в его глазах любую ценность!

А как же авторитет дашисюна?!

На первом занятии учитель вручил Чэн Цяню резец и табличку. На верхней и нижней частях таблички виднелись две линии, разделенные расстоянием в один цунь. Чэн Цянь должен был провести линию между ними.

– Сперва ты почувствуешь сопротивление, – сказал учитель. – Не бойся, просто не торопись. Чтобы сделать это, твоему дашисюну потребовалось почти полгода.

Янь Чжэнмин неловко кашлянул, осознав, что является не слишком хорошим примером.

Чэн Цянь же считал, что вырезать символы легко, – пока не уронил резец.

Он заметил, что дашисюн использует необычный нож – на него нанесли специальное заклинание, призванное помочь начинающим.

Чэн Цянь читал во «Введении в заклинания», что начинающий заклинатель не способен действовать лишь собственной силой, ему нужен вспомогательный инструмент.

Но с таким инструментом предстояло еще поладить. В тот момент, когда кончик резца коснулся дерева, инструмент в руке Чэн Цяня превратился в ненасытный водоворот, вытягивающий силу из его тела.

Чэн Цянь вздрогнул, и его рука остановилась – он не мог прорезать полосу длиннее.

Присмотревшись, он заметил на дереве лишь неглубокую царапину, будто дощечку царапнула когтем кошка.

Мучунь чжэньжэнь не предупредил Чэн Цяня, что в таком деле лучше не останавливаться. Линия должна быть вырезана одним плавным движением, иначе все предыдущие усилия пойдут насмарку. Увидев, что Чэн Цянь потерпел неудачу, учитель сдвинулся с места и медленно пошел к мальчику, чтобы указать на его ошибку.

Он любил давать советы не сразу, так как считал, что совершенные учениками ошибки помогают им лучше усваивать навыки.

Но Мучунь чжэньжэнь был невероятно медлительным учителем и всегда передвигался неспеша. К тому моменту, как он подошел, Чэн Цянь крепче сжал резец и уже приступил ко второй попытке.

И снова инструмент яростно вытягивал из него силы. Чэн Цянь вспомнил все, что было написано на страницах «Введения в заклинания», взывая к вновь обретенному ощущению Ци. Он пытался заставить Ци перетечь в его тело, а из него по руке в резец.

Но, к сожалению, хотя Чэн Цянь и понял принцип, он уже достиг своего предела. Даже осознав, как накапливать Ци, он все равно не мог победить резак, выкачивающий из него в разы больше того, что он мог поглотить.

Первым делом Чэн Цянь почувствовал, что что-то случилось с его ногами. Казалось, будто он прошел сто восемь тысяч ли пешком без отдыха. Мышцы начали неметь, и вскоре после этого их охватила необъяснимая ноющая боль. Когда боль стала слишком сильной, она сменилась глубоким оцепенением, и Чэн Цянь совсем перестал чувствовать ноги.

Следующими на очереди были спина и живот. Если бы не другая рука, которой Чэн Цянь опирался на стол, он бы рухнул из-за жгучего спазма в позвоночнике. Сердце бешено колотилось в груди, а плечи сгибались под грузом чего-то невидимого.

Наконец, настала очередь головы.

Его одолевали галлюцинации, как если бы он несколько дней не спал. Чэн Цянь множество раз был близок к тому, чтобы отпустить резец. Но, посмотрев вниз, он обнаружил, что провел лишь половину цуня, указанного учителем.

У Чэн Цяня закружилась голова, не было слов, чтобы описать то, что он чувствует. Усталость пронизывала все его тело, как если бы он пробежал двадцать кругов вокруг горы Фуяо.

Неудивительно, что дашисюн, всегда выбиравший легкие пути, то почесывал голову, то сидел как на иголках во время каждого занятия.

Однако упорный от природы Чэн Цянь понятия не имел, что значит «спокойно двигаться вперед» и «не перегибать палку».

Чем сложнее была задача, тем более упрямым он становился и тем быстрее доходил до крайности. Резец с пронзительным скрипом прорывался сквозь дерево. Продолжая, Чэн Цянь рисковал свалиться без чувств. Но вместо того, чтобы передохнуть, он стиснул зубы и толкнул лезвие дальше по табличке, балансируя на краю пропасти.

Увлекшись, Чэн Цянь видел лишь образ своего резца, почти достигшего конца таблички, как вдруг чья-то рука крепко схватила его за запястье.

Резец со звоном упал на стол. Чэн Цянь поддался, и его сведенные напряжением мышцы задрожали, не в силах расслабиться.

Мучунь чжэньжэнь, одной рукой придерживая почти потерявшего сознание ученика, другую положил ему на спину. Чэн Цянь с трудом сдержался, чтобы не вцепиться в рукав учителя. Вдруг он почувствовал, как мягкий теплый поток потек от его спины к конечностям. Везде, где он проходил, онемевшие и окоченевшие части тела, казалось, начинали покалывать многочисленные иглы.

Чэн Цянь покрылся холодным потом, чувствуя, будто сотни муравьев грызут его сердце. Воздух застрял у него в груди. Прошло много времени, прежде чем Чэн Цянь снова смог вздохнуть. Он часто задышал и в итоге разразился душераздирающим кашлем.

– Ох, дитя, дитя… – озабоченно похлопывая его по спине, проговорил Мучунь.

Сидевший в стороне Янь Чжэнмин, использовавший свой резец в качестве пилки для ногтей, открыл рот и удивленно уставился на Чэн Цяня.

– Тунцянь, ты… – ошеломленно сказал он.

Но слова подвели его. Несколько раз повторив «ты», Янь Чжэнмин в конце концов произнес:

– Ты… Зачем ты так стараешься?

Чэн Цянь долго не мог прийти в себя. Мучунь чжэньжэнь отпустил его и забрал табличку, уставившись на получившуюся линию со сложным выражением лица. Начало было довольно гладким, из чего следовало, что Чэн Цянь освоил принцип самостоятельно. Но вскоре его сила иссякла, и линия начала изгибаться. По всей видимости, он истощил себя до того, как достиг половины цуня. Местами линия была поверхностной, местами глубокой, но даже когда казалось, что она вот-вот прервется, она продолжалась. Если бы учитель не остановил его, Чэн Цянь не выпустил бы резец, пока тот не поглотил бы его жизнь.

Насколько же был упрям этот ребенок?

Осознав, что, обращаясь с Чэн Цянем как с Янь Чжэнмином, он едва не убил его, Мучунь чжэньжэнь не на шутку испугался.

Поначалу занятия казались скучными и суровыми, ведь Мучунь чжэньжэнь не учил своих учеников вырезать ничего полезного. Тем, кто едва освоил поглощение Ци, он позволял пользоваться резцом только для того, чтобы упражняться и расширять свои меридианы[108].

Но расширение меридианов было не самым приятным опытом, ведь оно безжалостно истощало энергию, хранящуюся в точке накопления Ци[109].

Это напоминало растяжку: ежедневные занятия определенно пойдут вам на пользу, но если вы будете недостаточно осторожны, то порвете мышцы.

В самом начале своего обучения, едва кончик резца касался дерева, молодой господин Янь начинал причитать, что его руки, зад и каждая часть его тела болят так, будто он вот-вот умрет. А потом он бодро закатывал грандиозную истерику, категорически отказываясь снова прикасаться к заклинаниям.

Два долгих месяца Мучунь чжэньжэнь давал ему пошаговые указания и в конце концов смог обучить Янь Чжэнмина основам.

Даже сейчас, когда Мучунь чжэньжэнь попросил своего первого ученика вернуться к занятиям, Янь Чжэнмин принялся забавляться, царапая табличку ножом для фруктов, уверенный, что учитель ничего не замечает.

Лицо Мучунь чжэньжэня вытянулось. Он нахмурился, глядя на Янь Чжэнмина, а затем обратился к Чэн Цяню:

– Ты бывал в библиотеке?

Чэн Цянь и Янь Чжэнмин замерли.

Мучунь чжэньжэнь медленно обошел Чэн Цяня и внимательно уставился на заносчивого невежду.

– Что ты читал, кроме «Введения в заклинания»?

Чэн Цянь не осмелился произнести ни слова.

– Дай угадаю: трактаты о боевых искусствах, техники владения мечом, духовные наставления, учения других школ и… – Голова Чэн Цяня опускалась все ниже с каждым новым словом, срывавшимся с уст учителя. Мучунь чжэньжэнь еще раз обошел стол и безжалостно выплюнул: – Трактаты о Темном Пути?

Сердце Чэн Цяня подпрыгнуло от неожиданности.

– Учитель, я…

Мучунь чжэньжэнь уставился на крошечный вихор у него на макушке, ожидая, что ученик начнет все отрицать или испугается до слез.

Но Чэн Цянь не сделал ни того, ни другого. Он молча встал и, помедлив немного, тихо сказал:

– Я виноват…

– В чем ты виноват? – Мучунь чжэньжэнь ни в малейшей степени не верил, что он действительно раскаивается.

Чэн Цянь снова замолчал.

Как и ожидалось, в его словах не было ни капли искренности.

Янь Чжэнмин немного сочувствовал ему. После того, как связь между ним и другими учениками начала крепнуть, Янь Чжэнмин обнаружил, что может игнорировать ненавистные черты третьего шиди. Порой ему хотелось придушить Чэн Цяня, но это желание быстро пропадало. Чэн Цянь казался ему осторожным и вспыльчивым волчонком. Разозлившись, он легко мог укусить, но при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что он оставил на коже лишь слабые следы от зубов. Чэн Цянь знал, кто относится к нему хорошо, а кто нет. Он только притворялся свирепым, но на деле очень старался никому не навредить.

– Учитель, не вините его. Это я ходил в библиотеку и прихватил шиди с собой. На горе нет никаких развлечений, и я надеялся поискать для него какое-нибудь развлекательное чтиво, – выгородил Чэн Цяня Янь Чжэнмин.

– А «Введение в заклинания» входит в список «развлекательного чтива»?

– Он наткнулся на нее случайно.

– Чжэнмин, ты думаешь, он такой же, как ты? – Мучунь чжэньжэнь вскинул бровь.

Янь Чжэнмин ничего не ответил.

Он не до конца понимал, ругает учитель Чэн Цяня или его самого.

Мучунь чжэньжэнь вздохнул. Глядя на Чэн Цяня, который испытующе смотрел на него, он чувствовал, что если продолжит в том же духе, то перестанет походить на отца Цзыпэн чжэньжэнь и станет походить на ее дедушку.

Учитель подозвал Чэн Цяня к себе и, не жалея рукава, стер со лба мальчика холодный пот. Мучунь чжэньжэнь намеревался придать себе более суровый вид, но потерпел неудачу и лишь слегка нахмурился.

– Прежние члены нашего клана прошли три тысячи путей в поисках мудрости, и записи о них хранятся в библиотеке, – сказал Мучунь чжэньжэнь. – Ты был на предпоследнем этаже? Скорее всего, нет, ведь ты не думал, что найдешь там что-то полезное. Именно там хранятся записи о путях, пройденных нашими предшественниками, и об их судьбах. Я знаю, что ты ищешь свой собственный путь, ищешь свое Дао. Я лишь надеюсь, что ты не выберешь самый трудный.

Чэн Цянь не понял ни слова из того, что сказал учитель, но чувствовал, что это было серьезное предупреждение, поэтому кивнул.

В наказание учитель заставил их с Янь Чжэнмином тридцать раз переписывать священные тексты.

Дашисюну не везло, на него вечно сваливалась вина за ошибки шиди.

Глава 23

«Три монеты за ночь». «Оставайся или проваливай»

Чэн Цянь сбежал прежде, чем Янь Чжэнмин снова попытался избежать наказания такими бесстыдными методами, как подкуп и мошенничество.

Вернувшись в павильон Цинъань, Чэн Цянь до полуночи переписывал тексты. Он провел в кабинете весь вечер, ненадолго прервавшись лишь когда Сюэцин пришел, чтобы позвать его на ужин. В подобных случаях только Сюэцин мог заставить его отвлечься. Как-то раз Чэн Цянь отмахнулся от слуги, и тот прождал до ночи, так и не притронувшись к еде. С того самого дня, неважно, насколько занят был Чэн Цянь, он больше не решался игнорировать просьбы Сюэцина.

Закончив писать, когда звезды стали ему плащом, а луна – шляпой[110], Чэн Цянь отправился в библиотеку.

Это был первый раз, когда он сам открыл проход, и первый раз, когда он вошел туда с разрешения учителя. Чэн Цянь ненадолго задержался возле стеллажей с книгами о мечах и методах самосовершенствования и трактатами по заклинаниям, возле которых он всегда останавливался во время своих предыдущих визитов, после чего спустился на предпоследний этаж, как велел ему учитель.

Чэн Цяню превосходно удавалось внешне выражать согласие, пряча недовольство внутри. Но он не любил вести себя так с учителем.

Предпоследний этаж казался заброшенным, хотя и не таким, как самый последний. Свитки были аккуратно разложены по полкам, но к ним почти никогда не прикасались. Чэн Цянь взял несколько наугад. На каждом свитке был изображен чей-то портрет, а с обратной стороны – записана история жизни конкретного ученика: его имя, обстоятельства принятия в клан, характер, история о том, как он ступил на путь Дао, каким было его Дао, все его взлеты и падения, рассказ о том, каким достойным человеком он стал, и, наконец, оценка, данная другими после его смерти.

Истории некоторых учеников обрывались: кто-то пропал без вести, кого-то изгнали из клана.

Поначалу чтение развлекало Чэн Цяня, но вскоре он почувствовал сонливость и задремал, прислонившись к углу полки. Когда свиток выскользнул из его рук, Чэн Цянь резко проснулся, дернулся от неожиданности и неловко повалился на спину.

В библиотеке было полно амулетов и магических символов, призванных защищать книги от воды и насекомых, но годы без солнечного света превратили ее в крайне мрачное место. Холод пола заставил Чэн Цяня вздрогнуть, и в этот момент его взгляд зацепился за что-то под стеллажом.

Щель между нижней полкой и землей оказалась очень узкой; протиснуться в нее могла лишь тонкая детская ручка. Чэн Цянь поддался искушению, закатал рукав, сунул руку под стеллаж и, пошарив вокруг, вытащил еще один свиток.

Это был портрет, но почему-то разрезанный надвое чем-то острым. Нижняя половина у него отсутствовала, а верхняя явно принадлежала мужчине. Одежды его были стары, но его нельзя было назвать бедняком. Благодаря стараниям неизвестного художника, грациозная фигура мужчины, нарисованная лишь несколькими чернильными штрихами, казалась живой.

Кто… этот старший?

Чэн Цянь перевернул портрет, но на обороте не оказалось надписей.

Он не очень хорошо разбирался в живописи, но решил, что, с любительской точки зрения, навыки художника довольно неплохи. Это не было похоже на неудачную работу… так почему на ней нет подписи[111]?

Чэн Цянь озадачился, но так как истории незнакомых людей мало волновали его, он быстро потерял к портрету интерес, убрал находку на полку и поднялся наверх, где взял несколько книг, намереваясь прочесть их по возвращении.

Время пролетело незаметно. На шестой день шестого лунного месяца учитель и его ученики завершили свои рутинные занятия и, в сопровождении грандиозной процессии, спустились с горы.

Конечно же, «грандиозную процессию» организовал Янь Чжэнмин.

Он велел приготовить несколько больших повозок: одну для себя, остальные – для своего багажа, но все, что казалось ему жизненно необходимым, для других было лишь кучей ненужного хлама.

Все остальные, не считая Лужи, взяли с собой лишь деревянные мечи и дорожные сумки, и только Чэн Цянь прихватил две связки книг, которые повесил на седло.

Но, даже сидя в повозке, молодой господин Янь не прекратил жаловаться. Он был нежным цветком, что больше семи лет не покидал гору Фуяо. Тяготы путешествия убивали его.

Янь Чжэнмин и не думал, что у человека, целый день сидящего в одиночестве в повозке, могут быть какие-то проблемы, но ему было жаль учителя и шиди, вынужденных путешествовать под открытым небом. В конце концов он не выдержал, высунулся наружу и обратился к своему тощему учителю, сидящему на тощей лошади:

– Учитель, прошу вас, садитесь в повозку вместе с шиди, на улице слишком жарко.

– Ученик мой, тебе, оказывается, не чужда сыновья почтительность, – вздохнул Мучунь чжэньжэнь.

За последний год Янь Чжэнмин все же повзрослел. Несмотря на усиливающийся нарциссизм, он стал куда разумнее: к примеру, теперь молодой господин, никогда не понимавший чужих эмоций, уловил в словах учителя сарказм.

В конце концов Мучунь чжэньжэнь отказался от его предложения. Вместо этого он решил проучить своего ученика: выудив из заплечной корзины Лужу, он без лишних слов забросил ее в повозку, позволив девочке безнаказанно пускать слюни на дашисюна. Но, оглянувшись, Мучунь чжэньжэнь заметил Чэн Цяня. Мальчик был бледным и, казалось, еще не до конца оправился от изнуряющей попытки вырезать заклинания, которая едва не вышла ему боком.

– Забирайся в повозку дашисюна и отдохни. Не стоит притворяться сильным. Можешь почитать внутри, – произнес Мучунь чжэньжэнь.

– Верно. Сяо Тунцянь, приходи поиграть с нашей шимэй. Тут достаточно места, чтобы вы двое могли поваляться, – сказал Янь Чжэнмин.

Чэн Цянь отказал ему без малейших колебаний и не забыл о насмешке:

– Дашисюн, ты слишком скромничаешь. Только взгляни на эти повозки – будто свадебная процессия императрицы.

Янь Чжэнмин редко проявлял доброту, и сейчас к нему отнеслись так бессердечно! Не желая видеть лицо сопляка, Янь Чжэнмин гневно задернул занавеску.

Чэн Цянь помнил слова учителя о том, что дашисюн вошел в Дао благодаря мечу. Обычно заклинатели мечей отличались сильной волей, кроме, пожалуй, нескольких эксцентричных личностей вроде Янь Чжэнмина.

Но Чэн Цянь был другим. Учитель сказал, что он вошел в Дао через сердце.

Что значило «войти в Дао через сердце»?

Этот вопрос терзал разум Чэн Цяня. Он провел в библиотеке немало времени, но так и не понял истинного смысла этих слов и, главное, что подразумевалось под «сердцем». Мнения разнились, и он попросту не знал, кому верить. Но, даже несмотря на несовпадение взглядов, все говорили об одном и том же: «те, кто вошел в Дао благодаря мечу, тренируют тело; те, кто вошел в Дао через сердце, закаляют дух».

Закалять дух – значит закалять силу воли, развивать сосредоточенность, терпение, настойчивость. Это значит учиться выдерживать боль. При достижении определенного уровня совершенствования человек волен делать все, что пожелает, но в разумных пределах. Так как Чэн Цянь был новичком, самым доступным методом совершенствования духа, который он смог найти, оказалась аскеза.

Поэтому путешествие по палящей жаре Чэн Цянь рассматривал как возможность укрепить дух, изнуряя тело.

После трехдневной дороги учитель и его ученики прибыли на берег Восточного моря.

Рядом находился небольшой поселок под названием Фулун. Здесь было много лавочек, торгующих всевозможными магическими артефактами, как настоящими, так и поддельными. В хорошую погоду из порта было видно далекую гору Бессмертных. В поселок круглый год стекались толпы путешественников со всей страны.

Но еще никогда здесь не было так шумно, как в этом году.

К моменту их прибытия все постоялые дворы были заполнены до отказа. Янь Чжэнмин предложил послать кого-то из слуг выяснить, где находится самый дорогой из них, и по возможности забронировать несколько лучших комнат.

Но учитель притворился глухим, не обратив никакого внимания не эту дурную идею.

Старый колонок знал, куда идти. Нигде не останавливаясь, он повел учеников к юго-восточной окраине поселка, мимо ряда крытых соломой хижин.

С эстетической точки зрения архитектурный стиль этих лачуг больше подходил для конюшен. У дверей лениво бродили курицы, а к домам прилегали каменные свинарники. Из одного из них на свадебный караван молодого господина Яня с любопытством смотрела ленивая свинья.

Янь Чжэнмин распахнул дверцу повозки, неприязненно оглядел обстановку, после чего протянул руку и ткнул Чэн Цяня в бок:

– Что это за жуткое место? Сортир?

К этому моменту он уже забыл, что злился на Чэн Цяня, – основным занятием Янь Чжэнмина было ежедневно упиваться собственной красотой во всех ее проявлениях, а потому он не заострял внимания на других и не таил в душе злобу.

Чэн Цянь сочувственно посмотрел на него.

– Я только что видел, как учитель постучал в ворота, – боюсь, что здесь мы и остановимся.

Янь Чжэнмин промолчал.

Он бы предпочел ночевать в повозке.

Ничто так не угнетало его, как это путешествие. Возмущенный, Янь Чжэнмин внезапно задумался о своей ответственности в качестве дашисюна. Он огляделся по сторонам и проворчал, обращаясь к Ли Юню:

– Где мелкий кривозуб?

С того дня, как Ли Юнь, глядя на успехи Чэн Цяня, обрел мотивацию к учебе, он всячески избегал игр и веселья. Следуя примеру третьего шиди, он всю дорогу не выпускал из рук книгу, даже сидя верхом на лошади, а потому, услышав вопрос, не глядя указал куда-то в сторону. Там, куда он показал, у ворот рос большой куст с ягодами годжи. Из просвета между ветвями высунулась голова, настолько помятая, будто ее обладателя хорошенько отходили кулаком.

– Ищете меня? Я собираю для вас ягоды годжи! – крикнул Хань Юань своим шисюнам, застывшим со сложными выражениями на лицах. – Их так много, и они такие сладкие!

Этот идиот…

Янь Чжэнмин решил, что скорее умрет, чем ступит на эту землю, и демонстративно захлопнул дверцу повозки.

Но несколько мгновений спустя он все же вышел. Их маленькая шимэй, ничего не знавшая о терпении, описалась.

Янь Чжэнмин, вынужденный ночевать в лачуге с соломенной крышей, до ночи ходил мрачнее тучи.

У ряда соломенных хижин было название, которое очень точно описывало их: «Убогий постоялый двор».

По обе стороны от ворот виднелись надписи. Слева – «Три монеты за ночь», справа – «Оставайся или проваливай». На самих воротах красовалась морда свирепого чудовища. Здесь не было даже слуг, чтобы поприветвовать гостей. Кто вообще управлял этим постоялым двором?

Хозяин появился только тогда, когда учитель постучал второй раз. Это был крепкий мужчина ростом более восьми чи, подобный небольшой горе – почти одинаковой в высоту и в ширину.

С торчащими волосами и такой же бородой, с лицом, похожим на бронзовый таз, и толстыми губами, кривившимися книзу, он напоминал сборщика долгов.

Лошадь Ли Юня испугалась его появления. Она заржала и в панике попятилась, едва не врезавшись в повозку Янь Чжэнмина. Морда лошади вытянулась от испуга.

Учитель, однако, дружелюбно улыбнулся и склонился в приветственном поклоне:

– Брат Вэнь Я, давно не виделись.

Ученики и слуги поразевали рты, чувствуя, что они больше никогда не смогут смотреть на иероглифы «Вэнь» и «Я»[112].

Когда «Железная башня» появился у ворот, он казался раздраженным, но стоило ему понять, что посетителем был Мучунь чжэньжэнь, как его лицо немного смягчилось.

– Сяо Чунь? Что привело тебя сюда?

Это обращение так потрясло Чэн Цяня, что он едва не свалился с лошади, а по его коже побежали мурашки.

– Входите. – Вэнь Я окинул взглядом грандиозную процессию молодого господина Яня и нахмурился. – Вы всей семьей сопровождаете невесту в дом жениха?

Ли Юнь, Чэн Цянь и Хань Юань принялись хихикать, поглядывая на Янь Чжэнмина. Янь Чжэнмин ничего не ответил, он лишь вынул свой новый меч и, злобно усмехнувшись, хлестнул робкую лошадь Ли Юня по крупу. Бедняжка встала на дыбы и в истерике прыгнула вперед, всполошив захрюкавшую свинью, которая в свою очередь перепугала гулявших у ворот цыплят. Птицы разлетелись в стороны, и лошадь резво припустила галопом.

Янь Чжэнмин с важным видом и безнадежной печалью в сердце вошел в ворота самого убогого постоялого двора из всех, где ему когда-либо приходилось бывать.

Глава 24

Заурядная внешность обычного человека

В тот день молодой господин Янь больше не покидал свою хижину. Кроме того, он пропустил ужин, если, конечно, местные блюда можно было назвать едой.

Когда наступил вечер, он угрюмо перекусил прихваченными с собой десертами и попытался уснуть.

И хотя слуги убирали его жилище бесчисленное количество раз, Янь Чжэнмину все время казалось, что одеяло и подушка воняют, а неудобная кровать слишком жесткая. Кроме того, в хижине стояла убийственная духота, и никакие благовония не могли прогнать его мрачное настроение.

Это убогое место заставило молодого господина Яня засомневаться в выбранном жизненном пути. Не в силах больше терпеть, он поднялся с кровати, вознамерившись поквитаться с учителем.

Оставив слуг позади, Янь Чжэнмин метался по постоялому двору, как безголовый цыпленок.

Постоялый двор был таким убогим, а владелец так сильно напоминал бандита, что никто, кроме них, здесь не останавливался. Шагая по пустому двору с множеством покрытых соломой хижин, больше похожих на дома с привидениями, Янь Чжэнмин наконец обнаружил своего бедного учителя в самой дальней из них.

Но, заметив, что кроме Мучунь чжэньжэня в хижине находился и хозяин постоялого двора, Вэнь Я, Янь Чжэнмин не решился подойти.

Одно дело беспокоить учителя, когда тот один, но унижать его достоинство в присутствии других людей Янь Чжэнмин не хотел.

Однако он с таким трудом отыскал учителя, что теперь отказывался возвращаться ни с чем. Помедлив немного, Янь Чжэнмин сунул руку в карман и вытащил крыло цикады.

Конечно же, эту треклятую штуковину сотворил Ли Юнь. Проколов крыло в пяти местах, он протянул через дырки нить. Надевший это крыло на шею мог обмануть пять чувств других людей, став невидимым и незаметным.

Но едва ли Ли Юнь мог создать что-то действительно сложное. Пользы от этой игрушки было не очень много. Крыло работало, если владелец стоял достаточно далеко от цели и соблюдал осторожность, но вот заставить человека исчезнуть или стать полностью невидимым оно не могло.

Однажды, отчитывая Хань Юаня за кражу птичьих яиц, Янь Чжэнмин забрал этот удобный инструмент себе.

Он пробрался на другую сторону двора и перелез через покосившийся забор. Спрятавшись за домом, он принялся ждать ухода Вэнь Я, чтобы покинуть убежище и завязать с учителем спор.

Он круглый год тренировался с мечом и был куда ловчее обычного человека, даже несмотря на то, что никогда не отличался особым усердием. С помощью крыла цикады ему удалось скрыться от двух даосов.

Янь Чжэнмин нашел, где присесть, и принялся ждать, когда учитель отошлет гостя.

Именно в этот момент он и подслушал их разговор.

– В прошлом году небеса ниспослали нам странное явление. Мне всегда было интересно, что оно значит, а теперь ты появляешься здесь и говоришь, что это было Небесное Чудовище. Его рождение, ярость короля демонов и восстание в долине – все это, должно быть, закончилось кровопролитием. Если бы Он не подавил беспорядки и не нашел яйцо… Рожденное в крови Небесное Чудовище… Тц, гора Фуяо не отделалась бы одной бедой. Кстати говоря, где сейчас это Небесное Чудовище? Оно вылупилось? – спросил Вэнь Я.

Мучунь чжэньжэнь спокойно ответил:

– Оно вылупилось и находится прямо здесь, на твоем постоялом дворе. Позже мне нужно будет отлучиться и проверить, не обмочила ли она постель, – спокойно ответил Мучунь чжэньжэнь.

Вэнь Я лишился дара речи.

Пользуясь замешательством старого знакомого, Мучунь чжэньжэнь снова заговорил, и его голос зазвучал намного строже. Кроме того, он стал тише, но Янь Чжэнмин все равно расслышал слова:

– Ты знал последователя Темного Пути, носившего титул Бэймин? Какое отношение он имеет к нашему клану? Почему он хотел спасти клан ценой одной из своих бессмертных душ?

– Разве он тебе не сказал? – спросил Вэнь Я.

Мучунь чжэньжэнь вздохнул.

– Хоть он и сильный темный заклинатель, принесение в жертву своей бессмертной души наносит серьезный ущерб любому. Я не видел его с того дня.

Услышав это, Вэнь Я задумался, прежде чем ответить:

– Когда он просил меня передать тебе подарок, то утверждал, что он изгнанный ученик клана Фуяо. Я думал, ты его знаешь.

– С момента основания клана было множество отступников. Я знаю о происхождении двух господинов Бэйминов, но кроме них было еще много других, скрывавших свои личности… Столько лет прошло, откуда мне знать, который из них он?

– По крайней мере, у него не было дурных намерений, – сказал Вэнь Я. – Тебе лучше подумать о том, как вести себя при встрече со старым другом, чем беспокоиться о чьей-то покалеченной душе.

Вэнь Я намеренно понизил голос на словах «старый друг». Они прозвучали так мрачно и так глубоко, будто впитали в себя все страхи этого большого человека.

Янь Чжэнмин был потрясен.

Старый друг?

Мучунь чжэньжэнь, казалось, молчал целую вечность.

Наконец учитель снова заговорил, и Янь Чжэнмин невольно выпрямился и вытянул шею.

– Брат Вэнь Я, – спокойно сказал Мучунь чжэньжэнь, – если… Пожалуйста, позаботься о моих детях ради меня, когда придет время.

Что все это значит?

Пытаясь понять, Янь Чжэнмин использовал всю свою проницательность, накопленную за последние шестнадцать лет. Он даже забыл о том, что подслушивает. Его разум лихорадочно работал, пока он прятался в укрытии, затаив дыхание.

Вэнь Я тихо усмехнулся, но Янь Чжэнмин не понимал, над кем именно он насмехается.

– Да ладно тебе! Я же никто. Как я могу взять на себя такую ответственность? – сказал Вэнь Я. – Твоя удивительная гора Фуяо вечно являет свету таланты! В каждом поколении обязательно появится последователь Темного Пути. Как заурядный человек вроде меня может все это контролировать? Кроме того, где тот болван, что готов вырезать заклинания на своей душе, чтобы уберечь тебя от беды? Разве он не с тобой? С таким же успехом ты мог бы попросить о помощи его.

Мучунь чжэньжэнь знал, что Вэнь Я имеет в виду, и тактично сменил тему.

Оба сделали вид, что ничего не произошло, и серьезный разговор перетек в шутливую болтовню. Двое мужчин среднего возраста без умолку обсуждали достоинства восточной семьи и недостатки западной[113], мир заклинателей и те изменения, что произошли в нем за последние пятьсот лет.

Только когда ноги Янь Чжэнмина онемели и он убедился, что больше не получит никакой полезной информации, он осторожно встал и тихо ускользнул.

Июльский воздух был жарким, как в раскаленной печи, но ладони Янь Чжэнмина были холодными от пота.

Он покинул хижину учителя и направился прямо к хижине Чэн Цяня. Было поздно, и Чэн Цянь уже лег спать, но Янь Чжэнмин силой вытащил его из-под одеяла.

Внезапно и беспричинно разбуженный, Чэн Цянь сердито посмотрел на Янь Чжэнмина, думая лишь о том, как бы побольнее ударить его.

Но Янь Чжэнмин даже не посмотрел на мальчика. Он подхватил лежавшую на кровати одежду и швырнул ее Чэн Цяню в лицо, торжественно приказав:

– Одевайся и пойдем со мной!

Нахмурившись, Янь Чжэнмин принялся беспокойно расхаживать по комнате. Он полностью погрузился в себя и даже не заметил, что Чэн Цянь уже носил эту одежду сегодня днем. Более того, он даже не придрался к тому, что складки на измятом поясе Чэн Цяня были похожи на сушеные овощи, и лишь беспрестанно его подгонял.

Из этого Чэн Цянь сделал вывод, что с дашисюном что-то не так. Дело могло быть серьезным – по крайней мере, Янь Чжэнмин явно считал его таковым. Чэн Цянь поспешно натянул халат, и дашисюн, не дав ему даже причесаться, потащил растрепанного шиди к Ли Юню и Хань Юаню.

Вот только Хань Юаня им найти не удалось. С тех пор как они спустились с горы, этот мальчишка постоянно носился повсюду, как оборвавший поводья дикий конь. Этой ночью он, вероятно, снова ушел неизвестно куда.

Ли Юнь еще не спал и усердно работал при свете масляной лампы. Увидев своих шиди и дашисюна вместе, он очень удивился. Но когда его взгляд упал на крыло цикады, висевшее на шее Янь Чжэнмина, он с сомнением спросил:

– Дашисюн… ты что, подслушивал?

Янь Чжэнмин не стал спорить. Он уселся в комнате Ли Юня и, несколько раз протерев изнутри фарфоровую чашку, рассеянно пересказал своим шиди то, что ему довелось услышать.

Когда он закончил, Чэн Цянь обменялся взглядами с Ли Юнем. Взяв из рук Янь Чжэнмина фарфоровую чашку, с которой тот уже стер слой глазури, Чэн Цянь плеснул в нее неизвестно сколько настаивавшийся холодный чай и отдал обратно. Мимоходом забрав чашку, Янь Чжэнмин отпил.

Нахмурившись, Ли Юнь спросил:

– Дашисюн, неужели… ты знаешь, о каком «старом друге» они говорили?

Ли Юнь обладал тонким умом, но ему недоставало концентрации. Он слишком любил игры и обходные пути. Янь Чжэнмин опустил голову, уставился на остывший чай и скрепя сердце кивнул:

– Верно.

– Как я и думал, это, должно быть, один из последователей Темного Пути, – уверенно подтвердил Чэн Цянь.

– Откуда ты знаешь? – спросил Янь Чжэнмин.

Чэн Цянь давно чувствовал, что что-то не так. Он слишком долго слушал лекции учителя и заметил, что, хотя тот часто нес вздор, в различных священных текстах прослеживалась единая концепция. А именно: «Великое Дао бесформенно и соответствует естественному порядку вещей».

А так как Дао бесформенно, в нем нет ни правильного, ни неправильного. Все существа достигают одной цели, но разными путями. После посвящения Чэн Цянь никогда не слышал, чтобы учитель дурно отзывался о последователях Темного Пути или совершенствующихся демонах.

Зато их ненавидел обычно равнодушный ко всему дашисюн.

– В прошлом году, в Долине Демонов, когда второй шисюн заговорил о последователях Темного Пути, ты накричал на него, – ответил Чэн Цянь. – Именно тогда я почувствовал, что… дашисюн, похоже, всем сердцем отвергает Темный Путь.

Янь Чжэнмин махнул рукой.

– Я просто боялся, что он своей болтовней введет вас в заблуждение.

– О… А ты, значит, засыпая на каждом утреннем занятии, подаешь нам хороший пример? Не боишься ввести нас в заблуждение? – невозмутимо заметил Чэн Цянь.

Янь Чжэнмин ошеломленно промолчал.

Этот негодник умел пользоваться подходящим моментом!

Вместо ответа Янь Чжэнмин закатил глаза. Некоторое время спустя он снова заговорил:

– Я вроде бы не рассказывал вам, как встретил учителя. Когда мне было семь или восемь лет, я закатил истерику из-за какого-то пустяка, о котором сейчас и не вспомню. Я очень разозлился и сбежал от слуг – так меня и похитили.

Как говорится, каким был мальчик, таким будет и мужчина. Это определенно напоминало их дашисюна.

– Похитителем был мужчина, очень красивый мужчина. Но он казался неизлечимо больным, от него будто веяло смертью, – вспоминал Янь Чжэнмин. – Он привел нас в заброшенный даосский храм.

Чэн Цянь моргнул.

– «Нас»?

– Нас, – подтвердил Янь Чжэнмин. – Там было четверо или пятеро детей, примерно одного со мной возраста. Среди них только одна девочка, все остальные – мальчики. Этот человек был последователем Темного Пути. Я видел, как он схватил девочку за шею, но не для того, чтобы убить. Он вытащил из ее лба три бессмертные и семь телесных душ. Удивительно, но после этого девочка еще дышала, и ее сердце билось, даже когда тело превратилось в пустой сосуд. Она боролась со смертью семь или восемь дней, но потом все равно умерла. Это был… первый раз, когда я видел, как кто-то умирает.

То, что Янь Чжэнмин, даже спустя почти десять лет, помнил каждую деталь случившегося, показывало, насколько глубоко оно запечатлелось в его сознании.

– Зачем темному заклинателю убивать детей? – изумился Ли Юнь.

– Он бросил души девочки в лампу с вонючим маслом. Пламя вспыхнуло и больше не гасло. Затем настала наша очередь. Но он не стал убивать нас сразу. Он каждый день брал у нас кровь и вливал ее в масло. Поначалу мы не чувствовали ничего, кроме тошноты. Но у маленьких детей не так много крови. Несколько дней спустя некоторые не выдержали и умерли.

История Янь Чжэнмина казалась Чэн Цяню все более и более знакомой.

– Это Поглощающая Души Лампа… – выпалил он.

– Что? – потрясенно спросил Ли Юнь.

Выражение лица Янь Чжэнмина внезапно стало злым.

– Ты-то откуда знаешь?! – вспылил он.

– Я читал об этом в библиотеке. Поглощающая Души Лампа может переплавлять души для темного заклинателя. Самый простой способ – использовать душу невинной девушки в качестве фитиля и трупный жир, смешанный с кровью мальчиков, для розжига. На сорок девятый день после сожжения душа девушки превращается в призрачную тень. Это одна из разновидностей Темного Пути, так называемый Призрачный Путь, – ответил Чэн Цянь.

Янь Чжэнмин протянул руку, схватил Чэн Цяня за запястье и резко произнес:

– Чэн Цянь, для чего я показал тебе библиотеку?! Чтобы ты читал, как люди истекают кровью и как переплавляют их души?!

Но его реакция не испугала Чэн Цяня. Он сказал с полной уверенностью:

– Вообще-то, ты этого и не запрещал. Темных Путей великое множество, я лишь взглянул на несколько из них.

– Достаточно. – Ли Юнь не был глупцом. Увидев, что они отклонились от темы, он тут же вернул разговор в прежнее русло. – Дашисюн, пожалуйста, продолжай. Что случилось с тем ужасным последователем Темного Пути? Неужели учитель спас тебя и ты стал его учеником?

Янь Чжэнмин бросил свирепый взгляд на Чэн Цяня.

– Да, учитель спас меня, но дело не в этом…

Он невольно остановился.

– Учитель знал этого темного заклинателя. Я слышал их разговор своими собственными ушами. Он называл его «шисюн».

Глава 25

Случайно найденный темный заклинатель

Слова Янь Чжэнмина ошеломили и Ли Юня и Чэн Цяня. Ли Юнь нерешительно спросил:

– Так… он наш шибо[114]?

Едва слова сорвались с губ, Ли Юнь почувствовал себя одержимым Хань Юанем и, испугавшись, принялся неловко тереть лоб.

– Конечно нет. Ты что, вместе с рисом и правила клана проглотил? Тот, кто сойдет с истинного пути и, позабыв о законах этики и морали, ступит, например, на Призрачный Путь или Путь Убийств, будет изгнан из клана и никогда больше не сможет вернуться, – строго сказал Янь Чжэнмин.

В комнате воцарилась тишина.

Спустя минуту или две Чэн Цянь опомнился и пробормотал:

– Это значит… что старый друг, о котором говорил хозяин Вэнь, вероятно…

Он невольно замолчал, раздумывая, какое выбрать обращение, и наконец произнес:

– Э-э… наш бывший шибо.

– А кто еще это может быть? – нетерпеливо сказал Янь Чжэнмин. – Гора Фуяо – не прибежище темных заклинателей.

– Дашисюн, что ты об этом думаешь? Может, завтра пойдем и спросим у учителя? – осторожно предложил Ли Юнь.

Янь Чжэнмин покачал головой. Несмотря на болтливость учителя, большая часть того, что он говорил, была чепухой. Когда дело доходило до чего-то серьезного, он становился похож на горлянку со спиленным горлышком[115]. Янь Чжэнмин определенно не верил, что они втроем смогут что-то вытянуть из учителя. Он немного подумал и с надеждой произнес:

– Есть ли способ… который поможет нам узнать о местонахождении учителя, если он попытается скрыть его от нас?

Чэн Цянь целыми днями слонялся по девятиэтажной библиотеке. Стоило ему услышать слова Янь Чжэнмина, как в его голову хлынуло множество различных тактик вытягивания информации из учителя. Но он отвергал их одну за другой, пока наконец не осознал, насколько ничтожны их шансы. Для удачной слежки за учителем нужно было соблюсти несколько условий, и первое заключалось в том, что кто-то из них должен обладать большими способностями, чем он.

– Я не думаю, что это возможно, – сказал Чэн Цянь. – Если только второй шисюн не превратит кого-нибудь в жабу, которая измажет одежды учителя, чтобы его можно было выследить по запаху. Но я боюсь, что при встрече с сильным последователем Темного Пути жаба второго шисюна снова притворится мертвой.

– Не смотри на меня, я понятия не имею, что делать, – пожал плечами Ли Юнь. – Столкнувшись с грозным противником, любое разумное существо придет в ужас. А для слежки как раз и нужен кто-то разумный.

– Это должен быть кто-то, кто обладает разумом и не испугается в случае чего… – Янь Чжэнмин задумался над словами Ли Юня. – Эй, а что вы думаете о Луже?

Чэн Цянь закатил глаза. Он не верил ни в то, что шимэй разумна, ни в то, что она не испугается. Но в следующий момент он вдруг понял, что имел в виду Янь Чжэнмин. Пусть у них не было возможности выследить учителя, они могли попытаться сделать это через шимэй.

Учитель всегда брал девочку с собой, а Лужа еще не научилась говорить. Их план некому будет раскрыть.

После недолгого обсуждения трое учеников клана Фуяо нашли кусок дерева и вырезали из него тонкую деревянную пластину. Начитанный Чэн Цянь подал идею, а Янь Чжэнмин отвечал за исполнение. С трудом, но им удалось нацарапать на деревяшке заклинание слежения.

Заклинание было очень простым, ведь Чэн Цянь все еще оставался новичком, но даже навыков, казалось бы, более умелого дашисюна неожиданно не хватало – он снова и снова терпел неудачу.

Молодой господин Янь встряхнул ноющей рукой, чувствуя, что даже на официальных уроках он никогда не проявлял подобного усердия. Не удержавшись, он сердито уставился на Чэн Цяня.

– Что это за дерьмо? Ты уверен, что нам стоит на тебя полагаться? – вскипел Янь Чжэнмин.

Кто не может сходить в туалет – винит выгребную яму. Чэн Цянь проглотил непристойный ответ и молча окинул дашисюна полным презрения взглядом.

Янь Чжэнмин и Чэн Цянь продолжали ругаться, а уставший Ли Юнь изо всех сил призывал их к миру. Далеко за полночь они наконец-то закончили вырезать заклинание.

Янь Чжэнмин передал эстафету зевающему Ли Юню.

– Теперь это не моя забота. Попытайся привязать это к ней. Поверить не могу, что я до сих пор не в постели из-за вас и всей этой ерунды!

И кто же, спрашивается, в этом виноват?

Валившийся с ног от усталости Чэн Цянь, махнув рукой на главного жалобщика и вместе с тем настоящего виновника, «императрицу Янь», шатко поплелся к себе. Но только Чэн Цянь подошел к двери и уже собирался войти, как Янь Чжэнмин окликнул его:

– Подожди, сяо Цянь, я хочу тебе кое-что сказать.

Янь Чжэнмин так быстро вырос, всего за год, будто удобрений наелся. Его голос постепенно становился глубже и уже не звучал так ясно и мелодично, как прежде. В те моменты, когда он не возмущался, Янь Чжэнмин звучал как взрослый мужчина.

Чэн Цянь редко видел его столь серьезным. Он обернулся, озадаченно глядя на Янь Чжэнмина.

Дашисюн стоял прямо позади него, с головы до ног залитый лунным светом. Его взбалмошность и своеволие, казалось, растворились в темноте. В этот момент Янь Чжэнмин был сам на себя не похож.

Он долго колебался и наконец произнес:

– Только что… я кое о чем умолчал. На самом деле… я слышал, как Вэнь Я сказал кое-что еще.

Чэн Цянь опешил.

– Он назвал гору Фуяо удивительным местом, которое являет свету таланты, но сказал, что в каждом поколении непременно появляется последователь Темного Пути…

Янь Чжэнмин замолчал. Он смотрел на Чэн Цяня, раздумывая о том, как этот мальчик похож на хрупкий бамбук. Кажется, что его так легко сломать, но на самом деле он холоден и тверд. Кто знает, сколько тяжелых чувств он скрывает в своем сердце.

– Ты ведь знаешь меру, не так ли? – опустив голову, прошептал Янь Чжэнмин.

Услышав это, Чэн Цянь не стал ни насмехаться над дашисюном, ни спорить с ним. В словах Янь Чжэнмина слышалась осторожность. Были страхи дашисюна беспочвенны или нет, но Чэн Цяню показалось, будто Янь Чжэнмин сказал все это только ради него. Дашисюн был ленивым и своевольным юношей, большую часть времени его шиди просто потакали ему. Чэн Цянь почти не питал к нему братских чувств как к своему дашисюну. До этого момента. Вот почему то, что он ощутил сейчас, имело такую ценность.

Чэн Цянь ответил молчаливым кивком.

Янь Чжэнмин облегченно вздохнул, после чего протянул руку, потрепал Чэн Цяня по волосам и бережно втолкнул мальчика в дом.

– Хорошо, – прошептал он напоследок и тут же вернулся к своему привычному образу. Указав на помятые одежды Чэн Цяня, Янь Чжэнмин произнес: – Переоденься утром. Тебе не кажется, что твоя одежда напоминает половые тряпки?

Чэн Цянь, вероятно, не согласился с ним. Вместо ответа он попросту захлопнул перед Янь Чжэнмином дверь, оставив дашисюна снаружи.

Эта ночь действительно оказалась насыщена событиями. Отослав Янь Чжэнмина прочь, Чэн Цянь бросился на кровать, но стоило ему заснуть, как он тут же вновь был разбужен.

По сравнению с дашисюном, который пинком распахнул дверь и вытащил его из-под одеяла, Хань Юань доставил куда больше неудобств. Он украдкой стучал в оконный переплет, как дятел по дереву, чем несказанно встревожил Чэн Цяня, заставив его окончательно проснуться.

Даже в дороге, сидя на лошади, Чэн Цянь продолжал практиковаться в заклинаниях. Все эти дни он страдал от болей, вызванных ростом и расширением меридианов, и поэтому плохо спал. Будучи разбуженным дважды за ночь, Чэн Цянь страстно желал лишь одного – убить дашисюна и шиди.

Хань Юань не собирался входить через дверь. Под ничего не выражающим взглядом Чэн Цяня он пролез в окно и рухнул на кровать третьего шисюна, прошептав:

– Эй, угадай, что я только что видел?

Чэн Цянь не хотел гадать. Он завалился на спину и, ни слова не говоря, завернулся в одеяло.

– Эй, не спи. Вставай! Я покажу тебе кое-что удивительное. – Хань Юань бросился на Чэн Цяня и вцепился в него обеими руками. – Ты точно такого никогда не видел. Сяо Цянь? Сяо Цянь!

Но Чэн Цянь упрямился, отказываясь высунуть голову.

– Иди найди Императрицу! – рявкнул он.

Хань Юань побледнел от страха.

– Ты шутишь? Я не посмею. Он запихнет меня в курильницу и сожжет.

– Тогда иди и найди Ли Юня! – Чэн Цянь перекатился на другую сторону кровати.

– Я так и сделал, – пожаловался Хань Юань. – Я чуть ли не хлопушки запускал у него над ухом, но он так и не проснулся.

Чэн Цянь промолчал.

Он что, тот самый крайний, которого легче всего разбудить и труднее всего разозлить?!

Хань Юань успешно стянул с Чэн Цяня одеяло. Не обращая внимания на сдерживаемый гнев своего третьего шисюна, он прошептал ему на ухо:

– Ты когда-нибудь видел призрака?

Чэн Цянь уже собирался пнуть его, но, услышав эти слова, насторожился.

– Что?

Четверть часа спустя они с Хань Юанем ускользнули из обшарпанного постоялого двора.

– В городе была ярмарка, и я немного задержался, – поведал Хань Юань, когда они выбрались за ворота. – Поэтому, возвращаясь, я решил немного сократить путь. Сюда! Осторожнее, смотри под ноги.

Чэн Цянь в растерянности следовал за ним, стараясь аккуратно избегать грязи на дороге и не в силах понять, как Хань Юань так быстро освоился в городе. Может, у нищих такой особый талант? Все потому, что они постоянно путешествуют? Хань Юань вел его в какое-то отдаленное место. Чэн Цянь одной рукой держал свой деревянный меч, а другой сжимал резец для заклинаний, по пути оставляя следы и делая небольшие пометки на камешках. Он не мог полностью довериться Хань Юаню.

На холодном ветру затуманенный разум Чэн Цяня начал проясняться. Только тогда он понял, как сильно на него повлияли слова дашисюна о Призрачном Пути, ведь именно из-за них он так легко согласился последовать за Хань Юанем, стоило тому сказать слово «призрак».

Сбежать с постоялого двора и отправиться куда-то с маленьким нищим…

Хань Юань определенно заразил его глупостью.

Внезапно Чэн Цяня с головы до ног охватила дрожь.

Они вышли к берегу. Хань Юань не умел ощущать Ци и ни капли не сомневался, что на берегу холодно из-за ночной росы.

Но Чэн Цянь чувствовал в ночной прохладе нечто необычное. Едва заметный неприятный запах, разлитый в воздухе.

Чэн Цянь снова вздрогнул. Остатки сонливости как рукой сняло.

«Здесь не может быть опасно, – стараясь успокоиться, подумал Чэн Цянь. Он снял с плеча упавший лист и повертел его в руке. – Иначе как Хань Юань сумел вернуться обратно?»

Хань Юань сложил ладони рупором и закричал:

– Эй! Где ты?! Я привел своего младшего шисюна. Выходи!

Чэн Цянь подскочил и заткнул Хань Юаню рот.

– Что ты творишь? – скрежеща зубами, шепнул он.

Но Хань Юань мог только мычать.

Вместо ответа он усердно показывал глазами на что-то позади Чэн Цяня. Чэн Цянь оглянулся и чуть не задохнулся от увиденного.

Прямо за его спиной возникло тусклое, едва заметное свечение, и он увидел призрак мужчины с бледным, ничего не выражающим лицом.

Чэн Цянь тут же преградил Хань Юаню путь, спрятав шиди за спиной.

– Кто ты?

После непродолжительной борьбы Хань Юань наконец освободился от рук Чэн Цяня и небрежно похлопал шисюна по плечу.

– Все в порядке, не бойся. Я тоже сперва испугался его вида, но потом нашел его весьма интересным. К тому же он очень спокойный, – произнес Хань Юань.

С этими словами он наклонился и прежде, чем Чэн Цянь смог его остановить, схватил и бросил в призрака небольшой камень. Камень пролетел сквозь тело мужчины и поскакал по земле. Призрак тупо уставился на него, словно лунатик.

Хань Юань широко улыбнулся Чэн Цяню:

– Видишь?

Чэн Цянь хотел разве что надавать ему пощечин. Когда камень прошел сквозь тело призрака, он ясно почувствовал запах. Это напоминало обычную вонь, но смешанную с чем-то отвратительным и кровавым.

Трупный жир и кровь мальчиков…

Чэн Цянь не думал о том, почему призрак отпустил Хань Юаня. У него был только один вопрос: что за человек этот маленький нищий?

В прошлый раз он отправился в Долину Демонов и едва не угодил в эпицентр восстания. Теперь же, отправившись на ночную прогулку, он умудрился наткнуться на последователя Призрачного Пути.

Глава 26

Хань Юань, ты покойник!

В этот момент Чэн Цянь почувствовал, как в его голове возникла полная копия «Введения в заклинания». Он бегло пролистал ее от корки до корки, и в его сознании всплыло кое-что полезное. Точно! В последней главе говорилось, что заклинания, вырезанные на листьях, требуют гораздо меньше сил, чем те, что вырезаны на дереве, но большинство из них могут быть использованы только один раз.

В книге приводились в пример два таких талисмана. Один предназначался для освещения, а другой… Для чего использовался другой?

Чэн Цянь сильно прикусил кончик языка, но в следующий момент вспомнил, что не дочитал книгу до конца и не успел узнать, для чего предназначался второй талисман.

Однако сейчас было не время для волнений. Чэн Цянь спрятал руки за спиной, безотрывно сверля взглядом призрака, в то время как лезвие его резца не отрывалось от листа.

Но вскоре он понял, что поступил опрометчиво. Пусть это был всего лишь лист, Чэн Цянь чувствовал себя младенцем, который еще не научился ходить, но уже вынужден бегать.

Только не рассыпайся… только не порвись… нельзя останавливаться…

Даже в темноте было видно, как побелело лицо Чэн Цяня. Он чувствовал, как лезвие резца высасывает из него силы, медленно превращая в мумию. Оно убивало его. Но это был единственный шанс для него и Хань Юаня.

Возможно, опасность ситуации раскрыла его потенциал: Чэн Цянь завершил свое первое в жизни заклинание без сучка без задоринки. Лист наполнился мистической силой, но мальчик не был настроен его рассматривать.

Чэн Цянь покачнулся и чуть не упал. Его меридианы ныли, будто их пронзили тысячи игл.

Хань Юань схватил Чэн Цяня за руку.

– Сяо Цянь, что с тобой?

Чэн Цянь сделал два глубоких вдоха, а затем отвесил Хань Юаню затрещину.

– Возвращайся обратно и найди учителя.

Хань Юань был ошеломлен.

– Что?

– Иди! – крикнул Чэн Цянь.

Ко всеобщему удивлению, призрак медленно двинулся к ним. Чэн Цянь сжал пальцами лист с заклинанием и выставил руку поперек груди.

– Стоять! – грозно велел он.

От листа исходил слабый свет. Чэн Цянь впервые вырезал полный талисман, он понятия не имел, как делать это правильно. Заклинание казалось незавершенным – сверкала только половина.

Взгляд призрака упал на огонек. Его лицо будто посветлело, безжизненные глаза забегали, бледные и потрескавшиеся губы зашевелились.

– Сердце… Талисман, очищающий сердце… – едва слышно произнес он.

Ноги Чэн Цяня подкосились, и он едва не упал.

Он не должен был рисковать. Неужели новичок, впервые вырезающий заклинание на листе, мог создать что-то настолько же смертоносное, как «Десять тысяч стрел, пронзающих сердце» или «Огненное дыхание»?

Чэн Цянь пожалел, что не воспользовался заклинанием света; возможно, оно было бы куда полезнее.

Не отрывая взгляда от талисмана, призрак сделал еще шаг вперед. Чэн Цянь не мог отступить, и ему пришлось поднять деревянный меч. Холодный пот пропитал его халат, рука непроизвольно дрожала от усталости, но острие меча было твердо нацелено на призрака, который постепенно приходил в сознание.

– Я… я не плохой человек, малыш…

Его голос звучал так, будто он не открывал рта вот уже восемь сотен лет. Он говорил с трудом и постоянно запинался. Это было так жалко, однако Чэн Цяня непросто было разжалобить. Он не удивился словам призрака и крикнул стоявшему позади Хань Юаню:

– Я сказал тебе проваливать! Иди, найди учителя! Не мешай мне!

Хань Юань окончательно растерялся. Глядя на своего маленького шисюна, изо всех сил пытавшегося быть храбрым, он сказал:

– Сяо Цянь, но он же сказал, что не…

Не в силах больше сдерживаться, Чэн Цянь завопил:

– Заткнись! Ты невежественный идиот! Он – темный заклинатель, последователь Призрачного Пути!

Слова «темный заклинатель» успешно напугали Хань Юаня. Он замер, лицо его вытянулось, побледнело и, наконец, исказилось в гримасе ужаса. Он вскрикнул, резко развернулся и бросился прочь.

Чэн Цянь выпрямил спину, испытав при этом смешанные чувства: пока Хань Юань был здесь, он беспокоился, но когда тот убежал, Чэн Цяню начало казаться, что его пронзили сосулькой, – так ему было холодно и больно. Но не успел он подавить эти чувства, как сзади снова послышались неуверенные шаги. Чэн Цянь обернулся и увидел, что маленький нищий бежит назад.

Хань Юань не просто бежал назад – он тащил с собой огромный камень. Подняв его над головой, мальчишка состроил такое лицо, будто собирался раскроить голову призрака, словно тыкву. Остановившись в чжане от мужчины, Хань Юань в гневе уставился на него и спросил:

– Ты… ты на самом деле темный заклинатель?

Чэн Цянь потерял дар речи. Каким образом им поможет камень? История не знает ни одного случая убийства призрака камнем!

– Я не темный заклинатель, – вновь заговорил призрак. – Я… я всего лишь призрачная тень…

«Призрачная тень» – это душа, отнятая у человека и переплавленная в Поглощающей Души Лампе. В ходе ритуала она теряет разум и переходит в полное распоряжение темного заклинателя, создавшего ее.

– Я… я сбежал. Я не темный заклинатель. – Призрак говорил все быстрее и быстрее. Он посмотрел на Чэн Цяня и вежливо произнес: – Малыш, можно мне взять этот очищающий сердце талисман?

– Ерунда. Призрачные тени – поголовно девушки, а ты разве девушка? – холодно усмехнулся Чэн Цянь.

Этот призрак больше походил на отца какой-нибудь девушки.

Призрак перевел взгляд с очищающего талисмана на деревянный меч в руке Чэн Цяня. Он довольно долго молчал с ничего не выражающим лицом, будто пытался вспомнить что-то давно забытое.

– Деревянный меч… Ты ученик клана Фуяо, – наконец произнес он. – Неудивительно, что в таком юном возрасте… ты не знаешь, что призрачная тень первого класса – это изначальный дух заклинателя, второго класса – дух и душа заклинателя, а третьего, самого низшего класса – душа девушки, не имеющей никакого отношения к пути самосовершенствования. Просто девичьи души легче заполучить, и они лучше всего поддаются переплавке.

– И что из этого ты? – спросил Хань Юань.

На лице призрака промелькнуло болезненное выражение.

– Изначальный дух, – тихо сказал он.

Но ответом ему стали настороженность и недоверие, отразившиеся на лице Чэн Цяня. Тогда призрак наклонился и подобрал с земли камень, ранее брошенный Хань Юанем.

Зрачки Чэн Цяня сузились. Он знал, что обычные призраки не могут прикасаться к предметам. Если этот человек мог поднять камень, значит, он действительно был изначальным духом.

Но… лишь некоторые могущественные старейшины обладали изначальным духом. Исходя из собственных наблюдений, Чэн Цянь опасался, что даже у учителя его не было.

Чэн Цянь замер. Удрученный, он в конце концов опустил деревянный меч, смирившись с тем, что против заклинателя с изначальным духом у него нет ни шанса, независимо от того, правду ли сказал призрак.

– Я Тан Чжэнь с горы Мулань. И… однажды встречался с вашим учителем, – немного рассеянно сказал призрак. – Столетие назад я пал жертвой интриг темного заклинателя, и мой изначальный дух попал в ловушку его Поглощающей Души Лампы. К счастью, ей не удалось меня полностью поработить. Мне повезло сбежать, но за сто лет, проведенных в заточении, я потерял способность мыслить трезво и почти забыл свое имя… мне так повезло, что у тебя есть этот очищающий сердце талисман. Не мог бы ты… отдать его мне?

Чэн Цянь колебался. После долгих раздумий он положил лист на землю и осторожно отступил на десяток с лишним шагов, прихватив с собой Хань Юаня. На лице призрака промелькнула тень восторга. Он протянул руку, поднял лист и провел по нему пальцами. Лист тут же засиял сильнее, после чего превратился в ярчайший сгусток белого света и исчез в теле призрака. В мгновение ока зловоние и кровавая аура вокруг него исчезли, а лицо приобрело здоровый цвет.

Призрак, назвавшийся Тан Чжэнем, глубоко вздохнул и отвесил Чэн Цяню и Хань Юаню низкий поклон.

– Большое спасибо за вашу доброту, – сказал он. – Пожалуйста, передайте мои наилучшие пожелания вашему учителю. Темный заклинатель Цзян Пэн был связан с вашим кланом, прошу, скажите учителю, чтобы был осторожен.

С этими словами он растворился в воздухе, будто его никогда и не было.

– Что он имел в виду? – некоторое время спустя озадаченно спросил Хань Юань. – Сяо Цянь, что означали его слова?

Чэн Цянь не ответил. В глазах у него потемнело, и он тяжело опустился на землю.

Хань Юань перепугался и поспешно поднял шисюна на ноги.

– Сяо Цянь, что с тобой?

У Чэн Цяня зазвенело в ушах, его конечности стали настолько дряблыми, что он больше не мог стоять. Ему ничего не оставалось, кроме как позволить простодушному Хань Юаню неуклюже понести его на спине.

Весь обратный путь главный виновник случившегося не переставая болтал:

– Поговори со мной, сяо Цянь? Младший шисюн?

Чэн Цянь чувствовал себя отвратительно, его чуть не вырвало. Вцепившись пальцами в одежду Хань Юаня, он из последних сил выплюнул:

– Я собираюсь рассказать обо всем учителю. Хань Юань, ты покойник!

Глава 27

Явление великого темного заклинателя!

Проснувшись на следующий день, Чэн Цянь чувствовал себя так, будто находился при смерти. Он открыл глаза и увидел сидевшего у его постели Хань Юаня. Шиди смотрел на него так, будто он вот-вот умрет.

Чэн Цянь не обратил на маленького нищего никакого внимания. Он встал, переоделся и, пошатываясь, побрел умываться.

Хань Юань напоминал крупного мопса, от которого одни неприятности. Он всюду следовал за Чэн Цянем, куда бы тот ни пошел. Наконец Чэн Цянь не выдержал и холодно сказал:

– Катись.

Хань Юань тут же забыл про гордость и льстиво позвал:

– Младший шисюн…

Но от Чэн Цяня исходил лишь пронизывающий холод.

– Я не расскажу об этом учителю. Ладно? А теперь катись отсюда! Или я передумаю и пойду к нему прямо сейчас.

Хань Юань поджал хвост и поспешно сбежал.

Чэн Цянь насухо вытер лицо. У него были свои соображения по поводу произошедшего: судя по словам дашисюна, Вэнь Я уже предупредил учителя о том, что Цзян Пэн тоже здесь. И если бы Чэн Цянь рассказал Мучунь чжэньжэню о случившемся прошлой ночью, это раскрыло бы их план и им стало бы труднее следить за учителем.

Выйдя из хижины Чэн Цянь увидел Янь Чжэнмина. Дашисюн открыто презирал местную кухню: ничуть не стесняясь Вэнь Я, он попросил слуг приготовить для него лучшие блюда.

Хань Юаня, похоже, ночное происшествие ничему не научило. Он безостановочно болтал с дашисюном, демонстрируя желание прогуляться всем вместе.

Янь Чжэнмин придумывал кучу отговорок вроде того, что из-за жесткой подушки у него затекла шея, подразумевая, что совершенно не желает двигаться.

К тому же из-за того, что в его экипаже описалась шимэй, садиться в него Янь Чжэнмин теперь отказывался.

Чэн Цянь с самого утра чувствовал себя ужасно и к тому же пребывал в плохом настроении. Увидев своих шумных соучеников, он тут же придумал, как утолить гнев.

– Можешь попросить Лужу постирать твою подушку.

С этими словами он указал на маленькую шимэй. Лужа снова забралась в повозку Янь Чжэнмина и с упоением обсасывала уголок несчастной подушки, на которую вчера написала. Она невинно хлопала своими огромными глазами, а на ее лице играла широкая улыбка.

Поскольку у девочки еще не выросли зубы, у нее изо рта постоянно текли слюни.

Чэн Цянь, казалось, опасался, что дашисюн чувствует себя недостаточно плохо, и потому нанес ему еще один словесный удар:

– Гляди, шимэй уже приступила к стирке.

Выражение лица Янь Чжэнмина сделалось таким, будто он собирался убить свою шимэй, а затем покончить с собой.

Как ни крути, ни постоялый двор, ни повозка не годились для проживания, а до горы Фуяо было очень далеко. Янь Чжэнмин поднял глаза к небу, печалясь о том, что в этом огромном мире ему не найти убежища.

Но вскоре учитель избавил его от печали.

– Утренних занятий сегодня не будет. Можете пойти повеселиться. Во второй половине дня мы отправимся на остров Цинлун.

Хань Юань обрадовался и нетерпеливо уставился на Мучунь чжэньжэня.

– Учитель, я слышал, что сегодня будет еще одна ярмарка.

– Не тебе ли я вчера давал денег? – вспылил Мучунь чжэньжэнь. Но, сдавшись под напором полного надежды взгляда Хань Юаня, неохотно вытащил из рукава кошель. – Не трать попусту, будь экономнее.

Хань Юань напоминал птицу, выпорхнувшую из клетки. Но стоявший рядом дашисюн не обратил на него никакого внимания; он подозвал слуг и попросил их найти подходящее место, где можно расстелить несколько войлочных одеял, чтобы он мог вздремнуть.

Ли Юнь хотел пойти с Хань Юанем, но, взглянув на Чэн Цяня, с грустью передумал.

– Я пойду потренируюсь с мечом, – сказал он.

Хань Юань повернулся к Чэн Цяню и подобострастно произнес:

– Младший шисюн, как насчет того, чтобы пойти со мной и купить фруктов?

– Возьми с собой Лужу, – равнодушно ответил Чэн Цянь. – У вас двоих схожие интересы, вы отлично проведете время вместе.

Хань Юань промолчал.

В конце концов он взял с собой Лужу. Придерживая девочку одной рукой, он почесал щеку и решил, что над ним издеваются. Но вскоре он забыл об этом, ведь Чэн Цянь всегда напоминал иглу, спрятанную в шелковой подушке и готовую уколоть любого, кто к ней прикоснется. Даже учитель не всегда мог избежать этой участи. Хань Юань давно привык к этому, так что не стал спорить и на радостях умчался вместе с Лужей.

Длинное лицо Вэнь Я вытянулось еще больше. Наблюдая за тем, как ученики Мучунь чжэньжэня с шумом расходятся по своим делам, он сполна оценил каждого из них.

– Не хватает усердия, мало тренируется. Бездарь, – глядя на Янь Чжэнмина, констатировал Вэнь Я.

Затем он посмотрел на Ли Юня.

– Нерешительный ум, не хватает упорства. Бездарь.

Чэн Цяня он тоже оценил кратко.

– Бездарь, – без уточнения причин, заявил Вэнь я.

Хань Юань был последним и единственным, кто не удостоился даже звания бездаря.

– А этого ты взял для количества? – удивленно спросил Вэнь Я Мучунь чжэньжэня.

Что касается Лужи, то она осталась в стороне, поскольку являлась человеком лишь наполовину и у нее даже не было зубов.

Закончив раздавать оценки, Вэнь Я просто фыркнул и ушел, даже не взглянув на помрачневшее лицо Мучунь чжэньжэня.

Тем же вечером ученики клана Фуяо поднялись на борт корабля, направлявшегося на остров Цинлун.

Все заклинатели на корабле были людьми из плоти и крови. Но также они были представителями разных кланов и разных социальных слоев и видели друг в друге соперников.

В порту Восточного моря выстроились десятки кораблей и лодок. Одни были большими, украшенными резными узорами и изящными занавесями, а другие – маленькими и настолько потрепанными, что, казалось, вот-вот уйдут под воду.

Учитель, как истинный охотник за низкими ценами, сразу же приметил несколько маленьких лодок. Такая переправа обошлась бы ему всего в пять монет с человека, трудно было найти более дешевый и выгодный вариант.

На лодках стояли щербатые горшки и миски. Поговаривали, что их используют для вычерпывания воды, когда протекает днище.

Но план учителя провалился. Стоило им подойти к причалу, как Янь Чжэнмин послал слугу нанять самый большой, самый дорогой и самый прекрасный корабль. Когда дело было сделано, дашисюн с гордо поднятой головой направился к трапу.

Чэн Цянь пошел последним вместе с учителем, потому что не хотел идти ни с одним из своих шисюнов.

Затем Чэн Цянь увидел, как учитель впервые нахмурился, глядя на дашисюна.

Заметив это, он спросил:

– Что случилось, учитель? Дашисюн слишком расточителен?

– В жизни без денег и правда тяжело сделать даже самый малый шаг. Но материальное есть внешнее, пустое. Не стоит на этом концентрироваться. Ему не следует быть таким напыщенным, – сказал Мучунь чжэньжэнь.

Чэн Цянь опешил, а после вздохнул, поняв, что имел в виду учитель. Он огляделся и увидел вокруг множество людей, направляющихся на остров Цинлун. Кроме моряков и рыбаков, здесь были и заклинатели из других кланов.

Некоторые ученики, не научившиеся скрывать свои помыслы, уже вовсю обсуждали их кичливую выходку.

Янь Чжэнмин приказал слугам отнести его вещи на корабль. Его высокомерие и дурные манеры полностью затмили личность заклинателя, делая Янь Чжэнмина похожим на лощеного сына богатой семьи. Он казался распущенным мальчишкой, никогда не видевшим мира.

Некоторые люди смотрели на них с презрением, некоторые – с отвращением, а несколько бродяг в лохмотьях бродили возле маленьких дешевых лодчонок, издали поглядывая на Янь Чжэнмина, с неясными выражениями лиц.

Чэн Цянь непроизвольно сжал свой деревянный меч. Он поднял глаза и внезапно спросил:

– Учитель, когда я смогу получить настоящий меч? Такой же, как у дашисюна. Думаю, его мастерство не так хорошо, как мое.

Мучунь чжэньжэнь с нежностью посмотрел на него.

– А зачем тебе настоящий меч?

Чэн Цянь обвел взглядом недобро косящихся на них людей, раздумывая, как ему следует ответить. Он был крайне чувствителен к враждебному отношению и ощущал бы себя в большей безопасности, будь у него настоящее оружие.

Хотя Чэн Цянь полагал, что у дашисюна дыра в голове, слова учителя о том, что он не должен быть таким напыщенным, показались Чэн Цяню довольно резкими. Почему человек должен жить в согласии с чужими взглядами и потакать чужим пристрастиям?

Неужели он должен забыть о своих желаниях из-за чьей-то зависти?

С чего бы это?!

Но учителю об этом говорить не стоило. Чэн Цянь знал – ему это не понравится. Поэтому, вместо правды, он уклончиво сказал:

– Я вижу, что у всех вокруг настоящие мечи.

Мучунь чжэньжэнь улыбнулся.

– Меч в твоих руках отличается от других. А еще ты можешь пораниться, тренируясь с настоящим клинком. Просто подожди, пока не станешь на несколько лет постарше.

Чэн Цянь промолчал, оставив при себе свои мысли.

Он чувствовал, что в словах учителя всегда таился какой-то подтекст.

Так как они уже наняли большой корабль, Мучуню не оставалось иного выбора, кроме как подняться на борт судна вместе с Чэн Цянем.

Погода была прекрасная. Корабль шел по спокойной воде, и остров Цинлун, ранее неразличимый, теперь был хорошо виден. Лужу сильно взволновал запах моря и рыбы. Она никак не могла успокоиться, ползая вверх-вниз по плечам учителя и превращая его волосы в птичье гнездо.

Попутчиков у них было немало. Со своей палубы ученики клана Фуяо видели, как на соседнем корабле тренируются заклинатели мечей из неизвестного им клана. Они сражались друг с другом.

Над другим кораблем зависла группа стариков на летающих мечах – вероятно, они сопровождали младших членов своего клана. В какой-то момент им показалось, что корабль идет слишком медленно. Плотный, похожий на жирную редиску старик вскинул руки, отчего его рукава взлетели в воздух. В тот же миг сильный ветер взволновал море, и их судно, словно подгоняемое невидимой ладонью, резво устремилось вперед, рассекая волны и едва не опрокинув несколько маленьких корабликов.

Корабль с тренирующимися заклинателями покачнулся на волнах и тоже едва не перевернулся. На нос выбежал мужчина средних лет с тяжелым мечом в руке – по-видимому, старший. Он поднял оружие и при помощи какой-то неведомой силы выровнял их судно. От усердия его лицо покраснело.

У клана Фуяо не было таких сопровождающих, но у них был большой корабль. Он лишь слегка покачивался на огромных волнах, поднимая брызги.

Именно поэтому Чэн Цянь чувствовал со стороны окружавших их маленьких суденышек все более враждебные взгляды.

Вцепившись в свой деревянный меч, Чэн Цянь с непроницаемым лицом стоял у поручней на палубе. Другие заклинатели относились к принципу покоя и недеяния[116] иначе, нежели воспитанники клана Фуяо. Некоторые из них злоупотребляли своей властью, чтобы запугивать других, а те, кого запугивали, почему-то не ненавидели своих обидчиков. Они завидовали тем, кто смог избежать подобной участи.

В скором времени Чэн Цянь утратил к ним интерес. Он больше не хотел смотреть, как всемогущие заклинатели летают среди облаков. Крохотное зерно его самолюбия снова взяло верх, и он почувствовал, что не желает путешествовать бок о бок с этими людьми.

Вернувшись в каюту, Чэн Цянь нашел себе место поудобнее и взялся за резец, чтобы попрактиковаться в создании талисманов. Сейчас у него было лишь одно-единственное, зудящее желание: проснуться на следующий день всемогущим.

Перед отъездом он нашел в библиотеке книгу по боевым искусствам, название которой – «Техника меча прилива» – как нельзя лучше подходило к морскому путешествию. Чэн Цянь уже освоил второй стиль владения деревянным мечом и перешел к третьему, догнав в обучении Ли Юня. Он так быстро учился, потому что был единственным из учеников Мучуня, кто практиковался до стертых ладоней.

По сравнению со стилями деревянного меча Фуяо, другие стили казались простыми и скучными, в них не было каких-либо ярких вариаций. Но когда Чэн Цянь решил попрактиковаться и принялся вникать в различные аспекты «Техники меча прилива», к нему ворвался Ли Юнь.

– Сяо Цянь! – Ли Юнь толкнул дверь, пытаясь отдышаться. – Что ты здесь делаешь? Пойдем со мной! Похоже, великий темный заклинатель, о котором упоминал дашисюн, явился!

Глава 28

Кто стремится завоевать титул Бэймина?

Чэн Цянь и Ли Юнь поспешили на палубу. Стоило Чэн Цяню покинуть каюту, как в нос ему ударило ужасное зловоние. Он поднял голову и увидел перед собой поистине необычное зрелище: некогда чистое небо оказалось затянуто темными тучами. Они простирались вокруг, насколько хватало взгляда. Сквозь них не мог пробиться ни один, даже самый маленький, солнечный луч.

Плывущие на остров корабли остановились, а те старшие, что впечатляли молодняк полетами на мечах, опустились на палубы. По выражениям их лиц можно было предположить, что они столкнулись со страшным врагом. Некоторые юноши, которые сперва никак не реагировали на происходящее, были немало озадачены, стоило им только взглянуть вверх. Казалось, что с неба вот-вот польется красный дождь.

Ли Юнь взволнованно расхаживал по палубе.

– Это великий темный заклинатель, о котором упоминал дашисюн? Чего он хочет? – тихо спросил он.

Чэн Цянь тут же вспомнил о Тан Чжэне и ответил:

– Похоже, он решил воспользоваться большим скоплением людей, собрать побольше заклинательских душ и превратить их в призрачные тени.

Ли Юнь в ужасе взглянул на Чэн Цяня.

– Если он действительно хочет кого-то поймать, то нацелится на тех, кто умеет летать на мечах. Нам не о чем беспокоиться, – снова сказал Чэн Цянь, оглядываясь вокруг. – Где учитель?

Вдруг откуда-то издалека донесся орлиный крик, и воздух содрогнулся от странного смеха. Голоса мужчин и женщин, стариков и молодых слились в жуткой какофонии. Сначала тихие, они постепенно становились все громче и резче, в конце концов превратившись в хриплые надрывные крики. Это было воплощение самого душераздирающего вопля.

Ли Юнь отшатнулся, закрывая уши руками:

– Что это?!

Все вокруг погрузилось в хаос. У Чэн Цяня сдавило грудь. В этот момент, будто из ниоткуда, появился Янь Чжэнмин и схватил Чэн Цяня за плечо, обдав его таким знакомым ароматом орхидей.

– Что вы двое здесь делаете? Живо в каюту! – сердито рявкнул Янь Чжэнмин.

Чэн Цянь огляделся в поисках Мучунь чжэньжэня, но его нигде не было видно. В панике он потянул Янь Чжэнмина за рукав и спросил:

– Дашисюн, где учитель?

– Я не знаю. Я тоже его ищу, – задумчиво произнес Янь Чжэнмин. – Чем мешаться под ногами здесь, лучше залезай внутрь…

Его голос утонул в леденящем кровь хохоте. Янь Чжэнмин закрыл рот, и его брови сошлись на переносице.

Ли Юнь превосходно умел прятаться от опасностей – он вернулся в каюту первым, даже не пытаясь спорить. Но Чэн Цянь был другим, он был не из тех, кто прислушивается к чужим словам. У Янь Чжэнмина не было времени пререкаться с ним, вместо этого он яростно втолкнул шиди в каюту.

В каюте горели ветрозащитные и противоударные фонари. Встревоженный и испуганный Хань Юань обнаружился там же.

Сердце Чэн Цяня замерло, когда он увидел Лужу, сидевшую на руках у Хань Юаня.

Заклинание слежения, вырезанное ими, все так же болталось у нее на поясе, привязанное разноцветной шелковой лентой Ли Юня. К несчастью, они и представить себе не могли, что учитель когда-нибудь оставит девочку.

Наконец в дверях каюты появился Янь Чжэнмин. Его лицо было изможденным и смертельно бледным. Он тяжело дышал, прислонившись к косяку и зажав рот рукой, словно изо всех сил сдерживал тошноту.

Немного придя в себя, он произнес:

– Я узнаю эту вонь: ее испускает Поглощающая Души Лампа.

Сидевший у окна Ли Юнь пробормотал себе под нос:

– Ш-ш-ш! Посмотрите на небо.

Вскинув голову, Чэн Цянь увидел в темном небе множество размытых теней.

Их было несколько десятков тысяч, их лица стерлись, а от одежд остались одни лохмотья. Они парили в воздухе, и Восточное море стало похожим на мост между миром живых и миром мертвых.

Эти призрачные тени… почему их было так много?

Насколько могущественным был этот темный заклинатель, Цзян Пэн?

В небе клубились темные тучи, море еще казалось спокойным, но в глубине его бурлили и клокотали подводные течения. Глядя на все это, некогда могущественные заклинатели превратились в перепуганных антилоп, столкнувшихся со стаей волков. Их полная боевая готовность казалась Чэн Цяню фарсом, замешанным на страхе.

Раскат грома расколол мир надвое, за ним явился черный вихрь, пронесшийся по небу, словно дракон, ныряющий в море. А после заклинатели заметили сидящего на темных облаках человека.

Лицо мужчины в серых одеждах было изможденным и бледным, как у неизлечимо больного. Опущенные веки придавали ему сходство со свирепым призраком. Казалось, будто он смотрит на всех живых сверху вниз.

Чэн Цянь бросил взгляд на руку Янь Чжэнмина, лежавшую на оконной раме, и увидел, как вздулись под кожей синие вены.

При первом взгляде на темного заклинателя в мыслях Чэн Цяня возникло недоверие: может, у Янь Чжэнмина проблемы со слухом? Неужели учитель действительно называл этого человека шисюном?

Чэн Цянь не мог представить, что кто-то вроде него когда-то был учеником клана Фуяо.

Что за учитель воспитал двух столь разных учеников?

Старшие заклинатели, похоже, ценили свои жизни больше, чем Чэн Цянь мог себе представить. Никто не вызвался выступить против заклинателя, окутанного смертельной аурой. Они перекидывали ответственность друг на друга, пока не появился тот, кто решился взять дело в свои руки.

Из толпы на соседнем судне выступил старик с белой бородой. Он постучал тростью по палубе и, ненадолго задумавшись, очень вежливо сказал:

– Мы направляемся на остров Цинлун, на десятилетний Небесный рынок. С какой целью вы остановили нас, Цзян даою?

Его вежливость граничила с лестью, но темный заклинатель, похоже, не купился на это.

– Десятилетний Небесный рынок собрал вместе так много талантливых молодых людей. Потрясающе… – проговорил Цзян Пэн с облаков. Его голос казался мягким и нежным, но это заставляло людей волноваться, что в следующую секунду он покажет свои клыки.

Цзян Пэн вежливо улыбнулся.

– Я отправился на прогулку и вдруг решил, раз уж я здесь, взглянуть, не появились ли среди вас новые таланты. Но, учитывая ваши способности, мне не о чем волноваться.

Чэн Цянь впервые видел темного заклинателя, и это произвело на него совершенно иное впечатление, нежели записи в библиотеке. Он был потрясен до глубины души.

Цзян Пэн, владевший тайными техниками, способный жить восемьсот лет… Почему он выглядит так ужасно?

И неужели кто-то смог бы поладить с ним и заботиться о нем?

Получив словесный удар, белобородый старик изменился в лице, но так и не смог собраться с духом для ответа.

Разговор зашел в тупик. Одна сторона была в меньшинстве, даже просто молчать по этому поводу было неловко.

Чэн Цянь невольно положил руку на рукоять своего меча, подумав: «Будь у меня их мечи и способности, я бы немедленно отправил его куда подальше».

Но, даже загоревшись этим желанием, Чэн Цянь был уверен, что сейчас его сил не хватит и на то, чтобы убрать руку дашисюна со своего плеча, не говоря уже о борьбе с темным заклинателем.

Вдруг тишину нарушил громовой рев. Кто-то наконец осмелился высказаться.

– Катись отсюда, отступник!

Крик привлек всеобщее внимание. Чэн Цянь воспользовался моментом, качнулся в сторону и вывернулся из хватки Янь Чжэнмина. Он тут же высунулся из окна, желая увидеть говорившего.

Смельчаком оказалась женщина. На вид ей было двадцать или тридцать лет. И пусть она выглядела юной, среди заклинателей мнимая молодость ни о чем не говорила.

Она стояла в маленькой лодке, из тех, что стоили пять монет за человека. Вероятно, из-за нехватки средств, одета она была в простое даопао[117], какое носили как мужчины, так и женщины. Даопао пусть и не выглядело потертым, но было далеко не новым, на манжетах красовались маленькие заплатки. За спиной у нее висели потрепанная сумка и меч, ножны которого покрывали пятна ржавчины.

Она, казалось, совсем не заботилась о своей внешности. Вся в грязи, она едва ли могла показаться великой заклинательницей.

Чэн Цянь имел достаточно острый слух, чтобы на расстоянии уловить шепот других мечников:

– Кто это? Ей что, жить надоело?

– Тс-с! Это Тан Ваньцю чжэньжэнь с горы Мулань.

– Что? Она – Тан Ваньцю? Та, кто практикует «безумство меча»…

– А почему она тоже здесь?

– Ну… просто… она действительно переоценивает свои способности.

Чэн Цянь точно уловил в шуме слова «гора Мулань».

Она тоже носила фамилию Тан… Что связывало ее с тем призраком, Тан Чжэнем?

Но не успел Чэн Цянь подумать об этом, как бесцветные души, парившие в небе, повернулись к Тан Ваньцю. Темные тучи извергались зловещими потоками; лодочник, плывший с Тан Ваньцю, от испуга сжался в комок, пожалев, что не бросился в море.

Цзян Пэн окинул женщину безразличным взглядом и неожиданно сжал губы. До ушей всех присутствующих донесся пронзительный свист. Чэн Цянь почувствовал, как загудело в голове, ему даже показалось, что он оглох.

Призрачные тени начали собираться вместе, напоминая огромного черного дракона. Дракон изогнулся и спикировал прямо на заклинательницу в хлипкой лодке. До смерти перепуганный лодочник с жалким воем бросился за борт, но не успел он коснуться воды, как призрачная тень схватила его за лодыжку.

Когда свирепый призрак уже почти сломал несчастному ногу, над ними пронесся сияющий меч, отрубив чудовищу голову.

Несмотря на ржавые ножны, сам клинок был чистым и ослепительно ярким. Измученная женщина стояла одна на носу лодки, окруженная тысячами призрачных теней.

Но каким бы блестящим ни был ее меч, он лишь изредка вспыхивал среди непроглядных туч. Крики и хохот призраков смешивались с ревом волн. Черные тени почти поглотили Тан Ваньцю, ее жалкая фигура лишь время от времени мелькала среди них.

Она была одиноким бойцом. Даже находясь в столь плачевном положении, эта женщина внушала благоговейный трепет.

Казалось, ей было наплевать на тех, кто ради спасения собственной шкуры предпочел роль зевак. На ее лице читались уверенность и твердость. Она была живым воплощением язвительности.

Захваченный битвой, Чэн Цянь перестал моргать. Но вскоре он обнаружил, что что-то не так. Меч Тан Ваньцю по-прежнему, сияя, скользил то вверх, то вниз. Ее усилия, что выглядели так величественно и грозно, на самом деле были тщетны.

В то время как темный заклинатель беззаботно восседал на облаках, скрестив ноги и наслаждаясь представлением, призрачные тени накатывали волнами и постоянно собирались в воздухе, непрерывно ныряя к Тан Ваньцю.

Чэн Цянь поморщился. Ему казалось, что Тан чжэньжэнь не может сравниться по силе с этим темным заклинателем.

Слова, что «зло не восторжествует над добродетелью», – просто чушь собачья. Сложно было отрицать, что темный заклинатель куда сильнее. Какой бы бесстрашной ни выглядела эта женщина, в конечном счете она была лишь человеком из плоти и крови.

Вдруг раздался громкий треск. Стон застрял у Тан Ваньцю в горле, когда она увидела, что лодка раскололась надвое. Она едва успела вскочить на меч, но, попытавшись подняться, была вновь придавлена стаей призрачных теней. Опасности настигали ее одна за другой.

Кто-то вскрикнул, но никто не пришел ей на помощь.

В этот момент небо вспорола резвая стрела, оставив за собой длинный след. Громко просвистев хвостовым оперением, она пронзила черный туман, окутавший Тан чжэньжэнь. Не успевшие уклониться тени тут же оказались уничтожены, а стрела продолжила свой путь к темному заклинателю. Она была быстра и яростна, как первый солнечный луч, пробившийся сквозь предрассветную тьму.

Чэн Цянь резко повернул голову и замер, увидев своего учителя.

Скрывшись от всех, Мучунь чжэньжэнь покинул их корабль и теперь стоял на маленькой потрепанной лодке, держа в руках лук. Лодочник и пассажиры давно сбежали, побросав свое оружие. Мучунь чжэньжэнь весь промок, одежда прилипла к его телу, подчеркивая сгорбленную спину и ужасную худобу. Он был похож на сжавшуюся в комок старую облезлую птицу.

По сравнению с ним даже несчастная Тан Ваньцю выглядела вполне достойно.

Чэн Цянь тут же оттолкнул стоявшего на пути Ли Юня и выбежал из каюты. Перегнувшись через борт корабля, он вновь нашел взглядом учителя. Его руки были усыпаны деревянной стружкой. Похоже, учитель заранее вырезал на стреле какое-то заклинание.

Этот поразительный выстрел, казалось, сжег Мучунь чжэньжэня изнутри, вид у него был изнуренный. Он едва стоял, опираясь на нос лодки, как увядший лист, дрожащий на осеннем ветру.

Стрела смогла оглушить темного заклинателя. Он скатился с облака и завис в воздухе, холодно глядя на Мучунь чжэньжэня.

Мучунь чжэньжэнь открыл рот и, казалось, хотел что-то сказать, но промолчал. Через некоторое время он все же мягко улыбнулся и прошептал:

– Цзян Пэн.

– Хань Мучунь. – Темный заклинатель расплылся в неописуемой улыбке. – Рад снова тебя видеть. Как смело с твоей стороны – выделяться на фоне кого-то другого, когда ты сам уже наполовину мертв.

Мучунь чжэньжэнь медленно выпрямил спину, сгорбленную, казалось, долгие годы, и встретился взглядом с темным заклинателем. Ощетинившись козлиной бородкой, он расплылся в грубоватой улыбке и насмешливо сказал:

– Ты мне льстишь.

Цзян Пэн внезапно изменился в лице. Он взмахнул рукавом, и все призрачные тени мгновенно испарились, оставив его одного. Когда Цзян Пэн вновь заговорил, его голос прозвучал зловеще:

– Букашка, что переоценила свои силы, и отброс, которого уже вряд ли можно назвать человеком. Сегодня моя лампа поглотит вас всех, и я достигну титула Бэймина!

Стоило ему это сказать, как над морем горой поднялись причудливые волны. Что-то взбурлило и заклокотало в темной глубине. Огромный морской дракон взрезал неспокойную водную гладь. Взмахнув хвостом, он сбил с ног половину заклинателей.

Мучунь чжэньжэнь бросил быстрый взгляд назад, на Чэн Цяня, в нетерпении смотрящего на него, и схватился за висевший на поясе деревянный меч. Но в тот момент, как он решил выйти против Цзян Пэна и попытаться разбить камень яйцом[118], его руку сковала невидимая сила.

Выражение лица Мучунь чжэньжэня тут же изменилось, и в его ушах зазвенел голос:

– Не двигайся. Я разберусь с ним.

Прежде чем Мучунь чжэньжэнь успел среагировать, из его рукава выпала старинная медная монета.

Монета коснулась дна лодки, из нее вырвался белый дым и в мгновение ока смешался с паром, поднимавшимся от беспокойных волн.

Море погрузилось в хаос. Глядя на застывшего в оцепенении дракона, Мучунь чжэньжэнь несколько раз изменился в лице, прежде чем остановился на крайне серьезном выражении.

Морское чудовище широко раскрыло пасть, собираясь проглотить корабль целиком, но внезапно застыло, словно почувствовав что-то. Мгновение спустя оно распалось на брызги и пар. Тяжелые капли рухнули в море, поднимая мощные волны.

Это было что-то совершенно непредвиденное. Даже Цзян Пэн отступил и напряженно пробормотал:

– Кто?..

Когда пар рассеялся, в том месте, где исчез водяной дракон, появилась темная фигура. Постепенно она приняла облик человека, но лицо его все еще оставалось размытым.

Мужчина сдержанно улыбнулся и неторопливо произнес глубоким голосом:

– Кто посмел хвалиться передо мной желанием заполучить титул Бэймина?

Глава 29

Миллионы людей уже ушли из жизни

Стоило ему произнести эти слова, как над морем воцарилась тишина.

Четырем ученикам клана Фуяо этот силуэт казался смутно знакомым. Янь Чжэнмин расслышал часть его речи, и пусть никто, кроме него, не знал, как этот некогда заключенный в деревянную табличку человек появился здесь, – все они понимали: он должен быть тесно связан с их кланом.

В последний раз, когда они встречались в Долине Демонов, несравненный темный заклинатель относился к ним очень дружелюбно. И пусть ему нравилось дурачить этих детей, он никогда не злился, даже если они разоблачали его ложь. Это говорило о его покладистом характере.

Но сейчас он казался совершенно другим человеком.

Хотя Янь Чжэнмин стоял на палубе большого корабля, он чувствовал ужасающе свирепые вибрации, исходящие от господина Бэймина и вызывающие волнение на море.

Лицо Цзян Пэна исказилось, и он спрыгнул с облаков прямо на корабль, на котором плыли заклинатели мечей.

Заклинатели, что еще недавно размахивали своим сияющим оружием, теперь, своевременно оценив обстановку, в спешке попрыгали за борт, как цзяоцзы, брошенные в кастрюлю. Они плюхались в воду, поднимая впечатляющие брызги.

Море бунтовало, словно вот-вот должна была разразиться буря. В одночасье поднялись гигантские волны, и Янь Чжэнмин пошатнулся, едва удержавшись на ногах.

К счастью, их корабль стоил так дорого, что весь его корпус был усеян защитными заклинаниями, которые позволяли ему устойчиво держаться на воде. Но едва Янь Чжэнмин встал на ноги, как его сердце замерло. Маленькой лодки, на которой плыл учитель, нигде не было видно!

– Скажи капитану дать задний ход! – велел Янь Чжэнмин одному из слуг. – В моем багаже есть подзорная труба, принеси ее мне… Чэн Цянь, что ты, мать твою, там делаешь? Спускайся!

Янь Чжэнмин не заметил, как Чэн Цянь храбро взобрался на мачту и принялся озираться по сторонам.

Янь Чжэнмин закатал рукава, сделал шаг вперед и потянул Чэн Цяня вниз, обхватив руками за талию.

Чэн Цянь искал Мучунь чжэньжэня. Когда его дернули куда-то, как цыпленка, не дав закончить начатое, он принялся сопротивляться изо всех сил.

– Что ты делаешь?

– Это я должен спрашивать, что ты делаешь! – заорал Янь Чжэнмин ему в ухо.

– Я хочу найти учителя!

– А мне кажется, ты хочешь умереть!

Янь Чжэнмин вскипел от злости, но тут увидел Сюэцина, спешившего к Чэн Цяню, и приказал ему:

– Э-э… ты, как тебя зовут? Иди сюда скорее! Присмотри за этим мальчишкой, не позволяй ему…

Но не успел он договорить, как корабль в очередной раз тряхнуло. Это сцепились господин Бэймин и Цзян Пэн.

Морской дракон вновь с ревом вырвался из глубины, подняв такие волны, что даже огромный корабль клана Фуяо накренился набок. У Янь Чжэнмина не было времени передать своего шиди в руки Сюэцина. Крепко обхватив Чэн Цяня, он отлетел назад, ударившись спиной о дверь каюты. Заклинания, покрывавшие корпус корабля, начали безумно жужжать.

С одной стороны – всемогущий темный заклинатель, способный заманить изначальный дух такого заклинателя, как Тан Чжэнь, в свою Поглощающую Души Лампу, а с другой – Первейший на Темном Пути, господин Бэймин. Их неистовые столкновения заставляли людей в море чувствовать себя беспомощными сверчками, смиренно плывущими по волнам.

Оказавшись в таком жалком положении, Янь Чжэнмин в конце концов не смог не озвучить свои мысли:

– А я говорил, что не нужно было покидать гору!

Чэн Цянь с трудом поднял голову и пожаловался:

– Ты давишь мне на ребра.

Янь Чжэнмин поднялся на ноги и обеими руками втолкнул Чэн Цяня в каюту.

– Просто ты такой низенький, что мне только за ребра тебя и держать!

Защитные заклинания разгорелись во всю мощь. Среди неистовой бури они как будто обернулись фонариками, из последних сил освещающими корабль. Возможно, после всего пережитого учитель больше не будет возражать против теории молодого господина Яня о том, что «дешевые вещи плохи, а хорошие вещи стоят дорого».

Янь Чжэнмин перевел дух и только сейчас улучил момент взглянуть на бой.

Он полагался на свое зрение, но так и не смог ничего разглядеть. Янь Чжэнмин невольно подумал о том, что услышал от Вэнь Я. Вэнь Я считал, что господин Бэймин был их старшим и до сих пор беспокоится о клане, даже несмотря на то, что пошел по Темному Пути. В прошлый раз, в Долине Демонов, он пожертвовал одной из своих бессмертных душ ради спасения детей.

При мысли об этом Янь Чжэнмин внезапно забеспокоился: черная тень перед ними, вероятно, была неполным изначальным духом, ведь у нее оставались лишь две из трех бессмертных душ, а следующие по Призрачному Пути как раз опасны для изначальных духов, и не похоже, что им легко противостоять. Пусть господин Бэймин явился по своей воле, не поплатится ли он за это?

Однако в следующий же момент Янь Чжэнмин понял, что не стоит совать нос в чужие дела[119]. «Это битва между двумя темными заклинателями. Кто бы ни победил, они не имеют к нам никакого отношения», – подумал Янь Чжэнмин и, придав своему лицу другое выражение, приготовился прочитать Чэн Цяню лекцию. Но, обернувшись, он обнаружил, что стоило ему отвлечься, как Чэн Цянь снова пропал!

И Лужа тоже.

У Янь Чжэнмина перехватило дыхание, внутри все похолодело от страха. Он взволнованно огляделся, опасаясь, что малявки попались в лапы призрачных теней или упали в море в суматохе.

– Молодой господин, там третий шишу!

Янь Чжэнмин, спотыкаясь, подбежал к слуге и посмотрел в указанном направлении. Он увидел, как Чэн Цянь и Лужа тайком приземлились на хлипкую лодку учителя.

Лужа не успела спрятать крылья, и то, как они туда попали, не вызывало вопросов. Янь Чжэнмин лишь одного не мог понять – как Чэн Цянь сумел ее уговорить.

Тем временем два темных заклинателя продолжали сражаться. В столь напряженной ситуации Янь Чжэнмин не мог впустую разглагольствовать о своем шиди. Он мог лишь смотреть на него. Заметив, как этот ублюдок машет ему из протекающей лодки, Янь Чжэнмин почувствовал, как скрутило живот.

Он вдруг осознал, что его «мягкий и тихий» шиди оказался настолько заносчивым и самонадеянным, что мог запросто пренебречь жизнью и смертью. Этому мальчику было наплевать, упадет ли небо и содрогнется ли земля, – он заботился лишь о нескольких людях. И даже если эти темные заклинатели собирались проделать дыру в небесах, все, чего он хотел, – это найти своего учителя.

Мучунь чжэньжэнь так испугался прибытия своих учеников, что его сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Он поспешно сложил указательный и средний пальцы вместе, выстрелил сгустком духовной энергии в Лужу и Чэн Цяня, чтобы сбить их, и поднял руки, чтобы их поймать. Но не успел Хань Мучунь разозлиться, как Чэн Цянь схватил его за рукав и спросил:

– Учитель, с вами все в порядке?!

– Ах-ах! – повторила за ним Лужа.

У Мучунь чжэньжэня задергался глаз. С одной стороны, он хотел отлупить этих двоих; с другой – его сердце настолько тронули и смягчили слова Чэн Цяня, что в конце концов он не смог сделать этого.

В этот момент над их головами раздался крик. Тело Цзян Пэна стало почти прозрачным, в его груди смутно виднелось ужасное пламя. Потоки темного, словно чернила, воздуха волнами поднимались к его лицу, заливая даже белки глаз.

Хань Мучунь ошеломленно пробормотал:

– Использовать свое тело как лампу… он что, совсем из ума выжил?

С этими словами Мучунь чжэньжэнь воткнул свой деревянный меч в дно лодки. Оружие в его руке, казалось, сделалось исключительно острым, без особых усилий вонзившись глубоко в доски. Вода, окружавшая их, поднялась, образуя шар, заключивший в себя учителя и его учеников.

Стоило Мучуню сделать это, как над морем снова пронесся невыразимый вопль, такой оглушительный, что даже их сфера не могла полностью оградить от него, – словно негодование и обида, таящиеся в плаче тысяч призраков, пронзили небесную высь. Черные тучи сгустились. Меж них проскользнула молния, и небесный полог окутал мир тьмой, затмив даже величие господина Бэймина.

Тени бесчинствовали, а фигура господина Бэймина становилась все тоньше и тоньше. Под его ногами вздымались волны. Он выглядел как самая несгибаемая заноза, застрявшая между небом и землей.

Наблюдая за ним, Чэн Цянь вдруг осознал: «Даже если миллионы людей преградят мне путь, я не сдамся»[120].

Могущественный темный заклинатель, способный переплавить изначальный дух, и невзрачная нищая заклинательница. Достающий до неба водяной дракон и тупой деревянный меч в три чи. Раскат грома, потрясший небосвод, и покалеченная душа господина Бэймина…

Ослепительный свет меча Тан Ваньцю, опилки на кончиках пальцев учителя и знакомый размытый силуэт… все эти картины вспыхнули в сознании Чэн Цяня, и в этот миг что-то влетело в его тело, промчалось по ноющим и не до конца восстановившимся меридианам, пронося по ним отголоски боли.

Вздрогнув, Мучунь чжэньжэнь поспешил подхватить упавшего Чэн Цяня. Он не ожидал, что мальчик погрузится в медитацию в такой ситуации, и не был уверен, храбр его ученик или в будущем ему просто суждено встать на опасный путь.

Но для Чэн Цяня ситуация стала критической. Небесный рынок всегда проходил на острове посреди Восточного моря, и здесь, где горы бессмертных плечом к плечу смыкались с водой, воздух и в обычное время был наполнен энергией Ци. А теперь весь этот вышедший из берегов поток устремился в тело Чэн Цяня, будто океан, хлынувший в маленький ручеек и разрушающий хрупкие меридианы.

Лужа до смерти испугалась. Она беспомощно наблюдала, как третий шисюн корчится от нахлынувшей боли.

Цзян Пэн полностью превратился в огромную Поглощающую Души Лампу. Призрачные тени, кружащие в воздухе, как ивовый и тополиный пух, в мгновение ока оказались втянуты в зловещее пламя, и даже черный туман, покрывавший тело господина Бэймина, почти рассеялся. Но прежде, чем кто-либо успел разглядеть его лицо, господин Бэймин с поразительной быстротой бросился к лампе, словно мотылек, летящий на огонь.

Стоило ему рвануться вперед, как Лужа внезапно потеряла контроль над своими крыльями и взлетела в воздух, будто что-то потянуло ее вверх. Она напоминала пухлого воздушного змея.

Ужаснувшись, Мучунь чжэньжэнь выбросил вперед руку, чтобы схватить ее за одежду, вынужденный одновременно присматривать еще и за Чэн Цянем.

Только тогда он заметил яркий пояс, украшавший пухлую талию девочки. Хань Мучунь дотянулся и снял его.

С пояса соскользнул деревянный талисман. На нем было то самое заклинание слежения, которое Чэн Цянь поручил вырезать Янь Чжэнмину.

Чэн Цянь был всего лишь новичком, не знающим табу и не имеющим сноровки в начертании магических символов, а Янь Чжэнмин оставался недоучкой. Вдобавок ко всему, они часто спорили, пока создавали этот талисман, – могли ли они вообще сделать что-то правильно?

Но, даже взглянув на него, Мучунь чжэньжэнь так и не понял, что это за заклинание.

Это не имело бы значения, будь оно полностью неверным: в лучшем случае это осталось бы пустой тратой древесины. Но опасность заключалась в том, что этот непонятный талисман каким-то образом активировался!

Как раз в тот момент, когда господин Бэймин и Поглощающая Души Лампа столкнулись в небе, как всепоглощающая тьма с неистовым светом, деревянная дощечка с неизвестным заклинанием внезапно взорвалась ослепительной вспышкой, начавшейся от искры. Вспышка обратилась в неудержимо разрастающийся шар. Тот рванулся вверх и врезался в расколовшую небо молнию. На мгновение все собравшиеся в море ослепли, и мир перед их глазами побелел.

Наконец свет погас. Господин Бэймин и Цзян Пэн исчезли, как и Мучунь чжэньжэнь с обоими своими учениками. Там, где они когда-то стояли, остались лишь клочья цветного шелка.

Чэн Цянь мучился от боли, сравнимой с болью от тысячи порезов[121], прежде чем почувствовал, что она наконец-то отступила. Он думал, что умирает. В беспамятстве ему показалось, будто он слышит тихий плач. Это была… шимэй?

Затем он услышал мужской голос:

– Ш-ш, не плачь.

Хныканье Лужи прекратилось, и все, что окружало Чэн Цяня, как будто отодвинулось от него. Он перестал ощущать свои конечности, а вскоре и само свое существование. Ему казалось, что он погрузился в незнакомое место и слился с ним воедино.

Некоторое время спустя Чэн Цянь очнулся, чувствуя себя лучше, чем когда-либо прежде. Даже усталость и повреждения меридианов, полученные им в последние несколько дней, исчезли.

Он медленно выдохнул и зажмурился. А после обнаружил, что действительно оказался в незнакомом месте.

Оно напоминало долину, в которой росло невероятно огромное дерево. Его ствол был высотой с дом, а под ним, у самых корней, лежал скелет.

Рядом со скелетом сидели его шимэй и незнакомый мужчина.

Ошеломленный, Чэн Цянь приподнялся.

– Старший… кто ты?

И тут Чэн Цяня осенило: он знает его! Это был человек с порванного портрета! Того самого, который Чэн Цянь обнаружил на предпоследнем этаже библиотеки.

У ног мужчины неподвижно лежало тонкое тельце колонка. Непонятно было, жив зверек или нет.

Лужа с любопытством уставилась на «незнакомца». Хотя ее человеческая часть не узнавала его, демоническая часть находила этого человека очень знакомым.

«Незнакомец» повернулся к Чэн Цяню и слабо улыбнулся:

– Прошло совсем немного времени, а ты уже не узнаешь своего учителя?

Ноги Чэн Цяня онемели. Услышав знакомый голос, он сразу же упал обратно на землю.

– Учитель?

Как получилось, что его тощий коротконогий наставник стал таким красавцем?!

Часто слыша слово «учитель», Лужа запомнила, что оно означает. Она издала удивленное «о» и склонила голову, в серьезной задумчивости разглядывая мужчину, пока из ее рта не потекла струйка блестящей слюны.

Заметив это, мужчина, облаченный в длинный халат, вздохнул и тщательно вытер ей рот широким рукавом.

– Только я, твой учитель, не брезгую подобным, моя маленькая неряха. Будь твой дашисюн был здесь, он бы потушил тебя на обед.

Эта знакомая манера говорить вернула Луже чувство родства. Она моментально забыла, как выглядел учитель прежде, чем его лицо «изменилось». Девочка радостно агукнула и принялась пачкать чистые одежды мужчины слезами.

Чэн Цянь был так смущен, что ему казалось, будто он спит. У него было столько вопросов, но он мог начать только с самых неотложных.

– Учитель, что это за место? И… как вы стали таким?

Мучунь чжэньжэнь достал разломившуюся надвое табличку и, бросив половинки в Чэн Цяня, сердито сказал:

– У тебя хватает наглости спрашивать меня об этом? Посмотри, что ты вырезал!

Чэн Цянь сразу узнал талисман, над которым они работали полночи.

– Это… это заклинание слежения, – пробормотал он.

Мучунь чжэньжэнь вздохнул:

– Как смеют недоучки вроде вас трогать талисманы, которых вы никогда раньше не видели? Наглости вам не занимать! Вы не просто разок ошиблись в линиях – у вас получился талисман погони за душой! Сначала он не представлял никакой опасности, просто барахло, но Поглощающая Души Лампа и мощь изначального духа господина Бэймина активировали его. Талисман последовал за духом господина Бэймина в место, где покоятся его кости.

Чэн Цянь не мог не посмотреть на скелет под деревом.

Это господин Бэймин?

Нет, неужели господин Бэймин уже мертв?

Много сомнений витало в голове Чэн Цяня.

– Учитель, вы знакомы? – осторожно спросил он.

Мучунь чжэньжэнь криво улыбнулся.

– Благодаря вам я наконец-то его узнал.

С этими словами он выудил из рукава медную монету и сказал:

– Брат Вэнь Я дал мне три медные монеты, теперь у меня осталась только эта.

Кончики его пальцев выглядели ослепительно белыми в сравнении с ржавым медяком. Чэн Цянь обнаружил, что убогая внешность учителя с усами ему все еще привычней. Этот человек, словно сошедший с картины, казался Чэн Цяню таким далеким, будто в следующий момент должен был снова вернуться на портрет.

Мучунь чжэньжэнь щелкнул по монете кончиком пальца, медь звякнула, и от нее отделилось туманное облако, превратившись в фигуру господина Бэймина.

Внимательно посмотрев на мужчину, Мучунь чжэньжэнь, все еще держа наруках Лужу, медленно опустился на колени и поздоровался:

– Учитель.

Глава 30

Учителю пора уходить

Услышав обращение, Чэн Цянь замер. Он вдруг растерялся – возможно, ему тоже следовало прямо сейчас поздороваться, назвав этого человека… шицзунь?

Чуть больше года назад, когда Чэн Цянь впервые взошел на гору Фуяо, он слепо решил, что попал в пусть и ничейный, но все же достаточно приличный «одомашненный клан».

И неудивительно. По свету гуляло так много слухов и легенд, и чаще всего в них говорилось не о вольных странствующих заклинателях, а о тех, кто вступил в кланы. А члены кланов как будто только и делали, что строили козни и пытались сжить друг друга со свету.

В то время как в клане Фуяо был только глава с горсткой неоперившихся птенцов. Возможно, даже банда парней из ближайшей деревни была куда сильнее, чем они.

Но за последние пару дней Чэн Цянь постепенно узнал о том, что у него есть не только шибо, но и шицзу. Хоть тут и нечем было гордиться.

Взглянув на выходцев из одного клана – на своего шибо, для которого перевернуть мир вверх дном было плевым делом, и своего шицзу, лучшего темного заклинателя в мире, а затем на своего простоватого учителя, «живущего, чтобы достичь бессмертия», – Чэн Цянь не мог не задаться вопросом, не было ли тайной целью клана Фуяо разъяснить миру смысл фразы «добро вырастает на чи, зло на чжан»[122].

Более того, теперь Чэн Цянь не мог решить, какое определение лучше подходит клану Фуяо: «клан домашних птиц» или «гнездо темных заклинателей»?

Поняв, что его узнали, господин Бэймин вздохнул. Черный туман вокруг его тела рассеялся, открыв истинный облик.

Он не походил ни на бессмертного, ни на умудренного жизнью даоса, но и страшное чудовище не напоминал. Он выглядел как обычный человек.

Глубоко посаженные глаза лишь добавляли его лицу привлекательности. В остальном же легендарный Первейший на Темном Пути оказался невзрачным мужчиной средних лет. Изможденным, с необыкновенно бледным лицом и проступающей на висках сединой.

Сомкнув ладони и спрятав их в длинных рукавах, господин Бэймин стоял возле своего одинокого трупа. Затем он махнул рукой и сказал:

– Встань, сяо Чунь. Ты ни разу не становился передо мной на колени, когда я был жив, так что ты теперь из себя корчишь?

Мучунь чжэньжэнь охотно встал, как ему было велено, и положил Лужу на землю, позволив ей подползти к Чэн Цяню.

Чэн Цянь все так же молчал.

Он вдруг понял, что это традиция клана Фуяо – не выказывать должного уважения старшим и учителям.

– Я думал, что ты умер, а твой изначальный дух переродился. Вот почему я даже принял сяо Цяня за твою реинкарнацию: у него такой же бацзы[123], и своим скверным характером он напоминал тебя. Но я никогда не думал… что твоя душа задержалась в этом мире, привязавшись к трем медным монетам. – Мучунь чжэньжэнь ненадолго замолчал, прежде чем обиженно продолжить: – Учитель, если уж ты должен был к чему-то привязаться, то почему выбрал именно медные монеты? Даже если ты не смог найти золотые слитки, серебряные тоже вполне бы подошли!

Когда лицо господина Бэймина было прикрыто плотной вуалью черного тумана[124], аура могущественного темного заклинателя сочилась из каждой его поры, заставляя всех, кто его видел, с готовностью падать ниц. Но теперь, открывшись перед кем-то, он больше не внушал страха.

– Не неси чушь. Сделай я это, был бы у меня шанс увидеть тебя снова? Ты бы промотал все серебро, чтобы удовлетворить свои насущные потребности.

Господин Бэймин усмехнулся, глядя на Мучунь чжэньжэня с выражением легкой печали на лице. С таким же лицом Мучунь разговаривал с Янь Чжэнмином.

– Учитель, времена изменились. Наш клан уже не так беден, как во времена, когда вы его возглавляли.

– Я знаю. Ты не стал мелочиться и заполучил в ученики божество богатства, – саркастично заметил господин Бэймин, не изменившись в лице.

Обменявшись короткими фразами, двое мужчин, так долго не видевшие друг друга, мельком переглянулись и вдруг разразились смехом, немало озадачившим Чэн Цяня.

Взяв Лужу на руки, он растерянно всматривался в пустые глазницы скелета, совершенно не понимая, что так развеселило старших.

Мгновение спустя Мучунь чжэньжэнь перестал смеяться и спросил:

– Одна из твоих бессмертных душ рассеялась в путешествии по Долине Демонов, другая сгорела в Поглощающей Души Лампе, выходит, это последняя? Если изначальный дух надолго задержится в этом мире, не имея никакой опоры, даже господин Бэймин в конечном счете полностью исчезнет, верно?

– Исчезну я или нет – это не так уж и важно. – Господин Бэймин снова улыбнулся.

– А как насчет шисюна, он тоже умер?

Перед десятками кораблей и под бесчисленными взглядами Мучунь должен был называть его по имени, Цзян Пэн. Но теперь, перед господином Бэймином, скрывать было нечего, и он использовал обращение «шисюн».

Господин Бэймин помолчал, наполовину прикрыл глаза и ответил:

– Он не исчез из мира полностью. Силой своей души я загасил пламя. Скажем, я тяжело его ранил. Но тело твоего шисюна слилось с Поглощающей Души Лампой. Его дух стал ее сущностью, он никогда больше не сможет переродиться. Он больше не человек, поэтому, вероятнее всего, он может считаться мертвым.

– Он узнал тебя? – снова спросил Мучунь чжэньжэнь.

Господин Бэймин продолжал улыбаться, ничего на это не ответив. Его молчание как бы говорило: «Теперь, когда все так обернулось, имеет ли значение, узнал он меня или нет?»

Затем он повернулся к Чэн Цяню и доброжелательно сказал:

– Дитя, я вижу тебя уже в третий раз. Подойди ко мне.

Чэн Цянь сделал несколько шагов, но так и не подошел к господину Бэймину, как ему было сказано. Вместо этого он молча остановился рядом с Мучунь чжэньжэнем и, так и не определив, как следует обратиться к господину Бэймину, выразил уважение бесстрастным поклоном.

Несмотря на то, что учитель и господин Бэймин болтали как близкие друзья, интуиция подсказывала Чэн Цяню, что на деле все может быть совершенно иначе.

Если все действительно было так, как выглядело, то Чэн Цянь не мог понять, почему учитель ни разу за последние годы не упомянул их шицзу и почему до сих пор не похоронил его кости.

Господин Бэймин слегка склонил голову и терпеливо спросил:

– Ты вздумал провалиться в медитацию посреди кровавого сражения, маленький наглец. Что же ты постиг в тот момент?

Чэн Цянь поколебался, но вежливо ответил:

– Просвещенный вами, старший, и Тан чжэньжэнь, я научился быть бесстрашным перед небом, землей, людьми и целым миром.

Его ответ всколыхнул в сердце господина Бэймина множество чувств. Какое-то время он внимательно изучал Чэн Цяня, а после мягко произнес:

– Хороший мальчик. В конце концов прерванный род клана Фуяо снова продолжился.

Услышав это, Чэн Цянь остолбенел.

Мгновенно изменившаяся внешность учителя, кажущийся безжизненным колонок и слова Цзян Пэна о том, что учителя уже нельзя назвать человеком… Все эти детали вспыхнули в голове Чэн Цяня, и он понял, что именно скрывалось за многозначительными словами господина Бэймина.

Он резко оглянулся, недоверчиво глядя на учителя, внезапно ставшего красивым, словно цветок.

Мучунь чжэньжэнь положил ладонь на голову Чэн Цяня и вздохнул:

– Если бы ты только мог поделиться своим умом и проницательностью с четвертым шиди… Да, сяо Цянь, твоя догадка верна. Род клана Фуяо оборвался много лет назад. Я тоже уже мертвец.

Чэн Цянь так сильно стиснул зубы, что мог только скрипеть в ответ.

– Прежний глава был моим учителем, – продолжил Мучунь чжэньжэнь. – Он отправился в уединение переживать переломный момент на пути своего самосовершенствования и не мог заниматься делами клана. В это время его первый ученик, Цзян Пэн, помешался и целиком отдался Призрачному Пути. Я пытался его остановить, но переоценил свои силы и стал первой жертвой его Поглощающей Души Лампы. К счастью, он тогда только начинал и еще мало что умел. Частица моего изначального духа смогла уцелеть. Я спасся и попал в тело умиравшего маленького демона, не сумевшего преодолеть Небесное Бедствие. Так я получил возможность унаследовать и передать печать главы клана.

Взгляд господина Бэймина сделался печальным.

– Ты…

Мучунь чжэньжэнь рассмеялся.

– Я прекрасно управлялся с этим телом. Единственная проблема заключалась в его жадности.

– А ты не боишься, что силы твоего изначального духа иссякнут, а твои бессмертные и телесные души рассеются и ты никогда не войдешь в цикл перерождения, если будешь использовать мертвое тело как тебе вздумается? – тихо спросил господин Бэймин.

Мучунь чжэньжэнь слегка встряхнул рукавами и бросил быстрый взгляд на свои ноги. Затем улыбнулся и, приняв безразличный вид, произнес, явно подражая господину Бэймину:

– Это неважно.

– Учитель, а кто порвал портрет в библиотеке? – тихо спросил Чэн Цянь.

Мучунь чжэньжэнь поразился:

– Разве я его не убрал? Ой… наверное, то был я сам. Угодив в лампу, мой изначальный дух подвергся пыткам. Сбежав из нее, я никак не мог справиться с охватившей меня яростью. Кроме того, тело того маленького демона умерло, и я долго не мог привыкнуть к нему. Так что какое-то время я пребывал в беспамятстве.

Хань Мучунь рассказывал о событиях прошлого с поразительным легкомыслием, но Чэн Цянь вдруг почувствовал, как что-то сдавило ему грудь. Он обнял Мучунь чжэньжэня и зарылся лицом в складки его одежды.

Так тепло… Разве возможно, чтобы это была лишь часть его изначального духа?

Хань Мучунь продолжил:

– Овладев этим телом, я не мог даже на ноги подняться. Я катился и полз, чтобы вернуться, найти учителя, рассказать ему, что шисюн пошел по Призрачному Пути. Однако…

Господин Бэймин застыл, превратившись в неприкаянную тень.

– Я увидел, как Четверо Святых осаждают гору Фуяо, – сказал Мучунь чжэньжэнь Чэн Цяню. – Только тогда я понял, что мой учитель на самом деле был на редкость талантливым темным заклинателем. Четверо Святых были самыми могущественными людьми того времени. Поле битвы раскинулось от горы Фуяо до Безмятежной долины и на двести ли оттуда до того места, где мы сейчас стоим. Эта битва призвала Небесное Бедствие, превратившее долину в огненное море. В течение следующих трех лет эти земли оставались безжизненными. Один из Четверых Святых погиб, а остальные получили тяжелые раны. Сдается мне, явись они в другое время, не тогда, когда учитель отправился в уединение, и под этим деревом мог бы лежать кто-то другой.

Хань Мучунь повернулся к господину Бэймину.

– Я не знал, что вы уже достигли титула Бэймина. Пожалуйста, простите меня за мое невежество, учитель.

Мучунь чжэньжэнь с осторожностью выбирал слова. Он почему-то избегал говорить о важном: например, о том, как Цзян Пэн встал на Призрачный Путь. Зачем ему было убивать Хань Мучуня. Как господин Бэймин стал тем, кем он стал. Кем были эти Четверо Святых. И почему они осадили гору Фуяо.

Он лишь рассказал историю, не говоря ни слова о причинах и следствиях.

В обычных обстоятельствах Чэн Цянь определенно расспросил бы учителя обо всем. Но теперь это его совершенно не беспокоило. Он никак не мог выровнять дыхание, казалось, будто грудь его забита ватой. Чэн Цяню хотелось лишь громко всхлипывать.

Мучунь чжэньжэнь мягко, но уверенно высвободился из его объятий, после чего наклонился и поднял ветку, тут же обернувшуюся деревянным мечом. Хань Мучунь вышел на открытое место и обратился к Чэн Цяню:

– Ты закончил изучать второй стиль, теперь я покажу тебе оставшиеся три. Смотри внимательно.

Чэн Цянь подолгу уговаривал Мучунь чжэньжэня научить его, но все неизменно заканчивалось тем, что ему выдавали кулек конфет и отсылали прочь. Но теперь, когда учитель наконец посулил ему долгожданный урок, Чэн Цянь не испытывал ни малейшего воодушевления по этому поводу.

Он знал, что учитель собирается их покинуть.

Какое-то время Чэн Цянь стоял будто оглушенный, но вдруг из его глаз хлынули слезы, словно бурная река, прорвавшая плотину. Он задержал дыхание и прикусил губу, тщетно пытаясь остановить рыдания. Никогда прежде Чэн Цянь так не плакал. Даже когда его продали родители, он не проронил ни слезинки.

Впервые в жизни Чэн Цянь испытал пронизывающую, неутолимую и невыносимую боль. Она тлела в его сердце вместе с достоинством, которое он все время пытался сохранить.

Лужа осторожно потянула Чэн Цяня за одежду, но он не обратил на девочку внимания, и она тоже расплакалась.

Господин Бэймин горько усмехнулся.

– Дитя, не ты ли говорил, что не страшишься ни неба, ни земли, ни людей? – спросил он. – Почему ты сейчас плачешь?

Чэн Цянь отчаянно пытался сдержать срывающиеся всхлипы, но обнаружил, что, если прежде ему удавалось скрывать свои печали и радости, этих слез он скрыть не мог. Он плакал и тер глаза, мир вокруг то размывался, то прояснялся вновь.

– Учитель, я не смогу, и вы меня этому не научите, ясно? Мы… мы вам больше не нужны? – выговорил Чэн Цянь сдавленным от рыданий голосом.

Мучунь чжэньжэнь медленно опустил деревянный меч. Он хотел успокоить мальчика, но вспомнил, что Чэн Цянь – не Хань Юань; его будет нелегко уговорить. После долгой паузы Хань Мучунь произнес:

– Все дело в карме, это моя судьба. Сяо Цянь, даже не будь сегодняшнего сражения, у меня все равно оставалось не так много времени. Я не смог бы заботиться о вас всю вашу жизнь.

Тут Мучунь чжэньжэнь замолчал. Он знал: что бы он ни сказал, этот парнишка обязательно найдет к чему придраться.

Мучунь взмахнул деревянным мечом, выставив его перед грудью, и неспешно приступил к демонстрации первого движения. В этот раз не было ни абсурдных правил, ни нарочитой медлительности.

Первый стиль – «Полет птицы Пэн». Отважные юноши, высоко вознесшие свои идеалы, смогут подняться в небо и дотянуться до луны.

Второй стиль – «Вездесущий поиск истины». В твердых движениях меча кроется долгий и тяжелый труд.

Третий стиль – «Неприятные последствия». Даже получив все, чего желал, человек остается крохотным муравьем на огромной земле. Все, что кажется твердым, в конце концов будет разрушено, словно снесенный волнами замок из песка.

Четвертый стиль – «Падение из процветания». На пути к вершине ждет множество взлетов и падений. Никто не сможет убежать от своей судьбы, даже пережив их все.

Пятый стиль – «Возвращение к истокам»…

Чэн Цянь не мог не вспомнить слова, некогда произнесенные учителем: «А есть ли разница между смертью и вознесением на небеса?»

Начало жизненного пути всегда неведомо, и всегда неведом его конец. Из неизвестности пришли и в неизвестность уйдем.

Щеки Чэн Цяня были мокрыми от слез, когда Мучунь чжэньжэнь закончил демонстрировать последний стиль.

– Ты хорошо все запомнил? – ласково спросил он.

Чэн Цянь сжал губы и упрямо воскликнул:

– Нет!

– Чепуха! Я все равно больше ничего тебе не покажу. – Мучунь чжэньжэнь протянул руку и щелкнул Чэн Цяня по лбу. Вскоре его улыбка погасла. Он снова заговорил: – Сяо Цянь, ты помнишь наши правила? Что там говорится о судьбе членов клана, навлекших на нас позор?

Чэн Цянь посмотрел на господина Бэймина покрасневшими глазами, но ничего не ответил.

Мучунь чжэньжэнь мягко продолжил:

– Совершившие непростительные грехи будут изгнаны и наказаны своими товарищами-соучениками – вот причина, по которой мы до сих пор не потеряли свое положение среди других кланов, даже несмотря на то, что с момента основания в наших рядах появилось множество отступников.

Чэн Цянь вытер слезы.

– Дао учит нас, что естественный ход вещей неприкосновенен, а совершенствующийся должен оставаться верен своему пути. Если же он повинен в большой беде, справедливость Небес восторжествует, и на него обрушится наказание, – спокойно сказал Мучунь чжэньжэнь.

Рукава его халата внезапно колыхнулись, хоть ветра и не было. Его лицо стало мертвенно-бледным, в глазах мелькнул призрачный огонек.

– Я был главой клана Фуяо в течение восьмидесяти лет, но я действительно виновен перед нашими предками, и перед тобой, и перед твоим шисюном, – неожиданно произнес господин Бэймин с невозмутимым выражением лица. – Поэтому я поклялся, что силой своих бессмертных душ защищу наш клан от трех катастроф. Так что, cяо Чунь, тебе не нужно делать это самому.

Услышав это, Мучунь чжэньжэнь почему-то не рассыпался в благодарностях. Он вообще не выказал никаких чувств, лишь спокойно ответил:

– Учитель, если я позволю тебе упокоиться с миром, что станет со скорбящими душами убитых тобой людей? Неужели это справедливо по отношению к ним?

Его голос был ровным и, как всегда, мягким. Но, по мнению Чэн Цяня, это были самые холодные слова, которые он когда-либо слышал.

Казалось, все чувства Мучунь чжэньжэня погрузились в ледяную воду, без намека на то, что хоть одно из них когда-либо отразится на ее поверхности.

Золотым светом сверкнули в воздухе сложные символы. Это было то, чем сильнее всего восхищался Ли Юнь, – невидимые заклинания.

Господин Бэймин не уклонился и не попытался сбежать. Он стоял неподвижно, глядя прищуренными глазами на мимолетный магический след, медленно растворяющийся в очертаниях природы.

– Решил запечатать одну душу другой, – произнес он.

– Я не зря прожил эту жизнь, если смогу запечатать душу господина Бэймина, – с улыбкой ответил Мучунь чжэньжэнь.

Чэн Цянь широко распахнул глаза, а мгновение спустя невероятная сила отбросила его назад. Он пошатнулся и упал, на время потеряв сознание.

Когда он снова открыл глаза, господина Бэймина уже нигде не было. Чэн Цянь увидел лишь тонкую полоску черного тумана, окутанную золотистым светом. В конце концов и она исчезла, затянутая внутрь ржавой медной монеты, лежащей на ладони Мучунь чжэньжэня.

Только вот его рука… нет, все тело Мучунь чжэньжэня становилось прозрачным. Он опустился на колени и закопал монету под корнем древнего дерева, рядом со скелетом, после чего с улыбкой поманил Чэн Цяня к себе.

– На теле этого маленького колонка есть печать. Иди, сними ее, – произнес Мучунь чжэньжэнь.

Чэн Цянь не сдвинулся с места, твердо решив идти наперекор словам учителя.

Улыбка Мучунь чжэньжэня постепенно исчезла. Он поднял руку, желая погладить Чэн Цяня по голове, но она прошла насквозь.

– Это печать главы клана Фуяо. Не забудь отдать ее своему дашисюну, когда вернешься: отныне забота о вас ляжет на его плечи. Что до владения мечом… Сяо Цянь, тебе следует хорошенько поработать над вторым стилем.

Договорив, Мучунь чжэньжэнь пристально посмотрел на Чэн Цяня. В его глазах таилось какое-то глубокое чувство. Он вновь открыл рот, и слова прозвучали почти неслышно:

– Учителю пора уходить.

С этими словами его фигура без следа растворилась в воздухе, словно земля поглотила ее.

Есть легенда, что некогда в мире существовало огромное дерево, и его называли Чунь. Весна и осень для него наступали каждые восемь тысяч лет. Люди часто говорят: «Живи долго, как Чунь», чтобы пожелать долголетия своим родителям. Но, к несчастью, люди не похожи на деревья.

Закопав в земле медную монету, Мучунь чжэньжэнь открыл для Чэн Цяня новый путь. Каждое новое поколение начинает свой «Вездесущий поиск истины» с того, что своими руками хоронит предыдущее.

Примечания

1

В оригинале 虚岁 (xūsuì) – номинальный возраст (по старому счету: при рождении ребенку считался год. Следующий год прибавлялся в первый день нового года по лунному календарю).

2

В китайской семье старшего сына часто называют Далан (大郎 (dàláng)), второго сына – Эрлан (二郎 (èrláng)), третьего – Саньлан (三郎 (sānláng)).

3

В оригинале 小名 (xiǎo míng) – детское/молочное имя – это ласковое неофициальное имя, которым ребенка зовут родные в раннем возрасте.

4

Чжэньжэнь 真人 (zhēnrén) – буквально: «истинный или подлинный человек» – китайский термин, впервые появившийся в «Чжуан-цзы», означающий «даосский духовный учитель» и примерно переводимый как «совершенный человек». «Чжуан-цзы» – даосская книга притч, написанная в конце периода Сражающихся царств и названная по имени автора. Наряду с «Дао дэ Цзин» является основополагающим текстом даосизма.

5

Туншэн 老童生 (lǎotóngshēng) – старик, который неоднократно проваливал экзамены на государственную службу.

6

Испокон веков мудрецы принимали подношение в качестве оплаты за обучение. В него входило вяленое мясо, но не деньги. Считается, что эту традицию заложил Конфуций, который вместо денег брал еду в качестве оплаты за обучение.

7

Ли 里 (lǐ) – единица длины, эквивалентная 500 метрам.

8

Чэнсян 丞相 (chéngxiàng) – высшее должностное лицо (аналог премьер-министра). Фраза намекает на историю Гань Ло, легендарного исторического деятеля периода Чжаньго (V–III вв. до н. э.), который действительно занял этот пост в столь юном возрасте.

9

Отсылка к древней китайской пословице «цветы в зеркале, луна в воде». Так говорят о чем-то иллюзорном или о недостижимом идеале.

10

Чи 尺 (chǐ) – традиционная китайская мера длины, около 30 см.

11

Лян 两 (liǎng) – старинная денежная единица, содержащая 10 цянь, около 37,3 г чистого серебра.

12

Сюцай 秀才 (xiùcái) – ученая степень или звание при различных системах государственной аттестации ученых или чиновников до династии Мин.

13

Звезда мудрости 文曲星 (wénqǔxīng) – созвездие, считается обителью судеб ученых, созвездие-обитель покровителя просвещения.

14

Цзюйжэнь 举人 (jǔrén) – обладатель второй степени, присуждаемой на провинциальном уровне раз в три года.

15

Цунь 寸 (cùn) – мера длины, около 3,33 см.

16

Дао 道 (dāo) – букв. «путь». В философии даосизма – истинно сущий Путь (вездесущее начало, всеобщий закон движения и изменения мира; высший абсолют, источник всех явлений, из которого все исходит и к которому все возвращается).

17

В оригинале 南天门 (nán tiānmén) – Нань Тяньмэнь, Южные Небесные врата. Поскольку гора Тайшань в древние времена олицетворяла небеса (место вознесения), вершину горы Тайшань считали местом расположения Небесных врат.

18

Существовавшее до эпохи Южных династий правительственное учреждение, которое было обязано наблюдать за небесными явлениями, рассчитывать периоды сезонов по сельскохозяйственному календарю и т. д. Под таким названием орган существовал до периода правления династии Тан, когда его переименовали в Императорскую обсерваторию.

19

В оригинале 水至清则无鱼 (shuǐ zhì qīng zé wú yú) – первая часть устойчивого выражения «в слишком чистой воде не водится рыба, у чересчур въедливых людей не водится близких» (обр. в знач. «не стоит предъявлять завышенных требований»).

20

В оригинале 棒槌 (bàngchui) – деревянная дубинка (пекин. диалект.: «бездарность»).

21

Цитата из первой главы «Беззаботное скитание» одного из важнейших даосских канонов и памятника мировой философской мысли «Чжуан-цзы».

22

В оригинале 叫花鸡 (jiào huā jī) – цзяохуацзи, или «курица нищего». Одна из визитных карточек кухонь прибрежных провинций Цзянсу и Чжэцзян. Курица нищего – старинное ресторанное блюдо, которое готовят весьма любопытным способом: тушку курицы маринуют в традиционных китайских специях и приправах, затем заворачивают в лист лотоса, обмазывают глиной и запекают. С готовой курицы снимают глиняную оболочку и подают блюдо на стол.

23

Сяоху 小虎 (xiǎohū) – тигренок.

24

Имя 韩渊 (hányuān) омонимично слову 含冤 (hányuān) – «терпеть несправедливость», «глотать обиду».

25

Шиди 师弟 (shīdì) – младший соученик.

26

Шисюн 师兄 (shīxiōng) – старший соученик.

27

«Ешь с закрытым ртом, лежи молча» 食不言，寝不语 (shí bù yán qǐn bù yǔ) – старая китайская поговорка, берущая начало из «Лунь Юй», «Изречений Конфуция», главного труда конфуцианства, и означающая «не разговаривай во время еды, чтобы не повлиять на пищеварение, не общайся с людьми перед сном, чтобы не повлиять на качество сна».

28

В слове «шисюн» 兄 (xiōng) – дословно «старший брат»; в слове «шиди» 弟 (dì) – дословно «младший брат».

29

В оригинале 温良恭俭让 (wēn liáng gōng jiǎn ràng) – пять конфуцианских добродетелей: умеренность, доброта, корректность, воздержанность и скромность.

30

Колонок – вид хищных млекопитающих семейства куньих из рода ласок и хорей.

31

Чжан 丈 (zhàng) – мера длины, равная 3,3 метра.

32

Совершенный муж тверд в бедности, в то время как никчемный человек отдаст себя злу 君子固穷, 小人穷斯滥矣 (jūn zǐ gù qióng xiǎorén qióng sī làn yǐ) – из «Изречений Конфуция».

33

Взлет дракона и пляска феникса 龙飞凤舞 (lóng fēi fèng wǔ) – так образно говорят об исключительно красивом или о небрежном скорописном почерке.

34

Дашисюн 大师兄 (dàshīxiōng) – самый старший из соучеников (у одного мастера).

35

Золотые мальчики 金童子 (jīn tóngzǐ) – слуги бессмертных. По легенде, Золотой Мальчик – любимый слуга Нефритового императора, верховного божества даосского пантеона и вершителя человеческих судеб.

36

Цинъань 清安 (qīngān) – умиротворение, спокойствие.

37

Шишу 师叔 (shīshū) – дядюшка-наставник (вежл. о младшем брате учителя или его младшем соученике).

38

В оригинале 我家 (wǒjiā) – моя семья, мой (о своей семье).

39

В оригинале 野鸡 (yějī) – фазан, также употребляется в значении «официально не зарегистрированный, несанкционированный».

40

В оригинале 温柔乡 (wēnróuxiāng) – царство нежности и ласки, уютное гнездышко (обр. в знач. «нежные объятия женщины, иногда используется как метафора борделя»).

41

В оригинале 作揖 (zuòyī) – «приветствовать руками», так называемый «малый поклон», когда одна рука обхватывает сложенную в кулак другую.

42

В оригинале 儿 (ér; – r) – частица «эр», стоящая в конце слова, играет роль уменьшительно-ласкательного суффикса.

43

На один вопрос три не знаю 一问三不知 (yī wen sān bu zhī) – в значении «о чем ни спросишь, ни о чем не знает».

44

Багуа 八卦 (bāguà); восемь гуа или восемь триграмм – старинный китайский символ, с помощью которого пытались выразить все многообразие явлений природы и человеческого бытия. Используется в гаданиях и амулетах, помогая принимать благоприятные и своевременные решения, делать выбор.

45

В оригинале 剃头挑子一头热 (tìtóutiāozi yītóurè) – букв. «на коромысле жар с одной стороны»: бродячие цирюльники носили на коромысле с одной стороны ящик с инструментами, а с другой печурку для разогревания воды. Образно выражение означает односторонний интерес.

46

Примечание автора: Дао избегает приспособленчества, тщеславия и рассеянности. Это относится к домашней переписке Цзэн Гофаня (26 ноября 1811 – 12 марта 1872; китайский политический и военный деятель, писатель). Упоминается в учебниках первого класса средней школы. Что касается второго запрета, это мое личное толкование, притянутое за уши.

47

Примечание автора: цитируется «Этический канон» (вторая часть трактата «Дао дэ Цзин», или «Книга пути и достоинства», авторства Лао-цзы).

48

В оригинале 星罗棋布 (xīngluó qíbù) – рассыпанные как звезды на небе и расставленные как шашки на доске (обр. в знач. «густо, во множестве»).

49

В оригинале 文房四宝 (wénfáng sìbǎo) – четыре сокровища рабочего кабинета, то есть кисть, тушь, бумага и тушечница. Обр. в знач. «письменные принадлежности».

50

Хэн и Ха – в буддизме два божества-ваджры устрашающего вида. Часто изображаются как охранники по обе стороны от входа в буддийские храмы.

51

В оригинале 太上老君 (tàishànglǎojūn) – даос. Верховный достопочтенный Владыка Лао (образ Лао Цзы в религиозном даосизме).

52

Лаодань 老旦 (lǎodàn) – роль старухи или пожилой героини в китайской опере. Женские персонажи пекинской оперы именуются дань.

53

«Кресло красавицы» – традиционная китайская скамейка со спинкой, повторяющей изгиб женской талии.

54

Тонкая бумага, сделанная из бамбука и риса, традиционно используемая для живописи тушью и каллиграфии.

55

Отсылка к строчке из стиха монаха и поэта Гуань Сю. Когда после падения династии Тан начались волнения и смута, Гуань Сю решил укрыться от них в храме Линъиньсы в Ханчжоу и, как гласят исторические слухи, посвятил этот стих Цянь Лю, будущему основателю государства У Юэ, прославляя его таланты. Сама строка «взмахом хладного меч подчинил необъятные земли» означала, что Цянь Лю благодаря своим талантам военного дела установил власть на востоке и западе Чжэцзяна.

56

«Золотой петух» 金鸡独立 (jīn jī dú lì) – упражнение из комплекса цигун (древная китайская практика, объединяющая физические упражнения, дыхательные практики и медитацию). Также известна как «Стойка петуха» или «Золотой петух стоит на одной ноге».

57

Цзинь 斤 (jīn) – китайская мера веса, равная 500 граммам.

58

В оригинале 铁树开花 (tiě shù kāi huā) – на железном дереве распустятся цветы (обр. в знач. «невиданное дело, совершенно невозможно»).

59

«Игры пяти зверей», или «Уциньси» 五禽戏 (wǔqínxì), – комплекс упражнений цигун, разработанный знаменитым китайским врачевателем Хуа То и основанный на подражании движениям тигра, оленя, медведя, обезьяны и аиста.

60

Устойчивое выражение. «Соломенным мешком» называют бесталанного, не обладающего никакими умениями человека.

61

В оригинале 欺师灭祖 (qī shī miè zǔ) – оскорблять наставников, позорить предков (обр. «нарушать устои»).

62

В оригинале 水深火热 (shuǐshēn huǒrè) – вода все глубже, огонь все жарче (обр. «невыносимые страдания, критическое положение»).

63

В оригинале 招猫逗狗 (zhāo māo dòu gǒu) – доставлять хлопоты (досл. «звать кошку, чтобы подразнить собаку»).

64

В оригинале 近朱者赤，近墨者黑 (jìnzhūzhě chì, jìnmòzhě hēi) – кто близок к киновари – красен, кто близок к туши – черен (обр. «с кем поведешься, от того и наберешься»).

65

Цитируется «Дао дэ Цзин» Лао-цзы, основополагающий источник учения даосизма, оказавший большое влияние на культуру Китая и всего мира. «Великим» при этом здесь характеризуется Дао (путь), основа даосизма. Эта глава «Дао дэ Цзина» интересна тем, что она повествует о рождении чего-то из хаоса, в котором как раз находился Янь Чжэнмин.

66

Примечание автора: цитата из «Дао дэ Цзин»: 五色 (wǔsè) – пять цветов (желтый, красный, синий, белый, черный); 五音 (wǔyīn) – пять нот древнекитайской пятитоновой шкалы: гун (宫 gōng), шан (商 shāng), цзяо (角 jiǎo), чжи (徵 zhǐ), юй (羽 yǔ); 五味 (wǔwèi) – пять приправ (уксус, вино, мед, имбирь, соль).

67

В китайской культуре считалось неправильным, когда дети говорили о смерти.

68

В оригинале – «сделать тебя белой полосой в волнах». Так называют людей, которые очень хорошо умеют плавать. Под «белой полосой в волнах» в этом случае подразумевается толстолобик. Прозвище «Белая полоса в волнах» носил Чжан Шунь – персонаж романа «Речные заводи», одного из четырех великих классических романов китайской литературы.

69

В оригинале 煽风点火 (shānfēng diǎnhuǒ) – нагоняя ветер, разводить огонь (обр. в знач. «заниматься подстрекательством, подбивать на плохое»).

70

В оригинале 黄鼠狼给鸡拜年 (huángshǔláng gěi jī bàinián) – колонок поздравляет курицу с Новым годом (обр. «что-то замышлять, замышлять недоброе»).

71

В оригинале 怪胎 (guàitāi) – зародыш с отклонениями в развитии (бран. «ошибка природы»).

72

В оригинале 找不着北 (zhǎobùzháoběi) – не в состоянии найти север (обр. в знач. «потерять ориентировку, быть в замешательстве»).

73

В оригинале «большой час» – китайская единица измерения времени, одна двенадцатая часть суток, то есть два часа.

74

Произношение слов «медная монетка», тунцянь 铜钱 (tóngqián), похоже на произношение имени Чэн Цянь 程潜 (chéng qián).

75

如临大敌 (rúlíndàdí) – словно идти в бой с могучим врагом (также обр. о напряженной обстановке).

76

Цзяоцзы – блюдо китайской кухни, одна из разновидностей пельменей с мясом и овощами.

77

В оригинале 瘦死的骆驼比马大 (shòusǐ de luòtuo bǐ mǎ dà) – букв. «худой верблюд больше лошади» (обр. в знач. «обедневший аристократ все равно аристократ»).

78

В оригинале 北冥 (běimíng) – темное северное море, куда не может попасть солнечный свет. Наряду с птицэй Пэн упоминалось в первой главе трактата «Чжуан-цзы».

79

В оригинале 酒囊饭袋 (jiǔnáng fàndài) – бурдюк для вина и мешок для рисовой каши (обр. в знач. «никчемный человек, дармоед»).

80

В оригинале 狐假虎威 (hú jiǎ hǔ wēi) – пользоваться чужим авторитетом (досл. «лиса пользуется могуществом тигра»).

81

В оригинале 忘八蛋 (wàngbādàn) – черепашье яйцо; также сволочь, ублюдок (отсылка к 忘八 (wàngbāduān) – «забыть о восьми конфуцианских добродетелях», среди которых почитание родителей, уважение к старшим, преданность, верность, этикет, справедливость, бескорыстие, совестливость).

82

В оригинале 五毒 (wǔdú) – яд пяти ядовитых тварей: скорпион, сколопендра, змея, ядовитая ящерица (или паук), жаба.

83

В оригинале 屋漏偏逢连夜雨 (wūlòu piān féng liányè yǔ) – если крыша протекает, дождь будет идти всю ночь (обр. «беда не приходит одна»).

84

В оригинале 獐头鼠目 (zhāngtóushǔmù) – голова безрогого оленя и крысиные глаза (обр. «отвратительная внешность, омерзительный»).

85

В оригинале 西天 (xītiān) – западные небеса (обр. о буддийском рае).

86

В оригинале 螳螂捕蝉黄雀在后 (táng láng bǔ chán, huáng què zài hòu) – богомол хватает цикаду, а позади него воробей (обр. в знач. «на всякую силу есть управа; не подозревать о нависшей опасности»).

87

В оригинале 鼠目寸光 (shǔ mù cùn guāng) – глаза мыши видят не дальше одного цуня (обр. в знач. «ограниченный; обладать узким кругозором»).

88

В оригинале 三魂七魄 (sānhúnqīpò) – даос. тройственное духовное (разумное) начало и семь нечистых (животных) духов (в теле человека). 魂 (hún) хунь (буквально: «облачная душа») и 魄 (pò) по (буквально: «белая душа») – это два типа душ в китайской философии и традиционной религии. В рамках этой древней традиции дуализма душ у каждого живого человека есть как «хунь» – духовная, янская душа, которая покидает тело после смерти, так и «по» – телесная, иньская душа, которая остается с трупом умершего.

89

В оригинале 水米 (shuǐmǐ) – ни капли воды, ни зернышка риса – устойчивое выражение, то же, что «ни маковой росинки».

90

В оригинале 十八摸 (shíbā mō) – «Восемнадцать прикосновений». Традиционная китайская народная песня, имеющая множество вариантов по всему Китаю. Песня кокетливая, похабная и эротическая по своей природе, считается вульгарной и безвкусной, ее много раз запрещали.

91

Шоучжи 手指 (shǒuzhǐ) – палец.

92

Тань 潭 (tán) – пучина, бездна.

93

水坑 (shuǐkēng) – лужа.

94

В оригинале 不修边幅 (bùxiū biānfú) – не заделать как следует край одежды (обр. в знач. «одеваться кое-как, одеваться небрежно, не обращать внимания на внешний вид»).

95

В оригинале 翻江倒海 (fān jiāng dǎo hǎi) – перевернуть вверх дном моря и реки (обр. в знач. «перевернуть все вверх дном; устроить беспорядок»).

96

Эвфемизм для «эротических» в Китае.

97

В оригинале 招蜂引蝶 (zhāo fēng yǐn dié) – «заманивать пчел и привлекать бабочек» – фразеологизм, означающий «флиртовать/соблазнять».

98

В оригинале 病西施 (bìng xī shī) – больная Си Ши (обр. о заболевшей девушке, которую болезнь делает еще краше). Си Ши – одна из легендарных несравненных красавиц Китая.

99

В оригинале 夜猫子进宅，无事不来 (yèmāozi jìn zhái, wúshì bu lái) – «сова в дом явилась – с бедой воротилась». Китайская поговорка, родившаяся из древних поверий о том, что залетевшая в дом сова предвещает беду и сулит хозяину скорую смерть.

100

В оригинале 燕雀安知鸿鹄之志 (yànquè ānzhī hónghú zhī zhì) – ласточкам и воробьям не понять устремления величественного лебедя (обр. в знач. «простому человеку не понять цели великого человека»).

101

Примечание автора: цитата из «Теории Ци», второй главы трактата «Чжуан-цзы».

102

Сун Юй и Пань Ань – двое из четырех великих красавцев Древнего Китая.

103

Строка из сочинения китайского историка и писателя Южной династии Сун Лю Ицина «Новое изложение рассказов в свете ходящих».

104

«Старый имбирь острее молодого» – китайская пословица, означающая «у пожилых людей больше опыта».

105

Даою 道友 (dàoyǒu) – друг на пути совершенствования.

106

В оригинале 神龙见首不见尾 了 起来 (shén lóng jiàn shǒu bù jiàn wěi) – букв. видно то драконью голову, то хвост (обр. «вести подозрительный образ жизни, то проявить себя, то снова закрыться; что-то утаивать»).

107

В оригинале 开裆裤 (kāidāngkù) – китайские детские штаны с открытым пахом. У этих штанов есть не прошитый шов на ягодицах или отверстие по центру ягодиц. Эта конструктивная особенность дает детям мочиться и испражняться, не спуская штанов.

108

В оригинале 经脉 (jīngmài) – в китайской медицине – каналы, по которым циркулируют кровь и жизненная энергия человека. Они связаны с внутренними органами и конечностями.

109

В оригинале 气海 (qìhǎi) – ци-хай, море Ци – согласно китайской медицине, точка накопления энергии Ци в организме, находящаяся на два пальца ниже пупка.

110

В оригинале 披星戴月 (pī xīng dài yuè) – звезды вместо плаща и луна вместо шляпы (обр. в знач. «работать при луне и звездах; от зари до зари»).

111

На традиционных китайских рисунках обычно имеются надписи. В данном случае подразумевается не личная подпись художника, а указание на то, кто изображен на портрете.

112

В оригинале 温 (wēn) – нежный, ласковый; 雅 (yā) – изящный, красивый.

113

В оригинале 东家长西家短 (dōngjiā chángxī jiāduǎn) – достоинства восточной семьи, недостатки западной семьи (обр. «перемывать косточки, сплетничать»).

114

Шибо 师伯 (shībó) – дядюшка-наставник (вежл. о старшем брате или соученике учителя).

115

В оригинале 锯嘴葫芦 (jù zuǐ hú lú) – метафора, обозначающая человека, неумелого в общении, неспособного по существу ответить на вопрос или предпочитающего отмалчиваться.

116

«Принцип покоя и недеяния» – даосский принцип философского мышления, появившийся в период Вёсен и Осеней. Он подразумевает успокоение души, жизнь в гармонии с природой и невмешательство в естественный порядок вещей.

117

Даопао (дословно – «даосское одеяние») – традиционная китайская одежда, длинное просторное одеяние с косым воротом. С древних времен было одеждой небогатых людей, позднее вошло в моду.

118

В оригинале 以卵击石 (yǐ luǎn jī shí) – пытаться разбить камень яйцом (обр. в знач. «браться за непосильную задачу»).

119

В оригинале 咸吃萝卜淡操心 (xián chī luóbo dàn cāoxīn) – букв. при мариновании редьки нужно класть больше соли (обр. «по незнанию оказывать медвежью услугу, совать нос в чужие дела»).

120

«И даже если миллионы людей преградят мне путь, я не сдамся» – цитата из второй главы трактата «Мэн-цзы», названного по имени автора – конфуцианского философа Мэн-цзы. Этот трактат является одним из основополагающих текстов конфуцианской школы, а использованная цитата воплощает идею Мэн-цзы о необходимости упорно и смело идти вперед, несмотря на противостояние общества.

121

«Смерть от тысячи порезов» – форма пытки или казни, применявшаяся в Китае приблизительно с X до начала XX века.

122

Добро вырастает на чи, зло на чжан 道高一尺, 魔高一丈 (dào gāo yī chǐ, mó gāo yī zhàng) – китайская поговорка, означающая, что путь добра медленнее и тяжелее, чем путь зла, полный темных искушений, а потому зло зачастую способно перерасти и затмить добро.

123

Бацзы 八字 (bāzì) – восемь циклических знаков, служащих для обозначения года, месяца, дня и часа рождения человека.

124

В оригинале использована фраза из произведения китайского поэта Бо Цзюйи «Песня мандолины»: «Кричали мы настойчиво, и женщина пред нами / Предстала, мандолиною лицо полузакрыв» (пер. В. Ф. Перелешина).

Content

Рriest
Лю Яо
Возрождение клана Фуяо
Том 1

Глава 1 Запах Матери

Глава 2 Признание учителя

Глава 3 Спокойный, словно столб, и подвижный, словно мартышка

Глава 4 Долгий разговор с беспутным сыном

Глава 5 Если он не достигнет величия, то непременно станет великим бедствием

Глава 6 Атмосфера накаляется

Глава 7 Грезы об управлении стихией

Глава 8 Сокровище клана

Глава 9 Конец взаимных мучений

Глава 10 Двое вот-вот подерутся

Глава 11 Хань Юань действительно пропал

Глава 12 Два шисюна

Глава 13 Это правда господин Бэймин!

Глава 14 Рядом с Плато Бессмертных

Глава 15 Третий шиди… Что он за человек?

Глава 16 Яйцо

Глава 17 Одна рука

Глава 18 Позаботьтесь о маленькой Луже

Глава 19 Клан уже не станет лучше

Глава 20 Слива растет у дороги, но никто не собирает ее плоды

Глава 21 Зачем создавать себе иллюзии?

Глава 22 Желание задушить Чэн Цяня

Глава 23 «Три монеты за ночь». «Оставайся или проваливай»

Глава 24 Заурядная внешность обычного человека

Глава 25 Случайно найденный темный заклинатель

Глава 26 Хань Юань, ты покойник!

Глава 27 Явление великого темного заклинателя!

Глава 28 Кто стремится завоевать титул Бэймина?

Глава 29 Миллионы людей уже ушли из жизни

Глава 30 Учителю пора уходить

Примечания