Ива Беленькая, Саша Левашов

Долина Зерпентштайн

© Ива Беленькая, Саша Левашов, 2025

© Ива Беленькая, художественное оформление, 2025

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2025

Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Благодарности

Авторы благодарят Ками и Дениса за множество классных игр. Благодарят Файдо за неоценимую помощь в поиске издательства. А ещë – Киборга, Лоренцо, Айвендила, Соню, Катю, Сержа, Арину, Аню, Ангу, Любу и всех, кого мучили недописанными фрагментами и вариантами сего опуса.

Саша благодарит друзей за поддержку. С вами я прошёл трудный путь в борьбе с родовыми маледиктусами. И пусть конец этого пути ещё неясен, эта книжка – важный шаг, а может, даже и межевой столб.

Ива благодарит маму за вкусную шаурму.

В тексте использованы фрагменты стихотворений В. Брюсова, А. Недогонова, А. Макаревича[1], В. И. Гёте и Ш. Бодлера в переводе В. Левика. Эпиграф ко второй главе заимствован с изменениями у Аристотеля в переводе Н. И. Новосадского. Всем перечисленным авторам тоже большое спасибо!

Глава о том, как первопроходцы встречают в горной долине вовсе не то, что ожидали

Любовью и мудростью своею боги обеспечили беспрерывное движение светил по тверди небесной. Потому во все дни существования мира сев и жатва, холод и зной, лето и зима, день и ночь не прекратятся.

«О счёте дней», Григорий Схимник, ок. 450 г. Людской эпохи

– Представься!

– Меня зовут Жиль, я охотник. Я по необычному делу.

– В чьих угодьях работаешь?

– Ни в чьих, мэтр бурмистр.

– Как это? Лё браконьер небось? – Бурмистр города Магны, тучный дед в удивительно дурном парике, наконец поднял взгляд от бумаг и посмотрел на посетителя.

– Я охочусь в глухомани, высоко в долинах Фельдшнайдера, – пояснил Жиль, который, напротив, мог похвастать стройностью и густой родной шевелюрой – как и большинство эльфов.

– А, орочьи угодья, – ухмыльнулся глава города, сминая свои небритые подбородки и пряча их в горгеру, пышный белый воротник.

– Я по важному делу, что составит для ратуши большой интерес…

– На кого ловлю ведёшь? – перебил его бурмистр, прищурившись.

– Зубров стреляю. И силки на куниц ставлю.

– Зубр – это хорошо, – кивнул чиновник, усаживаясь поудобнее за столом неприличных габаритов, устланным деловой перепиской. – Зубр, тушённый в меду и кедровых шишках, – это вовсе прекрасно! В город сам везёшь дичь или продаёшь купцу у подножия?

– Сам везу. Нанимаю телегу. Но я не за тем…

– А здесь, в Магне, хорошо берут?

– Я, конечно, извиняюсь, уважаемый мэтр бурмистр, – изумился Жиль, – но я всегда думал, ты занятой человек, у тебя нет времени и прочее. А как же «Давай сразу, пейзан, что у тебя там, скорее»?

– Но-но-но, не наглей! Со мной так разговор не ведут! Спрашиваю – значит, интерес у ратуши к твоему делу имеется.

– Да не к тому делу он имеется, мэтр бурмистр! – воскликнул Жиль. – Полсотни лет там зубра бью – всем плевать! Я с другим делом-то пришёл!

– Ты что кричишь?! С гор спустился, что ль?

– Именно!

– Резонно, – вдруг согласился глава Магны и поправил свой выпендрёжный дорогой дублет с разрезами и буфами на плечах.

Притом бурмистр в богатом костюме из алой столичной шерсти, расшитом серебряной нитью, представлял собой набитый ватой комок безвкусицы. А неприметный охотник, наоборот, смотрелся донельзя опрятно и удачно в приталенном кожаном дублете со скромной серьгой в качестве единственного украшения. Но таковы уж были эльфы – всегда хороши собой.

«Эта нынешняя мода сведёт людей в могилу, – думал Жиль про себя. – Может, потому они уже почти вымерли?»

– Я нашёл перевал через Фельдшнайдер, – заявил он, пока бурмистр не задал ещё какой-нибудь дурацкий вопрос.

Чиновник собрал всё своё лицо поближе к носу – так велик был скепсис.

– Прям-таки перевал?

– Да, путь с этой стороны на другую, с востока на запад.

– Вздор. Горы непроходимы.

– Проходимы. Там даже телега пройдёт, если короткий тоннель прорубить. Началась весна, паводок – водопад скалу расточил, она обрушилась, и открылся проход.

– Паводок скалу расточил? Серьёзно? Не смеши мои хильфшнигели[2]! Чем докажешь?

– Наймёшь первопроходцев – отведу их, покажу проход в тайную долину, мост через реку и замок.

– Какой мост? Какой замок? Что за чушь ты несёшь? Это ж турлы[3] кошмарные!

– Видимо, там раньше твои предки жили. Вековые древнелюдские руины. Заброшенный тракт. Если так, то в прошлом они проложили путь до Грюйтгау через горы.

Вельможа смотрел исподлобья водянистыми серыми глазами. Его нижняя челюсть то и дело опускалась под тяжестью второго подбородка, а красное лицо, опухшее от вина, обычно выражало дюжину оттенков безразличия. Но теперь оно прояснялось от осознания грандиозных перспектив…

– Там крепкий каменный мост, ещё не одну эпоху простоит, – продолжал эльф, теребя в руках пышный красно-зелёный берет с пёстрым пером. – Если тракт станет безопасным, то наладите торговлю с Грюйтгау. И товар возить будут не как сейчас, в обход Фельдшнайдера, через юг, через столицу, а напрямик, через горы.

– Было бы весьма прибыльно и кстати, – задумчиво признал бурмистр. – Если это правда, конечно. А чего ты обратно вернулся, горы не перешёл по этому тракту?

– Я не ун-амбесиль[4], мэтр бурмистр, – покачал головой Жиль, оглядывая цветастые фрески приёмной в ратуше. – Я до тайной долины покажу дорогу, получу вознаграждение, а дальше не пойду.

– Испугался орков[5]? Не поверю. Ты умеешь с ними разминуться, раз промышляешь в горах.

– Мэтр бурмистр. Искусный охотник понимает, какой лес какой ль-амбрэ сторожит. Если ль-амбрэ, то есть дух, благой – значит, надо с ним дичью делиться, тогда охота славной выйдет. А если ль-амбрэ злой… – Жиль щёлкнул языком. – Я скажу так: найди дураков, что рискнут туда полезть, да заплати им побольше.

И хотя глава города наивным не был и к эльфу отнёсся скептичнее, чем даже к гоблинской бормотухе, он всё же зашёл вечером в Магнийский схолум[6], чтобы проверить сведения. Если мост и замок не приснились на синей кобыле этому пройдохе, значит, о них должно быть хоть что-то написано в архивах, верно?

– Однозначно приснились, я давно все местные долины выучил наизусть, – тут же отмахнулся архивариус. – Без толку смотреть…

Архивариус Ганс фон Аскенгласс заведовал архивом Магнийского схолума уже без малого десять лет и был широко известен своим пристрастием к горам и долинам. Если уж фон Аскенгласс говорил, что такой долины в записях нет, – значит, её точно нет. Однако бурмистр настоял на дополнительной проверке: не зря же он, в самом деле, выбирался из ратуши.

Как только вельможа покинул кабинет, архивариус раскрыл на столе карту хребта Фельдшнайдер, над которой он сжёг не один десяток свечей в ночных изысканиях. Что же это за мост такой?

– Ну и дур-р-рак же ты, Ганс! – звонко прокаркал с подоконника угольно-чёрный ворон.

Ганс уставился на своего питомца, ловя за хвост ускользающую удачу… великую, невероятную удачу!

– Та самая долина! – прошептал архивариус. От волнения он опрокинул чернильницу на карту, залив горные пики, реки и долины зловещим чёрным пятном.

– Долина Зер-р-рпентштайн! – заорал ворон.

Выслушав обновлённый и весьма воодушевлённый доклад Ганса, бурмистр приосанился, поправил парик и велел отправить весточку в Гильдию первопроходцев. Кому, как не им, шариться по горам, в которых путника подстерегает незнамо что. И здесь ключевую роль в нашей истории сыграла буженина обермейстерицы этой гильдии, почтенной гномы Астрид.

Главная первопроходица Магны недавно отметила свой двести одиннадцатый день рождения. К праздничному столу пригласили всю Кривоколенную улицу, на которой селились преимущественно первопроходцы. Среди прочих угощений подавали буженину из подчеревины, шприцованную сливками – и как раз эти сливки по недосмотру повара, потерявшего нюх, скисли. На следующий день все гости свалились с жутким и весьма неаппетитным недугом, детали которого в приличной книге описывать не пристало. Намекнём лишь, что нежелание путешествовать текло у магнийских первопроходцев буквально из ушей.

От недуга спасся лишь Бернар Кох – рыжеволосый подмастерье, который на дух не переносил буженину. Так и случилось, что он оказался единственным в отряде первопроходцем. Попутчиков в опасную дорогу гильдии пришлось искать в других городских цехах, что случалось крайне редко. Впрочем, то были хорошие мастера – лекарь и кузнец. Читатель, возможно, удивится: зачем в горах кузнец? Но то был не просто кузнец, а целая ходячая кузня, при виде которой все вопросы забывались от изумления.

Конечно, уговорить лекаря и кузнеца идти в кишащие орками горы – задача непростая, а потому бурмистру пришлось поднять награду аж до пяти сотен серебряных рихтов каждому члену отряда. Большие деньги! Хватило б на отару биргенских овец в сорок голов, не меньше.

Наконец, в Храме Весны, к которому относился и схолум, решили отправить в дорогу Ганса, дабы тот составил карту нового тракта и подготовил подробный отчёт. Попробовали б его не отправить: он уже всему коллегиуму прожужжал уши о потрясающем открытии. Архивариус снялся с жалования и сменил все прежние должности на новую, весьма забавную. Если раньше его чины и позиции звучали как дурное заклятье – чего стоил только «каноник гармонического доктрината», – то теперь он именовался просто странствующим лектором. Но кому он будет читать лекции в горах? Оркам?

– Я боюсь за тебя, Ганс, – заключил Даваулюс.

Два эрудита, учитель и ученик, сидели в кабинете учителя, пили тий[7] и обсуждали предстоящий отъезд. Даваулюс был сухоньким, но весьма энергичным людским стариком с аккуратной белой чёлкой, ястребиным носом и цепкими серыми глазами. Он сидел в мягком кресле за своим столом, заваленным древними манускриптами. По всему кабинету на верёвочках с прищепками были развешаны небольшие куски пергамента с напоминаниями: «конюх несносен», «двадцать пять шагов на запад», «не забыть про брюкву». Стены от пола до потолка уставлены были стеллажами с фолиантами. Книги поменьше громоздились стопками везде: рядом со стулом, где примостился Ганс, на подоконнике, на ступенях небольшой лесенки, по которой хозяин кабинета забирался, чтобы достать очередной пыльный том с верхней полки. С тех пор как гномы полвека назад изобрели книгопечатание, книг стало безумно много.

– А стоило бы радоваться! – ответил ученик. – Я теперь буду искать маледиктусы где-нибудь далеко отсюда.

– Именно. Я боюсь, что там ты их всё-таки найдёшь. Ты б сходил к оракулу, что ли, дело-то большое.

Если бы Ганс послушал учителя, то, возможно, узнал бы, что всего через пару дней будет задумчиво ковыряться в своих потрохах старинным мечом, а после ползать по каменному полу, откусывая почтенным старцам уши, – и ещё дюжину раз подумал, стоит ли вообще ехать. Тогда все остались бы живы, никто не обратился бы в камень и не отрастил себе лишних частей тела. Призрачные гончие с бледно-жёлтыми, как сам страх, глазами, гигантские плотоядные жуки, лютый мороз, кромешная тьма заброшенных шахт – ничего этого не было бы в их жизнях, если бы не проклятый мост, пропади он пропадом!

Но мост и не думал пропадать. Он изгибался дугой над ущельем, приютившим горный поток, и по нему действительно проехала бы телега. А Ганс не собирался ни к каким оракулам. Он предвкушал грядущие открытия, бессонные ночи в раздумьях о новых конундрумах[8] – и, конечно, статью в альманахе Акерецкого схолума, пахнущем свежими чернилами. Но глубоко внутри, там, куда наш первопроходец почти никогда не заглядывал, он до дрожи в коленках боялся узнать своё будущее. Боялся, что оракул скажет нечто такое, с чем эрудит не сможет жить.

На следующий день отряд вышел из Магны и направился к своей цели – вновь открытой горной долине, которую им предстояло исследовать и обезопасить. Что ж, самое время рассказать о самой Магне, раз мы её покидаем! Это не крупный, но и не маленький всячный город, уходящий своими корнями в самые холодные и мрачные глубины истории. И хотя основали его древние люди и жили в нём более тысячи лет они же, сейчас Магну населяют в первую очередь гоблины, во вторую – гномы, а в третью – эльфы. Читатель, возможно, полагает, что людям, исконному населению, досталась четвёртая очередь, ан нет. Четвёртыми были белки.

Перемены затронули и окрестности города: когда-то его окружали однообразные холмистые пшеничные пашни, а теперь – пёстрые шумные леса, посаженные эльфами. Отряд за два дня пути как раз миновал их и подошёл к подножию горного хребта Фельдшнайдер, чьи белые пики в ясную погоду виднелись из самой Магны.

Здесь начался нескончаемо долгий, нудный, тяжкий подъём вверх. Дорога становилась всё круче, а горные склоны, обросшие елями, грозно сжимали долину всё у́же и уже.

Почти три седмицы назад пришла весна. Она началась с месяца Шпре, и его хозяйка, богиня Мельнанэт, как всегда и бывает, с первого же дня навела свои порядки: согнала снег, разлила реки половодьем, разбудила леса, растормошила птиц и зверьё. Но это там, внизу, а здесь, высоко в горах, она только-только пробуждала природу, будто любящая матушка – сонное дитя.

Лес отходил ото сна размеренно и неторопливо. Ели лапами ловили лучи света, не давая им коснуться земли, оберегая покой своих меньших друзей. Из-под снежного одеяла лениво показывался белоцвет. Сон-трава продирала глаза-бутоны. На каменистых полях, уже освободившихся от снега, голубел жаворонок-шафран. Среди валунов, покрытых жёлто-зелёным лишаём, поблёскивали красные капли клюквы. Трели щеглов перемежались со стаккато клестов.

Природа просыпалась, и одной только Луне, что странствует по небосводу куда ей вздумается, ведомо, каким удивительным вещам суждено проснуться в душах наших героев.

Отряд опасно растянулся.

Далеко вперёд по охотничьей тропке ушли Жиль и Бернар Кох, о чём-то мило беседуя. Оба не раз хаживали по долинам Фельдшнайдера, они грамотно собрали свои рюкзаки и обулись в крепкие сапоги гномьей работы. Но самыми крепкими, конечно, у них были икры, бёдра и ягодицы – без них в горах худо.

– И вот мы уже в её будуаре. Она срывает с меня рубаху, вся такая пышет страстью. А тут мне приспичило по малой нужде… Есть у меня такая особенность: в самый драматичный момент обязательно надо отойти!

Бернар Кох – розовощёкий парень с вьющимися рыжими волосами, собранными сзади в хвост, – широко шагал и так же широко улыбался горам и весне, скрашивая подъём неторопливым повествованием. Эльф Жиль шёл рядом и внимательно слушал историю нового товарища. Если он и перебивал, то только чтобы вставить какую-нибудь остроту – как всегда, чрезвычайно уместную. Или же потому, что не мог поверить своим изящным острым ушам:

– Бернар, подожди, ты был с людинкой? Тебя привлекают люди? У них же волосы на теле растут!

– Ты знаешь, есть в них своя кислинка. – Бернар Кох поднял романтичный взгляд на серые склоны. – Трагичность, что ли. К тому же их так мало осталось, а я собираюсь жить ещё очень долго, мон-ами[9]!

– Это в тебе говорит твоя людская половина. Их трагичность неслучайна. Исход имеет свои причины…

Жиль говорил о знаменитом Исходе людей – так называли не только потерю оными почти всех своих владений после многочисленных войн с орками, но и очевидное вымирание всего древнего народа. Божьих первенцев, как их окрестили прочие ретты[10], косили болезни, бесплодие, дурной нрав и трагические неудачи. Среди эльфов многие считали, что причиной Исхода служило могущественное проклятье, чья тайна известна лишь Бессмертным богам.

Однако среди гномов, мысливших приземлённее, о людях ходила меткая поговорка: «Первый гвоздь – крюком».

– Я их понимаю, – печально покачал рыжей головой Бернар, сам наполовину люд. – Они стареют быстрее всех. Быстрее только гоблины.

– В могилу людей тянет былое величие, – продолжал ворчать Жиль. – Они смотрят лишь назад, в своё прошлое, копаются в нём, перебирают золото, гербы, пергаменты, собирают, что растеряли… И гибнут от первой же хвори.

– Увы, – тихо вздохнул Бернар Кох.

– Прости, мон-ами. Я нисколько людей не презираю, лишь сочувствую. Так что там твоя ля-кокет[11] в её будуаре?

Тем временем далеко позади по горной тропке еле плелись два мага и осёл. То были долговязый бывший архивариус, а ныне странствующий лектор Ганс фон Аскенгласс, гнома-патоморбистка, то есть лекарица, Нисса и питомец Ганса, которого тот приобрёл за медный грош, чтобы было кому тащить все его многочисленные пожитки: деревянный сундук с фолиантами и два увесистых тюка. Первопроходец Бернар ещё в Магне предупреждал колдуна, что идти в горы с таким количеством книг – настоящее безумие, но тот и слышать ничего не хотел. Упёрся как осёл, да простит читатель дурной каламбур.

– И всё же, простите, я не могу скрыть своего удивления: впервые встретил эрудитку, поклоняющуюся Хютеру. Ведь постулаты Хютера подразумевают лишь невероятное однообразие мысли идей и поступков. Они сковывают идею донельзя.

Ганс, заумно рассуждавший о боге-покровителе Ниссы, напоминал неуклюжую чернильную кляксу на горном пейзаже. Спутанные и сальные вороные волосы резко контрастировали с болезненно бледным людским лицом, в центре которого торчал крючковатый нос. Мятый дорожный плащ дрожал на ветру. За спиной эрудита мотылялся скрипичный футляр (кому в горах может понадобиться скрипка?), а на плече восседал ворон Карл, снисходительно поглядывая по сторонам. На левом глазу птицы красовалось бельмо, при взгляде на которое Ниссу передёргивало. Кривые ноги Ганса, какие бывают у всадника, обуты были в худые кожаные башмаки на деревянной подошве – в таких горожане, конечно, уже ходят, но по мостовой и не дальше мясной лавки. Башмаки насквозь промокли и отвратительно скрипели.

– Я возражу, – отвечала ему Нисса, поправляя очки. – Идею Хютер не сковывает, как и поступки. Хютер – бог-защитник в первую очередь, он… он освещает те вопросы, на которые маги вовсе не смотрят. А именно вопросы добра и зла, света и тьмы, сильных и слабых. Вопросы внутренней чистоты и морального облика.

Ниссу отличал рост, малый даже для гномов: она еле дотягивала Гансу до пояса. Всё в её облике выдавало эрудитку. Острые зелёные глаза казались огромными за круглыми стёклами очков в латунной оправе. В сумке позвякивали банки и колбы, а шерстяной плащ гнома заколола фибулой в форме макового цветка – символа Ятрейи, Гильдии лекарей.

– Но постойте, зачем эрудиту – такому, как я, или такому, как вы, – задаваться моралистическими вопросами? Если, конечно, они не являются собственно предметом магического исследования. Однако вы алхимица, вивономиня и патоморбистка[12] – вы исследуете болезни и средства излечения… При чём здесь этика?

Ганс внимательно изучал мелкие чёрные кудри собеседницы, но та словно не обращала на него внимания и опасливо озиралась вокруг. Крутые скалы, чёрные расщелины, мгла в глубине ельника – на каждом шагу их могла подстерегать засада. Последнюю крышу они видели позавчера, и то была всеми забытая охотничья сторожка, в которой они заночевали.

Нисса бросила взгляд на чернильный рисунок, набитый на тыльной стороне её левой ладони. Он изображал солнце с хмурым ликом и старомодными усами – символ Хютера, бога благородства, чистоты и заступничества.

– Пока я защищаю больных от патоморбий, кто защитит меня?.. – пробормотала она. – Послушай, Ганс, почему Жиль с Бернаром так далеко ушли? Разве в этой глухомани нет диких орков? Они везде есть! Мы с тобой отнюдь не воины…

Ганс фон Аскенгласс на всякий случай проверил своё оружие – нож для свежевания шкур с широким лезвием. М-да, такой клинок хорошо расправлялся с колбасой из говяжьей кишки, но не с орками.

– Я полагаю, наши следопыты знают своё дело, – пожал он плечами. – Пока я их видел, они там только шушукались и по сторонам не смотрели вовсе. А потом они пропали. Наверняка здесь не так опасно… хотя я бы попробовал их догнать. Гюнтер, давай скорее! Гюнтер! – Эрудит потянул за узду меланхоличного ослика.

Ёзиас Фиктульд в своём трактате описывал осла как идеальное животное для путешествий в горах. Однако Гюнтер, как только увидал крутые склоны, острые скалы, серпантин и снег, тут же передумал быть идеальным и волочился медленнее, чем даже низенькая гнома Нисса.

А сейчас он вовсе встал, отвернулся от тропы и принялся жевать только проклюнувшийся из-под снега белоцвет.

– Гюнтер, хватит жрать цветы! Пойдём уже! – тщетно дёргал его за поводья Ганс.

– Он, пока всё не съест, тебя не послушает, – покачала головой Нисса.

Меж отставшими магами с ослом и ушедшими далеко вперёд Бернаром и Жилем громыхал кузнец Вмятина – пыхтящая, гремящая, гудящая пружинами и скрежещущая шестернями груда железа на трёх членистых ногах. Рядом семенил его механический питомец Зубило – нечто среднее между псом, наковальней и бегемотом. Оба автоматона не знали ни голода, ни усталости.

На корпусе своём, лишённом головы, Вмятина имел три окуляра, смотревшие одновременно во все стороны. И старался кузнец идти так, чтобы видеть одновременно и ушедших вперёд, и отставших. Но тут Вмятина вдруг резко встал.

– Что случилось?! – раздался с крышки автоматона чей-то встревоженный высокий писк.

– Гнома, люд и осёл вновь замедлились. Я остановился, чтобы видеть их, – пробубнил Вмятина ровным низким голосом.

– Ох! Да что ты так переживаешь? – Писклявый голосок повеселел. Среди раскалённых медных трубок кто-то прятался всю дорогу.

– У автоматона нет переживаний, Чкт-Пфчхи, – ответил Вмятина всё тем же безразличным тоном. – Я ожидаю нападения орков. Я должен заметить нападение орков и отреагировать.

– Неужели ты не чувствуешь, дрр-Вмятина? Здесь нет орков!

Тут Чкт-Пфчхи – так звали ещё одного участника похода, о котором мы как-то забыли упомянуть, – спрыгнул с механического кузнеца на промёрзшую твердь тропинки. Это был крайне энергичный бельчонок с изящными чёрными кисточками на ушах и шикарным пушным хвостом. Как пришёл месяц Шпре, Чкт сбросил серую шубку и сменил её на лёгкую рыженькую с удивительным изумрудным отливом. Но в горах бельчонку стало прохладно – вот он и напросился на прогулку на горячей крышке.

– У автоматона нет чувств, помимо зрения и слуха, Чкт-Пфчхи, – продолжил нудеть Вмятина.

После того как бельчонок наконец спрыгнул, автоматон со свистом спустил лишний пар.

– Значит, ты слышишь речку вон там! – Чкт показывал махонькими лапками в сторону от тропы. – Ты же слышишь, какая она весёлая, бодрая? Были б орки – она бы злилась!

– Я не слышу чувств водоёмов. Я не знал, что у них есть чувства.

Конечно, Чкт-Пфчхи разговаривал. Все белки разговаривают, и настолько они общительны, что порой от их трескотни начинается мигрень. Согласно легендам, миллинки, как сами зверьки себя называют, однажды вдруг стали все разумны, вышли из лесов и расселились по городам, предпочитая гостить в домах потеплее и подружелюбнее. Случилось это более двух столетий назад, то есть ещё до начала эпохи Эльфов. Но летописцы, деля прошлое на эпохи – Людскую, Орочью, Гномью, – про белок забыли, пропустив их явление в Этот мир.

И немудрено, белок все забывают учесть, настолько они малы и необременительны.

– Ах, дрр-Вмятина, как жаль, что и запахи тебе неведомы! Были б здесь орки – знаешь, как от речки бы гадством несло?

– На нас могут напасть орки, что здесь недавно и свой запах ещё не успели оставить. Не соблюдать осторожность – неразумно.

– Ты прав, ты очень прав, но так не всё ж ведь разумом мерится! – воскликнул Чкт-Пфчхи, аж подскакивая на месте и хватая лапками свои чернявые кисти. – Ты можешь чуять своим нутром, своим сердцем – дурная эта долина или нет. Здесь Мельнанэт так и шепчет, что она тихая, спокойная… Тут только зубры, семья зайцев и беременная куница, дрр-Вмятина.

– У автоматона нет сердца, Чкт-Пфчхи, – невозмутимо отвечал Вмятина.

Наверное, сердцем этой ходячей кузни можно было назвать горн, расположенный в нижней его части. И раз они остановились, автоматон снял с плеча чёрный от сажи мешок, раскрыл дверцу топки, дыхнув на бельчонка сухим жаром, и кинул внутрь щедрую горсть каменного угля.

Подъём отнял у него много сил.

– Тебе не нужно сердце, пойми. Ты можешь слышать богов, общаться с ними, и они тебе подскажут, дрр-Вмятина. Походи по храмам, выбери того, кто тебе по нраву, упроси его стать твоим покровителем. Я так обрёл Мельнанэт!

– У автоматона нет нрава, Чкт-Пфчхи.

– Дрр-Вмятина! Но вдруг ты умрёшь – какой бог заберёт твою душу в Тот мир? Твой покровитель! Каждый ищет своего бога-патрона.

– У автоматона нет души, Чкт-Пфчхи.

– Жёлуди-орехи, – сокрушённо выругался бельчонок, поджав ушки.

– Внимание! Эльф и полулюд-полуэльф скрылись из виду, – объявил Вмятина, впрочем, всё так же равнодушно.

И действительно, далеко впереди тропа свернула к реке, и Бернар с Жилем исчезли за разлапистыми елями. Беседа так их увлекла, что они уже и позабыли про остальной отряд, задание и затаившиеся угрозы.

– Хорошо, вернёмся к моей ля-кокет, – продолжал Бернар Кох свою историю. – Итак, она уже вся готовая, а мне срочно приспичило. Я ей шепчу: «Мон-амур[13], мне нужно отлучиться буквально на мгновенье!» Выхожу в коридор – и сталкиваюсь с бурмистром.

– Как с бурмистром?! – удивился Жиль.

– Пардон, мон-ами! Я не уточнил! Это была дочка бурмистра и, соответственно, дом бурмистра.

– О-ля-ля! Что за ун-пижон[14]! Вот как надо знакомства в бомонде Магны заводить!

– Наоборот! Узнай он меня – пришлось бы бежать из Магны. У людей ведь родители выбирают, с кем тебе спать.

– Мрак!

– И лишь после свадьбы!

– Жуть. Куда ты полез! Но он тебя не узнал? Такого юнца всякий запомнит! – Жиль лукаво улыбнулся.

– Мы столкнулись. Он упал, выронил свечку и треснулся головой! А ночной чепец сполз на глаза.

– Ах, будь он в своём выходном костюме – не ударился б, а покатился ватным комочком по коридору!

Оба охотника – а Бернар и охотой когда-то промышлял – хором захохотали, потрясая рюкзаками.

– Для того эти буфы и придумали! – поддакнул первопроходец.

Отсмеявшись, он продолжил:

– Я влетаю обратно в будуар, подхватываю рубаху с курткой – и пулей в окно. Бурмистр за мной! Дочурка молодец, не растерялась: «Гвардейцы, сюда! – кричит. – Воры!» Бурмистр высовывается в окно, орёт на весь город: «Держи вора!» Глядь – а никого и нет!

– Это как же ты умудрился?

– А у меня, мон-ами, есть правило: ретируясь через окно из чужого будуара, лезть надо не вниз, а вверх! Твой покорный слуга висел прямо над его макушкой и всеми силами сдерживал свои фи-фи, с которыми выходил в коридор!

– Ну ты даёшь! Ун-шевалье![15] Я бы, наверное, со страху обдал бы его голову.

– Что ты, я не мог так поступить с уважаемым вельможей. Вот с его каминной трубой – легко!

Жиль зашёлся новым приступом смеха. Ему даже пришлось деликатно поймать Бернара за рукав и остановить, поскольку держать шаг, надрывая живот, было выше его сил. Они как раз подошли к водопаду, что заглушал все прочие звуки.

– Тебе, мон-ами, повезло, что он не разглядел тебя в темноте, – заключил охотник. Приходилось говорить чуть громче из-за шума воды. – Иначе не видать бы тебе твоих пяти сотен рихтов!

– Да, такую удачу боги подкинули! – Бернар положил руку на плечо Жилю, стараясь не задеть пальцем его шею.

– Придумал уже, на что потратить ль-онорар[16]? Только не говори, что на пьяный кутёж.

– Нет конечно. – Бернар вдруг стал очень серьёзен, убирая руку и отворачиваясь к горным пикам. – Я коплю. Хочу купить особняк в столице. Основать свой дом. Войти в бомонд.

– О-ля-ля… – тихо восхитился Жиль. – Полулюд – и в высшем свете?

– Путь будет долгим, – признал полуэльф и уже веселее добавил: – А ещё плащ пошью! Индиговый! С тёплым подкладом и меховым воротником.

Жиль отступил от собеседника, чтобы пристально его оглядеть, и поцокал языком:

– Думаешь, эта ночная синь тебе к лицу?

– Ещё как к лицу! Это традиция нашей гильдии: каждый первопроходец, став мастером, шьёт индиговый плащ. – Бернар героически расправил плечи, демонстрируя невидимую накидку, развевающуюся за спиной. – Он каждому к лицу. На нём вышьют серебром картины моих подвигов. И я закажу к нему сапоги с серебряными шпорами. Будет красотища!

– Фу! – поморщился Жиль. – Серебряные шпоры – это точно фанфаронство.

– Да? А ведь пожалуй. Вот стану не мастером, а кудесником гильдии, тогда их и закажу! Слушай, я всё хотел спросить. Почему ты сам-то с нами не пошёл? Пять сотен – огромный ль-онорар, он у тебя уже в руках, считай, был.

– А я когда в нужник выходил, меня бурмистр слишком хорошо разглядел и запомнил! – засмеялся Жиль, заражая и собеседника.

– Такому шевалье его дочка точно не отказала б! Нет, а если серьёзно? – Бернар улыбался легко и ярко, а смотрел внимательно и прямо в душу. Но взор его грел, как полуденный Хютер в ясную погоду.

Жиль ответил ему взглядом, полным сожаления.

– Стар я стал для таких подвигов, – хитро улыбнулся он.

– А сколько тебе?

– Не помню. Уже больше восьмидесяти, наверное…

– Не верю, – засмеялся Бернар.

– И не верь.

Однако Жиль мог и не врать, ведь эльфы с годами сединою не покрывались, морщины не росли на их прекрасных гладких лицах, а спина не скрючивалась под грузом мудрости и опыта. Вечно молодые, вечно пьяные мерзавцы.

Но вернёмся же к кузнецу-автоматону Вмятине и белке Чкт-Пфчхи, коим было не до праздных бесед!

– Осёл не идёт. Эльф и полуэльф скрылись из виду, – доложил механизм. – Я подам свисток.

– Стой! – пискнул его пушистый спутник, прислушиваясь к щебету птиц. – А если нас услышат?..

– В этом задача свистка.

– Нет, если его услышит кто-то другой? Враг… Не стоит так шуметь!

– Ты восемь реплик назад сказал, что здесь нет орков.

– Мало ли я ошибся?!

Автоматон в ответ лишь заскрежетал поршнями, заскрипел шестерёнками и застучал валом. А бельчонок продолжал трещать:

– Всё-таки есть здесь нечто нехорошее… Выше по течению реки. Вон, видишь вдалеке водопад? С ним что-то не так… Он так шумит неправильно.

– Хорошо. Соблюдать осторожность – разумно, – сказал Вмятина невозмутимо, зашипел паром, разворачиваясь на месте, и двинулся в обратную сторону. – Я заставлю осла идти.

– Нет! – завопил бельчонок, торопясь за ним. – Ты что! Не трогай дрр-Гюнтера! Стой, машина!

А два мага – Ганс фон Аскенгласс и Нисса – тем временем продолжали дискуссию.

– Ганс, ты ведь истианец, да? – поинтересовалась гнома-патоморбистка, снизу вверх глядя на его тщетные попытки повлиять на осла.

– Да, верно. А как вы догадались?.. Гюнтер, Гюнтер, молю тебя: ну, пойдём уже. Это сон-трава, не надо её есть, ты тогда точно никуда не пойдёшь!

– Вас, истианцев, за версту видно, – усмехнулась Нисса, залезая носом в свою объёмную сумку с колбами. – Твоя покровительница Истэбенэль из Весеннего храма, а мой – Хютер из Осеннего ведь. Часто говорят, что нам никогда не понять друг друга, не найти общий язык.

Гнома выудила три маленьких льняных мешочка с прикреплёнными к ним ярлычками, раскрыла их и начала осторожно пересыпать содержимое.

Ганс фон Аскенгласс хмуро сдвинул свои чёрные орлиные брови, глядя на её приготовления. И вдруг воскликнул:

– Эурика! Я знаю, что сделать с Гюнтером! – Осёл аж отнял голову от зелени и с ужасом посмотрел на хозяина. – Есть один опус…

– Ха! Я успела раньше! – захихикала Нисса, протягивая Гюнтеру под нос мешочек, наполненный пахучими травами. – Это шафран, верба и немножко муриатов. Этим ездовых козлов привлекают… О, гляди, на ослов тоже работает!

И правда, Гюнтер тут же заинтересовался ароматом и сунулся к гноме – та со смехом убрала мешочек за спину; он полез её обнимать и чуть не повалил с ног. Но Нисса успела кинуть приманку Гансу.

– Какой же ты тёплый, – заметила она, обнимая животное, уже смотревшее на истианца.

– Я заставлю осла идти. Мы опаздываем, – раздался вдруг гул Вмятины неподалёку. Он решительно перебирал тремя ногами вниз по тропе. За кузнецом семенил его собакобегемот Зубило, а поодаль скакал бельчонок, пытаясь докричаться до машины.

– Уже не надо! Сработало! – крикнул Ганс в ответ, потрясая в воздухе мешочком и уводя Гюнтера обратно на тропу. – Должен признаться, вы опередили меня с блистательной идеей, Нисса. Да, наши боги не имеют ничего общего, но уверен: два эрудита всегда найдут общий язык.

– Согласна.

– И всё-таки скажите: как вы поняли, что я поклоняюсь Истэбенэль? Я не показывал вам свою астролябию.

– Ох, Ганс. – Нисса, пытаясь скрыть самодовольную улыбочку, поправила очки, крепившиеся к голове тонким ремешком. – Древнелюдская манера обращаться на «вы» уже дюжину лет как окончательно вышла из употребления. Только истианец может такое не заметить. Почаще надо из архива выбираться, коллега!

Ганс нахохлился, как замёрзший ворон, сидевший на его плече.

– Вы искали в лесу архив? – пробубнил подоспевший автоматон. – Это неразумно.

– Нет там никаких архивов! – пискнул бельчонок Чкт, вскарабкиваясь на плечо Ниссы. – Пойдёмте скорее, там Жиль с Бернаром пошли к дурному водопаду, мы совсем отстали!

Вскоре новоиспечённые первопроходцы обнаружили двух охотников отдыхающими на стволе старой ели, поваленной бурей. Между ними завязался, как это было принято называть, эльфийский разговор. Любопытные реплики Бернара и неторопливые интонации Жиля заглушал шум водопада. Тот неловко осыпал свои потоки по огромным острым скалам, ласкал их косые бока и бросался ледяными каплями во все стороны, а полуденный Хютер рисовал в воздухе полукруг радуги. Иной бы посидел здесь спокойно, помолчал, созерцая умиротворяющую картину, но уж точно не эльфы. Им только дай языками почесать!

Увидев их, Ганс изумлённо вылупил глаза и остановился. Он и сам не понимал, удивила его беспечность двух охотников или то, как быстро они меж собой поладили. Эрудит громко прокашлялся, но те словно бы этого не заметили.

– Жиль, Бернар! – окликнула их Нисса. – Ну что вы греху безделья предаётесь – тут же орки всюду! Вы же следопыты, надо быть настороже.

– Нон-санс, – отмахнулся Жиль. – Здесь вовсе нет орков. Они всегда оставляют следы, особенно заметен их амбре, за версту можно почуять.

– Но вы и нас не заметили! – возмутился Ганс.

– Почему ты так решил? – Бернар нахмурил светлые рыжие брови.

– Когда мы подошли, вы ведь даже… эм… не прервались, не обернулись, – замялся истианец.

– И?.. – протянул Жиль недоумённо.

– Да уж, – заключил Ганс, поджимая губы. – Не зря цверги зовут вас несчастливым народом.

– Чего кто что? – не понял Бернар.

Эрудит тяжело вздохнул и пустился в объяснения:

– «Цверги» значит «гномы» на древнелюдском языке, хотя многие люди…

– Это я знаю, – перебил его первопроходец. – Почему я «несчастливый»?

– Всё просто. Потому что название «эльф» в орочий попало из древнелюдского. «Ди эльф». Но оно, в свою очередь, родилось из цвергового «эллефу», означающего «одиннадцать». А это, как известно, несчастливое число.

– А разве не семнадцать – несчастливое? – Жиль уже успел потерять нить беседы и растерянно моргал.

– Издревле мы считаем дюжинами, – пояснила Нисса. – Для мастера нет большего несчастья, чем если ему заказали дюжину горшков, а он успел сделать только одиннадцать.

– Ха, во чудные! – Жиль, переглянувшись с Бернаром, добродушно рассмеялся. – Одним горшком больше, одним меньше, подумаешь! – заключил охотник. Теперь не только Ганс нахмурился, но и гнома.

Не замечая неодобрительных взглядов, Жиль повернулся к Бернару и прошептал на ухо: «Мон-ами, вернёшься в Магну – ищи меня в корчме „Уитрэ Блё“». Затем охотник вальяжно встал, потянулся и обратился ко всем:

– Мы на месте, – объявил он. – Вам вверх по этой скале, там начинается другая долина, та самая. Идите дальше вдоль реки, там и найдёте мост.

– Что, прости? – переспросила Нисса, щурясь сквозь линзы и задирая голову, чтобы оглядеть каменную стену. По такой впору прыгать горным козлам.

– Да, раньше тут вовсе было не подняться, – кивнул эльф, закидывая свой рюкзак на плечи. – Но из-за паводка скала осыпалась. Пара котелков[17] – и заберётесь, даже гнома. Здесь много уступов и пологих мест. Не знаю только, как осла с таким грузом поднимать… Ну, я пошёл! Рад был познакомиться, о-ревуар[18]!

– О-ревуар… – пробормотал Бернар, узнавший, куда им надо карабкаться. Он проводил эльфа взглядом, а затем мрачно посмотрел на Ганса фон Аскенгласса, которого ещё в Магне предупреждал о книгах и Гюнтере.

– М-да, моя приманка, увы, осла в козла не превращает, – покачала головой Нисса. – Выход один: догнать Жиля и попросить отвести Гюнтера с поклажей обратно в город. Ослу тут делать нечего. А вообще, конечно, я удивлена, что ты взял с собой столько книг, Ганс. Я перед поездкой выписала все рецепты, какие могут пригодиться, себе в журнал – и вот, иду налегке.

– И вы… и ты туда же! – Ганс состроил такую физиономию, как будто гнома его предала. – Уж ты-то как эрудитка должна понимать ценность книг. И вообще, я стараюсь не работать по рецептам, – продолжал он, демонстрируя надменное превосходство. – Решение, найденное эуристически на основе анализа ситуации, меньше подвержено декадансу. А проблема осла вполне решаема.

И да, дорогой читатель, ваши покорные слуги тоже ни черта не поняли в этом ответе.

Закончив свою методологическую тираду, Ганс потёр замёрзшие руки и стал длинными узловатыми пальцами листать свой путевой журнал, пестрящий закладками. Замелькали жёлтые захватанные страницы. По ним бегали муравьи аккуратных букв, извивались чёрные змеи зачёркиваний и исправлений. Здесь и там встречались причудливые рисунки: животные, птицы, растения, части тела, но чаще – таинственные схемы, переплетения замысловатых колдовских фигур. Найдя нужную страницу, Ганс поднял с земли палку и принялся чертить вокруг Гюнтера одну из таких схем, то и дело сверяясь с записями.

В народе колдовские печати связывают исключительно с вызовом или пленением чертей. Эрудиты твердят об их безвредности, но кто этим колдунам верит? Так или иначе, Гюнтер, ничего не подозревая, невозмутимо жевал овёс из торбы, надетой на морду.

На плече у Ганса болталась кожаная перекидная сумка, в которой кроме путевого журнала он таскал коробку с висцерой – всякими противными животными штуками для колдовских дел. По пузырькам были разлиты кровь и прочие гуморы, а лапки, волосы, зубы и даже испражнения валялись просто так, без всякой системы.

– Ого, ну и бардак! – присвистнула Нисса, заглянув в короб. – Тебе бы не мешало нашить на стенки лент, чтобы крепить мелкую висцеру. А для экскретов всё же стоило бы использовать хотя бы вощёный холст… И держать их надо в отдельной сумке. Если миазмы перемешаются, как ты вычленишь нужный?

Ганс, поглощённый поисками, не ответил. Наконец он извлёк из короба паучьи яйца и петушиный хвост. Первые эрудит скормил Гюнтеру, а последний обмакнул в пузырëк с жёлтой маслянистой жижей, природа которой по отвратительности наверняка сравнится лишь с источаемым ею же зловонием. Колдун поджёг вонючие перья и начал размахивать ими во все стороны, нараспев читая что-то на неизвестном языке. Отдельные слова казались Бернару знакомыми, но какими-то старомодными; смысл ускользал ото всех – кроме, конечно, Ниссы, которая сама свободно говорила на первой аркане – колдовском языке, известном лишь эрудитам.

Это была баллада о риттере[19], который под действием проклятья обращался в паука. Он использовал свой дар, чтобы бороться с орками, бесами и разбойниками. Завершалась баллада примерно так:

Паук, взбираясь к небосводу,

Символизирует одно:

Передвижения свободу,

Которой людям не дано.

И пусть мой путь во тьме неведом,

Я счастлив в облике таком

Быть дружелюбным вам соседом —

Наполовину пауком!

Не успел Ганс произнести последние слова, как Гюнтер возмущённо завопил. Его ноги задёргались, скрючились, стали неестественно выгибаться, раздваиваться и расти. Мгновение спустя ошалевший осёл неуклюже переминался на восьми огромных паучьих лапах, силясь поймать ускользающее равновесие и продолжая жалобно вопить.

– Ганс, спали тебя Хютер! Ты что творишь?! – Нисса налетела на эрудита, как будто он раздавил еë любимую выпарную колбу Вюрца из фьелльского стекла. – А если… а если он навсегда таким останется? Ты что, не мог сделать лестницу в скале?

– Так, подождите… подожди. Я же как раз это и объяснял. Опусы эпохи Людей…

– И что, что эпохи Людей? – Раскрасневшаяся Нисса напоминала негодующую свёклу. – Ты же мог его искалечить! Пойдём, осличек, я верну тебе привычные ножки и защищ… защи… Тьфу! Не знала, что ты не дружишь с головой, фон Аскенгласс!

Нисса вырвала уздечку из рук Ганса и потащила Гюнтера в сторону леса. Осёл не двигался с места. Он смотрел на Ганса вопросительно и немного жалобно.

– Что у вас тут стряслось? – подскочил к спорящим колдунам Чкт-Пфчхи.

До того он исследовал скальную стену лихими прыжками, а теперь вернулся вниз и изумлённо разглядывал осла, ещё не решившего, как относиться к невесть откуда взявшимся лишним конечностям.

– Слушай, дрр-Ганс, а ведь дрр-Нисса права. Ты малость перестарался, – проговорил бельчонок весело и приветливо, без тени укоризны в голосе. Он крутанулся, взмахнув хвостом.

– Малость! Да Гюнтер как из Гроссэнвальда вылез! Ганс, ну ты же мог сделать лестницу, или… не знаю, заставить поток нас поднять, или… – От возмущения Нисса начала забывать слова.

– Не дело, когда у осла паучьи лапы, – вторил гноме бельчонок. – Подумай, каково ему сейчас?

– Вы оба не понимаете, – отрезал Ганс. – Фульмоперверты эпохи Людей не боялись накладывать перверсии на живых существ. Поэтому их опусы были такими сильными! В конце концов, не на реттов же мне их накладывать.

Речь эрудита частенько трудно понять – настолько она пестрит головоломными словами. Из того, что известно вашему покорному слуге, перверсия – это некое нарушение основополагающих законов бытия, овальная шестерёнка в слаженном механизме мироздания. Эрудиты так называют колдовство. По отношению к этой самой перверсии мудрецы делятся на фульмопервертов и фульмовиргинистов. А это уже какой-то высоколобый спор о курице и яйце, пустая трата времени.

– Ещё бы ты накладывал их на реттов! Ганс, существует магическая этика. А я очень, очень зла. – Нисса резко отвернулась и полезла на скалу.

– Да поймите вы… ты! – Книжник схватился за голову. – Эти правила не высечены в камне. Ещё пару сотен лет назад они были совсем другими. И всё равно я уже всё сделал. Будем спорить дальше – значит, Гюнтер пострадал зря.

– Я Гюнтера тебе верну, а ты вернёшь ему нормальные ноги. Как только мы заберёмся наверх. Ясно? – Нисса не отдавала Гансу уздечку, пока тот не кивнул.

Эрудит был расстроен, что его не услышали. В такие моменты он как будто снова оказывался на доктринате люцидоменции[20] – в тот день, когда ему на диспуте отказали в присвоении степени магуса.

Ганс вспоминал возмущённые возгласы, доносившиеся из зала, в ответ на которые он, обычно говоривший чётко и складно, мямлил что-то неразборчивое, путаясь и запинаясь. Вспоминал тяжёлый усталый взгляд тучного лектора Песториуса – несомненно талантливого беневербиста, то есть специалиста по языкам, но, увы, боявшегося заходить в наблюдениях над перверсией слишком уж далеко. Вспоминал вездесущий ппфарский орех – из него были сработаны огромные шкафы, уставленные пыльными фолиантами, и столы, покрытые зелёным сукном. Мебель, казалось, вытесняла из аудитории всё живое. Чёртов ппфарский орех!

Только гениус[21] люцидоменции Даваулюс тогда ободрил своего ученика, сказав, что его исследование крайне перспективно и ему нужно обязательно продолжать работу. А ведь больше всего Ганс полемизировал именно с Даваулюсом.

Жаркую дискуссию о том, насколько этично зачаровывать ослов, прервал жуткий грохот и жалобное гудение. Другой четвероногий питомец, сопровождавший отряд, – автоматон Зубило – почти было взобрался наверх, но поскользнулся, неловко покачнулся и угодил лапой в расщелину. Бернар подскочил к неповоротливому спутнику, пытаясь помочь. Но Зубило был слишком тяжёлым и большим – его и весь отряд вряд ли поднял бы! Да и лапа пса засела так глубоко, что добраться до неё было невозможно.

Неуклюжему питомцу пришёл на помощь Вмятина. Он схватил Зубила своими громадными ручищами и изо всех сил потянул на себя. Раздался надсадный скрежет.

– Ему же больно! – запротестовал Бернар, силясь перекричать звук освобождаемого механического пса.

– Автоматоны не чувствуют боли, – возразил Вмятина. – Для спасения целого механизма целесообразно пожертвовать ходовым манипулятором.

– Бернар, прошу тебя, не драматизируй, – подоспела запыхавшаяся Нисса. – Вмятина поступает рационально, боли автоматоны действительно не чувствуют.

– Надеюсь, железяка не будет спасать меня, – проворчал Бернар, глядя на Вмятину исподлобья. Тот уже освободил своего питомца и деловито раскалывал молотом расщелину, чтобы достать застрявший кусок стали. Зубило переминался рядом, неловко балансируя на трёх лапах.

Вокруг экспедиции возбуждённо носился Гюнтер, оценивший несомненные преимущества своей восьмилапой ипостаси. За ним растерянно бегал Ганс, размахивая руками и выкрикивая непечатные ругательства. Тяжёлая поклажа жалобно скрипела всеми ремнями – никто ведь не думал, навьючивая осла, что тот пойдёт карабкаться по отвесным скалам. Тюки держались чудом! Деревянный сундук готов был вот-вот распахнуться, а Гюнтер не замечал криков хозяина и пробовал свои новые возможности во всех направлениях! Бернар тщетно пытался его догнать, рискуя сорваться, а Нисса мрачно наблюдала сквозь окуляры очков за виртуозной перверсией эпохи Людей. Она мысленно хоронила и вещи Ганса, и самого осла, и веру в разумность людей. Неудивительно, что они почти вымерли.

Откуда ни возьмись с небес на осла упала белка. Чкт, растопырив лапки и распушив хвост, метко приземлился на холку Гюнтеру, а затем принялся трещать ему на ухо трели на своём шарабья – так эльфы называют беличий язык. Никто не знал, что бельчонок пообещал животному, но осёл медленно и спокойно добрался до самого верха, где все и выдохнули наконец.

Нет, не выдохнули: бодрый и удивительно настойчивый Бернар уговорил путников подняться ещё выше, пока осёл не потерял паучьи лапы. Горы разжигали в следопыте чёртов азарт. Первопроходцы взобрались на утёс неподалёку, чтобы оглядеть долину с высоты: их взору открылся лес, присыпанный снегом как сахарной пудрой. По дну долины извивалась та самая река, что разрушила скалу и вырвалась отсюда вон.

Вдалеке у моста на том берегу стоял замок. Шпиль полуразвалившейся надвратной башни указывал в ясное голубое небо. Удивительное дело: вокруг на пару рёстов[22] ни души, а тут вдруг сразу и мост, и замок!

Долина брала начало у горы Снакфьелль, Змеиной горы по-орочьи, что возвышалась над всеми прочими пиками. У Бернара аж дух перехватило от того, как кремовый свет Хютера играл на серо-голубой вершине. Ух, Ёрдово место!

Ёрд – бог холода, мудрости, гармонии и равновесия, повелитель гор. Даже символ у него – заснеженная вершина. И хотя прочим все горы кажутся чем-то Ёрдовым, только поклонникам снежнобородого гнома понятно, где место Ёрдово, а где – вовсе нет. Священная гора должна быть не только особенно красивой, но также уютной, укромной и романтичной. А если вы не представляете себе таких гор, значит, вы и не ёрднур.

На небе не было ни облачка. Только далеко впереди, на западе, собрались тучи и бушевала гроза. Казалось, она рвётся в долину, но что-то её не пускает.

– Наррен! Лауф фон хир вег, бефор эз цу шпэт ист! – раздался откуда-то сверху хриплый старческий голос. – Глупцы! Бегите отсюда, пока не поздно!

Голос принадлежал седому гному в меховой шубе и шапке, увенчанной лосиными рогами. Такие шапки обычно носят Ёрдовы отшельники – почитатели бога или даже его любимцы, святые угодники. Из-за этих рогов старый гном в ширь казался больше, чем в высоту.

Лосиная шапка говорил на языке древних людей. Благо Ганс знал его от рождения, а Бернар нахватался неизвестно откуда, так что тоже чуть-чуть понимал. Но остальные не разбирали ни слова. Кому вообще есть дело до того, как говорили древние люди?

– Дедушка, вы чего? – мягко спросил Бернар.

– Ихь заге дир: лауф, бефор эз цу шпэт ист! Дас фляйшгевордене бёзе ин дизем таль лебт. Эз вирд дайне зэлен фершлинген унд дихь нихьт айнмаль эрштикен! – стоял на своём старый гном. – Говорю вам: бегите, пока не поздно! В этой долине живёт воплощённое зло. Оно сожрёт ваши души и даже не поперхнётся!

– Вам нужна помощь?

В ответ старый гном лишь фыркнул. Развернувшись, он скрылся за сугробом. Побежав вдогонку и взобравшись на холм, первопроходцы не увидели ничего – даже следов. Как будто старик ходил по воздуху.

– Это рюбецаль, – со знанием дела сказал Ганс. – Хочется верить, что он на нашей стороне, раз предупредил об опасности.

– Грубый царь? – переспросил Бернар. – Судя по короне, он скорее глупый.

– Рю-бе-цаль! – поправил Ганс. – Это дух гор. Обычно они не грубые и даже не злые, занимаются своими делами. Часто рассказывают, что рюбецали заводят путников в горы и там убивают. Камень на голову скинут или голодом заморят.

– Так вот почему он говорил, чтобы мы не ходили в долину! – Бернар повеселел. – Заманивал, играл на духе противоречия!

Ганс пожал плечами. Остальные промолчали.

Старик, незримый, долго смотрел первопроходцам вслед. Какие они юные! Как жаль, что им придётся сгинуть в этом чёртовом месте. Их души высосут до капли, а пустые тела так и останутся лежать, пока не рассыплются в прах.

От мысли о душах гном невольно сглотнул слюну и облизал губы. Его мутило, голова кружилась. Голод разливался по телу, подчиняя себе каждое движение, каждую мысль. Сколько лет в долину никто не заходил? Сколько лет у него не было пищи? Догнать их, наброситься на них прямо сейчас! Выпить их, смакуя сладкий предсмертный ужас. В конце концов, они сами выбрали свою судьбу. И если их не выпьет он, то выпьет она. Уж она-то не пожалеет.

Сухими морщинистыми руками гном зачерпнул горсть снега и умыл им лицо. Голод отступил, и сознание прояснилось. Всё равно сначала добыча должна замёрзнуть и отчаяться. И нечего жалеть о том, чего ты изменить не в силах.

Чем выше первопроходцы поднимались по долине, тем холоднее становилось вокруг. Мороз будто обгладывал путешественников, не оставляя от них ничего живого.

Бернар вёл отряд, время от времени сверяясь с компасом – дорогим колдовским артефактом. От Вмятины валил пар, Зубило покрылся инеем. Ганс шмыгал носом и весь дрожал. Нисса, уже позабыв недавний спор, ворчала на непредусмотрительность магуса и его безразличие к собственному здоровью.

Ветра не было – воздух застыл как зельц. Снег будто спал на лету. Птицы умолкли.

Из глубины леса, бесшумно скользя по снегу, за отрядом шли по пятам незримые тени – одиннадцать призрачных силуэтов, каждый величиной с матёрого пса. Первопроходцы пока не замечали их. Они лишь чувствовали лёгкое беспокойство где-то на грани сознания. Ещё не пришло время, чтобы это беспокойство переросло в страх, обволакивающий тело, как муху – янтарная смола.

Пискнув, что хочет кое-что проверить, Чкт-Пфчхи соскочил с Бернарова плеча прямо на ближайшую еловую ветвь и быстро взобрался по стволу. Но вместо того чтобы оглядеть местность с макушки дерева, он принялся скакать туда-сюда по сучьям, грызть кору и громко щёлкать.

– Чкт действует неразумно, – заметил Вмятина.

– Кажется, на рассудок белки горный воздух плохо влияет, – шёпотом заметил Бернар. – У вас вот с непривычки голова кружится и силы тают, а некоторые, бывает… тю-тю.

– А кто-нибудь знает, почему вообще эту белку с нами отправили? – так же шёпотом озвучила Нисса вопрос, мучивший её последние дни. – Он из Гильдии первопроходцев, Бернар?

Тот покачал головой:

– Я думал, он как ты, лекарь из Ятрейи. Подожди… Он что, просто так к нам прибился?!

– Ох уж эти белки! – прошипела гнома, с негодованием глядя на Чкта, ошалело бегавшего по веткам. – За ними не уследишь! Что нам с ним делать-то? Не обратно ж отправлять…

– Ну, припасов он немного отнимет, не страшно совсем, – заметил Бернар. – Да и в общении не докучает.

– Но эта его придурь…

– В действительности Чкт-Пфчхи здесь неслучайно, его с нами направил мой Храм Весны, – пояснил наконец Ганс, с интересом слушавший их беседу. – Он недавно прибыл в Магну, мы мало знакомы. Но, насколько мне известно, Чкт-Пфчхи поклонник Мельнанэт. А вернее, её угодник – богиня одарила его.

– А-а-а… – понимающе закивали остальные. – Вот как он осла успокоил! Всё сходится!

И вправду, божьи угодники хоть и встречались редко, но обрастали легендами – любимцы Бессмертных творили чудеса и часто славились чудаковатым нравом. К тому моменту бельчонок как раз успокоился и, тяжело дыша, спрыгнул с ели в снег. Там он нашёл шишку и вернулся к отряду с весьма озабоченным видом:

– Беда, беда…

– Что случилось? – нахмурился Бернар. – Тебе плохо?

– Я поговорил с елью.

– Ты разговариваешь с деревьями?! – изумилась Нисса.

Бельчонок кивнул так, словно это само собой разумелось:

– Она очень давно не встречала весну. Всё растит кору, роняет шишки, а ни весны, ни лета не встречает. Здесь нехороший воздух, он не даёт ей… обновиться. Обновиться нужное число раз и наконец умереть. Ели не положено столько жить, её время давно прошло, понимаете?

– Сколько ели в среднем живут? Лет сорок – пятьдесят, верно? – вспомнила алхимица.

– Ей и всем её подругам здесь гораздо больше, – мрачно заявил бельчонок, а затем показал шишку. – Глядите.

– С шишкой-то что? – насторожился Бернар.

– Она нетронутая. Её не распотрошили. Здесь нет никого: ни зверей, ни птиц!

Странную всё же силу имеют слова. Едва Чкт озвучил своё наблюдение, остальные ясно различили то, чего до сих пор силились не замечать: пустоту и тишину. Это не такие пустота и тишина, какие воцаряются в доме, когда дети уходят гулять. У обычных пустоты и тишины есть причина. Они закончатся, едва их кто-нибудь нарушит. Но здешние пустота и тишина существуют сами по себе. Они есть, и это из-за них вокруг нет никого. И первопроходцы с их дыханием, скрипом снега и ремней, бряцанием экипировки в этом месте совершенно лишние и должны быть изгнаны.

– Давайте дойдём до замка и послушаем, что скажет он. – Бернар почувствовал острую необходимость отшутиться, хоть и не вполне понимал отчего. – Может, там тоже никого нет и можно распотрошить пару сундуков.

Отряд двинулся дальше. Бернар заметил, что корни деревьев не пересекали тропинку. Так бывает в тех местах, где когда-то проходила древнелюдская имперская дорога. Под неё выкапывали котлован, туда засыпали гравий, а сверху укладывали каменную мостовую. Потому здесь до сих пор и не проросли корни: каменная дорога под слоем почвы никуда не делась.

День клонился к вечеру, и стоило уже озаботиться местом для привала. Взобравшись на дерево и как следует осмотревшись, Бернар увидел впереди в некотором отдалении от дороги поляну. Решено было идти туда.

Чкт насобирал для костра сухих веточек с окрестных деревьев. Вмятина споро очистил от снега небольшую площадку под кострище и натаскал камней. Бернар разжёг костёр. Ганс вытянул к огню руки и ноги и не отрываясь смотрел, как пламя облизывает хворост. Ему явно нездоровилось.

– Кто же в горы такие башмаки надевает? – неодобрительно качал головой Бернар. – Надо было тёплые вещи брать.

– Ты уже который день это твердишь, – пробормотал Ганс. – Я бы обошёлся без всей этой нежности…

– К тому же ты люд, у вас ведь слабое здоровье… – не замечал его бубнежа следопыт, разбиравший свой рюкзак. – Грейся, грейся поскорее. Ещё больных нам здесь не хватало!

– Тебе, Ганс, не помешал бы горячий тий, – заметила Нисса лекарским тоном и полезла в свою сумку. – Хорошо, что я взяла отменный травяной сбор… Шалфей, зверобой, узелки Дюпюитрэна. Заварим прямо в котелке, Бернар? А кашу вторым заходом.

– Зачем? Тий нужно заваривать в тийнике! – улыбнулся следопыт, выуживая из рюкзака стёганый шерстяной спальник, набитый тонким слоем лебяжьего пуха. В спальник первопроходец самым тщательным образом упаковал удивительнейший тийник: небольшой, пузатый, с носиком и чудаковатой ручкой, неуклюже торчавшей из бока.

Его выдули из лазурного стекла, расписав на эльфийский манер – пёстро, но гармонично, броско, но изящно.

– Кто же в горы берёт стеклянную посуду? – фыркнул Ганс.

– Плохое решение, – подтвердил Вмятина.

– Лучше бы медный, – поддакнула Нисса, забирая тийник, чтобы разглядеть получше. – Упадёшь на тропе – расколется. А ведь красивый такой… Редкая карминовая глазурь. И звон какой глубокий. Подожди! Неужели фьелльское стекло?

– Оно самое, – признал Бернар. – Я всегда его беру. Да, с ним много хлопот, но зато вкус выходит особый.

– Я хоть книги взял, а не яркую безделушку, – буркнул Ганс, и разумный смертный не обратил бы на колкость внимания. Но Бернар посмотрел на черноволосую макушку с мрачным прищуром, сминая ладонями кожу рюкзака.

– Очень красивый тийник. Однако его нельзя на костёр, – тут же заметила гнома, стараясь отвлечь ценителя тия от ворчливого архивиста, и снова аккуратно постучала ногтем по звонкому стеклу.

– Нельзя на костёр… Конечно-конечно! – закивал полуэльф, озираясь. – Кипяток заварим отдельно, снега накидаем. Куда вы котелок положили?

– Кипяток уже есть, – заявил вдруг Вмятина.

И действительно, внизу тулова автоматона, напоминавшего бочку, устроена была топка. На ней восседал объёмный медный бак с беспрерывно кипящей водой. А из бака торчал латунный краник, из которого Вмятина налил в тийник кипятка. Нисса пришла в полный восторг от такого конструктивного решения. Она видела автоматона впервые в жизни, хоть, будучи магусом онтомагии – доктрины, изучающей взаимодействие сущего и всякие вычурные штуковины, – собрала, разобрала и снова собрала не один сложный механизм. И тут её прорвало онтомагическим интересом:

– Неужели топка отлита из железа? Я думала, это бронза почернела!

– Верно, это чугун.

– Литой ппфарский чугун! – поразилась Нисса. – Новейшая гномья онтомагия! Так ты родом из Ппфара?

– Это так, – бесстрастно прогудела ходячая кузня.

– Ганс, ты когда-нибудь слышал о чугуне? Это литая хрупкая сталь, они научились её плавить! Чугун дешевле бронзы, но не менее прочен, а ещё он почти не ржавеет и…

– Онтомагия пока что остаётся вне зоны интереса моей эрудиции, – пробурчал насупившийся Ганс, посёрбывая тий.

– Ах, ну да, это же никак не связано с дремучей людской археодревностью, – поддела его Нисса и продолжила расспрашивать немногословного Вмятину.

Милостивые боги, а что за тий у них получился! Представьте, что на каждый вкусовой сосочек вашего языка заботливая матушка надевает шарф и перчатки из овечьей шерсти. Потом тепло разливается по телу – как будто вы приняли горячую ванну, завернулись в халат, надели шерстяные носочки и сели в кресло у камина, поглаживая кота. Нет! Вы – кот, и весь Ётунвель[23] чешет вас за ушком.

– Обнаружен фундамент здания! – провозгласил Вмятина. Он замахал верхними манипуляторами и засвистел, как тийник, выпуская пар и привлекая внимание остальных.

На поляне, на которой остановились первопроходцы, сохранились развалины небольшой, в дюжину домов, деревни. А ещё через котелок путники нашли торчащую из земли каменную руку. Вытесали её из змеевика – серого с зелёными прожилками отделочного камня.

Ганс как будто забыл про холод и болезнь. Развернув один из своих тюков, он достал кирку, лопату, колышки, набор кистей – и принялся за раскопки. Он не мог поверить своему везению: на первом же привале обнаружить статую Скюльптю́ра! Только что она делает в деревне?

Три кружки согревающего тия Ниссы вдохнули в эрудита новую жизнь, но промёрзшая почва поддавалась неохотно. Только когда к Гансу присоединились остальные члены отряда, разделавшиеся с палатками, дело хоть как-то пошло.

– Ты приехал сюда за статуями? – Нисса увлечённо очищала от земли увесистый камень. – Что в них такого?

– Пока не знаю, – ответил Ганс, погружая в промёрзший грунт лопату. – Слышала когда-нибудь об Э’йтри Скюльптюре?

Нисса, конечно, слышала. С честолюбием гномов может сравниться разве что их любовь ко всевозможным ремёслам, потому подземный народ трепетно хранит память о своих кюнстнерах – выдающихся мастерах, кудесниках. Особенно это касается работы по камню: искусство придавать форму различным породам у гномов в крови. Но лишь единицы достигают вершин, становясь выдающимися ваятелями или зодчими, и это в очередной раз доказывает, что подлинного кудесника отличает не столько врождённый талант, сколько трудолюбие, упорство и глубокие познания в магии.

– На мой вкус, он мрачноват, – протянула Нисса, – но он, бесспорно, кюнстнер, каких поискать. А чем он тебе так интересен?

– Не он, – возразил Ганс. – Проклятья Гангберта.

– Какие такие проклятья? – Нисса удивлённо отложила камень. – Разве он кого-то проклинал?

– Ты когда-нибудь задумывалась о том, сколько смертных он угробил, защищая Ма́хтфрид от чертей? Уверен, его проклинали, и не раз.

– Должна признаться, я редко думаю о древнелюдских кайзерах, живших дюжину веков назад. Возможно, даже никогда не думаю, каюсь. Но насколько помню беневербальные лекции, которые я прослушала тридцать с хвостиком лет назад, он «гробил» исключительно дьофулей[24], демонов. Или бесоводов этих… как их там…

Ганс поморщился. Ему опостылело объяснять одно и то же снова и снова.

– А кем была, по-твоему, Анриетта Травница, – спросил он, – демонессой или бесоводицей?

– Она ведь была гениессой вивономии… – Нисса нахмурилась.

– Её исследование бёзовых грибов опередило магическую теорию на несколько поколений. Подумай, сколько жизней можно было бы спасти, если бы её не сожгли. И таких, как она, были десятки!

– Десятки?..

– Да. Их сжигали на кострах и пытали в тëмных подвалах. Вырывали ногти, например. Выпытывали признания в бесоводстве.

– Вырывали ногти?! – ахнула Нисса.

– Вы что за жуть обсуждаете? – встрял Бернар, слушавший эрудитов вполуха.

– Нисса, ты совсем не знаешь его историю? – возмутился Ганс, не обратив внимания на Бернара. – Ты же почитаешь Хютера, а Гангберт – величайший хютерианский герой! Как можно славить святых, ничего толком не зная о них? Он всё это делал во имя твоего бога!

– Во имя Солнцеликого он боролся с нечистью, а не…

– И как, много наборол? – Ганс жестом предложил Ниссе осмотреться вокруг. В лучах закатного Хютера лес выглядел зловеще – словно был залит свежей кровью.

– Ганс, прошло полторы тысячи лет.

– Важен результат, Нисса. Если нечисти всё так же много, значит, людей мучали и убивали впустую.

Нисса замолчала.

– Может быть, нас с тобой тоже сожгли бы. Ты же используешь маковое молочко! А я вообще занимаюсь запретным.

– Все лекари используют маковое молочко.

– Цитирую: «Боль есть священная борьба тела с недугом. Подобно тому, как огонь очищает грешника от бесовской скверны, боль и жар очищают душу больного». Людвиг Хексенха́ммер, «Свэ́ртус А́нгели»[25]. За облегчение боли любого из нынешних лекарей во времена Гангберта могли бы обвинить в сношениях с чертями.

– Ох уж эти древние люди… Хорошо, – согласилась Нисса. – Допустим, ты установишь, что он был проклят. И дальше что?

Ганс перестал копать и погрузился в свои мысли. «Истианцы! – думала Нисса, искоса поглядывая на болтавшуюся у Ганса на шее миниатюрную серебряную астролябию – символ Истэбенэль, богини ночи, неведомого и непознанного. – Прётся морозить задницу, исследовать что-то, сам толком не понимая, что и зачем. Знания ради знаний. Нет бы сидеть в тёплом схолуме, читать книги про своего Гангберта – всё равно древний кайзер не нужен никому, со всеми его дурацкими проклятьями».

– Признание ошибок – первый шаг к их исправлению, – наконец проворчал Ганс.

– И как ты их исправишь? Сделанного не воротишь.

– Не воротишь, – согласился эрудит. – Но, возможно, удастся предотвратить повторение.

– Повторение чего? Ганс, сейчас никого не сжигают, людские империи давно сгинули. Мы можем спокойно заниматься всем, чем захотим.

– Конечно можем, – кивнул истианец. – Если только это не нарушает «магическую этику».

– Если ты про сегодняшнее утро, – ответила Нисса, – то речь шла о здоровье осла. Хорошо, что всё обошлось и от твоей перверсии не осталось ни следа. Но лучше бы запретить опусы с живыми созданиями окончательно, магическому сообществу нужно развиваться. Ты явно незнаком с «Новой магической этикой» Бальдра из Свартхакка. Конечно, ведь она всего в прошлом веке написана, слишком свежая.

Ганс вздохнул и принялся копать с удвоенным усердием.

К вечеру на рогоже рядом с ямой собралась куча каменных осколков, очищенных от земли. Угадывались голова и плечи крестьянки, застывшей от ужаса. Бедняжка закрывалась от чего-то, выставив вперёд руку. Поражала точность, с какой скульптор поймал выражение лица, складки одежды, изгибы рук. Милостивые боги, у неё даже были мозоли на пальцах!

Вот только это не стиль Эйтри Скюльптюра, уж его-то Ганс узнал бы. Да и ни один ваятель не смог бы сработать эти складки на запястье, эти морщинки на лице. Женщина точно была жива, когда её обратили в камень.

Костёр потрескивал, разгоняя густые гуашевые сумерки и дурную горную стужу. Вмятина прилаживал Зубилу оторванную ногу – до того он лишь наскоро её прилатал. Ганс спешно дописывал первый отчёт, пока не стало слишком темно. Тишину нарушил Бернар:

– Нет, ну, может, её всё-таки кто-то… как его… изваял? Не может же девушка вдруг стать камнем!

– Ещё как может, – ответила Нисса. – Слышал когда-нибудь про василисков?

– Не-а. – Бернар сел поближе к костру.

– Василиск – это порождение репных духов, петух с драконьими крыльями и змеиным хвостом, впервые описанный в физиоло́гах, составленных, возможно, ещё до Махтфрида. Его взгляд обращает плоть в камень. – Глаза Ниссы сделались такими большими, будто это она сейчас обратит в камень любого, кто посмеет усомниться в её словах.

– Если твоего этого василиска можно пристрелить, значит, и бояться нечего, – возразил Бернар. Он не любил все эти истории про загадочных монстров. Куда приятнее иметь дело с тем, что поддаётся простому объяснению.

– А как же ты его пристрелишь, когда на него нельзя смотреть? – пугающим шёпотом спросила Нисса. – Охотиться на василисков специально учат хорьков и горностаев. Ещё можно взять с собой зеркало. Василиск в него глянет и сам окаменеет. А у нас – ни хорька, ни зеркала…

Повисла зловещая пауза. Нисса оглянулась по сторонам. Тени деревьев, удлинённые светом костра, медленно тянулись к лагерю. Что-то неправильное творилось вокруг, но она никак не могла взять в толк, что именно.

– И как мы тогда убьём василиска? – Бернар на мгновение умолк, а потом продолжил: – Может, у вас есть какая-нибудь колдовская хреновина, чтобы мы не окаменели?

– Такой нет, – задумчиво проговорила Нисса. Она всё ещё опасливо озиралась. – Но есть редкий древний опус – «Эмультическая петролисия»… Ой! Дура я, что такое несу? «Петролитическая эмульсия»! «Петролитическая эмульсия» Вертенбе́рга, да.

– Эти слова мне ни о чём не говорят, – проворчал Бернар.

– А жаль. Корректное наименование – начало любого опуса, и ошибка в такой, казалось бы, мелочи… Хотя кому я объясняю!.. Прости, Бернар. Ой! Прости не за то, что ты не понимаешь. Прости за мою грубую реплику. Это ничего страшного, что ты не понимаешь. Ой, как-то это тоже звучит…

– Нисса, пожалуйста, скажи на простом орочьем, что за педролизия? – мягко прервал её Бернар, одним взглядом гася тревогу гномы.

Да, друзья мои. Наши путешественники общались между собой на языке орков. После того как царь зеленокожих, Крагхраг Мудрый, завоевал империю Ми́ттлерфельд, говорить здесь стали на орочьем вместо древнелюдского. Да и сами края стали на орочий манер называться Среднепольем. Людская держава пала стремительно, но кошмарно, кроваво. А затем последовала без малого сотня тяжёлых лет Пакс Орка, Орочьего Мира. Зеленокожие почти искоренили людей, не готовых принять власть Крагхрага. Их место заняли гномы с эльфами, известные своей гибкостью.

Надо ли говорить, какое то было счастье, когда гном Ульрих Страшнорожий наконец победил постаревшего Крагхрага в поединке и орков прогнали из городов? Впрочем, за время Орочьего Мира сменилось не одно поколение людей, не знавших своего языка и говоривших лишь на наречии захватчиков. Порядок вещей трудно было поменять, да и незачем.

– Это мазь, что превращает камень обратно в плоть. Мне понадобятся осколки этой милой фройляйн! И это э-муль-си-я. Не петролисия и тем более не педролизия. Вот только… варить её придётся неделю.

И тут до Ниссы дошло. Ну конечно, тени! Она вскочила, закричав:

– Тени! Тянутся против света! Прямо к нам!

Все схватились за оружие – все, кроме Ганса, поперхнувшегося тием. Но, кажется, больше всех испугались сами тени. Они отпрянули обратно в лес, сплелись с отбрасывавшими их стволами. Морок рассеялся.

Однако Ганс всё не мог успокоиться. Он трясся то ли от страха, то ли от болезненного озноба, тщетно пытался обхватить голову руками, хрипел или не дышал вовсе да сучил ногами. Бернар обнял его, успокаивая.

– Нам угрожают тени. – Непонятно было, издевался Вмятина или, наоборот, испугался вместе с остальными.

– Я не могу стрелять по теням! – прошипел Бернар. – Так, Нисса, как защититься от теней? Срочно!

– Откуда мне знать?!

– Ты ж колдунья! Ведьма, магиня… Вас же этому учат!

– Дурак, нас не учили мальтеории! Эта субдоктрина не входит в эрудицкие шт… Это чертоведение, понимаешь? Им занимаются только… только такие, как он. – Нисса перевела взгляд на Ганса и совсем сникла.

Был лишь один смертный, которого Ганс боялся больше, чем отца, – это батюшкин доезжачий, Ряха. У него было одно ухо, а через всё лицо тянулся шрам. После того как отец впервые взял Ганса на охоту, юноша неделю бился в истерике. Псы разорвали зайца на части, а Ряха сам откусил ему голову. После этой сцены эрудит до смерти боялся собак, и теперь, когда тени в лесу начали принимать облик легавых псов, этот страх расцвёл в нём и раскрылся, как переломленная пополам тушка зайца, брызжущая алой кровью.

Только когда Бернар схватил Ганса за плечи, приподнял и изо всех сил встряхнул, эрудит пришёл в себя и понял, что от него требуется. Трясущимися руками он достал из коробки для висцеры мешок с солью, пузырёк с заячьей кровью, напитал этой кровью соль и принялся обносить лагерь защитным кругом.

– Ух, жёлуди-орехи! – воскликнул Чкт, подскакивая к костру. – Я чуть всю шерсть не растерял! Прекрасно!

– Подожди, тебе нравится пугаться? – Нисса до сих пор пыталась выровнять дыхание.

– Нет конечно! Но во мне столько страсти сейчас! Я обращусь к Мельте!

И бельчонок начал свой ритуальный танец, следуя внутреннему ритму да треску огня. Он ловко скакал по земле, кувыркался, крутил хвостом и извивался змеёю. А порой переходил к столь непристойным движениям, что гнома невольно отводила взгляд. Бернар зато, напротив, смотрел заворожённо и постукивал каблуком в такт.

– Ты никогда не бывала на оргии в Храме Весны? – спросил он гному шёпотом.

– Нет! – мотнула она головой. – Я хожу в Осенний храм, мы там молимся богам, лофатаки с ними заключаем, а не… кхм…

– Да! Да-а-а! – в экстазе запищал Чкт, без сил падая навзничь. – Я понял тебя… Я понял…

– Ты понял Ниссу? – уточнил Вмятина.

– Нет, нет, Мельту, я понял, зачем она меня направила сюда… Сейчас отдышусь… и расскажу.

– Эй, мельтийский угодник, я вчера земляники набрал, будешь? – спросил Бернар, протягивая ягоды, которые Чкт тут же слопал.

– О да! Спасибо! То, что нужно! М-м-м… Да, так вот: Мельта хочет вернуть сюда весну.

К этому моменту Ганс закончил обносить лагерь соляным кругом и вернулся к остальным послушать святого угодника.

– Это место страдает, но мы можем его спасти. Обращение времён года – замысел богов. Но в долине его нет, Ётунвель встал, не работает – то противно Бессмертным. Мельнанэт не может больше ждать. Она хочет, чтобы сюда наконец пришло тепло, пришла весна. Сейчас Шпре, месяц Мельты, она нам благоволит. А когда придёт Нуи… никому не ведома воля Истэбенэль. Нам нужно успеть до конца Шпре. Значит, у нас осталось всего три дня, чтобы устроить здесь весну.

– Я придерживаюсь старой гномьей позиции о том, что боги всегда бесстрастны, – заявила Нисса. – Если Мельта не может ждать, так почему она не запустит здесь Ётунвель одной своей волей?

– Я и есть её воля, – пискнул бельчонок.

– Масштабно, – прокомментировала Нисса.

– Ну, положим, река всё ещё течёт, Хютер и Луна ходят по небосводу, снег падает, а значит, положение не катастрофическое. – Ганс зябко потёр руками плечи. – Впрочем, весна здесь явно не помешала бы. Первертивная природа происходящего в этом месте не вызывает сомнения. И если бы мне пришлось творить опус, ускоряющий приход весны, лучшего темпуса[26], чем Шпре, придумать было бы нельзя.

На мгновение все замолчали.

– Василиски, духи, боги, – проворчал Бернар и широко зевнул. – Пойду-ка я спать. Глядишь, весна сама придёт.

Ганс проснулся от странной возни. В его палатку кто-то лез. Вор? Но откуда взяться вору в этих турлах? Дикий зверь? Но ведь Чкт говорил, что даже зверей здесь нет.

– Кто здесь? – пробормотал эрудит, вглядываясь в густую тьму.

– Ганс, это я, – услышал он в ответ шёпот Бернара.

В ночной тиши этот шёпот звучал как полная противоположность этой долине, её трагическому летаргическому сну. Здесь даже ветер оставил попытки расшевелить ветви застывших в забытьи елей. Снег не скрипел, не шелестела позёмка. Единственным признаком жизни был пар от дыхания двух первопроходцев.

– Что ты, сатир побери, забыл в моей палатке?! – возмутился книжник, стряхивая с себя остатки сна.

– Я пришёл спать, – невозмутимо ответил полуэльф. – Вместе теплее.

– Спать? – переспросил Ганс.

Спросонья значения слов доходили до эрудита медленно, как будто сами едва держались на ногах. Но чем явственнее оформлялось в голове чародея понимание происходящего, тем сильнее его глаза вылезали из орбит.

– Нет! Это исключено, – наконец выдавил из себя потревоженный книжник.

– Уверен? – не сдавался Бернар. – Холод могильный, а ты вон и так простыл.

Как бы в подтверждение слов юного следопыта снаружи в палатку медленно вползала стужа. Тоненький шерстяной спальник, купленный Гансом ещё на этой седмице, казался сейчас бесполезной простынкой. К холоду примешивался какой-то едва уловимый сладковатый аромат.

– Чем это пахнет? – принюхался Ганс.

– А чем-то пахнет? – насторожился Бернар, оглядываясь. Вокруг молчал лес, погружённый в ночной мрак. – Я ничего не чую…

– От тебя пахнет, – ответил эрудит, размышляя. – Что-то сладкое. Что-то южное, эльфийское. С кислинкой.

– А, должно быть, мой о-дэ-кюлон. Цитрон и кремовая лаванда – весенние ноты! Я подумал, он будет как раз ко времени. Не нравится такое, да?

– Вовсе нет… Вернее, да, совсем не нравится! – поспешил Ганс поправить себя. – Слишком сладкий. И с кислинкой. Я против.

– Ты против сладости? Или против кислинки? Или против эльфийских ле-амбрэ в целом? – Бернар шептал тихо-тихо, чтобы не беспокоить остальных.

– Я против этих эльфийских разговоров в целом! – выпалил напряжённый Ганс. – Я хочу спокойно спать в одиночестве!

– Ой, я и не думал с тобой болтать всю ночь! – изумился Бернар с лёгкой обидой в голосе. – С чего ты это взял?

– А зачем этот эльфийский запах?

– Так я всегда ношу о-дэ-кюлон. Поход – это не повод превращаться в гоблина. Особенно если ты древний люд. – Бернар нарочито шмыгнул носом. – Ладно, нет – значит нет. Пойду греться к Ниссе и этому… Чиктапфчхи.

Сам не понимая почему, Ганс почувствовал острое желание оправдаться, но, пока он подбирал слова, юный следопыт уже ушёл. Ещё котелок или два эрудит мысленно излагал сам себе доводы о том, как следует достойному мужу ухаживать за собой, и даже что-то отвечал на них с позиции Бернара – пока природа не взяла своё и магус снова не провалился в сон. Гансу снилась матушка – такая же бледная и черноволосая, как и он сам. Она вышивала, изредка поглядывая на сына и улыбаясь уголками рта. Ганс играл ей на скрипке цвета жгучей страсти. Инструмент был велик маленькому мальчику – едва помещался под мышкой, а короткая рука еле дотягивалась до грифа, чтобы зажать тугую струну. Пальцы болели, юный музыкант то и дело сбивался, скрипка при этом душераздирающе взвизгивала. Мелкий бесёнок – с клочковатой спутанной шерстью, огромными ушами, миниатюрными рожками и длинными узловатыми пальцами – поправлял его. Левый глаз странного гувернёра был затянут бельмом, зато правым он вращал буквально во все стороны, ни на чём не задерживая взгляда.

Сон этот не на шутку встревожил Ганса, несмотря на то что в нём никто не плакал, никто никого не обвивал и не душил. Ганс вспомнил, что этот сон ему уже снился – так давно, что он позабыл об этом. Если быть точным, сны о матушке не посещали Ганса с тех самых пор, как приказал долго жить его отец, риттер Олаф Глабер, граф фон Аскенгласс. То есть, получается, больше дюжины лет.

Бернар, напротив, спал беспокойно. Он слышал плач младенца, доносящийся с реки. Под этот плач змеи выползали из леса и обвивали Бернара. Он лежал в шипящем копошащемся клубке, и дышать становилось всё труднее.

Нисса во сне прибилась к пушистому бельчонку, и дальше они так и спали в обнимку. Но и им приснились змеи и плач младенца.

Вмятина и Зубило не нуждались во сне. Они всю ночь смотрели по сторонам, охраняя покой своих спутников. Благо что Вмятина мог смотреть сразу во все стороны, не поворачиваясь.

Только если пристально вглядываться, можно было заметить, как тут и там от теней деревьев отделялись полупрозрачные собачьи силуэты. Теневые псы разевали зубастые пасти, вываливали длинные языки и следили за лагерем немигающими жёлтыми глазами.

Глава, знакомящая нас с солью Бергхоф и её трагической судьбой

Акмэ учит нас, что лучшая трагедия по своему составу должна воспроизводить страшные и вызывающие сострадание события. Потому фабула трагедии представляет переход от счастья к несчастью – не вследствие преступности, но вследствие роковой ошибки смертного скорее лучшего, чем худшего.

«Поэтика», Бертольд Контрактус, ок. 1200 г. Людской эпохи

Плач младенца, друзья мои! Что может заставить ребёнка плакать морозной ночью в горах? Конечно, дитю только дай повод – оно тут же начнёт голосить. Но если родитель находится рядом с малышом, то как может он не утешить его, не накормить, не убаюкать? Если младенец орёт дурниной всю ночь, значит, он остался один. Повторюсь: морозной ночью в горах. Где люди ни с того ни с сего превращаются в камень и где из-за деревьев к вам тянутся хищные тени. Может, ребёнок в опасности? А может, опасен он сам?

Утро снова было ясным и морозным. Видимо, не менялись здесь не только времена года, но и вообще погода. Ночью даже в набитых гусиным пухом спальниках первопроходцы не могли спастись от хищного холода.

Бернар проснулся от того, что мочевой пузырь бунтовал, требуя свободы от гнёта травяного тия. Голова гудела, как колокол, призывающий стражу разогнать беспорядки. Но юноша долго не мог шевельнуть даже пальцем, как будто бунтовщики в его теле захватили все магистраты.

Наконец, вернув какой-никакой контроль, Бернар встал. Голова закружилась, ноги были ватными. Скорчив гримасу, какая обычно появляется на его лице после знатной попойки, Бернар кое-как натянул сапоги и неуклюже выбрался из своей палатки. Протирая глаза одной рукой и развязывая штаны другой, он удалился на несколько шагов, чтобы справить нужду в ближайший сугроб. Мощная струя ударила по снегу, проделав в нём узкую глубокую ямочку.

– Может, вы соизволите отойти в кусты? – раздался вдруг сонный, но строгий голос Ганса из ближайшей палатки.

– Да ладно, чего ты! – хохотнул Бернар, дёрнувшись от испуга. – Я уже ж…

Однако Ганс продолжал серьёзным и, можно сказать, озлобленным тоном:

– Весьма неприятно просыпаться от звука мужских утренних выделений у тебя над ухом.

Полуэльф тяжело вздохнул, прерываясь, и медленно потопал прочь от лагеря.

– Ладно, если тебе так неприятно… Знаешь, Ганс, при такой брезгливости ты маловато следишь за собой…

– При чём здесь это? – сердито удивился эрудит. – У меня есть дела поважнее, чем прихорашиваться перед зеркалом. А просыпаться от того, что рядом кто-то справляет нужду, – такое, знаешь ли, неприятно любому, вне зависимости от его облика, костюма, привычек и…

Эту часть бубнёжа Бернар за хрустом снега под сапогами не расслышал. Удаляясь от лагеря к кустам, он и не заметил, как нарушил круг из соли, которую вечером рассыпал Ганс. Наконец ему ничего не мешало расслабиться… Повалил густой пар. Полуэльф прикрыл глаза от удовольствия и не видел, как буквально в паре шагов от него из-под ели высунулась чёрная собачья морда.

Она пряталась в длиннющих утренних тенях, внимательно смотрела на Бернара, принюхивалась…

– Да что с этим людом такое? – пробормотал полуэльф, заканчивая свои дела и возвращаясь в лагерь. Пора было готовить чечевичную кашу на завтрак. Какое счастье, что у Вмятины был кипяток!

В ожидании завтрака первопроходцы бурно обсуждали утреннее происшествие и делились друг с другом снами – конечно, удивительным казалось то, что всем приснилось одно и то же. Ганс, правда, умолчал о том, что ему приснилась матушка.

Подробно разобрав и переосмыслив сон о змеях и плачущем ребёнке, первопроходцы пришли к выводу, что надо бы поскорее поесть и пойти дальше. Однако каша ещё только начала вариться…

– Нисса, скажи, что за чудесный травяной сбор? – спросил Бернар, добавляя в котелок с лениво бурлящей чечевичной похлёбкой сушёную морковь и щепотку шалфея для амбре. – Он и вправду отлично согревает. Какое-то знахарское колдовство, да?

– Нет, никакой перверсии, конечно, – усмехнулась гнома, явно польщённая. – Моё собственное изобретение. Секрет в узелках Дюпюитрэна, но поверь, ты не хочешь знать подробностей. Однако, должна признать, обычно он не так хорош… Твой стеклянный тийник удивительно раскрывает вкус!

– Ценнейшее в походе свойство… – буркнул Ганс саркастически. Он сел поближе к костру, снова пытаясь согреться: за ночь люд окончательно продрог.

– Да, мама говорила, что он волшебный, – мягко и немного грустно улыбнулся полуэльф, пробуя похлёбку. – А ещё он очень долго держит тепло. Это вот вчерашняя заварка, между прочим!

– Ого! Такая перверсия куда полезнее дюжины никчёмных книг, – брякнул эрудит.

– Точно перверсия. – Гнома посерьёзнела и приподняла бровки, пряча их за латунной оправой очков.

Бернар встревожился:

– Перверсия? Он… он опасен? Ты говорила, что колдовство для живых вредно.

– Нет, не… Смотри. – Нисса вынула руки из-под шерстяного плаща, готовясь показать что-то на стоящем рядом тийнике. В отличие от Ганса, она не так уж и замёрзла ночью: видимо, соседство даже с маленькой белкой согревало куда лучше одиночества. – Во-первых, это не колдовство, а первертивный феномен. Во-вторых, реципиентом феномена послужил тийник или даже его стекло, но не тий и уж тем более не ты. Проще говоря, не волнуйся: нет никакой опасности, если, конечно, частью первертивного эффекта не является отравление содержимой жидкости при заложенных магусом условиях…

– Удержи меня Ёрд! – воскликнул Бернар. – Так да или нет? Ничего не понятно!

– Нет… Да, всё в порядке! – успокоила его магесса, рассмеявшись. – Лучше скажи, откуда он у тебя? Это очень дорогая вещица, у первопроходца-подмастерья таких денег точно нет.

– Традиционно такие тийники эльфы дарят своим демизелям, – угрюмо заметил Ганс.

– От мамы, – печально улыбнулся Бернар, игнорируя эрудита. – Единственное, что в наследство осталось. Её любимый тийник.

Вдруг эрудит громко и сочно закашлялся, напугав дремавшего рядом Карла – ворон, закаркав, вспорхнул в воздух и уселся на неподвижного Зубилу.

– Ты в порядке? – встревожился полуэльф. – Не захворал ли?..

– Да хватит уже про людские болезни! – воскликнул Ганс и как следует прочистил горло. – Пусть примут боги твою матушку в Тот мир… Прости за слова про тийник, – сказал он так, словно это приступ кашля заставил его извиниться.

– Пусть примут боги, – повторила Нисса тихо.

– Да, их вместе с папой приняла Иянса́, – кивнул Бернар, отводя грустный взгляд в сторону, словно бы стараясь не омрачать остальным утро.

– Уверена, что так. Удивительно, как этот прекрасный тийник с самого юга, из Фьелля, добрался аж до Магны.

– Мы не из Магны, мы из столицы. Мама выкупила его у старьёвщика много лет назад, и… боги, чего он только не пережил! – Бернар качал головой, рассматривая горные пики, что поднимались из-за елей вокруг.

Золотистый утренний Хютер подкрашивал их склоны: там, где снег мог удержаться, он ослепительно блистал. Но в местах, где склоны обрывались крутыми отвесными скалами, вместо белых покрывал чернел нагой суровый камень.

Считалось, что горы и есть Ёрд. Вот он – холодный, мрачный, красивый. И Бернару казалось, что эти склоны дышат, что это грудь Бога Равновесия вздымается, опускается и шумит ветром… Вот только слишком уж был похож этот звук на дыхание некого зверя. Волк? Нет, пёс.

– Вы тоже это слышите? – пропищал тревожно Чкт-Пфчхи, оторвавшись от фундука. – Собаки дышат…

– Только это эхо, – заметил Бернар. – Эхо от склонов долины.

– Они близко, да? – спросила Нисса, нервно вглядываясь в ели. – Где они?!

– Враг не виден, – безразлично прокомментировал Вмятина.

– Тени всюду, – мрачно заявил Ганс. – Но пока нас защищает круг из соли, они не смогут напасть.

– Да, Нисса, не волнуйся так. – Бернар чуть подвинулся к гноме. – Мы защищены, иначе б они ещё ночью напали, согласись?

– Да, но как же потом…

– Бернар, каша! – пискнул бельчонок.

– Мердэ! – ругнулся кашевар, быстро хватая кусочек рогожи и снимая чёрный медный котелок с огня – каша перекипела и полилась через край. – В принципе, готово, подставляйте миски!

И если Ганс тут же принялся с энтузиазмом за чечевицу с морковью, то гнома продолжала тревожно озираться вокруг, пожёвывая ложку. Бернар решил её отвлечь:

– Нисса, скажи, а ты откуда родом? Постой, не говори, дай угадаю. Ты тоже несколько лет провела в столице… но выросла не в Акерплатце. А в далёкой Цвергии! Я знаю этот ваш говор.

– Ого! – Гнома удивлённо кивнула, признавая талант следопыта в языках и говорах. – Да, я из Цвергии, причём из самого Свартхакка. Но я простых кровей, как, впрочем, и все дворфы.

– Вот, держите ещё сухари и солонину. – Бернар раскрыл для Ганса и Ниссы два свёртка. – Подмороженные, правда… Ну, вы их в суп или тий макайте, да? Кстати, Нисса, а ты росла в барне, верно? У вас там, как и у наших столичных гномов, детей часто в барн сдают?

– Конефно, – кивнула гнома, жуя сухарь и запивая горячим тием. – Думаешь, откуда эта традиция в ваш Акерплатц перекочевала? У нас по-другому и не бывает: всех детей в барн! А здесь, в Княжестве, уже кто как, насколько я поняла. Иногда и сами растят.

– Подождите-ка, – вклинился Чкт, который тоже не отказался от свиной солонины. – Это куда гномы своих детей сдают?

– Разве ты не знаешь? Ты совсем недавно в Княжестве, да? – догадалась тут же алхимица, позабывшая о чьём-то жутком дыхании. – Барн – это дом детей, они в нём живут и учатся, пока не вырастут. А родители их лишь навещают, когда время есть. Вот мама моя – мастер горных дел, старший инженер на медном руднике, а папа – мастер торговой гильдии, постоянно мотается на поверхность. Зачем им время на меня и братьев тратить? Лучше поручить это барнуру или барне, няням то есть… О, Бернар, похлёбка расчудесная! Шалфей и розмарин? Очень кстати.

– Как-то сурово у вас с детьми обходятся, – нахмурился бельчонок.

– Не знаю, детство у меня очень весёлое было! И барны всегда у нас были, это основа любой коммуны – высвобождает руки.

– Да и мало ли чего с родителями случится? – поддержал Ниссу Бернар, дуя на ложку с горячей похлёбкой. – Детей нельзя бросать, как им самим-то… Мне нравится эта гномья предусмотрительность и забота о своих. Не случайно они в Княжестве сейчас, можно сказать, у руля.

– Бернар, должен признаться, – начал Ганс донельзя серьёзным тоном, – но я требую добавки. Похлёбка вышла что надо.

– Ты уже справился? Конечно, давай миску, – усмехнулся кашевар, забирая у эрудита тёмную тисовую плошку.

– Меж тем замечу, – продолжал истианец, – что всё-таки древнелюдская культура также предусматривает заботу о сиротах. Орфелинаты, которые повсеместно устраивают при храмах, впервые появились ещё в Людскую эпоху! Ведь и тогда грешно было выставить ребёнка на улицу. Он там погибнет, а какой бог его душу в Тот мир примет? Так что цверговы барны – это в Княжестве скорее дополнение к орфелинатам. И только для цвергов, хочу заметить.

– Держи. – Бернар отдал ему вторую порцию. – Да, если со стороны смотреть, особенно если ты из знати, то кажется, что у сирот всё отлично. Но есть много подводных камней. В орфелинаты берут только маленьких совсем… а я, например, осиротел подростком. – Полуэльф помрачнел. – И некому было помочь, пришлось расти на улице. А был бы гномом – другое дело. Сызмальства жил бы в барне, как Нисса. И родители после… меня бы просто навещать перестали.

– Сочувствую… – тихо сказала дворфиня, но полуэльф, улыбнувшись, махнул рукой и вздохнул. – А кем были твои родители, Бернар? Дай я тоже угадаю! Ты любопытный экземпляр. Уши у тебя людские, но усы с бородой не растут вовсе. Лицом ты эльф, но повыше и поплечистее. И волосы на ногах и руках я заметила. Однако Бернар – эльфийское ведь имя. Ты наполовину эльф, наполовину люд, верно?

– Да, так уж вышло. Мама была из богатой эльфийской семьи, из баронства[27]… И ей пришлось уйти оттуда ради отца. Она стала учительницей фехтования. И меня научила. А отец из людей, мастер-стеклодув. – Бернар кивнул на свой синий тийник.

– А-а-а… – протянула Нисса, догадавшись. – Но ты же сказал, что…

– Не, это не его работа, конечно. Он не был кудесником. Хотя тоже очень красивую посуду делал, работал с гномами. Даже они признавали его талант!

Вдруг раздался собачий вой – далёкий, эхом отражённый от горных склонов. Нисса подскочила на месте.

– Тш-ш-ш! – поднял Бернар ладонь, скрывая собственный испуг. – Это эхо, они далеко, где-то в долине…

– М-да! – поёжилась гнома. – Куда меня всё-таки занесло… Бернар, спасибо, я в порядке.

– А чего чечевицу тогда не ешь? – укорил её тот.

– Да я наелась, ты чего. Порции как для эльфов накладываешь! – Нисса нервно усмехнулась. – Мне троекратно меньше нужно, чем тебе или Гансу.

– Вот чёрт, – посетовал Бернар, глядя в котелок. – И для кого готовил столько? Думал ведь, на пятерых. Одна маленькая гнома, другой – бельчонок, завтракающий тремя орехами. А Вмятина вовсе ж не ест!

– Зато припасов точно хватит, – попыталась ободрить его Нисса. – Было бы кому их тратить.

– Между прочим, ты хорошо разбираешься в полукровках, – похвалил Бернар собеседницу, стараясь сменить тему.

– А то, я ж патоморбистка!

– Если ты родом аж из Свартхакка, что ты делаешь тогда в Княжестве? – продолжил расспрашивать Бернар. – Я слышал, у вас схолум ничуть не хуже Акерецкого. – Тут полуэльф поднёс ко рту ладонь, как бы закрываясь от Ганса. – А вернее, гораздо лучше!

Стоит здесь заметить, что соперничество меж Акерецким схолумом, основанным ещё древними людьми, и Свартхацким имело легендарную многовековую историю, в которой, конечно, первенство всегда удерживали гномы.

– Конечно, – рассмеялась Нисса. – Но я начала обучение в Ятрейе, а в гильдиях принято, чтобы подмастерье не сидел в своём городе, а путешествовал по миру и набирался познаний у самых разных мастеров. Вот дьофуль меня и дёрнул рвануть аж в Акерплатц! Здесь зато все народы собраны и полукровок много – широчайшая практика. Папа меня предупреждал, что ехать далеко… Но я поняла, что он имел в виду, только на втором месяце дороги!

Пока говорила, Нисса машинально поглаживала фибулу, которой заколола плащ. Она сделала её сама, когда ещё только училась в схолуме. За основу гнома взяла настоящий цветок. Отец, навещая дочурку, привозил ей разные травы с поверхности, цветы и мхи, что не встречались в подгорье, а она сушила их и делала гербарии. Этот маковый цветок алхимица залила прозрачной луровой смолой и вставила в бронзовую оправу – вышел изящный символ Ятрейи, гильдии лекарей и коновалов.

– Кстати, – Ганс отдал Бернару пустую тисовую миску, – традиция, обязывающая путешествовать по миру, присутствовала в древнелюдской культуре испокон веков. Собственно, мой новый статус – странствующий лектор – корнями уходит в незапамятные времена, когда люди говорили ещё на первой аркане… Кстати, Нисса, а почему Акерплатц, а не Рорбах?

Сам Ганс никогда не был в Рорбахе, но слышал о Рорском монастыре и Архиве жизни – крупнейшем собрании книг по вивономии. И, разумеется, не раз пил знаменитый рорский сидр, сваренный из яблок, выращенных местными друидами.

– Хороший вопрос. В Рорском монастыре прекрасные магусы агрономии и сад, богатый редкими экземплярами, это так. И Архив жизни, конечно же. Но мне хочется получать знания, не только страницы переворачивая, знаешь ли…

– Вы доели, – неожиданно перебил её Вмятина. – Какие задачи остались перед отправкой в путь?

– Никаких! – признал Бернар. – Мы сейчас договорим, соберёмся и пойдём, хорошо? Сложно сразу после завтрака вставать.

– Хорошо, – прогудела машина. – Я заправлюсь углём и соберу лагерь.

Вмятина открыл свой внушительный рюкзак, перепачканный сажей – он был доверху набит каменным углём, – раскрыл топку в своём тулове и принялся горстями забрасывать в неё топливо.

– Ты гениален, – пробормотала Нисса, заворожённая этим зрелищем, и закусила губу. Но взяла себя в руки и продолжила: – Так вот. Я ищу знания не только в книгах, Ганс, и уж тем более не в устаревших фолиантах. В столице я вступила в местную Ятрейю и устроилась работать в хютерианскую лечебницу для нищих. Вот где лучшая коллекция интересных мне экземпляров! Я ж патоморбистка. А степень магуса я получала, не отрываясь от дела – важнее ведь не твой статус, а результат.

Бернар уже пожалел о вопросе про магический схолум и попробовал сменить тему:

– А почему ты отказалась от всего этого и пошла в первопроходцы? Ты же мастерица столичной Ятрейи! К таким весь бомонд ходит и серебро горстями носит. Наверняка по два рихта в день получится брать.

– Я и не отказывалась. Я в Магну из столицы по делу одному приехала, а тут твоя гильдия предложила этот заказ. Мне очень нужны полтысячи рихтов именно сейчас. Я хочу в одно предприятие вложиться.

– Предприятие? – Бернар заинтересованно придвинулся поближе. Он старался не подать виду, что только что заметил чёрную собачью морду, высунувшуюся из-под ели неподалёку. – Я жажду подробностей!

И Нисса принялась рассказывать. Её зелёные глаза заблестели, голос стал громче. Гнома загибала пальцы на левой руке, перечисляя страшные болезни, одолевающие акерецких бюргеров:

– Смотри. По столице часто гуляют поветрия: скарлатина, желтуха синюшная, эффлювиа вульгариа или даже кровавая немочь. А моровая язва? Редко, но бывает. И вот все магнаты, обермейстеры, вельможи и прочая знать готовы золотом платить за чумного патоморбиста, что действительно может спасти от миазмов.

– Только вспоминают они об этом поздновато, – кивнул Бернар со знанием дела.

– Именно что поздновато! А поветрия толком не изучены, ими как бы бедняки страдают, да? И знаешь, кто ещё?

– Люди?

– Нет. То есть да! Но люди почти вымерли, это неинтересно. Ой, прости!

– Нет-нет, ты права, – печально признал Бернар. – Папа ведь от хвори и умер. Твои столичные коллеги, кстати, не помогли, ничего толком не поняли. Он несколько лет страдал. Вспышки ярости непонятные, мигрень страшная. Они сказали, что это чисто людское, что-то в голове… Камень, что ли?

– В столице почти нет патоморбистов из людей, – заметил Ганс. – Одни гномы да эльфы. Они часто такими отговорками прикрывают свою некомпетентность.

– Да, может быть, – кивнула Нисса. – Но людей, увы, слишком мало, чтобы их изучать. А вот кого много – так это орков! Ну, гоблинов городских.

– Подожди, а разве у них не свои собственные болячки?.. – удивился Бернар.

– Вот! Именно! – воскликнула Нисса, восторженно жестикулируя, будто они её свадьбу обсуждали. – Какие-то миазмы с орков на нас, реттов, не переносятся, а какие-то – да. И никто не знает, какие, как, почему! Они живут в трущобах, в грязи, лапы свои не моют вовсе – там цветёт и благоухает любая патоморбия, понимаешь? Если мы докажем, что кровавая немочь идёт от орков, если мы докажем, что научились с ней бороться, нам знаешь сколько сам Акертинг заплатит? Лишь бы мы выгнали немочь из города.

– Ого, какое предприятие, – поражался Бернар, то и дело поглядывая за Ниссино плечо. Теперь псов было двое. Они таились в тенях, выжидали, следили. Хорошо, что соляной круг их не пускал.

– Я так и кудесницей Ятрейи стану! Ха! Самой молодой за семьсот лет!

– Так, а пятьсот рихтов-то тебе зачем?

– Мы с коллегами задумали гешефт: с каждого по шестьсот серебряных – и он в доле. Я не успеваю накопить, а потом шанса не будет. Мы устроим в столице первую лечебницу для орков!

На этих словах Ганс аж поперхнулся тием.

– Откуда у этих грюнхаутов деньги на лечение возьмутся? Они же чернь, совсем нищие…

– Она будет бесплатной! – Глаза гномы горели священным эрудицким пламенем.

– Валетудинарий? – удивился фон Аскенгласс.

– Вале… Это что за заклинание? – переспросил Бернар.

– Не все незнакомые тебе слова связаны с магией, – проворчал Ганс. – Многие бесплатные лечебницы были основаны людскими кайзерами в качестве жертвы Хютеру – они и назывались валетудинариями. Но в них никогда не пускали грюнхаутов! Неужели Хютер теперь и зеленокожих спасает?

Взгляд Ниссы тут же охладел. Она посмотрела на руку с набитым символом покровителя и ответила:

– Дело не в Хютере. Хотя, быть может, и в нём. Защищай слабых… Ты можешь смотреть на орков свысока и даже ненавидеть – твоё дело. Но подцепи от них какую патоморбию – сам же долго не протянешь.

– Не протяну? Пустые домыслы, – возразил эрудит. – Как-то людской род прожил без вашей помощи четыре эпохи. Ещё посмотрим, кто вымрет первым.

– Знаешь, Ганс, – вступил Бернар, почувствовавший, как накаляется спор, – я думаю, эти валедитура… Что? Ну и название! Зачем ты вообще его вспомнил? Короче, бесплатные лечебницы, бесплатные лекари – они всем нужны. Все порой хворают. Так как платить, если ты сам болен, а семьи нет? А если у тебя дети – кто их прокормит? Это не выдумки. Со мной так и было, например. Уверен: дело Ниссы и Хютеру угодно, и многим другим богам.

– К тому же, ты меня извини, – решила Нисса всё-таки подбросить угля в топку диспута, – но поветрия от орков в первую очередь на ваш род садятся. Вспомни моровую язву Гномьей эпохи, как она две трети людей в Акерплатце выкосила! А начиналось с гоблинов, с грюнхаутов, как ты их называешь, и тех погибло куда меньше. Ты просто не сталкивался с патоморбией как следует – вот тебе и кажется, что это не про тебя.

Повисла гнетущая тишина, в которой лишь костёр осмеливался потрескивать да псы вдалеке завывали. Ганс угрюмо нахохлился, будто мокрый воробей, и уставился на огонь, не желая, видимо, признавать очевидное. Вдруг раздался хруст! Все вздрогнули, оборачиваясь ко Вмятине – тот заводил пружины Зубила массивным часовым ключом. Хр-р-румк! Хр-р-румк!

– Все палатки собраны, кроме палатки Ганса. Не понимаю, как она сделана, – заметил автоматон. – Пора выдвигаться.

– Да, конечно, извини, – кивнул Бернар, собирая тисовые плошки и быстро протирая их снегом. С тоской он смотрел на остатки похлёбки, что предстояло выбросить.

– Завтрак был прекрасен, – похвалила его Нисса, протягивая свою недоеденную порцию. – Я правда объелась.

Бернар печально принял тисовую миску. Тоже выбросить придётся.

– Я сталкивался с людской патоморбией, – вдруг выдал Ганс таким мрачным тоном и с таким скорбным видом, что только Вмятина на него не отвлёкся. – Это не всегда хвори, о которых вы думаете. У нас всё куда сложнее. Собственно, этой ночью мне снилась матушка, которую я не знал.

– Она рано умерла? – осторожно спросил Чкт-Пфчхи.

– Ещё при родах. От редкой патоморбии по имени Ганс Глабер, – невесело усмехнулся эрудит.

– Соболезную… Подожди, а почему тебе не снились змеи и этот младенец ревущий? – задался вопросом Бернар.

– Дух матушки меня бережёт, не иначе. Я всегда чувствовал её присутствие… А кормилица болтала, что её жизнь забрал Грюнриттер. Слышали когда-нибудь историю про Грюнриттера?

Сначала Ганс сам испугался собственных слов, ведь он ещё никому не рассказывал эту историю. Да и кому рассказывать, если он многие годы общался лишь с молчаливыми фолиантами? И что сейчас его дёрнуло? Но к чёрту, была не была!

– Итак, Грюнриттер. – Ганс прокашлялся и продолжил вкрадчивым загадочным голосом, от которого у Бернара мурашки побежали по спине: – Один старый дворянин не мог иметь детей. Однажды вечером в его доме попросил ночлега Грюнриттер. Старик принял его и накормил чем только мог, хотя и сам нуждался. Грюнриттер остался доволен и спросил, нет ли у хозяина какой печали. Старик возьми да пожалуйся на свой недуг.

Услышав печаль дворянина, Грюнриттер сказал, что может ему помочь, но взамен потребует кое-что.

– Когда-нибудь – может быть, такой день никогда не придёт – я попрошу тебя отдать мне то, что ты больше всего ценишь в жизни. До этого дня прими это как подарок, – прохрипел Ганс, изображая голос беса.

Старик решил, что ему ничего не жалко, лишь бы у него появилось дитя, и согласился. Вскоре у него родилась дочь. А когда настало время выдавать её замуж, явился Грюнриттер и сказал, что пора и старику выполнить своё обещание. Тогда-то бедняга и понял, что больше всего в жизни ценит свою дочь.

Конечно же, старик не захотел отдавать свою кровинушку Грюнриттеру. Он попросил три дня, чтобы с ней проститься, а за это время быстро выдал дочь за соседа-дворянина, который давно добивался её внимания. Пусть нелюбим, зато хоть из людей.

Когда Грюнриттер пришёл через три дня, невеста уже принесла брачную клятву. Бес страшно разозлился и пригрозил, что всё равно получит своё.

В первую брачную ночь лёг такой густой туман, что новобрачный дворянин заплутал в собственном саду. Но жених к невесте всё равно пришёл – правда, он странно молчал, его член был холодным как лёд, и иногда невесте казалось, что левая нога у него не человеческая, а козлиная, с зелёной шерстью.

Наутро сосед-дворянин проснулся в своей постели рядом с невестой, и ни он сам, ни она не помнили ничего странного. Кровь же на простыне говорила о том, что бракосочетание прошло удачно. Вот только при родах несчастная сгорела как свечка, а душу её навсегда забрали под холм – в борг Грюнриттера.

Последние слова Ганс театрально провыл, подняв руки вверх и тряся пальцами – изображая призрака.

– Ну и сказочки у тебя! – Бернар поёжился. – Нам и так здесь не по себе. Холодный член, етить твою!

– Может, сказки, а может, и нет. Что ж. Пойду палатку свою собирать.

Ганс и раньше много думал о том, что во сне его навещала мать. Сны эти были такими детальными, такими отчётливыми, что у маленького фон Аскенгласса никогда не возникало сомнений, что она приходила к нему живьём. Но как ему удалось запомнить её, будучи новорождённым младенцем? И другая странность: скрипка. Матушкин гувернёр, бесёнок со спутанной шерстью и ушами-лопухами, учил его играть только во сне – но этого оказалось достаточно, чтобы Ганс заиграл наяву. И символ Истэбенэль, миниатюрную астролябию, ему тоже дала мать – и вот прибор вполне осязаемый. В юношестве Ганс часто задавал Карлу все эти вопросы, но ворон легко уводил разговор в сторону.

– Получается, ты сын этого… Грюнриттера? – Бернар внимательно осмотрел Ганса, как будто пытался разглядеть у него на голове рога. – Во дела! И каково тебе жить бесом?

– Как если б я был обыкновенным людом… только бесом при этом, – мрачно ответил Ганс после долгой паузы.

Сам эрудит толком не знал, как относиться к своему происхождению. Конечно, знак, который оставило на нём потустороннее родство, не так-то просто было разглядеть, и встречные не бежали от него как от прокажëнного.

Но всё же стремление проникнуть в суть своего происхождения привело юношу к занятиям бесовщиной, а потому ему было трудно открываться и заводить друзей: он постоянно ждал косых взглядов. Вот и сейчас эрудиту стало несколько не по себе, он решил промолчать, занимаясь делом.

– Я готов выдвигаться, – заметил Вмятина, недвижно наблюдавший за Гансом и всем лагерем заодно. – Чем быстрее отправимся в путь, тем быстрее выполним задачу.

– О, пока ты не занят ничем, – обратился к нему Бернар, продолжая держать Ниссину плошку с остатками завтрака. – Вмятина, скажи, а у тебя есть родители?

– Я бездействую из-за вашей задержки. У автоматона нет родителей. – Он отвечал ровным голосом, как будто обсуждал рубку дров или прочистку печной трубы.

– Да, но… Ну кто-то ведь тебя сделал?

– Нильс, кюнстмейстер Гильдии кузнецов Ппфара.

– Та-а-ак, – протянул Бернар. – И в каких ты с ним отношениях?

– Это мне неизвестно. Я покинул его кузню, когда научился всему, что представлялось возможным. Отправился в Магну и вступил в Гильдию кузнецов. Я поддерживаю отношения с другими членами гильдии и с заказчиками. Отношения характеризуются как рабочие.

– И ты променял передовые кузни Ппфара на Магну? – Нисса искренне удивилась. Она быстро собралась и уже вернулась к костру.

– В Магне другой подход к делу, – невозмутимо ответил Вмятина. – Мне интересно учиться новому.

– И как же ты из кузни попал в горы? – спросил Бернар.

– Собираю деньги. Мне запрещено брать заказы.

– Но разве ты не мастер? – не унимался полуэльф.

– Верно. Я получил звание мастера, когда изготовил Зубилу. Но мне запрещено брать заказы. Не выполнено условие: собственная кузница.

– Но ты ведь сам себе кузня!

– Верно. Однако в статутах гильдии указано здание.

– Какая глупость! И ты пошёл в горы, чтобы купить кузницу в Магне?

– Неверно. Я потрачу деньги на подкуп кюнстмейстера.

– Ты… что? – удивилась Нисса.

– Я кузнечный автоматон, самодвижущийся механизм… – начал было объяснять Вмятина, но спутница его прервала:

– Нет, я про другое. Почему именно подкуп? Я думала, ты невинен… как ребёнок. Сколько тебе лет? И тебя растили лучшие онтомаги. Гениусы! Неужели они тебя такому научили? Ты правда можешь нарушать закон?..

– Я обучаюсь самостоятельно. Подкуп сработает быстрее и стоит меньше. Кузница мне не нужна.

– Это разумно, – признал Бернар.

– Это ужасно! – воскликнул Ганс из-за палатки.

– Ну, мне кажется, не нам судить автоматона, – начала Нисса, но эрудит её перебил:

– Соляной круг нарушен! Кто-то наступил на него!

– Мердэ! – ругнулся Бернар, подскакивая к своим вещам и поднимая двуствольный аркебуз. – То-то собаки за деревьями прятались!

– Они здесь?! – закричала Нисса. – Ты говорил, что они далеко!

– Кто нарушил круг?! – возмущался Ганс. – Какой дурак выходил из лагеря?

– Готовлюсь к бою, – пробубнил Вмятина, вытаскивая кувалду и разгоняя своё нутро.

– Где собаки? Они пробрались внутрь?! – кричал Бернар, выцеливая тени. – Как их увидеть?

– Да успокойтесь вы! – громко пискнул Чкт-Пфчхи. – Ещё ни на кого не напали! Ганс, может, поправишь круг?

– Я уже поправил, – ответил Ганс из-за своей палатки, выпрямляясь. – Вряд ли они прошли: слишком узкая лазейка для пса… Всё, мы в безопасности.

– Фух! – выдохнула Нисса. – Такие ошибки нам могут дорого стоить.

– Перестаю готовиться к бою, – доложил автоматон.

– Простите, – сказал Бернар, убирая ружьё. – Это я спросонья не заметил…

– Мультифакторный соскок, – кивнул Ганс, видимо, прощая его на каком-то колдовском языке.

– А что предлагаете делать с этими тенями, если они всё-таки нападут? – спросил Бернар, садясь к костру, чтобы перевести дух. – Мы ведь не всегда будем сидеть на месте, да и соль закончилась. Что они вообще такое?

– Потусторонние сущности. Неупокоенные души. Судя по внешнему виду, охотничьих псов, – ответил Ганс, забираясь внутрь своей палатки.

– Потусторонние? – переспросил Бернар. – Типа они вернулись из Того мира?

– Нет, – мрачно вещал эрудит, торча задом к остальным. – Из Орбус Алиус[28] никто не возвращается.

– А откуда тогда?

– С Той стороны. Её ещё называют Миром духов, Изнанкой или Эфиром. Впервые гипотезу о наличии Той стороны, сущностно не эквивалентной Тому миру, выдвинул Веркмейстер в…

– А можно как-нибудь попроще? – перебил Бернар.

– Смотри, – хихикнул Чкт, слушавший объяснения Ганса. – Представь, что Этот мир – это моя плошка. А твоя плошка – стало быть, Тот мир.

Бернар уставился в свою плошку, как бы проверяя, не сидит ли в ней какой-нибудь чёрт.

– Это две разных плошки, – продолжал бельчонок. – Два мира. Когда смертный заканчивает свои дела в Этом мире, его душа отправляется в Тот. – Чкт метко бросил орешек в Бернарову плошку. – Понял?

Полуэльф кивнул.

– Вот, – одобрительно заключил зверёк, а затем вдруг перевернул свою плошку, так что ореховая скорлупа высыпалась в костёр. Бернар вздрогнул. – А здесь Та сторона. Это не отдельная плошка, а как бы изнанка Этого мира. Души, не обретшие покоя в чертогах своих покровителей в Том мире, остаются в Этом мире, но на Той стороне. Понял?

– Вполне, – ответил Бернар. – И как туда попасть, на Ту сторону?

– Туда лучше не попадать, – поёжился пушистый мельтиец. – Попасть-то легко при желании, а вот вернуться… Ходить туда-сюда могут только духи – они дышат где хотят. Смертным же и вовсе лучше туда не соваться. На Той стороне гибнут все наши надежды! – Бельчонок смешно подёргал кисточками на ушах.

– И как же нам тогда справляться с тенями?

– Не знаю. Выясним, что их тут держит. Если сможем это устранить, души уйдут.

Бернар внимательно смотрел на костёр, в котором тлела ореховая скорлупа. И тут прямо из золы, тонкою дугой извиваясь, вылезла крупная чёрная гадюка. Они встретились взглядом – и змея пронзительно завизжала.

Следопыт закричал, отскакивая от кострища. Оттуда на него завопила целая свора угольных гадов и бросилась за ним. Но на костёр обрушил свой молот Вмятина, с треском разламывая головешки.

– Обнаружена угроза.

Несколько змей мигом сгорели, остальные принялись расползаться по сторонам. Автоматон танцевал вприпрыжку, давя гадюк тремя ногами и орудуя молотом.

Из палатки Ганса донёсся крик, после чего он снёс её и покатился кубарем, лишь сильнее путаясь в ткани. Выбравшись чудом, он с ужасом смотрел, как вслед за ним медленно ползла змея. Она уже приготовилась к прыжку, открыла зубастую пасть. Извернувшись, эрудит с грохотом обрушил на неё коробку с висцерой, и на месте аспида осталась только дымящаяся зола.

По лагерю молниеносно прыгал Чкт-Пфчхи, нападая на гадюк, будто мангуст, и разгрызая их гнилые черепа.

– Только не выходите из круга! Они вас уводят из него! – кричал Бернар, вовремя подхватывая увлёкшегося бельчонка.

– Их всё больше! Да откуда они берутся?! – воскликнула Нисса, отбегая к самому краю круга и озираясь.

В стороне от лагеря из-за каменной кладки руин, что вчера обнаружил Вмятина, выглядывало странное существо. Голова его с тремя волосинами на макушке, плавниками вместо ушей и двумя маленькими рожками походила на сморщенную брюкву. Поймав взгляд Ниссы, бесёнок зыркнул на неё злыми глазками и оскалил зубастую пасть.

А гнома с испугу в ответ погрозила ему кулаком – рисунком Хютера, – и тому это, кажется, не понравилось. Он сморщился, захлопал кожистыми крыльями и невыносимо громко завизжал.

– Хютер защити! – закричала Нисса.

И то ли утренние солнечные лучи попали на чёртово крыло, то ли так он сам испугался алхимицы, что отвернулся, взлетел и понёсся прочь в тени ельника, разнося по округе свои возмущённые вопли. В тот же миг змеи, напавшие на лагерь, обратились кто во что. Поляну вокруг кострища густо усеяла пыль, тлен, песок и речная галька. Парочка змей даже разлетелась недовольно жужжащей стайкой мух – преодолев буквально несколько шагов, насекомые падали в снег и замирали навечно.

Неловкую тишину после боя, конец которого наступил быстрее схода лавины, прервал невозмутимый голос Вмятины:

– Ганс собрал палатку. Пора выдвигаться.

– Ага, – согласился Бернар, пытаясь выровнять дыхание. – Вы идите, а я костёр затушу.

Отряд шёл по заснеженному лесу. Было всё так же холодно, а тени среди деревьев продолжали следить за путниками. Но увидеть их можно было лишь боковым зрением. Стоило обернуться туда, где почудилось шевеление, – всë тут же замирало. Тени шли за отрядом, словно волки, ожидающие, когда добыча ослабнет.

– Слушай, Ганс, ты же, как его там, гениус во всех этих древнелюдских вопросах, да? – спросил Бернар на ходу, не сбавляя шага.

– Вовсе нет. Я получил пока что лишь степень магуса в беневер…

– Я не про это, – тут же перебил его следопыт. – Просто я давно пытаюсь понять, почему это – хребет Фельдшнайдера? Вот все прочие горы названы понятно. Из Гномьих гор пришли гномы, там Свартхакк их. Бирги – это горы и есть по-древнелюдски. Или Горы Самоцветов – про них сразу всё понятно!

– Да, есть ещё Фьорды, – вставила Нисса. – И там – фьорды, всё просто.

– Именно! – закивал Бернар. – А с какого рожна наши горы названы в честь какого-то Фельдшнайдера? Кем он был хоть? Небось очередной легендарный, не известный никому кайзер, да? Он хоть что-то полезное сделал или тоже сплошную войну воевал?

Ганс долгое время смотрел на спутников молча и очень мрачно, будто они только что оскорбили весь древнелюдской род. Наконец он ответил:

– Это не хребет Фельдшнайдера. Этот хребет и есть Фельдшнайдер.

– Чего? – не понял Бернар. – А, то есть… А-а-а! А почему его так назвали-то? «Полерез»? Или «Режущий поля»?.. Какие ещё поля?

– Это сейчас почти всё Акерецкое княжество поросло эльфийскими лесами. Но Фельдшнайдер так назвали ещё в Людскую эпоху. Тогда хребет окружали пшеничные пашни на многие рёсты. Он словно вспарывал зубцами золотистую гладь Среднеполья. Акерплатц вот тоже «Место в полях». Империи давно уж нет, поля либо засадили эльфийскими лесами, либо бросили зарастать кустарником. А названия остались. Об этом писал Миллер в «Памяти имён».

– Вам и правда так важно, что как называлось в Людскую эпоху?

– Но ты сам об этом спросил. Получается, не только нам.

– Да просто любопытно стало. Вдруг и моим именем назовут какую-нибудь гору! Пусть хоть малый горбатый холмик. Как лучше: Кохенберг или Мон-Бернар?

– Болтливый Холм будет как раз, – фыркнул Ганс.

За четверть дня экспедиция дошла до моста. Река ревела внизу, в глубоком ущелье. Эхо умножало её рёв и возносило к ясному небу.

Замок возвышался впереди, вырастая из беспорядочной груды серых обломков, когда-то составлявших его каменную плоть, а теперь поросших мхом и присыпанных снегом. Раньше башен, увенчанных острыми шпилями, было две, но теперь одна из них развалилась. На парапете в снежных шапках сидели две угрожающего вида клыкастые горгульи, сработанные из змеевика, и пялились на окрестности.

Стоило Бернару шагнуть на мост, как одна из горгулий снялась с парапета. Таких размеров каменная тварь никакой силой не смогла бы удержаться в воздухе. Тем не менее нескольких неестественно редких взмахов крыльев горгулье хватило, чтобы преодолеть заснеженный луг и с тяжёлым гулким стуком сесть посреди моста, преграждая путь отряду.

Все схватились за оружие: Бернар быстро скинул с плеча ружьё, беря чудище на прицел, Вмятина поднял молот, распаляя жар в своём чреве, Нисса спряталась за него, спешно копошась в сумке. И только Ганс достал походный журнал и принялся зарисовывать монстра. Он столько раз читал про горгулий в различных бестиариях, но живую ещё ни разу не видел.

Горгулья не двигалась. Увлечённый рисованием, Ганс сам не заметил, как оказался на мосту. Едва он подошёл ближе, горгулья выставила перед собой правую лапу с обломанными пальцами. Левой горгулья указала на замок, а потом провела когтем по своей толстой шее.

– Это невероятно! – воскликнул новоиспечённый художник, радостно оглядываясь на остальных. Затем он, внимательно посмотрев в каменные глаза горгульи, обратился к ней: – Ты нас понимаешь?

Горгулья медленно кивнула. Послышался хруст камня.

– Ты убьёшь нас, если мы пойдём в замок?

Чудовище помотало серо-зелёной головой. Затем оно повторило свою пантомиму: указало на замок и провело пальцем по шее.

– Нас в замке подстерегает опасность?

Горгулья кивнула.

– Мы можем пройти по мосту?

И снова кивок. Затем, в третий раз указав на замок и проведя пальцем по шее, горгулья поднялась в воздух, обдала Ганса мощным порывом ветра и полетела обратно.

– Ганс, сатир[29] тебя подери! А если бы она оторвала тебе голову?! Или руку?! – Бернар покраснел от злости.

– Ну, не оторвала же, – возразил Ганс, возвращаясь к Гюнтеру и беря его под уздцы. – Пойдём дальше?

– Значит, теней ты боишься, а настоящей ожившей горгульи – совсем нет? – пропищал Чкт. Кисточки на его ушах еле виднелись из-за плеча Ниссы.

Гордый эрудит, имевший учёные степени сразу в четырёх из двенадцати магических доктрин, в ответ сгорбился и заметно ускорил шаг.

Отряд двинулся по мосту, а затем перешёл через небольшой луг. Обернувшись у ворот замка, Ганс похолодел: он заметил, как от деревьев отделилась тень, скользнула по мосту и скрылась за сугробом. Больше всего она походила на легавого пса: дымчато-серая короткая шерсть, обвислые уши, вытянутая морда и мощное туловище на длинных тонких лапах. Эту породу ещё называют зильбергайстами, серебристыми призраками.

Древние стены медленно, но неотвратимо рассыпа́лись. От дворовых построек – конюшни, псарни, кузницы – остался только фундамент, и тот едва угадывался под снегом. Но сам замок, напоминавший разрушенный кариесом зуб, всё-таки устоял, вопреки безжалостному времени. По словам Ниссы, он держался благодаря какому-то «конундруму», и Бернар смекнул, что здесь не обошлось без чёрного колдовства. Мёртвые лозы вьюнка, свисавшие со стен, казались ему злыми чарами могущественного мага, захватившими замок в вековой плен.

Ганс привязал Гюнтера к дереву, пробившему себе путь в камнях неподалёку от входа. Сторожить осла оставили Зубила, а с еловой лапы на них поглядывал Карл. Ворон отказался лететь внутрь замка. Возможно, птица была умнее остальных.

Нисса оказалась неправа – у отряда нашлось целых два медных зеркала: небольшое карманное у Бернара и массивное, размером с блюдо, у Ганса. Хотя, судя по сальным спутанным волосам, гордый магус чего-то-номии смотрелся в него не чаще раза в год. Конечно, против василиска двух зеркал было недостаточно. Но наши герои об этом пока не знали.

Первым в замок вошёл Вмятина с кувалдой наперевес. У автоматона не было живой плоти, чтобы превратить её в камень. И страха, видать, тоже не было. За ним нерешительно шли Нисса с большим зеркалом и Ганс с масляной лампой, необходимой в этом мраке. Замыкал отряд смелый Бернар, державший маленькое зеркало в одной руке и пистоль в другой. Чкт-Пфчхи тут же запрыгнул на карниз под высоким сводчатым потолком, надеясь, что василиск его не заметит. Что вообще никто его не заметит.

Внутри первопроходцев ждали морозная мгла и запах тлена. Луч света из дыры в потолке падал на внутреннюю дверь, правая створка которой давно лежала на полу. Большинство гобеленов на стенах почти истлели, но встречались и абсолютно свежие. Можно было бы подумать, что их повесили только вчера, если бы не толстый слой пыли. Пыль здесь действительно служила главным убранством.

Тут и там в причудливых позах застыли слуги из змеевика – такие же, как крестьянка из деревни. Они словно приглашали внутрь, но лица их не казались приветливыми. Наоборот, лампа Ганса, бросая резкие тени на мрачный серо-зелёный камень, озаряла лишь застывшие гримасы ужаса, отчаяния, боли. Некоторые статуи как будто молились: кто-то – богам, а кто-то – тому, кто обратил их в камень.

Зловещая тишина давила. Её нарушали лишь гул шагов незваных гостей, стук их сердец да шипение, с которым Вмятина выпускал пар.

– Нам понадобится очень много петролитической эмульсии, – заметила Нисса шёпотом, разглядывая статуи.

– Любопытно, почти все они – люди, хотя нас в Княжестве, можно сказать, не осталось, – задумчиво рассуждал Ганс. – И одежда на них старомодная: узкие шоссы, котты, чепцы. Всё закрыто, не по-эльфийски…

– Наверное, они нам в отцы и матери годятся, да? Мы их раскаменеем, и они резко постареют? – предположил Бернар.

– Нет-нет, что ты, – возразил Ганс. – Речь идёт о второй половине Гномьей эпохи. Это двести… нет, четыреста лет назад.

– Давняя история. Не знаю, живы ли они в этом камне… – прошептала Нисса, разглядывая молодого гнома, одного из немногих здесь цвергов. Он словно бы плакал, выдирая клоки из своей бороды.

Бернар, убрав на время зеркало, зажёг вторую лампу и прошёл в одну из комнат, полную охотничьих трофеев: головы оленей, кабанов и медведей на стенах. Там же стояли деревянные кресла и камин. Неожиданным в этой комнате казался музыкальный инструмент, а именно гномий органиструм, висевший на стене меж голов двух зубров. Он-то что здесь делал?

Органиструм – это исконное название колёсной лиры, бытующее в Этом мире до сих пор. Древнелюдской инструмент усовершенствовали гномы – и то было, уж поверьте, друзья, чудеснейшее творение непревзойдённых кюнстнеров! Посему, пока наши герои осматривают руины замка, блуждая среди каменных изваяний, будто следящих за каждым движением чужаков, мы просто не можем не углубиться в причудливую историю этого изобретения.

Древние люди играли на органиструмах по двое – настолько это было сложно. Сам же инструмент редко покидал пределы храмов и пиршественных залов: тащить его было трудно, да и в двери он еле пролезал. Гномы, не терпевшие непрактичности, придумали, как упростить органиструм: в исполнении дворфов он требовал всего двух рук, а по размерам немногим превосходил скрипку. Современные колёсные лиры стали верными спутниками скальдов, бродивших по ярмаркам из города в город. Древнее название сохранилось, несмотря на то что инструмент сильно изменился.

Лира, которую, забыв всякие предосторожности, разглядывал Бернар, отличалась неизящным пухлым видом, обилием клавиш и струн. Ручка для кручения, торчавшая снизу, придавала инструменту сходство с ткацким станком. Вспомнив протяжный гнусавый звук, какой обычно издают эти инструменты, Бернар поёжился: в заброшенном замке так мог бы вопить какой-нибудь призрак.

Взгляд полуэльфа упал на один из уцелевших гобеленов – тот изображал сцену охоты. Ельник расступался, и пятерым всадникам открывался вид на горную гряду, над которой возвышалась Снакфьелль, и лежащую у их подножия долину. Всадники одеты были в кирасы и платья в геральдических цветах, они держали арбалеты, копья и трубили в рога. Егеря спускали псов. Вдалеке ещё одна группа всадников с собаками загоняла оленя – первоклассная охота, доступная лишь голубой крови. Вдалеке долина взбиралась вверх, и почти у самых гор виднелись серые сланцевые крыши небольшого городка. Бернар представлял себя одним из охотников – возможно, как раз тем, кто ехал рядом с молодым щёголем в сине-алых цветах.

Внезапно раздался пронзительный визг Ниссы. Тот гном, которого она разглядывала, вдруг ожил, набросился на неё и опрокинул на пол. Челюсти защёлкали прямо над её длинным носом. Сдвинуть тяжёлый камень магессе было не по силам – ещё немного, и клыки вопьются в её щёку.

Бах! – голова гнома разлетелась каменной крошкой прямо знахарке в лицо. Это Бернар метко разрядил свой пистоль, напустив дыму. Через миг в движенье пришёл весь зал.

– Отряд атакован статуями, – бесстрастно прогудел Вмятина.

Что-то внутри него зашлось громким стуком и скрежетом, из трубы повалил густой чёрный дым. Автоматон распалял свой горн!

Слуги замка ринулись на Ганса, Ниссу и Бернара. Последний убрал пистоль, выхватил шпагу и отчаянно уколол ею врага – без толку! Сталь изогнулась дугой, силясь проткнуть камень.

– Мердэ! – выругался полуэльф, бросаясь наутёк. – Нам нужны заклинания! Магия!

– Какие, к чёрту, заклинания?! – кричала Нисса, пытаясь выбраться из-под тела гнома. – Мы творим опусы!

Бам! – Вмятина как следует вложился в удар, спасая Ганса от людской женщины – она отлетела в стену, с грохотом рассыпавшись на осколки. Сам Ганс с первым же выстрелом упал на пол, прикрыв голову руками. Он пополз куда-то вперёд, не разбирая дороги, осыпаемый каменной крошкой. Но одна из статуй схватила его за плечи, подняла вверх, затем развернула и резко прижала к стене, сдавливая горло. Магус захрипел.

– Вмятина, помоги Гансу! – кричал Бернар, бросая лавки и сундуки под ноги преследователям.

– Я в окружении, ожидайте, – отвечал автоматон, шипя, свистя, стуча своим нутром, но методично расшибая одного врага за другим в мелкий щебень. Зубы статуй тщетно пытались впиться в медную обшивку.

– Хр-р-р… – задыхался Ганс.

– Я не боевая магесса! – орала Нисса, теряя очки, пока её по полу волок бородатый каменный мужик. В отчаянии она грозила ему кулачком с символом покровителя. – Хютер, защити меня!

– Мердэ! – воскликнул Бернар, который, спасаясь от пятерых статуй, открыл дверь на кухню. Там были медные кастрюли, бочки, очаг и… ещё трое окаменевших поваров. – Куда бежать-то?! Вмятина-а-а!!!

– Ожидайте.

И тут из дыры в потолке полился дождь. Нет, прямо водопад! Будто реку пустили сквозь перекрытия, и могучий бурлящий поток ледяной воды окатил зал с комнатами, разлился, снося всё и всех. Затрещала старая мебель. Загрохотали, ломаясь, статуи. Заорал Бернар, запрыгивая на люстру.

Ганса и Ниссу залило с головой, ударив о стену, и только Вмятина, тяжёлый, как каменный фундамент, устоял. Холодный поток страшным образом шипел, испаряясь от его раскалённого корпуса…

Но когда всё улеглось, когда река стекла прочь, на улицу, стало ясно, что бой окончен: в зале не осталось ни одной целой статуи.

– Ничего себе! – поражённо воскликнула Нисса, прокашлявшись. Она искала в воде и каменной крошке слетевшие очки. – Что это было? Будто воля богов снизошла прямиком…

В дыре на потолке появился маленький бельчонок:

– Я воля Мельты, – довольно пискнул угодник. – Заодно крышу от снега почистил!

Но пыл сражения и жар победы стремительно остудил зимний мороз.

– Вам срочно нужно в тепло! – воскликнул Бернар, удивительно быстро отдышавшийся. Он ловко спрыгнул с люстры, поднимая насквозь промокших Ганса и Ниссу. – Наружу! Разведём костёр!

Однако выйти им не дали. Сверху, со второго этажа замка, послышался гул шагов: топ!.. топ!.. Кто-то медленно спускался по ближайшей винтовой лестнице.

– Мердэ, – выругался Бернар, доставая из-за спины двуствольную аркебузу и беря выход с лестницы на прицел. – Срочно вспоминайте свои боевые заклинания.

– Мы творим опусы, ещё раз тебе говорю, – тихо ответила Нисса. – Они требуют подготовки. Дай свой пистоль, я его перезаряжу…

– Нет времени!

– Это он! Приготовьте зеркала! – прохрипел Ганс, поднимая с пола своё большое медное зеркало и спешно рассчитывая правильный угол.

– Чёрт! – Бернар достал своё маленькое, пытаясь одновременно и ружьём целить, и зеркалом, и смотреть, и не смотреть.

Вмятина встал у самого проёма, чтобы тут же обрушить кувалду на любого, кто осмелится войти в зал.

И вот оно наконец спустилось – монстр? чудовище? василиск?!

Бернар выстрелил – сноп искр, дым, грохот – и ещё залп! Вмятина с размаху ударил по врагу кувалдой. Нисса вжалась в стену, предусмотрительно зажмурившись, а Ганс… улыбнулся. В дверях появилась женщина в старомодном пелиссоне с оторочкой из соболей. Бледная как смерть. Пули попали ей точно в грудь, прошли насквозь и ударились в стену далеко позади. Молот Вмятины, который, казалось, вот-вот сокрушит хрупкую женщину, пронёсся сквозь незнакомку, как будто её и не было вовсе, не причинив ей никакого вреда. Только мглистая пыльная дымка поднялась и развеялась бесследно.

В ответ фрау, разинув рот, издала жуткий звук – скрежет кремня, вопль ломаемого железа, предсмертный стон поверженной химеры! Это она так смеялась.

– Ля́рва эфе́риа, – ухмыльнулся Ганс, который всё понял вмиг. – Бесплотный призрак.

Лярва эфериа была высокая и худая как свечка – войдя, сразу внесла с собой вертикаль. Черты её лица обезобразило то ли чёрное колдовство, то ли пожар, то ли мельничные жернова. Она была буквально прозрачной – первопроходцы видели, что творится у неё за спиной. Вместо волос на голове копошились змеи, шипя и высовывая раздвоенные языки. Тело её покрывала змеиная чешуя.

– Ганс, нужен опус изгнания этой твоей лярвы! – Нисса вцепилась в коллегу.

– У меня есть записи… Т-там всего четыре оксюморона, – пробормотал, запинаясь, Ганс. Он полез в свою сумку, вытянул из неё стопку каких-то бумаг и книгу, которые тут же уронил в воду.

– Мельнанэт, дай мне сил пережить этот кошмар! – еле слышно пропищал Чкт.

Вмятина для верности ещё раз пробил незнакомку насквозь. Глаза её вспыхнули от ярости, змеи на голове взвились, бешено зашипев. Незнакомка открыла рот, обнажив ряд острых змеиных зубов, и закричала – так пронзительно, что первопроходцы едва успели зажать уши. Страх сковал всё тело Бернара: неужели он сам начал превращаться в каменную статую?

Полуэльф хотел бежать, но смог только съёжиться и упасть на колени. Пышные рыжие волосы, гордость юного следопыта, истончились и поседели.

– Зольтэн зи зихь бай айнэм безух зо феральтэн? Аллес цу штауб цершметтэрн! – Призрачная фрау шипела, словно змея, на древнелюдском. Она кипела от бешенства. – В гостях так себя не ведут, не разносят всё в пыль!

– А разве хозяева так себя ведут?! Натравливают на гостей… каменные статуи? – ответил Бернар на том же древнем. Он единственный не растерялся и опустил ружьё.

Незнакомка вдруг слегка смягчилась, но голос её оставался строгим, неестественно шипящим, высоким, тонким и скрежещущим, будто остриём по стеклу:

– Право же, мои слуги просто защищали дом. Мне кажется или вы вломились сюда без приглашения? – Она резко дёргала головой, отчего змеи в её причёске дёргались в ответ.

– Мы бы постучали в дверь, но она сгнила. – Бернар с трудом находил в себе силы складывать древнелюдскую речь, да и просто сдерживать панику. – В любом случае мы не хотели никуда вламываться. Ваш замок, знаете ли, выглядит давно заброшенным. Может, начнём нашу беседу заново, в более дружелюбном тоне?

Хозяйка замка, помедлив, кивнула. Бернар, убрав руку за спину, жестом незаметно показывал своим товарищам: «Бегите, пока не поздно, пускай я умру, но вы останетесь живы!»

– Позвольте представиться: Клотильда Бе́ргхоф, графиня фон Зерпентштайн. – И где-то далеко послышались грозные раскаты грома, словно вторя её словам. – Милостью кайзера Махтфрида хозяйка сего замка, сих земель, верная Орднунгу кастеллянша графства Зерпентштайн. – Снова раздались раскаты грома. – А потому я имею данное самим Орднунгом, верховным богом-законоведцем, право осудить вас за вторжение и приговорить к смерти через декапитацию. Если, конечно, вы не докажете мне, что целью вашего незапланированного визита является не моё столовое серебро.

Клотильда Бергхоф недобро оскалилась, демонстрируя ряды острых змеиных зубов. Полуэльфу подумалось, что она собирается его слопать.

– А я Бернар… – неуверенно ответил он, разобрав только четверть из слов разгневанной ордфрау. Но смысл слова «декапитация» он вполне уловил по общему тону реплики, потому шепнул на орочьем: – Дело плохо, надо валить отсюда!

– Подержи-ка мою сумку, Нисса. – С пола поднялся Ганс. Он вдруг распрямился, поправил причёску, гордо и смело шагнул вперёд, учтиво поклонившись на старый манер. Не зря же он читал наставления Дальмайера о том, как общаться с духами! – Меня зовут Ганс Глабер, граф фон Аскенгласс. А это – мои слуги. Нижайше прошу вашего прощения, графиня, и за вторжение, и за нападки, и за разрушение вашего двора. Но смею вас заверить, что мне как дворянину чистейших голубых кровей не пристало бы опускаться до раубриттера[30] и красть столовое серебро. Наоборот, я имею к вашим владениям и вам лично куда более серьёзный интерес.

Обезображенное лицо графини заметно переменилось. Она удивлённо вздёрнула бровь, покачала головой, а затем доброжелательно улыбнулась. Настолько доброжелательно, насколько это мог бы сделать смертный ужас. То есть, честно говоря, не очень.

– Что ж, дорога заметно поистрепала ваш костюм, граф фон Аскенгласс, но я буду рада принять вас и ваших слуг как гостей в моём доме.

– Что эта кошмарина вам говорит?! – прошептала перепуганная Нисса на орочьем. – Так нам бежать или оставаться? Бернар, я не понимаю, что ты там показываешь!

– Но прежде всего я вас попрошу удовлетворить и мой интерес, – продолжала Клотильда.

– Извольте его озвучить, – кивнул Ганс.

Она показала на стоящего рядом Вмятину, чьи медные бока пропадали во мраке замка:

– Что… это?

– Это самодвижущийся механизм, ходячая кузница, – отвечал Ганс, неожиданно демонстрируя мастерство самообладания и дворянского красноречия. Правда, только Клотильда могла оценить последнее в полной мере. – Он сам куёт железо, ходит, разговаривает и даже мыслит.

– Мыслит? Право же, какие чудеса! – воскликнула графиня, потрясая змеями на голове. – Мы в Зерпентштайне так давно не получали вестей из-за гор. Неудивительно, что мы совсем отстали от жизни! Но прошу, пройдёмте же в трапезный зал.

– Конечно! А мы останемся и попробуем всё привести в орднунг… Хорошо? Вы изволите-с? – Бернар силился не замечать змей, противного голоса и безумия происходящего да вспоминать хоть что-то из древнелюдских правил приличия.

Хозяйка долины, вальяжно шествуя с Гансом, небрежно кивнула ему, и полуэльф шепнул Ниссе и Вмятине, чтобы они оставались здесь и осмотрели замок.

– Дрр-Бернар, иди с дрр-Гансом, – вдруг объявился Чкт, прятавшийся всё это время. – Я боюсь за него… или его самого. Кажется, он сговорился с демоном.

Бернар с ужасом глянул вслед призраку и книжнику.

– Я буду подслушивать, – тихо ободрил его мельтиец, несколько раз дёрнув правым ухом. – Если что, мы ворвёмся в зал и спасём вас… Не бойся, дрр-Бернар.

Бернар оглядел своих товарищей, будто прощаясь. Затем кивнул и побежал догонять Ганса. И в этот напряжённый момент мы обязаны наконец рассказать читателю, что же значит это «дрр».

Слово «дрр» или «дрр-дрр» с шарабья переводится как «друг». И хотя белки, известные своей чуткостью и осторожностью, кого попало друзьями не кличут, Чкт сразу же стал называть так остальных.

Более того, орочье «друг» как раз и произошло от этого «дрр». Появление «г» в конце объясняется попыткой передать щелчок гортанью, которым в слове «дрр» сопровождается «р», а гласная «у», по-видимому, влезла сама, рефлекторно. У хвостатого народа ведь гласных нет в половине слов – и это обрекает желающих выучить беличий язык на долгие мучения. Недаром «шарабья» переводится с эльфийского как «белиберда». В самом деле, где это видано, чтобы гласных не было? Как без них кричать от ужаса?

Клотильда провела гостей в просторный зал. В середине стоял дубовый стол, покрытый толстым слоем пыли. К нему были приставлены массивные стулья с высокими спинками. Две поленницы в углах оказались совершенно пустыми, пол вокруг них усеивала труха. Свет, падавший из высоких стрельчатых окон, придавал интерьеру вид молчаливо-торжественный и могильно-траурный.

Из тёмных углов на гостей молча взирала ещё дюжина статуй, обманчиво неподвижных. После того, что первопроходцы пережили в замке, казалось, что изваяния вот-вот нападут, стоит только отвернуться. Однако Ганс решительно направился к ним и даже осторожно прикоснулся к высокому лысому вельможе со свитком в руках, что стоял по центру. Множеством тонких складок на нём висела тога – традиционное облачение судей, в котором они заседают и по сей день.

– Стой! Не трогай их! – прошипел Бернар на орочьем и испуганно посмотрел на хозяйку замка.

– Не волнуйся, он не оживёт! – воскликнул эрудит, полный энтузиазма. – Это не окаменевший смертный, но настоящая статуя… Я правильно понимаю, что это изваяние Орднунга? – обратился он к призрачной хозяйке, переходя на древнелюдской.

– Верно.

Орднунг, бог порядка, правды и традиций, почитался в Ландах ещё до первых летописей как автор и блюститель Закона Божьего. Ретты следуют этому кодексу по сей день, поскольку на нём основываются все нынешние законы, статуты, указы и самые тривиальные формуляры.

– Не верю своим глазам! – восторгался Ганс, переходя к соседней статуе. – А это – Солнцеликий Хютер, Заступник! Это ведь работы Эйтри Скюльптюра?

Слева от вельможи в тоге высился воин в старых риттерских латах без шлема, со щитом и древнелюдским мечом, называемым швертом. И действительно, Бернар только сейчас заметил, что три статуи в зале стояли на постаментах, да и превышали ростом любого эльфа или люда на три головы. К тому же их выдавали искусственные позы и внешняя безукоризненность.

– О, граф, вы абсолютно правы. Когда строился Зерпентштайн, – на этих словах Клотильды вдалеке пророкотал гром, – мой дед, Вольдемар Бергхоф, уговорил самого Эйтри Скюльптюра поработать над статуями и горельефами нашего кастеллума.

– Кастеллум? – удивился эрудит. – Здесь есть храм? А где он?

– Это он и есть. – Хозяйка торжественно обвела рукой трапезную. – Вернее, он под залом, в крипте. Там расположен мортуарий, суд, алтари. Всё в соответствии с традициями.

– Мортуарий? Склеп прямо в особняке?! – ахнул эрудит.

– Ганс! – шикнул Бернар, пытаясь передать одним взглядом: «Осторожнее! Не зли её!»

– Да, – ответила Клотильда с достоинством, но призрачные змеи опасно оскалились на книжника. – Возможно, для вашей вотчины это необычно, но графство Зерпентштайн, – вновь раскаты грома, – не так велико и богато, а Вольдемар столь ревностно почитал Братьев-Столпов, что устроил кастеллум прямо в замке, на остландский манер. Знаете, это удобство ценно и до сих пор.

– Соглашусь! Любопытно! Я не был в Остланде, это другой конец мира. Удивительно, что вам известны их традиции, – признал эрудит, отвлекаясь на третьего Брата-Столпа.

Это был бородатый монах в рясе с фолиантом в руках – Пертиссимус, бог познаний, памяти и справедливости. Все три статуи богов окружали четыре резные колонны с орнаментом в виде еловых шишек и лозы хмеля.

Пока Ганс и Клотильда отвлеклись на беседу, Бернар перемигивался с Чктом, спрятавшимся на карнизе под высоченным сводчатым потолком. Бельчонок пытался показать следопыту, что их эрудит свихнулся и пора его спасать, но Бернар не мог впотьмах различить жесты зверька. А потому решил, что мельтиец призывал его присоединиться к обсуждению изваяний.

– Но позвольте-с, герр унд фрау, я всегда думал, что Пертиссимус, Орднунг и Хютер не имеют ничего общего. Они в трёх разных храмах: Весеннем, Летнем и Осеннем. – Чтобы его речь звучала важнее, Бернар понизил голос. – Так скажите-с, почему их статуи здесь расположены в одном храме?

И Клотильда, и Ганс разом окатили его ушатом такого глубокого презрения, что Бернар проглотил язык, зажмурил один глаз, спрятался за меховым воротником и трижды пожалел о сказанном. Даже призрачные змеи, казалось, разочарованно качали головами.

– Видишь ли, Бернар, – снизошёл до объяснений магус. – Правильно будет сказать, что культы этих богов присоединились к известным храмам не так давно, если смотреть с эрудицкой позиции. В начале Гномьей эпохи они, наоборот, находились в структуре одного храма, в Иерархии. Их называли Братьями-Столпами. Но уже четыре века назад случился знаменитый раскол Иерархии, и хютеринги перешли в Триумвират. А вот пертиссимианцы откололись значительно позже, уже в эпоху Эльфов. Это если в двух словах…

– А-а-а… – протянул следопыт, искусно делая вид, что хоть что-то понял.

– Раскол Иерархии – это великая трагедия для нашей династии, – заметила Клотильда, печально посмотрев во тьму под потолком. – Что ж, если вас интересует наш кастеллум, где три Брата-Столпа всё ещё вместе, я с удовольствием провожу вас туда при случае. А теперь, прошу, позвольте вас порадовать ужином. У меня не было гостей уже много лет!

Следопыт готов был поклясться, что хозяйка долины едва заметно облизнула губы, показав раздвоенный язык. Она пригласила Ганса с Бернаром за стол и заняла место во главе его, аккуратно присев на краешек стула. Обернувшись к одной из статуй, что была не изваянием бога, но застывшим пожилым камердинером с короткой бородой и залысиной, она сделала изящный жест. Слуга всё понял и тяжёлой хромой походкой отправился на кухню, чтобы организовать ужин.

– Вы премного меня обяжете, если позволите взглянуть на храм в крипте. А эти колонны – это ведь не работа Эйтри? – продолжил выспрашивать Ганс. – Растительный орнамент совсем не в его стиле.

– А вы, граф, я погляжу, ценитель, – усмехнулась Клотильда. – Действительно, это работа Оддбьорга, моего мужа. Он учился у самого Эйтри, талантливый мастер. Не побоюсь этого слова, настоящий кюнстнер! Но Оддбьорг не любит оформлять храмы, он работает в уникальном стиле. У каждого кюнстнера свои причуды, сами понимаете. Мой муж…

– Работы Скюльптюра привлекают меня не столько сами по себе, сколько тем, что он знал о кайзере Гангберте явно больше, чем известно сейчас, – перебил её увлечённый темой Ганс. – В частности, он вдохновлялся подробнейшим жизнеописанием кайзера, написанным Нитигисом Витцем. И оно, увы, утрачено.

– Нитигисом Витцем?

– Да, ценнейший труд, в нём описываются маледиктусы, лежавшие на Гангберте Нечистоборце. А я, так вышло, мальтеорус.

Повисла неловкая пауза, во время которой ожившие слуги, ковыляя и хрустя каменными суставами, накрыли стол серебряными блюдами: сыр, буженина, кровяная колбаса и хлеб. Серебряные чарки изящной гномьей работы камердинер наполнил сидром из кувшина. Молодая служанка в забавном чепчике, который Бернар раньше видел лишь на витражах, зажгла богатые свечами канделябры.

– Кхм. Мальте… Кто? – переспросила Клотильда, приподнимая бровь.

– Исследователь проклятий, – пояснил эрудит, пробуя буженину. – Это не самая популярная магическая субдоктрина.

– Какая любопытная тема! – Графиня учтиво изобразила заинтересованность. – К слову, у меня была та самая книга, о которой вы говорите.

Ганс чуть не подпрыгнул. Та самая долина, а в ней – та самая книга, которую он искал уже несколько лет! Это не могло быть совпадением. Сама Иста, Царица Ночи, вела его!

– Пожалуйста, дайте её мне! – взмолился мальтеорус. – Или… или хотя бы позвольте на неё взглянуть!

Графиня плавно откинулась в кресле, напоминавшем сейчас трон, и удовлетворённо опёрла изуродованный подбородок на изящные пальцы.

– Найти её спустя столько лет непросто, увы, – покачала Клотильда змеиной причёской. – Может быть, если бы вы согласились мне помочь, я бы в ответ согласилась помочь вам.

– Конечно. Только назовите цену! Или же, простите, вас интересует услуга?

Меж тем Бернару, собиравшемуся уже пригубить сидра, прямо в макушку прилетел махонький камушек. Это Чкт вновь протестовал где-то под потолком, размахивая лапками и хвостом. Что он имел в виду? Казалось, он показывал нечто страшное, опасное, зубастое… Точно! Собаки!

– Простите-с, что прерываю, – заметил Бернар, отставляя чарку с сидром. – Раз уж вы заговорили-с об услугах. Я крайне взнервничан тем, что в окрестных лесах рыщут какие-то мраки, похожие на собак, и пугают путников. Вы их видели?

– Конечно видела! Эти… тени, похожие на собак, как вы изволили выразиться, мои верные гончие. Прекрасная порода, зильбергайсты. Вы их, пожалуйста, простите великодушно. Они так играют. Они не причинят вам вреда!

– Ага. Играют, – кивнул Бернар. – А бесёнок, который насылает на путников змей, – это тоже ваш слуга?

– Кто? – Клотильда стала ещё бледнее, хотя, казалось бы, в её положении это было невозможно.

– Тут на реке всю ночь поплакивал младенец. Он изрядно мешал спать – и мне, и Гансу, и Ниссе тоже. А наутро мы увидели бесёнка, мерзкого такого – с пятачком, плавниками и крыльями. Он наслал на наш лагерь дюжину чёрных гадюк, которые… Они словно бы из костра выползли.

Клотильда долго подбирала слова, прежде чем заговорить. Даже пройдя столь строгий отбор, они застревали в горле горькими пилюлями.

– Это… ах… это Хаймунд. Если бы мой сын был жив, всё сложилось бы по-другому.

– Примите-с мои соболезнования. Мои глубинные соболезнования. – Бернар выковыривал из памяти самые красивые обороты на древнелюдском. – Этот… это необычное существо – ваш сын? Не сочтите-с за дерзость поинтересоваться, как он засмертил.

– Простите меня, – сдавленно проговорила хозяйка и резко встала из-за стола. Воцарилась тишина, слуги тут же застыли, будто камень и не оживал вовсе.

Графиня молча отошла к статуе Орднунга, бога закона, вспоминая душераздирающую историю своего прошлого. Бернар воспользовался моментом, чтобы попробовать здешний сидр, но тот оказался безвкуснее воды. Да и сыр рассыпался сухой трухой во рту… А буженина ему и настоящая не нравилась.

– Что ж, об этом я ещё никому не рассказывала, – нарушила молчание Клотильда, обернувшись. Её голос, скрипучий до того, сейчас хрипел так, словно ордфрау чем-то подавилась. – Хаймунда убил мой муж. Да, Одди убил его. Своими руками бросил младенца в реку. Потому что мой сын… мой сын родился грюнхаутом.

– Спиритус малеус, злой дух неупокоенного младенца, – заключил Ганс со знанием дела. Он уже достал свой журнал, чернильницу и перо.

Записав услышанное, мальтеорус вдруг удивлённо посмотрел на призрака:

– Скажите, я ведь правильно понимаю, что это Оддбьорга мы встретили у входа в долину? В шапке с лосиными рогами…

– О, старый Одди! – Клотильда горько усмехнулась. – Тоже предупреждал вас, чтобы не ходили сюда?

– А ребёнок был от Оддбьорга? – будничным лекарским тоном уточнил Ганс.

Но на мгновение в глазах Клотильды мелькнула та самая ярость, с какой она котелок назад обрушилась на Бернара и Вмятину.

– Простите, граф, – спросила она, чеканя каждое слово, – на что это вы намекаете?

Бернар невольно взялся за шпагу, сожалея, что та против призрака бесполезна.

– Я… – Ганс замялся, сообразив, что дворяне древности из-за таких вопросов травили наглецов псами. – Я хотел сказать, что грюнхауты просто так не рождаются. Может быть, имел место маледиктус? Проклятье. Я же мальтеорус, я об этом… Я не о…

– А, вы о проклятье. – Клотильда выдержала паузу, сверля эрудита прищуром трёх дюжин змеиных глаз и не оставляя сомнений в том, что ждёт его после второй такой ошибки.

Ганс не выдержал этого взгляда и сделал вид, что увлечён безвкусным сидром, которым тут же поперхнулся. Точно выверив момент, графиня прервала паузу:

– Проклятья! Ох, на мне их предостаточно. С какого бога начать? Акмэ? Пертиссимус? Орднунг? Ёрд? Кто меня только не проклял! – Она рассмеялась, но с такой тоской в голосе, что гостей этот хохот лишь напугал. – Мы с Одди долго не могли зачать. Я перепробовала всё: пила еловый шнапс с кротовым фаршем, ела матку зайчихи и кормила Одди оленьими яйцами. Я целыми днями писала концессии для Акмэ и сжигала их в молитве. Я заваривала пенник… Ничего не помогало!

– Частые трудности при гибридизации, – прокомментировал Ганс, записывая.

– Родители говорили, что я чудной, – вставил тут Бернар и поймал изумлённый взгляд обоих людей. Ну конечно, неправильное слово! Следопыт поспешил исправиться: – Ох, простите мой древнелюдской. Они говорили, что я чудо. Они тоже не могли зачать, я тоже полукровка. И моё рождение оказалось чудом. Я понимаю, как это было сложно.

Это признание заинтересовало Клотильду – она внимательно осмотрела полуэльфа и спросила:

– Ты никогда не винил их в своём полукровии?

Бернар помотал головой.

– Я их винил в этом никогда. – От волнения он даже забыл, как правильно на языке людей строить отрицание. – Нет. Они же не специально полюбили друг друга. Им тоже пришлось тяжко.

– Но как вы сами решились на этот брак? – продолжил Ганс свой расспрос. – Это ведь была середина Гномьей эпохи, уже было известно о бесплодии полукровок. Ваше чадо не смогло бы продолжить династию! Вы ведь единственный ребёнок в семье?..

Клотильда оперлась о высокую спинку кресла и неторопливо кивнула.

– Да, вы правы, юный граф. Этим решением я обрекла династию Бергхофов. Я лелеяла надежду, что Одди, как это умеют гномы, проживёт куда дольше меня, найдёт себе вторую жену, уже из своего народа, и продолжит род… Но и тогда я понимала, что отдаю на милость коварной Луне будущее династии и всё графство Зерпентштайн. – Далёкие раскаты грома за окнами словно предвещали трагедию. – И сейчас я не жалею о принятом решении. Хотя уже триста лет как династия Бергхофов канула в небытие… из-за меня, из-за этого брака. И я тому свидетель.

– Но вы пошли-с на это… из-за любви к Оддбьоргу, да? – спросил Бернар, придвинувшись поближе.

Графиня посмотрела на него как на старого друга – с теплом и благодарностью. Удивительно, но жуткий призрак больше не казался таким страшным.

– Верно. Я влюбилась в него, увидев его работы – там, в Магне. Отец часто меня брал с собой в город. Мы продавали камень, что здесь добывался, – змеевик. На нём разбогатело графство. И отец пытался меня сосватать к дворянину побогаче… а моё сердце выбрало скульптора. Я увидела эту красоту, тончайшие травинки, брызги волн, рыбацкие сети… Вы представляете, он умеет вырезать из камня сеть! Он может обвить ею фигуру! Ах, как я могла устоять! Одди больше всего любил работать со змеевиком. Там, в мастерской, мы и познакомились…

– Моя мать тоже влюбилась в мастера из другого народа, – заметил Бернар. – Он был стекло… стеклоделом?

– Стеклодувом, – подсказал Ганс.

– Да, она восхищалась его работой. И не только работой! Но мой дед, он барон. И он не принял моего отца, высмеял любовь моей матери на пиру. Они поссорились, и барон выгнал её из… из дома? Из династии.

– Разве такое возможно? Лишить фамилии? Какая жестокость! – изумилась Клотильда.

– У нас – обычное дело. Но мама жалела об этом никогда. Она сразу же вышла замуж за папу, и они обрели счастье.

– Поверь, она пожертвовала очень многим ради твоего отца, – тихо и вкрадчиво сказала Клотильда. Казалось, даже её змеи смотрели на Бернара с сочувствием. – Мне же удалось получить благословение на брак и сохранить титул.

– Удивительно, что ваш батюшка пошёл на это, – заметил Ганс, слушавший их разговор заворожённо.

– О, это отдельная история! – печально рассмеялась она. – Конечно, он был против. Скульптор? Гном? Что за вздор! Но я готова была свернуть эти горы, сбросить замок в реку и сжечь лес дотла ради каждого дня, проведённого с моим Одди! И я придумала хитрость. Отец более всех почитал Акмэ, и я знала, что моя история ей приглянётся.

Горько вздохнув и на мгновение задумавшись, Клотильда продолжила свой рассказ:

– В соответствии с обрядом я составила концессию: я обещала Акмэ, что заключу брак с Одди перед её ликом, что никогда не оставлю его, что рискну моим наследием ради простой людской любви… и что обреку себя на вечные муки, если отступлюсь. Взамен я попросила Акмэ послать моему отцу знак, что этот брак послан ею как испытание верности. Ведь для акмэра нет ничего важнее неистового чувства, даже если это любовь его дочери к гному. Не знаю, что это был за знак, однако отец вскоре дал благословение… А я, наивная, навлекла на всех нас гибельнейшую беду.

– Простите-с, но я не верю, что боги могли вас проклясть за такое, – покачал головой Бернар, у которого уже чуть ли не слёзы стояли в глазах. – Вы следовали зову сердца и не желали никому зла. Разве вы повинны в том, что полукровки неурожайны?

– Нет конечно. Но я повинна во многом другом. Я разгневала Пертиссимуса. – Клотильда указала на статую с учёным монахом, отражавшую бога познаний и справедливости. – И когда наконец мой сын родился… Пертиссимус его проклял. Потому Хаймунд и…

– Любопытно. – Ганс бесстрастно продолжал записывать конспект, будто графиня рассказывала ему миф, а не историю своей жизни. – Конечно, грюнхауты от такой связи не родятся. Обычно родятся от орчеложества. Так что внешний облик вашего сына – веское основание подозревать именно маледиктус. Но позвольте уточнить, чем вы могли разгневать Летописца? Вы перепутали местами все книги в местном архиве?

– Я… – Клотильда замялась, – взяла кое-что с алтаря Пертиссимуса. И не успела вернуть!

– Кража святыни, приведшая к нарушению свадебной клятвы… Всё ясно. Маледиктус ретрибутивус плуралис, активус эт инактивус, – молвил Ганс, чьи записи уже превращались в сложные схемы.

Бернар уставился на него, округлив глаза и напрягшись. Колдун плёл чары прямо посреди разговора! Но то был лишь диагноз, который эрудит для всех пояснил:

– Проклятие возмездия множественное, деятельное и бездейственное.

Спохватившись, он добавил:

– Вы ведь не против, если я буду вести записи?

– Вы уже опоздали с этим вопросом, граф. – Клотильда пожала узкими изящными плечами, садясь обратно в своё кресло.

– Благодарю. И что же случилось, когда родился Хаймунд?

– О, это стало большим потрясением! Мы с Одди испугались. Я плакала день и ночь, но так и не смогла… Не смогла… – Графиня нервно вздохнула, силясь сохранить самообладание. Её трясло. – Отец твердил, что есть лишь один путь. Он боялся за меня. Узнав, что я родила орочье исчадие, чернь устроила бы самосуд…

– Самосуд?! – поразился Бернар. – Какое преступление вы совершили?

– Орчеложество тогда каралось изгнанием или даже смертью, – пояснил Ганс. – А иного объяснения они представить не могли.

– О боги… – ужаснулся следопыт. – Вы разве не могли отдать его кому-нибудь?

– Отдать! – горько усмехнулась хозяйка долины. – Милый мой, кто же возьмёт грюнхаута?

– В Гномью эпоху, – продолжал Ганс, – люди убивали зеленокожих при первой же встрече.

– Если сейчас всё по-другому, – вздохнула Клотильда, – то это счастье, какого мы были лишены. Я не знала, что делать, но и… убийство ребёнка? Нет! Это преступление! Грех! Это написано в Законе Божьем десницей самого Орднунга. Я была в полном отчаянии… Но Одди! В конце концов Одди поддался давлению отца. И он… Вы уже знаете, что он сделал. Ночью, никому не сказав… Вместе с сыном тогда… Простите. – Графиня закрыла обезображенное лицо ладонями и тихо всхлипнула. – Вместе с сыном тогда умерла и я.

Бернар протянул ей свой шёлковый носовой платок, но осёкся. Как призраку им воспользоваться на Той стороне? Как помочь бесплотному духу?

– Но это был лишь первый удар, – продолжала Клотильда, возвращая себе самообладание и голос. – На следующее утро он ушёл из моего дома, даже не поговорив. Покинул наше родовое поместье! Предал меня и наших подданных! Растоптал мои эдельвейсы!.. Я оказалась совсем одна – без сына и без мужа… Наедине со своим горем.

– Клотильда! – в сердцах воскликнул следопыт. – Позвольте-с выразить вам свои самые искренние соболезнования. Я не посмею заявлять, будто понимаю вашу боль. Но когда папу забрала хворь, мама тоже заболела. В отчаянии я пришёл к деду за помощью – чтобы тот помог её вылечить. Но он отказал… Он бросил её умирать! Воистину, нет ничего хуже, чем предательство семьи.

– Ты прав. – Клотильда улыбнулась. – Благодарю тебя за такие слова. Ещё никто из тех, кто приходил сюда, не видел во мне простую страдающую дворянку. – Затем графиня драматично понизила голос, перейдя почти на шёпот: – Но выходит, что и я предала Одди, хоть и совершенно заслуженно. Он ушёл… вы не поверите, он ушёл жить в пещеру! И я отказалась последовать за ним. Я обещала себе даже не переходить эту реку, лишь бы случайно не встретить его. Я была зла. Я никого и никогда так не ненавидела, как Одди. Однако год спустя я переступила через себя и отправила ему приглашение на день рождения нашего сына… И он не пришёл! Гнев сжёг меня изнутри, я потеряла рассудок. Мне вскоре сообщили, что Одди укусила ядовитая змея, что он умирает там, в своём дурацком гроте, и просит меня о последней встрече… И я не пришла. – Графиня стиснула зубы, сжала кулаки и покачала головой, оглядывая гостей. Змеи грозно шипели, разрезая языками пыльный воздух. – Я не пришла, потому что нога моя не ступит на порог этой проклятой пещеры. И вот за это Акмэ… – ордфрау показала рукой на своё лицо, – превратила меня в чудовище!

– Какое безумие! – возмутился Бернар. – Вы что, в самом деле должны были жить с убийцей вашего сына?

– Увы, такова цена! – воскликнула Клотильда. – Акмэ коварна. Я принесла ей брачную клятву!

Ордфрау помедлила, собираясь с мыслями. И мы воспользуемся этой паузой, чтобы наконец рассказать об Акмэ, летней богине огня, грозы, чувств, трагедии, театра, мести и праведного гнева. Акмэ – это накал страстей, драматический пик всей жизни! Она любит заключать сделки со смертными – Божьи концессии, – и во многих мифах об Акмэ эти договоры приводят смертного к злополучному концу.

Одной из таких концессий является брачная клятва, требующая соблюдения множества законов, установленных Орднунгом. А расторжение брака, скреплённого Акмэ, непременно требует суда, в котором истцу придётся обосновать развод весомыми доказательствами.

И хотя эта строгость, тяжесть и крючкотворство многих отпугивает, немало находится и смельчаков, решающихся дать брачную клятву Акмэ. Сами посудите, есть ли в Этом мире крепче и надёжнее узы? Есть ли надёжнее способ заявить о своих чувствах, чем эта роковая концессия?

И вот Клотильда, собравшись с мыслями, призналась:

– К тому же… к тому же… я до сих пор его люблю. Даже после всего этого… Ничего не могу с собой поделать.

– Как я понимаю, – протянул Ганс, оставивший наконец записи, – граф фон Зерпентштайн сам не хотел убивать ребёнка, он сделал это от безысходности. Простой люд не оставил бы в живых ни мать, ни, конечно, исчадие. Однако мне бы хотелось прояснить полную картину. Акмэ превратила вас в монстра… но ведь не в призрака!

– Вы, юный граф, зрите в корень. Орднунг, мой покровитель, не принял меня в Тот мир. Я ведь клятвопреступница, разорвавшая узы брака. Конечно, я недостойна его чертогов… Наверное, это ещё одно проклятье, да? Как вы их зовёте? Маледиктусы?

Бернар с жалостью смотрел на женщину, растоптанную жестокими богами. Орднунг, Акмэ, Пертиссимус были ему чужды – Ёрд ни за что бы не отвернулся от смертного из-за таких глупостей! Но затем юноша вдруг просветлел лицом и радостно воскликнул:

– Я знаю, что нужно делать!

Он попытался взять руки Клотильды в свои, но не смог коснуться бесплотного призрака.

– Мы сделаем так, что Одди к вам вернётся! Вы помиритесь, и Акмэ вас извинит. Вы сможете… убыть в Тот мир совместно, в её чертоги. Вы будете вечно с любимым!

– Правда? – Графиня просияла. – Это было бы прекрасно. Ты действительно хочешь мне помочь? Такое благородство…

– Это не благородство, – смутился полуэльф. – Я верю, что любители друг друга могут быть совместно, несмотря ни на что. Да, мои родители погибли, но они воссоединились в чертогах Иянсы. Ох, как они ссорились! Но… я думаю, они всё равно сейчас совместно. И вы тоже помиритесь, я помогу вам.

– Помириться… – печально ухмыльнулся призрак. – Проще бросить вызов самим богам!

– Вы, ваша светлость, говорите-с со знатоком сердечных дел, – ободрил ордфрау Бернар. – Всё будет хорошо! Мама научила меня, что нужно поговорить как можно откровеннее. И пойти на уступки. Папа очень ярился – из-за болезни, она сводила его с ума. И он сдерживался, от чего только хуже становилось. Мама мудро разрешила ему бить посуду в доме – сколько всего он успел разнести! Но потом они говорили и мирились. Вот для начала мы поговорим с вашим мужем. Но если вы алчете-с помириться с ним, вам придётся пойти на уступку, иначе никак. Вам нужно извинить его.

– Простить? – сверкнула глазами про́клятая графиня, отстраняясь от полуэльфа. Однако вскоре её взгляд вновь смягчился. – Несмотря ни на что… я люблю его. А как можно не простить того, кого любишь? Вы правы, хорошо. Только на откровенный разговор Одди не пойдёт. Он будет увиливать до последнего. Нужно поступить хитрее.

– Отлично! – обрадовался полуэльф. Им удалось навести уже половину моста через глубокое ущелье непонимания. – А какая хитрость с ним сработает?

Клотильда, задумчиво прищурившись, оглядела залу, наполненную каменными изваяниями, и промолвила:

– Нужна статуя. Пусть сделает статую моего отца.

– Почему именно его? – поднял Ганс левую бровь.

– Одди много чего о нём наговорил. А так он извинится за свои слова. Статуя в знак примирения – и в память об отце. Скажите ему, что это ваша идея и что я приду в его пещеру, чтобы посмотреть на этот подарок. Только тогда он поверит, что я действительно готова его простить.

– Как-то сложно звучит… – тихо заметил Бернар, прикидывая в уме эту схему.

Клотильда весело ухмыльнулась и чуть ли не рассмеялась:

– Ох, я давно знакома с моим мужем! Проще не выйдет. Я приду в его пещеру, и никуда Одди уже не спрячется от прямого разговора!

– Прекрасно! – воскликнул Бернар. – Мы обязательно вам споспешествуем! Ганс, мы ведь споспешествуем?

– Разумеется, мы приложим все усилия, – ответил эрудит. – Конечно, сперва нам надо будет побеседовать с Оддбьоргом и выслушать его мотивы.

Женщина воодушевлённо кивнула. Она даже поправила причёску, потрогав шевелящихся змей.

– Разрешите ещё задать пару вопросов о вашем муже, – сказал Ганс деловито. – Вы упоминали, что он погиб от яда аспида. Полагаете, он тоже проклят?

– Ещё бы! И здесь всё в его власти, даже погода. Он так любит, когда ясно и морозно.

– Вы говорите, он удерживает свою любимую погоду. Правильно ли я понимаю, что он в целом избегает перемен?

– О, в самую точку! А ещё он слишком сентиментален. Я всегда ему говорила, что нельзя вечно витать в облаках.

– Маледиктус ретрибутивус активус, – продолжал записывать Ганс колдовские слова, – осложнённый кровным родством и дезидериум фальсум. Кажется, у нас есть предварительная фа́була маледикти.

В конце он поставил в скобках вопросительный знак.

– Мы попробуем разобраться в этом деле, – заключил эрудит. – Надо, конечно, провести углублённое исследование. Не берусь обещать, но дополнительно мы поищем останки Хаймунда. Впрочем, мне бы хотелось получить кое-что за работу…

– Ах да, книга! Что ж, концессия заключена, – объявила Клотильда, и в её глазах мелькнул недобрый огонёк. – Убедите Одди вернуться, и я скажу вам, где книга Нитигиса Витца.

– Концессия заключена. А сейчас, если вы позволите, нам надлежит откланяться. Хотелось бы успеть к Оддбьоргу до темноты.

Решено было, что отряд передохнёт и отправится к старому гному. По словам Клотильды, дух её мужа облюбовал одну из пещер горы Снакфьелль, что выше по течению реки.

Вас благословила Луна, друзья, если вы родились совершенно обычными. Необычных не жалуют остальные, и убийство при рождении – возможно, даже не худший вариант. Об этом можно судить по шрамам, оставшимся на руках Ганса от отцовского лечения, больше походившего на мучение.

Разумеется, риттер Олаф Глабер, граф фон Аскенгласс, мучил сына не просто так. Ганс появился на свет в бесову седмицу[31] и рождением своим отнял жизнь его дражайшей Агнессы. Потом он начал рассказывать дикие истории, будто видел матушку во сне и она учила его играть на скрипке. Всему виной была чёрная кровь сына – в этом старый граф уверился прочно! Нужно было снова сделать её голубой, как у нормальных дворян. Этому, по мысли заботливого отца, должно было споспешествовать кровопускание, и старый Олаф, вознамерившись вытащить чадо из-под бесовского влияния, начал старательно проводить гирудотерапию каждую седмицу.

Чем яснее было осознание, что лечение не помогает, тем более кровавыми становились практики графа. К шестнадцатилетию Ганса кровопускание стало уже ежедневной процедурой. Граф фон Аскенгласс резал вены на руках сына и закладывал в раны чёрное олово: раз и то и другое чёрное, значит, олово должно очистить кровь – так будущий эрудит познакомился с оксюморонами задолго до аудиторской скамьи. Стараниями отца руки Ганса плохо заживали, гноились и обрастали уродливыми рубцами, а сам проклятый наследник еле держался на ногах от слабости, вызванной малокровием. Смерть любимой жены очернила разум риттера, а инаковость сына очернила сердце. «Потиус мори куам фоэдари» («лучше смерть, чем позор») – гласил девиз Глаберов, а на красном поле герба красовался белый горностай в жёлтом плаще – символ чистоты и благородства.

Инаковость нередко толкает за порог, на поиски приключений. Сбежать из постылого мира, где все шепчутся у тебя за спиной или даже открыто тычут в тебя пальцами. Так сбежал Бернар, но о его прошлом, помимо того, что он сам уже рассказал, ваши покорные слуги почти ничего не знают. Известно лишь, что до того, как попасть в Магну, он был кем-то совсем другим. Он носил другое имя, по-другому одевался и ел далеко не каждый день.

О том, что Бернар пережил, можно лишь строить догадки. Полуэльфы без семьи, такие как наш первопроходец, чаще всего зарабатывали телом, извлекая выгоду не только из бесплодия, свойственного полукровкам, но и из миловидной внешности и из всеядности в части плотских утех, унаследованных по эльфийской линии. Прочие ретты частенько относятся к полуэльфам предвзято, по их крови делая вывод о роде занятий. Хорошо, что у Бернара уши были вполне людскими!

– Не терпится побыстрее добраться до её мужа, – начал Бернар, когда первопроходцы вышли из замка. – Как будем убеждать Оддбьорга, есть идеи? Так жаль Клотильду! Сначала лишилась семьи, потом стала этой, как её… фееричной… лярвой.

– Лярвэ эфериэ. Это души, которые под действием проклятья не обрели покой, застряли в Этом мире и обратились призраками, – ответил Ганс, поспешая за полуэльфом, что уже пересёк мост.

– Вы что, серьёзно решили ей помогать? – набросился на спутников Чкт. – Вы вообще в своём уме? Или она вас околдовала? Вы видели, какая она жуткая?!

Бельчонок запрыгнул на Бернара, лихо вскарабкался на его голову и заглянул ему в глаза.

– Точно околдовала! – воскликнул угодник Мельты, развернувшись и внимательно посмотрев на Ганса, топавшего вслед. – Взгляд блуждающий! Она же демон! Злой дух! С ними нельзя ни о чём договариваться, их надо обоих уничтожить.

– Уничтожать мне бы никого не хотелось, – покачал головой Ганс. – Видишь ли, Чкт-Пфчхи, «злой дух» – это душа го́ттферна, отвергнутого Бессмертными и оставшегося после смерти в Этом мире. Уничтожение души – это страшная вещь, ибо богам угодно, чтобы души отправлялись в Тот мир, каждая в чертоги своего покровителя. Мне не известно доподлинно, что происходит с тем, кто уничтожает души, но точно ничего хорошего! А если мы найдём способ снять проклятье, то Клотильда перестанет терзать это место. Никто не будет обращать путников в камень, преследовать в тенях и напускать змей. Вернётся смена времён года. Мы приведём здесь всё в соответствие с порядком вещей, предусмотренным Ётунвелем. Это правильный путь.

– Чтобы одолеть бесплотного духа, нужно сперва найти вещь, которая его бьёт, – прогудел Вмятина.

Автоматон шагал последним, шипя паром и ломая сухие нависшие еловые ветки.

– И это верно, – ответил Ганс. – Нам в любом случае нечем её упокоить, ведь лярва эфериа прячется на Той стороне. Мы видим лишь морок, и нет смысла швырять в него вещи. Известны, конечно, истории о хютерингах, которым Хютер помогал сразить призрака буквально швертом, но я отношу их к сказкам. Если говорить о серьёзной мальтеории, то очень хорошее описание можно встретить у Готлиба Клейнмихеля в шестом томе второго издания Фольксмэрхен дер Миттлерфельд унд Винкель… Однако постойте-ка! Только Миттлерфельд! Винкель он исследовал лишь к третьему изданию, гораздо позднее… Или нет? Нет, это второе издание всё же…

– Ганс! – прервал его бормотание Бернар. – Ты какую-то мысль говорил.

– Да, простите. На основании изложенных им историй Клейнмихель сформулировал теорию о том, что лярва эфериа связывает с Этим миром филактерий, некая вещь. Их тело разрушено, и душа, если так можно выразиться, инкапсулируется в обычном предмете, но значимом для самой лярвы. Она не может далеко от него отходить, хотя в одной из историй рассказывалось о неком Эберхарде…

– Подожди, а можно с этим предметом что-то сделать? – тут же спросил Бернар, пока эрудит не отошёл от важной темы.

– Конечно, можно его разломать, и тогда душа будет окончательно уничтожена. Но сама Клотильда наверняка знает об этом, а потому должна была его надёжно спрятать и сторожить пуще всего. И посему я считаю единственно разумным уговорить призраков, снять проклятье и похоронить.

– Договоры с демонами опасны! – пропищал Чкт. – Она обведёт вас вокруг пальца, вы и глазом не моргнёте! Ваша душа будет навеки проклята, такие союзы греховны. Только глупцы идут на поводу у демонов, с демонами можно только бороться!

– Меня удивляет твоя воинственность, Чкт-Пфчхи. К тому же все эти истории про продажу души – это просто сказки, – поморщился Ганс. – Но, разумеется, концессия может быть опасна, если ты не до конца понимаешь условия. А призраки могут быть крайне туманны в своих формулировках.

– Да уж… – протянул Бернар. – Но мне бы так хотелось наладить их отношения и снять проклятье!

– Я бы пошёл по этому пути, – кивнул Ганс. – Если их примирить, брачная клятва будет восстановлена, спадёт проклятье, Акмэ примет их к себе.

– Ты думай как хочешь, – нарушила молчание Нисса, – а мне кажется, что тут нет никакого проклятья. Сам посуди: гном и людиня хотели зачать ребёнка, это дело непростое. Она сама говорит, что перепробовала кучу этих обывательских методов. Наверняка она недоговаривает. Наверняка она в конце концов прибегла к какому-нибудь древнелюдскому опусу – и вот результат. Хаймунд не орк, его просто изуродовало первертивное зачатие.

– Вот именно! – пискнул бельчонок. – Сама своего сына сгубила, а теперь и нас вовлекает в свои интриги. Нисса, ты тоже за то, чтобы не вестись на этот обман?

Гнома не успела ответить: Ганс вспылил.

– Снова ты со своей магической этикой! И зачем умножать сущности, когда есть простое и очевидное объяснение?

Алхимица фыркнула.

– Мы слишком мало знаем о том, что здесь произошло, – заключила она. – Думаю, мы можем пока поговорить с Оддбьоргом и попытаться выведать у него побольше. Надеюсь, он окажется не таким скользким.

– Представляете, какая горькая судьба! – вздохнул Бернар. – У неё уже всё было: семья, муж, авуа́р[32], родное баронство… то есть графство. Красивейшая долина! А потом родила ребёнка – и конец всему, одни статуи, призраки да руины… Бедная женщина!

– Ты бы посмотрел на себя, – едко возразила гнома. – Ты теперь весь седой, как мукой обсыпан. Она тебя прокляла, а ты: «Бедная женщина, бедная женщина!»

– Прокляла?! Не может быть!

Бернар остановился и принялся разглядывать себя в зеркальце, которое всё ещё держал в руках.

– О нет, мои волосы! Мои пышные рыжие волосы! И что же теперь делать? Нисса, ты же лекарица.

– Поцелуй её. В сказках, когда княжич целует княжну, с неё спадает проклятье. Может, это и наоборот сработает.

Свои хитрые зелёные глазки Нисса спрятала за линзами очков, и прежде чем Бернар смог оценить серьёзность ответа, Ганс увёл разговор в сторону:

– Вы заметили, что у неё с шеей? Как будто голову оторвали, а затем водрузили на место.

Остальные помотали головами. Счастье, что они могли так сделать: их-то головы никто не отрывал!

– Я обратил внимание, когда она подняла на меня взгляд. Горгулья на мосту проводила пальцем по горлу. Возможно, мы тогда совсем её не поняли.

– И как это поможет вернуть цвет моим волосам? – спросил Бернар.

– Предлагаешь вернуться и опросить горгулью? – подняла бровь Нисса.

– Стоило бы с ней поговорить куда подробнее и разобраться в её природе и помыслах досконально, – забормотал Ганс. – Конечно, это займёт немало времени, учитывая ограниченность в общении…

– Мы ушли уже слишком далеко, – покачал седой головой Бернар. – В любом случае мы туда ещё вернёмся. Тогда и попробуем разобраться, хорошо?

Если бы они всё же решили вернуться и нашли способ поговорить с горгульей, возможно, наша история пошла бы совершенно по-другому. Первопроходцы узнали бы о трагической судьбе Лив и Нидгара, пришедших в долину много лет назад, дабы сразиться со злом. Возможно, они даже нашли бы их снаряжение, до сих пор пылящееся в крипте замка Зерпентштайн – способное, между прочим, решительно поменять ход описываемых событий. Ох уж эти догадки, посещающие нас слишком поздно, когда ничего уже нельзя изменить!

– Будь проклят тот день, когда я повёлся на эти несчастные пять сотен рихтов! – проворчал Бернар, выискивая дорогу вдоль реки к пещере. Он ещё долго сокрушался и бормотал себе под нос: про особняк в столице, про баронство, авуар и бомонд, в который ему непременно надо было попасть. Однако Бернар не ведал, что волосы – ещё не самая страшная его потеря.

Холод в ельнике сгущался, как и сумерки. Идти становилось всё сложнее. Воли к жизни оставалось ровно на то, чтобы лечь и замереть навсегда. Ганс шмыгал носом и кутался в плащ, но это давно не помогало. Пальцев ног в сапогах он уже не чувствовал, зато прекрасно ощущал все свои кости – так их ломило.

Когда же они дойдут до этой пещеры, в которой поселился муж Клотильды? Им давно следовало сесть вокруг костра, как следует согреться и пообедать, но первопроходцы уже четверть дня блуждали среди плешивых ёлок.

– Как дойдём до пещеры – так и узнаем, сколько до неё было идти! – угрюмо отвечал Бернар на вопросы уставших спутников.

Он не хотел признавать, что давно потерял тропу и вёл отряд наугад вдоль реки, шумевшей вдалеке по левую руку. Первопроходческая смекалка? Нет, просто Бернар не знал, что ещё делать… Не говорить же всем правду!

Его тревожно-мрачный настрой поневоле передался остальным. Даже Чкт-Пфчхи, всегда казавшийся бодрым и весёлым, сейчас только нудно напоминал про опасные тени, чем лишний раз пугал Ниссу.

– Так, всё. – Бернар понял, что так дальше не пойдёт. – Привал! Вот на той поляне. Пообедаем как следует, отдохнём, осмотримся. Вмятина, собери, пожалуйста, дров.

«И как-то вернём себе боевой настрой», – подумал он про себя.

Ганс облегчённо выдохнул, шепча что-то про богиню Истэбенэль.

– Но у нас не осталось соли, чтобы насыпать круг, – заметила алхимица.

– Клотильда сказала, что они не нападут, – фальшиво улыбнулся полуэльф, сбрасывая рюкзак под елью. – Это ж её собаки.

– И ты ей поверил? – пискнул Чкт, спрыгивая с Ниссиного плеча.

– Ты-то чего такой мрачный? – изумился Бернар. – Только не говори, что тоже оделся не по погоде! Что тебе наши проблемы? Ты же божий угодник! Святой! Тебя вон даже снег держит!

Но бельчонок Бернаров юмор не оценил и, внимательно оглядываясь в тенистом ельнике, холодно ответил:

– Все белки в снегу не проваливаются.

– Вмятина, подожди, не уходи, – окликнула Нисса автоматона. – Налей кипятка в этот тийник стеклянный – Гансу согревающий отвар опять сделаю.

– Чикт, может, тебе природа не нравится? – Бернар меж тем не отставал от белки. – Вы ведь городские зверьки. Ты откуда родом-то? Я так понял, ты даже не из нашего княжества.

Полуэльф достал из своего рюкзака несколько желудей и протянул мельтийскому угоднику, а тот, вмиг расколупав один из них, ответил:

– Я с юга, с Черешнёвых озёр.

– Ого, как далеко тебя занесло! Верно говорят, что белкам не сидится на месте. Я у вас никогда и не был. Слышал, что во время Флореаля черешни так красиво цветут, что эльфы на весь этот месяц откладывают свои дела и гуляют в садах, любуются и… милуются прям там.

– Да, – кивнул бельчонок, вспоминая родные края. – Про красоту не врут. А к концу Флореаля поднимается ветер, срывает лепестки, и небо застилает сумасшедшей пестротой. Черешни и белым цветут, и лиловым, и алым. И лепестков так много, что аж Хютера за ними не видно. А затем они ложатся ковром на озёрную гладь и… Красиво, в общем.

Чкт грустно вздохнул и догрыз последний жёлудь.

– Озёра ведь – это эльфийское царство, да? – Бернар почуял, что бельчонок оттаивает и проникается теплом светлых воспоминаний. – Каково жить в эльфийском городе?

– А я в городе и не жил. У нашей общины пасека была глубоко в черешневом лесу.

– Была?

– Её разорили.

– Орки? – встревожился Бернар.

Чкт не любил вспоминать тот день. Бабушка Чррикити́ч-кичи отправила его вместе с остальной общиной за орехами и ягодами для гостя – беглого эльфа-каторжника, заблудившегося в лесу. Они приняли его как полагается, по всем заветам Фрр-Фрр. Когда беглеца нашли, рана на его левой ноге была такой грязной, что нога уже начала гнить. Бабушка выходила его: поила тием и мёдом, очищала рану опарышами – маленькие беличьи лапки как нельзя лучше подходят для такой тонкой работы – и кормила грибной похлёбкой. Чкт до сих пор помнил аромат этого божественного блюда.

Бабушка, конечно, трещала без умолку – вот и разболтала гостю про своё сокровище. Он, видимо, решил, что старуха прячет серебро. В тот день каторжник свернул доверчивой белке шею, разворошил всё дупло и таки нашёл её сокровище – ожерелье из речных камешков, которое сделал внук.

Когда бельчонок вернулся, убийцы уже и след простыл. Оставаться в общине было для Чкта нестерпимо, так что он почти и не соврал, когда сказал, что её разорили. Он навсегда запомнил своего гостя – его белые волосы, острые уши и золотистые глаза. Он никогда не забудет его. Он обязательно его найдёт, и тогда… да простит его Фрр-Фрр.

– Да, орки, – ответил Чкт и посмотрел на Бернара таким печальным и тяжёлым взглядом, что полуэльф тут же переключился на севшего рядом эрудита.

– Слушай, Ганс, а ты правда граф? Что же твоё сиятельство забыло в этих горах?

Графья в Эльфийскую эпоху стали… не то чтобы даже диковинкой. Древнелюдская империя давно погибла, на её место пришли орки, а затем их прогнали гномы и эльфы. Всем заправлял совет Акерплатца, храмы, гильдии. Титул в таком обществе что пыльный домотканый ковёр, полученный от бабушки, а ею – от её бабушки: повесить некуда, отдать некому, а выкинуть жалко; забросить на чердак – и пусть себе лежит.

– Помнишь, я рассказывал про Грюнриттера?

– Ну да.

– Вот это и забыл.

– В смысле? Ты его ищешь?

– Нет, – мотнул головой Ганс. – Я мальтеорус, я изучаю маледиктусы, то есть проклятья, говорил же. Родство с бесом – само по себе нечто вроде маледиктуса. У меня корыстный интерес.

Бернар в ответ только кивнул, крепко задумавшись. После всего, что следопыт здесь повстречал, ему как-то расхотелось расспрашивать Ганса дальше. Тут уж самому бы не отчаяться. Полуэльф заключил, что бесы – так себе родство: постоянно ругаются, творят чёрт-те что. Нет уж, лучше держаться от всего этого подальше. Целее будешь! Ах, если бы он сейчас не сидел в глухом лесу посреди этой проклятой долины.

Мёртвую тишину нарушал лишь граф-мальтеорус, шумно прихлёбывая горячий тий. Но тот уже не помогал согреться. То ли эрудит слишком плохо оделся для нежданной зимы, то ли его подводило известное слабостью людское здоровье, то ли так пагубно влияла сама долина.

Помимо лечения Ганса алхимица также занималась и Вмятиной – из-за воды и мороза понадобилось обновить смазку в поршнях и прочих сочленениях. Автоматон и сам бы справился, но Нисса, полная онтомагического любопытства, настояла. Эрудитка вмиг забыла о страхах и усталости, а возможность рассмотреть внутреннюю организацию этой машины привела её в полный восторг.

– Вмятина! Знаешь, что интересно? Твой движитель имеет три поршня, но работают только два! Ты знал об этом?

– Я считал, что у меня двухпоршневой мотор.

– Нет! Трёхпоршневой! Но третий отключён, там поразительно сложный дополнительный привод и отдельный подвод пара. Ах, если бы он работал, ты бы мыслил и ходил, я уверена, на три седьмых быстрее!

– Это было бы полезным. Ты можешь подключить третий поршень?

– Увы, я пока не гениесса онтомагии. Наверное, нужно обратиться в Акерецкий схолум. Очень тонкий механизм – велунг, он запускает сам себя, основываясь на сведениях, полученных из основного мыслительного велунга, а тот… насколько я могу судить, он должен принять статус душевной близости с кем-то.

– У автоматонов нет души, – возразил Вмятина.

– Души, может, и нет, – парировала Нисса, – но я-то про друзей. Быть может, всё не так уж сложно!

– У автоматонов нет друзей, – возразил Вмятина.

– А ты пробовал их завести? – не унималась Нисса.

– Я завожу Зубила каждое утро. Но я не знаю, как завести того, у кого нет пружинного механизма.

Нисса вздохнула. На секунду она задумалась, а потом начала снова:

– Ну вот смотри. Мы все вместе выполняем одно задание. Мы вместе едим, спим и даже рискуем жизнью. Более того, мы боимся, радуемся, грустим. У нас появляются общие темы для разговоров. Мы начинаем рассказывать друг другу о своей жизни. Помогаем: я лечу Ганса, а Бернар пристрелил гнома, который на меня напрыгнул.

– Это ваша задача. У каждой вещи своя задача: молот забивает гвоздь и правит железо, топор рубит древесину и пеньку.

– Как-то это слишком топорно, – прокомментировал шёпотом Бернар.

– Так и мы, – продолжал бубнить Вмятина, не обратив на полуэльфа внимания. – Бернар – первопроходец и стрелок, его задача – вести отряд и бить по врагу издалека. Твоя задача – изучать и лечить, потому что ты знахарка. А я кузнечный автоматон, моя задача – та, что вам неподъёмна.

Нисса задумалась. Хуже всего то, что у Вмятины не было никакой мимики. У него даже лица не было!

– Да, но дело не в этом, – осторожно продолжила гнома. – Мне кажется, ты станешь лучше справляться со своими… эм… задачами, если у тебя появятся друзья.

– Тебе не нравится, как я защищаю отряд?

Нисса испугалась, что автоматон на неё обидится. Но тут же себя одёрнула: эта железяка вообще была неспособна на чувства.

– Нет, у тебя отлично получается. Но, возможно, если ты найдёшь друзей, то откроешь в себе какие-то новые силы.

– Принято. А где прячутся друзья?

Нисса замолчала. Она не понимала, как лично она завязывает дружбу. Всё получалось как-то само.

– Ну, друзьями становятся, переживая вместе разные истории, вот вроде нашего приключения.

– То есть когда мы дойдём до Грюйтгау, мы станем друзьями? – спросил Вмятина.

Боги, ну как ему объяснить?

– Не обязательно. Но можем ими стать, если привяжемся друг к другу.

– Ганс привязывает Гюнтера к дереву, чтобы Гюнтер дружил с деревьями?

Нисса закатила глаза. Полемика с автоматоном – дело неблагодарное! Но потому она и стала эрудиткой, что не отступала перед сложностями. Наоборот, в ней разгорался нешуточный азарт. Пара мгновений, и ещё пяток объяснений родился в её голове:

– Хорошо. Зайдём с другой ноги. Представь, что ты не авто…

– Тихо! – шикнул вдруг Бернар.

– Я попрошу! – возмутилась дворфиня. – Если тебе неинтересно, то…

– Там медведь, – прошептал следопыт, выпучив глаза, и скинул с плеча аркебузу.

Гнома осеклась и испуганно вгляделась сквозь окуляры в куцый ельник, устланный нетронутым снегом. Действительно, медведь. Единственный зверь в этом лесу стоял вдалеке, не шевелясь, и смотрел прямо на Ниссу. Одна его поза – широко расставленные лапы и спокойный взгляд – внушала трепет и ужас. Косолапый их нисколько не боялся. Наоборот, он раздумывал, стоит ли за ними гнаться…

– Встретить медведя – это благословение Мельнанэт, – заверил остальных хвостатый угодник богини весны, охоты и страсти. – Хороший знак.

– Мельта, лучше уговори его пройти мимо, прошу тебя, пускай просто мимо пройдёт, – взмолился шёпотом следопыт, готовя своё двуствольное ружьё. – Он огромный. Двух пуль не хватит. Колдуны, бегите. Вмятина, готовь свой молот.

Автоматон громко зашипел, доставая кувалду, и тогда медведь пошёл на них. Медленно, размеренно, уверенно, чуть наклонив великанскую голову.

– Мердэ! – выругался Бернар, прицеливаясь.

– Не стреляй! – пискнул Чкт.

– Он порвёт нас на части! Мы тут жертвы! – рявкнул охотник, понимая, что пуля не пробьёт животное в лоб. И куда стрелять? В пасть? В грудь?

– Дайте ему нашу солонину! – Бельчонок полез в рюкзак Бернара, оставленный у костра, и попытался вытянуть свёрток. Но тот был размером почти с него самого, да и спрятан где-то глубоко.

Медведь молча приближался. Старый, если не сказать древний. Шерсть поседела. Глаза он слепо щурил.

– Дрр-Бернар, да не стой, помоги! – пищал угодник Мельты.

– Я ему в глазницу целю, не мешай! – кричал Бернар. – Какая солонина?! Слишком солёная!

– Я не дотянусь до рюкзака! – воскликнула Нисса, отступая за дерево.

Наконец Ганс, вытащив сначала объёмный спальник из Бернарова рюкзака, отыскал там кусок пряной засоленной говядины, усыпанной тмином и завёрнутой в вощёный холст.

И в этот момент медведь заревел так, что с ближайших ёлок аж снег слетел!

– Не стреляй! Он хороший! – закричал бельчонок Бернару прямо в ухо.

– Нет времени с ним дружить! Стреляй же! – вставила Нисса из-за дерева.

– Подождите, тут бечёвка завязана… – бормотал Ганс, разворачивая мясо.

– Стреляю! – заорал Бернар.

Но эрудит таки успел кинуть в медведя солониной, да ещё и попасть прямо в лоб! Тот потряс головой, отступил и склонился, шумно принюхиваясь.

– Он не ел ничего вкусного уже столько лет! – объяснил Чкт. – Ему наша солонина – прям как нектар Яффы!

Бельчонок говорил о Яффалин, богине красоты и пиршеств, чей нектар в мифах назывался вкуснейшим из блюд в Этом и Том мирах. И правда, медведь быстро распробовал угощение, легко разодрал его клыками, уперев могучую лапу, и сожрал в три укуса. А святой угодник воспользовался моментом, чтобы подскочить поближе и настрекотать ему что-то в ухо.

– Обидно, – заметил Бернар, пока животное рычало в ответ. – Большой кусок-то был… У нас же нет другого мяса.

– Оно того стоит! – пискнул бельчонок, оборачиваясь. – Он здесь один живёт много-много зим. Все медведи давно мертвы, как и прочие звери. Он от голода страдает, но никак не помрёт… Псы пожрали остальных, а его нет почему-то. Зато он нас до гномьей пещеры проводит! Если ещё что вкусное дадим.

Все дружно посмотрели на Бернара.

– Нет-нет-нет! – запротестовал он, мотая головой. – Сыр я ему не отдам. Сухари! Пускай сухари жрёт!

Экспедиция поднималась вверх по реке до самого вечера. Бернар протаптывал дорогу в снегу, следуя за медведем, но Нисса и Ганс задерживали отряд. Горы требовали сноровки, крепких ягодиц и бёдер, а главное – прочных сапог на толстой подошве, пошитых гномьим мастером.

Лишь когда Солнцеликий Хютер подошёл к горным пикам на закатной стороне, они увидели первые балансирующие камни. Это были небольшие булыжники, сложенные в столбик и опиравшиеся друг на друга в единственной точке. Малейшее прикосновение, легчайшее дуновение ветра – и столбик развалится. Но только не в долине Зерпентштайн: здесь не было ветра, не было жизни, Ётунвель почти не шёл.

За первым столбиком тропа начинала круто взбираться вверх на склон. За этим склоном поднимался следующий, а за ним – чёрная скала невероятной высоты. После неё – ещё пологое снежное плечо и ещё отвесные скалы, и где-то за ними блистал рыжими закатными огнями пик Снакфьелль.

– Да, – сказал Бернар, восторженно глядя на возносящийся к небу чёрно-белый горный пейзаж.

– Что «да»? – не поняла Нисса, еле волочившая ноги.

– Просто – да, – мечтательно улыбнулся полуэльф.

– Ты хочешь туда подняться?! – ужаснулась алхимица.

– Конечно. Но не сейчас. Мы почти дошли. Смотрите: там ещё много Ёрдовых столпов. Ого, они высокие! Их, наверное, великан собирал!

И вправду, среди ближайших елей стояли новые столбики, припорошённые снегом. Одни пониже, другие и вовсе грандиозные. Были и те, что выросли выше самих ёлок!

– Этот каменный сад – увлечение отшельников-ёрднуров, – объяснил Бернар, подгоняя Ганса и Ниссу, у которых уже не было сил на восторженные реплики. – Нужно быть донельзя умиротворённым, чтобы даже маленький столбец собрать… У меня не получается. А тут… Годы кропотливой работы. Да и какая высота!

– Годы мира и покоя, – задумчиво проговорил Ганс, оглядывая действительно необыкновенное зрелище.

А Бернар поднял с земли камушек и метнул в один из столбцов – тот с грохотом развалился, роняя осевший снег.

– Эй! Ты что?! – одёрнула его Нисса. – Зачем разрушать чужие творения?

– Так в этом весь смысл! – воскликнул Бернар, поражённо глядя на столбы. – Ёрдовы столпы рушит ветер, природа, случайности… А ты не бесишься, но продолжаешь дело. Любуешься мгновениями, ценишь что есть, понимаешь? Жизнь мимолётна – так учит Ёрд.

Нисса с Гансом закивали, продолжая путь по тропе среди навеки замерших столбов. А Вмятина заметил:

– У этих камней нет задачи. Бессмыслица.

– Прости, – развёл руками Бернар, – но кое-чего о смертных тебе никогда не понять.

Недалеко от сада балансирующих камней в отвесной скале чернела пещера. Её зев перекрывала каменная стена, но войти можно было через аккуратную низенькую дверь. И хотя ей было триста лет от роду, открывалась она с неожиданной лёгкостью.

Оддбьорг Бергхоф, сухой жилистый гном с белоснежной шевелюрой, бледной кожей цвета лишайника, густыми бровями и бородой, сидел, завернувшись в шкуру, у погасшего очага, сложенного из камней. Шапка с лосиными рогами лежала рядом.

Пол пещеры густым ковром устилала каменная крошка. В центре на большом деревянном столе в полном беспорядке навалена была куча инструментов: молотки, резцы, правильца, цикли, прямые и полукруглые долота, царапки, скарпели, стеки, стек-бульки, клюкарзы, штихели… – даже Вмятина едва ли разобрался бы, у чего какая задача! Вокруг стола высились башни из медных тазов.

Стены от пола и до потолка покрывали причудливые горельефы, изображавшие Клотильду, ещё не изуродованную проклятьем Акмэ. Змей на голове не было, как не было чешуи на теле и шрама, пересекающего шею. Зато щёки в некоторых сценах украшали ямочки от лёгкой улыбки, остающейся всё же строгой, как судебный приговор. Вот ордфрау вершит обряд: она стоит за кафедрой в мортуарии, а за спиной у неё – ровные ряды ниш с черепами предков. На другом горельефе хозяйка долины восседает во главе пиршественного стола, уставленного роскошными угощениями. Ни в одну из сцен, впрочем, как подметил Бернар, старый гном не поместил себя.

– Итак, вы меня не послушали, – проговорил Оддбьорг на хорошем орочьем. – Ну, проходите, раз уж пришли.

– Ага, то есть ты можешь говорить нормально, когда хочешь. Можно мы разожжём огонь? – поинтересовался Бернар. – Тут такая холодина, что и снег замёрзнет.

– Могу, – кивнул гном. – Разжигайте, кто ж вам запретит.

Чкт и Зубило пошли за дровами – бельчонок хотел научиться управлять механическим псом. Нисса захлопотала вокруг Ганса – эрудита колотил озноб и мучил надсадный кашель. Она попросила Бернара расстелить на полу спальник, на который мальтеорус тут же взгромоздился, словно чёрный старый голубь.

– Покажи горло! – уверенным лекарским тоном командовала патоморбистка. – Дай пощупаю шейные шишки… гут. Подъязычные… гут.

Гнома залезла в сумку, вынимая аккуратно уложенные свёртки, коробочки и скляночки:

– Конечно, кора белой ивы от лихорадки, корень солодки, сушёное молоко снежного козла… Так, но сначала надо… Да где же она? Ох, люди, любую хворь тут же цепляете…

– Потому нас осталось так мало, – хрипло прокаркал Ганс. – Маледиктус гоминус…

– Вот она! – нашла Нисса известный патоморбический инструмент – латунную трубку с двумя большими раструбами на концах. – Так, давай попозже с загробными темами. Пересядь вот сюда, открой грудь и спину! Чего «нет»? Скорее давай: я тебя послушать должна!

Но Ганс, страшась раздеться на морозе, втянул шею в свой плащ и только помотал головой. Сзади подошёл на трёх ногах Вмятина, схватил его за плечи и рывком перетащил в нужное место. Эрудит заорал от испуга и боли. Нисса завопила от неожиданности, а автоматон принялся сдирать с больного одежду.

– Нет! Отстань! Я не причинял вреда механизмам! – возмущался мальтеорус.

– Стой! Вмятина, остановись! – прервала его алхимица. – Ты что творишь?!

– Я тебе помогаю. Ты говорила, что друзей ищут посредством помощи.

На мгновение Нисса замешкалась, внимательно изучая взглядом автоматона.

– Хорошо. Если хочешь помочь, то… Гансу нужно тепло. Ты можешь накидать углей в очаг, например?

– Не надо очага. Я сейчас сам его как следует прогрею.

Не успела Нисса возразить, как Вмятина опустился рядом с больным и открыл дверцу у себя в брюхе. Со свистом заработали кузнечные меха, распаляя горн. Эрудит в страхе отпрянул.

– Вмятина! Нет! Ты хочешь… А. Ой. – Алхимица осеклась, увидев, что автоматон заработал как обычная печурка. – Прости, да, здорово-то как…

– Я могу заварить травяную висцеру кипятком, – добавил Вмятина и подкинул угля в топку.

– О! Было бы прекрасно – не будем ждать Чикта. Ты отлично помогаешь. Гораздо полезнее многих… Ганс, раздевайся давай! Интересно, а что бы ты отрастил себе древнелюдским опусом, чтобы справиться с лихорадкой? Вторую грудь, как у кентавра?

– Нисса, а разве Хютер и магическая этика не запрещают изголяться над больными? – парировал истианец, снимая плащ и подсаживаясь поближе ко Вмятине.

Тем временем следопыт налаживал контакт с Оддбьоргом.

– Я Бернар, это Нисса, железяка – Вмятина, а больной – Ганс, – сказал он.

– И с чем же вы пожаловали, Бернар, Нисса, и кто там ещё? – Оддбьорг насупил белые брови, торчавшие в стороны, как цветы репейника.

– Ну, для начала мы бы хотели послушать твою историю, – осторожно начал Бернар, оглядывая бесчисленные изображения Клотильды. – О Хаймунде. Но, конечно, только если ты сам готов о нём рассказать.

Вместо ответа Оддбьорг неторопливо поднялся и отыскал среди крошева на полу пару увесистых булыжников. Бернар весь подобрался, не понимая, чего ожидать от мертвеца…

– Бедное дитя, – начал гном свою печальную повесть, возвращаясь на место с булыжниками. – Мы с Клотти долго мечтали о ребёнке. Он должен был принести радость в наш дом… а принёс только горе. Горе не только родителям, но и всей долине.

Он замолчал на пару мгновений, собираясь с мыслями и разглядывая камни. Его крепкие узловатые ладони внимательно щупали колотую поверхность, стирали пыль.

– Для её папаши, Анхельма, уродец словно не был родным внуком, да и вовсе живым чадом. Он приказал скормить его собакам. Я сказал, что Хаймунд мой ребёнок и не ему решать, – и тогда он развязал настоящую войну. Клотти тоже была хороша: то решалась убить сына, то бросалась в слёзы, то обвиняла меня в поддержке отца. В этом вся она: сопли-вопли, сплошная драма, никакого толку.

Оддбьорг глядел, как пляшет пламя в утробе Вмятины. Оранжевые блики и серые тени скакали по пещере да играли на горельефах, отчего казалось, будто изваяния Клотильды пытаются спорить со старым гномом.

– Годами под красотой и очарованием, под эрудицией и рассуждениями о скульптуре пряталась её истинная дурная натура. – Дед рассказывал о жене бесстрастно и холодно, будто о каком-то древнем кайзере. – Я её любил совсем иной. Я не мог этого выносить, но и вредить ребёнку не хотел.

– А чего ты хотел? – Бернар внимательно вглядывался в серые глаза гнома, смотрел, как в них отражаются блики огня из Вмятиной топки. Он пытался понять, что чувствует этот старик с лицом, изъеденным морщинами, как камень трещинами. Он походил на утёс, подтачиваемый временем.

– Чего я хотел… – задумчиво проговорил тот, глядя на камни.

Он аккуратно поставил один на другой, находя точку идеального равновесия. Мгновение – и один булыжник балансировал на другом. Ёрднур пошёл во тьму пещеры за новыми камнями, продолжая рассказ оттуда:

– Я хотел простой спокойной жизни с ней, как раньше. И чтобы ребёнок вырос в заботе и достатке, а затем отправился своею дорогой. Мы, дворфы, не убиваем детей, какими бы они ни родились. Это всё людская ненависть к оркам.

Нисса с укором посмотрела на Ганса, будто тот нёс ответственность за весь древнелюдской род, но эрудит был слишком сосредоточен на задаче «дыши, не дыши», причём не дышать ему удавалось явно лучше. Вскоре Оддбьорг вернулся с горкой булыжников и разложил их рядом со своим местом.

– Так или иначе, я сделал то, что сделал. Клотти до того принесла гадюку в корзине. Кто-то из слуг её нашёл. Я положил Хаймунда в эту корзину, а ночью сбросил тело с моста.

Теперь балансировали три камня. Ёрднур возводил свою башню с мастерством, отточенным веками.

– Клотти устроила новую истерику, хотя ещё утром была согласна. – Дворф ухмыльнулся и покачал головой. – Это уже не имело значения. Что мне могла её злоба сделать?

– Меня она сделала седым, – заметил Бернар. – Может, и тебя?

Оддбьорг хмыкнул:

– Нет, это от возраста.

– А, ну да. И ты ушёл сюда?

– Да, меня там всё достало. Я хотел заниматься скульптурой, но Клотти запрещала мне работать даже рядом с замком: шумно, видите ли. И каменную пыль в моей бороде она не переносила. Экая неженка. А у меня нюх был острый, там смрад стоял от клозета. Его устроили примитивно, в крипте, и слуги таскали вёдра с нечистотами по лестнице – проливали на ступени, представляете? Я сколько лет предлагал переделать, превратить в хорошую современную гномью уборную…

Оддбьорг принялся показывать зодчие нюансы на своих когтистых пальцах:

– Пристраиваешь с внешней стороны шахту, внизу – выгребная яма. И люфт-вентиляцию делаешь, весь запах уходит наружу через воздуховоды. А в выгребной яме, если нужную плесень добавлять, оно гниёт до навоза, не воняет, да и на удобрения в деревню можно отдавать.

– Вроде же везде так делали даже в вашу Гномью эпоху? – удивилась Нисса. Она уже послушала Ганса, приставляя трубку одним раструбом к уху, другим – к его груди и спине.

– Нашу эпоху Гномьей назвали? – переспросил старец. – А ваша как зовётся?

– Эльфийская, – тут же ответил Ганс, кутаясь в одежду. – Двести двенадцать лет назад приплыли первые эльфы. Они основали Эспуа́р, что в дельте реки Ла́нги.

Оддбьорг безразлично пожал плечами.

– Давайте дальше про нынешнюю историю, – встрял Бернар. – Вернее, про прошлую, но для нас как бы нынешнюю…

– Да, про клозет, – продолжил старик. – Клотти и слышать ничего не хотела – говорила, не наше графское дело ковыряться в отходах слуг. Но после истории с ребёнком я уже ничего терпеть не мог. Просто взял и ушёл сюда жить. Здесь так спокойно. А она дальше скандалила, что я династию её предал, что мне графом скоро быть и не положено дворянину жить в пещере.

К этому моменту уже почти весь Ёрдов столп был достроен – отшельник поднялся, чтобы с невозможной для смертного точностью и чувством поставить последний камушек сверху.

– Мне от этих криков только тошно становилось. Кой смысл жить там, где дурно, да? Но ей этого было не понять. Годы шли, а она так ни разу и не пришла, из глупой гордости.

– Но и ты к ней не приходил. Но уже не из гордости, да? – Бернар хитро прищурил глаз.

– Нет, напротив, я навещаю её порой. Чиню что-то понемногу то здесь, то там. Отвоёвываю замок у Ётунвеля, чтобы он окончательно не канул на Ту сторону. – Оддбьорг усмехнулся. – Но мой дом теперь здесь. Мне тут лучше, и этого она простить не может.

– А почему Клотильда тогда говорит, что ты её бросил?

– Откуда мне знать? Я вот сам разницы не пойму. Клотти любит винить в своих бедах кого угодно, лишь бы не себя. Может, не хочет признавать, что это она меня бросила, а не я её. Интриги какие-то дурацкие.

Бернару показалось, что настал нужный момент – мёртвый гном разговорился, и можно было переходить к самому главному:

– А ты не думал… уйти отсюда в Тот мир? Ты же умер давно. Чего тут делать?

Оддбьорг посмотрел ему прямо в глаза – сурово, жёстко.

– Я бы и пошёл, да Ёрд меня к себе не возьмёт. Нет в моей душе равновесия.

– Мои родители дали брачную клятву Иянсе, – снова начал Бернар рассказ о своей семье. – И хоть они много ссорились перед тем, как папа… ушёл, они всё же помирились. Они были вместе. И я уверен, Иянса обоих приняла к себе – в награду за сдержанное обещание. И теперь они вечность вместе в её чертогах – плывут по волнам прекрасных морей…

Оддбьорг молчал и внимательно слушал. При упоминании о чертогах Иянсы он одобрительно и, можно сказать, мечтательно закивал – неудивительно. Богиня неба и свободы всегда манила в том числе и ёрднуров лёгким бризом, поющим о далёких краях и удивительных путешествиях. Согласно мифам, она не подчинена ни Божьему Закону, ни каким другим правилам, ограничениям и традициям, а потому скрепить брак клятвой Иянсе проще всего: достаточно прийти вдвоём на открытое ветрам место с великолепным видом на просторы Этого мира и пообещать друг другу любовь докуда любится. Расторгать такой брак ещё проще!

Полуэльф продолжал:

– А вы давали клятву Акмэ. Она ведь тоже заберёт вас к себе в чертоги, если вы сдержите слово, верно?

– Забрала бы, – кивнул отшельник. – Но какой у нас, к бесам, брак? Даже живём порознь. Сплошная ссора уже триста лет…

У Бернара горел в глазах огонь, он торжествовал: и муж оказался согласен! Всё так просто складывалось!

– Мы её сегодня уговорили помириться с тобой! – выпалил он.

– Чего-чего? – Оддбьорг не верил своим ушам.

– Она придёт сюда и простит тебя. Но нужен подарок. Ты должен изваять статую её папаши!

Старый гном весело усмехнулся и чуть ли не рассмеялся:

– Узнаю Клотти! Нет чтобы просто поговорить! Сделай подарок, потом извинись, потом не знаю что ещё…

– Это всё-таки её отец, – заметил Бернар, поднимая руку. – Наверное, ты много чего о нём наговорил, да? А так выкажешь ему уважение, дань памяти. Всего-то статую изваять – ты же кудесник, чего тебе стоит?

Оддбьорг в ответ закивал, задумчиво гладя длиннейшую бороду.

– Она придёт сюда, увидит всю эту красоту, – продолжал добивать его легендарный мастер нежных дел. – Вы извинитесь друг перед другом, скажете что-то хорошее и, эм, уйдёте в Тот мир. Мы вам похороны проведём! Я знаю, ты хочешь тихие и умиротворённые, да? И ваша история здесь закончится. Вся эта тяжба бесконечная…

Тут гном резко поднялся и снёс свою каменную башню на пол. От неожиданности Нисса вскрикнула, а Ганса захватил приступ кашля от поднятой пыли.

– Лофатак. – Оддбьорг протянул полуэльфу мощную ледяную ладонь.

«Лофатак» – это «рукопожатие» на гномьем, то есть договорённость. Дворфское общество и сейчас, и многие века до того во многом строится на простых рукопожатиях. Они не заключают письменных концессий с полусотней подпунктов, но лишь протягивают ладонь и говорят «лофатак». Такое обещание часто может оказаться серьёзнее иной грамоты с печатью, ведь нет для гнома участи страшнее, чем прослыть «фифлем», ненадёжным дураком.

– Сделаю я статую, – заверил дворф. – Только у меня камня нет.

– Как это нет? – не понял Бернар, пожимая его руку. – Тут же столько…

– Нужен змеевик, она другой не примет точно. У неё бзик.

– А где его взять? Мы принесём!

– Смотри. Внизу в долине есть рудник, где его добывали. Шахтёры оставили в нём один или два крупных блока – их для статуй и готовят. Если рано утром отправитесь, к вечеру, думаю, успеете вернуться. Однако он тяжёлый, конечно…

– Ничего, – вставила Нисса, которую тоже охватил энтузиазм. – У нас Вмятина есть, он точно дотащит.

– Зависит от его габаритов и плотности, – подтвердил автоматон.

Оддбьорг оглядел свою пещеру, скрывавшую во тьме труды последних трёхсот лет:

– Неужели она наконец сюда придёт?

Бернар положил ему руку на плечо.

Глава, в которой герои спускаются в заброшенный рудник и открывают второе дно долины

Не тот смелый, кто смелый, а тот, у кого хряпа больше.

Крагхраг Мудрый, Самый Великий Орочий Царь

Все мы хорошо знаем этих первопроходцев. Им только дай понятную цель, лишь нарисуй крестик на древней карте – они тотчас помчатся в неведомые турлы, хоть в самое жерло вулкана, убивать дракона!

А Луна проследит их путь, затаившись. Заточит свой серп, белеющий в ночи…

И что, разве первопроходец так наивен, что тут же сгинет? Вовсе нет. Он смел, но неглуп. Он скор, но осторожен. В ночи он не спит – считает угрозы, продумывает план, сомневается, тревожится, думает, думает…

А Луна, наклонившись, ухмыляется, не торопится, ждёт. Тонкие ниточки жизней обладают собственной волей. Причудливо извиваясь, тянутся они к свету своей судьбы и, наконец, отрываясь от земли, взлетают – как будто ползут прямо по воздуху. Там, в холодной вышине неприветливого неба, они сами, натянувшись струнами, заскрипят о лезвие трагической концовки.

Но что мы каркаем нашим героям неприятности, будто зловредный Гансов ворон! Пожелаем им удачи.

Отряд заночевал в пещере Оддбьорга. Ниссе удалось сбавить лихорадку Ганса и облегчить кашель, но выглядел эрудит скверно. Ничего! Лишь день грядущий продержаться, а здоровье – потом. Истианцу не спалось. Одержимый идеей достать этот чёртов камень с рудника, он встал ещё до первых лучей Хютера и вышел из пещеры под тусклый цвет звёзд, уступавших небеса рассвету.

Кашляя и кутаясь в плащ, Ганс достал символ Истэбенэль, миниатюрную серебряную астролябию, и принялся скрупулёзно измерять расположение нужных созвездий. Это не было гаданием, как пояснил бы сам книжник, – таким занимаются оракулы-лунарии[33]. Но астрономы, посвятившие не один год звездочтению, при помощи одной астролябии могли прикинуть темпус, благоприятствующий тем или иным свершениям. Эрудиция Ганса распространялась на астрономию в меньшей степени, но это не помешало ему заключить, что наступающий день прекрасно подходил для восстановления разрушенного брака двух трёхсотлетних призраков.

Воодушевлённый, он поторопился разбудить остальных, и первопроходцы охотно отказали себе в добром сне. Цель прояснилась, крестик на карте начертан: достаньте с рудника заготовку для каменной статуи. Задача понятна. Так чего же ждать? Первопроходцы хотели вернуться до темноты и повторно переночевать здесь же ради удобства.

Их подгоняли боги. Истэбенэль поведала Гансу звёздами удачный темпус, а Мельнанэт торопила, бодро прыгая ручьём по камням: давайте, давайте! Верните весну в эту долину! На западе грохотала далёкая гроза – это Акмэ обещала грядущую бурю: быстрее, быстрее! А где же Луна? Так вот же, приглядитесь: её тонкий серп коварно выглядывал из-за плеч горных склонов. И рассветный Хютер, недоверчиво бдивший, окрашивал Луну кровавым багрянцем, словно бы на что-то намекая. В общем, мир готовился и ждал от первопроходцев свершений, и лишь Фрр-Фрр, очага хранитель, тихо просил первопроходцев подождать.

Он шептал треском костерка, на котором Бернар сварил кашу на завтрак. Беличий бог силился окутать первопроходцев уютом, утянуть обратно в мирный сон теплом постели… но нет. Спальники быстро скрутили и упаковали, очаг спешно закидали снегом и отправились покорять подземелья, выполнять задачи и справляться с трудностями.

Скорее, скорее! Никто не слушал бога мира и сострадания. И мало кто считал его богом. Так, божество, добрый дух, хранитель дома. Ведь голос его был тих, а значимость столь невелика, что ретты порой забывали даже имя Фрр-Фрра. Сами посудите: что он мог подсказать им? «Выспитесь как следует, друзья»? Пха!

Пока у первопроходцев оставалось мясо, медведь соглашался на любую услугу. Он проводил экспедицию до рудника кратчайшим путём, как можно скорее. Потому до цели они добрались уже в первой четверти дня, что Бернар посчитал отличным результатом. Все так сосредоточились на марше, что не заметили красной Луны. Все, кроме бельчонка Чкт-Пфчхи. Раз обратив на неё внимание, он теперь опасливо озирался, когда багряный серп вновь показывался меж елей и скал. Мельтиец ведал немало тревожных пророчеств, связанных с красной Луной, от которых шерсть на хвосте вставала дыбом.

Посёлок у рудника представлял собой всего пяток зданий, брошенных на произвол судьбы. Время обглодало их до самого основания, хотя самый крупный дом всё же сохранил свои толстые каменные стены и даже лунное стекло в окнах. Нисса заверила, что это здание Гильдии горных дел. С постройками соседствовал покрытый снегом холм – отвал из отработанной бесполезной породы, от которого деревянные рельсы, сгнившие до чёрной трухи, вели прямиком в штольню.

Шахтёры забрали с собой решительно всё, даже вагонетки, но оставили на скале у входа имена погибших коллег. Гномьи руны все умели читать, ведь они использовались и в орочьем письме, а потому отряд рассматривал мемориальные надписи, аккуратно вырезанные в камне, в траурном молчании.

– Их так много… – сказал впечатлённый Бернар. – Дюжины три.

– Дата смерти для всех одна, – заметил Ганс. – Они умерли в один день? Но подозрительно то, что не указаны обстоятельства. Какой-нибудь обвал?..

– Ещё подозрительнее то, что написали об этом здесь, у входа, – задумчиво проговорила Нисса. – О погибших горняках пишут на месте их гибели или где-то поблизости в штольне. Но уж точно не под небом.

Она перевела взгляд на раскрывшуюся перед ней зубастую пасть пещеры, зиявшую угольным холодным мраком. Все поневоле посмотрели туда же, силясь разглядеть во тьме коридор, уходящий вглубь горы… Все, кроме бельчонка Чкт-Пфчхи.

Вместо штольни мельтийский угодник разглядывал чудом сохранившиеся окна Гильдии горных дел, и здесь нам стоит подробнее рассказать о лунном стекле и его удивительных качествах. Оно представляет собой небольшие тонкие диски мутно-голубоватого цвета, напоминающие полную Луну. Их оправляют свинцом и собирают в непритязательные, простенькие витражи. Моду на такое стекло, а вместе с ней и способ его изготовления, принесли дворфы ещё в начале Гномьей эпохи, и она быстро распространилась по городам Этого мира.

По сравнению с цветными художественными витражами, которые предпочитают люди и эльфы, лунное стекло значительно проще в изготовлении. И даже листовое стекло, изобретённое теми же гномами во Фьелле лет тридцать назад, не спешит его заменить, ведь по сравнению с ним лунные витражи значительно легче. Это важно, поскольку в Акерплатце действует налог на окна, исчисляемый по их весу.

Так и вышло, что лунное стекло полюбилось горожанам. Даже гоблины копят медные гроши, чтобы заменить им бычьи пузыри в своих землянках. Вы спросите нас: а как всё это связано с богиней Луной и тревожными пророчествами, что она дарует? И мы ответим, что никак не связано. Но, видимо, само название лунного стекла стало для Чкт-Пфчхи последней каплей, потому что бельчонок решительно пропищал:

– Нам не стоит туда идти, это плохая затея. Пойдём отсюда.

– Здесь всё хорошо устроено, – возразила Нисса. – Наверняка безопасно.

Она подошла к массивным деревянным столбам, что подпирали каменный свод у самого входа. Над ним высилась огромная скала, склон горы, терзавшей острым пиком небо. По сравнению с горой зёв рудника казался махонькой дырочкой, и весь этот сумасшедший вес Ёрдовой тверди пытался раздавить его, схлопнуть, а деревянная арка чудом его держала.

Но Нисса знала, что всё работало совсем иначе.

– Древесина не гнилая, это тис, – уверенно заявила гнома. – Горы в долине сложены в основном из прочного камня, не слоистого, вход и без опор не обрушился бы. Это перестраховка, они хорошо знали горное дело. Не волнуйся, Чикт…

– Нас послал сюда демон, нельзя верить демонам. Мы здесь погибнем.

– Оддбьорг не демон, ты чего, – удивился Бернар. – Это у него не рога, это шапка такая!

– Оддбьорг – злой дух. Я чую это, у меня вся шерсть дыбом встаёт. Тело давно мертво, но его покровитель Ёрд не пустил душу в Тот мир. И теперь он сидит здесь, злится… – мрачно прострекотал бельчонок.

– Конечно, в описаниях демоны – или, вернее, сатиры – часто предстают в дурном свете, – забубнил Ганс лекторским тоном, – но то, что правда в узком смысле, не всегда правда в пространном. Нередко смельчакам удавалось договориться с сатиром и найти способ…

– Договориться с демоном? Вы не знаете, что в этой дурной дыре, нельзя туда даже соваться. А вас сюда послал демон. Худшая затея, – покачал головой Чкт.

– Не знаю, мы явно не надеялись на приятную прогулку, – хмыкнул Бернар. – На то мы и первопроходцы, чтобы лезть в дурные дыры! Если тебе некомфортно, то не иди – посторожи осла с медведем, это тоже нужно. Остальные готовы? Тяжёлые вещи лучше здесь оставьте, возьмите все фонари, что есть, масла к ним побольше и верёвки.

Отряд засуетился, разбирая вещи и поклажу: стоило поторопиться, чтобы вернуться к Оддбьоргу до заката.

– Зря ты так, Чикт, – укоризненно заметила Нисса. – Ты бы нам там очень пригодился.

– Разумное решение. Задача белки – лес и звери, – вдруг прогудел Вмятина, и все замерли, слушая его. Редкое событие всё-таки. – У каждого своя задача. Я оставлю с ними Зубилу, его задача – охранять. Заведу его.

– Он прав, – согласился Бернар. – Мало ли кто ещё заявится? Эй! Ганс, это обязательно брать?

Магус держал в руках объёмный короб, обтянутый потрескавшейся кожей, и демонстрировал высшую степень недоумения.

– А как же! Здесь вся висцера и реквизиторий для оксюморонов.

– А оксю-вот-это-вот – это разве не ритмичное бормотание? – удивился Бернар.

– Речитативом произносится арканум, снабжённый аффектусом. Но для диссонанты и абсурдуса часто…

– Эту бандуру обязательно брать в шахту, сатир подери?

– Видишь ли, Бернар, первертивный феномен не возникает сам собой. Для такого явления необходимо одновременное сочетание сразу нескольких оксюморонов, тщательно продуманных, рассчитанных и, что самое главное, осуществлённых в строгом соответствии с приготовленным магусом рецептом. А это, в свою очередь, требует…

– Это всё нужно для фокусов, да? – раздражённо прервал его полуэльф, не понимавший ни черта.

– Если говорить языком крайней грубости и невежества, – кивнул Ганс, презрительно отворачиваясь к ослу.

Бернар вздохнул так тяжело, как будто только что отработал пару смен в шахтах Зерпентштайна.

Сырость, холод и мрак пропитали рудник насквозь. По каменным стенам беспокойно метались тени, выделяя угловатые выступы и опорные столбы с балками. Нисса ушла далеко вперёд, чтобы пользоваться знаменитым гномьим зрением: дворфы, как они сами себя называли, прекрасно ориентировались в кромешном мраке. Но даже робкий свет масляных ламп им мешал.

Потому бесстрашная магесса оторвалась от отряда, чтобы вести его. Конечно, это ей не мешало без конца комментировать каждый штрек, камеру, поворот и угол.

Пещера имела естественное происхождение – многие пустоты за долгие века выели подгорные ручьи. Но кое-где гномы меж залами прорубали низкие широкие ходы, в которых Вмятина пролезал буквально со скрипом.

В залах велась выработка змеевика. Цверги пилили его крупными блоками, стена за стеной, зал за залом, ярус за ярусом. Однако Нисса с упоением демонстрировала места с небольшими остатками ценного минерала, уже знакомого героям по статуям в замке. Его тёмную серо-зелёную плоть, извиваясь змеями, пронизывали жилки белого и травянистого цветов. Камень мрачный, строгий, но красивый.

– Интересно, почему Клотильда своим взглядом обращала всех именно в змеевик? – гадала Нисса. – Как это работает?

– Магия таит в себе много загадок, – вещал Ганс могильным тоном. – Но ещё загадочнее проклятья, маледиктусы, ведь они ей в некотором смысле противоречат. Возможно, если бы мы знали всю магию серпентинита, почему он имеет именно такой вид и такие свойства, а также разобрались в перверсии маледиктусов, мы бы нашли ответ.

– Подожди, – не понимал Бернар, которого раздирали одновременно любопытство и нежелание вникать в эрудицкие глубины. – Как это проклятья противоречат магии? Ведь это ж и есть колдовство! Чёрное колдовство!

– Магия – это не колдовство, – устало ответил Ганс и занялся таким густым кашлем, что разговор на том сошëл на нет.

Звук разнëсся гулким эхом по пустым пространствам, и Бернару показалось, что рудник ответил то ли ехидным смехом, то ли голодным рыком.

В залах, где змеевик заканчивался, цверги, как их называют люди, устраивали склады, спальные места, трапезные и даже клозеты. Конечно, за сотни лет всё сгнило, ведь они сработали мебель из местного ельника. Шахтёрский инструмент валялся грудами заржавевших голов без ручек.

– Задача вещи – работать, пока не износится, – заметил Вмятина. – Эти вещи бросили портиться, так нельзя делать.

– Странно, – согласилась Нисса, изучавшая следующий зал. – Они действительно всё побросали. Я думала, шахтёры уехали отсюда, когда вся эта история началась… Но они словно сбежали из рудника.

– Здесь случилось… что-то нехорошее? – проницательно спросил Бернар почему-то шёпотом.

– Пока непонятно, – ответила гнома. – Боюсь, мы узнаем, только когда спустимся вниз. Идите сюда скорее!

Последний зал представлял собой колодец – обширную шахту, уходившую глубоко во тьму подгорья. Так глубоко, что даже лампа Бернара с хитрым зеркалом и линзой не могла выловить во мраке дно.

– Я тоже ничего не вижу, – кивнула Нисса. – Слишком глубоко. Посмотрите на потолок, здесь когда-то был водопад, он мог пробить себе дорогу хоть до седьмого подгорья.

– Нам туда точно не надо, – решил Бернар. – Мы ищем готовый каменный блок, верно? Он там, где работали гномы, а не на дне мироздания. Они ж не сумасшедшие туда спускаться.

– О, ты плохо знаешь дворфов! – ухмыльнулась магесса, поднимая чёрные брови под очками и забирая у Бернара фонарь. – Мы не спускались на дно Ётунвеля, мы с него поднялись! Глядите на стены, здесь был устроен подъёмник, но он обрушился вниз. Подъёмник с противовесом, для больших грузов. Они поднимали оттуда крупные блоки.

– Если цвергу надо, он докопается до чего угодно, – мрачно заметил Ганс и бросил во тьму небольшой камушек. Казалось, прошла вечность, прежде чем он упал где-то очень далеко.

– Не шуми! – прошипела Нисса.

Бернар выругался одними губами, махнул рукой и спросил:

– Может, ну его к чёрту, этого Оддбьорга? Чикт был прав: он просто издевается над нами. Я не представляю, как мы тут спустимся – а я, между прочим, скалолаз. Но нам же ещё каменную глыбу тут наверх поднимать, эй! Пошли обратно. Не дурите, колдуны. Почему вы так хитро улыбаетесь? Опять какие-то фокусы-опусы? Нет-нет, не надо мне тараканьих ног!

– Не переживай, второй раз этот опус не сработает. Закон декаданса: при каждом повторении в схожем времени и месте первертивный эффект снижается. Есть кое-что поизящнее и на всю группу. – Нисса уже открыла свой журнал и начала увлечённо писать. Затем вдруг внимательно оглядела первопроходцев, подсчитывая что-то в уме. – Ганс, мы проведём четвертичную вулканизацию экстракта молочного дерева по методу Ёрика. Я думаю, реса, что есть, нам хватит!

– Я вам не рес! – насторожился Бернар.

– Правильно, ты висцера! – засмеялась гнома.

– Прекрасно! – воскликнул магус, погружаясь в свою сумку. – Я подыщу пару оксюморонов тебе в помощь. Арканум и аффектус, да! Что-нибудь про верёвки, висельников… нити! Да! Судьба. И смерть. Нужна трагедия. Трагедия, жар и тьма.

– Какая ещё смерть? – поразился Бернар. – И откуда вы возьмёте молочное дерево? Оно растёт за тридевять земель! Вмятина, друг, хоть ты им скажи, что лезть туда неразумно!

– Лезть туда разумно. – Автоматон, как всегда, рубил правду. – Договориться с духом трудно, но разумно. Бить духа неразумно. Нет вещи, которая его бьёт.

– Ёрд их вразуми! – отчаянно воскликнул полуэльф, обращаясь к каменным стенам.

– Не кричи, – одёрнула его гнома, вручая медную плошку и бутыль. – Возьми тарелку, налей туда две с половиной чарки хельбренны[34] и подожги. Но тут же накрой крышечкой.

– Зачем её жечь? – не понял Бернар. – Её же пьют.

– Давай ты нам поможешь, но не будешь задавать вопросов? Так быстрее выйдет. У этого опуса долгая экспозиция, много оксюморонов и медленный кинезис. Вмятина, вот чёрное олово, расплавь его, мы им дадим инфлюкс[35].

– А зачем так сложно? – не унимался Бернар. – Разве вы не рождены с колдовскими силами? Просто заговори эти верёвки, и полезли…

– Рождаются с титулами да маледиктусами, – отвлёкся Ганс от шептания страшных колдовских заклятий. – А для перверсии нужны лишь оксюмороны и знания, чтобы верно их сложить.

– Если по-простому, – добавила гнома, что уже чертила лазурным мелом узоры на полу, – чем больше оксюморонов, тем сложнее опус, тем выразительнее первертивный феномен, полученный в результате, понимаешь?

– Да, это просто, очевидные вещи, – нагло соврал Бернар, поджигая хельбренну на тарелке и ловко гася её крышечкой. – Магия не колдовство, перверсия не фокусы, вы не чокнутые, но гении. Готово!

– Раз всё очевидно, то теперь добавь экстракт вьюнка и вулканизируй чёрным оловом, но лишь на четверть, строго по спирали Федельфрехта.

Работа закипела. Нисса начертила на полу замысловатую асимметричную схему, от вида которой у Бернара слезились глаза, и поместила в её центр все верёвки, что у них имелись. Конечно же, она их тщательно уложила по особому принципу – таков был «формен… фор-ма-мен-тум».

Перед тем алхимица пропитала верёвки веществом, полученным после смешения сока молочного дерева и духа хельбренны с экстрактом вьюнка да вулканизации оных в чёрном олове – то были «рес» и «инфлюкс». Воздух, и без того затхлый и душный, наполнился вонью гари, золы, бренны и металла.

Когда всё было готово, Ганс, приняв торжественную позу, продекламировал стихотворение на второй аркане:

Вперяю взор, бессильно жадный:

Везде кругом сырая мгла.

Каким путём нить Ариадны[36]

Меня до бездны довела?

В руках я нёс клубок царевны,

Я шёл и пел; тянулась нить.

Я счастлив был, что жар полдневный

В подземной тьме могу избыть.

Строчка про полдневный жар вызывала у эрудита особую гордость. Она полностью противоречила собачьему холоду снаружи – но ровно настолько, чтобы возник лёгкий «абсурдус» – оксюморон от люцидоменции.

Действо окончилось. Первопроходцы напряжённо ждали, но ничего не происходило. Повисло гробовое молчание. Бернар отступил в проход на несколько шагов, опасливо озираясь в тусклом свете ламп.

– Может, локус в противофазе? – тревожно прошептал Ганс, уставившись в центр схемы – там всё ещё лежала обыкновенная пенька.

– Да не, вряд ли, обычное же подгорье, – растерянно пробормотала Нисса. Столько времени потрачено было зря! Она напряжённо вздохнула, нахмурилась и пнула комок верёвок. А те громко зашипели! Затряслись, словно змеи, зашевелились. Гнома вскрикнула и отпрыгнула прочь.

Ожившая пенька скоро перешла в безумный пляс, стрекоча и треща, будто сгорая, и чуть было не слетела в пропасть – слава Исте, Ганс успел придавить толстый канат ногой. И вот она успокоилась, покорно свернулась ровными кольцами, обратившись в длинный толстый канат, будто новый.

– А теперь самое главное! – восторженно объявила алхимица, поднимая этот трос и показывая его всем остальным. – Инбутис!

И канат расслабился, растянулся.

– Лимбо!

И тот резко сжался обратно.

Что ж, проблема спуска была решена. Пора было отправляться на верную гибель.

Страх вьёт свою паутину глубоко в душе, в самой непроглядной тьме. Свет разума редко спускается туда, да и нечего ему там делать. Но ежели неосторожный смертный всё же полезет в такие глубины своего сознания, то, не ровён час, попадёт в липкие сети страха, будет долго биться в них, и ни одна душа не услышит его, не придёт на помощь. Только эхо слабеющих криков будет блуждать по мрачным сводам пещеры.

– Дьофуль! Только не это! – прошептала Нисса испуганно.

– Что случилось? Где?! – тут же напрягся Бернар, спустившийся вторым. Он выхватил пистоль, целясь в подземный мрак.

– Тихо! – прошипела она.

– Скажи, где он!

– Ещё тише! – Шёпот Ниссы было сложно разобрать, даже стоя рядом с ней. – У них очень тонкий слух…

– У кого? – Бернар еле шевелил губами и старался не дышать. Он искал врага своим фонарём с линзой, что выхватывал из мрака причудливые каменные формы, покрывавшие сплошь стены просторного зала, в котором они оказались.

Под потолком на тонких ножках висели сталактиты, сросшиеся в колоннады, а с пола причудливыми остроконечными башенками к ним тянулись сталагмиты. Камень искрился на свету, словно иней, и в неверном свете лампы казалось, будто они шевелились, качались, осторожно подкрадывались к первопроходцам. Но то был лишь бледно-зеленоватый камень.

– А! – охнул Бернар. – Ты про эту вульву? Взял на прицел.

Нисса хихикнула:

– Нет, это занавеси, минеральные, они тоже натёчные, как и вся эта Ёрдова красота.

Гнома говорила об удивительных наплывах камня, свисавших по одной из стен наподобие тяжёлых портьер и напоминавших… да, именно то, о чём подумал красавец-полуэльф.

К тому моменту уже спустились Ганс и Вмятина, пользуясь волшебной способностью каната плавно растягиваться. Гнома принялась за объяснение:

– Чуете запах? Горелое что-то и будто яйца протухшие. Вон в том проходе деревянные подпорки обгорели. Это очень плохо. Я-то думала, чего они всё побросали и сбежали отсюда. Они нашли здесь кое-что. Шахтёры зовут это «Ёрдов пук».

– Звучит пугающе, – согласился Бернар. – Я слышал, что камнепады и сели – это несварение горного бога. А тут мы ведь в глубине его… тела, да? Видать, не через рот мы шли.

– Они в шутку его так зовут. – Нисса была настроена крайне серьёзно и продолжала напряжённо шептать. – Это худшее, что можно найти в горной породе. Скопление флоггистейна, огненного духа. Прорубаешь окно в такую пещеру, и он заполняет всю шахту. Любая искра – и взрыв! Здесь всё сгорело, пожар был: посмотрите, сколько следов сажи. По полу разбросаны гномьи кости, они пытались подняться. А вот эти сталагмиты снесло взрывом, он шёл из того прохода.

Когда первопроходцы наконец поняли, что те массивные лежачие каменные столбы разрушил Ёрдов пук, они тут же разделили серьёзный настрой алхимицы.

– Насыщение флоггистейна в воздухе незначительно, – неожиданно возразил Вмятина, тихонько стучавший своим механическим нутром. – Пещера хорошо проветривается.

Автоматон был прав. Внизу дышалось заметно легче, чем наверху, что казалось абсурдным.

– Да, конечно, иначе б ты своей топкой давно бы его зажёг, – кивнула гнома. – Но проблема в том, что горелые шахты привлекают вейдхе́ллей. Это подгорные хищники, они крайне опасны.

– Они крупнее или мельче медведя? – тут же уточнил Бернар.

– Нет, скорее, как медвежий молодняк или лоси.

– Тогда аркебуза справится. У нас достаточно оружия, есть Вмятина. Не стоит так бояться, пойдёмте скорее.

Нисса покачала головой.

– Послушай внимательно. Даже подгорные первопроходцы боятся вейдхеллей. Они живут большими колониями, ходят на охоту стаями. Прочные панцири и мощные жвала – раздерут на части вмиг. И их яд смертелен для дворфа, что уж говорить о полуэльфе. Про Ганса я молчу, люду здесь совсем сложно.

– Скромно хочу заметить, что силой воли, известной в моём роду, я сдерживаю кашель уже больше заваренного котелка, – проговорил Ганс, почти не дыша, чтобы подавить приступ.

– Да, кстати, у них невероятный слух и чуткий нюх. Взрослая особь очень сильна, может утащить быка, а то кого и побольше. Если мы наткнёмся на стаю охотников, мы не справимся. Даже Вмятина не поможет. – Нисса выглядела крайне озабоченной.

– Слушай, зачем ты нас пугаешь? – возмутился Бернар. – Лучше расскажи, чего они боятся. Придумаем колдовство, выстроим оборону. Хищники не орки, справимся.

– Я привожу доводы для обоснования своего тезиса. Тезис такой: нам нужно отказаться от плана найти блок серпентинита. Поверьте. Надо лезть обратно. Никто в такие пещеры не ходит, это безумие.

Бернар резко вдохнул, сдерживая ярость. Только что он там, наверху, уговаривал их отказаться от этой затеи, а теперь чёртова гнома сама хочет повернуть назад!

Но вместо злых слов, крикливой гневной толпой собравшихся на его языке, полуэльф нашёл совсем другие:

– Нисса, я понимаю твой страх. – Он положил руку ей на плечо, для чего опустился на одно колено. – Ты права, это опасно. Но мы прошли уже слишком длинный путь, чтобы поворачивать назад. К тому же этих хейдвелей здесь может и не быть. Помнишь, во всей долине один медведь остался? Давай мы быстро поищем здесь нужную глыбу и тихо свалим поскорее.

Гнома очень тяжело вздохнула, но полуэльф явно умел покорять и не такие горы.

– Ты неправ только в одном. Не хейдвели, а вейдхелли.

– Вейд. Хелли, – повторил Бернар и улыбнулся.

– Хорошо. – Она опасливо оглядела большую залу.

Когда никто не шаркал по полу, здесь было очень тихо. Постукивал и трещал горящими углями Вмятина. Сипло и напряжённо дышал Ганс. Вдалеке слышалось эхо подгорной капели. Нисса распознала даже слабенький треск фитиля, горевшего в лампе Бернара.

– Вы поменяли свои позиции уже дважды, – заметил Вмятина.

– Иногда нужно действительно помолчать, – прошипел на него Бернар.

– Вейдхелли боятся только одного: открытого пламени, – мрачно заметила гнома. – У них горючий ихор, мы варим из него хельбренну.

Нисса снова выдвинулась вперёд первой, мотивируя это тем, что свет от фонарей точно выдаст первопроходцев хищникам. Сколько смелости и самоотверженности нашлось в маленькой патоморбистке!

Отряд шёл очень тихо. Вмятина – в самом конце, поскольку не мог заглушить свой шум. Договорились, что при первой опасности Нисса с Гансом бегут к нему, а Бернар открывает огонь. Все заготовили факелы, чтобы тут же их разжечь.

– Я уверен, ты знаешь какое-нибудь огненное заклинание, – обратился Бернар к Гансу. – Огненный шар или дыхание дракона, м?

– Мне не интересны боевые опусы, они примитивны. Но есть один хороший, – отвечал тот хриплым шёпотом. – Правда, он воспламенит твою голову. У тебя раньше была огненная шевелюра, хороший выйдет абсурдус. Да и аффектус заодно.

– Знаешь, совсем не смешно. Ты тоже не захочешь так постареть.

– А я и не шутил.

– Давай договоримся: никаких опусов на мою голову, лады?

Ганс пожал плечами, а Бернар решил догнать гному в одном тоннеле, низеньком, прорубленном шахтёрами для тележек.

– Кстати об огне, – прошептал полуэльф. – Ты говоришь, у них что-то там горит, они боятся пламени. Но почему им так интересны горелые пещеры?

– Знаешь, ты мог бы стать магусом, – похвалила его Нисса и, несмотря на сковывавший её страх, улыбнулась.

Ганс, шагавший сзади и слушавший разговор, недовольно хмыкнул. Конечно, он тоже оценил смекалку Бернара. Да и с тем, что громоздкий короб с оксюморонами неудобно таскать по пещерам, он тоже был согласен. Боги, он даже сам жалел, что потащил в горы осла с книгами. Вот только эрудит скорее откусил бы собственный язык, чем признался бы кому-нибудь в этих мыслях.

– Правда мог бы? – удивился Бернар. – Родители ведь хотели отдать меня в Схолум учиться. Но не сложилось… А как понять, из кого получится хороший маг?

– Из того, кто хорошие вопросы задаёт, – улыбнулась Нисса. – Говорят, вейдхеллей привлекает отчаяние горняков, не успевших спастись из горящей шахты. Но мне ближе другая версия. Я считаю, они понимают: что однажды сгорело, не загорится вновь.

– Ого, они умные!

– Да. Многие звери не такие уж и дураки, если узнать их получше.

– Согласен. Я однажды охотился на лису аж два месяца и ужас как задолбался. Она так путала следы хитро. Когда таки нашёл, пожалел и не стал стрелять: она поумнее некоторых колдунов, я тебе скажу! Хотел задать ей пару вопросов про отношения, но выяснилось…

– Тш-ш! – одёрнула его гнома. Бернар прицелился фонарём и пистолем во тьму и увидел… его.

Большой блок змеевика, лежавший посреди огромного зала, будто чудесное сокровище или древний реликт.

– Это он! – обрадовалась Нисса. – Подходит по габариту, серпентинит, как же он хорош! Берём его – и назад, под небо.

– Кошмар, он огромный. Вмятина, а ты сможешь его вообще поднять?

Отряд вскоре собрался вокруг каменной глыбы неестественно правильной формы – мастера-каменщики искусно откололи её от массива породы. Они хорошо постарались в этом забое, расширив небольшую камеру до просторной пещеры, в которой лихо гуляло эхо. Всё давно было добыто и забрано, остался лишь последний блок, брошенный в спешке.

– Он великоват, – отвечал Вмятина, попробовав приподнять глыбу. – А проходы здесь малы. Сложная задача.

– Я знаю, как её упростить, всю дорогу думала об этом. – Нисса спешно полезла в сумку. – Старая шахтёрская хитрость…

– Опять опусы-фокусы? – взвыл Бернар.

Гнома в ответ лишь кивнула, уже без прежнего энтузиазма. Она заметно торопилась: чем быстрее они отсюда выйдут, тем меньше неприятностей их ждёт. Ганс приступил к поиску подходящего «арканума» – очередного стиха на каком-нибудь богами забытом языке – и тихо-тихо тренировал верные интонации. Алхимица испещрила каменный блок замысловатыми узорами, создавая «формаментум», и замешала «рес» – зал наполнился густым амбре полыни, сандала и реальгара. Магусы постоянно обменивались непонятными фразами с длинными запутанными словами, а Бернар занялся дозором – он по очереди проверял входы в зал, коих Ёрд здесь сотворил немало. Вернее, когда-то их проложила вода, но полуэльф не знал, как считали гномы: была ли вода другим богом или соплями Ёрда.

Легенды подгорья оказались реальны: каменную пыль, устилавшую пол в окрестных проходах, сплошь покрывали следы чьих-то крупных лап. Но следопыт не мог понять, как давно членистоногие здесь рыскали. Может, вчера, а может, двести лет назад. Стены тоннелей украшали ветвистые рога растущих минералов, геликтитов, которые пугающе напоминали усики какого-нибудь гигантского муравья. Полуэльф и так не выспался, а тут ещë бродить по этим пещерам, вглядываться во мглу, принюхиваться к странным солоноватым ароматам, рассматривать искрящуюся неживую растительность и считать про себя время.

Подгорье утомляло. Здесь было тяжело дышать, сложно ориентироваться, трудно ступать по неровному полу и вообще опасно находиться. А ещё Бернар зверски проголодался – хорошо бы вернуться к рюкзаку и хотя бы сыра пожевать. Главное – при этом не уснуть!

Ганс тем временем нашёл подходящий «арканум» и теперь самозабвенно декламировал, усиливая опус Ниссы:

Водою горной камень точится,

потом в пылинку превращается;

ему лететь, как прежде, хочется;

он снова к звёздам возвращается.

Вдруг послышался резкий треск от колдовавших магов – Бернар от неожиданности обернулся, отскочил и задел ногой полугнилое ведро, стоявшее у небольшой дыры в полу. Ведро потянуло за собой длинную железную цепь и деревяху на конце. Охотник хотел прижать их ногой, но в нынешнем полусонном состоянии реагировал медленнее обычного – мусор полетел по водоотводящему колодцу, оглашая систему пещер могучим грохотом роковой Бернаровой ошибки, многократно усиленным эхом.

Взгляд Ниссы из-под очков нельзя было передать словами. В нём смешалось столько чувств, что полуэльф мечтал раствориться на месте. Но гнома через мгновение лишь сдержанно громко скомандовала:

– Завершаем опус и бежим со всех ног!

Ганс продолжил с трагическим пафосом неторопливо декламировать стих, а Нисса повторила прошлую операцию, от которой и возник треск, напугавший Бернара, – она… Что?! Полуэльф не верил своим глазам: колдунья сложила камень пополам, нарушая все его представления о пространстве и предметах. А потом ещё раз. Забой наполнился хрустом и скрежетом материи, уменьшавшейся против собственной воли. И после этого магия – не колдовство?!

Одновременно с хрустом змеевика появился и другой звук. Клёкот, стрекотание, щелчки. И тихий топот лап, множества лап, огромного их числа.

– Хейдвели, – понял Бернар. – Идут сюда! Быстрее делайте дела, а лучше сразу ноги! Вмятина, поджигай факелы, готовь уголь!

– Повышаю давление и накал, – безразлично ответил автоматон.

По залу заметались отсветы огня, затрещали факелы, мощно забили поршни внутри ходячей кузни, заревело пламя!

И вот появились они. Тщедушное тельце, огромное брюшко, усики, кошмарные жвала и восемь чернющих глаз.

Бах! – жахнула аркебуза, убивая первого. Бах! – второй залп подкосил другого. Но вейдхеллей было гораздо больше.

Во врага полетели факелы, от пальбы стоял звон в ушах, завязалась драка, Вмятина крушил молотом панцири тварей, отбрасывая их прочь.

– Нисса! Быстрее! – заорал Бернар, чудом уворачиваясь от жвал и отступая назад.

Бах! – рявкнул пистоль, наполняя зал пороховым дымом.

От испуга Нисса ошиблась. То ли рука дрогнула, то ли она что-то забыла – неважно! Последняя складка не вышла, камень сжался, а затем резко встал настолько непонятной формой, что даже алхимица-онтомаг вылупила на него глаза. Так, ещё одна попытка.

Всюду горели огни, но вейдхелли то ли перестали их бояться, то ли жара не хватало. Или жуки были слишком голодны!

– Бежим! Бежим отсюда! – кричал Бернар, зажатый в угол. – Вмятина, хватай камень!

Но могучий автоматон был занят десятком врагов, потерявших страх в безумной ярости. Они силились одолеть металл, но тщетно. Однако один загнал жвала в медный бак, прокусил его и тут же отпрянул. Брызнул кипяток.

– Готовлю пар, – неуместно спокойно комментировал события близкий к гибели громадный механизм.

Ганс искал в коробе нужную висцеру, бормоча слова одного крайне редкого опуса, но увидел перед собой тёмно-серого вейдхелля. В холке по грудь эрудиту, длиннющие членистые лапы и насекомая пасть, готовая разрезать люда пополам. Ганс замолк, позабыв слова, выронил, пятясь назад, коробку.

Бернар отчаянно отбивался факелом – пламя, казалось, только забавляло чудовищ. Вейдхелли медлили, как медлят хищники, загоняя жертву и питаясь её страхом. Они чистили жвала и выбирали, какой бок посочнее…

– Чкт был прав, – осознала Нисса, видя, как пара дюжин огромных тварей уничтожает отряд. – Дед знал, куда нас отправил.

– Пар готов, – рапортовал Вмятина и открыл клапаны.

Пфхшшшшшш!!! Во все стороны из автоматона брызнули чёрные клубы раскалённого жара! Вейдхелли омерзительно завизжали и метнулись прочь. В несколько мгновений забой наполнился густым горячим паром, от которого Бернар взмок и чуть не задохнулся…

Бой окончился, но никто не одержал победу.

– Нисса, камень готов? – спросил Бернар. – Можем идти?

Ответа не было.

– Нисса! – ещё раз позвал Бернар обеспокоенно.

Тишина.

Когда пар, который напустил Вмятина, рассеялся, стало понятно, что гнома исчезла. Остались её вещи, сумка, журнал, мелок, которым она помечала обратный путь, и то, ради чего они сюда спустились, – сжатый в чудовищную угловатую форму кусок дурацкой каменюки.

– И куда она делась? – растерянно спросил Бернар, растирая плечо, чтобы унять боль. Один вейдхелль хорошенько его прихватил.

Остальные молчали. Автоматон затыкал гвоздём дыру в своём медном баке, а Ганс собирал Ниссины вещи, заходясь кошмарным кашлем.

– Я видел, она работала над камнем прямо здесь, в центре, потом бежала от одного таракана, а затем пошёл пар и… – Бернар пытался отдышаться после тяжёлой драки, но в груди всё не хватало воздуха, а разум отказывался признавать очевидное.

– Не могла же она испариться? Пар не так работает! Эй! Ганс, да скажи же ты… Ганс! – Он схватил магуса за плечи, чтобы заглянуть в его чёрные, глубокие, как небытие, глаза.

– Бернар, вейдхелли – плотоядные хищники. Они забрали её.

– Куда?! Зачем?!

– Чтобы съесть. Хищники утаскивают жертву, чтобы разодрать чуть позже в безопасном месте.

Вмятина тем временем подобрал верное расположение манипуляторов, чтобы как следует ухватиться за змеевик, в несколько раз уменьшенный.

– Хороший результат, – признал он успех Ниссы. – Так нести нетрудно. Поторопимся к выходу.

– Подожди, к какому выходу? – не понял Бернар. – А Нисса?

– Вероятно, мертва, – совершенно безразлично ответил автоматон.

– Вероятно? Мы так просто её бросим?..

– Мы потеряли члена отряда. – Вмятина направился к выходу. – Это крайне плохой результат. Недопустимо потерять второго члена. Я не вижу разумной возможности спасти лекарицу.

– Да что ты несёшь, железяка?!

– У каждого своя задача. Моя задача – взвесить шансы и предложить верное решение.

Бернар уставился на его тыльный окуляр, не находя слов.

– Послушай, – проговорил Ганс, борясь с одышкой. Он тоже ковылял к выходу. – Это была охотничья стая… Их здесь гораздо больше… Скорее всего… они умертвили её… и потащили в гнездо… кормить потомство… Мы не перебьём их всех… только сами погибнем…

Полуэльф ему не отвечал, по щекам его текли слёзы.

– Терять кого-то… очень тяжело… Поверь, я знаю… – продолжал магус, и Бернар мог поклясться, что видел, как в глазах эрудита зародились тьма и скорбь. – Но нам нужно… двигаться дальше…

– Это всё из-за меня: я уронил ведро.

– …и нести бремя своей вины, – закончил Ганс. – Идём, мой друг…

Они шли молча. Бернар брёл последним. Он упаковал вещи Ниссы в свой рюкзак, забив его под завязку. Сверху шёл, как полагается, спальник, из которого пришлось вынуть мамин тийник синего стекла. Тийник никак не влезал, тийнику нигде не было места…

Бернар брёл последним и надеялся, что вейдхелли быстро опомнятся, настигнут их, первым откусят голову ему, а затем убьют его бездушных… коллег. Он нёс в руке тийник, не боясь задеть им острых наплывов на стенах тоннеля. Он держал его одним пальцем, словно цепляясь за невозможную надежду. Но нет, её не вернуть. Маму уже не вернуть.

Однажды в ярости папа разбил сначала всю кухонную утварь, а затем добрался до маминой коллекции стеклянной посуды. Многолетнее увлечение погибло от рук чёрной злобы и несправедливого безумия… но не этот синий тийник. Папа так и не смог его разбить. Что его тогда остановило? Надежда?

Напрасная надежда. Он вскоре умер, рухнув в мастерской как подкошенный, с раскалённой заготовкой в руках. А маму одолела редкая эльфийская хворь, патоморбист назвал её материнской тоской. Она месяцами лежала в постели, уныло глядя на этот самый тийник на столе, словно бы надеясь в нём увидеть надежду, словно цепляясь за неуместно праздничные узорчики, за глупые яркие цветочки и нелепую ручку, торчавшую в самую неудобную сторону. А эти сказки про особый вкус? Ой, какой, мать его, красивый и расчудесный! Ублюдский дорогой тийник, стеклянный… ну какой дурак возьмёт его в поход?!

Стиснув челюсти, Бернар сжал в руках тийник, силясь его разломать, отколоть эту ручку, раздавить, чтоб стекло порвало его ладони в клочья! Нет? Крепкий! Ну и прекрасно! Громче сдохнет!

Он размахнулся, чтоб со всей дури лупануть стеклом о сталагмит, но вдруг остановился. Судорожно вдохнул, сдерживая ярость и слёзы одновременно. Шмыгнул носом и поспешил за остальными, бережно прижимая тийник к груди. За поворотом открывался большой зал, в центре которого безвольно свисал канат.

– Опус вулканизации скоро закончится, – определил Ганс. – Вмятина… ты с камнем первый… Быстрее, они вот-вот вернутся.

– Я не пойду, – уверенно сказал Бернар.

– Дурак, – прохрипел магус.

– Нет. Я так не могу. Вы поднимайтесь, я за Ниссой.

– Это неразумно. – Вмятина, как всегда, говорил правду.

– Плевать, я не могу её бросить. Вам не понять. Один механизм, другой – не знаю…

– Согласно Эйрировым принципам Гильдии первопроходцев, все члены отряда равны. Жизнь одного члена не важнее жизни другого, – заявил автоматон.

– Да, всё так. Но это дружба. Друзья всегда спасают друзей, как бы сложно это ни было.

– Даже если друзья уже съедены? – уточнил Вмятина будничным тоном, уже бесившим Бернара.

– Сатир подери, да мы не знаем, съели её или нет! Нельзя её уже хоронить! Мы должны попробовать. Я должен. Я вас не обязываю. Я просто пойду и посмотрю.

– Бернар, не надо, – тихо сказал Ганс.

– Нет, извини, я тебя не послушаю. Ты весь из себя такой благородный шевалье, или как там, риттер, голубая кровь! Но когда такая же колдунья, как и ты, попала в беду – тут же признал её погибшей. Обыкновенный благородыш, тебе важен только ты. И твой Гангберт.

Слова Бернара били в самое сердце, но ещё страшнее ранил взгляд. И дело не в поруганной дворянской чести, а в том чувстве, которое всё детство по капле выцеживало из Ганса отцовское кровопускание – и, казалось, выцедило полностью и навсегда. Забытое, пугающее, роковое чувство.

Почему ему так стыдно? Почему так важно, что скажет о нём этот щегол?

Ганс фон Аскенгласс понимал, что уже обречён и что будет долгие годы жалеть о своём решении. Он гадал лишь об одном: жалеть придётся в Этом мире или уже в Том? Ох уж этот цитрон с кремовой лавандой!

– Хорошо, будь по-твоему, – кивнул магус, не сводя взора с Бернара.

– Вот и решили, – кивнул тот. На его глазах вновь выступили слёзы. – Видимо, прощайте.

– Прощай, – невозмутимо ответил Вмятина.

– Ты не так понял, – вдруг возразил архивист. – Я иду с тобой, Бернар… И ты пойдёшь с нами, автоматон… Ведь без тебя мы там сгинем… А твоя жизнь не важнее наших трёх… Неразумно, да?

Внутри кузнеца что-то гулко застучало, завибрировало и заскрежетало, будто шестерёнка слетела с вала и мотор пошёл вразнос. Такт его нарушился, стал запинаться, тарахтеть. Механизм завыл, а с одного клапана слетела крышка, и пошёл со свистом пар.

– Верно, – отвечал он, ставя камень на пол. – У каждой вещи своя задача. Идём. Оставим добытый блок здесь.

– Да будь он, сволочь, проклят, – в сердцах ругнулся полуэльф. Но в душе он улыбался.

И не такие горы покорял Бернар.

Тем временем «под небом», как говорят гномы, наступил вечер. Длинные тени от кривых облезлых елей расползлись чёрными полосами по искрящемуся снегу. Хютерово Светило, бдившее за долиной весь день, подходило к склонам гор, как бы предупреждая Чкта золотистыми лучами: «Я скоро уйду. Смотри в оба. Ночь темна и полна ужасов. Вернусь поутру».

Но бельчонок не слушал Хютера. От безделья он обскакал все полусгнившие дома, что здесь стояли, заодно попрыгал по елям и даже склон проверил – ничего интересного!

Может, стоило пойти с ними? Что там в руднике такого? Должны были уже вернуться. Почему так долго? Чего он тут остался? Осла охранять? А если они не справятся? Наверняка какую-то глупость придумали, полезли в какую-нибудь шахту, потерялись или просто устали и решили ночевать под землёй. Сейчас там ужинают, байки травят, а я тут беспокоюсь…

Бельчонок не замечал, что говорил вслух, а потому ойкнул, когда с улицы послышался медвежий рык. Мельтиец выскочил из дома и вскоре оказался на холке дрр-мишки, оглядывая лес. Да, они пришли.

Из-за ствола дерева медленно и молча выглянула огромная собачья морда. Зильбергайст – так звали древнелюдскую охотничью породу.

Но то, что он видел сейчас, мало чем напоминало гончую: исчадие тьмы размером со льва, сгусток предзакатной тени, порождение зла, явившееся с Той стороны мучить и пожирать смертных. Длинная пасть, тощие когтистые лапы, тёмная шерсть, с которой клоками слетала мгла, да пустые глазницы, настолько чёрные, что даже любимец Мельты старался не смотреть в них. И в этих глазницах – бледно-жёлтое пламя, голод и безумие!

Если по одну сторону ели была видна морда, то по другую – ничего. Пёс словно вынырнул из тени, чтобы поглядеть на бельчонка, осла, медведя и ходячий механизм да беззвучно оскалиться.

Медведь снова низко и мощно зарычал, вспахивая могучей лапой землю. Гончая зарычала в ответ, но Чкт её не услышал – только далёкое эхо, отражённое позади склона горы.

– Кррататачк-кач-та-кач-рактта-така-пктч! – проговорил угодник, понимая, что дела плохи. – Демоны в один миг и здесь, и не здесь. Ну ничего, я кое-что для вас приготовил…

Пока зильбергайсты расправляются с нашими героями, позвольте, дорогой читатель, всё же пояснить вам кое-что про гласные в беличьем шарабья. В конце концов, исход боя практически предрешён: Чкту, дрр-мишке и Зубилу совершенно нечего противопоставить теневым гончим, хоть они почему-то и продолжают отчаянно бороться.

Гласных в беличьем языке как самостоятельных звуков нет совсем. Белки заполняют ими свои трескучие слова по настроению, а некоторые слова обходятся и вовсе без них. Если зверёк относится к вам дружелюбно, что бывает почти всегда, он произносит все слоги с мягким плавным «и»; если о чём-то задумался – говорит с тянущимся «э». Сейчас Чкт смертельно напуган и жутко взволнован, поэтому слоги заполняет визгливым «а».

Тем временем из-за прочих елей высунулось ещё полдюжины собачьих голов. Искажённым эхом раздался лай. Он звучал со всех сторон, путал медведя и до чёртиков пугал осла – тот вопил без умолку.

Завыли и псы, чуя конец своей охоты.

– Я не боюсь смерти, – прорычал Чкту косолапый друг. – Я давно её жду.

– Ты умрёшь, но не сегодня. Ты ещё нужен Хозяйке Леса. Борись!

Бельчонок закопался головой в холодную грубую медвежью шерсть и дотянулся носом до тёплого свалявшегося пуха, втянул ноздрями густой звериный запах. Мельта даст медведю силу, Мельта даст ему жизнь, разгонит кровь, ещё один день – сюда придёт весна и заберёт его…

Словно по команде псы внезапно бросились в атаку – выскочили из теней позади. И всё решилось быстро.

Гончие вцепились медведю в задние лапы, разрывая мясо. Косолапый громогласно заревел от страшной боли. Гюнтер сорвался с привязи, пытаясь ускакать прочь, однако куда ему! Зубило с разгона влетел в одного из псов, но проскочил буквально сквозь его призрачную плоть.

– Борись! – кричал что есть мочи Чкт.

А косолапый вдруг встал на дыбы, скидывая бельчонка в сторону. В полёте зверька поймал зильбергайст и… проглотил за раз.

– Я устал ждать хозяйку леса! – ревел медведь, сломленный духом. – Я умру сегодня!

И правда, без съеденного мельтийца у него не было шансов. В невозможно длинном и быстром прыжке гончая вцепилась ему в горло, легко обхватив толстую шею. Рекой полилась горячая кровь. Огромный матёрый хищник для них был что малый заяц. Они растерзали его за несколько мгновений, а затем бросились наутёк.

В вечерних сумерках заунывно и торжественно звучал предсмертный рёв поваленного медведя, истекающего кровью, да эхо недоброго хохота, разносившегося над всей долиной и чем-то напоминавшего душераздирающий скрежет.

– Итак, друзья, какой у нас план? – тихо задался вопросом Бернар. – Как мы её отыщем? Здесь столько тоннелей…

Спасители Ниссы вернулись в залу, где прошёл бой. Тлели прогоревшие угли, чадили чёрными нитями факелы, а один из мёртвых вейдхеллей нервозно дёргал лапами. И хоть они спустились далеко вглубь горы, таинственный пещерный ветер утягивал прочь весь дым, гарь и вонь от пожарища.

– Подожди, – не понял Ганс. – Ты же следопыт, охотник… Я думал, мы отыщем их по следам?..

Бернар покачал головой. Решительность и боевой настрой быстро сменились растерянностью и испугом.

– Я… я никогда не охотился в подгорье, ты что. Здесь всё иначе.

– Хочешь сказать… нет следов?

– Наоборот. Там дальше – всё в следах, весь пол истоптан. Им больше негде ходить, понимаешь? Мало места, и нет дождя, следы остаются навечно. Я не знаю… так можно наугад бродить целыми днями… А ты разве не знаешь подходящее заклинание?

– Увы, – поджал губы Ганс. Он не мог отдышаться, отчего приходилось постоянно делать хриплые с присвистом паузы. – Я бы мог перенастроить твой компас… на поиск Ниссы… но в пещерах прямая навигация бесполезна… Здесь настоящий лабиринт… сплошные тупики…

Первопроходец и эрудит смотрели друг на друга, и оба читали в чужом взгляде одно и то же: и что, мы сейчас повернём назад, не зная пути вперёд? Но выходило, что так. Казалось, они упёрлись в свой собственный потолок.

– Нисса сказала, что у них хороший слух и нюх, – вспомнил Вмятина.

– Это у них, но не у нас… Мы ориентируемся на зрение… Я уже думал об этом, – отмахнулся тут же Ганс, озадаченно кусая серебряную астролябию, вроде бы бесполезную в подгорье. Но вдруг его озарила идея! Да! Эурика!

– Да! Эурика! – воскликнул эрудит так громко, что Бернар зажал ему рот ладонью и приобнял друга.

И хотя он давил как можно нежнее, магус тут же зашёлся кашлем, пытаясь меж приступов вдохнуть.

– Эурика, – сипло повторил книжник, восторженно вращая глазами. – Я знаю, я знаю, я знаю… Идём, смотри! Это же гениально! Спасибо, Вмятина! Золотая догадка! Вот, Бернар!

Мальтеорус указывал на труп подгорного хищника, чью голову автоматон расколол молотом. Из раны текла густая прозрачная слизь. Все шесть его лап продолжали бессвязно дёргаться в конвульсиях. И хотя Ганс, переполненный азартом, ничего ещё не успел объяснить, Бернару уже очень не нравилась эта идея.

– У нас плохой нюх! – воздел магус руки к потолку, словно в этом заключалось всё счастье древнелюдского рода. – А у него – хороший! Отличный! Он нам поможет! Понимаешь?

– Он нам ничем не поможет. – Бернар не разделял Гансовой ажитации. – Он явно мёртв. Вон, мозги вытекли на пол.

– И прекрасно! Но не забывай… у вейдхелля не мозг, а надглоточный ганглий… Хотя это не он… это ихор… Судя по постмортальным… конвульсиям, ганглий повреждён ровно настолько… насколько нам нужно! Иста нашла нам путь! Так, вы пока соберите ихора. Нужно много!

Бернар отчаянно посмотрел на Вмятину в поиске поддержки. Магус явно свихнулся, но Вмятина вовсе был механизмом – на что тут надеяться?

– Грибные тела… не должны были пострадать… – Эрудит забыл о Бернаре и Вмятине, о Ниссе и прочих бедах, сосредоточившись на изучении мёртвого таракана. – Но главное… обонятельная доля… Понадобится могильная земля… Кукол дёргают за нитки… Всё верно, волк и заяц – искатель и носилки… Он фуражир… Какой у него упругий ганглий… Клоун, да, клоун и труба…

– Ганс! – дёрнул его за плечо Бернар, отрывая от процесса.

– Симбионт или комменсал… как думаешь? – совершенно искренне спросил его эрудит, поднимая взгляд и отвлекаясь от развороченной головы вейдхелля.

– Я не знаю, что я думаю! – прошипел следопыт. – Ты уже целый котелок времени лихорадишь, не слышишь меня, бредишь колдовскими словами и… копаешься в трупе. И как только твоя светлость не брезгует?

– Эти твои «колдовские слова» – обыкновенные… магические термины… Если бы ты хотя бы полгода провёл в схолуме… – Магус не упускал возможности оправдать свой статус странствующего лектора. – Но постой… целый котелок?.. Я увлёкся, да… Забыл дать тебе задание… Надо собрать ихор, да. Чем больше, тем лучше.

– Ганс, нам надо искать Ниссу, чёрт подери!

– Именно этим я и занят! – Эрудит указал на голову вейдхелля. В слабом свете лампы, отбрасывавшем глубокие чёрные тени, хорошо был виден открытый миру надглоточный ганглий, богато орошённый сероватой мокротой книжника. Его светло-серая блестящая структура ощетинилась десятками медных игл. Иглы соединяла проволока по хитроумной схеме, а в центре она сходилась воедино, оплетая крупную морскую ракушку. Именно в неё Ганс и насыпал могильную землю. Находчиво!

Только полная безысходность удержала Бернара на месте, когда он рассмотрел весь этот ужас.

– Что-то невообразимое…

– Да! Это гениально! – согласился Ганс, перебарывая кашель. – Хоть я ещё недостоин степени гениуса, конечно… Однако ты не видел самого опуса… Рано судить… Бернар, собери как можно больше… вейдхеллева ихора… Срочно.

– Ты уже говорил об этом. Трижды. Мы собрали два бурдюка, сколько могли. Воняет бренной. Ты собрался, как гномы, гнать выпивку?

Ганс рассеянно оглядел выросшую рядом с ним гору раскуроченных Вмятиной трупов.

– Прекрасно! Я замешаю в неё порошок… из перьев черешнёвой кукушки… и бобровую струю… Мы ею обольёмся… Вейдхелли примут нас за своих… Опус первый… – Эрудит показал один палец.

– Главное тогда – не поджечь себя.

– Я залью в бак Вмятине… всю сулему, что взяла Нисса… Отравленный пар убьёт их… Опус второй… – Теперь Ганс показывал два пальца.

– А опус третий?

– А опус третий… я почти закончил… Его надо видеть…

– Сначала поешь. Есть фундук. Я нарезал сыра с солониной. Может, в себя придёшь…

– Нет времени! Нисса в опасности! Гляди!

Эрудит показал главное своё творение: ещё одну ракушку, оплетённую медной проволокой. Конструкция чем-то напоминала маленькую куклу вейдхелля.

– Подожди, это не речные ракушки… Они с моря Склок? Откуда ты их взял?

– Из коробки с висцерой… естественно… Так, декламирую арканум – и вперёд!

И Ганс забормотал свой бредовый «арканум»:

Арлекины и пираты,

Циркачи и акробаты,

И злодей, чей вид внушает страх,

Волк и заяц, тигры в клетке —

Все они марионетки

В ловких и натруженных руках.

Магус поочерёдно гнул каждую «лапку» на кукле в своих руках, и, к трепетному ужасу Бернара, конечности убитого вейдхелля шевелились в ответ…

Кукол дёргают за нитки,

На лице у них улыбки,

И играет клоун на трубе.

И в процессе представленья

Создаётся впечатленье,

Что куклы пляшут сами по себе.

Закончив декламацию, эрудит поднёс куклу к губам и издал прямо в ракушку странный звук, напоминавший клёкот подгорных тараканов. И тут чёртов труп вскочил!

Бернар уже целил в него из пистоля, но Ганс жестом его остановил:

– Он неживой… Он нам покорен… Мы дадим ему запах Ниссы… И он нас к ней отведёт… Как пёс!

В глазах магуса горело пламя колдовского азарта. Это она, Эурика. Тот же огонь загорелся и в глазах следопыта.

– Судя по шуму, гнездо где-то впереди, – прошептал Бернар.

– Верно, – прошелестел Вмятина, умевший, как оказалось, говорить донельзя тихо.

– Их там десятки… – просипел Ганс.

– Беда, – кивнул следопыт. Его фонарь с линзой тщетно шарил лучом во тьме впереди, пытаясь выцепить из неё хоть что-нибудь. Они никого не видели, но зато слышали.

Одной Луне, хозяйке времени, известно, сколько они следовали за анимированным жуком. Тот хорошо понял задачу, когда Бернар дал ему понюхать сумку Ниссы. Но двигался мёртвый таракан очень плохо. Ганс поочерёдно откусывал ножницами от куклы махонькие кусочки проволоки, делая вейдхеллю больно. Однако едва ли это ускоряло ходячий труп – часто он падал в судорогах или вовсе замирал.

И всё же они добрались – по бесчисленным кривым тоннелям, минуя крутые спуски и узкие проходы.

– Я всё гадаю, откуда их здесь столько? – поразился Бернар, прислушиваясь к эху далёкого клёкота, топота и шороха. – В долине ведь нет ничего живого, кроме ёлок и медведя. Чем им питаться-то?

– Мы ушли далеко вглубь Ёрдовой тверди, – отвечал Ганс тоном, напоминавшим погребальную речь. – Это настоящее подгорье… Немыслимые по масштабам… пещерные системы… Видишь эти тонкие столбы… посреди залы? Это не камень… не сталагнаты… это грибы…

– Луры, – заметил Вмятина. – Они есть в Ппфаре.

Полуэльф присмотрелся к их неровной поверхности, напоминавшей оплывшие нагаром свечи. Тусклый свет его фонаря поднялся вверх – на грибных ножках сидели огромные, будто кроны дубов, грибные шляпки, собранные из множества тонких пластин. А на шляпки словно бы опирался свод залы, в которую они пришли. Собственно, шляпки покрывали собой весь потолок.

Бернар застыл с открытым ртом. Он-то привык восхищаться видами гор снаружи и даже не подозревал, что изнутри они тоже могут быть прекрасны.

– Луры едят камень, – продолжил автоматон. – Так растёт пещера.

– Луровый мир… полон жизни… Поверь… здесь есть чем поживиться… даже целому муравейнику… вейдхеллей…

– Мердэ, – прошептал Бернар больше от растерянности, чем от злости. Но следопыт быстро пришёл в себя. – Так. Нам нужен план. Нельзя так просто туда пойти и вынести Ниссу. Что, если твой фокус с запахом не сработает? А если они помчатся за Ниссой? Как бы их остановить…

Ганс скромно закашлялся. Его идеи давно иссякли.

– Если сломить данный лур, – Вмятина стукнул молотом по самой толстой ножке в центре зала, – свод рухнет.

– Откуда такая уверенность? – поразился эрудит.

– Основы онтомагии, – невозмутимо отвечала ходячая кузница. – Структура мне понятна. Лур очень крепкий. Но хрупкий. Я вобью дюжину гвоздей в верные места. Последний его расколет. Свод рухнет на меня.

– Ты не должен умирать! – запротестовал Бернар.

– Верно, у каждой вещи своя задача, – подтвердил Вмятина.

– Неверно! – воскликнул Ганс, забывая о предосторожности. – Дехронизация… Каммергофера!

Он в очередной раз с энтузиазмом полез в сумку, задыхаясь от кашля.

– Гвоздь забьётся… но лур треснет… с задержкой… не так сложно… Медная диссонанта…

– Отлично, дай мне куклу. – Полуэльф подошёл к Гансу, загадочно улыбаясь. – Вы готовьте обвал, а я пойду с нашим мурашом, найду Ниссу и принесу её сюда. Я мигом.

– Постой… ты один…

– Я один. Вмятина стучит нутром, а от твоего кашля скоро своды сами рухнут. Вы их распугаете. В конце концов, это я обронил ведро и затащил вас сюда. Да и ты еле на ногах держишься.

Ганс поднял на уходящего Бернара взгляд, полный восхищения и сожаления одновременно. Что-то ещё примешивалось к ним, какой-то едва уловимый то ли аффектус, то ли абсурдус, который и сам эрудит не знал толком, как назвать.

Скорее всего, они виделись в последний раз. Хотя, чёрт подери, неужели эрудит надеялся на хороший исход? Слишком глубоко в подгорье, слишком суровый кашель его мучал, слишком всё плохо складывалось. Приближался его фатум.

– Бернар, – с трудом поднялся гордый риттер и протянул другу тряпичный мешочек. – Когда всё будет плохо, высыпи его содержимое себе на голову.

– Что это?

– Ты не хочешь знать, что это, – невесело усмехнулся магус. – Но оно их отпугнёт.

– Если я не выберусь, Ганс, знай: я люблю тебя, – признался вдруг Бернар.

Сердце эрудита ухнуло в пятки от таких новостей. Он сглотнул сухую слюну, пытаясь подыскать ответ, но полуэльф его опередил:

– И тебя, Вмятина, люблю. Вы настоящие друзья.

– Неясно, как применить эти сведения, – пробубнил Вмятина.

Ганс промолчал.

Возможно, узнав о решении Бернара, дорогой читатель задумается: неужели он действительно так смел, что бесстрашно спустится прямо в гнездо, кишащее вейдхеллями, глубоко под землёй? Смеем заверить, что совсем нет. Полуэльф от ужаса весь дрожал, как усики вейдхелля, а ноги его предательски подгибались. Ничего страшнее он в своей жизни не делал! Хотя история его была полна многих рисковых событий и погибнуть Бернар мог уже не раз. И всё же Зерпентштайн и его рудник стояли особняком среди прочих кошмаров.

Поскольку ноги следопыта и вправду не держали, он догадался оседлать анимированного вейдхелля – тому уж точно было всё равно. Скакун шёл вперёд рывками и слушался очень плохо, но Бернар кое-как наловчился им править, благо что в пещере мимо не свернёшь.

Дорогу освещал всё тот же великолепный фонарь, купленный годом ранее в Акерплатце за полдюжины серебряных рихтов. Но горел он на последней склянке масла и вскоре должен был погаснуть…

Очень скоро Бернар встретил живого вейдхелля, заинтересованного светом лампы. Полуэльф задержал дыхание, медленно вытягивая из кобуры пистоль. Что ж, либо ихор, которым он насквозь провонял, сработает, либо…

Либо прощай, Нисса, шансов нет.

Вейдхелль и Бернар встретились взглядами. Четыре пары чёрных матовых пузырей и одна пара перепуганных голубых глазёнок.

– Я свой, дружище, – проговорил зачем-то полуэльф, и… заклинание сработало!

Огромный муравей пошевелил длиннющими усами, коснулся одним Бернара и быстро убежал прочь. А мёртвый скакун с ракушкой, примотанной к мозгу, понёс своего безумного всадника дальше – внутрь гнезда.

О боги! Чего Бернар там только не увидал! Вейдхеллей побольше и вейдхеллей поменьше, крупных жирных личинок, целую подгорную реку и склады со стеблями незнакомых растений. Все были заняты переноской камушков, кусочков пищи, скорлупок и прочих важных вещей. У одного полуэльф увидал даже окровавленную зубриную ногу в жвалах… Видимо, подгорные хищники нашли пути в другие, непроклятые, долины, где водились звери. И все, все до единого тараканы стремились потрогать гостя усами. Они окружали его, и если б хоть на миг вейдхелли усомнились в Бернаре, то разодрали б на куски быстрее Ёрдова пука.

Наконец он добрался до цели – огромной залы, в которой со страшной силой воняло тухлым мясом. И всюду на стенах и луровых столбах висели эти коконы из серой паутины. В них заматывали добычу, Бернар это быстро понял, а его скакун вдруг вскарабкался по вертикальному столбу и выбрал один из них. Небольшой совсем, свежий. За дело!

Полуэльф работал кинжалом быстро, но аккуратно. Пригодилось умение втихаря подрезать кошельки или даже сумки. Паутина плохо поддавалась, но очень скоро фонарь осветил мертвецки бледное, как у Ганса, лицо Ниссы. Живой Ниссы! Ещё тёплая! Да! Сердце бьётся! Чертовски медленно, но всё же бьётся.

Однако сирота, выросший на улицах столицы, умел сдерживать восторг и хладнокровно продолжать хищение. И вот он уже почти освободил пленницу, надеясь поскорее выбраться, как… шевеление одного из коконов передало по паутине сигнал. И этот треклятый сигнал разбудил… её.

Полуэльф не знал, что в сердце гнезда, окружённая яйцами, сидела вейдхеллева ярла – мать всех тараканов, подгорное чудовище невероятных размеров и силы.

Неслышно она подобралась к незваному гостю и попала в свет фонаря. Бернар разглядел лишь гигантские жвала, мандибулы и мерцающие радугой фасетчатые глаза – каждый размером с его голову.

– Я свой… дружище… – сказал он ярле очень тихо. Дыхание спёрло, а тело сковало ужасом.

Мгновения тянулись вечность… но руки резали кокон.

Она коснулась его усом-антенной размером с эльфову ногу. Коснулась вторым.

А Бернару оставалось всего ничего – высвободить гномьи стопы.

Оглушительно щёлкнули громадные жвала!

Но нет, она не нападала. Разглядывала, нюхала… А следопыт старался не обращать на неё внимания – руки тряслись, он чуть не выронил кинжал. И тот улетел бы далеко вниз – где его потом искать?

– Пожалуйста… заинька, солнышко… – взмолился он ярле. – У тебя такие богатства, тебе не нужна эта маленькая цацка…

Однако монстр не понимал его орочий. Никто не смел красть у подгорной царицы, даже свои. И тут Бернар вспомнил о мешочке, который дал Ганс. «Он их отпугнёт» – отлично! Следопыт высыпал себе на голову пепел – и тот мгновенно вспыхнул! Тут же шевелюра зашлась нешуточным огнём, осветившим вейдхеллеву ярлу во всём её масштабе – полуэльф чуть не рухнул в обморок.

Ярла отпрянула от огня и выдала жуткий треск вместо крика. Её бесчисленные конечности затряслись от злобы, а пасть раскрылась, чтобы сожрать самозванца.

Но Бернар уже высвободил Ниссу. Он резко закинул подругу на скакуна, выгнул куклу – и вейдхелль понёсся вниз, прочь из пещеры.

Скорее, скорее, скорее! Голову невыносимо пекло, но яркое пламя отпугивало тараканов. Бернар крепко держал Ниссу, прижавшись к анимированному жуку, и отчаянно выгибал голову марионетки, направляя её по пути назад, к Гансу и Вмятине. Боги! Да сколько же здесь было ходов, пещер и залов! Со всех сторон слышался клёкот и щелчки, вейдхелли преследовали его, но боялись, боялись приблизиться. Он был уже у цели…

А затем проволока порвалась, и голова куклы отделилась. Тут же анимированный жук скинул свою ношу и упал навзничь в мертвецкой корче. Бернар покатился кубарем по полу, а огонь с головы перекинулся на одежду, пропитанную горючим ихором.

Через мгновение следопыт запылал факелом и заорал от боли и ужаса. И был бы ему конец, если б не первопроходческая удача: рядом текла глубокая подгорная река. Полуэльф бросился в воду. Она была такой ледяной, что аж рёбра свело судорогой. Трясущийся Бернар тут же вынырнул, выполз на берег к беспамятной Ниссе… Вокруг собрались вейдхелли. Они смотрели на него, щёлкали жвалами, очевидно, готовясь сожрать. Дьофуль! Вода ведь смыла запах.

– Ёрд… ну вот и всё, – обречённо выдохнул Бернар, – принимай в Тот мир.

Он даже драться не стал.

– Повышаю давление и накал, – раздалось эхо могучего гудения Вмятины. За репликой последовали глухие удары кувалды о вейдхеллевы панцири – автоматон был совсем недалеко.

– Нет, мой Ёрдушка, давай попозже!

Полуэльф подхватил Ниссу и бросился к механическому другу.

– Готовлю ядовитый пар, – бесстрастно вещал автоматон, и нельзя передать, как счастлив был Бернар слышать его безразличный, монотонный гул. Да он бы вечность это слушал! И про разумность, и про задачи, про пружины и чугун. Он бы прямо сейчас расцеловал медный бак, не будь тот таким горячим!

Спотыкаясь, прижимая еле тёплую Ниссу к себе, эльф пробежал мимо автоматона, горящего масляными лампами и раскалённой на полную топкой.

– Спасибо, друг!

– Сулема ядовита для вас, – бубнил Вмятина, отбрасывая вейдхеллей. – Тебе разумно отступить.

Ганс поджидал их в зале через пару поворотов. Он чем-то обмазывал гвозди, вбитые в луровый ствол со всех сторон, но прервался и открыл рот от изумления.

– Бежим к выходу! – крикнул Бернар. – Вмятина сейчас выпустит пар!

А Вмятина действительно выпускал пар. Вейдхеллевый хитин трещал, будто щепки на засеке. Поршни ходили ходуном, мотор ревел, отравленная вода бурлила, шестерни крутились – удар за ударом он расправлялся с врагами.

Ганс и Бернар видели лишь отсветы фонарей, мелькавшие в проходе, слышали шум ожесточённого боя и такт несокрушимого автоматона.

– Ганс, что с Ниссой? – Тем временем Бернар осматривал спасённую гному. – Она умирает?

– Посмотри… нет ли раны…

Полуэльф отдёрнул окровавленную рубаху алхимицы – на животе зияло чёрное отверстие.

– Её ужалили… она отравлена…

– Подожди, яд же смертелен?!

Ганс в ответ успел только кивнуть. Затем из чёрного прохода раздались комментарии Вмятины:

– Обнаружена вейдхеллева ярла. Бак пробит.

– Нет-нет-нет, – беспомощно прошептал полуэльф.

– Давление падает. Потеря мощности.

– Что это значит? – Бернар схватил Ганса за плечо.

– Что не получится… затравить их…

– Мердэ… – выругался следопыт. – И чё мы сюда попёрлись?..

– Последняя надежда… дехронизация… Каммергофера… Если он выберется… Ударит по гвоздю… Спустя чуть времени… завал…

Во взгляде магуса, устало осевшего на пол, сквозили обречённость, какая-то великая древнелюдская печаль и… Сам Ганс вряд ли рискнул бы назвать это чувство вслух, так что и мы, пожалуй, не будем.

Но, вопреки ожиданиям Ганса, из тьмы угловатой грудой металла появился Вмятина. Теперь он сполна оправдывал своё имя! Из разодранного медного бака лилась кипящая вода, а на корпусе синими языками пылал ихор. Но гномий механизм работал, мотор стучал, поршни ходили.

За ним следовали вейдхелли, словно псы за медведем. Они кидались на махину, пытаясь укусить, пронзить, задержать, а Вмятина пускал из клапанов ядовитый дым, моривший их. Один за другим атакующие скручивались в параличе, но вместо них прибегали новые.

– Отступайте. Я ударю по гвоздю. У каждой вещи своя задача.

Удар должен был обрушить свод, но не сразу, а с достаточной задержкой, если верить Гансу. У них будет время, чтобы подняться на поверхность. Хороший план.

– Слишком слабый напор… – прохрипел эрудит. – Стреляй!

– Порох отсырел! Ганс, уходим! Мы слишком медленные! Он справится! У нас получилось!

Когда они свернули за угол, Вмятина уже дошёл до центра зала и со всей дури вбил кувалдой последний гвоздь.

Лур тут же треснул, раскололся, обломился, и свод пещеры всей массой обрушился на автоматона. Первопроходцев чудом не завалило громадными камнями, а пыль поднялась такая, что и Бернар зашёлся кашлем вместе с Гансом.

– Вмятина! Не-е-ет! – закричал Бернар. – Ганс, свод рухнул! Прямо на него! Как так?!

Упавший эрудит немощно дёргался, пытаясь выплюнуть пыль. Он смог ответить далеко не сразу, а опустевший взор его растерянно рыскал по тёмному коридору, в котором горела последняя их лампа.

– Я… я не знаю… Первертивный феномен… не случился… Полифакторный сосок… соскок… Может, удар не той силы… Может, гвозди не из того металла… Может, нужно было другой лур взять… Или арканум не подошёл! Хотя… хотя трёхстопный хорей…

– Ясно. – Бернар тяжело вздохнул, приходя в себя.

– Я не знаю… Механизм очень прочный… Если разобрать завал…

– Его не разобрать. Вмятина погиб, – мрачно констатировал полуэльф, поднимаясь.

– У автоматона нет души… – В полутьме Гансовы серые глаза казались Бернару двумя чёрными сгустками безразличия.

– Это у тебя нет души, – зло ответил следопыт и протянул эрудиту руку. – Вставай. Нам нужно бежать. Последний рывок.

Первопроходцы молча брели по тоннелю. Бернар забрал у Ганса все вещи, взвалил их на себя и на плечо закинул Ниссу. Но мальтеорус всё равно еле плёлся, опираясь на стены. Конец его был близок. Одно спасало: по наставлению алхимицы они помечали мелком свой маршрут, чтобы не потеряться. Впереди уже виден был спасительный ствол шахты, как вдруг откуда-то сзади снова донеслись стрёкот и шипение вейдхеллей.

– Мердэ! Они нашли обходной путь! – крикнул Бернар. – Лезем наверх! Скорее!

Ганс дёрнул за свисавший зачарованный канат, но тот легко порвался на самом верху и ещё в полёте вниз разлетелся на мелкую гнилую труху. Опус четвертичной вулканизации давно потерял свой эффект… да к тому же перверсия на этот раз не пощадила реципиента. Друзья оказались в западне.

– Я бы вскарабкался наверх сам. – Бернар опустил на пол гному и вещи Ганса. – Но без неё и без тебя. И без сраного камня. Так что не вариант. Придумай что-нибудь!

Пока полуэльф, чертыхаясь, чистил и перезаряжал двуствольный аркебуз, мальтеорус спешно открыл скрипичный футляр и достал из него скрипку цвета жгучей страсти. Бернар хотел было съязвить, что сейчас самое время для музыки. Но лишь только смычок коснулся струн, юноша как будто забыл все слова.

Поначалу мелодия была беспокойной, стремительной, острой. Постепенно она замедляла бег, становилась плавнее. Следопыту показалось, что всё вокруг тоже замедляется, воздух становится вязким.

Из тоннеля выскочили вейдхелли. Замедленные и плавные, их стремительные движения показались Бернару очаровательно красивыми.

Ганс продолжал играть. Вдруг к скрипке присоединилась неизвестно откуда взявшаяся флейта. Голоса двух инструментов то сплетались, то расходились, но выходило слишком гармонично, слишком красиво. Бернар тем временем разрядил один ствол в ближайшего вейдхелля – тот рухнул хитиновой грудой. Второй выстрел – другой таракан яростно завизжал от боли. Вот она – диссонанта, изъян, придающий композиции целостность. Ганс повторил этот звук на скрипке, и оксюмороны сложились воедино.

Мгла в шахте зашевелилась. Из глубинного мрака, из сажи и влажной грязи здесь и там поднимались тени, отдалённо напоминавшие гномов: с длинными бородами, натруженными руками и пустыми глазами. Цепляясь крепкими пальцами за стены шахты, гномы полезли наверх. Они лезли всё выше, а из глубин рудника прибывали всё новые. Наконец, одна из теней подошла к Гансу, протягивая ему руку:

– Лезь быстрее, приятель! Спасайся, я подсоблю.

Плоть шахтёра обгорела, лицо изуродовали шрамы. В левой глазнице копошились черви.

Ганс едва успел крикнуть Бернару, чтобы убедил гномов, что он свой, как неживой поток подхватил его вместе с Ниссой и повлёк наверх. У рудокопов, погибших в шахте Зерпентштайна от пожара, появилась возможность спасти хоть кого-то – величественный, горький аффектус.

Полуэльф бросился к ближайшему призраку, но тот лишь скептически на него посмотрел.

– Куда лезешь без очереди?! И где твоя борода? – спросил он хриплым, с присвистом, голосом, оскалив гнилые зубы.

– Я приехал купить этот долба… прекрасный камень. Я из Магны. Ребятушки, помогите мне, спасите… Во имя Эйрира! Нельзя ведь бросать заказчика в горящей шахте!

Рудокоп кивнул и протянул ему руку. Как раз вовремя: вейдхелль уже почти настиг его.

– Ребята, принимайте безбородого! – кричали гномы.

– И камень! Я оплатил его! – орал Бернар.

– Передай нашим наверху, что мы здесь, – прохрипел ему вслед шахтёр. – Пусть спустятся и помогут.

Выбравшись из рудника, друзья увидели нервного Гюнтера и застывшего рядом с ним Зубила – у того кончился завод. В алом от крови снегу лежал разодранный медведь, чья шкура клоками была разбросана окрест. Он ещё дышал, еле-еле, но его душа готовилась наконец отправиться к Хозяйке Леса – Мельнанэт.

– Зил-л-льбер-р-ргайсты! – прокаркал Карл, слетая с крыши заброшенного здания Гильдии горных дел. – Бел-л-лку сл-л-лопал-л-ли зил-л-льбер-р-ргайсты!

Бернар почувствовал, как бессилие собирается комом в груди и поднимается всё выше и выше, подходя к горлу. Полуэльф обхватил голову руками.

– Это несправедливо! – проговорил он. – Мы пошли спасать Ниссу, отбили её с таким трудом, потеряли Вмятину – и для чего? Чтобы узнать, что Чикта сожрали гончие?

На глазах первопроходца выступили слёзы. Они текли по щекам, оставляя разводы грязи и пепла, в которых юноша перепачкался с ног до головы. Мокрая холодная одежда прилипала к телу.

Ганс взялся за осмотр Ниссы, которую они уложили на тент от палатки. Кожа алхимицы была белой, как манная крупа. Живот был твёрдым, как доска, и весь в крови. Пульс у гномы еле угадывался – редкие бессильные толчки уходящей жизни.

И хотя Ганс не был патоморбистом – он не окончил особое обучение, чтобы иметь право врачевать, – ему многое было известно о лечебном деле. На то он и звался эрудитом: чтобы сочинять первертивные опусы, нужно знать как можно больше.

Конечно, без опыта трудно, но зато мальтеорус обладал превосходной памятью и даже в полуобморочном состоянии умудрялся выуживать из самых дальних её уголков нужные сведения.

– Внутреннее кровотечение не прекратилось, – хмуро заметил он. – Но прошло столько времени… А, точно, яд лишает тело сил. Сначала остановим кровь. Бернар, подойди, поможешь… Бернар!

Он окликнул друга, растерянно смотревшего на трясущегося в снегу осла.

– Почему они медведя порвали, а его не тронули?

– Без понятия, – буркнул Ганс. – Наверное, Зубило отгонял, пока не застыл. Не стой, помоги!

Эрудит отыскал в вещах Ниссы квасцы – белый порошок, останавливающий кровь. Благо что алхимица, в отличие от него самого, подписывала все скляночки. Ганс щедрой горстью засыпал порошок прямо в рану и закрыл её чистой тряпкой.

– Теперь надави как следует.

– Но ведь ей будет больно… – не понял Бернар.

– Дави, иначе она умрёт! – просипел мальтеорус. – Дави, пока я не скажу!

Бернар послушался, глядя на безмятежное лицо умирающей гномы. Она даже не дёрнулась – видимо, ничего не почувствовала.

Ганс влил Ниссе в рот две ложки настойки морского лука – чтобы разогнать сердце; и отвар ортосифона – мочегонное, чтобы согнать яд поскорее.

– Ганс, мы что, злодеи? – спросил вдруг Бернар. У него был печальный взгляд.

– Злодеи?..

– Да. Мы убили Вмятину. У него есть душа, чёрт подери.

– Не говори чепухи… – отмахнулся мальтеорус, отпаивая Ниссу. Чем больше выпьет воды, тем лучше. Лишь бы не стошнило: в желудке нет яда, нечего его промывать. А дальше… дальше Ганс не знал, как ей помочь, не прибегая к самому страшному.

– У Вмятины есть душа. – Голос Бернара срывался, его руки тряслись. – Он умер, как могли бы умереть ты или я. И теперь его душа незнамо где… Мы его убили. Это наша вина.

– Ладно, пускай, думай так… – пробормотал эрудит. – И ты правда хотел его убить?

– Я принял неверное решение.

Ганс постарался укутать Ниссу в тент так, чтобы Бернар мог продолжать давить на рану. Пока эрудит беспокоился о гноме, он сам оставался в сознании. Хотя уже чернело перед глазами.

– Наши решения, наши действия убивают, Ганс. Вмятина умер из-за меня.

– Нет. Дави сильнее, не отпускай.

– Я уронил ведро – из-за меня похитили Ниссу.

Эрудит старался его не слушать. Его била лихорадка, лоб горел, тело ныло. Но нет, Ганс не имел права раскисать. Сейчас Нисса при смерти, а он – патоморбист. Затем они поменяются местами, и можно будет спокойно помереть.

Однако чем больше Бернар говорил, тем больше Ганса брала злость. Полуэльф всё не умолкал:

– Я вас уговорил пойти выручать её, зная, что она почти наверняка мертва. Я отправился один и прокололся. Очень много ошибок… неправильных решений.

– Слушай, ты выбрал не то время и не того собеседника, чтобы о морали говорить. Я понятия не имею, правильно мы поступили или нет! Но это всё из-за меня. Я обвалил косяк… Полифакторный соскок… – Мысли Ганса путались, но он держался за разговор, чтобы совсем не поплыть.

– Нет. Это всё мои решения. – Бернар шмыгал носом, голос звучал всё тише. – Выходит, и вина моя.

– Ты ни черта о вине не знаешь!

– Знаю. – В глазах полуэльфа стояли слёзы. Он то и дело отнимал руку от Ниссы, чтобы утереть их рукавом, а потому Ганс помогал ему давить на рану. – Я уже рассказывал про маму. Когда папа умер, она заболела вслед за ним. Материнская тоска – слышал о таком недуге? До сих пор не пойму, почему такое название… Она целыми днями лежала в постели, смотрела на этот чёртов синий тийник. И ничего. Она ничего не говорила, не плакала даже. Ни корч, ни язв, ни лихорадки. Просто перестала… желать. Наслаждаться, смеяться, любить – не было желания. Она не хотела больше жить. А я что? Я умолял её, уговаривал, но всё тщетно… А помочь было некому. Авуар весь потратили на папу, сплошные долги… Я только раз пошёл к деду просить за маму, но тот отказал. Не в баронстве – не родня. И всё. Я отчаялся, Ганс. Я ничего не сделал, понимаешь? Я мог найти лекаря, я мог отвести её в богадельню, я мог обойти все храмы в столице – ну где-нибудь ведь помогли бы, да?.. А я ничего не сделал, ничего не решил – она и умерла. Это моя вина, Ганс, её… ну… из-за меня.

Ганс тем временем погибал от кашля. В глазах у него потемнело.

Эрудит сжался, обхватил руками живот и долго, долго кашлял, пока его наконец не вырвало. Бернар подскочил к магусу, обнял за плечи, начал хлопать его по спине и судорожно соображать, чем вообще он может помочь.

– Чёрт! – воскликнул полуэльф, когда тот наконец сплюнул тягучий сгусток чёрной мокроты. – У тебя уголь в лёгких!

– Это кровь, – ответил Ганс, отдышавшись. Ему стало немного легче. – Наверное, сосуд в пищеводе лопнул от напряжения.

– Она разве не должна быть голубой?

Вместо ответа эрудит разразился целой тирадой:

– Бернар, все эти терзания, виноват ты или нет… Доннерветтер! То, о чём ты рассказываешь, вообще не имеет к вине отношения! Хочешь – обвиняй себя сколько влезет. Хоть всю жизнь. Поверь, я в этом деле магус. Да нет, гениус! Я вожусь с чертями, я сам проклят. Я урод с чёрной кровью. А ты… Твоих родителей убил не ты, а болезни. А Вмятину – моя ошибка. Поверь, я знаю, что такое вина…

Ганс замешкался: говорить или нет? Об этом ведь никто не знает. Плевать! Всё равно ему недолго осталось.

– Я знаю, что такое вина. Я убил своего отца.

– Ты… убил Грюнриттера?

– Нет, Грюнриттера я даже не видел. Я про смертного отца, Олафа Глабера, графа фон Аскенгласса.

Ганс закатал рукава, обнажив уродливые шрамы, покрывавшие его руки от запястья и до локтя.

– Он пытался очистить мою кровь от скверны, вылечить меня. Он резал мне вены и закладывал в раны чёрное олово. Он не понимал, что я просто такой и этого никак не изменишь. И в конце концов во время одной из таких экзекуций я несколько раз пырнул его вот этим ножом. – Мальтеорус показал на свой нож.

– Ты защищался, Ганс.

Эрудит покачал головой, поджимая губы.

– Он был безумен. Я мог просто сбежать, но я сделал то, что хотел. И я не прошу сочувствия. Я рассказал, чтобы ты понял: я устал уже об этом думать. Устал взвешивать каждый свой поступок: правильно я сделал или нет? Я не знаю! Я проклят? Я чёрт? Понятия не имею! Только знаю, что больше не могу об этом думать! Я просто принял решение – убить его. Я принял решение – пойти с тобой. Потому что… потому что такие решения я, чёрт подери, принимаю.

Полукровка внимательно смотрел в глаза другу. Последние лучи Хютера еле касались Бернаровых седых, покрытых копотью волос, его прямого носа и бледных губ. Но слёзы больше не текли по его чумазым щекам.

– Ты прав, – шмыгнул он носом. – Мы просто принимаем решения. А как выйдет – так выйдет.

Ганс пожал плечами, соглашаясь.

– Мы хотели добра, – продолжал Бернар. – Спасти Ниссу. Спасти эту долину.

– Спасти своих родителей. Спасти себя, – продолжил Ганс.

– Жаль, что не всегда получается, – грустно, тихо, но умиротворённо заключил Бернар. – Мне кажется, перед смертью Вмятина всё же научился дружбе. Он стал мне другом. И, выходит, умер героем. Надеюсь, его душа обретёт где-нибудь покой…

Эрудит хотел что-то ответить, но осёкся и промолчал. А следопыт вспомнил, как автоматон отрывал лапу Зубилу, как он намерен был уйти без Ниссы и как рассуждал, что все первопроходцы лишь выполняют свои задачи в отряде. Когда кузнец бился с подгорными чудовищами, может быть, он тоже лишь выполнял свою задачу? Может быть, он решил пожертвовать собой только потому, что так было разумнее по его железной логике? Ответа у Бернара не было. Он понимал лишь то, что судьба только что вырвала из него нечто очень ценное. И он больше никогда не позволит ей так с ним поступать.

Вдруг Нисса хрипло втянула воздух. Совсем про неё забыли! Гнома дёрнулась несколько раз и, не приходя в сознание, вновь застыла. Ганс проверил повязку:

– Кровотечение не остановилось…

– Боги! Что дальше?

– Я не патоморбист, я не знаю, что ещё можно сделать. Погрузим на Гюнтера, отвезём к Оддбьоргу в тепло и… будем ждать.

– Бесы, ещё и Нисса…

– Яд вейдхеллей смертелен, увы.

– Бёзовы гр-р-рибы! – прокаркал с ветки Карл, который, оказывается, внимательно следил за спасением Ниссы.

– Что? О чём он говорит? Какие грибы? – оживился Бернар, но эрудит качал головой. – Ганс, говори!

– Есть один древний опус – позволяет вывести яд из крови. Но Нисса точно была бы против.

– Но он ей поможет?

– В теории…

– Делай.

– Нет, он может её убить…

– Ганс. – Бернар взял друга за плечи. – Она не может принять решение. Мы его примем. Надо спасти ей жизнь.

Магус тяжело вздохнул и кивнул:

– И будь что будет.

А Карл зашёлся лихим карканьем.

И всё ж сильней всего отрава глаз зелёных,

Твоих отрава глаз,

Где, странно искажён, мой дух дрожал не раз,

Стремился к ним в мечтах бессонных

И в горькой глубине изнемогал и гас.

Нисса никак не могла понять, какого дьофуля ей кто-то читает стихи на эльфийском, которого она даже толком не знала. И что за комплименты такие? «Твоих отрава глаз». И про слюну… Совсем не романтично.

Но чудо страшное, уже на грани смерти,

Таит твоя слюна,

Когда от губ твоих моя душа пьяна,

И в сладострастной круговерти

К реке забвения с тобой летит она.

Во рту было гадко, мерзко. На вкус – хельбренна. Мелкие кусочки пряного мяса… Нет. Грибы? Но такие дурные, будто бы несъедобные, ядовитые. И приправлены туатаровой кислотой.

Что?! Да это же не еда, это первертивный опус!

Осознание происходящего обрушилось на Ниссу словно лавина: она закашлялась, выплёвывая изо рта висцеру, сипло вдохнула морозный воздух и распахнула налитые кровью отёкшие глаза.

– Бесы! Что?.. Где?..

Гнома перепуганно озиралась, пытаясь подняться на ослабших руках и хоть что-то разглядеть в сумерках без очков. Рядом горел костёр, её укутали во что-то тёплое, а мягкие, но сильные объятия Бернара удерживали на месте:

– Тш-ш-ш… Не дёргайся резко. У тебя там… живот… Лучше не смотри. Всё хорошо, всё хорошо…

Но она, конечно, посмотрела. И чуть не взвыла. Она бы заорала, но от ужаса перехватило горло. Нисса задышала, будто роженица, и задёргала ногами, словно бы пытаясь уползти.

Но как уползти от собственного тела?

Из её обнажённого живота торчало жало вейдхелля размером с локоть. И торчало оно остриём вовне. С кончика его капала жидкость…

– Дьофуль, – прошипела алхимица, как только смогла взять себя в руки и отыскать впотьмах воронью шевелюру Ганса. Она сразу всё поняла. – Название опуса?..

– Секреторная детоксикация Анриетты Травницы, – тихо признал Ганс. – Лучший способ вывести яд…

– …это вырастить ядовитую железу и жало, – зло процедила Нисса, вперяя взор в новую часть своего тела. Рядышком стояла деревянная миска, куда с её жала уже накапало полкружки вейдхеллева яда.

Повисло мрачное молчание. Даже костерок, казалось, старался трещать потише, опасаясь гнева Ниссы.

– Какая ирония, – невесело проговорила гнома, смотря на первертивное жало да играя желваками на щеках. – Ещё вчера мы обсуждали, как Анриетту Травницу сожгли на костре за то, что она перверсией калечила смертных…

Ганс вскочил, но у него тут же закружилась голова, и он согнулся, уперев руки в колени.

– Пожалуйста! Я нарушил правила магической этики. Кляни меня всеми известными тебе маледиктусами, – бросил он раздражённо. – Зато у тебя есть годы жизни на это дело.

Издёрганными движениями он подобрал полы одежды и побрёл прочь от костра, в ночь, заметно шатаясь и сгорбившись аки голубь.

– Ганс! – крикнула Нисса.

Мальтеорус остановился. Он повернул голову и скосил взгляд на очередную жертву опуса Анриетты Травницы, легко додумывая, что она сейчас скажет.

– Ты зря не читал «Новую магическую этику». В восьмой главе Бальдр пишет, что, когда иного пути для спасения жизни нет, подобная перверсия допустима. Ганс, это гениальный опус. Спасибо тебе.

От изумления фон Аскенгласс зашёлся густым кашлем, напоминавшим карканье Карла.

– Я бы так же поступила, – устало продолжила гнома, укладываясь обратно. – Яд вейдхеллей смертелен: уж лучше с жалом, чем в каирне, верно? Кстати, а где остальные? Понесли камень к Оддбьоргу?..

– Нет, они… – Бернар не знал, как рассказать лекарице о потерях их маленького отряда.

Зато знал мальтеорус, вернувшийся к костру:

– Вмятину мы потеряли. Вейдхелли утащили тебя в гнездо. Мы решили пойти за тобой в самое чёрное подгорье. Мы обрушили свод пещеры, чтобы задержать этих жуков, но из-за моей ошибки автоматона завалило. Полифакторный соскок. Он погиб как герой.

– Хютер защити… Как вы сумели?! Это невозможно. Автоматон погиб? Но у него же нет души…

– И ты туда же! – воскликнул Бернар. – Как нет? Он пожертвовал собой ради тебя!

– Мы решили, что у него есть душа, – сухо заметил Ганс, глядя в сторону. – Что она обретёт покой.

– И от вашего решения она вдруг появилась? – возмутилась алхимица. – Такова магия душ?!

– Что вы вообще обсуждаете, – поражался Бернар. – Вам какие-то колдовские вопросы важнее самого Вмятины, да?

– Нет. Мне… мне очень жаль его, правда, – призналась гнома. – Но пойми: механизм не может умереть, как мы. Его мотор заглохнет, топка остынет, все велунги встанут. Но душа не отлетит в Тот мир, ведь её нет.

– То есть… подожди. А что будет дальше? На что мы его обрекли?

Нисса пожала плечами, поморщилась от боли в животе и уставилась на собственное жало. Она не могла найти подходящие слова.

Конечно не могла найти – их уже нашëл мальтеорус:

– Моя ошибка обрекла его на вечное небытие во мраке подгорья. Его больше нет. Это я и хотел тогда сказать…

Сокрушённый Бернар только хлопал светлыми ресницами.

– Прости, Ганс… – прошептал он. – Прости меня, пожалуйста.

– Да чего уж, – буркнул эрудит, хотя казалось, что друг извиняется не перед ним.

Все мрачно замолкли. Стало оглушительно тихо, а потому, когда внезапно каркнул Карл, сидевший на недвижном Зубиле, все вздрогнули.

– Ох, ещё и Зубило ведь… – грустно заметил Бернар. – Что с ним-то делать? Он тяжёлый, не утащим.

– Я попробую его завести, это вроде бы несложно, – ответила Нисса, а затем задумчиво промолвила: – Вмятину ведь тоже можно завести…

– Его можно вернуть к жизни? – оживился полуэльф.

– Предполагаю, что да, – кивнула магесса. – Отремонтировать, залить бак водой, разжечь топку… и запустить. Он должен заработать.

– Но там завал и логово вейдхеллей, – покачал головой Ганс. – Туда не добраться.

– Да-а-а… – протянула алхимица. – Понадобится лихая бригада рудокопов. Отчаянные дворфы. И многочисленная охрана. Это заказ на огромную сумму. Не знаю, тысячи рихтов. Где вообще такие деньги взять?

– Неважно. Мы их найдём, – решительно ответил Бернар. – Нельзя его так оставлять. Ведь мы его друзья. Да, Ганс?

Мальтеорус молча кивнул – медленно, будто размышляя о чём-то своём.

– И какого дьофуля мы туда полезли? – процедила Нисса сквозь зубы. – Сколько лет он будет ждать нас? И как мы теперь без него? Чудовищная ошибка. А ведь Чикт нас отговаривал, предупреждал: нельзя… Постойте, а что с Чиктом?

Воодушевлённый Бернар тут же вновь поник и потупил взгляд.

– Мы его тоже потеряли, – скорбно доложил эрудит. – Здесь на него напали призрачные псы. И сожрали. Медведя убили, разорвали на клочки, будто… куклу тряпичную…

– Нисса, стой! – воскликнул Бернар. – Тебе нельзя вставать! Что ты делаешь?!

– Отвали, я сама себе патоморбистка, – жёстко бросила она, откидывая его руки, и через силу, боль да крики впихнула жало внутрь своего живота. – Дайте одежду, я готова идти.

– Куда? Куда ты собралась? Сейчас же ночь! – противился Бернар.

– Идём к Оддбьоргу. Мерзавец мне за всё заплатит.

Бернар провёл над испустившим дух медведем погребальный ритуал Мельнанэт. Сначала он, отрезав хищнику голову, положил её в двадцати шагах от тела мордой на восход. Затем вырезал зверю глаза, каркая при этом вороном, и расположил их в глазницах так, чтобы они смотрели внутрь черепа. В пасть юноша положил ветвь осины как символ последней трапезы.

После Бернар пустил дрр-мишке кровь, налив до краёв тисовую плошку. Треть полуэльф выпил сам, а остальное отдал Гансу и Ниссе. Дух умершего зверя должен знать, что принял смерть от хищников, а те испили его тёплой солёной крови. Обряд требовал отделить мясо от костей, но то была длительная процедура, а первопроходцы смертельно устали, хотели побыстрее убраться с мороза – да и не собирались есть мясо своего друга. Так что мёртвую тушу просто положили как есть и закидали еловыми ветками под ритмичный танец Мельнанэт.

Когда сражённому другу были отданы должные почести, первопроходцы засобирались. Нисса, скрежеща зубами от злости, долго гадала, как завести Зубило. Тот плохо понимал задачи без хозяина, но на него просто погрузили всё ещё сжатый не пойми в какую фигуру камень. Сама гнома поехала верхом на осле, а Ганс побрёл, оперевшись на плечо неутомимого Бернара. Тот освещал путь последним оставшимся у них фонарём.

На ходу Бернар тонким проникновенным голосом затянул древнюю погребальную песню в память о дрр-мишке. То было повествование об охотнике, отправившемся в горы, дабы найти лекарство для своего больного отца – молоко горной лани. Найдя лань, охотник три дня и три ночи за ней гнался, но не смог ни догнать, ни подстрелить. Наконец, когда он взмолился, чтобы лань сказала ему, что она такое, та вдруг ответила, что она – хромая дочь богини Мельнанэт. Лань прокляла охотника, и тот застрял в расщелине посреди самой высокой горы.

Выручать охотника собралось множество народу, но никто не смог взобраться достаточно высоко. Родственники принялись всеми правдами и неправдами уговаривать охотника, чтобы тот прыгал, но он боялся. Наконец прыгнув со скалы, охотник разбился насмерть. Его жена, сражённая горем, также убила себя.

«На скалу взбирался ты, словно крюк железный, со скалы летел ты, будто фарш пирожный», – пел полуэльф. «Ойра о, пирожный!» – подпевали ему эрудиты.

Как они добрались в морозной ночи по горной долине до пещеры мёртвого гнома? А бес его знает. Ганс уже почти не кашлял, лишь исступлённо хрипел. Алхимица уснула прямо на осле и пару раз чудом не свалилась. Гюнтер, сам продрогший от зимней стужи, шёл нехотя и понуро. Бернар чувствовал, как лихорадка уже начинает охватывать и его тело. Он шёл буквально из последних сил. Даже Карл сел на камень, что нёс Зубило, и прикорнул от усталости.

А от невидимых за ночною мглою горных стен то и дело звучало эхо собачьего воя. Зильбергайсты чуяли их души, ждали чего-то, следили. Чкта им было мало…

– Дай сюда, – ожесточённо сказала Нисса, вынимая у Бернара из кобуры пистоль.

Они наконец дошли до пещеры, и гнома тут же очнулась. А у полуэльфа не было ни сил, ни желания ей перечить.

Только Ганс немощно прошептал:

– Не надо… Он убьёт нас… Он опаснее всего…

Но Нисса его не послушала. Она ворвалась в выстуженную пещеру, погружённую во мрак. Гномьим взором она быстро нашла Оддбьорга, замершего у стены. Он удивлённо обернулся:

– Вы принесли ка?..

Бам! – перебил гнома оглушительный выстрел.

– Это тебе за Вмятину, ублюдок!

Пуля угодила ублюдку в бороду… и высекла из неё искру, будто алхимица стреляла в камень. Старик даже не поморщился. Нисса перехватила пистоль за ствол и побежала к гному, но тот отступил. Отступил прямо в стену – да исчез в ней. В отчаянии гнома принялась молотить по бездушному камню.

– Это тебе за Чикта, дьофуль!

– Нисса, стой! – закричал Бернар, осветив сцену фонарём. – Стой! Мы не можем его убить!

В пещере вдруг стало совсем холодно. От ледяного воздуха резало ноздри и горло, а могильная стужа мгновенно пробралась даже под меховой подбой. От стен тяжёлым громом раздался голос Оддбьорга:

– Остынь!

Нисса бессильно упала на колени, пытаясь отдышаться. Бернар метнулся к ней, укрывая своим плащом.

– Дочка, что ты плачешь? Не надо драться. Я никого ведь не убил. – Голос старого гнома был удивительно, мертвенно спокоен.

– Ты отправил нас на смерть! – гневно процедила Нисса, потерявшая всякий страх. Слёзы замерзали прямо на её щеках.

– Вы сами согласились пойти.

– Ты не сказал о вейдхеллях! – Она гневно кричала на стены пещеры, на бесчисленные горельефы с Клотильдой.

– Там были вейдхелли? – бесстрастно отвечала неживая порода, будто сам Ёрд разговаривал с ними.

– Не ври! Ты всё знаешь про эту долину!

– Я не бывал на руднике триста лет, девочка, ты что… – Казалось, Оддбьорг был искренне изумлён. – Вы туда спустились?

– Да! И даже глубже! – возмущённо добавил Бернар, кутаясь в меховой воротник. – Прекрати нас морозить! Мы притащили тебе камень!

– Безумцы, – покачал гном головой, что объявилась своими лосиными рогами на другой стороне пещеры.

– Безумцы?! – Нисса была шокирована.

– Конечно, – невозмутимо продолжал древний скульптор. Воздух меж тем стремительно теплел. – Ещё никто не решался туда спуститься. Это самоубийство. Я надеялся, вы сдадитесь и уйдёте из долины домой. Пока не поздно.

– Пока не поздно?..

– Да. Но вы оказались упрямы. Особенно он. – Оддбьорг, показавшись из камня лишь по плечи, кивнул на Ганса.

Друзья обернулись к эрудиту, который прилёг в обморок прямо на каменный пол.

– Ох… Бернар, скорее, закрой дверь! Разожги очаг, надо его спасать…

– Дочка, не тревожься, его уже не спасти, – успокаивал Оддбьорг с сожалением в голосе. – Он теперь мой – осталось дождаться, когда сердце остановится.

Гном невольно облизнул губы, стряхивая с них пыль.

– Ждёшь с нетерпением, да? – Нисса плевалась ядом.

– Я? Напротив. Мне вовсе не нравится питаться вашими душами. Вы замерзаете у меня прямо на глазах, бьётесь в лихорадке, мучаетесь от дрожи, плачете, ноете, отчаиваетесь и сворачиваетесь клубочком в снегу, перед тем как уснуть. Это страшная смерть. Однако я не могу себя остановить. Я пытался вас отвадить, но вы упрямы.

– Бернар, нам надо бежать отсюда… – поняла Нисса. – Он нас сожрёт.

– Снаружи мы точно замёрзнем! Он тебя ради того и пугает. Он бы нас уже убил, если б хотел.

– Эх, дети, – горестно усмехнулся старик. – Думаете, я мучаю только его? Как бы не так. Я себя мучаю. Прошедшим свой путь Ёрд открывает дорогу в посмертье. Но я сбился с пути, навсегда потерял гармонию, спокойствие. И сколько бы я ни медитировал, сколько бы каменных башен я ни слагал, сколько бы ни слушал твердь, я не слышу Ёрда. Нет во мне мира. И такому дураку, как я, остаётся лишь мучать себя и всех, кто попадёт под руку. Нет, девочка, уж лучше было вам не ходить сюда. Вам не спасти ни меня, ни Клотильду, ни Хаймунда – только себя погубите.

– Мы правда безумцы, – сказала Нисса самой себе, глядя на окаменевшего мертвеца, что изливал свою душу, перед тем как сожрать её собственную.

– Давай, что там нужно Гансу? – одёрнул её Бернар.

– Да… Да! Вскипяти снег. Нальём в бурдюки – сделаем грелки. Его надо укутать. Отвар ивовой коры с лауданумом… Пар из акациевого мёда… Будь ты проклят, дьофуль.

– Я давно проклят. Прости. Я бы сам хотел это всё прекратить ещё триста лет назад.

– А если вы помиритесь с Клотильдой? – оторвался Бернар от очага, в котором уже пылала кипа трута – высушенного древесного гриба. Мороз потихоньку уступал место живительному теплу.

– Её ничто не переубедит, поверьте.

– А как же статуя её отца? Мы притащили этот чёртов камень!

– Да вряд ли… Что изменит одна статуя?

– Тут весь зал в статуях! – воскликнул сокрушённо Бернар. – Ни одна демизель не устоит! Она растает, как свечка!

– Ты не знаешь Клотти. И это неважно. Она всё равно сюда не придёт. Она ни разу не пришла.

Бернар зыркнул на старика с искренней злостью. Да что за чёрт?! Сколько можно-то?! Но он нашёл в себе силы сдержаться и улыбнуться:

– Мы её приведём. Оставь это нам. А ты не морозь нас, а сделай статую… Сколько на неё нужно дней?

– Надо посмотреть на камень, подумать… – проговорил ваятель, подбирая с пола шапку и направляясь к выходу. – Думаю, к утру будет готово.

– Любопытно посмотреть, – с сомнением протянула гнома.

Оддбьорг притронулся к камню ладонями. Он долго его щупал, гладил, постукивал молоточком, а порой просто разглядывал – кюнстнер проникал умом в его плоть, пронизанную змеевидными жилками. Он мыслил его неторопливую, невозмутимую сущность. Так он провёл всю ночь.

Мальтеорус тем временем сгорал от лихорадки. Бернар и Нисса спали попеременно, ухаживая за ним: отпаивали отварами, кутали в спальный мешок, из которого эрудит в бреду пытался спастись, и следили за очагом, еле гревшим их в трёхсотлетней мерзлоте.

Алхимица произнесла не одну молитву, упрашивая Хютера очистить тело Ганса от хвори, но понимала, что во мраке ночи Солнцеликий бессилен помочь. Оставалось лишь надеяться, что Ганс протянет до рассвета.

Глава, в которой еще теплится надежда

Счастье есть материя наиболее хрупкая, потому супругам следует денно и нощно трудиться в заботе друг о друге, дабы ненароком его не разбить.

«Проповеди», Аристерафеус

Ганс очнулся в кромешном пещерном мраке и сразу понял, что нужно бежать. Ярла вейдхеллей тянула за ним свои хитиновые лапы. Но чем отчаяннее магус пытался увернуться, тем отчётливее осознавал, что не может двинуться с места. Силясь понять, что мешает ему убежать, эрудит осмотрел себя. Ну конечно! Он угодил в гигантскую паутину.

Ярла вейдхеллей подползала. Только тут Ганс ясно увидел, что это никакая не ярла, а Нисса, которую он своим опусом превратил в гигантского жука. Верхняя часть туловища была гномьей, но постепенно переходила в насекомое брюшко с шестью лапами.

– Ну и дурак же ты, Ганс! – прошипела алхимица.

Впереди появилась большая тёмная фигура. Три членистых ноги, бочкообразное туловище без головы – это был Вмятина, исковерканный подгорными тараканами и камнепадом. Он занёс над Гансом свой молот:

– У тебя нет задачи, Ганс! – прогудел автоматон.

Размахнувшись, Вмятина ударил молотом. Сверху с грохотом посыпались камни, и мальтеоруса погребло под завалом. Тьма стала ещё непроглядней, к тому же было нечем дышать. Тяжесть обвала давила на тощее тело и грозилась вот-вот превратить его в липкое пюре из плоти, костей и гуморов.

Отчаянно пытаясь вдохнуть, Ганс вдруг открыл глаза в постели в своей детской комнате. Где-то справа горел камин. У кровати, сложив руки на коленях, сидела мама.

– Проснулся, зайчонок? – спросила она, мягко улыбнувшись.

– Ма… ма… – проговорил Ганс слабым голосом.

– Тс-с! – Она приложила палец ко рту. – Не говори ничего. Не напрягайся, ты же болеешь. Дай проверю лоб.

Рука матери, морщинистая и когтистая, потянулась к Гансу – но не ко лбу, а к горлу. Она вцепилась в его кадык, силясь его раздавить. Лицо женщины исказила ненависть. Глаза сделались абсолютно белыми. Кожа сморщилась и покрылась струпьями. Да это же драуг!

– Ну и дурак же ты, Ганс! – шипела мать.

Эрудит хрипел, задыхаясь, чувствуя, как в горле что-то хрустит. Оно вот-вот лопнет, забрызгает всё вокруг чёрным соком. Краем глаза он видел зеркало, стоящее где-то в глубине комнаты. Там отражалось нечто важное, но мальтеорус не мог сообразить, что именно. Для этого надо было посмотреть туда, но чудовище, в которое превратилась мать, заслоняло собой всё. Правой рукой истианец шарил вокруг наугад, пытаясь нащупать хоть что-то. Канделябр! Размахнувшись, Ганс от души приложил монстра по голове.

Драуг с визгом отскочил, и эрудит наконец смог посмотреть в зеркало. Там стоял Карл – бесёнок с ушами-лопухами, клочковатой спутанной шерстью и вращающимся правым глазом.

Карл вытянул когтистую ручонку с длинными узловатыми пальцами и поманил к себе, а затем, ударившись оземь, обратился чёрным вольпертингером[37] и полетел прочь. Ганс вспомнил, как в детстве убегал от отца и его экзекуций через зеркало в мир плясок и пиров, где ждала его матушка. Она дала сыну медальон-астролябию, чтобы тот смог найти к ней дорогу. Эрудит вскочил с кровати, сжал в руке медальон и, зажмурившись, шагнул в зеркало.

На этот раз плясок и пиров не было. Чёрный рогатый заяц летел впереди. В окружающем пейзаже угадывалась долина Зерпентштайн, только вместо снега на землю тихо осыпался пепел, а деревья стояли голые и обугленные. Холод был таким, что замерзали даже мысли в голове. Впереди чернела громада замка – вне всяких сомнений, Карл вёл своего ученика туда.

Двинувшись вперёд, Ганс вскоре почувствовал, что кто-то догоняет его. Это был отец, только мертвенно-бледный, да и двигался рывками. В брюхе его торчал нож для свежевания – тот самый, которым юный граф когда-то его убил.

– Ну и дурак же ты, Ганс! – орал отец, медленно продвигаясь вперёд.

Эрудит ускорил шаг, но вскоре, к ужасу своему, понял: чем быстрее он бежал, тем ближе оказывался отец. Наконец, мертвец схватил его за полу плаща.

– Попался, бесёныш! – взревел гер Олаф. – Сейчас я научу тебя, как должно вести себя графу.

В руке отца сверкнуло лезвие. Он схватил Ганса за руки и принялся закатывать рукава. У эрудита не было сил сопротивляться – боль от пореза пронзила тело, и вскоре из свежей раны полилась чёрная кровь.

– Повторяй за мной! – орал отец. – Ну и дурак же ты, Ганс. Ну и дурак же ты, Ганс! Давай, паскуда!

– Ну и… ду… – начал Ганс слабеющим голосом.

И вдруг волна злобы захлестнула его разум. «Не в этот раз, старый ты чёрт, – подумал эрудит. – Ты больше не добьёшься от меня ни слова».

Ганс вспомнил, как мать смотрела на него, когда он играл на скрипке. Вспомнил, как Вмятина бился с толпой вейдхеллей. Вспомнил, как спасал Ниссу, умирающую от яда. Вспомнил, как Чкт-Пфчхи разверз хляби небесные, потопив каменных слуг Клотильды.

Извернувшись, Ганс выхватил у мертвеца нож. Изумление и страх отразились на бледном лице старика. Размахнувшись, эрудит ударил его в живот, а потом ещё и ещё. И тут гер Олаф… рассмеялся. Он запрокинул голову, разинул гнилую пасть и весь затрясся от хриплого демонического хохота. Из пасти сыпалась могильная земля, извивающиеся опарыши, многоножки… Голос старого графа становился всё выше и выше. Гансу показалось, что где-то он уже слышал этот смех…

Внезапно мертвец задёргался, а плоть его раздуло огромными бубонами. Отец схватился за голову – из неё, раздирая полусгнившую кожу, во все стороны лезли чёрные шипящие змеи. Тело риттера вытянулось и истончилось. Вместо безумного мучителя перед оторопевшим отцеубийцей стояла Клотильда, сбрасывая с себя куски мёртвой плоти отца, как змея старую кожу, и продолжала злобно хохотать высоким клокочущим голосом.

К смеху присоединился протяжный вой. Дрожь пробежала по телу мальтеоруса. Только не сейчас! Он готов сразиться хоть с ордами мертвецов, принявших личину матери, отца, да хоть его самого, – лишь бы не сталкиваться снова с этим кошмаром.

Оглядевшись, Ганс увидел, что стоит на небольшой поляне. Кругом сидят, высунув языки, одиннадцать серых гончих – уже не тени, а вполне осязаемые псы. Из пастей капает слюна, в пустых глазницах горит бледно-охряное пламя. Эрудит старался не смотреть на них, чтобы не впасть в панику.

– Вы продолжаете меня удивлять, граф фон Аскенгласс, – сказала Клотильда, отсмеявшись. – Не думала встретить вас здесь!

– Где я? – Ганс продолжал оглядываться, но не видел ничего, кроме деревьев, пепла и слюнявых пёсьих пастей.

Клотильда снова рассмеялась, и змеи на её голове угрожающе зашипели. Криво улыбнувшись, ордфрау спросила:

– Неужели вы не знаете?

– Нет.

– Что ж, тогда советую поскорее узнать.

Ордфрау кивнула на руки Ганса, и эрудит поспешил перевести взгляд. Они медленно истлевали, и белые лепестки пепла сыпались на землю.

– Смертным не место в нашем мире, Ганс фон Аскенгласс. – В голосе Клотильды послышались стальные нотки.

– Да, простите. Не стоит волноваться, я тут же пропаду, как только проснусь.

– Вы полагаете, это сон? – криво усмехнулась Клотильда. Странно, несмотря на обезображенное лицо, в ней было даже нечто притягательное. – И часто ли во снах вам приходится обсуждать их реальность?

Эрудит услышал своё сердце, часто бьющееся в груди. Слишком настоящие чувства, слишком трезво он мыслит. Конфирмация Зиверта – это не сон! Он действительно сейчас погибнет. Это же…

– Доннерветтер! Как мне выбраться?

– Как иронично! – Клотильда снова рассмеялась. – Ваша жизнь, юный граф, в моих руках. Может быть, я действительно знаю, как вам помочь, только что вы можете предложить мне взамен?

Ганс заметил, что Клотильда смотрит не на него, а куда-то ему за спину. Но, как ни силился истианец обернуться, ничего не выходило. Тело отказывалось слушаться, медленно, но неотвратимо истлевая. Эрудит уже стоял на культях, осыпавшихся до колен.

– Концессии не имеют смысла, – мрачно усмехнулся Ганс, смиряясь с неминуемой гибелью. – Вы убили Чкт-Пфчхи. Убьёте и меня. А история про статую – сплошной блеф.

– Что вы такое говорите?! – возмутилась Клотильда. – Ваш зверёк жив. Напротив, я спасла его. Мои гончие не могли знать, что эта говорящая белка – ваш слуга. Они хищники, они бы и говорящего оленя съели! Этот Чхи-Чхи в полной безопасности в моём замке, уверяю вас. Я и вас готова вызволить – можно сказать, безвозмездно. Как только пойму, чем мне обернутся мои труды.

– Я ничего не могу вам дать, кроме того, что уже обещал, – проговорил Ганс. – Освобождение от проклятий.

– Хм, голубая кровь. Поражаюсь вашей прямоте, граф!

– Я действительно стараюсь говорить прямо, – возразил Ганс. – Но вы ошибаетесь: моя кровь не голубая, а чёрная. Я уродец, как и Хаймунд. Потому я хочу разобраться в вашей истории – для него. Ваш сын заслужил покой.

– Чёрная? – Клотильда удивилась ещё сильнее. – Что ж, это многое объясняет. Так или иначе, граф, вы можете предложить мне куда больше, чем думаете.

– Перестаньте говорить загадками, – ответил Ганс слабеющим голосом. – Отвечайте прямо, что вам нужно!

– О Ганс! Вы всё равно не в том положении, чтобы торговаться!

Как бы в подтверждение слов ордфрау, Ганс вдруг ощутил резкую боль – тело, стремительно тающее, молило его убраться отсюда поскорее. Оно уже осыпалось по грудь, руки исчезли. А сзади кто-то третий пронзал его насквозь испытующим взглядом: выкрутится или нет? Карл? Оддбьорг? Вмятина? Истэбенэль?

– Приходите в пещеру к Оддбьоргу, – проговорил эрудит слабеющим голосом. – Он изваял статую из змеевика.

– Из змеевика? – удивилась Клотильда. – Зачем из змеевика? Хорошо, я приду.

– Концессия заключена, – сдался мальтеорус, рассыпаясь в пепел.

– Концессия заключена!

В последний миг Ганс всё же смог обернуться. Он увидел всадника в зелёном плаще. Среди серого пепла и непроглядной тьмы плащ был единственным ярким пятном. Неужели это?.. Через мгновенье всадник скрылся за деревьями.

Проснувшись, Ганс долго не мог шевельнуться – как будто и в реальном мире у него не осталось тела, способного двигаться. Но нет, руки и ноги были на месте, просто движение было для эрудита недосягаемой роскошью. Когда лежать с открытыми глазами стало совсем невыносимо, книжник, превозмогая себя, сел. Голова кружилась, магус чувствовал себя щепкой, попавшей в водоворот. Было утро, последний день троицы – то есть третьей седмицы. Последний день месяца Шпре. Вслед за временем явилось и место: пещера Оддбьорга. Нисса спала, Бернар грелся у огня, сам хозяин неподвижно сидел перед чёртовым камнем.

– Слава богам, Ганс, ты пришёл в себя! – Бернар искренне обрадовался. – Я Ниссе так и говорил: вот увидишь, колдун ещё всем покажет. Ты нас серьёзно напугал!

Бернар осёкся, сообразив, что говорит слишком громко, а затем продолжил шёпотом:

– Мы полночи хлопотали с зельями, мазями и припарками. Она сказала, чтобы ты выпил это, когда проснёшься.

Бернар протянул Гансу целебный отвар, ещё тёплый, и продолжил:

– Также Нисса сказала, что она не победила лихорадку. Она… подарила тебе ещё один день. А завтра станет троекратно хуже. Нам нужно поскорее со всем разобраться.

Ганс не успел ему ответить, потому что открылась дверь, впуская яркий утренний свет. В пещеру вошла Клотильда – высокая, как цена ошибки, и тонкая, как грань между жизнью и смертью. Увидев Оддбьорга, сидящего перед огромным куском серпентинита, ордфрау проследовала прямиком к нему.

– Не каждый день доведётся увидеть кюнстнера за работой! – тихо проговорила она.

– За работой? – удивился Бернар. – А мне казалось, он спит.

– Вовсе нет, – всё тем же шёпотом ответила Клотильда. – Смотрите, началось!

Оддбьорг, не открывая глаз, встал и, вытянув вперёд руку, коснулся камня. Затем торжественно взял особый гвоздь, приложил его к одному ему известной точке – и вдруг отточенным движением ударил по гвоздю молотом. Камень с резким грохотом осыпался. Глазам собравшихся предстало творение мастера – пухлый улыбающийся бесёнок с небольшими рожками, крылышками, рыбьими плавниками взамест ушей и задранным вверх носом-пятачком.

– Ах, Одди! – Клотильда затаила дыхание. – Ты знаешь, я запрещаю себе плакать, но…

– Ничего себе! – удивился Бернар. – Как ваш отец похож на Хаймунда!

– Вот твой подарок, Клотти, – проговорил старый гном. – Они советовали сделать статую твоего папаши, но ты уж прости, рожу его я видеть не могу. Хаймунд – плод нашего союза. Если кто-то и может нас снова соединить, то это он.

– Это прекрасно! – Клотильда разом воплотилась в Этом мире – кожа змей заблестела от огней, а платье зашелестело по пыльному полу. Она бросилась обнимать мужа, для чего ей пришлось опуститься на колени. А Бернар самодовольно шепнул друзьям:

– И не такие горы я покорял!

– Одди, дорогой, прости меня! – говорила горгона мужу. – Я была так несправедлива к тебе!

– Клотти! – отвечал гном, обнимая жену и тоже еле сдерживая слёзы. – Это ты меня прости, луковка. Я должен был поддержать тебя, а вместо этого покинул.

– Я люблю тебя, Одди!

– Ах, Клотти!

На древнелюдском слова «ихь либе дихь» – «я люблю тебя» – звучали возвышенно и прекрасно. И здесь, дорогой читатель, мы не можем не углубиться в чарующие хитросплетения языковых связей: сам вид гнома и людини, обнимающих друг друга и шепчущих ласковые слова, просит – нет, требует – этого.

Как и «друг», слово «любовь» не исконно орочье, поскольку в языке зеленокожих нет слов, обозначающих душевную близость. Оно пошло от древнелюдского «либе». Люди называют своих любимых «либлихь», эльфы – «мон-амур», а белки – «мрр-мрр». Орки же никого не любят, потому и слова такого у них нет. Когда у них начинается гон, грюнхауты просто трахают всё, что удастся схватить, оглушить или придушить. Эту ощутимую нехватку слов и имел в виду один поэт, когда писал, что любовь как акт лишена глагола.

Но мы отвлеклись! А тем временем идиллической сцене настал внезапный конец. Подняв глаза, полные сдержанных слёз, от плеча Оддбьорга, Клотильда вдруг увидела горельефы на стенах пещеры. Ордфрау резко отстранилась от мужа:

– Одди, а это что такое? – спросила она. – Это что, я?

– Да, любимая, – ответил старый скульптор, не чуя подвоха. – Тебе нравится?

– Нравится? Посмотри на это лицо. – Ордфрау помрачнела. – Где шрам, где змеи вместо волос? Где чешуя?! Я не вижу чешуи!

Ордфрау закрыла лицо руками, удаляясь в дальний тёмный угол. Муж её стоял растерянный и не знал, куда деваться.

– Но, Клотти, искусство требует не правды, а красоты… – наконец промямлил кюнстнер. О, какую роковую ошибку он допустил!

– Верно. Всё ради искусства… – В глазах Клотильды блеснула ярость.

Она забрала со стола внушительную кувалду и бросилась к ближайшему горельефу.

Бах! – осколки камня брызнули во все стороны. Бах! – Клотти снесла ещё одну свою голову! Разъярённая ордфрау била снова и снова, пока наконец не раскрошила своё изваяние в пыль.

Вспоминая бой со слугами, Бернар снял с плеча аркебузу, но мальтеорус положил руку на дуло, опуская его.

– Ганс, раз она держит молот, значит, пуля её сразит! – прошептал полуэльф.

– Нет…

– Ты никогда не любил меня такой, какая я есть! – пронзительно орала Клотильда, громя стены пещеры, изображавшие её. – Старый дурак! Ты всегда жил прошлым! Ты и сейчас живёшь прошлым!

О, горькая ирония: творения кюнстнера гибли под ударами его собственного инструмента. Гнев графини грохотал могучим громом, эхом бил по своду, а ненависть её, получив наконец волю, не знала предела! Старый гном смотрел на происходящее огромными глазами, разинув рот от ужаса и изумления.

– Это ты виноват во всём! – кричала Клотильда, круша красоту. – Ты, и только ты!

– Снова ты за старое?! – Оддбьорг тоже вскипел. – Как же я ненавижу эти твои сцены! С тобой невозможно жить! Каждое мгновенье тебя швыряет то в одну крайность, то в другую!

– Ганс, – шептал Бернар. – Они уже не помирятся, поверь! Надо стрелять сейчас, пока она…

– Нет! – яростно сипел эрудит, вцепившись в аркебузу.

– Ты предал меня! – Клотильда решила уничтожить буквально все изваяния в пещере. – Ты предал мой род! Ты ушёл из моего дома – нашего дома – в эту дыру! Ты столько раз приходил чинить чёртовы развалины – и ни разу не остался! Даже на его день рождения!

– Кто бы говорил! Как будто ты ко мне хоть раз пришла!

Пещера наполнилась каменной крошкой. Клотильда стояла в облаке серой взвеси и, тяжело дыша, с ненавистью смотрела на своего Одди.

– Ты холодное, бесчувственное чудовище! Посмотри, какой я стала! Это всё из-за тебя! Я отправляла к тебе путников, забредавших в долину, чтобы ты мог выстудить их души! Я обращала в камень тех, кто отказывался идти! Я поплатилась за это жизнью, когда те думкопфы пришли убивать «злобную горгону». И ты не можешь даже признать, что прежнюю меня не вернуть!

– Хватит, надоело! – взревел гном. – Больше не желаю тебя видеть!

Хозяйка долины закричала в бессильной злобе:

– Ах так! Будь по-твоему, больше не увидишь. Оддбьорг Бергхоф, граф фон Зерпентштайн, – снаружи пророкотал могучий гром, – я подаю на дворянский развод! Суд устроим в замке на закате. И принеси Хаймунду подарок, у него сегодня день рождения!

Оддбьорг ничего ей не ответил, хотя она явно ждала злой реплики. Его взгляд был холоден, безразличен, жесток. Он молча и спокойно снял с руки обручальный браслет из змеевика и кинул ей в знак развода – для ёрднура этого было достаточно.

– Браслет… Я… – Клотильда неожиданно опешила, но моментально взяла себя в руки. – Ты знаешь, мой браслет в замке. Как придёшь – я его отдам. Ганс, – обратилась ордфрау к эрудиту, – прошу вас ещё об одном одолжении. Как странствующий лектор вы являетесь жрецом Пертиссимуса, а потому наделены священным правом вершить суд. Прошу вас провести наш бракоразводный обряд! А затем захоронить меня. Отдельно от него!

Ганс оторопело кивнул. Клотильда вышла из пещеры, громко хлопнув дверью. Оддбьорга трясло так, что с носа сыпалась каменная крошка. Перепуганная Нисса, разинув рот, наблюдала, как хрупкое семейное счастье, которое они с таким трудом восстанавливали, из-за которого они потеряли Вмятину и Чкта, окончательно разлетается каменной крошкой.

Старый гном рассерженно пнул каменную голову Клотильды. Затем он до хруста сжал кулаки. Потом звучно проскрежетал зубами. После чего вдруг обернулся к первопроходцам с совершенно бесстрастным выражением лица:

– Друзья. Прошу вас, исполните мою последнюю волю.

– Что на этот раз? – зло спросила Нисса.

– Я приду на ваш суд, чтобы снять с себя брачную клятву Акмэ. А затем похороните меня в каирне на склоне Снакфьелль. Подальше от этого проклятого замка.

Снаружи царил всё тот же мороз, уже порядком всем осточертевший. Первопроходцы пребывали в глубоком унынии: погиб Вмятина, чуть не умерла Нисса, неизвестно, что с Чктом, – и все усилия пошли насмарку из-за того, что Клотильде не понравились горельефы Оддбьорга. Мечты о том, что скоро призраки помирятся и смогут спокойно отойти в Тот мир, рассеялись, как пар от дыхания на лютом морозе. Время тоже таяло на глазах, и в воздухе повисло невысказанное сомнение, что друзьям вообще удастся усмирить мятежные души супругов до наступления месяца Нуи, то есть до завтрашнего дня. Что будет, если они опоздают?

Ганс рассказал друзьям свой сон, где общался с Клотильдой, умолчав, правда, о второй концессии.

– Дьофулица поведала тебе во сне, что спасла Чикта, и мы должны в это поверить? – Скепсис Ниссы чуть ли не из ушей лился.

– Она обещала отдать его после того, как мы освободим её, – ответил магус. – Такие обещания священны. Она не стала бы его давать, если бы он не был жив.

– О да, дьофулица даёт священный лофатак! – съязвила гнома.

– Думаете, если они с Оддбьоргом разведутся, то смогут попасть в Тот мир? – спросил Бернар.

– Вероятность высока, – задумчиво ответил Ганс. Благодаря работе Ниссы он чувствовал себя гораздо лучше и почти уже не хрипел. – Если брачная клятва утратит силу, то проклятье разрешится. Они сами готовы к похоронам – на этом всё и закончится. В противном случае…

– Не хотелось бы их убивать! Навсегда исчезнуть – что может быть хуже?.. – Бернара аж передёрнуло.

– Да, такой исход чудовищен. Я уже объяснял, что…

– Да-да, души нельзя уничтожать, – перебил полуэльф. – Пожалуйста, не начинай снова свои лекции.

– Вы что, до сих пор не поняли? – спросила Нисса почти раздражённо. – Они не собираются ни мириться, ни разводиться. Они с нами просто играют. Выматывают!

Утром гнома напилась макового молочка, потому теперь даже могла идти сама.

– Типа как собаки загоняют дичь? – догадался Бернар.

– Вроде того, – кивнула Нисса. – Я поняла это ещё в руднике, а в пещере Оддбьорга убедилась. Он специально нас туда послал, чтобы мы отчаялись! И потом ему ничего не стоило убить нас с тобой. Но он вместо этого ждал, пока Ганс умрёт от холода… и… и пытался нас заморозить! Он питается душами тех, кто отчаивается и замерзает в долине. А если сразу убить, то души ускользнут в Тот мир.

– Так и есть, – нахмурился мальтеорус. – У каждого сатира есть особый путь, которым он должен убить жертву, чтобы сожрать её душу.

– Да. Зильбергайсты вот питаются страхом. Помнишь, Ганс, как ты запаниковал, когда они напали впервые?

– Я просто жутко боюсь собак. Это из детства… – зачем-то начал оправдываться магус.

– Ну так и мёрзнешь ты тоже с детства, все мы боимся зимой околеть, – уверенно парировала Нисса. – Они не создают страх искусственно, а усиливают тот, что уже есть в тебе. По крайней мере, я так это понимаю…

– Очень похоже на правду, – пробормотал мальтеорус. – А Клотильда, получается, обращает смертных в камень.

– Вот именно! – уверенно сказала Нисса. – И зильбергайсты не сжирали Чикта. Гончие приносят добычу хозяину. Наверняка он уже стал одной из её статуй. И мы тоже станем, если будем ей подыгрывать. Или замëрзнем тут насмерть. Надо их обоих уничтожить!

– Исключено! – отрезал Ганс и закашлялся.

Нисса закатила глаза и испустила раздражëнный вздох.

– Послушай, – сказал Ганс, отдышавшись после приступа. – Во-первых, мы до сих пор не знаем, как еë уничтожить. Во-вторых, даже если бы знали, это крайне опасно и рискованно. Для нас же!

– Не так уж сложно догадаться, Ганс! – ответила Нисса. – Филактерий – это её обручальный браслет. Видел, как она растерялась, когда Оддбьорг бросил ей свой? Знаешь, я всё больше думаю, что она просто посулила тебе свою книгу, поэтому ты и пытаешься решить дело миром! Но рассуди сам: если бы они хотели помириться или развестись, разве стали бы класть нам камни на шестерни? Они только делают вид, что ссорятся, а так они заодно!

– Их поведению есть вполне логичное объяснение, – возразил мальтеорус, – диалектика синистра, что значит двойственность осквернённого. Душа жаждет освободиться от проклятья, вернуть благословение своего покровителя и попасть в Тот мир. Но скверне, поселившейся в ней, нужно питаться. Они одновременно хотят и освободиться, и сожрать нас. И сами не понимают, чего жаждут больше! Они такие же жертвы проклятья, как и мы.

– Ну уж нет, Ганс, – ответила Нисса. – С меня хватит! Предлагаешь ещë сочувствовать этим тварям! Из-за их игр Вмятина погребён в подгорье! Чикта сцапала эта бестия! Я была на волоске, ты был на волоске! Что ещё должно произойти, чтобы ты понял?

– Я понимаю, тебе сложно посмотреть на них так, как смотрю я, – ответил Ганс. – Но когда ты уничтожаешь душу, она тебя проклинает! Это куда страшнее!

– Ясно, – сдалась алхимица. – Бернар, что предлагаешь ты? Ганс хочет играть с ними в развод, я предлагаю искать её обручальный браслет и спасать Чикта. Какой план у тебя?

– Слу-у-ушай, – протянул Бернар, шедший первым. – Я как-то не могу так… Они ведь, ну, они ссорятся, но они любят друг друга, да? Я уверен, есть путь…

– Хютер защити! – воскликнула Нисса так громко, что следопыт тут же обернулся, хватаясь за оружие. – И ты туда же! Вы с ума посходили! Или эта змеюка вас очаровала! Ты что, какое «любят друг друга»?!

– Но они ведь столько вместе, – залепетал Бернар растерянно. – И сын их тоже здесь остался… Может, потому, что любовь?..

– Ты понимаешь, что это три дьофуля, а не счастливая молодая семья? – строго спросила гнома, хмуря брови.

Полуэльф нерешительно кивнул:

– Да, что-то у них не так пошло…

– Бернар, – рядом с Ниссой встал Ганс, – мы – единственные, кто может им помочь и снять все эти проклятья, понимаешь?

– Да! – тут же признал полуэльф. – Только мы можем их спасти. Нисса, послушай! Они нам чужие, но все, кому они были близки, давно умерли! Здесь лишь мы!

– И нас всё меньше, дьофуль тебя раздери! – звонко рявкнула гнома. – С каждой четвертью дня спасателей всё убывает! По их же вине, Бернар, по их вине!

– Да… Я не знаю… Всё так неправильно…

– Это диалектика синистра, Бернар, – напомнил мальтеорус назидательным тоном. – Они сами не понимают, что творят! Не глупи! Всё очень серьёзно! Это огромная ответственность.

– Да, да… – соглашался Бернар с обоими, теряясь в доводах, фактах и происходящем.

Его взгляд беспомощно плутал по молчаливым елям, по прекрасным склонам ошеломительно высоких гор.

– В тот день, – вдруг молвил Бернар, прервав спор двух эрудитов, плывший мимо его ушей, – незадолго перед смертью, когда папа в очередном приступе безумия разбил всю мамину коллекцию, он долго-долго плакал. Держа в руках синий тийник, последнее мамино сокровище, папа понимал, что натворил, он понимал, какую боль причинил ей, как ужасен был он сам. Он рыдал и просил у неё прощения за все эти чашечки и вазочки.

В покрасневших глазах Бернара стояли горькие слёзы от воспоминаний, а ком в горле мешал говорить, но он продолжал свой рассказ – тихо, спокойно, с любовью:

– А она плакала вместе с ним и предлагала разбить синий тийник – последнее, что у нас осталось. Но папа не соглашался. – Бернар печально улыбнулся, шмыгая носом. – Он тогда сказал: «Я должен быть сильнее того, что со мной происходит». Так что да, Ганс, я согласен с тобой.

– Да благословит нас Истэбенэль, – выдохнул граф фон Аскенгласс и улыбнулся. У Ниссы поникли плечи, а Бернар, покачав головой, продолжил:

– Ты прав. Мы просто принимаем решения. А как выйдет – так выйдет. Они не понимают, какую боль друг другу причиняют, и не моя вина, что у них такой дрянной брак. Не моя вина, что они дьофули, сатиры, или кто там. Я хочу спасти Чикта и уничтожить их всех. Пошли они в фотцу!

– Прекрасно! – Мальтеорус воздел руки к небу. – Давай обречëм себя на вечные мучения! Это же так здорово!

– Двое против одного, – заключила Нисса, чьё лицо мгновенно просветлело. – Трое, если считать Чикта. Попробуйте поискать браслет. И, возможно, стоит поговорить с горгульями.

– Ты что, не пойдëшь с нами? – удивился Бернар.

– В этой долине есть ещё один дьофуль. Их сын – они ведь его не похоронили как полагается. Я пойду искать останки Хаймунда. Они говорили, что Оддбьорг бросил младенца в реку, но она быстрая, горная. Кости небось разбросало течением до самого водопада. Однако я однажды уже так искала кости винкельских бобров, есть одна хитрость…

– Ты… что?! – Бернар не поверил своим ушам. – Там же эти собаки!

– Я выписывала себе один рецепт на случай, если мы встретим волков, – объяснилась алхимица. – Возможно, он сработает и на зильбергайстов. Они не смогут меня учуять, я как бы спрячусь. Надеюсь, вы не скажете Клотильде, где я. Найду останки ребёнка – хотя бы его похороним достойно.

Карл, до того будто дремавший на плече Ганса, встрепенулся, протяжно каркнул, подлетел к Ниссе и сплюнул на снег клок серебристой собачьей шерсти. Прежде чем гнома сумела что-то сообразить, Ганс поднял этот клок и изумлённо уставился на своего питомца.

– Это… – Он не верил своим глазам. – Чëрт, Карл, как ты умудрился?

– А что такого? – заинтересовался Бернар.

– Это шерсть зильбергайста. Они же тени, так?

– Да… – Полуэльф кивнул, но смотрел так же непонимающе.

– И мы не можем их убить, так?

– Типа того…

– И как тогда они убили медведя?

– Потому что… могут? – предположил Бернар.

– Зильбергайсты шастают между Этой стороной и Той, Эфиром, – продолжил объяснения Ганс. – И они каким-то образом сами решают, где им быть. Поэтому они могут нас покусать, а мы их ранить не можем. А эта птица как-то выдрала у пса клок шерсти! Вот я и спрашиваю: как, Карл, сатир тебя возьми?!

– Ну и дур-р-рак же ты, Ганс! – ответил ворон с нескрываемым презрением. – Пр-р-равильный вопр-р-рос: как еë использовать?

– И вот вечно он так – переводит тему. С ним невозможно говорить…

– А я знаю, как использовать! Дай-ка его мне. – Алхимица ловко отняла клок шерсти у эрудита. – Карл, спасибо тебе! Я добавлю его как висцеру в свой опус. Надеюсь, тогда он точно сработает.

– Ты уверена? Нам нельзя разделяться! – не сдавался Бернар. – Вспомни, что стало с Чиктом. Лучше пойдём в замок все вместе!

Алхимица смутилась, пряча взгляд. Ответила она уже совсем не так уверенно:

– Я… Бернар, я еле на ногах держусь. От макового молочка голова кружится, да и какой там от меня толк… Я не боевая магесса. Я не…

Гнома наконец подняла глаза на полуэльфа, и тот сразу её понял:

– У каждой вещи своя задача. Ты явно знаешь, что делаешь. Тогда с меня филактерий и Чикт. Ганс, ты поможешь мне? Можешь как-то отвлечь Клотильду?

– Я намерен обсудить с ней детали развода и похорон, – проговорил Ганс, насупившись. – Это еë достаточно отвлечëт. Но, Бернар, я тебя очень прошу: не серди её. Я думаю, она может убить Чкт-Пфчхи в любой момент. А нрав у графини вспыльчивый, одно неосторожное слово…

– Здесь я с коллегой согласна. Вон что она с твоими волосами сделала одним только своим появлением, – заметила гнома.

Полуэльф, нахмурившись, кивнул:

– Да, буду подыгрывать тебе, Ганс, как могу. Главное – уведи её куда подальше со всеми этими дурацкими судами-разводами. Надеюсь, я успею найти филактерий, пока ты не продашь ей душу, или что там черти обычно просят.

– Надеюсь, я успею всë уладить, пока вы не совершите непоправимого.

Бернар и Нисса сделали самые скорбные лица, на какие только были способны. Ах, если бы они вняли Гансу, история имела бы куда менее печальный финал! Но, увы, ничто не даëт большей уверенности в собственной правоте, чем возможность обвинить тех, кто поступил чудовищно. А таких возможностей у Ниссы с Бернаром было хоть отбавляй. Да и разве мы с вами, дорогой читатель, окажись мы на их месте, не сочли бы, что Клотильда и Оддбьорг заслуживают смерти? Ваши покорные слуги не поколебались бы ни на миг! Но кто они такие, чтобы судить, – вот в чëм вопрос. Кто судит?

– Эй, проснись, – услышал Чкт-Пфчхи мягкий женский голос у себя в голове. – Ну ты и соня. Устраивайся поудобнее, нам долго здесь сидеть.

Бельчонок не смог открыть глаза, ведь они уже были открыты. Но, очнувшись, он начал видеть. Не было ни боли, ни усталости, ни даже банального после сна неудобства. Только чувство тяжести во всём теле.

Перед взором Чкта открывался прекрасный вид на заснеженную долину Зерпентштайн. Он обнаружил себя высоко на парапете замка, и не лежащим, а сидящим в такой удобной позе, что не хотелось шевелиться.

– Это что, посмертие? – подумал бельчонок. – Но как? Неужели Мельта меня не приняла в Тот мир?!

Женщина у него в голове хохотнула.

– Это не посмертие, а ты не дух, – успокоила она. – Впрочем, едва ли могу сказать, что всё хорошо.

– Я уже понял, что вляпался по самые орехи. А кто ты? И где ты?

– Меня зовут Лив. Я скальда, путница и заодно тоже первопроходица, как и ты. Вернее, была. Сейчас я горгулья. Как и ты. Наши судьбы рифмуются, не правда ли?

Чкт с трудом повернул свою шипастую каменную голову направо и увидел, как та самая горгулья, с которой они вчера общались, повернула голову в ответ.

– Ты был белкой, а потому превратился в совсем махонькую статую! Никогда не видела таких забавных горгулий! Постой. Твои мысли сейчас… они на незнакомом мне языке, – смутилась Лив.

– Это беличий, – мрачно ответил Чкт, окончив тираду.

– А о чём ты сейчас думал?

– О непристойностях и нескончаемых любовных утехах Клотильды с разными зверьми и рыбами.

Лив весело рассмеялась в голове у мельтийца. Неужели можно смеяться мысленно?

– Да, можно! Но требует навыка. Слушай, ты помнишь, как она тебя обратила?

– Помню поляну и обгоревшие деревья. И пепел валился с неба вместо снега. Моё тело истлевало. Та сторона, да? Она забрала меня оттуда в обмен на обещание ей служить… Мерзавка. Чтоб её черти сношали!

– Поверь, она об этом уже триста лет мечтает! А дальше?

– Мы оказались в спальне чьей-то. Она поднесла меня к зеркалу, а дальше… вот.

– Видимо, твой дух слишком силён, потому она так исхитрилась, – подумала Лив.

– А что она делает обычно? Как она пожирает души?

– У неё нет тела, она призрак. Клотильда может вселяться в чужое тело, если нечаянно её впустить. А дальше всё, конец. Она выдавливает тебя, управляет телом, и ты смотришь, как она наслаждается твоей агонией… Затем понимаешь, что шансов нет, отчаиваешься, сдаёшься. Тут-то она тебя и хрумк!

Лив снова заливисто рассмеялась. А вот Чкт был искренне напуган.

– Говорил же им: она демоница. Не послушали… – Нет, бельчонок не упрекал коллег, но горько сожалел.

– Не отчаивайся, белочка. Иначе она тебя сожрёт, ха-ха! Верь, что всё будет хорошо.

– Легко сказать!

– У тебя нет выбора. Я вот верю, потому жива. А Нидгар вот не справился. Да-да, Нидгар. Это мой друг, первая горгулья, что по другую сторону от тебя.

– Он не разговаривает?

– Его нет. Он отчаялся… и она его сожрала. Теперь это просто статуя.

Чкт почувствовал горечь и тоску. Нет, скуку, такую невыносимую, что аж тошно стало.

– Сколько ты здесь уже?

– Очень давно. Здесь всегда зима. Нидгар считал дни и досчитал до ста тринадцати лет, прежде чем он…

– Что?!

– Да, – хихикнула Лив. – Ты и правда вляпался по самые орехи! Прекрасное выражение, я бы из него такой кеннинг сплела…

– Что ты плетёшь?

– Я скальда! Я плету поэзию, будто узлы. Сначала я сочиняю кеннинги, а из кеннингов вяжу висы. Все эти годы я придумывала висы, и мне некому было их поведать… Какая радость, что теперь есть ты! Наверное, потому я держусь до сих пор: я обязана хоть кому-нибудь их рассказать! Вот как тебе такое: «Плащаница Ёрда ветви моря зубья локоны Клотильды»?

– Что… что это значит?

– Снег!

– Снег? Так, подожди с висами. А сколько прошло после… после Нидгара?

– Без понятия. Счёт не моё. Да и мне уже всё равно…

– Зачем вы вообще сюда пришли? Вы не знали, что долина проклята?

– Знали! Ещё как знали. Мы пришли, чтобы убить эту горгону. Она окаменяла взглядом, а потому мы взяли зачарованное зеркало – то самое, которое она тебе показала. И вот мы крадёмся по этому замку, находим её спальню, а тут – горгона! Нидгар посмотрел на неё и окаменел! Но в руке он держал зеркало: она увидела там себя и закаменила себя саму, представляешь!

– Вы шли вдвоём на горгону? Рисковые…

– Мы всё продумали! У нас была раскаменяющая колдовская мазь. Я собиралась зайти следом и…

– Педро… педролизия Вертенберга? – вспомнил Чкт.

– Да! Она самая! Педролизия! Я захожу и вижу: каменная горгона и каменный Нидгар. Я тут же опрокинула на пол Клотильду – она раскокололась, голова отлетела. Мертва! И мне оставалось, понимаешь, только обмазать Нидгара…

– Но ты посмотрела в это зеркало?

– Увы, – горько признала Лив. – Зеркало впитало её взгляд… Или не знаю, как это работает. Затем Клотильда вернулась уже призраком бесплотным. Такого мы не предугадали – не подумали, что она готферн.

– Готферн? Что-то знакомое.

– Безбожница. Никто из богов не принял её в Тот мир, и она вернулась к нам, двум статуям, к своим псам и замку. А затем обратила нас в горгулий, чтобы мы вечность охраняли его.

– Н-да, – грустно протянул Чкт.

– Не отчаивайся! У тебя есть друзья. Кстати, где они?

– Пошли на рудник искать камень какой-то…

– Дьофуль! Это надолго. Я пыталась вас предупредить, конечно. Я многих пыталась предупредить. Первым гостям долины начертила послание на снегу – за это Клотильда оттяпала мне пальцы.

– О Мельнанэт! – содрогнулся Чкт.

– Ничего! Зато у меня есть план. Клотильда не выбросила ту мазь, она ничего не выбрасывает, мой органиструм тоже. Нам бы педролизию достать, там как раз две склянки. Ещё есть шверт Нидгара – я думаю, он может поразить призрака. И браслет. Главное – браслет её свадебный.

– Чем он важен?

– Это филактерий. В нём содержится её душа, раз тела нет. Если его разрушить, то душа тоже погибнет!

– Отлично! Полетели его рушить!

– Стой! Не всё так просто! Она не должна нас заметить, ведь мы подчиняемся её воле, понимаешь? Если я ещё хоть раз ослушаюсь – она меня точно убьёт. Ведь у неё появились новые игрушки. А ещё там замки́, очень много замков, а у нас когти вместо пальцев… Но ты маленький, незаметный. Может, проберёшься.

– Другого пути нет! – воскликнул Чкт с энтузиазмом.

– Вот это правильный настрой! Смотри, начнём мы со спальни, там…

Три горгульи: одна большая, другая поменьше и третья совсем игрушечная – глядели на белый снег да иссохшие ели Зерпентштайна, не шевелясь. И только им самим, да ещё и Луне, было ведомо, о чём они переговаривались и что замышляли.

Замок встретил друзей молчаливой торжественностью. Вопреки ожиданиям первопроходцев, на парапете осталась лишь одна горгулья, и она при их приближении не шелохнулась. Друзья попробовали окликнуть её; Бернар запустил в чудовище снежком; Ганс даже перебрался по мосту на тот берег и вернулся к замку тем путём, который давеча преграждала другая тварь. Всё было тщетно! Куда делась та горгулья, что говорила с ними? Тяжело вздохнув, Ганс и Бернар двинулись к воротам.

По залу туда-сюда ковыляли статуи слуг, теряя мелкие камушки, – накрывали стол. Всюду стояли уродливые кривые канделябры, утыканные свечами, походившими то ли на клыки, то ли на скрюченные пальцы.

Клотильда была в зелёном закрытом платье, застёгнутом на тесный ряд серебряных пуговиц. В этом наряде она напоминала неприступную крепость.

Оддбьорг тоже был здесь – сидел на другом конце длинного стола, как можно дальше от супруги. Она смаковала вино в серебряном кубке, он ничего не ел, не пил и молча смотрел в сторону, на изваяния богов. Прощался с ними.

– О, а вот и вы! – Клотильда не стала подниматься, но изящным жестом пригласила гостей к столу. – Граф, Бернар, прошу, выпейте с нами в честь дня рождения Хаймунда и нашего развода!

– Конечно! Какой прекрасный повод! – подыграл полуэльф, пододвигая стул своему графу.

– Я так рада, Оддбьорг, – заявила лярва эфериа без тени радости на обезображенном лице. – Наконец ты пришёл на его день рождения. И даже подарок принёс! Ганс, вы только поглядите, какой это милый… молоток.

И правда, подле гнома лежал старый потёртый инструмент каменотёса, надёжно обвязанный полуистлевшей подарочной лентой.

– Не волнуйтесь, это особый детский молоток, – улыбнулась графиня, но змеи на её голове недружелюбно скалили зубы-иглы. – С ним управится даже младенец!

– Прекрасная находка! – поддакнул Бернар, изображая восторг. – Сразу видна… основательность в выборе подарка.

– Это обычный молоток, – качнул лосиными рогами отец Хаймунда. Он продолжал невозмутимо рассматривать статуи.

– Да, – поджала кривые губы Клотильда. – Нельзя не признать верность выбранным приоритетам. Сначала – искусство. Затем – родня. Достойно восхищения! Порой нужно убедиться воочию, чтобы понять величину чужого таланта… и глубину своего заблуждения.

Она вперила мрачный взор в Оддбьорга. Тот медленно повернулся к ней, ответив совершенно серым, каменным взглядом старика, который тоже наконец всё понял.

– Ваша светлость, – обратился Ганс к Клотильде. – Если говорить о разводе…

– Подождите-ка с делами, милый граф! – перебила его хозяйка замка. – Для начала вы обязаны попробовать главное блюдо сегодняшнего вечера!

Тут же приковыляла каменная сгорбленная служанка, принёсшая на серебряном блюде, почерневшем за триста лет, запечённое и порезанное ломтями тёмное мясо.

– Нам так повезло поймать на охоте кое-что свежее… из нынешней эпохи! – Клотильда светилась от восторга. – Давно подобных лакомств не встречал наш стол. Дорогие гости, это свежайшая медвежатина!

Так вот зачем они прикончили дрр-медведя! Бернар шумно вдохнул, но Ганс под столом со всей дури пнул его под колено, и полуэльф отвернулся, закашлялся, стиснул кулаки и пересилил себя.

– Мы не голодны, простите, – вежливо ответил граф. – Может быть, чуть позже, ближе к ночи…

– Нет-нет, это вы меня простите, – склонила голову хозяйка, не заметившая напряжения Бернара. – Я вынуждена настаивать. Не отведать главное блюдо стола – оскорбить и меня, и кухарку, и пока ещё хозяина этого замка!

Бернар с ужасом посмотрел на Ганса, но в его глазах обнаружил столько мольбы и страха, что пришлось согласиться. В конце концов, это лишь мясо. Мясо медведя, отдавшего жизнь, защищая их друга…

– Так вот, – начал снова Ганс, разжевав первый кусочек. – Говоря о разводе, я бы хотел вместе с вами осмотреть суд Орднунга, чтобы обсудить детали…

– Да! Конечно! – снова перебила его ордфару. – Только зачем нам туда спускаться? У меня всё с собой!

Она беззвучно щёлкнула пальцами, и тут же к ней подошёл бородатый слуга, что стоял позади всё это время. Он передал госпоже два древних фолианта в схожем чёрном переплёте.

– Это Кодекс Орднунга, Закон Божий. Один том про бракоразводный обряд, второй – про обряд похорон. Я настаиваю: обе церемонии должны пройти в точном соответствии со священным текстом – и тогда, я уверена, Орднунг примет меня в Тот мир. Ганс, я ожидаю, что вы сверите подготовленные вами записи со всеми соответствующими параграфами прежде, чем мы приступим!

– Безусловно, ваша светлость, – кивнул эрудит. – Но сначала мне нужно…

– Одди! – в очередной раз перебила его Клотильда. – А ты бы какие хотел похороны? Вряд ли у ёрднуров есть такие подробные и ясные инструкции… Как у вас это принято? Наверняка что-то связанное с камнем.

– Мы уже договорились с первопроходцами, – пробурчал Оддбьорг, не глядя ни на кого.

– Да, мы похороним вашего мужа в каирне на склоне горы… вернее, вашего бывшего мужа… – начал Ганс, но осёкся.

– Увы, до бракоразводного обряда милый Одди пока что мой муж, – слащаво улыбнулась графиня. Гном скрежетнул зубами.

– Одди! Чёрт подери! Знаете, вы могли бы не называть его так, раз уж разводитесь! – не сдержался Бернар.

Она не ответила, наступило тяжёлое молчание. Ганс пытался пнуть товарища под столом. Лярва эфериа внимательно разглядывала зарвавшегося простолюдина, покусывая губу. Бернар смотрел на неё, мечтая вернуть свои слова назад…

Паузу прервала сгорбленная служанка, принёсшая ещё одно блюдо. То была жаренная в еловых шишечках белка. Без шерсти её бурое обгорелое тельце смотрелось таким худеньким, тоненьким, а хвостик – коротеньким и скрюченным.

Оба гостя с ужасом смотрели на…

– Чикки, – прошептал Бернар, медленно берясь за шпагу. С него хватит!

– Ни за что не угадаете, это горностай! – воскликнула тут Клотильда. – Конечно, мяса очень мало, зато какой удивительный у него привкус. Изысканная, крайне редкая дичь. Бернар, что с вами?.. Вы так распереживались, на вас аж лица нет! Ах да, ваш слуга-бельчонок в полной безопасности. Я отпущу его по окончании моих похорон, по завершении нашей концессии.

Она поднялась, медленно подошла к полуэльфу, плавно к нему наклонилась. Её змеи не скалились и не шипели – они облизывались.

– Не волнуйся, Бернар, – проговорила Клотильда ему на ухо. – Я лишь хочу уйти в Тот мир. В Этом мне уже ничего не нужно. Ганс! Вы хотели спуститься в мортуарий? Идёмте скорее! Одди… нет, Оддбьорг, Бернар. Надеюсь, вы без нас не заскучаете!

Рассмеявшись, она повела истианца прочь из зала. И только когда стих стук её сапог, Бернар разжал кулаки.

Госпожа Бергхоф проводила Ганса к двери, находившейся в одной из ниш. За ней открывалась узкая каменная лестница, ведшая вниз, в темноту крипты. Эрудит зажёг фонарь. Хозяйка и гость спустились и прошли по поросшему плесенью коридору мимо пары низких деревянных дверей.

Ганса раздирали противоречивые чувства. Ему не терпелось увидеть наконец барельефы Эйтри. И книгу! Вместе с тем он ждал от Клотильды какого-то подвоха. А вдруг она вообще наврала про книгу, чтобы первопроходцы согласились распутать её семейные дела? Или, может, в последний момент ордфрау передумает? Может быть, она уже съела Чкт-Пфчхи, а им только говорит, что он в порядке?

Какие вообще у сатира представления о порядке? Эх, не надо было позволять Ниссе идти одной! А этот её план? Нельзя, чтобы змеюка заподозрила хоть что-то. А если ей приспичит вернуться в зал, пока Бернар шарится наверху? Наконец, главное, что не давало ему покоя: что это за таинственная концессия, на которую он согласился во сне? На всякий случай магус вспоминал всё, чему научился на лекциях по оратории, намереваясь явить пример блистательного и неотступного красноречия. Он ещё не понимал, что ничто из этих мёртвых схоластических знаний не поможет ему против хитрой, изворотливой горгоны! Не только он видел её насквозь, но и она его.

Потолок в крипте низко нависал пологой массивной аркой. Спёртый затхлый воздух подземелья наполняли стужа, сырость и еле уловимый аромат плесени. В стенах коридоров были устроены каменные полки в пять рядов – от потолка до пола. В них – отдельные небольшие ниши, квадратные клети. В каждой такой клети – древнелюдской или гномий череп. А под ним табличка, вырезанная из кости, – с именем, фамилией, годами жизни и обстоятельствами смерти.

Всё строго по Кодексу Орднунга. Так хоронили и хоронят тех, кто почитал бога правды: тело сжигают или закапывают, а вместилище души, голову, отсекают и затем обжигают в печи до кости. После череп ставят в такую вот клеть в мортуарии, чтобы мертвец вечность следил за исполнением клятв.

Ганс неоднократно бывал в ордманнских храмах – кастеллумах, – но впервые встретил мортуарий прямо под жилым особняком… Нет, здесь хоронили не только дворянскую династию, но и простых людей из деревни. Ведь перед божьим судом все равны.

«Наши черепа никто не захоронит, если мы ошибёмся», – пронеслось в голове эрудита.

Вскоре Клотильда привела его к алтарю Акмэ, устроенному в отдельной комнате: он выглядел строго и торжественно. Железная курильница на трёх ногах стояла на искусно расшитом ковре, испещрённом чёрными дырами от углей. За курильницей на стене висел большой холст в рамке с пейзажем, изображавшим гибель древнего города. Небо заволокло чёрными тучами. Огромная гора на заднем плане извергала пламя и лаву. Монументальное здание – то ли храм, то ли дворец – поразила молния. Обломки статуй падали на людей, в панике разбегавшихся кто куда. Ужас застыл на лицах живых. Пронзительно спокойными выглядели мёртвые.

В центре композиции находился человек, прикрывавший себя и свою семью плащом – от грозы, камней, огненного дождя. Наивный глупец, но какой живой! По крайней мере, пока.

– Правильно ли я понимаю, что бракоразводный обряд нужно проводить именно здесь? – поинтересовалась графиня. – Перед Акмэ – ведь здесь мы и заключили этот трагический союз.

– Не уверен, – задумчиво отвечал Ганс, разглядывавший картину. – Всё-таки нужно провести суд перед Орднунгом. На нём будет определён виновный в разводе… Мне нужно изучить Кодекс, чтобы сказать наверняка. И давайте осмотрим алтарь Орднунга?

– Хорошо, он в зале священного суда.

Бросив последний взгляд на полотно, предвещавшее неминуемую катастрофу, Ганс последовал за хозяйкой дальше. Он лишь успел подумать, что слишком хорошо оно сохранилось по сравнению с гобеленами наверху. Даже плесень, которая обильно росла на стенах, отсюда почему-то отступала. Наверняка к этому приложил руку Оддбьорг… хотя с чего бы? Он ведь был ёрднуром.

Наконец они пришли в священный суд Орднунга – просторный зал, ещё более тихий, холодный и мрачный. От входа спускались широкие ступени, из-за чего его потолок становился выше. Дальняя стена, выполненная полукругом, содержала в себе три алькова с алтарями, посвящёнными трём Братьям-Столпам: Хютеру, Орднунгу и Пертиссимусу. Ганс предположил, что они располагались как раз под статуями богов наверху, в трапезном зале.

Меж алтарей зодчие снова устроили полки мортуария, но клети были просторнее, а фамилии повторялись: Бергхоф, Бергхоф, Бергхоф… Конечно, перед смертью все равны, но знать свои черепа располагала поближе к алтарям. Выходило так, что судили простой люд перед пустыми глазницами его господ. А судьёй, видимо, был кто-то из предков Клотильды – восседал на этом стуле.

Последними здесь похоронили Анхельма, отца Клотильды и… её саму. Каменная голова с торчащими из неё змеями еле поместилась в дворянскую клеть.

«Значит, она действительно пыталась уйти в Тот мир, но Орднунг её не принял», – подумал мальтеорус, но расспрашивать графиню не стал.

Сами алтари украшали барельефы. Ганс мгновенно узнал руку Эйтри Скюльптюра. Все три изображения сопровождались повествованием на первой аркане, и то была печальная история кайзера-хютеринга:

«Ещё в юности Гангберту Нечистоборцу предсказал оракул, что обратится он сатиром, убьёт свою возлюбленную жену и потерпит крах в деле жизни своей. Желая всем сердцем избежать такой участи, поклялся храбрый кайзер перед ликом Хютера, что искоренит всех сатиров в империи, дабы некому было обратить его.

Тяжким ударом стало для Гангберта предательство Ротбольды, ибо служила она ему в браке тридцать лет и три года, родив пятерых детей. Шлитц Витц[38], подлая и коварная, желая преподать урок богу-защитнику, пришла к Ротбольде во сне и подговорила её познакомиться с драконом Лаписерпентовиридеусом.

Притяжение их оказалось столь велико, что тот „слетал с ней сквозь звёзды к земле“(аволавит пер астрэ ад терра – возможно, так описывалась любовь). Ротбольда познала иной мир и обрела „взор, полный звёзд“(Окулус Астрэ)».

Дочитав первую табличку, Ганс, затаив дыхание, поднял свечу, чтобы в свете нервно подрагивающего огонька оглядеть сам барельеф. На первом плане Эйтри изобразил могучего воина в латах, попиравшего ногой козла, символ чёрта. Из пасти твари ползли жуки, тащившие на спинах огромные ягоды – так изображались мирские соблазны. Вереницей насекомые стремились к яме, из которой выглядывали толпы маленьких бесенят. На заднем плане, на фоне далёких гор и лучистых звёзд, парил дракон с двумя пенисами, извергавший пламя из зубастой пасти. Верхом на змее восседала обнажённая дева – Ротбольда.

Под самым сводом алькова хмурился Солнцеликий Хютер. Как известно, строже всех бог-защитник спрашивает с самых верных своих поклонников.

Магус поспешил ко второму алтарю, где на такой же табличке Скюльптюр продолжил рассказ:

«Осквернив её кровь, душой Ротбольды завладел сатир, возжелавший обрушить мир вспять, и мужественный кайзер смирился с потерей своей. Нашёл он логово их под Змеиной горой и вышел на битву с Ротбольдой, восседавшей верхом на Лаписерпентовиридеусе.

Гангберт победил в бою, но сердце его пронзило предательство возлюбленной. Однако без колебаний казнил он её вместе с драконом, ибо сильнее всего была верность его Хютерову Светилу.

Сатир, облачённый Ротбольдой, перед смертью возложил на Нечистоборца самое страшное проклятье, что не тело его сразило и не душу, но сломило навеки разум».

Сцену казни скульптор также отразил выше на искусном барельефе. Вот поверженный дракон на фоне, изрубленный на мелкие кусочки, из которых уже начинают прорастать шипастые травы с крупными ягодами. Вот Гангберт, занёсший меч над преклонившей колени возлюбленной. А та – с козлиными ногами – указывает на него перстом и пускает изо рта закрученные спирали.

– Я в детстве всё гадала, что это льётся из неё кудрявое, – тихо проговорила Клотильда с благоговением.

– Так в Людскую эпоху изображали маледиктусы, проклятья, – отвечал Ганс. – Эйтри, даже будучи цвергом, хорошо разбирался в символизме нашей культуры.

Поднимаясь над этой сценой, на смертных мрачно взирал череп, втиснутый в прямоугольную клеть, – сам Орднунг, законоведец. Однако подробно разглядывать барельефы у мальтеоруса не было времени – его ждала третья табличка, завершавшая историю Гангберта:

«По ночам обращался кайзер диким зверем, и потому порешил он удалиться в Гроссэнвальд, лес, полный лиха, который сам же с превеликим трудом очищал от скверны.

Там построил Гангберт склеп свой, в котором укрылся от взора Хютера, надеясь унести вместе с собой всю скверну и оградить тем самым царство своё. Но столь страшны были проклятья, наложенные на кайзера убитыми сатирами да ведьмами, что не удержали их каменные стены; и расползлись они по всему Гроссэнвальду, породив ещё больше сатиров, и фавнов, и призраков, и вурдалаков, и кровопийцев, и прочей нечисти.

Так сбылось предсказание оракула».

Третий барельеф пугал своим содержанием: по центру стоял каменный мавзолей среди изуродованных скверной голых деревьев. К нему шёл не бравый хютеринг, облачённый в латы, но согбенный старец в изодранной робе. А провожала его толпа козлоногих чертей, гротескных чудовищ и неясных фигур, закутанных в одежды с капюшонами. Бородатые младенцы летали верхом на рыбах, вооружённые кто чем: тесаками, вилами, мотыгами. В углу изображён был небольшой ансамбль менестрелей: упитанный кот играл на дуде; какой-то птичий скелет – на барабане; хвостатый чёрт издевался над лютней; скрипку сжимал под мышкой заяц с оленьими рогами; а на странном инструменте, представлявшем собой ушную раковину, перетянутую струнами, играл мерзкий крыс в короне. Ноты написаны были на заднице ведьмы, которая под музыку ублажала сразу двоих сатиров.

Над этим трагическим зрелищем горела скромная свеча – символ Пертиссимуса, бога познаний. Третий алтарь посвящён был ему, Помнящему. И верно: любое повествование рано или поздно заканчивалось, а после Летописец тщательно его фиксировал, верша свой суд.

Ганс озарял похожей свечой мрачный сюжет и не верил своим глазам. Радость от находки сменилась в его душе… нет, не ужасом. Вернее всего сказать – чувством беспомощности перед роком. Ведь если даже такому герою, как Гангберт, не удалось противиться судьбе, то что может противопоставить ей он, простой исследователь, со своими жалкими беневербумами, ораториями, гармониями и вивономиями? И чем, скажите на милость, сам Ганс отличается от этих филистеров, боящихся всего, что нельзя рассмотреть в узкую замочную скважину смертного разумения, если осуждает кайзера-хютеринга в его священной борьбе?

Ганс открыл свой журнал и записал в нём два слова на первой аркане: маледиктус фаталис – «проклятье обречённости».

Но было и ещë кое-что, что тревожило книжника. Если раньше он думал, что Гангберта проклинали невинные жертвы его священной борьбы, то теперь было ясно: проклятья кайзера – дело рук убитых им чертей. Во что бы то ни стало нельзя было допустить, чтобы история Клотильды и Оддбьорга окончилась убийством!

– Прекрасная история, не правда ли? – Клотильда дала Гансу время, чтобы дочитать и осмыслить прочитанное. – И это происходило здесь, у подножия Снакфьелль.

– Воистину, Скюльптюр – настоящий мастер, – проговорил Ганс, разглядывая барельефы.

И тут взгляд эрудита упал на сам алтарь Орднунга. На нём было подношение – огромный желтоватый клык на резной костяной подставке.

– А это… – Ганс подошёл поближе, дабы как следует разглядеть священный дар.

– Да, совершенно верно. Это клык самого Лаписерпентовиридеуса. По крайней мере, так принято считать у нас в семье.

– Он больше локтя в длину. В наши дни ни у кого таких нет. Восхитительно! А ведь есть скептики, полагающие, что драконы не вымерли, но вовсе не существовали.

– А на алтаре Хютера, Ганс, есть ещё железа, из которой дракон изрыгал огонь. – Клотильда обратила внимание эрудита на громоздкую пыльную колбу, наполненную желтоватым раствором. Внутри плавал бесформенный кусок плоти размером с Гансову голову, о природе и назначении которого без подсказки ордфрау магус мог бы только догадываться.

У входа в зал стояла старая деревянная скамья подсудимого – мальтеорус устало сел на неё.

– И всё же предлагаю вернуться к суду, – сказал он деловито. – Я бы предложил вам с Оддбьоргом почтить память Хаймунда и приступить к обряду на закате. Вас это устроит?

– Вполне. Лучшего времени я бы и не придумала. Что ж, пора исполнить и мою часть нашей концессии. – Клотильда села рядом с Гансом и виновато сложила руки на коленях.

– Слушаю внимательно, – ответил Ганс. Чем сильнее разгоралось в нём нетерпение, тем отчётливее было и другое чувство – ожидание подвоха.

– Вы привели сюда Одди. И пусть наша история завершается вовсе не так, как я рассчитывала, полагаю, что вы вполне заслужили награду. Я обещала сказать вам, где книга Нитигиса Витца. Она больше сотни лет лежала здесь, на алтаре Пертиссимуса, но… увы, у меня её больше нет. Я отдала её странствующему эрудиту в обмен на… одну любопытную вещицу. Но у меня записано имя этого человека! И я знаю, что он повёз книгу в своё родовое имение: он сам об этом говорил.

Внутри Ганса всё обрушилось. Вот же двуличная змея. Обманула, провела!

– И кто же этот… странствующий эрудит?

Магус пытался говорить спокойно, но ордфрау, конечно, читала его как открытую книгу, небрежно листая страницу за страницей в поисках чего-то, известного лишь ей.

– О, я с удовольствием скажу, – ответила графиня. – После того как вы выполните свою часть второй нашей концессии. Помните, я вернула вас с Той стороны? За вами должок!

– И… что же я должен сделать?

Десятки догадок, одна другой безумнее, проносились перед мысленным взором эрудита. Обречь на смерть друзей? Стать одним из её каменных слуг? Чего может потребовать лярва в обмен на спасение жизни?

– Прежде всего, Ганс, – продолжала хозяйка долины, понизив голос, – я хочу, чтобы вы дали слово, что этот разговор останется между нами.

– Даю слово, – кивнул озадаченный мальтеорус.

– Хорошо. – Призрачная горгона явно не знала, с чего начать. Она сложила руки в замок на коленях и нервно перебирала пальцами. – Видите ли, Ганс, бестелесное существование, имея ряд несомненных преимуществ, также лишает вас многого, чем может ежедневно наслаждаться живая плоть. Ганс, в моих глазах уже триста лет не горели звёзды! Но в полной мере я осознала это только давеча, когда ваш слуга, Бернар, утешал меня в трапезной. Я прошу у вас дозволения… овладеть вашим телом буквально на несколько котелков…

– Вы… Что? – Ганс не верил своим ушам.

– Всего на несколько котелков овладеть вашим телом! Чтобы я могла насладиться любовью этого очаровательного юноши.

– Это… не… это немыслимо! – От волнения эрудит вскочил.

– Я бы попросила об этом вашу слугу-гному, но я её здесь не вижу. Надеюсь, она в порядке?

Сердце истианца забилось чаще.

– Да, в полном, – ответил он. – Она… э… занята.

«Ну и дурак же ты, Ганс! – думал эрудит про себя. – Зачем говорить больше, чем от тебя требуется?»

– Хорошо, когда слуги при деле, – довольно кивнула ордфрау, и в глазах её блеснул голодный огонёк. – К слову, Ганс, напомню, что вы также обещали мне найти останки Хаймунда. Дело двигается?

– Нам… – Ганс судорожно подбирал слова, – нам… нужно ещё немного времени на поиск.

Клотильда снова удовлетворённо кивнула. И – Ганс готов был поклясться – она как будто незаметно облизнула губы. Неужели догадалась? Но, не дав магусу до конца осознать, что случилось, ордфрау продолжила:

– Насколько я вижу, Ганс, вы тоже неравнодушны к Бернару.

– Что? Я? Ни в коей мере! – тут же отмахнулся книжник.

– От нашей концессии выиграют оба. Я соблазню его для вас! Вам ничего не надо будет делать! Вы ощутите радость любви в полной мере, как будто меня и не будет рядом.

– Какую радость? Какой любви? – Ганс как мог отводил свой взгляд.

– Взамен я прошу лишь дозволения позаимствовать ваше тело и… вспомнить, как это вообще бывает, – продолжала Клотильда не замечать его отрицания.

Мальтеорус выпучил глаза от ужаса, будто бы увидел, как оживают фигуры на алтарях.

– Позаимствовать моё тело?.. Нет! Это исключено.

– Посмотрим на это с другой стороны. Разве вы позволите простой дворянке уйти в Тот мир, так до конца и не познав Этот? Ведь я умерла молодой.

– Собственно, такой подход в корне меняет ситуацию. – Эрудит, бледнея, продолжал тщательно рассматривать барельефы. – Действительно, как я могу отказать столь настойчивой просьбе…

– Хорошо, не вы, а я. – Графиня усмехнулась. – Я проведу чарующие мгновения с вашим другом!

– Да! Вы меня вынудили. Я буду полностью лишён власти над своим телом и не смогу сопротивляться желаниям.

– Исключительно моим желаниям, самым сокровенным и запретным, – томно прошептала она ему на ухо, обдувая могильной стужей.

Сердце книжника пустилось в галоп. А Клотильда вернулась обратно к деловому тону:

– А кроме того, я назову вам имя эрудита, забравшего книгу, и отдам определитель незнакомцев, на который он её выменял. И отпущу белку, разумеется! Учитывая то, что я уже спасла вас от смерти, вы приобретаете от нашей концессии гораздо больше, чем я. Подумайте.

Наступила пауза, в течение которой Ганс пытался вернуть себе хладнокровие и трезвость ума. Графиня, словно бы понимая это, умиротворённо ждала ответа.

– Если я соглашусь… – начал Ганс. – Если я соглашусь… Я хочу сначала услышать имя владельца книги.

Клотильда рассмеялась недобрым смехом.

– Снова торгуетесь, Ганс? Боюсь, на этот раз вам действительно нечего положить на свою чашу весов. У меня же, наоборот, есть ещё ваш маленький слуга. Я вполне могла бы получить всё, что захочу, в обмен на его жизнь и здоровье. Но я не лесной раубриттер или, чего хуже, грязный грюнхаут. В моих жилах течёт… или, увы, текла голубая кровь. Я не стану этого делать.

Хозяйка долины снова рассмеялась, упиваясь своей властью. Затем прибавила суровым тоном:

– После суда вы получите своё. И белку. Не раньше, но и не позже. Слово ордфрау!

– Я хочу его видеть! – пролепетал эрудит.

– О, Ганс, у вас были все возможности его увидеть, – ответила хозяйка долины елейным голосом. – Да и сейчас вполне остаются. Смотрите внимательнее!

Ганс тяжело вздохнул.

– Вы мне Чкт-Пфчхи, имя того, кому отдали книгу Витца о Гангберте, и этот… определитель незнакомцев. А я… обеспечу вам близость с Бернаром.

Клотильда удовлетворённо кивнула.

– Вы… позволите мне зарисовать алтарь? – наконец спросил Ганс, поворачиваясь к барельефам Эйтри. – Это не займёт много времени.

– Что угодно, Ганс, что угодно! Вы не против, если я составлю вам компанию? Мне всегда нравилось в мортуарии. Здесь так… торжественно.

– Разумеется, – ответил Ганс. – Только я, увы, буду плохим собеседником. Мне придётся сосредоточиться на работе.

Магус испытал облегчение от того, что Клотильду не пришлось упрашивать. Если она вернётся одна, а Бернар ещё не закончил, у них обоих будут большие проблемы. Что же касается всего остального, он чувствовал себя ослом, перед которым на палке привязали морковку, чтобы он шёл вперёд, не проявляя излишней строптивости. Что за игру затеяла эта женщина? Ну почему она не желает просто уйти в Тот мир, оставив всех в покое?

Глава, в которой наша история находит неожиданную развязку

Из всех человеческих страстей наиболее схожи меж собою любовь и ненависть. Обе толкают нас на большие поступки, и лишь изначальный импульс поможет понять, добродетельны эти поступки или дурны. Потому следи, юный Постум, чтобы голова твоя всегда оставалась на плечах.

Св. Гонорий Драконоборец, «Наставления Постуму»

События, произошедшие дальше, дорогой читатель, ваши покорные слуги наотрез отказываются понимать. Казалось бы, всё идёт по намеченной стезе: суд назначен, проведи его – и всë. Клотильда, Оддбьорг и Хаймунд обретут долгожданный покой; Ганс получит имя владельца книги и определитель незнакомцев, а остальные первопроходцы – награду от ратуши, ведь долина Зерпентштайн станет безопасна; никому не придётся никого убивать; все будут счастливы! Но нет, ничего не идёт по плану, когда каждый участник повествования тянет одеяло на себя. История превращается в полную неразбериху. В таком положении честному хроникёру не остаётся ничего, кроме как дотошно всё записать, постаравшись передать события ровно в том порядке, в каком они происходили.

Ганс и Клотильда ушли вниз, а Оддбьорг продолжал задумчиво разглядывать резьбу на колоннах.

– Восхитительное мастерство, даже в таких деталях, – заметил Бернар, но старик в ответ лишь хрустнул сухими губами. – Ты ведь сам их вырезал? И видел все эти годы…

– Да, – бесстрастно признал хозяин замка. – Но я вижу их в последний раз. Последнее, что мне дорого в Этом мире.

Бернар колебался. Выходит, Оддбьорг действительно собирался мирно уйти в Тот мир? Может, он бы помог с поиском Чикки? Может, он и Клотильду готов был уничтожить? Такой союзник пригодился бы. Старика ведь тоже придётся как-то убивать…

Нет! К бесам этих бесов!

– Пока мы их ждём… – будничным тоном обратился к старику Бернар. – Где у вас можно переодеться к празднику?

– Наверху есть гостевые покои, – безразлично ответил гном. – Попроси слуг показать тебе.

– Ага, спасибо!

Следопыт поспешил наверх. Действовать надо было быстро и незаметно. Найти Чикта, а затем и браслет.

Первопроходец бесшумно прокрался по лестнице – как будто ступал не по камню, а по пуховым перинам. Подъём завершался широкой аркой; он аккуратно выглянул из-за неё в тёмный мрачный коридор и затаил дыхание. В дальнем его конце шептались две каменные служанки на древнелюдском:

– Они разводятся!

– Не говори ерунды, они просто опять поссорились.

– Нет, они вправду разводятся! А представь, если их действительно похоронят? Что с нами тогда будет?

– Не представляю, Урсула. Может, это всё тогда закончится…

– Не верится. После стольких лет… Я так устала работать.

– Терпи, Урсула, терпи.

– Мам, ты мне уже триста лет это повторяешь!

– И ещё триста буду! Лишь бы они господ не убили, Урсула. Тогда и нам конец.

– Да, нельзя этим путникам верить. Надо следить в оба. Никого они не упокоят, только самих себя…

Бернар глянул назад – вниз по лестнице. Может, вернуться к Оддбьоргу? Попытаться поговорить?..

Нет! Он дождался, когда служанки уйдут в одну из комнат, и двинулся дальше.

Дверь по правую руку была приоткрыта, и Бернар невольно заглянул в гостевую комнату. Стол, несколько кресел с резными ручками – всё в пыли. В дальнем конце возвышалась деревянная кровать. Пол был густо устлан пылью и… костями, множеством костей – там были и люди, и даже гномы. Несколько мгновений Бернар смотрел в пустые глазницы случайного черепа, не находя сил отвести взгляд. Призрак, демон, сатир, дьофулица, лярва… одним словом – чудовище. Но надо было спешить. Юноша перешёл на другую сторону коридора и толкнул следующую дверь. Она жалобно скрипнула, а после снова воцарилась гробовая тишина.

Это были хозяйские покои. Внутри пахло пылью, вереском и лавандой. У противоположной стены стояла двуспальная кровать с полуистлевшим балдахином, когда-то тёмно-лиловым, а теперь грязно-серым. Рядом с ней – детская кроватка, богато украшенная резьбой. Руку мастера легко было узнать. Оказывается, он работал не только с камнем, но и с деревом… типичный ёрднур.

Слева низенькая дверь вела в чулан, а дальний угол скрывала резная ширма, почерневшая от времени. Между кроватью и письменным столом, притулившимся у окна, стоял пузатый сундук с врезным замком. А на полу посреди комнаты лежала очередная статуя – опрокинутая и расколотая на несколько частей.

Первопроходец безошибочно узнал в ней хозяйку замка. Это… это и было тело Клотильды? Но почему она окаменела? И где голова?

Бернар шагнул к изваянию. Он внимательно прислушивался – не идёт ли кто? Но, кажется, в этом замке даже звуки так долго лежали без надобности, что тоже покрылись толстым слоем пыли.

И тут по спине лазутчика побежали мурашки. Рядом со статуей лежало лопнувшее зеркало в красивой бронзовой оправе… Клотильда посмотрела на своё отражение и окаменила саму себя?

Чтобы разглядеть зеркало, следопыт нагнулся к нему, как вдруг сзади открылась дверь. Бернар пискнул от испуга и отпрыгнул в сторону – горгулья! Мердэ! Он выхватил пистоль, но чудовище остановило его, показав лапу, лишённую половины когтей. Второй лапой оно закрыло зачем-то зеркало.

Из чулана появилась ещё одна горгулья – гораздо меньше, величиной с кошку, из-за чего она казалась скорее забавной. Она выставила лапки над головой, изображая какого-то… зайца? Что-то смутно знакомое увидел юноша в её чертах.

– Ты… что-то хочешь мне сказать? – спросил Бернар, а монстр закивал. – В зеркало нельзя смотреть, да?

Снова кивки. Крупная горгулья показала на разбитое изваяние.

– Это зеркало Клотильды? – спросил Бернар.

Горгулья помотала головой, а затем на мгновение застыла, выпучив глаза, разинув пасть и высунув язык. Движения этих существ выходили медленными, неуклюжими и противно ломаными.

– А! Ты имеешь в виду статую, да? Оно… оно превращает в камень!

Горгулья активно закивала. Тот монстр, что поменьше, зацепил Бернара за плащ, привлекая внимание. Затем он снова приставил лапки к голове и несколько раз подпрыгнул.

– Заяц… прыгает? – снова не понял Бернар.

Чудовище помотало головой и нарисовало в воздухе перед собой то, что полуэльф опознал как дерево.

– Деревянный заяц?.. – попробовал угадать следопыт.

Монстр ударил себя по лбу. И тут до Бернара дошло! Он уже видел этот жест, когда мельтийский угодник спорил с ним и с Гансом о том, стоит ли помогать Клотильде.

– Чикки! Да это же ты! – воскликнул обрадованный первопроходец. – Я как раз тебя искал!

Юноша бросился обнимать окаменевшего бельчонка, но тот отстранился. Затем он выставил перед собой лапку и пальцами другой лапки обхватил запястье.

– Обручальный браслет! Ты тоже знаешь про него!

Чкт кивнул и указал пальцем на сундук. И здесь Бернар уже точно знал, что делать. Он подошёл к сундуку, потянул крышку на себя – заперто.

Вздохнув, полуэльф опустился на корточки, достал из внутреннего кармана небольшой свёрток и развернул его на полу. Внутри лежала дюжина отмычек замысловатой формы. Выбрав две из них по одному только ему известному принципу, первопроходец склонился над замочной скважиной. Немного терпения, и – щёлк! – сундук открылся.

Горгульи вдруг напряглись, будто услышали опасность, а затем не сговариваясь обе выскочили в окно. И действительно, кто-то шёл по коридору… Кто-то из слуг? Слугам ведь нельзя в хозяйские покои.

Бернар спешно перебирал содержимое сундука. Сначала шли платья, ткани и кружева, после них – записи, дневники, журналы, затем – столовое серебро, за которое хозяйка долины грозила этой, как её… декапутацией.

Вдруг скрипнула дверь! Это в гостевой спальне, совсем рядом. Кто там? Оддбьорг?

Бернар торопился как мог! Он лихорадочно перерыл весь сундук, но не нашёл ни одного браслета из змеевика. Чикки ошибся! Единственное, что привлекло его внимание, – это три ключа необычной формы, лежавшие на самом дне…

И тут в спальню вошёл её хозяин и запер за собой дверь. Осмотревшись, он никого не обнаружил, а потому принюхался.

– Где ты прячешься, Бернар? Выходи, смертный, я чую твой запах!

Он заглянул под кровать – никого. За ширму – и там никого. Оддбьорг открыл чулан и перебрал его – пусто. Но воришка точно был здесь!

А Бернар висел за окном, уцепившись за выступ каменной кладки.

– Развод, значит. – Оддбьорг хрустел зубами от злости. – День рождения Хаймунда, значит. Похороны, значит. Да? А сам по нашим покоям шастает?

Ещё раз окинув взглядом комнату, Оддбьорг остановился на окне. Вот ты где, паршивец! Гном бросился к подоконнику, посмотрел вниз – но снова никого не нашёл.

Глядя сверху на лосиную шапку, Бернар весь сжался. Лишь бы кладка не посыпалась!

Несколько мгновений Оддбьорг озирал окрестности, пытаясь понять, куда подевался этот воришка. И вдруг он действительно обнаружил воришку – но другого! По вересковому лугу прочь от замка короткими прыжками перелетала маленькая горгулья.

А в лапах она держала молоток, перевязанный зелёной шёлковой лентой, – его, Оддбьорга, молоток, который он принёс в подарок Хаймунду!

– Далеко не убежит. Скажу Клотти, чтобы приказала ей вернуться, – зло процедил старик. – И пусть отломает горгулье лапы.

Бернар почувствовал холод, пробежавшийся по его коже.

– А, дьофуль! – выругался тут Оддбьорг. – Клотти же ушла на охоту! Придётся самому, а то спрячет где ещё.

Немедля рюбецаль слился с каменным подоконником, став с древнелюдским замком единым целым. А затем пропала и стужа, его сопровождавшая, – видимо, он отправился в погоню сквозь землю.

Бернар облегчённо выдохнул и принялся спускаться. Ретируясь из будуара через окно, дорогой читатель, всегда лезьте наверх, а не вниз! Это правило уже не раз спасало любителя адюльтеров от ревнивых мужей и жён – спасло и сейчас.

С крыши в окно вновь влетела крупная горгулья, что-то показывая полуэльфу, но тот её перебил:

– Пожалуйста, постой! Ты же слышала его? Клотильда отправилась на охоту – а там ведь Нисса! Что ты показываешь? Клотильда убьёт тебя, если там встретит? Я понимаю! Но она же не на реке будет охотиться, а в лесу! Ты тайком найди Ниссу и предупреди. Пускай спрячется, тянет время! Умоляю, демон её сожрёт…

Горгулья кивнула и напоследок показала жестом обручальный браслет, а потом замахала в воздухе лапами, изображая расплёскивающиеся нечистоты. Клотильда прячет браслет в клозете! Какая мерзость.

– Хорошо, я понял! Я найду филактерий! Лети скорее!

Из коридора вновь послышались шаги. Горгулья выскочила в окно, а Бернар поспешил на её место в чулан. Но надсадный кашель выдал мальтеоруса, искавшего своего товарища. Воришка выскочил к нему в коридор:

– Ганс! Ты вовремя! Я поговорил с горгульями, нам нужно с тобой в клозет как можно быстрее!

– Да, тут как раз есть к тебе дело, требующее уединения… Но постой, почему в клозете?

– Нет времени объяснять! Бежим! Нисса в опасности!

– Всегда есть время объяснить! Почему Нисса в опасности? – встревожился эрудит.

– Ты не знаешь? Клотильда отправилась на какую-то охоту в долину! Вдруг она её найдёт?!

У Ганса чуть ноги не подкосились, он зажал ладонью рот, а рукой пытался нащупать стену, чтобы опереться:

– Полифакторный соскок. Она всё поняла… Я проболтался! Кретин!

– Что ты ей рассказал?

– Что Нисса пошла собирать останки мальчика…

– Мердэ… А я отправил горгулью прямо к Клотильде. Та и её убьёт…

Именно в этот момент из окна послышался далёкий, отражённый многократным эхом от склонов гор, собачий вой. Такой знакомый и такой страшный. Началась охота.

У обоих друзей внутри всё оборвалось.

– У нас нет времени! Я знаю, где филактерий! Он в клозете! Бежим!

– Не понимаю, я ведь с ней договорился. Наверняка она и Ниссу схватит в плен ради лишнего довода, – пробормотал Ганс, растерянно оглядывая хозяйские покои.

– Или сожрёт сразу! – Бернар схватил его за грудки. – Очнись! Хватит ей верить! Помоги мне! Плевать, что ты думаешь – помоги мне ради меня! Умоляю!

Ох, этот его взгляд! Эти голубые глаза, от которых никуда не деться. Конечно, ничем хорошим поиск филактерия не мог закончиться. Но как Ганс мог отказать?

Нисса осталась совсем одна, наедине со своим кошмаром – если, конечно, не считать Зубила, но с ним разве поговоришь? Тишина долины давила со всех сторон. Сердце бешено колотилось, страх тихой сапой перерастал в безумие. Гноме казалось, что раз она слышит только скрип снега под ногами, да лязг Зубила, да бряцанье склянок в сумке, значит, они двигаются предательски громко, а те, кто жаждет её схватить, – пугающе тихо. Наконец алхимица и вправду начала улавливать за спиной шорохи и видеть краем глаза шевеления в тенях. Но каждый раз, когда перепуганная бедняжка, затаив дыхание, оборачивалась туда, где замечала угрозу, там никого не было.

Добравшись до оврага, скрытого от посторонних глаз с трёх сторон, Нисса приступила к опусу, который должен был отвадить от неё призрачных псов. Она распалила спиртовую горелку и подожгла клок шерсти зильбергайста, который принёс Карл. Воняла эта шерсть так же, как и обычная. Гнома поморщилась.

Полученный пепел алхимица ссыпала в колбу с му́риевой кислотой, испускавшей на воздухе едкий пахучий пар. В ту же колбу пошли антимо́ний и рвотный камень, после чего Нисса начертила на снегу формаментум – эвольвенту окружности – и поместила шипящий пузырящийся раствор в центр. Разложив на полочке над дымящей колбой мелкую древесную стружку, впитывающую запах, гнома принялась медленно ходить вокруг, меняя направление через разное число шагов. Числа составляли строгую последовательность дэ Гизо. Нужно было, чтобы вся одежда равномерно пропиталась едким запахом.

Через пару котелков опус завершился. Гнома разложила опилки по карманам и тщательно осыпала ими свой шерстяной плащ и голову. По задумке магического произведения, первертивный аромат начисто отбивал обоняние именно у собак породы зильбергайст, и именно у призрачных собак. Думать о том, что произойдёт, если опус не сработает, было выше Ниссиных сил.

Хютер медленно скрывался за горными вершинами. Тени удлинялись, и за каждой из них теперь могла прятаться серебристо-чёрная псина. Нисса дрожала, то и дело нервно озиралась. Скоро Бернар найдёт браслет или Ганс проведёт суд. Так или иначе весь этот кошмар закончится. Живот без конца крутило спазмами из-за раны – так, что гнома шла сгорбившись. Маковое молочко уже теряло свой эффект, а от повторной дозы помутился бы разум – недопустимое состояние в такой ситуации. Стиснув зубы, гнома направилась к реке.

На берегу алхимица провела ещё один опус. Она достала из сумки два прута бузины, веточку можжевельника, масло календулы и золу, оставшуюся после нападения чёрных гадюк – если их насылал Хаймунд, значит, эта зола должна хранить память о нём. Затем гнома начертила на земле череп в клети – символ погребённых останков вступал в неизбежное противоречие с реальным положением дел, давая отличный формаментум. От клети по четырём сторонам света расходились линии, напоминавшие трёхзубые вилки. Встав в центр рисунка, Нисса подожгла веточку можжевельника – им принято окуривать дома, если приходится хоронить новорождённых; то был инфлюкс. Наконец, лекарица приготовила висцеру: замешала золу в масло календулы и этой смесью натёрла прутья бузины. Опус был готов.

Держа прутья в руках, Нисса медленно шла по течению реки. Когда она приближалась к костям Хаймунда, прутья начинали двигаться, указывая в направлении останков. В таких местах Зубило нырял в реку и вскоре действительно возвращался, сжимая в стальной пасти очередную косточку.

Так заварился котелок, затем другой и третий. Ноги Ниссы околели, нос побелел, но в её сумке набралось уже несколько рёбер да махонькая нижняя челюсть. Вдруг раздался душераздирающий вой, и вскоре к реке один за другим спустились одиннадцать призрачных псов. Если бы они шли по следу гномы, её опус с опилками и шерстью точно их остановил бы. Но Клотильда отправила своих псов обследовать берег реки – в надежде, что рано или поздно они наткнутся на маленькую слугу графа фон Аскенгласса, занимавшуюся, без сомнения, поиском Хаймунда.

Алхимица сжалась от страха. Она не могла вскочить и бежать – некуда. Не могла она и сражаться – чем? Пришла её смерть.

– Так-так-так, кто у нас здесь? – Из-за валуна, довольно улыбаясь, вышла Клотильда. Она говорила на вполне сносном орочьем. Нисса сразу вспомнила, как друзья переговаривались в замке, думая, что хозяйка их не понимает. Боги, как же они все были наивны!

– Совсем одна, так далеко от друзей, – продолжала Клотильда. – Неосмотрительно, радость моя!

В голосе ордфрау отчётливо слышались угроза и упоение властью над загнанной беспомощной жертвой.

– Я ищу останки Хаймунда… чтобы захоронить… чтобы хотя бы он упокоился… – пролепетала Нисса.

– Прелестно, прелестно! – улыбнулась Клотильда. – А я, так уж вышло, ищу пропитание. Как ты меня тогда назвала? Кошмарина?

Графиня рассмеялась высоким голосом, и эхо разнесло её смех по всей долине. Она подошла к гноме вплотную. Змеи на голове шипели и извивались в предвкушении долгожданной трапезы. Нисса почувствовала странный запах призрака: сырость, гниль и ещё что-то…

– Хютер защити! – взмолилась алхимица, выставляя свой левый кулак с символом бога-заступника. Затем она отвернулась в сторону заката, пытаясь посмотреть прямо на солнечный лик. Но, увы, Хютер скрылся за горным пиком – боги давно покинули это место…

И гнома смирилась, что останется навечно в этой долине, пополнит ряды серо-зелёных каменных статуй. В следующий миг Клотильда вошла в Ниссу.

Гнома почувствовала присутствие незнакомки – как будто в теле стало слишком тесно. Она не то чтобы смотрела на себя со стороны, нет. То, что она видела глазами, теперь было как будто нарисовано на большой стене, и она от этой стены отдалялась, проваливаясь в чёрное небытие. Теперь всё это происходило не с ней, а с Клотильдой, которая завладела её телом. «Так вот как она, оказывается, питается!» – пронеслась последняя мысль.

И вдруг на этой странной отдаляющейся стене розовый луч закатного Хютера скользнул по снегу, а после его заслонила большая тень.

– Хозяйка! – услышала гнома голос, доносившийся сразу со всех сторон. – Слава богам, я нашла вас! Там, в замке, смертный забрался в вашу комнату! Он шарится в сундуке!

– Ох уж этот мальчик! Прыткий какой, страстный, – ответила Клотильда с насмешкой в голосе. – Ладно, красавица, я пока оставлю тебя в компании моих псов и горгульи. Не переживай только, они тебя не съедят… – Она звучно облизнулась. – Дичь оставляют хозяину. Одо, Руди, сторожить!

Стена со снежным пейзажем начала стремительно приближаться, и Нисса как будто с разбегу нырнула в неё, ощутив сразу и холод, и звенящую тишину, но главное – своё тело, успевшее стать каким-то неудобным, словно чужая обувь.

Окружённая врагами, она свернулась на снегу клубочком и зарыдала, мечтая поскорее умереть.

Спустившись в крипту замка, Ганс и Бернар быстро нашли клозет – комнату без окон в дальнем конце коридора, что вёл сюда от мортуария. В сортире ничего не было, кроме длинной закрытой лавки, под которой, видимо, стояли вёдра. А над вёдрами зияли отверстия для самых неприличных дел.

Бернар, осветив пол своим фонарём, ахнул: его усеивали детские кости!

– Детей-то за что?! И почему в сортире?

– Это черепа грюнхаутов, а не детей, – успокоил его Ганс. – Взрослые гоблины. Смотри, на нескольких до сих пор мясо гниёт – свежие жертвы.

– Немногим лучше… А почему она их здесь бросала, не наверху?

– Графиня не позволила бы грюнхаутам зайти даже в трапезную, только в комнаты слуг, – пояснил эрудит. – Старые правила благородства.

– Благородства? Скорее, презрения, – поморщился следопыт. – Неважно. Давай этот фекальтерий искать!

– Браслета здесь точно нет. Ты уверен, что…

– Да! Наверняка она имела в виду соседние комнаты, скорее их проверим. – Бернар беззвучно поскакал по коридору. – Так, здесь – спальня слуг, одни кровати, не то. Гляди, а эта дверь заперта, да ещё и замок какой сложный. Тут точно хранятся их графские сокровища!

– У нас же нет ключа, – заметил эрудит, разглядывая пространство клозета. – Интересное расположение у уборной – ровно под входом в особняк… Ого! У тебя есть отмычки? И где ты только научился ими пользоваться?

– Нет времени! – пробурчал Бернар, копаясь в древнелюдской двери маленькими крючками. – Нисса в опасности.

– Хорошо-хорошо. Я тебе посвечу.

– Лучше дверь в сортир закрой – воняет даже спустя триста лет. Не представляю, как слуги спали прямо рядом с уборной…

– Не знаю, что тут такого, – ответил Ганс, прикрывая дверь. – В нашем особняке было так же. Это проблема слуг.

Бернар тяжело вдохнул:

– А им, по-твоему, не воняет? У них нет носов? Вот ты укорял меня у костра – а теперь представь: твоя дверь выходит прямо к месту, где десяток смертных каждое утро справляют нужду. Ещё и вёдра с отходами таскать по этому коридору и дальше по лестнице!

– Я бы свои отходы ни за что таскать не стал, – возмутился Ганс.

– Ну вот! Но ты-то и не таскаешь. Голубая кровь!

Ганс одобрительно кивнул. Всё верно, сытый голодному не товарищ. Впрочем, мысли унесли эрудита далеко за пределы клозета в полуразрушенном древнем замке. Книжник ясно различил: высокомерие было чуждо этому рыжеволосому юноше, до поры поседевшему. Бернар не попрекал Ганса слабым здоровьем, как казалось люду всю дорогу. Он так проявлял… заботу? Истианцу с трудом верилось в то, что кто-то мог по своей воле заботиться о нём. Такого ведь не случалось с раннего детства.

Сам юный следопыт не видел ни кивка товарища, ни последовавших за ним изменений в лице, свидетельствовавших о тяжёлой внутренней борьбе. Он наконец справился с замком и отворил дверь в заветную сокровищницу. Внутри из маленького окошка под потолком струился серый сумеречный свет, падая на крупные запылённые сундуки. Всё кругом было завалено хламом. В углу стоял деревянный тренировочный манекен, облачённый в ржавую кирасу, а на дальней стене на полке теснились склянки и флаконы с зельями – эрудит к ним и поспешил.

– Жёлуди-орехи, – смачно выругался Бернар. – Здесь копаться и копаться… Ганс, там точно нет браслета! Не занимайся ерундой, помоги с сундуками.

– Я возражу! Смотри, что я нашёл! Это же петролитическая эмульсия Вертенберга! Ого! Сразу два флакона! – Мальтеорус показал кожаные ярлычки на склянках с гномьими рунами. – Как раз на двух горгулий хватит.

Следопыт меж тем уже вытряхивал на пол содержимое первого сундука: гнилые тряпки, битую глиняную посуду, убитые ржавчиной кольчуги и чёрные от тлена кожаные куртки.

– Ганс, слушай, а что будет со слугами, когда, ну, Клотильда… всё?

– Да что ты за них так переживаешь? – задумчиво проговорил тот, вертя в руках найденный старый шверт. – Они уже триста лет служат лярве. Это больше статуи, чем люди и цверги.

– Я подслушал их разговор – вполне разумный.

– Бернар, ты только посмотри! – воскликнул эрудит, демонстрируя обыкновенный шверт будто какую-нибудь золотую статую дракона. – Это… это…

– Ганс! – зло одёрнул его полуэльф. – Если тебе на чернь плевать, то подумай: они ведь тоже неупокоенные души. Что нам с ними потом делать?

Эрудит недовольно покачал головой, медленно вытягивая древнелюдской шверт из ножен:

– Если верить Клейнмихелю, прислужники сатира, конкретно лярва эфериа, исчезают из мира, когда его покидает сам сатир.

– Сурово.

– Одно дело – маледиктус фаталис, собственные ошибки и трагическая судьба. Другое – примкнуть ко злу из малодушия. «Не жалей их, нет судеб более ничтожных, достойны слуги зла лишь вечного забвения». Заветы Гангберта Нечистоборца, между прочим, стих двадцать шестой. Или тридцать девятый?.. Я неслучайно его вспомнил. Ты знаешь, что это за шверт?

– Самый обычный старый шверт, – пожал плечами Бернар.

Он был прав: оружие было лишено даже инкрустации или резьбы. Ножны – грошовые, без тиснения, орнамента и прочей ботэ. Прямой клинок, крестовидная скучная гарда и латунный диск на эфесе с вырезанным лучистым ликом Хютера. На одной стороне Солнцеликий недовольно хмурился, на другой – тоже недовольно хмурился. Такой вот бог света, чистоты и заступничества.

Лезвие украшали слова на древнелюдском: «Бедролих дункельхайт эр брингт дэр тод» – «Зловещей тьме несёт погибель».

– Я эти шверты только на фресках в храмах видел, – продолжал Бернар, вернувшись к очередному сундуку с хламом: в нём хранились старомодные шляпы. – А, ещё один вживую, у пожилого вельможи. Но у него хотя бы с каменьями был… Слушай, мне всё равно их жалко. Ты уверен, что нет способа как-то слугам помочь?

– Бернар! Он неслучайно без каменьев, пойми! Там в мортуарии на алтарях покоятся священные дары: клык и надглоточная железа Лаписерпентовиридеуса. Это дракон, которого здесь, в этой долине, сразил сам Гангберт Нечистоборец! Стало быть, если здесь лежит шверт хютеринга, то это… это шверт самого Гангберта! Он же хютеринг!

– Ты же не любишь этих хютерингов…

– Безусловно! Но это ведь уникальный древний артефакт с первертивными свойствами. Если поссорился с пекарем, глупо отказываться от его хлеба – особенно если это свежий штрудель с кайзерова стола.

– Кайзерова стола! То есть ты правда думаешь, что он пролежал здесь три эпохи и даже не заржавел? – продолжал Бернар сомневаться в шверте и рыться в последнем сундуке. Его злил этот старый хлам, и Ганс злил, и шверт его дурацкий. – Ага, и ножны не истлели? Даже латунь не почернела!

– Ты не представляешь, с какой сложной перверсией мог быть выкован такой шверт. Одним богам известно, сколько времени и труда в него вложили: выбивали примеси бурой, правильно закаляли сталь, мешали масла, составляли надпись, готовили обряд освящения, подбирали верный день и даже час. Неудивительно, что время над ним не властно! Наверняка он сразит даже бесплотного призрака.

Полуэльф тут же оторвался от дела и протянул руку:

– Тогда давай его сюда. Прирежем их обоих – и дело в шляпе!

– Нет уж, он побудет у меня.

– Да ты фехтовать даже не умеешь!

– Конечно умею! Я всё-таки риттер. – Ганс уже приладил ножны на боку и тут же спрятал их, отвернувшись от Бернара. – Сначала попробуем провести обряд.

– А Нисса?.. Ты о ней подумал? Вдруг она её уже…

– Всё равно пока Клотильды здесь нет – шверт не поможет. Ты нашёл браслет-то?..

– Здесь его нет… – покачал головой Бернар, поднимаясь от распотрошённого сундука. Озираясь, он вышел из сокровищницы.

– А ты точно уверен, что горгулья показала клозет?

– Ну… да… – протянул Бернар задумчиво. – Неужели она бросила его прямо в?.. Этот брак ей настолько осточертел?!

– А что она показала?

– Ну, сначала она показала, что надо идти вниз, в крипту. Потом такое ведро, и в него падает что-то. – Юноша как мог повторил пантомиму Лив и открыл дверь в уборную, вновь освещая её фонарём. Ганс, держа свечу, зашёл в спальню слуг:

– Вообще ни на какой клозет не похоже. Это не ведро, а дом какой-то… Что могло падать на дом? Слушай, с чего ты взял, что это клозет?

– Ну помнишь же, Оддбьорг рассказывал…

Бернар не успел договорить. Из комнаты слуг донёсся крик, затем лязг, потом топот. Полуэльф бросился на помощь Гансу, вынимая пистоль. В спальне каменный слуга вжал в стену хрипящего и дрыгающего ногами эрудита, давя ему на горло.

Бах! – голова слуги разлетелась брызгами каменной крошки, и истукан застыл. Упавший Ганс тяжело дышал и ошарашенно щупал свою шею.

И вдруг от лестницы послышался топот дюжины каменных ног.

– Мердэ! – выругался Бернар, бросаясь наружу, к дальнему концу коридора. – Колдун, сделай с ними что-нибудь! Я их задержу!

Ганс побежал обратно в сокровищницу к своим вещам, судорожно соображая… Дюжина врагов! Каменных мертвецов! Что с ними делать-то?! Какой тут опус? Из коридора донёсся крик Бернара, исполненный страданий.

– Гениально! – воскликнул эрудит, вдохновлённый своей идеей.

– Больно! – кричал Бернар.

– Дехронизация Каммергофера! – отвечал ему Ганс, перебирая короб с висцерой. – Я придумал! В тот раз не сработала – декаданса не будет!

Он выскочил из комнаты, держа в руках необходимое, и увидел Бернара: тот стоял в коридоре, буквально закрывая проход своим телом. Слуги лезли к Гансу, пытаясь отпихнуть первопроходца в сторону. К счастью, из-за тесноты они сильно мешали друг другу. Один из каменных призраков впился зубами в руку полуэльфа. Другого Бернар отпихивал ногой.

– Быстрее, пюта дэ шаронь[39]! – орал следопыт, глядя на то, как магус раскладывает в полутьме по полу какие-то камешки.

– Я не могу так быстро импровизировать! Нельзя подбирать оксюмороны наобум!

– Ганс, мне насрать! Колдуй свой опус скорее!

– Точно! Висцера!

Эрудит показал Бернару окаменевшую руку крестьянки, откопанную в деревне. Конечно, Ганс носил её с собой. Нужен был абсурдус – смысловой оксюморон… но его целый обед продумывать! Одно дело – отложить крушение грибного ствола в подземелье на пару мгновений и совсем другое – остановить дюжину сатиров на… сколько? Ну хоть на сколько-то!

– Сволочь! Ублюдок! – ругался Бернар, борясь со статуями. По рукам его текла кровь, он выламывал им каменные зубы, раздирая о них кожу.

– Абсурдус… абсурдус…

– Ма-а-ама!

– Бернар, ты сбиваешь меня криками! О… великолепно!

Ганс совершенно случайно нащупал обручальный браслет Оддбьорга – из него можно было экстрагировать желание сохранить всё как прежде. Он надел браслет на руку крестьянки.

– Смотри, абсурдус!

Бернар в ответ просто орал от боли и усталости. В неистовой борьбе молчаливые слуги сдвигали его шаг за шагом, всё ближе и ближе к Гансу, увлечённому опусом. Тот видел крупным планом лицо полуэльфа, искажëнное болью.

– Локус! У нас есть прекрасный локус! Терпи! – кричал эрудит, отбегая в дальний конец коридора, но не потому, что там безопасней.

А потому, что там находилась идеальная позиция для опуса, у дальней стены под входом в замок, где застыла жизнь, в центре долины, где застыло время. Террономический оксюморон!

Ганс встал на отхожую лавку и приступил к чтению арканума – крылатой эльфийской фразы, переведённой на остландский диалект древнелюдского языка: «Вэрд их цум аугэнблике загэн: фервайле дихь, ду бист зо шëн» – «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!»

Теперь гармония. Вынув из футляра скрипку, Ганс упёр её в грудь и заиграл весёлую мелодию, постепенно её замедляя…

– Я больше не могу! – прервал Бернар свой нечленораздельный крик речью.

Он упал. Один слуга тут же пробежал мимо, но полуэльф в последний момент схватил его за лодыжку и опрокинул. Вскочил, но его снесли остальные слуги, потом схватили Бернара за руки и ноги, кусая и раздирая на части…

Вот чего не хватало диссонанте!

– Кричи на полтона ниже, Бернар!

– Что, мать твою?! – Кожа следопыта стиралась до крови об каменные ладони. – А-а-а!

– Прекрасно! Но на полтона ниже! Не выходит обертон.

И Бернар действительно смог – диссонанта сошлась! Зазвучала флейта!

Но этого было недостаточно. Слишком многого требовала дехронизация Камергофера, слишком сложный опус, слишком…

Нужен был последний оксюморон. Аффектус? Но какой? Лихорадочно соображать опусы невозможно. Мысли выпадали из Гансовой головы, терялись… Ещё тут эти крики Бернара.

Точно!

Вдруг эрудит прекратил игру, поднимая в воздух скрипку и смычок.

– Вот он! Аффектус! – воскликнул Ганс и бросил инструмент под себя, в дыру клозета, прямо в вековые нечистоты.

За скрипкой последовала и рука крестьянки с браслетом Оддбьорга. Наконец, истианец вынул из ножен меч хютеринга и победоносно вонзил его туда же – в ведро с дерьмом!

В следующий миг клозет и коридор озарила яркая вспышка. На тёмных стенах заиграли блики – красные, голубые, жёлтые, зелёные. И вдруг каменные слуги застыли на месте! Они скрежетали от натуги, но не шевелились!

Бернар, уставший, измученный и окровавленный, с трудом выбрался из толпы замерших врагов и поспешил к Гансу. А Ганс рыдал, рыдал и смеялся.

– Зачем ты всё сбросил в сортир? Даже скрипку!

– Аффектус, – прошептал эрудит, шмыгая носом и хихикая, – ораторический оксюморон, противоречие чувств, сочетание несочетаемого. Я счастлив, что ты жив, что мы живы… но моя скрипка, мой шверт!

– Кажется, я начинаю понимать, как это работает… Ничего, почистишь! Долго они так простоят?

– Не знаю, – пожал плечами эрудит. – Совсем недолго… Зато я знаю, что горгулья показывала не клозет – катастрофу! Камни, падающие с небес! Извержение вулкана!

– Но она явно указывала на крипту…

– Конечно на крипту! Алтарь Акмэ! Где бы ещё старый граф устроил тайную сокровищницу? За алтарём своей богини. Бернар, там картина с огнём, нужно за ней искать!

– Хорошо! Бежим!

– Подожди! Достань, пожалуйста, мои вещи… оттуда.

– Ну уж нет! Твой аффектус – тебе и страдать! – усмехнулся Бернар. – Я пойду тайник открою, а ты добудь свои сокровища… У нас нет времени!

Вздохнув, эрудит закатал рукав и зажал нос. Надо же такому случиться, что из всего содержимого замка магия Оддбьорга сохранит именно нечистоты! Как он теперь будет смотреть в глаза Бернару? С вашего позволения, дорогой читатель, о том, как Ганс доставал меч, скрипку и смычок, что он пережил и что чувствовал, совершая сей подвиг, авторы рассказывать не станут.

Бернар тем временем уже отодвинул тяжёлую железную курильницу в мортуарии. Оказалось, картину посадили на петли, и она без труда открывалась, словно дверь. А вот за ней стояла дверь настоящая – окованная ржавым железом, дубовая, низенькая, сразу с тремя замками. Все замки – разных мастеров, так что даже хитрый замочник сюда бы не пробрался.

Какое счастье, что у Бернара были все три ключа.

Дверь со скрипом отворилась, пропуская полуэльфа в маленькую каморку, каменный чулан, святая святых всего рода Бергхофов – сокровищницу. Сюда вместили три здоровущих сундука, набитых истлевшими тканями, столовым серебром и прочим неактуальным богатством.

– Сейчас бы какое колдовство, чтобы отрыть здесь этот чёртов браслет, – вздохнул Бернар, погружаясь в первый сундук с головой.

Ганс вернулся победителем из схватки с отхожим ведром и вполне готов был нести погибель зловещей тьме. Однако, увидев расхитителя сокровищниц, увлечённого делом, он не успел его даже окликнуть: с лестницы послышался неторопливый стук дамских сапог. Сюда спускалась Клотильда! Ганс поспешил ей навстречу, чтобы перехватить.

Они встретились в мортуарии среди длинных полок с черепами. Стоило ей свернуть за ближайший угол – и хозяйка увидала б своих застывших слуг. Поверни графиня за другой угол – пред ней предстал бы распотрошённый тайник её династии.

Оставалось лишь отвлекать её разговорами! Хорошо, что Оддбьорг ещё не успел вернуться.

– Вы рано пришли, ваша светлость.

– Как проходит подготовка к обряду, граф? – поинтересовалась графиня. – Я отвлекла вас?

– Нет, что вы! – воскликнул эрудит, изображая невозмутимость и уверенность. – Всё почти готово, рутинные мелочи, не стоит беспокоиться…

– Я и не беспокоилась, – нахмурила чертовка брови. – Я подумала: странно встретить вас именно здесь, посреди прохода.

– Я просто здесь… проходил, – спешно оправдывался магус, стараясь говорить громче, чтобы заглушить звуки ограбления.

– А где Бернар? Вы же помните нашу концессию…

– Он наверху! Переодевается. – Ганс не знал, куда деть руки, куда деть ноги. Он повернулся к ней правой стороной лица, ведь по левой текла горячая испарина. – Концессия же попозже, нет?

– Нет, – качнула головой Клотильда. По её обезображенному лицу поползла кривая ухмылка. Она плавно подступила к эрудиту. – Концессия сейчас, мой милый граф.

Эрудит растерялся.

– Но постойте, я ещё не…

– Ты хочешь притронуться к нему, – шептала она Гансу на ухо, лаская призрачными ладонями напряжённое лицо. – Впиться пальцами в его шевелюру… Снять рубаху… Но тебе не хватает решимости. Зато она есть у меня. Я тебя научу, только одолжи… Одолжи своё тело…

– Нет, не… Хорошо… Хорошо!

Клотильда широко улыбнулась, открыв подвальной тьме ряды бесчисленных змеиных зубов.

– Ганс! Ганс, я нашёл его! – Бернар выскочил из-за угла с браслетом из змеевика в руке. – Ну что? Рвём его? Пока Клотильда не вернулась.

– Постой. – Эрудит накрыл его ладони своими. – Прежде есть одно дело.

– Ганс? Хватит уже её жалеть. Нисса…

– Ничего не говори, – сказал книжник и поцеловал его.

Пальцы, годами знавшие лишь пыльную бумагу, впились в седую шевелюру Бернара, возвращая ей прежний огненно-рыжий цвет. Другой рукой Ганс начал страстно сдирать с коллеги рубаху, а грудью толкать и припирать к полкам мортуария. Губы поедали губы. Их руки сплелись, а браслет упал на пол. Резкий аромат клозета, в котором Ганс искал скрипку и шверт, смешался со сладковатым амбре цитрона и кремовой лаванды.

– Генау зо, ду вильст мер, нихьт вар? – молвил мальтеорус нехарактерным для него высоким голосом. – Вот так, ты ведь хочешь большего, да?

– Ганс, я не понимаю… В тебя словно бес вселился! – удивлённо шептал Бернар. Но он не сопротивлялся ласке, послушно опускаясь на пол.

Эрудит в ответ звонко расхохотался:

– Зо зэе ихь дихь герне! Мне нравится видеть тебя таким!

За сценой супружеской измены меж тем молча наблюдал Оддбьорг. Он плюнул на подарок сыну и вернулся в замок – только чтобы увидеть, что лосиные рога на его шапке теперь вполне отражают хитросплетения его семейной жизни. Когда гном заговорил, Бернар поперхнулся и резко отстранился.

– Ты устроила этот спектакль, чтобы вызвать во мне ревность? – подчёркнуто безразлично заметил рогоносец.

Нежностям мгновенно пришёл конец. Ганс поднялся с Бернара, сверля Оддбьорга взглядом исподлобья:

– И что, Одди? Окаменелость в твоей груди даже не шелохнулась, да?

Гном, не торопясь с ответом, снял свою лосиную шапку, надел на чей-то череп и покачал головой. Раздался каменный хруст.

– Моя любовь мертва, Клотти. Можешь продолжать.

Лицо Ганса, а вернее Клотильды, что управляла его телом, наполнилось болью и яростью. Она роняла каждое слово, как палач роняет топор на плаху, – и эхо разносилось по древним сводам крипты, как ропот заворожённой толпы, наблюдающей за казнью:

– Триста! Тридцать! Три! Триста тридцать три года брака. Впустую. На жалкого нытика!

– Ой, не начинай очередную сцену, – брезгливо поморщился Оддбьорг. – Я устал от тебя!

– А я устал от вас! – воскликнул Бернар и одним движением разорвал браслет Клотильды – филактерий, что содержал её душу.

И…

И ничего не случилось. Графиня только зашлась хриплым смехом вперемежку с кашлем.

– Рви сколько хочешь. У меня теперь новый филактерий! Ах, эта чёрная кровь!

– Сука! – закричал полуэльф, выхватывая шпагу из ножен и наставляя на Ганса.

А Клотильда в ответ лишь шагнула ближе. Глаза эрудита искрились от восторга, счастья и упоения властью:

– Давай! Убей своего друга!

– Мердэ… Мердэ! – закричал Бернар от бессилия, опуская клинок. Всё было тщетно… Он остался один.

– Дураки, – смеялся Ганс, наслаждаясь победой. – Какие же вы наивные… Одди, забирай красавчика. Мой прощальный подарок! Никаких больше сцен! Я наконец покину долину Зерпентштайн! Без тебя. Без этих омерзительных гор. Найду себе жену голубых кровей. Буду не Бергхоф, но Глабер. Граф фон Аскенгласс! Звучит достойно. Графиня нарожает мне правильных детей, а не чёрт-те чего. Двоих. Нет, четверых! Но сначала съем милейшую гному на реке… Подожди, что это за вонь?

Поморщившись, ордфрау стала ощупывать тело Ганса и принюхиваться к его одежде, вещам, пока не заметила шверт хютеринга, висевший в ножнах. Вынув его, она аж зажмурилась от отвращения:

– Доннерветтер, почему он так воняет?!

Но затем её высокий голос сменился обратно на низкое эрудицкое сипение:

– Ну и дурак же ты, Ганс… – пробормотал мальтеорус, который воспользовался замешательством Клотильды и вернул на мгновение тело.

«Зловещей тьме несёт погибель» – блик от факела сверкнул на гравировке. Резким движением эрудит вогнал шверт себе в живот.

– Стой! – закричали Бернар и Оддбьорг хором, тут же подскакивая к Гансу.

– Одди, он убивает меня! – визжал магус, сопротивляясь сам себе.

– Я не отдам тебя, Клотти! – рычал гном, пытаясь вытянуть клинок из раны.

– Бернар! Помоги! – кричал Ганс, на миг овладевая своей глоткой в борьбе с демоном внутри.

– Мердэ! – орал Бернар, пытаясь вонзить лезвие по-глубже в своего друга.

В крипту спустился Чкт, силясь понять, что вообще происходит: Ганс стремился себя убить, гном ему мешал, а полуэльф – наоборот, помогал!

– Одди, ты всё-таки любишь меня! – умудрялась Клотильда перекрикивать остальных.

– Ну конечно, дура! – отвечал ей гном, до крови кусая Бернара.

– Да ни черта вы про любовь не знаете! – вопил юноша от боли.

– Какой прекрасный абсурдус, – горько прошептал Ганс, и восхищение оксюмороном придало ему сил. Мальтеорус добил себя, проткнув насквозь.

– Ненавижу вас всех! – закричал эрудит пронзительно. – Будьте вы все прокляты!

То были последние слова Клотильды Бергхоф, графини фон Зерпентштайн. Ганс бессильно упал на пол, повалив и остальных.

– Вы убили её… – проговорил ошарашенный гном, отстраняясь. – Клотти больше нет…

– Оставь нас, ты свободен! Уйди! – молил его Бернар, пытаясь отдышаться и закрывая собой друга.

Но каменный мертвец не внял ему, он весь потрескался от гнева, как следует вдохнул и обдал первопроходцев леденящей стужей. Их лица тут же покрылись инеем, а тела свело страшной судорогой. Нет, он уже не думал сожрать их отчаявшиеся души – Оддбьорг хотел отправить несчастных в Тот мир. Это было куда проще.

Бернар вырвал из раны еле живого Ганса шверт и от безысходности бросился рубить гнома. Без толку: лезвие лишь высекало искры из камня!

– Вам не понять моих чувств! – яростно отвечал Оддбьорг, собираясь заморозить их насмерть.

В этот момент к Гансу подскочила горгулья. Чкт-Пфчхи протягивал ему склянку с петролитической эмульсией Вертенберга. Точно! Магус кое-как встал, закрываясь рукой от леденящей вьюги, и разбил о каменную голову стекло. Зелье густой бурой жижей разлилось по лицу и бороде – и там, где оно протекало, кожа старика заметно смягчалась, светлела и покрывалась трупными пятнами.

Бернар со всей силы вогнал шверт Оддбьоргу под белую седую бороду, и клинок вошёл в тело. Боль – забытое чувство, оставшееся где-то в прошлой жизни, – пронзила старого скульптора насквозь. Оддбьорг захрипел и зашатался. Серые глаза налились кровью.

Он попытался сбежать: его ноги прошли сквозь каменный пол, за ними и туловище, но вот голова, спасибо старику Вертенбергу, теперь не желала иметь ничего общего с камнем. Гном застрял по шею, пронзённую швертом. Ганс изловчился и укусил его за ухо – тот заверещал:

– Эк ман ётнаэр оф борна! Ба эр фордюм микфэдда хёфдю!

Ярость в его глазах сменилась паникой. Рюбецаль извергал проклятья на гномьем, которые авторы этих строк не решатся перевести. Наконец, Бернар срезал швертом его голову, окончательно уничтожив душу старого скульптора.

Лишённый своих прошлых хозяев, осиротевший замок захрустел и затрещал, будто снег под сапогами. Стены держались из последних сил. А с востока послышались первые раскаты грома, гулявшие эхом по долинам хребта Фельдшнайдер. Надвигалась гроза!

Наши герои, превозмогая боль и усталость, спешно тащили добро из крипты замка – в конце концов, первопроходцы они или дураки какие? И если Бернар с горгульями вынесли сундук серебра и несколько удивительных артефактов, то Ганс, истекая кровью, нёс одну-единственную книжицу. Он прижимал её к груди будто священное писание самой Истэбенэль, Царицы ночи.

Сверкали молнии, рокотал гром, проклиная то ли чертей, ушедших в небытие, то ли первопроходцев, прекративших их неприкаянное существование.

Крыша древнего замка, стеная от тяжести веков, внезапно обрушившейся на неё, не выдержала, жалобно хрустнула и провалилась. За ней последовали перекрытия – устланные серыми плитами полы и сводчатые потолки рухнули на забитую скелетами спальню, на статуи богов в трапезном зале, на комнату с охотничьими трофеями. Наконец, не выдержала и крипта: камень прошлого погрёб под собой вонючий клозет, клети черепов, алтари работы Эйтри Скюльптюра и, наконец, молчаливых каменных слуг, так и не дождавшихся сытой и спокойной старости.

Первопроходцы едва успели добраться до моста, чтобы гибель древнелюдской громады их не задела. Бернар помогал Гансу, уже терявшему сознание, а две горгульи делили меж собой последнюю склянку петролитической эмульсии Вертенберга.

Какое счастье, что Чкт был белкой: белок всегда забывают посчитать и учесть, поскольку хвостатым зверькам так мало нужно. Вот и сейчас ему хватило лишь нескольких капель!

И первые капли дождя смешались с густым бурым маслом, снимавшим последние следы пребывания Клотильды Бергхоф в Этом мире. Лив оказалась крепкой улыбчивой гномой с разноцветными дредами и яркими смеющимися глазами. Холодные струи ливня смывали с её щёк нескончаемые слёзы, она открывала лицо грозе и хохотала, словно безумная. Счастливая, не верящая, что наконец всё закончилось.

– Я свободна! – перекрикивала она шторм. – Я свободна, а ты сдохла, сука!!!

В последний день месяца Шпре в долину Зерпентштайн наконец пришла весна. Да ещё как пришла! Вынесла дверь с порога, как говорят гномы. Набросившись на сухие скалы и измученные ели, гроза мигом растопила снег, смыла трёхсотлетнюю пыль и наполнила реку до того, что та вышла из берегов.

Когда стихли раскаты грома, реветь начала вода, грохоча валунами, унося прочь старьё. Каменный мост, виновник всей неразберихи, чудом устоял в тот вечер, чего не скажешь о Гансе. Нелегко, знаете ли, устоять, когда в вашем брюхе побывал древний клинок, до того окунавшийся в не менее древние нечистоты. Нисса вернулась как раз вовремя, чтобы в очередной раз вернуть книжника из путешествия в Тот мир.

Первопроходцы заночевали в лесу под старой разлапистой елью, слушая рассказы Чкта и Лив о том, как прекрасно чувствовать Этот мир. И хотя все промокли под дождём, никто не замёрз.

– Знаете, а мы отличная команда, я вам скажу! – заметил Бернар. – Дойдём до Грюйтгау, возьмём там новое задание, да?

– Нет! – ужаснулась Нисса. – Благодарю, но мне этих приключений хватило надолго! Тем более что деньги на лечебницу я уже собрала. Теперь её нужно открыть.

– Да ну! – не унимался следопыт. – Неужели мы были такой плохой компанией?

– Вы-то компания отличная, – поёжилась алхимица. – Но этот холод, когда в тебя влезает демон… Не удивлюсь, если и на моей голове появится пара седых прядей.

Нисса уставилась на потрескивающий костёр. Языки пламени отражались в стёклах её очков, а в огромных глазах гномы читалась такая безысходность, что даже Бернару стало чуточку не по себе.

– Кстати о волосах. Как тебе вообще пришло в голову, что мне надо поцеловать Клотильду?

Патоморбистка молчала, а полуэльф не сдавался:

– Вы, колдуны, конечно, меня удивляете. Столько всего читали!

– Бернар, это была просто шутка.

– Но ведь сработало! Выходит, то действительно было проклятье.

– Очень рада, что твои кудри к тебе вернулись. Но я, пожалуй, пойду спать.

Бернар, улыбаясь, проводил алхимицу взглядом до палатки и привычным движением убрал со лба густую рыжую прядь.

Гансу повезло: кишки, как это часто бывает, расступились в стороны от лезвия и остались невредимы. Нисса, штопая его живот, переживала, что лихорадка усилится, что миазмы клозета проникнут в кровь, но все её опасения развеялись, стоило гноме увидеть оружие.

– Священный шверт Хютера, – благоговейно признала она. – Конечно, Солнцеликий несёт чистоту.

– Я же говорил, он полон первертивных феноменов, – прохрипел тогда мальтеорус.

– Это… не перверсия, – смутилась гнома. – Это диесциентический конундрум.

– Что и есть… первертивный феномен.

– Не соглашусь. Этот конундрум не соответствует четырём из пяти критериев…

– У него есть силы занудствовать! – радостно перебил её Бернар. – Нисса, прошу, оставь Ганса при своём мнении. Тогда ему придётся дожить до утра, чтобы продолжить спор! Наши дела здесь ещё не закончены.

И действительно, эрудит дожил до утра, да так хорошо поправился, что смог даже ехать верхом на Гюнтере. Нисса тоже чувствовала себя гораздо лучше. Как будто сам воздух, свежий и тёплый, придавал им сил.

Наступил месяц Нуи́, «ночной» в переводе с эльфийского, самый тёмный в году. Хютерово светило словно отпрянуло от земли подальше в небо, уступая свои обязанности звёздам. А те даже посреди дня горели яркими белыми созвездиями. Нуи считался месяцем загадок, колдовства и бесовщины – лучшее время, чтобы похоронить маленького чертёнка.

Чкт убедил всех, что необходимо найти хорошее место для погребения: подальше от родителей, поближе к самим горам, к той жизни, что бурлила здесь до строительства замка. А потому первопроходцы поднялись вдоль реки в поисках её истока – ведь именно река приютила его останки.

Известно всем: хоронить беса – дело непростое. Нужно было и демона убедить упокоиться и уйти в Тот мир, и богов уговорить его принять.

Место нашлось само. К нему вела узкая козлиная тропа, опасная и крутая, взбиравшаяся по склону Снакфьелль на головокружительную высоту. Здесь располагался небольшой утёс, на котором росла последняя ель на этом склоне, но ночью её повалило бурей – тощие скрюченные корни поднялись к небу, а макушка зависла над пропастью. С утёса открывался восхитительный вид на долину Зерпентштайн: на реку, что неподалёку ещё одним водопадом срывалась в озерцо и дальше бурной змеёй проползала по её дну; на чахлый ельник да серо-зелёные скалистые склоны; на руины проклятого замка и мост, по которому шёл тракт.

Тракт, ради которого они сюда пришли.

Бернар тут же заявил, что это Ёрдово место и что здесь пахнет как нужно: драконом. С чего он это взял, никто не понял, однако все так устали, что тут же с ним согласились и принялись устраивать привал, ломать сухие еловые ветви для костра да готовить погребение.

Ганс присел на поваленную ель, кряхтя от боли в животе, и пошутил, что если раньше здесь жил дракон, то наверняка он неоднократно пометил гору…

– Кто знает, – добавил он серьёзным лекторским тоном, – быть может, журчание воды будило в нём эти позывы.

– Знаешь, – обиженно заметил Бернар, таская крупные булыжники, – я твои увлечения не трогаю. Вон ты до сих пор не можешь Клотильду позабыть, всё дневник её листаешь. А мы ведь чуть не погибли из-за твоей наивности!

– Ты тоже сначала ей поверил почему-то, – заметил Чкт.

Бернара словно молния ударила – следопыт застыл в неудобной полусогнутой позе, держа тяжёлый камень и глядя глубоко внутрь себя.

– Да, ты прав, Чикт, – молвил он ошеломлённо. – Я вот только сейчас понял, как глупо себя вёл… Пытался спасти их семью – хотя кто они мне? Неужели я такой недалёкий?

– А что ты чувствовал? – задушевно пропищал бельчонок.

– Будто… ничего нет важнее в Этом мире, – задумчиво ответил Бернар, сжимая булыжник. – Нет ничего важнее их отношений. Будто если они помирятся, то всё станет хорошо, всё исправится и я стану счастливым. Но я-то тут при чём?

– Они тебе кого-то напомнили, да? – понимающе спросил Чкт-Пфчхи.

– Да, моих родителей. – Полуэльф кивнул, и оцепенение сошло с него. Бернар положил булыжник на каирн, продолжая: – Ясно. Я спасал не их брак, а моих родителей. Но они уже давно умерли.

– Ты говорил, они скрепили брак клятвой Иянсе, – добавила Нисса, прекратившая на время ломать хворост для костра.

– Да какая там клятва, – грустно усмехнулся сирота. – Они ушли из столицы в горы, нашли какое-то такое место, Ёрдово, и признались друг другу в любви. Иянса ведь ничего больше не просит. И… они действительно любили друг друга… а не вот это вот всё. И что я здесь общего нашёл? Чуть что – сразу чей-то брак спасать? Дурь какая! Надо что-то с этим делать…

– Очень похоже на маледиктус, – заметил Ганс. – Я бы изучил историю твоего рода как следует.

– Слушай, я-то, понятно, дурак, – усмехнулся Бернар. – Но ты же магус демонических дел! Как ты сразу не понял, что всё было ловушкой с самого начала?

– Я бы не говорил так уверенно. Диалектика синистра тем и загадочна, что мотивы сатиров до конца никогда не узнать. – При этих словах Ганса почти весь отряд раздражённо вздохнул. – Но в графине всё же возобладало синистральное начало. И да, это моя ошибка, я поплатился за неё дырой в животе. Но что ещё страшнее, нас с тобой они прокляли дважды.

– И что? – пожал плечами Бернар, составляя из валунов основание каирна. – Я ничего пагубного пока не чувствую! В клозет лишь тянет чаще.

И хотя полуэльф казался спокоен, в душе его задул холодный ветерок нехорошего предчувствия.

– Маледиктусы проявят себя позже, – мрачно пояснил Ганс. – Увы, нам никак не узнать, когда и как именно. Мы все что-то приобрели и что-то потеряли в этой проклятой долине…

Он искоса посмотрел на Лив, которая помогала Ниссе устраивать кострище – и еды погреть, и отвары целебные с припарками подготовить. Недавняя горгулья без конца чертыхалась, роняя всё из правой руки, ведь отнятые Клотильдой пальцы она потеряла навсегда.

– Лив, я знаю один древний опус, – начал эрудит свою песню, – он может вернуть тебе пальцы. Но есть и риск…

– Отрастить жало, например, – тут же съязвила Нисса, начав раздеваться и задирать рубаху. – Да-да, я не шучу! Лив, посмотри, что мне Ганс подарил! Трижды подумай.

– Ого! – хихикнула вторая гнома. – Представляю, чем может обернуться постельная сцена с твоим участием! «Ммм, как насчёт немного пикантности?» – «О, ты хочешь добавить остроты? Пронзительных ощущений хочешь? Сейчас получишь!»

– Это не смешно! – возразила Нисса, одновременно заливаясь и краской, и хохотом вместе с остальными.

– «Когда буду кончать – береги глаза! Я за себя не ручаюсь!» – не унималась Лив, погибая от смеха. – «В следующий раз надень кольчугу!»

От хохота алхимица вправду потеряла контроль и выпустила жало на полную длину, чуть не опрокинув котелок и вызвав ещё один взрыв смеха.

– Ладно, Лив, не надо опусов: получишь щупальце осьминожье, – махнула рукой Нисса, отдышавшись. – Я лучше тебе протез попробую сделать, хорошо?

– Лофатак, – кивнула скальда и тронула тёмное жёсткое жало алхимицы. – А оно у тебя так и будет?

– Не знаю. Первертивным эффектам свойственно со временем угасать, так что, надеюсь, у меня есть шансы на личную жизнь… без кольчуги.

Меж тем Бернар подошёл к Гансу, сидевшему на стволе поваленной ели. Первопроходец сделал вид, будто хочет воды попить из бурдюка, и тихо спросил:

– Тебе хоть понравилось?

– Вполне, – ответил эрудит. – Бодрящий холод, остроумное дело, гостеприимные хозяева.

– Нет, я про…

– А… – Ганс замялся, и его бледное лицо потемнело… нет, оно буквально почернело на щеках и лбу, словно наружу проступал сатир или иное древнелюдское зло. – Об этом я предпочёл бы забыть.

– Как хочешь, – пожал плечами Бернар, внимательно разглядывая его спутанные сальные вороные космы.

– Фактически я был одержим бесом.

– Хорошо-хорошо!

– Моим телом управляла животная страсть Клотильды. Известно, что бесы повсеместно подталкивают смертных к грехопадению.

– Ганс…

– И важно иметь сильную волю, подобную той, которую я унаследовал от батюшки, чтобы…

– Ганс! – Бернар схватил эрудита за плечи и как следует тряхнул.

– А? Да. Что?

– Я уже понял. Ты хочешь об этом забыть.

– Да… – Книжник поправил свою чëрную мантию. – Забыть, точно. Договорились. Постойте! Вот оно! – воскликнул Ганс, указав пальцем на очередную страницу дневника. – Я кое-что нашёл! Послушайте, это важно! Цитирую.

Эрудит прокашлялся, как всегда, болезненно долго и продуктивно, после чего приступил к пафосной декламации:

– «230 г. с явления цвергов, первый день первицы Нуи». Тот же день, что и сегодня. Выходит, прошло ровно триста двенадцать лет, – комментировал мальтеорус. – «До нас добрался любопытнейший гость, он представился как Мельхиор Витц, эрудит из Ордо Офиодонус Элонгатус». Я так понимаю, это орден Офиодона Длинного. Любопытно, что это за святой.

«Весь день мы провели за разговорами о прошлом Зерпентштайна, о Гангберте, Ротбольде и роковых союзах. Одди допоздна пропадал на руднике, а потому за чарочкой ротбергской бренны я позволила себе разоткровенничаться. В глазах моих тем вечером горели звёзды!»

Подозреваю, что это эуфемизм для супружеской измены, кхм.

«Мельхиор уговорил меня отдать ему книгу из Священного суда, с алтаря Пертиссимуса. „Подробное и последовательное описание проклятий, возложенных на Гангберта Пятого“, написанное Нитигисом Витцем. Интрига Акмэ, не иначе: оказалось, Мельхиор – его родной пра-пра-правнук! Конечно же, я не смогла ему отказать в праведном стремлении почтить предка и перенести его труд в родовой склеп под Акерплатцем. Угодно то Орднунгу, известно всем».

Прекрасно! Мельхиор Витц! Нам теперь понятно, где эту книгу искать! Только бы найти этот склеп, – воскликнул Ганс, оглядывая остальных. Но никто не разделял его энтузиазма.

Более того, никто толком не слушал. Бернар собирал погребальный каирн из камней, стараясь устроить его попрочнее. Чкт скакал вдалеке по горному склону, собираясь с мыслями, Нисса и Лив готовили обед, а Карл безучастно чистил перья на недоступной двуногим скале. Что ж, эрудиту оставалось только продолжить:

– «В обмен Мельхиор одарил меня удивительной вещицей – определителем незнакомцев и вместилищем всех моих чаяний и надежд – рецептом Драконовой мази! По его заверению, она поможет нам с Одди наконец сотворить новую жизнь. Я всю ночь не могла уснуть от радостного трепета! Жаль, что Мельхиор запретил использовать её более трёх раз. Всего три попытки… но я уверена, что мы управимся с первой! Нет сил ждать Одди с рудника!»

– Что я говорила! – Нисса отвлеклась от медного котелка. – Драконова мазь! Не было никакого проклятья, просто древнелюдская перверсия, наложенная на ретта. Она переборщила с этой мазью – вот и родила уродца. Судя по датам, четыре месяца она ею пользовалась.

– С твоего позволения, я продолжу, – поднял эрудит перст в небо. – Внимательно слушай! «Ночью я зажгла дюжину свечей на алтаре Пертиссимуса, моля его о прощении за утраченную с его алтаря книгу. Уверена: бог истории давно успел её переписать и потому не станет гневаться. Я обещала найти взамен другую, не менее древнюю». Но я на алтаре не видел другой книги – так ничего она и не возместила Пертиссимусу, – заметил Ганс. – Выходит, чтобы получить мазь, Клотильда украла с алтаря священный дар. Диесциентический конундрум, ведь так? Наверняка маледиктус Хаймунда был наслан Пертиссимусом.

– Ох, всюду эти маледиктусы! – устало вздохнул Бернар, поднимаясь от сложенного каирна. – Мы ведь тоже стащили с алтарей клык дракона и эту банку с куском его плоти. Очередное проклятье на наши головы, да?

– Вовсе нет, – возразил Чкт, только что вернувшийся. – Тот храм разрушен. Мы спасли эти священные артефакты. Теперь нужно найти другие алтари Хютера и Орднунга, чтобы вернуть их богам, всё просто. Ну так что? Начнём похороны?

– Подожди, – прервала его Нисса, встревоженная этим разговором. – А ведь можно же взамен вернуть другие священные артефакты? А клык и железу оставить себе.

– Если ты уверена, что они не менее значимы, – серьёзно ответил бельчонок. – Это Хютер и Орднунг, дрр-Нисса. Я не знаю более придирчивых богов! Да и зачем они тебе? Это же просто останки…

– Это останки дракона! – воскликнула гнома, в чьих глазах заиграл эрудицкий огонёк. – Что ты такое говоришь? Ты знаешь, сколько всего можно узнать, исследуя их?

– Понятия не имею.

– И я не имею! Потому должна выяснить.

– Прекрасно понимаю Ниссу, – усмехнулся Ганс. – Я обязательно к тебе присоединюсь. Ты планируешь продолжить исследования в столице, да?

– Давайте сначала разберёмся с останками ребёнка, – перебил их Бернар. – Всё ведь готово? Рано делить трофеи, пока маленький бес гуляет по долине.

– Всё будет хорошо, – успокоил его Чкт. – Я это чувствую. Кстати, я бы хотел помянуть и Вмятину. Да, у него вроде как не было души, но всё же…

– У него была душа, – перебил Бернар бельчонка тоном, не терпящим возражений.

– И давайте не будем его хоронить, – заметила Нисса. – Я уверена: его можно достать оттуда, починить и завести вновь. Вмятина жив, если говорить в вивономических терминах, малоприменимых к механизмам. Он просто… спит? Я только не знаю, где взять деньги на такую сложную эвакуацию. Если, конечно, не…

Она осеклась. Все, кроме Лив, напряжённо переглянулись, словно бы молча обсуждая, хватит ли суммы их вознаграждения за эту экспедицию. И готовы ли они потратить весь доход на вызволение автоматона?

– Всё-таки он стал нашим дрр-дрр, – резонно заметил Чкт-Пфчхи, словно отвечая на неозвученные сомнения.

– Да, но потребуется очень большая сумма, – покачала головой алхимица, пуча глаза сквозь круглые линзы. – Рудокопы, охрана, онтомаг… А лучше два онтомага. Очень, очень много серебра. Нет, золота.

Снова все замолчали, но теперь смотрели не друг на друга, а на Зубилу, который скорбно застыл у костра, не имея задач. Нисса вспоминала о своём валетудинарии для орков, Бернар мечтал об особняке в столице, а Ганс – о дальнейших поисках мальтеорских книг.

– Я правильно понимаю, что вы выполняли заказ от лица Гильдии первопроходцев? – спросила вдруг Лив.

– Да, но мы с Вмятиной не из этой гильдии, – ответила Нисса хмуро.

– Это неважно. Если статуты за триста лет не поменялись, то гильдия должна взять на себя все расходы по спасению первопроходца.

– Точно! – воскликнул Бернар. – И они никуда не денутся – это вопрос их репутации!

– Прекрасно! – обрадовалась Нисса. – Мы должны потребовать у них оплатить эвакуацию. Всё-таки он наш друг.

– Мы от них добьёмся, – решительно поддакнул полуэльф. – Надо ещё в его Гильдию кузнецов обратиться – пусть тоже скинутся.

– Замечательная идея! Я позабочусь о Зубиле, чтобы вернуть его потом Вмятине.

– Раз с этим решили, – встрял Чкт, – то давайте уже приступим? Надо завершить здесь последнее дело.

Бернар серьёзно кивнул и зажёг небольшую медную курильницу, наполненную дурманом, лавандой, тисовыми листьями и собранными в долине травами. Он поставил её с подветренной от каирна стороны, чтобы дым неспешно окуривал могилу.

Усевшись на камне поудобнее, Лив положила на колени органиструм и начала покалеченной рукой крутить ручку. Инструмент тут же дал тон – бесконечный, густой, заунывный, но тёплый…

К Лив приладился Ганс, нащупав на скрипке тональность и войдя в неспешный траурный ритм. И хотя в целом гномий скальдовый склад заметно отличался от древнелюдской музыкальной манеры, погребальные мелодии во многом сходились. Так уж с древности повелось, что люди и гномы проводили похоронные обряды вместе.

– О боги-судьи! – пискнул тут Чкт, взявшийся вести церемонию. Он встал на край каирна и смотрел на горы. – Я взываю к вашему взору! Отверзните очи да узрите этот каирн. Я взываю к вашему слуху! Отворите уши да услышьте мою погребальную молитву! Даруйте мне уста, дабы мог я рассказать о лежащем здесь смертном! Ёрд! Твердь земная! Хладнокровный хозяин гор, старец, мудрости преисполненный! Молю тебя, Ёрд, посуди мёртвое тело Хаймунда, сына Оддбьорга и Клотильды, да последний приют его.

Он кивнул Ниссе, а та, подойдя к открытому каирну, аккуратно сложила в него кости ребёнка, завёрнутые в холщовую тряпицу. Тяжёлое кустистое облако, чьё пузо царапали горные пики, заслонило в этот момент Хютерово светило, накрыв долину тенью. Поднялся лёгкий ветер, подхватывая дым из курильницы, трепля великолепный пушной хвост Чкта и чёрные кисточки на его ушах. Тот стоял, гордо выпятив грудь, и весьма громко для беличьей глотки вещал:

– Могила эта в месте укромном и красивом. Кости Хаймунда преданы камню, забери их, Ёрд! А подле них – вещи близких его. Увы, он слишком мало прожил на Этой стороне, чтобы нажить свои. Там же найдёшь ты когти медвежьи – знак Мельнанэт. Да будут они даром священным в знак того, что она заберёт к себе его душу.

Бернар сложил в могилку связку огромных медвежьих когтей, молоток Оддбьорга и серебряные ложки Клотильды, украшенные тончайшей резьбой.

– Пертиссимус! Познаний хранитель, – продолжал бельчонок с важным видом. – Посуди память начертанную о погибшем ребёнке. В некрологе твой служитель, лектор…

– Странствующий лектор Ганс фон Аскенгласс, – подсказал шёпотом эрудит, хотя все его слышали, и отложил скрипку.

– Твой служитель, странствующий лектор Ганс фон Аскенгласс, написал достоверные слова. Ганс?

Мальтеорус зажёг большую толстую свечу от костра, поднял заготовленную бумагу с некрологом, прокашлялся и прочёл:

– Хаймунд Бергхоф, сын Оддбьорга и Клотильды Бергхофов, графов фон Зерпентштайн. Новорождённый младенец. Вошёл в Этот мир в седьмой день троицы Шпре двести тридцать второго года Гномьей эпохи. Погиб в первый месяц жизни, в неизвестный день. Убит родным отцом Оддбьоргом Бергхофом по наущению родной матери Клотильды Бергхоф. Затем был сброшен с моста в реку, лишённый достойного погребения.

Закончив, он окропил воском бумагу.

– Данный некролог я обязуюсь отнести в архив Магны, дабы увековечить память о Хаймунде. Пертиссимус, добавь его в священную Некробиблию.

Ганс кивнул Чкт-Пфчхи, спрятал бумагу в сумку и вернулся к скрипке. А мельтиец продолжал:

– Истинно клянусь перед Орднунгом, творцом законов божьих! О судебных делах покойника нам неизвестно. – Он грустно усмехнулся. – Да и какие суды у младенца… Истинных клятв он не давал, а краткую жизнь провёл праведно. Убийцы его, прости нас, Орднунг, не предстали перед твоим судом, но души их навеки уничтожены. Что говорю я – правда. Молю тебя, традиций блюститель, начни Последний суд над Хаймундом в ближний седьмой день. Помоги душе его уйти в Тот мир и обрести покой! Бернар.

Дождавшись сигнала, полуэльф принялся закладывать каирн сверху булыжниками, проверяя, чтобы они потом не рассыпались от сильного ветра, который, к слову, уже грозно свистел меж скал.

– Мельнанэт… – тихо произнёс Чкт, соскочивший с каирна, чтобы не мешать Бернару. Но порывы ветра стали столь сильны, что заглушали его. И тогда он громко запищал: – Мельнанэт! Любовь моя! Жизнь моя! Молю тебя! Мы сделали, что ты просила! Убили демонов! Очистили долину. Подарили покой последнему медведю. Пожалей этого маленького бесёнка, Мельнанэт! Он не ведал любви, он познал лишь злобу! Не его в том вина! Прими его в свои чертоги! Забери его…

Шквал ветра чуть не унёс бельчонка прочь. Птицы бешено кричали, ельник у подножия горы волновался зелёным морем, с пиков гор летел снег, а со склонов – камни, булыжники и даже валуны. Водопад неподалёку бушевал, плевался белой пеной, а небо тотчас заволокло свинцовыми тучами. Казалось, вся долина ожила, зашевелилась, запротестовала. Музыка прервалась. Первопроходцы растерянно смотрели вокруг, опасаясь обвала.

– Чикт! – закричала Нисса, пригибаясь. – Что происходит?!

– Он не хочет! – отвечал угодник, запрыгивая на один из камней. – Мельнанэт его зовёт! Но что-то не так! Мы что-то сделали не так!

– Пр-р-родолжай цер-р-ремонию! – прокаркал Карл, взмывший над горным склоном.

– Да! Мельнанэт! Это ты прогоняешь зиму! Ты приносишь первое тепло! Ты оживляешь мёртвый мир своей радостью! Ты могущественнее всех богов, потому что ты любишь Этот мир с такой силой, что он оттаивает каждый раз! Так полюби и того, кого любить не за что! Прими демона! Только ты можешь!

Вдруг послышался детский плач – омерзительный, резкий, оглушительный. Но Чкт продолжал сквозь слёзы:

– Молю тебя, Хозяйка леса! Я не хочу его убивать! Забери его! Прими! Полюби беса! Полюби страшного!..

Что дальше кричал бельчонок – уже никто не слышал из-за детского воя, от которого все невольно заткнули уши. Но даже так от него всё равно становилось нестерпимо больно. Наконец, появился и сам Хаймунд: маленький бесёнок прилетел, хлопая кожистыми крыльями, быстро оглядел свои похороны узенькими глазками. На носу его красовался пятак, вместо ушей росли плавники, а гузно украшал длинный крысиный хвост. Орал он страшнее вепря.

Бесёнок опустился на свой каирн и сбросил с него несколько камней, залез внутрь да вынул молоток Оддбьорга, трогательно обмотанный красивой лентой. Под гневный визг младенца молоток полетел вниз со склона горы. За ним последовали и все серебряные ложки Клотильды. А когда ничего, что напоминало бы ему об убийцах-родителях, в могиле не осталось, бес вдруг умолк. Он осмотрел ошеломлённых первопроходцев, икнул, залез в каирн и застыл мертвецом.

Повисла тишина. Долина тут же успокоилась – ветер прекратился, а водопад вновь мирно зашумел. Даже тучи поторопились прочь. В воздухе разносился аромат земли, какой бывает после дождя. Бельчонок улыбался:

– Петрикором запахло, душой земли. Это Мельта! Она примет его. Но… Хаймунд не уйдёт в Тот мир. Он останется добрым духом оберегать долину.

– Это… хороший конец? – спросил Бернар.

– Это лучший конец, – ответил Чкт-Пфчхи.

С вашего позволения, дорогой читатель, мы не будем описывать в подробностях, как герои продолжили путь по забытому тракту. Пересёкши реку по мосту и свернув у замка, первопроходцы прошли по вересковым лугам и отыскали ущелье, уходившее в иную долину. Не встретив опасности, они спустились с гор уже по другую сторону хребта, казавшегося доселе неприступным. И всего через несколько дней добрались до конечной цели – города Грюйтгау, связав его с Магной новым коротким трактом.

Не станем также мы рассказывать, как герои распорядились добром, спасённым из замка, и наградой от Гильдии первопроходцев. Скажем лишь, что этого серебра хватило бы на год рихтовой жизни. Друзья шумно отметили успех в богатом кабаке – первый тост был, конечно, за Нидгара, товарища Лив, а второй – за нового мастера Гильдии первопроходцев, Бернара.

Дело вызволения Вмятины, которое и без того никому не казалось простым, увязло в бюрократической трясине. В Гильдии первопроходцев просителей приняла почтенная обермейстерица Астрид, внимательно выслушала и заверила, что приложит все мыслимые усилия к тому, чтобы их друг не остался вечно лежать под завалом. Однако, чтобы правильно оформить финансирование экспедиции, требуется подготовить целый ряд бумаг, справок и требований. Не говоря уже о том, что найти желающих спускаться в пещеру, кишащую вейдхеллями, будет ой как непросто. Пришлось героям смириться с тем, что спасение друга затянется на неопределённый срок.

После они тепло попрощались и занялись тратой своих богатств порознь. Каждого ждали личные дела и заботы.

Ганс отнёс некрологи семейства Бергхофов в архив Грюйтгау, а затем сел работать над подробным отчётом об экспедиции. Он рассказал историю Клотильды, Оддбьорга и их сына, нарисовал карту долины и описал алтарь работы Скюльптюра. Отчёт эрудит отдал писцу, дабы тот скопировал его трижды. Одну из копий книжник отправил в Магну с гонцом по вновь открытому тракту, другую оставил в архиве Грюйтгау, а третью самолично повёз в столицу, в легендарный Акерецкий схолум.

Там мальтеорус занялся изысканиями на тему фамилии Витцев и Ордена Офиодона Длинного. Ганс провёл в архиве почти три седмицы, но так ничего и не нашёл. Витцы встречались в летописях пару раз, но Нитигис был последним из упомянутых, а Мельхиора библиотека Акерплатца и вовсе не знала. Да и в гербарии их не нашлось. Конечно, нонсенсом такое не назвать: многие, очень многие людские династии, увы, канули в небытие, когда орки истребили их, а после сожгли архивы.

Об Ордене Офиодона Длинного Ганс не нашёл вообще ничего. Либо он был очень мал, либо секретен, либо Мельхиор его выдумал. Последнее казалось всё более вероятным. И был ли Мельхиор Витцем – или же так назвался ради того, чтобы обдурить Клотильду? И был ли Мельхиор Мельхиором? И был ли вообще Мельхиор?..

Вот так целый месяц поисков не дал ни единой зацепки. Это любого введёт в отчаяние – скучнейший тупик, фиаско беневербиста. Невзрачная трагедия в пыльных лабиринтах книжных шкафов.

– Ну и дур-р-рак же ты, Ганс! – услышал вдруг книжник с другого яруса архива. То был конец Нуи, а потому эрудит никогда не мог по свету из узких окон определить время дня. Но сейчас он почему-то осознал, что давно было за полночь. Возможно, магус даже уснул на мягком пергаменте древнего талмуда, на очередном рогатом зайце или похотливом монахе.

Карл – а то был, разумеется, он – указывал Гансу на свиток, на который сам эрудит и не подумал бы взглянуть. То был матрикуляр Рорского монастыря, перечень схоларисов за последние два года. Он лежал среди сотен других, присланных из монастырей и схолумов со всего, наверное, Среднеполья. Взгляд Ганса тут же упал на заветные слова: «Фантина – Ордо Офиодонус Элонгатус». Здесь мы и оставим эрудита – склонившимся за письменным столом в предвкушении новых конундрумов. За окном сияют звёзды Истэбенэль, указывая путь во тьме, а над древними фолиантами чадит свеча Пертиссимуса, записывающего дела смертных. А из углов, из щелей, из укромных нор пристально следит за происходящим ещё кое-кто. Он выжидает и замышляет, ибо время на его стороне, ему некуда и незачем торопиться. Когда-нибудь он покажет себя, но это, как и то, что случится с нашими героями в Рорбахе, – совсем другая история, тогда как наша подошла к концу.

Въедливый пертиссимианец возразит другому: у истории ведь нет ни начала, ни конца. Нити судеб сплетаются между собой, образуя бескрайнее полотно с причудливыми узорами. Никто не знает, какую судьбу уготовила нам Луна, пока предначертанное не случится. Но пока существуют оракулы-лунарии, способные читать узоры на полотне мироздания как открытые книги, союзы судеб будут рождать повествование. А когда повествование закончится, его обязательно занесёт в свою хронику Пертиссимус. И лишь только Судья Начертанной Памяти отымет от жёлтой страницы своё перо и промокнёт свежие чернила, герои повествования навсегда застынут каменными статуями, покрываясь снегом и пылью.

Примечания

1

Макаревич Андрей Вадимович признан иностранным агентом и внесён в реестр иностранных агентов Министерства юстиции РФ.

2

Значение древнелюдского слова «хильфшнигель» давно утеряно, но одно известно точно: ежели встретишь хильфшнигеля в тёмном переулке, особенно с эрзацвюрцером в руках, – не вздумай его смешить.

3

Турлы – глухомань, захолустье (ороч.).

4

Ун-амбесиль – какой-то неопределённый дурак (эльфийск.).

5

Орк – кривой (др. – людск.). Так называют народ, именуемый также грюнхаутами, то есть зеленокожими (др. – людск.). К оркам относятся как мелкие гоблины, живущие ныне в городах, так и более крупные твари, собственно орки, – им для входа в город требуется специальный аусвайс. Впрочем, они в города и не рвутся, предпочитая разбойничать в глуши.

6

Схолум – центр учёности, книжности и магических исследований. Традиционно схолумы находятся в ведении Храма Весны.

7

Так в Этом мире называют чай.

8

Конундрум – что-то колдовское.

9

Мон-ами – друг мой (эльфийск.).

10

Ретты, с гномьего «прямые», – это люди, эльфы и гномы вместе, в противоположность оркам. Белок не относят ни к реттам, ни к оркам – хвостатые сами по себе.

11

Ля-кокет – милашка (эльфийск.).

12

Ганс перечисляет некие подвиды магов, к которым относится Нисса.

13

Мон-амур – любовь моя (эльфийск.).

14

Ун-пижон – щёголь, модник (эльфийск.).

15

Ун-шевалье (или просто шевалье) – благородный эльф или эльфийка (эльфийск.). Благородство у беспечного народа определяется не кровью, но достойным поведением и самоощущением. Каждый эльф сам решает, шевалье он или нет.

16

Ль-онорар – плата, вознаграждение (эльфийск.).

17

Котелок – единица измерения времени. Соответствует времени закипания котелка воды, а размер этого котелка и сила костра вносят известную погрешность. Выражение «заварился котелок» означает, что сколько-то времени прошло, но не очень много, хоть и немало. Средне.

18

О-ревуар – до свидания (эльфийск.).

19

Риттер – всадник, рыцарь (др. – людск.).

20

Люцидоменция – магическая доктрина, изучающая смысл.

21

Гениус – высшая магическая степень.

22

Рёст – дорожная мера длины, равная дневному переходу. Повсеместно используются обозный рёст и конный рёст, соответствующие пути, что за день проходит по дороге обоз или всадник. Несмотря на неточность, расстояние между городами чаще измеряют в рёстах, нежели в межевых мерах. Рёст без специальных подсчётов отвечает на главный вопрос путешественника: «За сколько дней я доберусь туда?»

23

Ётунвель – дословно «великанский механизм» (гн.). Механизм Мироздания, созданный Эйриром, богом здравого смысла, и поддерживаемый всеми бессмертными.

24

Дьофуль – чёрт (гн.).

25

«Свэртус Ангели» – «Меч ангела» (перв. аркана). Один из многочисленных древних трактатов, изобличающих колдовство и бесоводство.

26

Бес его знает, что Ганс имел в виду.

27

Не следует путать эльфийские баронства с древнелюдскими графствами и герцогствами. Бароном может стать каждый: достаточно завести семью, сколотить значимое состояние, купить приличный дом и заиметь репутацию среди прочих баронов города.

28

Орбус Алиус – Тот мир (перв. аркана).

29

Сатир – чёрт (вторая аркана). Несмотря на то что сам колдовской язык известен лишь эрудитам, слово широко распространилось ещё во времена древних людей. В основном оно используется как ругательство.

30

Раубриттер – дословно «рыцарь-грабитель» (др. – людск.), то есть дворянин, свернувший на преступный путь.

31

Бесова седмица, или чёртица, каждый год следует за случайным месяцем и длится случайное количество дней. Считается, что те, кто родился в бесову седмицу, несут на себе проклятье.

32

Авуар – богатство, состояние (эльфийск.).

33

Лунариями зовут угодников богини Луны, что наградила их пророческим даром.

34

Хельбренна – особо крепкий вид бренны, «жжёной» (гн.). Это дурманящий напиток, получаемый путём перегонки («жжения») вина, браги или, как в случае хельбренны, крови животного. Бренна прекрасна многолетним сроком хранения и лучшим вкусом. Но лишь запойные пьяницы употребляют бренну, не разбавляя водой.

35

Нисса, оказывается, тоже умеет говорить загадками. Но это было ожидаемо.

36

Конечно, Ганс и слыхом не слыхивал ни о какой Ариадне. Однако так проще всего перевести образ, использованный эрудитом.

37

Вольпертингер – заяц с оленьими рогами и гусиными крыльями.

38

Шлитц Витц – известная ещё древним людям богиня перемен, хитрости и цели. Считается, что любая выгодная сделка – это плод её махинаций, и смертному не дано предугадать, принесёт она великое богатство или сокрушительное разорение.

39

Позвольте нам не переводить эту кабацкую брань.

Content

Ива Беленькая, Саша Левашов
Долина Зерпентштайн

Благодарности

Глава о том, как первопроходцы встречают в горной долине вовсе не то, что ожидали

Глава, знакомящая нас с солью Бергхоф и её трагической судьбой

Глава, в которой герои спускаются в заброшенный рудник и открывают второе дно долины

Глава, в которой еще теплится надежда

Глава, в которой наша история находит неожиданную развязку

Примечания