Фаворит. Русские не сдаются!

Глава 1

Глава 1

Человека делают старым не морщины, а отсутствие мечты и надежды (Хорхе Анхель Ливрага)

Город Царское Село (Пушкин)

17 апреля 2025 года

Говорят, в молодости человек выглядит таким, каким его создал Бог. А в старости — как прожил жизнь… Тогда выходит, что я прожил большую жизнь, где каждая морщина — это память.

Я стоял в своей спальне напротив большого зеркала. Это, наверное, форма мазохизма такая — смотреть на себя старого. Но фантазия у меня еще ого-го, так что чаще всего я видел в зеркале молодого и готового прожить целую жизнь молодого человека. Статного, чернявого с зачесанной копной волос, смазанной гусиным жиром.

Я видел себя таким, каким был в 1942-м, когда, приписав себе полгода, отправился поступать на ускоренные курсы командиров. Или такого себя, какому зачитывали приказ, подписанный лично адмиралом Кузнецовым — о присвоении мне звания лейтенанта за особые заслуги.

Я не хотел видеть этого сгорбленного старика, покрытого морщинами. И он таял перед моими глазами. Я не видел редких седых волос, что только и остались от чернявой гривы. Я же другой, я все еще молодой… В молодости сны и мечты уносят в будущее, в старости — в прошлое.

— Экий я красавец! — сказал я, разглядывая себя в зеркало. — Здравия желаю, товарищ лейтенант 571-го отдельного батальона 260-й бригады морской пехоты Балтийского флота Никодимов Ефрем Иванович. Век прожил, а хоть завтра в ЗАГС какую молодку, девочку-восьмидесятилеточку поведу.

И за что мне такое?.. Это же не метафора, когда я говорю, что век свой прожил. Через двенадцать дней у меня день рождения. Сто лет, как в обед. Торжество, мать его. И зачем, почему я столько живу? Чтобы стать свидетелем краха Союза? Строили коммунизм и… всё, построили! Зато теперь все такие независимые!..

— Алиса, девочка, как там вообще… Какие на сегодня новости? — спросил я, снимая китель и примеряя другой.

«Алиса» у меня правильная, никогда не включает современный… Этот… контент, как говорят молодые.

— Сегодня состоялось заседание центрального комитета коммунистической партии Советского Союза. Генеральным секретарем товарищем Леонидом Ильичом Брежневым на повестку были вынесены острые вопросы… — вещало радио из глубин прожитых лет.

— О как! Острые вопросы поставил дорогой Леонид Ильич. Чего же ты острые колья не поставил, чтобы усадить туда предателей! — продолжал бурчать я.

Потом усмехнулся своей старческой улыбкой и стал протирать полотенцем зеркало. Это оно, наверное, запотело от того, что увидело такого красавчика. Улыбнулся еще раз, вспомнив поговорку, что мертвые не потеют. Так что в зеркале — живой человек, который изрядно задержался на этом свете.

— Алиса, «Смуглянку» мне дай! — сказал я.

— Как-то летом на рассвете… — зазвучала песня.

— Эх ты, набор цифр… — усмехнулся я.

Смуглянку она мне только в виде песни даёт, пощупать бы молдаванку, что виноград собирает. Ну и ладно — тоже память.

Покрасовавшись сперва в форме морского пехотинца, а потом и в кителе сотрудника КГБ, я подошел к окну. Город Пушкин, ну или Царское Село, опять был полон туристов. Шли бы дворец смотреть, а не шастать, где честные люди живут!

Вновь я усмехнулся, едва представил, что было бы во дворе, если бы лет так семьдесят назад меня увидели в кителе майора КГБ. Наверное, весь дом обходили бы за километр. Послужил я в конце войны в СМЕРШе, а потом и в Комитете, а после, когда «дорогой Леонид Ильич Брежнев» зачищал КГБ после смещения Семичастного, так и учителем в Пушкинской школе. Дальше завод, пенсия — и вновь школа…

Пытался доказать, что история — это не просто даты. Не чёрточки между цифрами. Это жизни людей, и наша жизнь тоже. А трудовик — это звучит гордо! Был я и тем, и другим, и третьим.

Руки подрагивали, когда я расстегивал пуговицы на кителе, и потом, когда протирал тряпочкой свои ордена да медали. Нет, я не болею болезнью Паркинсона, не злоупотребляю алкоголем. Руки трясутся, потому как нет более ценного для меня, чем награды, Родина, семья.

— Алиса, дай-ка, девочка, песню «От героев былых времен»! — под стать настроению заказал я.

Под песню из кинофильма «Офицеры» рассматривать свои награды куда как сподручнее.

Я и Алисе это не раз рассказывал. Вот он, Орден Красной Звезды. Получил его за то, что не дал бойцам после неудачного десанта в феврале 1944-го сгинуть. Батальон полег, но всё же почти тридцать бойцов получилось вывести, покрошив изрядно и фрицев. И чуда как такового не было, а была выучка, смекалка и решимость драться. Или все же кто-то меня опекал? Бдил за спиной ангел-хранитель?

А вот и главная награда — Звезда Героя Советского Союза. Ее я теперь никогда не снимаю. С ней на груди и хочу помереть. Вручили мне Звезду за подвиги при взятии Кенигсберга.

Моя рота в Кенигсберге первой вошла на территорию Башни Дона, которую эсэсовцы защищали рьяно, но тогда у них не было шансов… Как вчера помню… Апрель, только-только стало тепло, озеро, все вокруг зелено… Должно, вернее, быть зелено, но всё равно преобладает алый цвет крови. Пулеметные точки фашистов не умолкают, мы ползем… Артиллерия не может так ударить, чтобы там все сложилось.

Надя моя… Уже когда Кенигсберг был почти взят и ожидалась капитуляция «Города Королей», снайпер убил ее. Так что я резал, рвал зубами фашистскую гниду. Слезы текли, но я пёр вперед и просился еще и еще. Смерти я искал, но только такой, чтобы побольше врага с собой забрать. За любимую Надю, за ребят.

— Колька Пышнов, Володька Гладких, Иван… Ванька… Ты не серчай на меня, спи себе с миром, друг. Но помни, Ванька, что Надя выбрала меня… Ты там, на том свете, не балуй с ней. Скоро приду, так за уши твои оттопыренные потягаю! — усмехаясь, говорил я и представлял своих боевых товарищей, друзей.

Начистив медали, я пошел на кухню. Ностальгия — это моя верная спутница по жизни уже лет двадцать. Но и она не повод, чтобы отказываться от вчерашних пирожков, или, прости Господи, как соседка сказала, когда угощала, «эчпочмаков».

— Попробуй выговори! Русский мужик решит, что его послали, а не пирожком угостили!

Я взял пару увесистых треугольников, положил их в микроволновую печь. И пока циферблат отсчитывал полторы минуты, вновь ударился в воспоминания.

Говорят, что время лечит, что многое забывается. Но тогда мой крест и проклятие — моя же память. Помню же всё, всех ребят, которые не вернулись, их улыбки, их мечты, их выдумки, как с девками миловались. Пацанами еще многие были, бахвалились между собой любовными похождениями. Какие похождения? Сами они так нецелованными и помирали.

Я до Нади, санинструктора нашей, любви моей юной, тоже ни с кем не был. Сколько там лейтенанту Ваньке Любимцеву было, моему конкуренту за сердце красивейшей девушки на всю дивизию? Двадцать лет, не больше? И такие мы были взрослые… Нет, мы были детьми. С высоты ста лет я это понимаю.

— Скоро, товарищи, скоро… Сколько уже можно-то быть без вас! Вот стольник отмечу — и все, к вам…

Звякнула микроволновка, я попробовал взять эчпочмаки, но обжег руку.

— Етить твою в дышло! Был бы пирожком, а не этим чпокмаком, так и нормально всё бы было.

Русский пирожок — он для русского человека всегда ласков, не обожжет, но согреет. Надя… А умела ли она печь пирожки?

После Нади большой любви так и не было. Женился, дети пошли. Жену уважал, дурного слова не скажу — женщина основательная. Но развелись: без любви, когда дети уже внуков нянчат…

Звонок в дверь прервал мои ежеутренние беседы с самим собой.

— Пионеры, небось, опять! Или кто там сейчас в школах? Не приведи Господь, скауты какие пожаловали. Или эти… а вы верите в Бога?.. — бурчал я, направляясь к входной двери.

Это я так, по-стариковски. Но, на самом деле, нравится мне, когда в преддверии Дня Великой Победы школьники приходят. Я с ними и поговорю, и кители свои покажу.

Мои дети все при деле, уехали. Хорошие дети, уже и внуки — все зовут меня к себе. Но нет, я — кремень и приучил всю родню к тому, что со мной нечего спорить. Сказал — отрезал.

Подойдя к двери, я, не опасаясь, даже не выглядывая, кто там пришел, стал открывать защелки. Мне ли, старику столетнему, бояться? Не боялся раньше, не стану и сейчас.

— Вот же нелегкая принесла! — выругался я, при этом сильно-сильно хотел правнучку обнять.

Вот такие мы, старики. Любим, но всё стараемся, чтобы никто не заметил нашей любви.

В дверях стояла красотка лет тридцати, чернявая, смугловатая, не в нашу породу, но вот характер наш, Никодимовский.

— Привет, деда, — сказала внучка и обняла меня, старого ворчуна.

— Ну, привет, родственнички нерусские, — сказал я, принимая объятья, но отворачивая голову.

Слезы предательски хлынули из глаз. Ну никуда уже без них. К глазнику, что ли, сходить, может, это болезнь какая, что влага вытекает.

— Какая же я нерусская? — улыбнулась красавица-правнучка, а из-за ее спины выглядывала красавица-праправнучка.

— Н-да… Древнее русское имя у тебя — Фарида. Хорошо, что еще приставок нет «ибн» или «оглы», — пробурчал я. — Отец-то как твой, Нурали Зиад Оглы? Он тоже русский, Коля-Николай?

— Ну ты, дед, опять за свое? Не знала бы тебя, так чего доброго бы подумала, что ты расист. Но я же знаю, что ты моего отца жалуешь, — улыбаясь, сказала Фарида. — Сдал сильно он в последнее время. Немолод уже… Не всем же быть столетними молодыми.

— Ты ему передай от меня привет, или как там… рахман? — бурчал я, направляясь на кухню, минуя зеркало, возле которого только что красовался. — Нурали — наш, Никодимовский, тут не имя определяет или национальность, а правильная жизнь!

На самом деле, я своего зятя-азербайджанца люблю. Правильный он мужик, хотя в некоторых, так сказать, геополитических моментах мы с ним расходимся. Он считает, что Землей управляют рептилоиды, а я — что дебилоиды. А в остальном… Только и осталась обида, что я хотел правнучку Надей назвать, а меня не послушали.

— Чай пить будем! — сказал я в привычной для себя манере, так, что отказ не предусматривался. — У меня еще есть эти… чпокмаки. Хотите? И почему не предупредила о приходе, я бы праправнучке хоть что купил. А то к деду приехала, а у меня и конфеты нет. Ну да у нас эти… черт бы их побрал… товарно-денежные отношения. Деньгами откуплюсь.

Маленькая егоза прошмыгнула мимо меня, не дав себя ухватить, чтобы поцеловать, и побежала в зал. Надюша, она такая, как я — нежностей не любит и всё приказывает, хозяйка в доме. А как своего деда Нурали строит! Ну как не подчиниться ангелочку пяти годков отроду? Она, да еще старшая праправнучка Аглая, на меня и имеют влияние.

Об одном я сожалею, что не увижу ни одну из них в свадебном платье. Это ведь только кажется, что увидел правнуков, да и будет, присматривай себе костюмчик, чтобы красоваться в деревянном ящике, обложенном цветами. Нет… Это как аппетит приходит во время еды. А желание жить появляется по мере того, как дети, внуки, правнуки заводят своих детей.

— Деда, меня прислали парламентером… — сообщила правнучка.

— Даже не начинай, Фаридка, а то от наследства отлучу, — отшутился я.

— Да какое наследство, дед! — рассмеялась правнучка.

Я промолчал. Будет сюрприз… Если бы кто и хотел наследства — так, может, и яду подлил бы. Но мои — не такие.

Есть у меня деньжата. Я успел сообразить, куда катится советская экономика. К бизнесу этому душа не лежала, и я сделал иначе. Снял тогда все деньги со сберкнижки, а честной службой своей я сумел накопить немало, ну и купил золото.

И даже теперь не собирался я говорить о наследстве. Такой вот я человек, что посчитал: пусть они сами в жизни устраиваются, а не ждут смерти богатенького деда. Хотел — и получил! Из всей семьи нет ни одного непорядочного человека. Напротив…

— Как там муж твой, Сашка? Пишет хоть? — спросил я у Фариды.

— Звонит, дед. Живой, за то и Богу молюсь, — резко погрустнела правнучка.

Повернулся я и посмотрел на неё внимательно. Будто Надя моя стоит, кручинится. Ничего, Надюша, будем жить. Слишком часто я вспоминаю свою единственную любовь, видать, пора мне уже к ней.

— Вернется он, девочка. Наша, Никодимовская порода, она же неубиваемая, словно кто-то охраняет. Пусть и Господь Бог, хотя ты знаешь мое отношение к религии. За правое дело воюет парень, — сказал я.

— Никодимовская порода? Так муж мой, Сашка, тебе не родственник, он Сомов, — Фарида Нуралиевна Сомова посмотрела на меня, прищурившись.

Хорошо ещё, не сказала — мол, ты что, дед, на старости лет… Нет, никто в моём разуме покуда не сомневался.

— Много ты понимаешь… Твой муж — парень правильный, вон, воевать пошел, когда Родина позвала… Значит, наш он, Никодимовский, и точка, — жестко сказал я и ударил по столу так, что из большой чашки с надписью «Босс» чуть не выплеснулся чай.

— Дед, ты ушел от ответа. Мы все очень просим тебя никуда не ехать. Ну правда, ну какое морское путешествие? Давай рванем в Москву, к Вадиму, соберемся у него… У тебя и приглашение на парад есть, на президентскую трибуну. Вот и отметим твой день рождения, потом на парад сходим, в «Бессмертном полку» пройдемся? А?

Я уже знал, что Фарида будет пытаться меня отговорить от запланированной поездки. Да правнучка и сама предупредила — парламентёр она сегодня.

Я усмехнулся, не показывая, как дороги мне эти уговоры.

— Я скоро вернусь. В Москве и встретимся, — я видел, как жалостливо стала на меня смотреть Фарида. — Пей чай, внучка! А я все равно поеду. Сто лет… Нужно подвести итоги, проехать по местам, где терял своих товарищей в той войне, где я любил… И одному побыть, вспомнить всех… Вот и восемьдесят лет прошло со Дня Победы. И ладно, был бы немощным стариком, вон и костыль не всегда беру с собой. Всё, нечего говорить. Решено…

* * *

Балтийское море

24 апреля 2025 года

Балтийское море… Сказал бы, что восхищаюсь им, но не буду врать. Оно для меня негостеприимное. Нарва… Сейчас я был напротив этого города, в пятнадцати милях, как мне сказали. Толком не видно в бинокль ничего, кроме моря. Но память и воображение работали, погружали меня в те февральские дни 1944-го.

Я лежал и смотрел на пасмурное небо, снег валил хлопьями, а вокруг стонали товарищи. Много раненых и тяжелых, что помочь уже нельзя. Нас ждали, нас встретили. Белый снег? Нет, уже не белый. Частью он измазался грязью, в которой ползли или корчились от боли советские воины. Частью приобрел бордовый и алый оттенок — от крови, пролитой во имя Великой Победы. Не получилось захватить плацдарм. Именно здесь я и потерял своих товарищей, Ваньку…

— Семён, сколько до берега? Не видно ничего, — спросил я, пытаясь вглядеться вдаль через бинокль.

— Ефрем Иванович, ближе подойти нельзя. И так идём у самых территориальных вод, — ответил мне тот.

Я с укоризной посмотрел на внука моего друга, с которым служили в КГБ. Семен не отказал, он чтит память своего деда и отозвался на мою просьбу. Наверное, это я с брюзжанием своим уже чего-то не замечаю, а молодежь-то хорошая у нас. Впрочем, и ему уже не двадцать, а, наверное, сорок. Вон, и виски чуть белеют.

Я сидел на каких-то ящиках на носу небольшого сухогруза, рядом прислонил трость, что заменяла мне инвалидную палку, и смотрел в бинокль — туда, где должен быть берег. Не видно ничего. Может, оптика моя слабовата?

Мне нетрудно было решиться на путешествие. Я хотел ещё раз побывать в тех местах, где проходил мой боевой путь, и знал, что на сухогрузе, курсирующем между Калининградом и Лугой, Ленинградом, служит Семён.

Ни на каком прогулочном судне с зонтиками, напитками и микрофонами я не прочувствовал бы того, что ощущаю сейчас, вся эта воркотня заглушила бы эмоции от воспоминаний. Да и ходят туристические корабли намного севернее, вдали от берегов. Ну а так… Капитан, выслушав Семёна, своего помощника, взял курс немного южнее, конечно, предупредив об этом нужные службы той же Эстонии. Но…

Но даже так я не мог рассмотреть бухты.

— Ефрем Иванович! Холодно, может, спуститесь в каюту? — чуть наклонившись, сказал старпом капитана сухогруза.

Я не ответил, а вновь прильнул к биноклю. Нахлынули воспоминания.

Вот я, молодой лейтенант, поднимаюсь и веду в отчаянную атаку оставшихся бойцов. Многие здесь ранены — и понимают, что это их последний бой. Но мы поддерживали друг друга и шли вперёд. Оттого атака наша была ожесточенной, и мы сбили три пулеметных огневых точки, а уже потом отступили, почти что и не получая выстрелов в спину…

Нас оставалось только двадцать восемь, но мы смогли отступить, потому как немцам пришлось перегруппировываться и заменять своих убитых стрелков. И я, зажимая кровоточащую руку, вел оставшихся бойцов, чтобы выжил хоть кто-то, чтобы продолжили парни уничтожать врага.

— Еще вздумают чухонцы нас постращать. Нужно с капитаном переговорить, уходить севернее, — размышлял вслух Семен, присаживаясь рядом со мной на ящик.

— Я правильно понимаю, что мы в международных водах? — уточнил я.

— Так-то да… — задумчиво отвечал Семен.

Я понимал, что политическая обстановка такова, что не стоит дёргать за усы эстонского котёнка. И на том спасибо, что я здесь, на судне, что вспомнил все те эмоции, что бурлили во мне, молодом офицере, который шёл на смерть. Я знал, за что умирать, если уж придётся.

— По левому борту — два пограничных катера! — прокричал матрос, высунувшись из капитанской рубки.

— Мля! Этого ещё не хватало! — выругался Семён.

Семен, больше ничего не говоря, сразу же направился в капитанскую рубку. У помощника капитана был в руках планшет, где на карте очерчен фарватер, по которому шло судно. Мы точно не были в территориальных водах Эстонии. До них ещё не менее трех миль.

Я, может быть, и седовласый морщинистый старичок, но на голову никогда не жаловался. Так что понял, что именно происходит. Прибалтийские котята решили поиграть в тигров. Сколько они угрожали, что будут захватывать российские суда, команды которых якобы спят и видят, как бы перерезать коммуникационные кабеля в Балтийском море. Видимо, заокеанский саблезубый тигр дал добро котятам на провокацию.

— Русский корабль, станьте в дрейф и приготовьтесь к досмотру! — закричали с одного из двух катеров.

Помнят правильный язык общения! На русском обращаются! Злость и решительность наполняли меня. Будто я в 44-м, и наш десант в Нарву решили вот так остановить немцы.

Да, фашисты сразу бы открыли огонь. А у этих просто кишка тонка, лишь пугают наставленными в сторону нашего судна крупнокалиберными пулемётами.

— Стоп машина! — почти в полной тишине, когда лица матросов были обращены в сторону капитанского мостика, прозвучал приказ.

— Да какое «стоп машина»! — возмутился я, выкрикивая погромче, но старость брала своё — я закашлялся и сгорбился.

Провокация чистой воды! Если сейчас промолчим — растопчут. Нужно действовать… пусть узнают, что такое русский старик.

В груди скребло — не бывало такого, что мы сдаёмся врагу. Да, да, ситуация сейчас другая, может быть, капитан и прав. Ну не воюем же мы с Эстонией! Да и разве медведь вообще может воевать с клещом?

Разве же начали бы стрелять пограничники, примерявшие на себя роль морских пиратов, если бы мы на полном ходу уходили севернее?

А стреляли бы — так, на мой взгляд, и пусть! Не пора ли снимать маски и врага называть врагом? Да не решились бы они. Это так, мяукать умеют, а рычать им не дано.

— Сынок, неужто лапки кверху? — обратился я к одному из молодых матросов, что был рядом со мной.

— Отец… дедушка, да был бы у нас пулемёт, я бы первый… — сквозь зубы зло произнёс матрос.

— Э, внук, разве же сила в оружии? Сила в духе! — продолжал сокрушаться я.

Но сам с облегчением подумал, что далеко не всё потеряно с молодым поколением.

Тем временем на судно уже подымались, с позволения сказать, фрицы, ну, эти… эстонцы. Я стоял, нахмурив брови, от чего, наверное, должен был выглядеть и вовсе старым. А, нет… я и так слишком старый.

А морды забрались на палубу и вели себя вызывающе. Они ухмылялись, посматривали на всех, словно на пустое место, не забывая при этом вертеть стволами автоматов в разные стороны. Так и хотелось мне повертеть стволом… А лучше скинуть всех их в море, пусть кильку бы подкормили для своих шпротов.

— Всей команде собраться на палубе! — выкрикнул один из пограничников.

Он был самым старшим, как бы не за пятьдесят лет мужику. И это для меня — юнец. А так… Явно же рожден, гад, в Советском Союзе, пионером был, Ленина любил.

— Офицер, я капитан судна. У нас нет ничего того, что могло бы вас заинтересовать. Вы нарушаете морское право, — говорил тем временем капитан.

— Рот свой закрой и подготовь корыто к проверке! — усмехался главный среди стервятников с автоматами.

— Мы находимся в шестнадцати морских милях от берега. Это экстерриториальные воды, вы не имеете… — капитан стоял на своём, но по жесту главного пирата его сорвиголовы взяли под руки нашего капитана и повели его к борту.

— Стоять! — выкрикнул пограничник и…

— Бах-ба-бах! — три раза выстрелил в воздух.

Было дернувшиеся немногочисленные члены команды судна быстро вернулись обратно и теперь лишь исподлобья, тяжело дыша, смотрели на ряженых пограничников. Конечно, это ряженые скоморохи, чести мундира не понимают — потому что нарушаются все возможные законы международного судоходства.

— Кomandör, siin Vana mees akupantides, — сказал один из пиратов, подойдя ко мне [эст.: командир, тут старик из оккупантов]. — Täht? minu vanaisa tapmise eest? [эст.: звезда? За то, что убил моего деда?].

— Не тронь! — сказал я, когда гад нацелился своими лапами к моей Звезде Героя.

— Валдис, оставь его! — почему-то на русском языке потребовал главарь.

— Мul on seda tähte vaja! [эст.: Мне нужна эта Звезда] — не унимался Валдис.

— Ефрем Иванович, не надо! — слышу я голос Семена.

Он знает, понимает, что я не дам никому трогать мою награду, мою Звезду. Но одёргивать тут надо не меня, а этого юнца-наглеца, который нацепил форму и считает, что право имеет.

— Не трогай руками! — прорычал я.

— А то что, дед? — почти на чистом русском языке сказал пират, но я уже не удивлялся.

— А то… — я повернулся к команде. — Чего же вы стоите? Смерти боитесь? А она лучше, чем позор?

— Ефрем Иванович…

— Молчи, Семен. Не может русский корабль сдаваться врагу без боя, — я посмотрел на эстонца, вдруг резко вспомнившего русский язык. — Стрелять будете? Не испутаетесь? Скрыть-то не получится. За нами великая страна!

— Хе! — удар пирата уронил меня на палубу.

Я заметил, как он изготавливается к удару, и понял, куда собирается бить, но старость… Не успел даже увернуться. Сто лет, как-никак. Я принял удар, потому что знал: пусть ударят в меня, а не в память всей роты.

— А Звезду я у тебя, дед, заберу, компенсацией будет, — сказал гад и потянулся к награде.

— На! — выкрикнул я и со всей мочи, что еще только оставалась во мне, огрел пирата своей тростью, привстав.

— Сука! — подлетел другой пират.

Удар ногой… Я падаю, и что-то попало мне под голову, какой-то ящик. Теряя сознание, еще слышу выстрелы и успеваю понять, что команда нашего судна начала действовать. Все правильно, так и должно быть. Смерти нет, если ты уходишь достойно, несломленным. Нет жизни без борьбы! Единожды сдавшись, ты не только подставляешь себя, ты и других подставляешь, потому как по дурному поступку могут судить всю нацию.

Я слышу, что сердце замедляется. Отсчитывает последние, редкие, слабые удары. Под звуки борьбы на палубе, под крики, понимая, что наша берет, что уже кричат пираты о том, что они готовы уйти, я улыбаюсь и кладу руку на Звезду Героя — получается, что и на сердце. А хорошо ухожу, как хотел, несломленным, как воин!

Темнота… Она вокруг, но не во мне. И я плыву в темноте… Слышится женский голос издалека. Мягкий и такой знакомый, родной.

— Ты сделал всё, что мог. Теперь… начни сначала.

— Надя…

— Живи! Проживи новую жизнь с честью… Люблю тебя…

Глава 2

Глава 2

Русские в плен не сдаются! (М. И. Кутузов)

Балтийское море. Район Данцига

25 мая 1734 года

— Где я? Почему связан? Что за корабль?.. Где наши?.. Почему ты в парике⁈ — Эти вопросы вспыхнули в голове сразу, как только я начал приходить в себя.

Голова гудела. Руки и ноги затекли. Я ощущал тугие верёвки— не наручники, не стяжки, а именно сраные верёвки! Кто так пленников связывает? И главное — деда столетнего связать⁈ Вот же ущербные…

— Унтер-лейтенант, с вами всё в порядке? — донёсся голос откуда-то сбоку.

Кто-то наклонился надо мной, резко и ловко вспорол путы. Я приподнялся на локтях. Мир плыл. В висках стучало.

— Это ты, сынок, ко мне так обращаешься? А ты кто такой? — спросил я, силясь сфокусировать свое зрение на лице мужика.

Передо мной стоял… ну точно не наш. Лоснящийся парик, одежда, столь безразмерная, что рубаха представляла скорее балахон, пиджак… или что это вообще… грязный, в копоти. А еще эти манерные жесты — как с исторической реконструкции. Но голос был нормальный. Русский. Даже сочувствующий.

— Мы сдались? Где Семён? Что за фарс вообще?

— Александр Лукич, почто мне знать, где Семён? Да и нет серед офицеров на фрегате такого. Вы давайте, поднимайтесь, недосуг мне с вами возиться! — отозвался мой собеседник. — Нынче такое творится…

— Мы сдались? — спросил я.

Этот вопрос меня, действительно, волновал.

— Сдаемси. Стыдоба-то какая! — отвечали мне, чем еще больше добавили сумбура в кипящие мысли.

— Э, мужик… ты кто вообще?

Зрение постепенно возвращалось, будто пелена слетала, так что я более отчетливо рассмотрел мужика. И… он даже на реконструктора не похож, слишком какой-то… реалистичный, что ли.

— Мужик? Вы словно не в себе… Лаптев я, Харитон Прокофьевич. Всё, будет вам. Недосуг беседы вести. Приходите в себя и скажите своё слово, — буркнул он и метнулся прочь, будто его реально что-то ждало [Будущий исследователь Русского Севера действительно был на том корабле и при тех событиях, о которых пойдет речь].

Он ушёл, а я остался.

Один. С верёвками, с париком и с подозрением, что я больше не в своём веке.

Постепенно туман в моих глазах развеивался, и я силился получше разглядеть, что вокруг происходит. Но быстро понял, что внимание нужно обратить не на это. Бог с ним, с мужиком в парике. Голос не мой, тело не моё! Палуба, если я вообще на корабле, тоже иная! Впрочем, слышен и шум моря, и качает так здорово, будто ветер сильно поднялся. Но так не может быть!

«Проживи ещё одну жизнь!» — вспомнил я слова, что сказала мне во сне Надя.

А еще этот парик… Я поднял руку и опустил пятерню себе на макушку. Вот те на! На мне он тоже есть. И голова чешется, аж жуть. Я быстренько скинул парик и стал расчесывать свою голову. Свою ли? Жирные длинные волосы, но густые, как у меня в молодости. Потом зачесалась и спина… Этим занятием можно было заниматься бесконечно. Но лучше встать и рассмотреть, что происходит и где я.

Корабль. Парусник. Впереди, на палубе, столпилось не меньше восьмидесяти человек. Кто-то галдел меж собой, иные стояли понуро. И что интересно — все ряженые, какие-то в большинстве маленькие, щуплые. Были среди них и мужики, тьфу… в лосинах. Да что это за наряды? И корабль…

Я не хотел принимать действительность, разум отвергал напрашивающиеся выводы.

— От капитана поступил приказ сдаться, — услышал я немецкую речь.

Прямо сработала какая-то психологическая закладка. Немецкий язык, слово «сдаться». Хотелось в свойственной мне манере выкрикнуть «Русские не сдаются!», «Фашистская тварь!», но вспомнились угрозы эстонцев нашему сухогрузу. Наши же с эстонскими погранцами дерутся! Я стал крутить головой по сторонам… замер. Как всё быстро получилось! Ведь я буквально подскочил сюда, да и теперь за пару секунд всё оглядел и всю обстановку оценил. О такой своей резвости последние лет сорок, не меньше, я только вспоминал с ностальгией.

— Русские не сдаются! — все же вырвалось у меня.

Даже если это и реконструкция, то неправильная, нужно переработать сценарий, ибо если и был позор, когда русские сдавались, то это не те эпизоды, которые нужно проигрывать и ставить для выступлений — их нужно осуждать. На них нужно учиться, чтобы не повторилось впредь. Мы же русские… Мы не можем, как на Западе, героизировать побег. У англо-французов это гладко вышло у Дюнкерка во Второй мировой войне. Они драпали от немцев, а после это подвигом объявили.

— Ёшкин кот! Это я что, на вечеринку этих, которые в России запрещены, а в Европе поощрены, попал? — вслух сказал я, когда передо мной всё чаще стали мелькать мужики в лосинах.

Реконструкторы! Под восемнадцатый век играют!

— Господин унтер-лейтенант, с вами всё в порядке? — поинтересовался у меня один из реконструкторов. — Не гневайтесь, но нынче не до вас. Живы, и на том хвала Господу. Мы давеча…

— Происходит что? — перебил я.

— Капитан наш, хранцуз, грамоту прислал, дабы мы сдавались. Вот и ихний офицер пожаловали. А другой хранцуз, товарка капитана, також призывает сдаваться. Стыд какой!

— Никаких сдач не будет! — решительно сказал я, хотя ещё не знал пока ни своего статуса, ни возможностей.

Но я точно знал одно: при моей жизни сдач не будет. Русские не сдаются!

— Братцы! Да как же мы честью-то своей поступимся? Как же оскверним память благодетеля Петра Великого, — выкрикивал мужик, назвавшийся Харитоном — его я первым увидел, как очнулся.

Как его? Лаптев! Словно как русский мореплаватель, один из братьев, в честь которых и море назвали. И об этом я успел подумать, а вот все остальное… В моей голове мысли кучковались и распадались, словно после ядерного апокалипсиса химические элементы.

Я силился собрать все увиденное воедино и выдать версии, но к таким немыслимым выводам я пришел, что и озвучивать нелепо.

— Ви подчиниться! Письмо ваш капитан, что ви снять фляг, — услышал я слова с явным французским акцентом.

— Это кто здесь сдаваться собрался, морда ты фашистская! — выкрикнул я.

Не знаю, реконструкторы ли это, и куда подевались эстонские пограничники с русскими моряками, которые между собой дрались, когда я потерял сознание. Но сдаваться никто не будет! Не в этой жизни, которая… Черт, опять эти мысли…

— Не надь крика. Все понять и приказ справить, — было мне ответом.

— Сдаваться не позволю! Вы что тут учинили? Русские не сдаются! — напирал я.

Чувствовал себя так, что лететь хотелось, казалось, что вот сейчас оттолкнусь от деревянной палубы корабля и взлечу. Какая же разница была между тем мной, стариком, и сейчас… Убывало-то день за днём, и теперь я не мог поверить — неужели человек бывает вот так полон сил? И я когда-то был, и теперь снова силён! Ничего не болело, а легкость какая в движениях!

А еще я привлек к себе внимание, и ко мне рванул Лаптев. Он подскочил, встал в шаге от меня и эмоционально выкрикнул:

— Господин унтер-лейтенант, Александр Лукич, вы же приказали своим солдатам сопротивляться?

Приказать? Мы запросто! Вопрос в другом: кто подчинится.

— Приказываю всем солдатам не сдаваться! — прокричал я.

Я был удивлён, когда два десятка, или чуть больше, стоящих в толпе солдат в один момент извлекли из своих ножен клинки, и это были шпаги. У каждого солдата — шпага? А так разве было?

Или это гвардейцы?

— Слыхали, что его благородие приказали? Айда в Арсенал! Фузеи брать! — выкрикнул один из мужиков, вскинув вверх шпагу, и направился ко мне.

Ему пришлось пробираться через толпу моряков, даже кого-то толкнуть, а кого-то и подпихнуть плечом. Я находился немного в стороне от мужиков.

— То есть бунт на фрегат! Ви будете казнь! После капитан я командовать фрегат Митава! — опять же с французским акцентом кричал мужик, которого я из-за спин не мог рассмотреть [Речь идет о реальных событиях 25 мая 1734 года, в реальной истории это был первый случай сдачи русского корабля].

— Господин унтер-лейтенант, приказывайте! Вы не серчайте на нас, что не вызволили, когда вас вязали. Приказа не было, а вы-то без чувств лежали. Вот мы и… Не серчайте. Нынче все справим, как прикажете. Мы не подчиняемся капитану и сдаваться не намерены. Я рад, Ваше благородие, что вы в себя пришли. Уж думали, что хвороба какая насмерть свалила вас! — радостно проговорил тип в лосинах.

И все же не реконструкторы. «Проживи новую жизнь с честью!» — вновь ворвалась фраза в мое сознание.

«Проживу, Надя, может, и недолгую, но с честью!» — подумал я.

— Взять паникеров под стражу! — отдал я приказ.

— Кого?

— Смутьянов, кто призывает сдаться! — вынуждено я поправил себя, на мгновение удивившись, что слово «паникер» ещё не знакомо людям.

— Будет сделано! — отрапортовал…

Сержант? Погонов не было, но этот солдат отличался мундиром от других. Пусть условно будет сержантом. Понять разницу между фурьером, капралом и каптенармусом я все равно сразу не смогу. Да и недосуг мне теперь выяснять.

Я направился к толпе, где многие смотрели уже на меня.

— Не сметь! Унтер-лейтенант, вы забываться! Окститься и не ваш дело решать о сдача фрегат! — ко мне подошел какой-то, судя по мундиру, офицер.

Говорил он с жёстким немецким акцентом. Какой замечательный русский экипаж русского фрегата! Французы, немцы, может, и датчане имеются. А русские где?

— Все ли так считают? Все ли готовы прославиться как первые русские моряки, кто сдался неприятелю? — выкрикнул я, решив сосредоточится на главном — не допустить позора.

Я уже понял, что за события происходят, хотя пришёл в себя только меньше четверти часа назад. Это фрегат Митава, и он готовится сдаться французам. Я читал об этом, сокрушался, что команда и не попыталась сопротивляться. Так, убегали, а потом стали в дрейф. А после просто дали французам взойти на борт, хотя абордажные команды неприятеля были уязвимы перед пушками фрегата. После — только плен для экипажа и позор.

— Это наше дело, и я поддерживаю господина унтер-лейтенанта, — рядом со мной, слева, встал еще один молодой офицер.

— Назовите свое имя громко, чтобы все слышали! — потребовал я уже просто потому, что не знал, как зовут офицера, а обращаться, скорее всего, придется.

— Мичман Григорий Андреевич Спиридов, к вашим услугам! — лихо сказал офицер.

— Кто? — вырвалось у меня, и я пристально посмотрел на Спиридова. — Впрочем, об этом потом. Сейчас же я рад, что вы на правильной стороне [будущий адмирал Спиридов также служил мичманом на фрегате Митава, когда тот сдался].

Я шел сквозь расступающуюся толпу, не оборачиваясь, но чувствуя, что за мной пристраиваются ещё и ещё матросы и офицеры. Справа был сержант-гвардеец, слева Спиридов и Лаптев, за нашими спинами и по бокам — солдаты, уже ощетинившиеся фузеями со штыками.

— Ви не в праве, ви бунтарь! — с ощутимым акцентом и с явной растерянностью говорил типчик в центре круга, образованного толпой.

— Арестуйте его и в каюте заприте! — скомандовал я.

Раздалось коллективное «ах!». Наверное, да нет, точно — я сейчас приказал совершить преступление.

— Пройдемте! — потребовал от француза мой сержант, но пока что как-то неуверенно, поглядывая в это время на меня, будто всё ждал, что я отменю приказ.

Помощника капитана, или как там должность должна звучать в этом времени, увели под гробовое молчание всех собравшихся.

— А это кто? — спросил я, указывая на ещё одного, который жался к борту, будто желая спрыгнуть с корабля, и был он одет в отличный от русских мундир. — Француз?

— Je suis envoyé par Monsieur le lieutenant-général Barray. Votre capitaine a donné l’ordre de rendre la frégate [фр. я послан господином шеф-эскадром Барраем. Ваш капитан дал приказ о сдаче фрегата], — прощебетал, как скороговорку, француз.

Не сказать, что я был полиглотом, хотя немецкий знал хорошо, ну и английский неплохо, как языки потенциального врага. В КГБ без этого было никуда. Сказанного доподлинно не понял, но общий смысл уловил и по-французски.

— Арестовать и этого француза. Потом выменяем на капитана! — сказал я, и последовал арест.

Все… Теперь нужно было решать, как сопротивляться.

— Офицеры, ко мне. Вот вы — я на секунду задержался в размышлении, как же обратиться к своему условному «сержанту». — Вам обеспечивать порядок на корабле.

— Будет сделано, ваше благородие! — радостно, даже с азартом сказал тот.

Я рукой подозвал офицеров в сторону, и их оказалось всего трое.

— Трое офицеров? — спросил я, силясь вспомнить, а сколько вообще должно быть на фрегате офицерского состава.

— Кого вы арестовали, капитан и мичман Войников — у французов, иные офицеры отказались… Кхм, они выразили свое несогласие, но не будут мешать, — сказал Харитон Лаптев.

— А остальные? — спросил я, вспоминая, что на фрегате должны были быть и другие офицеры, да и видел я их, стоящих в стороне.

— Секретарь, ундер-лейтенант, комиссар и констапель устранились, — сообщил мне Спиридов. — Гардемаринов же не звали, боцмана и шхипера также, боцману нужно следить за матросами, да и не по чину ему [орфография наименования чинов во флоте сохранена, как было на 1734 год].

Я хотел было дать приказ, чтобы арестовали всех отказников, однако пока решил сильно не злоупотреблять первоначальным успехом. Самоустранилась часть офицеров? Пусть стоят в сторонке, трусы. Начнем действовать, и у них будет шанс восстановить свою честь. Стоит вспомнить, что русский флот сейчас не в том положении, чтобы арестовывать или расстреливать морских офицеров. Кадры нужно беречь. Тем более, на Митаве, одном из немногих кораблей, построенных недавно.

Я кое-что вспомнил про этот корабль, жаль, немногое. Построен он был во времена правления Анны Иоанновны. Если я получил новую жизнь, то именно в ее правление. А что мне с этим делать, я подумаю потом. Пока что я не могу допустить, чтобы русские сдавались. Кому? Французам? Хотя в этом времени они, наверное, считаются сильными. Ну да и Наполеону мы понаддавали затрещин!

— Ваши предложения, господа! — призвал я собравшихся проявить инициативу. — Одно скажу, что если не получится выйти из положения не проиграв, то я за то, чтобы корабль топить. Врагу не сдается наш грозный… Митава.

Некоторое время все молчали, а после Григорий Андреевич Спиридов, нахмурив густые брови, обрисовал общую обстановку:

— Рядом у нас два французских линейных корабля. Еще два могут быть недалече. Я узнал 64-пушечный «Ахилл». Он, верно, и флагман. Уйти мы могли бы — при удобном ветре. Небольшой туман нам в помощь…

— И не токмо он, отроки, но и Господь смотрит на вас, как и Богородица, что Россию защищает от супостатов! — пробасил приближающийся голос.

Это был священник, который теперь направился к нам, а до того я заприметил его у стоящих в сторонке офицеров-отказников. Что-то он им вещал. Ели призывал к сопротивлению, то одно; если же обсуждал обеденное меню, то это совсем иное. Ну не могу я в каждом священнике видеть хорошего человека. Немало во мне еще от борца с «опиумом для народа», пусть впоследствии и пересмотревшего свои взгляды.

— Отчего меня не позвали? — с упреком спросил батюшка.

Все засмущались, а меня так и распирало сказать, почему. Да потому, что я не слышал сегодня священника, который призывал бы не сдаваться. Промолчал, выходит.

А сейчас что изменилось?

— Ослушались вы приказа… — продолжал батюшка вещать. — Но на то благословение даю вам. И пущай меня Синод Священный осудит, но латинянам сдавать корабль русский я не хочу.

— Батюшка, а идите… Команду поувещевайте, чтобы они так же думали, — вежливо я направил священника заниматься его непосредственными обязанностями.

Получив гневный взгляд от батюшки и не поморщившись, я продолжил буравить его взглядом, и священник все же подчинился. Да и что ему делать на таком вот нашем скором военном совете?

— Я слушаю вас… — сказал я, обращаясь к трем офицерам.

* * *

Балтийское море. Район Данцига. Борт французского линейного корабля «Ахилл».

25 мая 1734 года

— Пьер, я рад вас увидеть вновь. Крайне странное стечение обстоятельств, но встреча все же приятная, — сидя на палубе линейного корабля «Ахилл», распивая за малым столиком вино и закусывая твердым сыром, вел беседу шеф-эскадр морских сил Франции Жан Андре Баррай.

Напротив него сидел и как ни в чем не бывало пил вино капитан русского фрегата «Митава» Пьер Дефремери. Он прибыл на французский флагман с тем, чтобы увещевать своих соплеменников-французов разойтись миром, но, как видно, миссию свою провалил. К слову, мичмана Войникова, прибывшего для переговоров к французам первым, к столу, в отличие от Дефремери, не пригласили.

— Мсье Баррай, но вы же нарушаете правила. Ладно бы вы шли под флагами Польши, но Россия с Францией не воюет. Вот и я прибыл добром решить недоразумение, — продолжал, однако, гнуть свою линию Дефремери.

— Вы будете всего-то интернированы. А после уйдете вновь в Россию. Я не претендую на фрегат, как на свой приз. Но, мой друг, понимать же нужно. Данциг держится в осаде во многом потому, что у Ласси, русского военачальника, нет осадной артиллерии. Да и у Миниха, который стремится забрать командование осадой русскими войсками Данцига, также нет артиллерии. А на «Митаве» она есть? — спрашивал шеф-эскадр. — Не везете ли вы осадные орудия?

— Если вы назвали меня другом, то я воздержусь от ответов, — произнес Дефремери.

— Ха-ха! — француз рассмеялся. — Но вы же уже отдали приказ о сдаче. Уже скоро я сам увижу, что перевозит бывший ваш фрегат.

Русский капитан французского происхождения уже был бы готов отдать другой приказ, но теперь оставалось только сохранять лицо. Наивно, выходит, Дефремери посчитал, что может договориться со своими соплеменниками. Он, на самом деле, боялся не бой дать. Будучи смелым и умным человеком, Пьер Дефремери не хотел только быть тем, кто начнет войну России и Франции.

Не знал капитан Митавы, что первое столкновение французов и русских уже состоялось. Лягушатникам надовали затрещин солдаты полковника Юрия Федоровича Лесли. Так что фактически война с Францией уже идет. И первыми ее начали французы.

— И все же… мсье Баррай, вы же таким путём, можно сказать, поставите вопрос о том, каковы отношения между… нашими странами. Императрица Анна Иоанновна весьма чувственная особа, она не потерпит… Россия может объявить войну Франции, и….

Французский командующий так же не был в курсе того, что уже, вчера, состоялся первый бой. Французы, не поняв, что русские — это уже сильная европейская армия, решили, видимо, что сражаются с какими-то туземцами. Ошиблись…

— Мы высаживаем десант, уже почти что высадили. Наши солдаты и офицеры уже будут убивать русских, возомнивших себя… — Баррай несколько забылся, посчитав, что общается со своим подчиненным.

Петр Дефремери резко поднялся и гордо заявил:

— Я попрошу вас! Я на русской службе и предан ей!

— Что ж. Тогда вы в плену, мой друг. Проявляйте благоразумие, — усмехнулся шеф-эскадр и махнул солдатам, чтобы те подошли. — Теперь вы будете под… Скажем, что под охраной. И можете даже воспользоваться своей зрительной трубой, чтобы видеть, как фрегат Митава спустит флаги.

Дефремери стиснул зубы. Он понимал, что теперь выглядит, как предатель. Французский командующий перехитрил его. Мало было ему сообщить через присланного русского мичмана условия сдачи. Баррай, опасаясь того, что фрегат все же попробует уйти, и придется стрелять и, возможно, и упустить русских, потребовал разговора с самим капитаном фрегата. Уже здесь прозвучал намек, что можно разойтись миром.

— А вот на воде и шлюпки, полные солдат и матросов моих абордажных команд, сейчас фрегат будет сдан. Не расстраивайтесь! Вы же будете в плену не где-нибудь, а на родине, в благословенной Франции. Какая нелепость, не правда ли? — усмехался шеф-эскадр Жан Андре Баррай.

— На фрегате подняты заслонки, они готовятся к сопротивлению! Русские открывают пушки! У них в зоне поражения наш десант! — кричали тем временем офицеры на французском флагмане.

— Дьявол! — выругался Баррай.

Нужно время, чтобы поднять четыре якоря, нужно время, чтобы выставить паруса. Но еще и другое… Абордажные команды сейчас в море, и если их собирать, то еще будет затрачено время. А если следовать к русскому фрегату, то напорешься на свои же шлюпы. Все это может дать русским шанс уйти в туман, несмотря на то, что Ахилл более скоростной корабль, чем Митава.

Но шеф-эскадр сдаваться точно не собирался. Он в душе презирал своего соплеменника на русской службе, а сейчас… Ведь оставить русский корабль без внимания для Баррая было равносильно поражению.

— Линейному кораблю Флеро готовиться в погоню! — принял решение шеф-эскадр.

Глава 3

Глава 3

В морском деле близкое расстояние от неприятеля и взаимная помощь друг другу есть лучшая тактика. — Адмирал П. С. Нахимов.

Балтийское море. Район Данцига

25 мая 1734 года

— Руби борта! — кричал боцман. — Ах ты, Богу душу мать! Ты, окоем, что делаешь!

Недалеко от боцмана и матросов стоял батюшка и на каждое скверное слово осенял крестом и боцмана, и матросов. Словно в молитвенном запале, священник крестил без остановки — ругань лилась непрерывно, как морские волны, ударяющиеся о борт фрегата.

— Сержант, выдержит ли канат откат от пушки? — спрашивал я.

— Ваше благородие, так должно. Канат выдержит, а вот борта, за кои его цеплять… — отвечал сержант, которого, как оказалось, звали Иван, а по фамилии — Кашин.

Я теперь вслух называл его сержантом, без сомнений.. И алебарда у него имелась, как отличительный признак старшинства над солдатами. Да и сами они при мне к Ивану Кашину обращались по званию. Так что не ошибся, сержант он, и мой, по сути, заместитель.

— Я сумневаюсь по бомбардам, — ко мне подошел Лаптев. — Сколь они помогут?

— Крепите лучше! — только и мог я ответить.

Мортиры были поставлены на толстые брусья, чтобы при первом же выстреле не проломить палубу. Да и это было опасным. Такое решение точно в нормальной обстановке никто бы не одобрил. Но сколь нормальной ситуация была для нас? То-то… И решения принимались опасные.

Я не морской офицер, хотя и служил в морской пехоте. Кое-что слышал да знаю. Но насколько мои знания могут пригодиться в этом времени? Вот только пригодятся ли они в этом веке — ещё вопрос.

Но кое-что я знаю и как историк, человек увлекавшийся историей и некоторое время ее преподавая в школе. Вот мортиры, которые бьют по навесной траектории, это тоже огневая мощь. Даже без попаданий ядра заставят французов нервничать и сбавить темп. Нам сейчас хоть плеваться, лишь бы корабли погони поскользнулись.

Григорий Андреевич Спиридов, будущий адмирал, вносил предложений больше всех — и именно дельных. Это он решил попробовать зафиксировать две большие пушки, которые я сопровождал в Данциг, где русские войска держали город в осаде. Дело рискованное, но могло усилить огневую мощь фрегата с кормы.

А на колесных лафетах, зафиксированных канатами, пушку удержать можно. Вот для них и рубили борта — немного, чтобы только ствол ровно выставить. Думали не «собирать» орудие, не ставить на лафет, ведь везли орудия в разобранном виде. Но крутили, думали…

Итак… Я попал во время так называемой «войны за Польское наследство». Что думаю об этом? Пока не определился. Дел хватает. Всем сознанием я теперь не хочу допустить позора нашего флота — сдачи фрегата Митава. Похоже, уже не допущу — вовремя принял бой.

Как закончится сопротивление — неизвестно, но оно будет. И пусть меня на ремни режут, но в этот момент я буду поджигать бочки с порохом, чтобы подорвать корабль.

Русские не сдаются! Это раз. А два — нельзя даже допускать возможности сдачи: отложится в головах, что так можно. Тогда явление станет обыденным.

Нет, не бывать этому!

— Штуцеры есть, ваше благородие, нашёл в арсенале! — радостно сообщил один из моих солдат. — Пять и есть.

— Мало… А есть кто справно стреляет с них? — спросил я, всё больше стараясь говорить в манере тех людей, с кем приходится общаться.

— Справно? Видать, что я более иных… Макар еще… Фрол… Найдём, ваше благородие, кому стрелять, — отвечал сержант Кашин.

Из того, что я знал по военной истории времени, я помнил про штуцеры. Это нарезное оружие. Били они точнее и дальше фузей. Да, я знал про долгое заряжание, но и у нас будет время — попасть в лодку с французами и перезарядиться. Именно так: даже не в человека, а по днищам целиться. Тем более на корабле заряжание должно быть чуть быстрее. Можно же прикладом ударить по палубу, чтобы пуля быстрее ушла в ствол.

Может использовать штуцера и так себе идея. Но пока не мог себе представить, что значит стрелять и не целиться. С фузеей кто стреляет даже голову отворачивают. Так в кино… Думаю в этом как раз фильмы не врут. А в штецера пуля чуть меньшая дура и должна лететь, куда ее посылают.

Как будет происходить абордаж, я уже понял. Вражеские корабли даже не дрейфовали — они спустили якоря. Балтика не глубока, позволяла это сделать.

Так что десант пойдёт на шлюпках. А море волновалось, и то, что мы стояли на дрейфе, тоже было проблемой. Корабль разворачивало. Но и французы получат свое. Море и для нас и для них негостеприимное, волнующееся.

— Вот! Хватит, али ещё нужно? — спрашивал боцман, показывая на место для установки пушки.

— Справно, — подтвердил Спиридов.

— Давай, тащи пушки! — скомандовал я.

Осадные орудия стояли привязанными на палубе. Две пушки были 18-фунтовыми, ещё три мортиры — пятипудовые.

Спасибо товарищам, ну или господам, что много говорят, а я внимательно слушаю. Теперь знаю, где сколько фунтов и сколько пудов в тех орудиях, что, как оказалось, за мной числились. Нужно еще было включить внутренний калькулятор, чтобы представлять что к чему в привычной мне метрической системе мер.

Пушки были в данный момент почти что чемоданом без ручки. Они очень сильно перегружали Митаву. Так что я даже всерьез думал о том, чтобы сбросить орудия, как балласт, если не получится задуманное. Впрочем, если не получится, нужно весь корабль пускать на дно.

— Итак, господа, мы готовы, — сказал я, обращаясь к тем, кто пришел на военный совет.

— Французские команды, не дождавшись спущенных наших флагов, уже усаживаются в лодки, — когда я дал слово Спиридову, он стал докладывать. — До двух рот неприятеля пойдет на приступ. Нас — шесть десятков. Коли же в бой не вступят линейные корабли, мы имеем шанс подбить французов и спешно уходить.

— Я правильно понимаю, что им нужно начать спасение утопающих, и будет не до нас? — спросил я.

— Вы всех нас погубите, — высказал скепсис присоединившийся к военному совету корабельный комиссар.

— А все ли вы готовы умереть, но не сдаться? Покрыть себя славой, а не позором? — строго спросил я. — Тогда нужно готовиться ко всему, даже к тому, чтобы и самим взрывать фрегат.

— А вы мною не командуйте, я выше чином… — тот же комиссар вновь высказался.

— Если пришли, то уж подчинитесь! Нет, то идите и молитесь! — жестко потребовал я. — Меня волнуют пушки, а не ваши титулы и чины.

— Знаете ли… — возмутился комисар, но замолчал.

— Только Богу то ведомо. Еще никто сию задумку не пробовал. Кому сказать… Осадным орудием бить с корабля! — Лаптев покачал головой.

Главная проблема была в том, что на Митаве просто не хватало огневой мощи. Фрегат имел тридцать две пушки против суммарно ста двадцати двух пушек французов — почти один к четырем. И даже мне, человеку, опирающемуся на логику, а не на опыт морского сражения, понятно, что мы не можем давать бой линейным кораблям. Нам нужно уходить.

С другой же стороны, ни у нас, ни у противника, нет пушек на корме или на носе. Вот это и собирались мы исправить, что иметь возможность ударить по неприятелю, когда у противника нечем отвечать, пока из бортовые орудия не станут до нас доставать.

— Хранцузы идут! — закричал впередсмотрящий. — На лодках!

— Начинаем! — сказал я и направился на корму.

Именно тут и были прикреплены две пушки, которые я сопровождал к Данцигу. Мортиры, чтобы их навесная траектория не повредила наши же паруса, смещены к корме.

— Готовы, братцы? — спросил я, подойдя к изготовившимся бойцам.

— Как есть, ваше благородие. Готовы! — отвечал за всех сержант.

Три, пять, восемь шлюпок были спущены на воду французами. Это меньше двух рот солдат. Но ненамного.

— Ставим паруса! — скомандовал все-таки корабельный комиссар, как старший офицер.

Я бы предпочел, чтобы этот приказ все же звучал от Спиридова? Энергичный он малый, недаром стал адмиралом и одним из творцов победы в Чесменском сражении.

Да и приказ был общий, как, наверное «к бою», без конкретики. Ведь нужно указать какие паруса ставить, по какому ветру, и ставить ли, может опускать… Эти команды уже посыпались позже. Корабль оживал и становился, словно муравейником. Кто-то на реи полез, да так споро, что я загляделся, иные тянули канаты… В работе были все, кроме высшего офицерства на фрегате. А мои солдаты готовились первыми встретить врага.

— Стреляем со штуцеров, нужно попасть в днище лодок! — решив никого не ждать, скомандовал я.

Сам я не стал браться за неизвестное мне оружие. Пусть стреляет тот, кто это должен уметь делать. Будет время — дай Бог, я научусь всему. Я что, Бога уже поминаю? Дожился, коммунист! Еще и не такие метаморфозы, чувствую, меня ожидают.

Вражеские шлюпки, несмотря на то, что наш фрегат стал набирать скорость, все равно приближались. Да, их несколько подбивали волны, но гребцы французские работали справно и подходили к фрегату.

— Огонь! Бей их! — выкрикнул я.

— Ба-бах! — прогремела пушка, и…

Орудие на откате вырвало деревянные брусья сорвало крепление. Пушка проехалась по мачте — я видел, как, захватив одного из моих солдат, она проломила правый борт и рухнула в море. Это была первая потеря в людях — от своей же пушки.

— Бля! — выругался я, лишь благодаря реакции увернувшись от сорванного орудия.

— Бах-бах! — чуть замедлившись, выстрелило и второе орудие.

Я уже приготовился, что и оно, оторвется и так же может кого снести на своем пути, но, нет, удержалось, хотя брусья, на которых крепился канат, предательски затрещали.

— Отставить заряжать пушки! — прокричал я.

Второго такого отката крепление не выдержит. Если это будет последний шанс, тогда да, можно и даже нужно бить из пушки, невзирая на последствия.

— Бах-ба-бах! — одновременно раздавались выстрелы из штуцеров и разрядились три мортиры.

Их ядра по навесной траектории отправились в сторону французских линейных кораблей. Но это был выстрел так, больше для острастки. Главное — показать, что у нас есть зубы. Попадание с такого оружия могло быть только что случайным. Но и французам мы показывали, что собираемся драться — и даже на корме у нас имеется, чем встречать врага.

— Попали! Попали! — прокричали на корабле, пристально наблюдавшие за тем, как начался бой.

Нет, ядро, пущенное мортирой пролетело мимо, к сожалению. А картечь, заряженная в оставшуюся пушку, нашла цель. Одна шлюпка была буквально изрешечена. На ней — первые убитые враги.

— Александр Лукич, можете еще ударить? — кричал мне Спиридов.

— Нет! — признался я. — Только штуцерами.

В это время мои бойцы перезаряжали нарезные ружья. Это дело требовало до двух минут, ну или когда они друг другу помогали, полторы минуты. Мягко сказать, оружие спорное. Скорострельностью оно не блистало. Но дальность и точность брали своё. Фузеи? Сейчас — бесполезны. Вот подойдут французы на метров пятьдесят, вот тогда можно и ими стрелять. Но только залпами.

— Бах-ба-бах! — разрядились пять пушек фрегата по правому борту, куда приблизились еще две шлюпки.

Попаданий во врага критических не было. Но десяток раненых или убитых — и ещё важнее: пробоины, имелись. Теперь гребли они не вперёд, а за жизнь. Шлюпки тонули. А фрегат тем временем ловил ветер и уходил севернее.

— По правому борту! — кричали на корабле.

Я посмотрел вправо.

— Бах-ба-бах! — это уже французы стреляли.

С высоты палубы было видно: две шлюпки были слишком близко.

Наши частью пригнулись, пропуская выше голов вражеские пули, а иные матросы попадали на палубу в панике — хорошо хоть, никто не кричал «мамочка». Да… Боевой дух еще тот. Но не буду осуждать. Для большинства это первый бой. Как правило, в своем первом бою новичку нужно только выжить и не мешать остальным. А что делать, если новичков большинство? Я скажу — сжать зубы и сражаться!

— Кашин, остаешься здесь, командуй! — выкрикнул я сержанту. — Первый этот… плутонг, за мной!

Французы уже закинули абордажные кошки и подтягивали шлюпки. В этом месте, справа, ближе к корме, наши пушки уже были разряжены, а ружейными выстрелами враг не позволял начать новое заряжание. Точно, гады, били. Вообще работали лягушатники споро, смело и решительно. Нужно… очень нужно тренировать солдат и матросов, чтобы вот так уметь. Не готовы наши к серьезному бою. Запустили флот после Петра Великого.

А мне терять нечего, кроме чести и достоинства. Я сто лет прожил, но ведь я уже умер, а оказавшись в новом теле, еще не научился ценить новую жизнь. И будет ли такая возможность? Меня пока в этом мире только и держала цель — не дать произойти сдаче русского фрегата. Вот выживу, буду ставить и другие цели перед собой. Без них и жизнь — не жизнь, а вдох да выдох.

— Целься! — выкрикнул я, когда мы спустились на палубу, а мое подразделение, называемое плутонгом, стало в линию и направило ружья поверх бортов.

Вокруг свистели пули. Есть раненые, в ноги. Но и это могло оказаться смертельным. Как в этом времени обстоят дела с медициной, пока можно только догадываться.

— Сели! Всем сесть! — скомандовал я, когда пули стали свистеть поверх голов, словно с каждым свинцовым кругляшом чуть снижаясь.

И вот они, первые французы над бортом.

— Не лезьте! — кричал я матросам, которые только что лежали на палубе, но с появлением врага встали и загородили моему плутонгу сектор обстрела.

Тщетно. Два матроса вылезли вперёд с абордажными топорами — с явным желанием скинуть уже показавших головы французов.

— Ба-бах! — пистолетные выстрелы прервали жизни смелых русских воинов.

— Пли! Бей! Стреляй! — командовал я, быстро перебирая слова, не зная, как в этом времени нужно отдавать приказ на открытие огня.

Каким-нибудь словом, да попаду.

— Бах-ба-бах! — разрядили свои фузеи солдаты.

Дым на некоторое время лишил обзора, но уже вылезавших врагов должны были сбросить в море наши пули.

— Ба-ба-бах! — слышались выстрелы уже и по левому борту.

Лезли французы, упорные — и там шел бой.

— В штыки! — выкрикнул я и добавил уже для матросов, которые пятились к центру фрегата, будто предлагая врагу честный бой. — Бей врага! Не отходить!

Я не сразу извлек шпагу, что пристёгнута у меня слева. Не было привычки, как это быстро делать. Нужно было бы придержать ножны. Но мне было плевать, как там я смотрюсь, да кажусь ли кому неуклюжим — главное принести пользу в бою и спасти фрегат.

Меня увлекал бой, я чувствовал азарт. Но нет, не это важно. Для любого старика важно — чувствовать себя нужным. Я был нужен. Я не допустил позора. Даже если русский фрегат и будет взят французом, то с боя, а это куда как меньшее зло, чем сдача с поднятыми руками и повешенным носом. Да и хрен им!

— Врешь! Не возьмешь! — выкрикнул я, направляя свою шпагу вперед, и словно она меня тянула за собой.

Пусть шпага — это большой нож. Так было проще понимать, как действовать. Немного шашкой я владел, когда-то баловался. Тут же дело было серьёзное.

— На! — выкрикнул я, коля одного из французов, уже на полтуловища вылезшего — он вот-вот собирался перевалиться через борт.

Шпага удивила. Она почти и не встретила сопротивления, быстро вошла во французский череп, проколов заодно и шляпу. Это был французский офицер, все другие французы были в светлых, почти белых мундирах. А этот — в темно-синем с красными огромными обшлагами и отворотами.

Раздавались крики, я не мог остановиться, посмотреть, что происходит на корабле, как там, держится ли левый борт. Я махал шпагой, как поп кадилом. Но, что главное, я отгонял французов, не давал им лезть наверх. По мне, хоть оглоблей можно биться, только бы результат был.

И шпагу приспособим, коли надо.

— Руби, братцы, веревки! — кричал я.

— Бах-ба-бах! — прозвучали очередные выстрелы.

И это была нам помощь. Даже знаю, от кого — скорее всего, сержант поддерживает огнем. Молодец, все правильно.

— Кашин, ко мне! — выкрикнул я.

Шло рубилово, всё больше тел, всё больше криков. Но французы всё равно лезли. Даже перезаряжались — на плаву, в лодках под качку! Они все упорнее работали длинными баграми, доставали гады и кололи ими русских воинов, цеплялись за борт фрегата. Упертые, как черти. Не чета потомкам, оставленных мной в будущем. Но русский дух, он бьет всех!

— А! — вырвалось у меня, когда один из баргов все же уколол меня в руку.

Ничего существенного, даже и левой рукой, получившей укол чуть выше локтя, я мог работать.

— Ваше благородие! Пистоли! Заряженные, — кричал сержант.

Он и ещё трое бойцов несли пистолеты, сколько только получилось взять в одни руки… засунуть за пояс, ещё бы во рту пистоль принесли. Я отошел от борта, схватил у Кашина два пистолета, но не спешил их разряжать во врага.

— Бах! — разрядил свой пистоль Кашин.

Я же заметил последовательность его действий, взвел курок, направил тяжелый пистоль в сторону врага.

— Бах! — вот и я нашел своего француза.

Он картинно расставил руки и, глядя на меня испуганными глазами, плюхнулся в воду, моментально уходя на дно. А нечего лезть в бой в кирасе! А попал я ему в горло. Снайпер? Удача!

— Тонут! Они тонут! — закричали у меня слева.

И, да, некоторые шлюпки французов набирали воду.

— Бах! — разрядил я и второй пистоль, выбрасывая в сторону оружие.

Надо же… промахнулся!

— Пушки! Заряжай! — кричал я, понимая, что выстрелы врага стали редкими, а багры, как и шпаги французов, не мешали канонирам делать их работу. Вот-вот должен произойти выстрел артиллерии.

— На! — с выкриком я парировал немудреный удар шпагой одного из французов.

Раз! Моя шпага сломалась.

Я оглянулся, оценивая обстановку. Все веревки были перерезаны. Французы не отступали только благодаря тому, что держались баграми за наш корабль. Но наша брала, это точно. А еще фрегат разгонялся. Я громко хмыкнул. Этакий экшн был бы отличной сценой в высокобюджетном фильме, какие любила моя внучка.

— Ядра несите! — кричал я. — Кидайте в них!

И уже через полминуты ядра полетели во французов. Их кидали чуть издали, словно спортсмены на соревнованиях, мало кто хотел подходить близко к борту. Да и так ядра падали сверху на французов и ранили их, или заставляли уклоняться да падать.

— Отошли от борта! — выкрикнул я своим солдатам. — Заряжай!

Я понял, что для того, чтобы вновь вылезть на борт, французам нужно снова цепляться. Есть возможность моим оставшимся на ногах солдатам перезарядиться и уже залпом выбить всех ретивых врагов.

— Ба-бах-бах! — выстрелы из корабельных пушек картечью был словно музыка для моих ушей.

— Все… Нынче жа там и костей хранцузы не соберут, — прокомментировал Иван Кашин.

И вправду, решительный мы дали отпор!

— А ну, братцы, надо же трофеями обзавестись! — выкрикнул я, понимая, что из тонувших шлюпок можно было взять и ружья, и шпаги, да и одежда не помешала бы.

А еще деньги. У себя на поясе я ощупал небольшой мешочек с монетами. Думаю, что и у сраженного врага такие имеются.

— Чай не калмыки какие с казаками, мы гвардия! Словно тати… Како же грабить-то, — услышал я бурчание Кашина.

Но приказа он не ослушался.

— Пленных возьми, если есть кто раненый, обменяем на наших! — решил я несколько смягчить обстоятельства.

Ну не укладывалось у меня в голове, как можно отсоединить шлюпку от фрегата, когда там столько добра. Я не алчный человек, но бой прошёл — и у меня, допустим, шпаги уже нет. А так же у нас мало ружей! Я забрал шпагу у того офицера, что так и лежал на палубе русского корабля. На пулубе Фрегата, который никак не сдавался. Ведь русские фрегаты не сдаются!

Закончился бой и у левого борта. И фрегат наш набирал скорость. Несмотря на бой, штЮрман, именно так сейчас говорили, смог и ветер поймать, и корабль выровнять, поставить на курс.

— Они отстают! — ко мне подбежал Спиридов. — Их корабли не могут бить по нам, боятся по своим попасть. А еще… Им с якоря сняться надо, паруса поднять. У нас есть время! Вы ранены?

— Это пустяк. Но в главном вы правы — где доктор, нужно лечить людей!

— Дохтур — сие медикус? Так пользует он уже раненых!

Мичман Григорий Андреевич Спиридов фонтанировал эмоциями. Наверное, это не слишком подходяще качество, быть эмоциональным, для великого флотоводца. Но он еще молод, очень молод. Да и такой бой только что случился, победный для нас бой — как не порадоваться! Хотя это еще не конец.

Экипаж ликовал. Никто и не ждал, что выстоим. Мужчины радовались, и крики счастья заглушали стоны раненых.

А по погибшим и вовсе пока не горевали. Между тем, палуба была вся в крови, так что даже поскользнуться можно, и порой матросы падали, подымались и снова радовались, но уже измызганные в крови.

Я не радовался, а сразу же стал прояснять итоги боя, прежде всего для того отряда, который считал уже своим. Мы потеряли убитыми троих, это если с тем солдатом, которого сбросила в море наша же открепившаяся пушка.

Подсчитывал потери и других матросов, смотрел раненых и то, что к ним никто не подходит. И, думается, тут и мне стоит засучить рукава.

Глава 4

Глава 4

В уставах порядки писаны, а время и случаев нет, а посему не следует держаться устава яко слепой стены.— Петр I.

Балтийское море. Район Данцига

25 мая 1734 года

Я работал. Оказывал первую медицинскую помощь всем нуждающимся, сортируя их не по чинам, а по сложности ранений. Как оказалось, такие прогрессивные взгляды разделяли не все — куда это простого матроса поперёд офицера? Но обращать внимание на бурчание я не стал. Если не остановить кровь, вовремя не перевязать, ребята могут умереть, а этого я не допущу.

— Ви знает делат? — корабельный лекарь, вместо того, чтобы заниматься ранеными, стоял у меня над душой и смотрел, как я занимаюсь перевязками.

— Займитесь делом. И если русского не знаете, то говорите уже на своем… Немец! — сказал я, не отвлекаясь от задачи и очищая рану матроса тряпкой, смоченной в водке.

Лекарь ушел, но разве же меня оставили в покое?

— Сударь, разве же вы не видите, что мичман Лаптев ранен? Отчего матроса пользуете, а Харитон Прокофьич в ожидании? — это так меня одернуть хотел тот, к которому обращались, как к лейтенанту.

— Будьте и вы так добры, не вмешивайтесь! У мичмана пустяковое ранение. А этот матрос умрет, если ему рану не прочистить да не перевязать, — говорил я.

Я мог бы услышать слова благодарности от матроса, но тот всё равно меня почти не слышал — он жевал усы, силясь не заорать, в то время как я промакивал водкой кровавую рану.

— Но там же дворянин… И что вы себе мните? — всё ещё возмущался лейтенант.

Я понимал, что он старше званием, но… не стал я ему подчиняться. Мне нужен порядок!

— Я не подчиняюсь вам. А будете мешать, так прикажу своим солдатам вас сбросить в море, — я зло посмотрел на офицера. — И клянусь, сделаю это!

— Бунтарь! — сказал лейтенант, но обострять не стал, на том ему спасибо.

Нужно было работать быстро и аккуратно. Большинство ранений были пустяшными, но это если только смотреть на них глазами человека из будущего. И, что важно, смотреть, находясь в будущем, с развитой медициной. А вот сейчас… пули входили в плоть, забирая с собой частички одежды, да и моряки — не только что из бани. Вероятность заражения крови очень велика.

Конечно, жгутов не было, и я использовал веревки. Бинтов тоже не было, и я рвал на перевязочный материал в том числе и простыни капитана. Дефремери любил спать в чистой постели. Конечно, нужно было прокипятить тряпки, но времени нет. Уже позже буду смотреть, кто в каком состоянии и, если придется, так и чистить заново.

Нет, я не доктор и медицинского не кончал. Но я был военным, а после и чекистом. Что такое первая помощь, я знал, элементарные операции по извлечению пули, если только не из важных внутренних органов, провести мог. Уверен, что сделаю это не хуже, чем здешний корабельный медик и его два помощника.

Да и им работы хватит.

— А гвардеец лихой. Эка все сладил, хранцузского ротмистра в лоб заколол… — краем уха слышал я одного из старых матросов.

— Кабы не казнили гвардейца сего, он жа… И мичманов наших это же… Бунт на корабле — не простят… — доносились до меня обрывочные фразы.

К сведению все это нужно брать, но паниковать и прыгать за борт, чтобы оказаться подальше от фрегата и вероятного судилища, я не собирался. Напротив, если меня арестуют за благое дело, то будет что сказать судьям.

Интересно, а дыба — это сильно больно? Могу скоро узнать.

— Ich danke Ihnen, aber ich werde das schon selbst erledigen, Herr Unterleutnant [нем. я благодарю вас, но дальше уже справлюсь сам, господин унтер-лейтенант], — сказал медик, а я рукой остановил переводчика, который уже набрал воздуха в грудь, чтобы перевести.

— Wenn ich frei bin, werde ich an den Operationen teilnehmen. Und mit Seife, Wodka und Essig auffüllen [нем. по мере того, как я буду свободен, собираюсь присутствовать на операциях. И запаситесь мылом, водкой и уксусом], — ответил я на родном для медика наречии.

Рихард Витольд Гротеволь буркнул что-то вроде, чтобы я не лез не в свое дело. Но нет, я буду лезть. Из семи раненых моих бойцов, я могу вытянуть шестерых, если не будет заражения крови. Да и других… Лаптев Харитон был ранен в плечо, я сам ему перевязку делал. Нужно извлечь пулю, что застряла в теле будущего великого исследователя Русского Севера. И доверять это я никому не хотел. Не с этими грязными руками, что были у Гротеволя. Сам же я руки вымыл, даже с мылом, таким… почти черным, но пенилось оно хорошо.

— Я благодарен вам, Александр Лукич. Вы дрались, как лев. Спасибо! Помогли не только избежать поругания чести, но и добыть викторию в баталии! — когда я уже немного освободился и присел на каком-то ящике, чтобы выпить затхлой воды и передохнуть, ко мне подошел мичман Спиридов.

— Я правильно понимаю, что нас догоняют? И когда догонят, то потопят фрегат? — задал я вопрос.

— Токмо Богу сие ведомо, — устало отвечал будущий адмирал. — Позвольте заметить, что вы словно играете со смертью.

— На Бога надейся, но сам не плошай! Так что, мичман, мы еще повоюем! И нет, я смерти не боюсь. Не боюсь совсем — ни эдак, ни так, — пусть я и был уставшим, но духа не терял и пробовал зарядить верой в хороший исход дела и Григория Андреевича.

— Добрая приказка, сударь… Пойду я, с вашего дозволения!

— Идите, мичман! Выжимайте из ветра, что только можно!

Французы совершили ошибку, когда послали своих матросов и солдат брать на абордаж наш фрегат. Наверняка, они рассчитывали на то, что экипаж уже сдался. Но флаг на «Митаве» так и не был спущен. Тогда на что рассчитывали? Ведь такой десант можно крыть корабельной артиллерией очень лихо. Ну а что пушки не возьмут, то довершат фузеи и даже пистолетные выстрелы. Сверху стрелять по скопившимся и мешающим друг другу солдатам и матросам противника, стесненных малым пространством шлюпок — куда как сподручнее.

А теперь выходит, что и корабли не могут бить по нам, хотя, по словам морских офицеров, у французов должно было что-то быть, что добивает до нас. Ведь в своих попадут. Да и этих самых «своих» теперь спасать им нужно. Один линейный корабль из погони мы, считай, выключили.

— Догонят нас, то верно. Не уйти, но эдак лучше, нежели позор! — сказал Спиридонов и пошел по своим делам.

Мы шли, казалось, очень медленно, хотя офицеры, из тех отказников, что первоначально хотели смолчать и постоять в сторонке, говорили, что ход корабль набрал хороший. У меня же складывалось такое впечатление, что наш фрегат — на секундочку, лучший в русском флоте, построенный по новейшим французским технологиям — вот-вот развалится на части. Все скрипело, трещало, и порой нужно было орать во всю глотку, чтобы через весь этот треск до кого-то докричаться.

— Ваше благородие, так то еще не скрипит, на иных кораблях поболе будет, — с некоторым удивлением сказал мне сержант Кашин, когда я поделился с ним своими наблюдениями.

Один французский линейный корабль отправился-таки в погоню. Это был не флагман «Ахилл», другой, похожий, но корабль скоростной, и он постепенно нагонял нас. Впрочем, шансы вырваться оставались. Туман до конца так и не развеялся, можно было уйти в самую его гущу и оторваться. Вот только уже час погони, а французы не отставали.

Ну не говорить же как есть: «Да, мы обречены!». Думал всегда, что парусные фрегаты должны быть быстрее линейных кораблей. Оказывается, что это не правило.

— Кто ответить за это? Ви? — на палубу, под конвоем, все же вывели помощника капитана.

Француз сам попросился, мол, он готов управлять кораблем и уже не хочет сдаваться. Вот только смотрел он таким гоголем, что лучше бы его снова закрыть, чтобы не портить настроение.

Ладно, поладим. Все хотели отыграть обратно историю с бунтом, хотя бы частично. Вот и вызволили француза. Все же он на русской службе, а в армейской среде, как и во флоте, при поступлении на службу другому государству было принято этой державе и монарху служить верой и правдой.

Так что нередко бывало так, что несколько лет один офицер служит одному государству, воюя с другим. А после меняет место службы, и уже оказывается по другую сторону, всё так же честно сражаясь, только уже против своих вчерашних побратимов.

— Или вы, сударь, делом займетесь, или не трогайте лучше меня. Я решаю, что или кого сбросить за борт, чтобы облегчить фрегат, — без тени того, что шучу, сказал я.

Помощник капитана хмыкнул, зыркнул на меня, но не стал встревать в перепалку, наверное, гад, думает позже отыграться. Было бы это «позже»!

— Это линейный корабль «Флеро», — определил Григорий Андреевич Спиридов, когда я подошел к нему, стоявшему у правого борта, на корме.

Так, так. Это очень плохо. Нет, я не знал характеристик именно этого французского корабля, или того, кто на нем командует. Я вовсе мало теперь понимал, что происходит и почему наш фрегат, как мне казалось, идет зигзагами. Но вот тот факт, что уже можно рассмотреть название вражеского корабля, говорил не в нашу пользу. Французы нагоняли.

— Русские не сдаются! — сказал я.

— На корабле много немцев! — улыбнулся вымученной улыбкой будущий адмирал.

Впрочем, адмиралом он станет, только если нам удастся выбраться из передряги.

* * *

Балтийское море. Район Данцига

25 мая 1734 года

Канат уже был заведен под килем, и концы его были прикреплены к блокам на ноках нижнего рея. Купор Василий Лыков трясся от страха, понимая, что, скорее всего, проживает последние минуты своей жизни [купор — чин на корабле, который отвечает за состояние бочек для воды, продуктов, пороха, осуществляет ремонт бочек].

— За то, что попущением своим воду выдавали затхлую и команда животами маялась, купора Ваську Лыкова приговорить до килевания! — зачитывал приказ капитана боцман фрегата «Россия».

Все оглядывались, выискивали капитана Никласа Шторма, капитана фрегата, но его не было на исполнении наказания. Впервые не было. Обычно датский капитан на русской службе любил подобные зрелища. Иногда даже принимал деятельное участия.

— Братцы, так не дали же деньгу ни на лимон, ни на уксус, кабы воду я… — пытался оправдаться приговоренный, но тщетно.

На этом фрегате уже дело привычное — наказывать.

Лыков был привязан к канату, руки и ноги его также были связаны. На противоположном борту корабля уже стояли два человека, которые должны были тянуть канат.

— Начать! — также датчанин, как и капитан Шторм, выкрикнул капитан-лейтенант, знавший лишь несколько слов на русском языке.

Глаза Лыкова еще больше расширились, канат натянулся, и его швырнуло в море с реи. Василий успел набрать воздуха в легкие и уже даже надеялся на то, что сможет пережить одно килевание.

Он бы закричал, вот только в воде делать этого точно не нужно. Но боль была такой, что без крика пережить ее сложно. Прилипшие к днищу ракушки резали и кромсали тело невинного купора.

— Стой! — последовала команда, когда половина каната была уже перетащена на палубу.

С полминуты длилась пауза, когда последовала команда продолжать. Но Лыкову было уже все равно. Ему повезло, он все-таки открыл рот и быстро захлебнулся. Много ракушек было на фрегате, и тело купора, когда уже доставали его на палубу, казалось теперь просто куском мяса. Лучше смерть, чем мучения от стольких ран, да еще сдобренных соленой водой.

— В назидание! — выкрикнул еще одно знакомое слово датчанин, заместитель капитана на фрегате.

Никлас Шторм в тот момент, когда происходило килевание, пил бренди в своей капитанской каюте. У него вновь случился приступ. Избил ни за что ни про что матроса, стал дерганным и все никак не мог унять глаза, которые моргали втрое чаще, чем когда приступов не было.

— En, to, tre. Få alle på toppen [дат. раз, два, три. свистать всех наверх] — с бутылкой бренди капитан стал расхаживать по каюте.

Но помещение было столь мало, что счета хватало только до трех.

Капитан русского фрегата «Россия» ото всех здесь скрывал, что у него случаются приступы необъяснимой агрессии и даже порой галлюцинации. Датчанин на русской службе понимал, что как только о его состоянии будет известно в Адмиралтействе, то, несмотря на то, что в русском флоте не хватает морских офицеров, Шторма спишут на берег [в реальной истории Никлас Шторм был отстранен от командования большими кораблями по состоянию душевной болезни в 1737 году].

Шторм переживал, от чего и случился приступ, что не выполнил поставленную задачу. Капитан понимал: это его ошибка, это он неправильно разложил лоцию и отстал от фрегата «Митава», с которым должен был двигаться парой, занимаясь, в том числе, и разведкой. Но об этом Никлас Шторм предпочитал молчать, опасаясь того, что может быть списан с русского флота.

Ну а больше его теперь никуда и не примут. В Дании он и даром не нужен.

— Паруса! Я наблюдаю паруса! — закричал вперёдсмотрящий.

Капитан Шторм услышал это и весь было вздрогнул, намереваясь устремиться в бой. Но тут же на него накатила такая апатия, такое безразличие ко всему происходящему… Он сел на краешек своей маленькой кровати и просто смотрел в одну точку, не замечая висящую на стене картинку с изображением датского герба. Так чтимого датчанином… Если бы только у него была возможность закрепиться в датском флоте!..

После вспышки агрессии у Никласа Шторма чаще всего так и бывало — глухой ступор. И он может просидеть без движения, и почти не моргая, час, даже больше. Нет, он не испытывает теперь отвращения ко всему происходящему, он не намеренно игнорирует внешние раздражители. Всё это подразумевает хотя бы какие-то чувства, мысли. Капитан же словно разумом покидает своё тело.

— Господин Шторм, господин капитан! — пытался докричаться до датчанина приставленный к нему русский мичман, более-менее сносно владеющий датским.

Говорят, что капитан на корабле — это Бог, пускай и в ограниченном пространстве. Тогда получалось, что фрегат «Россия» временно Бог покинул.

— Что, снова? — в капитанскую каюту вошёл ундер-лейтенант Сопотов.

Вопрос оказался праздным. Дмитрий Андреевич Сопотов никогда не позволил бы себе зайти в капитанскую каюту, если бы не знал, что капитан даже не вспомнит, когда очнется, что к нему кто-то приходил. Нравы на фрегате были даже не жесткие, а жестокие. Корабельный палач работает на износ.

А сколько уже матросов и даже офицеров подверглись килеванию? На фрегате «Россия» это наказание всегда приводится в исполнение с задержкой, когда тянули провинившегося с паузами. Так что из десяти, может, только и двое выживали. Обращались в Адмиралтейство, говорили, что Шторм вне себе. Но… Арестовывали разве что тех, кто обращался. Видимого несоответствия с должностью у капитана Шторма обнаружено не было.

— Так и есть, ваше благородие, ушли в себя господин капитан, — отвечал мичман, в сожалении разведя руками.

— И что делать? — спросил сам себя Сопотов.

Все знали — когда Никлас Шторм был в сознании, то жесткой рукой карал всякого, кто усомнится в его компетенции. Да и относительно нормальное состояние датского бога на корабле пока ещё бывало чаще, чем эти приступы.

Так что чаще всего команда просто ждала, когда их капитан вновь обретёт рассудок. Не приведи Господь, если что-то важное случится за время, пока датчанин вне себя. Теперь же нужно было отринуть все страхи и действовать. Пробудившийся Никлас Шторм может одинаково осерчать и на действие, и на бездействие. Потому нужно решить, что является меньшим из зол.

— Мичман, обойдите всех офицеров. Обскажите всё, как есть! — сказал ундер-лейтенант.

Яков Иванович Сопотов прекрасно понимал, что терпеть до странности безучастного капитана как-то приходится во время переходов, но не тогда, когда ситуация внештатная, а возможен даже бой. Сопотов теперь горел желанием сразиться с супостатом. Он уже думал о том, что и килевание для него — не такая уж проблема. Офицер тренировался затаивать дыхание и преуспел в этом. Так что мог рассчитывать на выживание.

А сколько было разговоров во флоте о сражении при Гангуте? Ещё служило немало тех, кто принимал участие в том бою, который покрыл славой зарождающейся флот Петра Великого. Или о сражении у острова Эзель? И Сопотов хотел доказать, что и нынешнее поколение достойно великих побед.

Во флоте идеализировали военно-морские силы Петра, и всё больше ругали нынешнее состояние дел — но то так, во хмели. Кто же рискнет в здравом рассудке ругать императрицу? Тайная Концелярия не дремлет и занимается такими вот «крикунами».

— Господа, как третий в чине могу сказать, что мы не можем ничего предпринимать, — высказался лейтенант.

— Паруса фрегата «Митава», а мы уходим прочь, убегая от своего корабля, как от прокаженного! — возмущался Сопотов.

— Не смей поступать супротив воли моей! — разъярился лейтенант, третий человек на корабле.

За столом, но будто бы в сторонке, сидел капитан-лейтенант Кристиан Олсан, датчанин, которого капитан Шторм брал с собой на корабль, как помощника. Мало того, что Олсан не понимал, о чем идет речь, так как не знал русского языка, но здесь знали главное — он являлся всегда только исполнителем воли капитана и никогда не принимал решения. Вот и сейчас он решил просто молчать, даже отослал переводчика, чтобы и не вникать в то, о чем говорится. Придет в себя капитан, он и скажет, что и как делать.

— Это преступление! — настаивал Сопотов, решив идти до конца. — Я сам отдам приказ на сближение с союзным фрегатом.

— За «Митавой» следует французский линейный корабль. Может, и не один. Вступать в бой? Почить в сей баталии и отдать неприятелю наш фрегат? Мы должны передать вести командующему и соединиться со всем флотом, — настаивал лейтенант.

— Уйдите с дороги и дайте выполнить долг! — прорычал Сопотов.

— Я был против! — решил умыть руки лейтенант.

— Бах! — прогремело вдали.

— Они уже начали бой! Разворачивай! Тревогу на фрегате! — прокричал Сопотов.

* * *

— Чего они убегают от нас? — спросил я лейтенанта Воронина, одного из отказников.

Пусть в этом молодчике до конца совесть и не проснулась, но он решил выступать консультантом.

Жалкая позиция. Мол, если все хорошо, то это из-за моих советов. Ну а плохо… Так это был бунт на корабле, и я был вынужден под угрозой смерти… Эх, стыдоба. Нужно трясти русский флот, искать выходы из ущербной кадровой политики. Во флоте должны служить отчаянные люди, готовые на всё, решительные. Но не те, кто просто хотел бы отсидеться в теплом местечке.

Ведь это первый поход русского флота, считая с великих дел Петра Великого. А после смерти первого императора корабли разве что гнили в гаванях. И моряки привыкли, что хоть и без плаваний, а жалование худо-бедно, но платили.

— Верно ли понял, что нас настигают? Еще полчаса-час и придется давать бой? — спрашивал я.

— Уже подрывайте фрегат тогда, токмо лодке дайте уйти. Помирать ни за полушку не буду, — высказался лейтенант.

— Тогда пошел ты…

Я сплюнул в сердцах под ноги трусу.

— Дуэлировать со мной решили? — спросил с опаской лейтенант Воронин.

— Много чести для вас, — сказал я и направился на верхнюю палубу.

Если бы Воронин действительно хотел дуэлировать, то нашел бы повод. Я сказал более чем достаточно даже для двадцать первого века, чтобы в морду дать. А этот разве что взгляд отвёл. Так что и есть — трус.

На верхней палубе уже более надежно была прикреплена пушка, с учетом неудачного опыта. Вот на это орудие я и рассчитывал. Вражеский корабль все равно будет подходить к нам носом, где у линейного корабля противника нет пушек. Да и осадное орудие бьет куда как дальше, чем корабельная артиллерия. Значит, можно произвести три-четыре выстрела, пока враг не подойдет сильно близко, чтобы размочалить нас своим множеством орудий.

— Кашин, что там? Уже добьет? — спросил я, рассматривая в зрительную трубу врага.

— То неведомо, ваше благородие. Пущай подойдет еще чутка! — деловито всматриваясь в сторону погони, отвечал сержант. — Могу спросить, ваше благородие?

Я кивнул.

— А их благородия, господа морские офицеры, драки ужо не желают?

— Не все…

— Я с вами, ваше благородие. Арестуют, так чести своей не уроним. Мы же гвардия! — гордо сказал сержант Иван Кашин.

— И то верно! — усмехнулся я.

Уже через минут десять сержант подтвердил мои догадки, что противника можно было бить.

— Бей! — приказал я.

— Бах! — прогремело орудие, пуская в полет увесистое ядро.

Мы выигрывали в дальности еще и потому, что находились на верхней палубе, так что ядро, не задев врага, ушло в сторону и с перелетом.

— Заряжай! — выкрикнул я, а рядом материализовался Спиридонов.

— Дозвольте, господин унтер-лейтенант, мне наводить орудия. Морских канониров научают по-особому. Тут своя сноровка нужна, — попросился Григорий Андреевич.

Отказывать не было смысла. В моем отряде артиллеристов не было. Так, знали, как заряжать да в какую сторону стрелять.

— Бах! — прозвучал выстрел, и я увидел в подзорную трубу, как ядро устремилось к парусам вражеского вымпела.

— Есть! Паруса подбили. Было бы ядро каленым, так и сожгли бы. Но и так ход супостат потеряет, — обрадовался мичман.

— Фрегат «Россия» разворачивается! Носом к нам! — прокричал впередсмотрящий.

На нашем фрегате вновь началось ликование, как будто мы уже выиграли войну. Впрочем, два фрегата — не один, уже могут почти на равных бодаться с линейным кораблем.

— Бах! — в третий раз прозвучал от нас выстрел, одновременно выпустили ядра и три мортиры.

— Есть! Есть попадание! — выкрикнул я.

Ядро из моей пушки ударило по нижней палубе вражеского корабля. И, как видно, без людских потерь лягушатники не обошлись. Да, чтобы потопить такой большой корабль, как наш преследователь, нужно может пару десятков подобных попаданий. Но я рад был и этому, тем более, когда противник еще не имеет возможности отвечать.

— Француз разворачивается! «Россия» подходит к нам! — кричала уже вся команда на нашем фрегате, может, только за редким исключением.

Уже через час было получено приглашение на «Россию», причем с формулировкой «все причастные». Вот она, минута славы. Сейчас меня и других будут чествовать. Ну как же? Такое великое дело сделали. Фрегат «Митава» не только не сдался, но и вышел победителем из боя. А французского десанта полегло при неудачном для противника абордаже, так и под сотню, наверное.

Так что я спешно, как мог, привел себя в порядок, с трудом вспомнив куда я бросил такую ненужную вещь, свой парик, и в числе других, считая и Лаптева со Спиридоновым, отправился получать порцию похвалы.

* * *

Капитан Шторм «вернулся» в себя внезапно. Сознание рывком заняло свое место, а мозг начал работать. Датчанин пришел в ужас от того, что произошло. Война с Францией? Нет, то, что именно против французов действовал русский флот, есть факт. И против французов отправлялся флот. Но Шторм рассчитывал, что не придется воевать вовсе. Чего там… Все на это надеялись.

Датчанин, когда поступал на русскую службу, был уверен, что если и придется воевать, то против османов или персов. И был готов именно к этому. Но драться с Францией, у которой на данный момент один из сильнейших европейских флотов? Особенно после последней англо-голландской войны, когда обе стороны повыдергивали друг другу немало перьев?

Так что воевать Шторм не хотел вовсе.

— Hvem besluttede at angribe det franske skib? [датск. кто принял решение идти в атаку на французский корабль?] — кричал разъяренный капитан Никлас Шторм.

— Ундер-лейтенант Сопотов арестован, ваше высокоблагородие! — быстро отчитался лейтенант, как только мичман перевел суть криков датского капитана.

Последовала еще череда ругательств и угроз со стороны капитана, мичман не все уловил, а потому перевел приблизительно:

— Они требуют узнать, почему «Митава» воевала, и лично поговорить с капитаном Пьером Дефремери.

Через полчаса перекличек с фрегатом «Митава» стало понятно, что произошло. А еще через полчаса некоторые офицеры с «Митавы» уже были на фрегате «Россия». Их вызвал Никлас Шторм с такой формулировкой, что можно было подумать и о награждении.

— Арестовать. Запереть. Бить! — приказал датский капитан, едва четверо офицеров переправились с «Митавы» на «Россию».

И эти слова, как и другие — «казнь» и «высечь» — Шторм знал по-русски и даже произносил без акцента. Бить офицеров? Не должно быть такого приказа. Не положено это на флоте. Но гвардейский унтер-лейтенант с «Митавы» смотрел на Никласа Шторма столь вызывающе, без пиетета, что датчанин вновь стал впадать в неистовство. Раньше по два приступа за день с ним еще не водилось. И, чувствуя это, Шторм был готов даже и казнить бунтарей [По морским законам, какими бы мотивами ни руководствовались те, кто ослушался приказа капитана, они должны быть осуждены и наказаны (вплоть до казни)].

Глава 5

Глава 5

Если вы измеряете свой успех мерой чужих похвал и порицаний, ваша тревога будет бесконечной — Лао-Цзы

Балтийское море. Район Данцига

27 мая 1734 года

Адмирал Гордон читал присланную от капитана Никласа Шторма реляцию. Читал и был в замешательстве — как именно со всем этим поступить? «Судить нельзя помиловать» — вот над чем размышлял адмирал, не понимая, где нужно расставить знаки препинания. Впрочем, Гордон очень скверно писал по-русски, почти этого и не делал. Да и Михайло Ломоносов еще не издал свою «Грамматику», так что специалиста по запятым в империи не было.

Более всего Гордон думал о том, чтобы не оказаться будь в каких интригах при дворе. Финансирование на флот в последнее время идет справно. Из более чем миллиона рублей в год, что тратится на поддержание флота, как и на строительство новых кораблей, всегда можно чуточку отщипнуть, на том и жить. А тут еще флот вышел в море… Дойти бы хоть куда.

Так что не хотелось огласки Томасу Гордону, тишины и молитвы он желал. И не боя, а лишь просил у Бога, дабы не потерять флот при переходах. А то, что случилось с фрегатом Митава, нельзя утаить, государыня точно узнает.

— Вызовите ко мне контр-адмирала Синявина! — выкрикнул из своей каюты адмирал Томас Гордон.

Шотландец улыбнулся своим мыслям. Принятое решение показалось элегантным. Правда, в голову пришло сразу же сравнение с Понтием Пилатом, прокуратором Иудеи, который допустил распятие Христа. Этот римский деятель решил «умыть руки» и переложить груз ответственности на фарисеев. Так и Гордон перекладывал груз ответственности за принятие решения на контр-адмирала Синявина.

— Тот гвардеец и младшие чины фрегата «Митава» — не Иисус Христос с апостолами, — сам себе сказал Томас Гордон, окончательно убедившись в своей правоте.

В конце концов можно ведь перепоручить принятие решение и армейским, это если выставлять того гвардейца, что бунт возглавил за главного виновника.

— Сэмюэль! — выкрикнул Гордон своего секретаря.

В каюту вошёл молодой человек в идеальном красном платье и в сером парике.

— Синявина призови ко мне! — распорядился командующий русским флотом.

— Сэр, контр-адмирал Синявин пребывает на своём корабле «Святой Александр», — доложил личный секретарь адмирала Сэмюэль Прайд.

— Прайд, разве я спрашивал тебя, где находится Синявин? Я приказал ему передать, чтобы прибыл! — Гордон наставительно поднял указательный палец кверху. — Письмо от моих дальних родственников из Шотландии с мольбой принять тебя на службу не предоставляет индульгенцию на какие бы то ни было ошибки!

— Прошу, простите меня, сэр, — сказал секретарь и спешно отправился самолично доставить послание контр-адмиралу Науму Акимовичу Синявину.

Гордон улыбнулся. Ему откровенно нравилось издеваться над молодым человеком, не так давно, только два года назад прибывшим на русскую службу. Если бы Сэмюэль не был исполнительным секретарём, то никакие письма от родственников, которых Гордон и не помнил вовсе, не помогли бы молодому человеку занять сразу же перспективное место у адмирала русского флота.

— Вот, и я не буду палачом, — проговорил сам себе Томас Гордон и вновь уставился на разложенные на столе карты. — Ссориться с Бироном? Нет! Увольте. Если я казню зачинщика-гвардейца, что герцог будет вне себя от злости. Да и флотские не поймут, если гвардейца отпустить, а морских офицеров казнить. И казнь… Императрица может и не подписать указ. Русские не сдаются! Экий плут, прикрыл свое злодеяние красными словами!

Адмирал Гордон прекрасно понимал, что судить по морским непреложным законам произошедшее на фрегате «Митава» — это навлечь на себя лишние проблемы. Да, капитан на корабле — царь и Бог. Его приказы обязательны к исполнению, хоть бы капитан и приказал офицеру убить себя.

С другой же стороны, приказ капитана фрегата Пьера Дефремери можно счесть и преступным. Ведь ещё не бывало такого, чтобы русский корабль сдавался. Это же позор не только на корабль и его команду, но и на Гордона, как командующего русским флотом на Балтике. Но и не поймут же капитаны, если не карать за бунт.

Мало того, адмирал имел счастье уже дважды лицезреть Её Величество императрицу Анну Иоанновну. Мало кто решится предугадать реакцию этой женщины. Только самые приближённые к императрице вельможи могут влиять на государыню. Если она скажет, что команда бунтовщиков действовала правильно, то найдутся те люди, которые посоветуют Гордону порвать и выкинуть Морской устав, даже если этот документ написан при участии самого Петра Великого.

— Вот и пусть Синявин сам решает, что делать с этими русскими. Ни один иностранец на русской службе в том бунте не участвовал. И они говорят о засилье немцев? — бурчал себе под нос адмирал, наливая разбавленного водой вина.

Прислушавшись к крикам боцмана, удовлетворенно хмыкнув, Гордон всмотрелся в карту, пытаясь сформировать какое-либо решение по действию флота. Он всем своим шотландским предчувствием понимал, что русский флот, в том состоянии, в котором он нынче пребывает, тягаться с французской эскадрой не может.

Адмирал поймал себя на мысли, что-то же самое он думал и предчувствовал перед Гангутским сражением, да и перед сражением у Эзеля тоже. Однако во всех случаях русский флот Петра Великого побеждал.

— Есть в русских что-то непредсказуемое, что не поддается измышлению. Тем они и берут… Тем мы берем… Или они? — проговорив вслух мысль, Гордон на некоторое время задумался, насколько он сам русский, уже так давно служа России.

И всё равно терять корабли, которые не факт, что скоро отстроятся снова, — для Гордона смерти подобно. Он перестанет быть нужным России, потеряет и положение, и достаток. В Англии устроиться так, как и в Московии, будет невозможно.

— Головин, этот морской министр, доложит царице, если я буду стоять у Пилау, — размышлял вслух Гордон. — Всё равно придётся идти к Данцигу.

Томас еще раз посмотрел на карту, выбирая южный путь к Данцигу, одновременно размышляя, что еще придумать, чтобы только не спешить к городу.

* * *

Контр-адмирал Наум Акимович Синявин, если не считать главу морского ведомства Николая Федоровича Головина, был единственным русским в высоком морском чине. Калмыков, если только еще…

И пусть явного противостояния между русской и немецкой партией во флоте и не было, соперничество всё равно оставалось. И Синявину после смерти Апраксина приходилось доказывать, что и русские могут быть флотоводцами.

Гордон и Синявин недолюбливали друг друга. Томас Гордон был больше тихим, уже усталым от активной жизни человеком. Любителем поговорить с сами собой А вот Наум Акимович с годами не терял живость.

Синявин будто стремился еще что-то успеть, словно забыл дописать важную строку в книге своей жизни. Да и не нравилось ему то, что командующий всеми силами пытается затягивать переходы. Вот зачем было вызывать его, Синявина, на разговор? Ведь в целом это не менее трех часов убитых напрочь.

— Вот же окаём басурманский! — усмехнулся Синявин, когда уже плыл на лодке, после посещения командующего Томаса Гордона.

Восемь матросов споро работали вёслами, морские брызги ударяли в лицо контр-адмирала, и он морщился. Синявин злился на то, что адмирал Гордон мог бы посыльным передать свой приказ, а не дёргать с места контр-адмирала.

— Вот Наум Акьимовьч, берьи сие дело до себя! Поступай по совестьи! — сказал Гордон и махнул своему помощнику, чтобы тот объяснил суть дела.

Самюэль не так давно в России, но был удивительно упорным юношей, а еще и со светлой головой. Он за полгода почти что освоил русский язык. Да, акцент еще даже хуже, чем у Гордона, но… Всего полгода изучения! Может потому и разговаривает молодой шотландец на русском вполне сносно, что начинает все чаще это говорить за командующего.

Наум Акимович Синявин слушал внимательно. А после и бумаги помял в руках. Обладая природной смекалкой, будучи, может, и не высоко образованным человеком, но точно не обделённым умом, контр-адмирал Синявин прекрасно понял, что Гордон не решился принимать сам это крайне непростое решение. Теперь адмирал может выйти сухим из воды при любом решении Синявина.

— Раберьитесь! — после того, как секретарь Прайд объяснил суть дела, потребовал адмирал Гордон.

— Зачинщик гвардеец и он, как оказалось, в старшем чине, нежели иные бунтовщики? А где были иные офицеры? — с улыбкой переспросил Синявин.

— Так и есть! Сами разбьярьете… — подтвердил адмирал, так же догадавшись, куда именно клонит контр-адмирал.

Синявин поспешил на свой корабль. Ему было некомфортно находится рядом с адмиралом. Была все же зависть у бывшего мужика, Наума Акимовича, показавшего один из значимых карьерных взлетов, если не считать Меньшикова. Завидовал Синявин Гордону, был грешок.

— Ха! Зачинщик бунта — гвардеец, отчего же я стану решать участь бунтовщиков? — высказал вслух мысль контр-адмирал.

Волны швыряли лодку с контр-адмиралом, но Синявин принципиально не собирался садиться, показывая, какой он морской волк. Удержаться получилось, но был на грани того, чтобы свалиться в пучину морскую.

— Простите, ваше превосходительство, вы нешта повелели? — спросил денщик Синявина.

— Молчи, Потапка, нрав у меня нынче суровый — в море скину, так и знай! — пробурчал контр-адмирал на своего денщика Потапа. — А, нет… плыви до фрегата «России» да разузнай там все, как и что. Бунтовщиков на наш корабль привезешь, токмо не сразу.

— Будет сделано в наилучшем выгляде, ваше превосходительство! — радостно отрапортовал Потап, бывший в чине лейтенанта.

Хотя… какой из Потапа лейтенант! Но Синявину такой денщик удобен. Простой, исполнительный, въедливый, изворотливый, как змея. Казалось, что мужик мужиком, безграмотный и без царя в голове. Но что ни поручи — вывернется, и сделает. А ещё, что для Синявина, любителя поесть, было важным, Потап, словно баба-стряпуха, пироги умел печь, а рыбу да мясо запекал так, что и на императорском столе такой смак не встретишь.

* * *

Выражение «как сельди в бочке» должно быть понятно селёдке, которую заключили в деревянную тару. А для человека я бы, наверное, ввёл какое-нибудь другое красочное описание, определяющее тесноту. Подошло бы… «как на гауптвахте русского фрегата».

Помещение, в котором приходилось находиться трём зачинщикам бунта — мне, Лаптеву и Спиридову, а еще и лейтенанту фрегата «Россия» Сопотову — представляло собой огороженное пространство меньше чем полутора метров в длину и ещё меньше в ширину. Мало того, так здесь ещё стояли какие-то ящики до потолка. Так что нам троим ничего не оставалось, как-либо стоять, либо по очереди сидеть. Спать одновременно хотя бы двоим не получалось.

И я молчу про необходимость справлять нужду Впервые думаю, что даже хорошо, когда кормят минимально. Если такое заточение продлится долго, так могут и атрофироваться мышцы. А главное, как бы с ума не сойти. И этот запах… отвык я от подобных ароматов.

— Александр Лукич, — обратился ко мне Спиридов. — Ваша очередь сидеть.

— Благодарю, — сказал я, присаживаясь и приподнимая ноги на стену, чтобы кровь немного отошла от усталых нижних конечностей.

— Как думаете, Харитон Прокофьевич, казнят нас или под килем пропустят? — без намёка на страх спрашивал Спиридов у Лаптева.

Он не опасался, он именно что осведомился — мол, вы какой вариант считаете наиболее вероятным.

— Знамо быть, что под килем. Но три раза, не меньше, кабы наверняка убить. Так что правы вы, Григорий Андреевич, дважды правы: казнят казнью — килеванием, — с какой-то неестественной ухмылкой, не означающей радость, но и без видимой грусти ответил Лаптев.

— Господа не извольте беспокоится. Нас убьют! — емко и не без доли юмора заметил лейтенант Сопотов.

Мы рассмеялись. Тут не было паникеров и трусов. Рядом, даже ближе, чем можно представить, были сильные люди Так шутит человек, обречённый, но не сломленный. Тот, кто ждёт неминуемой смерти, насмехаясь над несуразностью вида старухи с косой.

Я не знал о судьбе своих солдат, сержанта Кашина. Капитан Шторм имеет, судя по всему, разногласия со своей головой, но все же понял, что гвардию дергать лишний раз не стоит. Кашин исполнял приказ, значит, виновен только тот, кто приказ отдавал. Всё логично. Думаю, что меня бы даже могли отпустить. Ведь и я приказ выполнял. Должен был доставить осадные орудия? Так не доставил, а почти что сохранил вверенное мне важное имущество.

— Господа, я понимаю, что мои слова прозвучат даже где-то и оскорбительно, но я готов взять на себя всю вину, — сказал я. — Это же я принял на себя командование боем, и я отдал приказ солдатам, что и послужило началом вооружённого сопротивления приказу капитана.

— Вину на одного себя взять хотите? Не хотите оскорбить — вот и не возводите хулу на нас. Чай, не трусы, и за поступки свои ответ держать намерены! — за себя и Спиридонова ответил Лаптев.

На самом деле, я думал о том, что эти двое, пусть трое, которые сейчас со мной томятся в трюме фрегата, на данный момент для России намного важнее, чем я. Нет, я не принижаю свои возможности. Но как Россия может лишиться будущего адмирала Спиридова? А будущего великого исследователя русского Севера — Лаптева? Сопотова я не знаю, но есть убеждение, что и он, особенно при дефиците кадров, нужен России. Их судьбы во многом предопределены, моя же жизнь ломает устоявшуюся историю.

И потом, есть такое правило: не навреди! Изменять историю своими действиями я, наверное, могу. Но вредить России — никогда. Так что очень осторожно нужно подходить к выбору пути.

— Я, господа, ни о чём не сожалею! — произнёс Спиридонов.

Лаптев на его слова лишь только кивнул, соглашаясь. Поспешил согласиться и я. Согласительно хмыкнул Сопотов. Лучше уж смерть, чем если бы мы сдали фрегат французам.

И всё равно, я считал, что наше заточение — это своего рода задача со звёздочкой для командования русским флотом. Одно дело, если бы мы учинили бунт по какой-то низкой причине, например по недовольству питанием. Или же, напротив, желали сдаться врагу, вопреки решению капитана корабля.

Но нет. Мы нарушили решение капитана корабля, потому что оно было преступным. И ошибочность этого решения уже очевидна: фрегат «Митава» цел, он в составе русского флота, команда пусть и лишилась некоторых людей, но в целом осталась жива и вышла с победой после столкновения с французами.

— Как думаете, господа, а сколько дней мы уже здесь находимся? — спросил Спиридонов.

— Пошёл второй день, — ответил я.

— Словно что и к неделе катят часы пребывания тут, — высказался Лаптев словно в поэтической манере.

И всё время, что мы были заперты в этом так называемом карцере, я прислушивался к звукам. Корабельная рында была пусть и плохо, но слышна даже нам. Я расспросил своих коллег по заточению, сколько раз на корабле кормят команду и когда должен быть утренний подъём.

Хотя действительно ощущалось так, как будто мы здесь уже чуть ли не неделю. А всего лишь прошло часов тридцать.

— Эй, болезные, благородия — откушать не желаете? — послышалось за стеной.

Мы не отвечали. У каждого накопилось презрение, если даже не ненависть к тому матросу, что приносил нам изредка еду, чуть чаще — воду. Я даже дал себе зарок, что когда выйду отсюда, то почищу свой кулак о зубы этого весельчака.

Голод не тетка. И когда в окошко передали еду, мы жадно стали её поедать. Тому человеку, которого не мучил истинный голод, не понять, что порой и чуть протухшее мясо, плохо разваренная овсяная каша и два сухаря могут быть столь вкусными.

Главное в этом деле — не нюхать. Впрочем, запахи внутри нашего карцера были ещё те… Перебивали вонь от еды. Ведро, в которое мы вынуждены были справлять свою нужду, ещё ни разу не выносили.

— Не сдается наш грозный «Митава», пощады к себе не желает… — в который раз напевал я песню, лишь немного переделанную под существующие реалии.

Не мог сдержаться — уж больно сравнение напрашивалось. Если бы наш фрегат всё-таки французы нагнали и мы не стали бы биться, то я настаивал бы на потоплении корабля. Даже если бы мне пришлось перессориться со всеми. Так что судьба крейсера «Варяг» могла бы повториться и сейчас.

— Господа, если нас будут здесь долго держать, то в какой-то момент мы с вами завалимся друг на друга — без чувств. Ведь, согласитесь, ноги, руки… Утомились мы. Поэтому предлагаю делать вот так… — после того как мы съели еду и отдали обратно деревянные тарелки, я решил, что нужно бы размяться.

Тут, конечно, не размахнёшься, потому единственный способ, как можно провести разминку — это напрягать мышцы. А ещё можно прислоняться к стене, отжиматься от неё, когда сидишь, обязательно поднимать ноги, прижимать колени к груди. Главное, чтобы не происходил отёк мышц. Да и холодно было изрядно, поэтому таким образом мы могли бы хоть немного, но согреться.

Прошло ещё не менее пяти часов. Мы уже мало разговаривали между собой. Хотя как раз-таки мне этих разговоров более всего хотелось. Новое время для меня, новая жизнь. Я молод и даже бодр, вопреки положению. Это, может, мои сокамерники считают, что я такой жизнерадостный напоказ. Нет, я радуюсь тому, что мне предоставлена возможность прожить ещё одну жизнь.

Да, безусловно, мне жаль того, что я покинул жизнь прошлую. Не себя, старика, который уже чуть ходил, жаль. Всё же я расстался с семьёй. Но были бы маленькие дети, неустроенные — а так… Им есть на кого опереться, да и сами твёрдо стоят на ногах. Моё племя!

Жизнь — она сама по себе величайшая ценность. Может быть, чуть менее ценная, чем честь и достоинство. Но ценная. И это богатство я получил. До конца так и непонятно — за что, но дар я принимаю.

— Господин унтер-лейтенант, вас просят на выход! — уже предельно вежливым голосом произнёс тот матрос, который так и норовил над нами поиздеваться, принося плошки.

— Господа, что бы ни произошло, я был рад с вами служить. И не забуду вас — честных русских офицеров! — произнёс я, выходя из заточения.

Промелькнула мысль, что теперь, если немного потесниться, то оставшиеся трое сокамерников могли бы поместиться и присесть одновременно, может, даже и немного поспать.

— Хе! — на выдохе, без замаха я пробил тюремщику в печень. Не настолько сильно, чтобы уложить его, но чувствительно, дабы впредь был поуважительнее. — Получай, пустозвон!

— Благодарствую за науку, вашбродь, — как мне показалось, искренне сказал матрос, едва только выпрямился после моего удара.

Меня вывели на палубу, где стоял тот самый капитан фрегата, в трюме которого я провёл все эти незабываемые часы.

Выяснять отношения мне не хотелось. Это не тот случай, когда я могу врезать по печени своему обидчику. Но я запомнил… Капитан первый, на своём родном языке, решил со мной заговорить:

— Jeg beklager, at jeg måtte overgive dig til hærens kommando. Du ved, der ikke er plads til dig i flåden nu. Men jeg håber stadig, at jeg hørte det der i din henrettelse [дат. С прискорбием я вынужден вас передать армейскому командованию. Знайте же, что теперь вам нет места на флоте. Но я всё же надеюсь, что услышу вас на вашей казни], — сказал капитан.

Мичман, запинаясь (явно не был знатоком датского языка), худо-бедно перевёл мне сказанное. Да и я понял смысл слов Никласа Шторма. Интонация и мимика были красноречивее слов.

Я выпрямился, гордо поднял подбородок, стал, наверное, даже излишне пафосной фигурой и произнёс:

— Русские не сдаются! — вот главный и непреложный мой закон. Честь и гордость русского флага — беречь и почитать, и не спускать его никогда!

— Orden og disciplin, og streng overholdelse af reglerne er den sande styrke af enhver hær og flåde! [дат. Порядок и дисциплина, непреложное следование уставу — вот истинная сила любой армии и флота!] — выкрикнул капитан, неестественно сморщив и без того не самое приятное лицо.

«Санитаров бы тебе покрепче, да психиатра с большой клизмой!» — подумал я.

На палубе было построение. Матросы и офицеры стояли по стойке «смирно». Кроме флотских, тут находились и люди, разодетые в армейские мундиры. По крайней мере, мне так показалось, что это именно армейские. Все офицеры были в париках, представители русской армии — ещё и в шикарных шляпах с перьями.

— Унтер-лейтенант. Вы будете конвоированы в ставку его сиятельства генерал-лейтенанта князя Барятинского, после к генерал-фельдмаршалу Миниху — сообщил мне один из армейских офицеров. — Прошу следовать за мной!

— Я не могу уходить без своих друзей! — попытался я выторговать вызволение для сокамерников.

— Вы не можете… Их отвезут позже. Дело передано командующему генерал-фельдмаршалу. Сие подразумевает, что и иных участь в руках его высокопревосходительства генерал-фельдмаршала Миниха. Ну и… Матушки нашей, императрицы, — сообщил мне армейский офицер, за что я был ему благодарен.

Я только раз оглянулся туда, где ещё сидели в клетке Лаптев, Сопотов и Спиридов. Я не забыл, что сказал им — и что они ответили мне. Мы спустились в лодку, матросы споро стали грести вёслами. Берег был недалеко.

— Эко вы ответили немчуре датской! — когда мы уже отплыли на изрядное расстояние, сказал один из офицеров.

Ещё только что казавшийся предельно серьёзным офицер сменил гримасу на доброжелательную, даже весёлую.

— Русские не сдаются! Сие и гордо, и по чести. Батюшка наш, почивший Пётр Алексеевич, поди, и уста ваши облобызал бы за речи такие, — продолжал радовать меня своим настроением офицер. — Нынче не так… Эх, были времена!

Уже стало понятно, что армейцам, которым меня передали, не так уж и принципиально, что именно произошло на фрегате «Митава». Вернее, важно. Вот только акценты расставлены не так, как у капитана корабля, в трюме которого меня держали.

Так что ещё побарахтаемся! Придумать бы, как повлиять на вызволение моих товарищей.

Глава 6

Глава 6

Будьте внимательны к своим мыслям, они — начало поступков. — Лао-Цзы

Окрестности города Данциг

28 мая 1734 года

— Ваше благородие… — дрожащими губами, едва увидев меня, обратился сержант Иван Кашин.

— Что? Похоронил уже? — усмехнулся я.

— Да Христос с вами! — Кашин перекрестился.

Мы встретились с ним на подходе к шатру командующего русскими войсками Бурхарда Кристофа Миниха, ну или, как генерал-фельдмаршала зовут на русский манер, Христофора Антоновича. Я уже знал, что мои люди не арестованы, напротив, со всем имуществом доставлены в распоряжение князя Барятинского, который стоял со войсками в двух днях от Данцига.

Там же и я был, но через день, как отправились мои бойцы сопровождать-таки мортиры и одну осадную пушку к осаждаемому городу. Был этапирован, ну или сопровожден к Данцигу. И вот мы здесь — и непонятно, что дальше.

— Докладывай, как дела обстоят! — потребовал я от Кашина.

— Двое животами маются, один слег, жар у него…

Всего семнадцать человек в моем отряде. Прошло три дня… Не считая приходящих в себя раненых, у нас уже трое больных. Причем Кашин говорит об этом с таким гонором, будто подвиг совершен. Это нужно похвалить сержанта, что не слег весь отряд? Я не стал перебивать его или одергивать.

Видел я, как обустроен лагерь князя Барятинского, уже заметил и организацию быта основной группировки русской армии. И… ужас. Вот как он есть — ужас! Наверное, была лишь одна причина, почему армия еще не вымерла вовсе — благодаря крепким организмам солдат и офицеров.

Гадят где попало, любой куст — отхожее место. Да чего там — трава чуть повыше тоже сойдет. Рой мух… мыши… осы и пчелы… А люди, в основном, грязные. При этом у многих офицеров был чуть ли не фетиш на чистую одежду. И вот они… чуть ли не с кружевными чепчиками, а ногти не стрижены и черные от грязи. Такими руками едят, что сложно в них вовсе определить руки, словно земля оживает и тянет кусок солонины в рот. Животами маются? Удивлен, что холеры с чумой в войсках нет! Впрочем… И эта зараза есть.

Четко выстраивалась очередная моя цель в этом мире. Я хочу добиться того, чтобы русская армия имела меньше санитарных потерь. Ранее я думал, что катастрофа с небоевыми потерями была только во время Русско-турецкой войны, что вот-вот разразится. Так как же не быть смертям, когда только по тому, что я помню (а там-то цифры через века дошли наверняка неполные), более тридцати тысяч померло во время одной лишь каомпании к Крыму? Боевые и то в десять раз меньшие.

— Что люди говорят? — спросил я у сержанта.

— Стрекочут, как те сороки. Мол, Норов норов показал, корабль русский не отдал, — словно частушку пропел Кашин.

Норов норов показал? Тавтология какая-то. Да и я мог и хотел что-нибудь другое показать всем тем, кто сдаваться хотел. А так… Норов — это нрав. И тогда все становится на свои места. Говорящая вышла фамилия, подходящая, я — Норов, и нравственный, и со нравом.

— Ты, сержант, сам слушай, что люди говорят, да солдаты пусть прислушиваются. Воно как — сколько дней прошло, а уже стихи обо мне сочиняют! — усмехнулся я.

Мы стояли уже сколько времени у палатки фельдмаршала. Я понимаю, что время тут течет медленно. Но не настолько же…

— Ух ты ж… Простите вашбродь, — присвистнул Кашин и сразу повинился.

— А и правда хороша! — не выдержал и я, и так же обратил внимание.

И, нет, она не была красавицей. Просто она была женщиной. Первой, увиденной мной женщиной в новой жизни. И что же тут сказать, когда и говорить ничего не хочется… Молодой организм…

— Господам понравилась Леска? — вдруг материализовался интересный типчик.

Маленький, толстенький, с кипой на голове. Захочешь увидеть сплошь заклешированного еврея? Так вот он! И даже пейсы болтаются. Не путать с бейцами [идиш. мужские тестикулы]. Впрочем, наверное, у этого колоритного товарища и бейцы, и пейсы. Рядом с такой дамочкой всё нужно наизготовку иметь.

— Рanowie pragną kobietę [польс. паны желают женщину?] — спокойно, буднично, будто булку предложил маркитант.

Хотя… Да предлагаемая женщина вся была будто сдобной опарой — сплошной булкой в центнер весом. И она так смотрела на меня, что мне хотелось сказать о своей несъедобности.

— Z tym pięknym mogę za darmo [польс. с этим красивым могу бесплатно] — пробасила дамочка.

Это, конечно, лестно, от любой женщины услышать. Но…

— Не нужно! — усмехнулся я.

Я себе хозяин, даже и молодой строптивый организм будет мне подчиняться. На поводу у страстей идти я не собирался.

— Ты, Исхак, найди меня, справить торг нужно! — сказал Кашин, не отрывая взгляда от женщины.

И откуда сержант уже знаком с маркитантами? Быстрый, сообразительный, нужный человек. Нам приварок к столу пригодится. Понял я уже, какой паек у солдата. Не важный, и это. мягко сказать. Если заниматься физическими упражнениями, то явный дефицит калорий будет.

— Унтер-лейтенант Норов, вас ожидают! — позвали меня от входа в шатер командующего…

Вдохнув-выдохнув, поймав любопытный взгляд на себе, проследив, как офицер посмотрел, на еврея и его «товар», я направился в шатер командующего. Краем зрения увидел, как вслед меня перекрестил Кашин. Да ну! Всё нормально будет. Все же люди, даже если они наделены властью.

Мужчина в шатре напротив меня смотрелся человеком, недовольным всем. Его рельефные скулы, чуть продолговатое лицо, немного впалые глаза — всё создавало впечатление, что я имею дело с человеком злым, злым и решительным. Бурхард Христоф Миних, в русской традиции Христофор Антонович, словно бы стремился прожечь меня своим въедливым взглядом, а я отбивал его зрительные атаки своим безразличием и почти что отсутствием чинопочитания.

— Ваших объяснений недостаточно, чтобы я повлиял на вашу судьбу в том ключе, в каком вы желали бы, — разговаривал со мной на родном, немецком языке, фельдмаршал Миних.

— Будет ли мне дозволено сказать в свою защиту? — спрашивал я.

— Как у вас это получается: вы у меня спрашиваете, а я слышу такой тон, будто вы от меня требуете? — сказал Миних и попробовал усилить свою атаку взглядом.

И вновь он потерпел фиаско. Для того, чтобы я чувствовал себя неудобно под пристальным взглядом Миниха или иного высокопоставленного русского вельможи, нужно осознавать ценность и важность этого чиновника или полководца. У меня пока не получается воспринимать фельдмаршала Миниха как великого человека, перед которым я, вроде бы как, должен пресмыкаться. Напротив сидел, в то время как я стоял, сильный человек. Это ощущалось предельно точно. Но и я не считал себя слабым.

А ещё меня раздражали все эти словеса. Так и хотелось называть всех товарищами либо гражданами, комрадами! И все кругом морщатся и даже вслух говорят, что моя речь какая-то не такая. А чего бы ей быть «такой»? Но я стараюсь.

— Ваше высокопревосходительство, кроме того, что я не мог допустить сдачи фрегата, что легло бы позором и на русский флот, и на русскую армию, я ещё и выполнял приказ. Мне было велено доставить мортиры и осадные орудия к Данцигу. Я это сделал.

— И потеряли одно орудие, которое обошлось в немалые деньги казне, — парировал Миних.

— Но четыре орудия доставил! — настаивал я на своём.

— Вы дерзкий юноша… Своими действиями сильно смутили и меня, и флотских. Думаю, что они ждут вашего наказания…

Говорил он неспешно, задумчиво, перебирая пальцами на правой руке и время от времени покусывая губу.

Разговор этот происходил в большом, просторном, тёплом, обставленном мебелью шатре командующего. Здесь было явно хорошо прибрано, чистота во всем. Да и сам генерал-фельдмаршал, как я заметил, следит за собой.

У него в углу стоял бронзовый таз. Рядом, на том, что я назвал бы «табуретом», лежало аккуратно сложенное полотенце и мыло. Причем не такое, каким я пользовался, не темно-серое, а белоснежное. Наверняка, мыло даже пахло чем-то приятным. А еще такое мыло должно было прямо вонять деньгами, так как стоило по весу серебром, а как бы не золотом.

И ногти пострижены, и потом здесь не пахнет. Так почему же?..

— Я могу задать вам вопрос, ваше высокопревосходительство? — решился я.

Ну не могу молчать. Лучше высказаться, пусть и в легкой форме, чем после жалеть, что не попытался.

— Вы много говорите… Ваши речи на фрегате мне передали… Русские не сдаются! Это звучит сильно, но я не одобряю тех, кто говорит. Лишь те мне по душе, кто делает, — сказал Миних и тщетно дожидался моей эмоциональной реакции.

Я понимал, что препираться не стоит. Иначе не буду иметь возможности сказать должное.

— Ну же! Говорите и ступайте прочь! — впервые Миних проявил нетерпение.

— Ваше превосходительство, небоевые потери неприемлемы. Нужно в срочном порядке сделать хотя бы… — я словно в прорубь с ледяной водой прыгнул.

Меня обжигал взгляд Миниха, он не только хмурил брови, но и как-то неприятно подбирал под нос верхнюю губу, являя не оскал, но признаки крайней степени нетерпения и недовольства. Но я, поднажав, успел как скороговоркой сказать основное.

— Нужно было назначить ответственных за кипячение воды, нужно…

— Довольно! — выкрикнул Миних. — Вы не можете меня учить! Не забывайтесь, унтер-лейтенант — ваша жизнь у меня в руках! От казни вас отделяет немногое!

— Прошу простить меня, ваше высокоблагородие. Я таков, что хоть на плаху, но сделать должное обязан, — сказал я и чуть не добавил, что жизнь свою не так чтобы и ценю.

Всё же не первый раз на этом свете живу.

Меня не покидает мысль, что если бы в том сне, когда ко мне обращалась Надя, я настоял бы на том, чтобы остаться с ней — то не получил бы второй шанс, а приобрел вечную жизнь рядом с единственной любимой женщиной. Так что я готов ко всему. Пусть и есть желание еще немного продлить свою вторую жизнь, чтобы оставить после себя что-то полезное. Например, четко выверенное наставление по обустройству быта солдат и офицеров с описанием, откуда берутся болезни живота, да и многие другие.

— Вы голодны? — задал фельдмаршал неожиданный для меня вопрос.

— Благодарю, ваше высокопревосходительство, и вправду голоден, — ответил я.

Что ж, меня не погонят — что сейчас последует приглашение пообедать с одним из влиятельнейших людей Российской империи.

— Отправляйтесь на мою кухню, я дам распоряжение, чтобы вас накормили, — неожиданно сказал командующий русскими войсками.

М-да… Решил всё-таки он показать мне моё место. С другой стороны, я и не особо-то горел желанием обедать с Бурхардом Кристофом Минихом. Это не обед мог быть, а испытание и допрос.

— Я прошу вас, ваше высокопревосходительство, повлияйте на освобождение честных людей и верных сынов своего Отечества. Зачинщиком на фрегате был я, они лишь подчинились старшему по чину! — уходя сделал я попытку как-то договориться с Минихом.

— Их уже доставили ко мне. И я буду ждать письма из Петербурга об участи всех, и вас… Но вы гвардеец, да еще под началом Густава Бирона, — Миних сделал паузу, наверное, попытался улыбнуться, хотя это у него не очень получилось, и продолжил: — Как видите, я с вами откровенный. Жду того же от вас в будущем.

* * *

Фельдмаршал Миних только три дня тому назад появился в расположении русских войск, осаждавших Данциг. Её величество императрица Анна Иоанновна была недовольна медлительностью прежнего командующего Ласси. По крайней мере, именно так прозвучало при императорском дворе. Вот и отправили Миниха исправлять ситуацию с самопровозглашённым королем Речи Посполитой Станиславом Лещинским.

На самом деле Миних понимал, что его просто выслали из Петербурга. Он был неудобной фигурой для императорского фаворита Эрнста Иоганна Бирона. Не нашёл фельдмаршал общего языка и с другим вельможей, Волынским. Скорее, из-за того, что Миних — немец, а Волынский возглавлял русскую партию при дворе. Да и Остерман, этот прожжённый интриган, тоже не питал особой любви к Миниху.

— Задал ты задачку, унтер-лейтенант! — сказал сам себе Христоф Бурхард, когда молодой офицер покинул его шатёр.

Командующему претило любое неповиновение или нарушение устава. Однако нужно ещё разобраться, насколько этот офицер оказался неправ. Миних прекрасно понимал, что история с фрегатом «Митава» будет обязательно рассказана императрице.

Вопрос только в том, как именно будет эта история преподнесена Анне Ивановне.

— Вилим! — выкрикнул Миних.

Уже через пару секунд в шатре материализовался адъютант, Виллим Виллимович Фермор. Человек, которому Миних доверял чуть больше, чем остальным, учитывая, что он никому не доверял вовсе…

— Срочно отправляйтесь в Петербург, возьмите с собой только доверенных людей. Послание передадите лично в руки царице! — наставлял своего адъютанта фельдмаршал. — Если императрица уже будет знать о бунте на «Митаве», выясните, что говорят об этом…

Тут же, при адъютанте, он закончил писать письмо, поставил подпись и запечатал бумагу. Виллим Фермор с почтением принял пакет и высказал свою полную готовность всё выполнить, как приказано. Сразу же отправился в путь.

— Небоевые потери… — смаковал на языке выражение фельдмаршал. — Экий дерзновенный гвардеец! Измайловец. А есть у меня кто-то в Измайловском полку? Нет… Так что нужно заиметь. Полковник же я этого полка! Пусть и не командую в нем.

* * *

Поел я знатно. Лучший пока обед, что мне приходилось потреблять после обретения второй жизни. А всего-то: варёная курица, душистый, только испечённый хлеб, ну и пара варёных яиц. Пища богов, не иначе. Это если до того всё солонину с размягчённым овсом есть. И не знать, то ли шакалом завыть от тухлой солонины, то ли заржать, как конь, от овса.

Ел я медленно, тщательно пережёвывая, смакуя пищу. Повар Миниха, саксонец, нервничал, но после того, как я демонстративно зажал в кулаке столовый нож и нахмурил брови, отстал от меня.

Приходилось тянуть время. Мне нужно было узнать решение Миниха. Да и куда возвращаться? Под стражу? К тем солдатам, что меня привели к фельдмаршалу и уже ушли? Тогда придётся бегать между рядами палаток и кричать: «Эй! Кто меня к Миниху привёл? А ну, отводи обратно!» Глупо же!

— Унтер-лейтенант, вам предписано отбыть в подчинение полковника Лесли. Он и определит ваше место в строю и место ваших людей. Сие временно, пока не прояснится дело, — сообщил мне офицер, зашедший специально для этого на кухню.

Так что с обедом было покончено.

Мне показали направление, так что я быстро нашёл расположение оперативного резерва, которым и командовал Юрий Федорович Лесли. Несложная задача — найти войска, стоящие отдельно от всех в трех верстах и не участвующие в осаде Данцига.

А вот что было, или ещё только будет, сложным, так это верховая езда. Оперативный резерв полковника Лесли состоял из двух драгунских полков на основе Олонецкого полка. Об этом я сразу спросил у офицера, что явился на кухню с назначением.

Не сказать, что с конями я в прошлой жизни вовсе дела не имел. В войну пришлось и этим видом транспорта пользоваться. Но я не ходил в кавалерийскую атаку, я только худо-бедно, при отсутствии иного транспорта, доезжал этаким видом из пункта А в пункт Б. Да и тогда испытывал явный дискомфорт. Так что Штирлиц, то есть я, был близок к провалу. Как же! Гвардеец — и не ловок ездить верхом!

Впрочем, если только даст жизнь, я и это освою. Тело нынче молодое, а разум по-прежнему крепок.

Юрий Федорович Лесли был невысокого роста, телом худощав, а вот лицо удивительным образом было наливное, с оттопыренными щеками. Такой получался головастик. Но стоит только почувствовать на себе взгляд полковника, как сразу настраиваешься на серьёзный лад и перестаёшь обращать внимание на нелепость внешнего вида.

Не только я рассматривал своего нынешнего командира, он так же оценивал меня, причем делал это подчёркнуто, на грани оскорбления. Обходил кругом, откровенно осматривал с ног до головы. Мне даже показалось, что он был готов посмотреть и мои зубы, как при выборе коня. Хорошо, что обошлось.

— Нету разумения у меня, зачем вас прислали ко мне. Опосля баталии у меня хватает офицеров, его высокопревосходительство граф Миних уже восполнил вакансии, — говорил полковник Лесли, без излишней вежливости. — Только что своими двумя плутонгами неполными и командовать будете, понеже приставить не к кому [Под «баталией» Лесли имеет в виду случившееся 15 мая 1734 года сражение его резерва с французами, где полковник одержал убедительную победу].

— Я буду рад, ваше превосходительство, если мои солдаты будут рядом со мной, — поспешил сказать я, не скрывая воодушевления.

Для меня нет ничего более скрепляющего дружбу, чем совместный бой. И гвардейцы, которыми я командовал, проявили себя отлично. Более того, я немного, но уже смог оценить их. Уверен, что и в этом времени не так часто можно встретить людей, что не теряются в бою, напротив… Чего только стоил эпизод во время баталии на «Митаве», когда сержант притащил охапку заряженных пистолетов!

— С чего такое удивление? А кому ещё командовать гвардейцами, как не гвардейскому офицеру? — сказал полковник и пристально посмотрел на меня, будто желая разоблачить во мне умалишённого.

Да, чего-то я не понимаю, и не мудрено. Нужно быть осмотрительнее, больше слушать, меньше показывать эмоции.

— Вы, господин гвардеец, токмо не мешайте справно службу нести иным. Образуется всё, отбудете до Петербурга — и поминай, как был, — с металлом в голосе сказал ещё полковник.

— И в мыслях не было! — ответил я, после чего меня сопроводили к месту, где отдельно я буду располагаться со своим отрядом.

У нас, оказывается были свои палатки, что получены были при отправке в Данциг. Моя палатка, или небольшой шатер, была чуть больше, чем ещё пять, условно могла бы считаться просторной, человек на восемь. Но это в будущем, у туристов из двадцатого века. Сейчас бы я её окрестил как для унтер-офицерского состава, но не офицерскую. Вообще же в лагере стояли целые шатры, в которых, как несложно было догадаться, жили офицеры.

Но не идти же по этому поводу ругаться — мол, палатка не по чину. Да и к кому, если такую выделили в моем гвардейском полку! И так от меня ждут чего-то этакого, с подвывертом, капризов гвардейского. Намекал же на что-то полковник!

Уже установилось отношение к гвардии, как к задиристой элите, которая не столько воюет, сколько сибаритствует, кутит да драки устраивает. А ведь петровские времена вот только недавно и были, десять лет назад. Только-только гвардия стала участвовать в государственных переворотах, так что почувствовали свою силу да разбаловались.

Екатерину, жену Петра, поставил на трон Меншиков, но при помощи гвардии. Меншикова скинули также не без помощи гвардии. Ну и Анна Иоанновна стала императрицей, а не бутафорской бабой на троне, только потому, что гвардия позволила ей порвать кондиции, ограничивающие власть императрицы. Ведь каждый, кто использовал гвардию для своих нужд, покупал её благосклонность и усердие подарками и выплатами. И докажи им всем теперь, что я не такой, что не продаюсь!

Мой тёмно-зелёный кафтан с яркими красными обшлагами выделялся на общем фоне.

— Сержант Кашин, имеете разумение, как применить себя нынче? — спросил я.

— А что тут сделать, ваше благородие, как ждать приказа. Нас не поставили и в караул, как и приварку не дали, — сетовал мой заместитель. — С такой кашей… Долго не протянем, ваше благородие.

Действительно, на довольствие поставили, но лишь по нормам солдатским. Да и ладно бы, если еды по этим мерам достаточно было, пусть и не изысканной. Так нет, солонины и ячменя со ржаной мукой хватит разве только на четыре дня, ведь рассчитывать надо на два десятка мужчин. А выдали на седмицу, то есть на неделю, и будто бы человек на десять.

— С приварком разберёмся. На, держи, — сказал я и выдал Кашину три увесистых серебряных монеты.

Сержант посмотрел на монеты, на меня, снова на монеты.

— Прошу простить меня за вольность. А что, срамных девок ещё приглашать? Али изысков каких употребить желаете? Табаку купить, венгерского вина? — спросил Кашин, введя меня в замешательство.

Как-то я даже не подумал о том, что тут ещё и девки есть. Нет, мне такое счастье и задаром не нужно. Читал я про срамные болезни этого времени. Да и не люблю откровенную грязь в отношениях между мужчиной и женщиной. Но сам факт, что они тут есть, уже интересный.

— Маркитанты, как я слышал, тут имеются, тот же Исхак, что мы видели. Вот у них на всех и возьми… Не знаю, сала, хлеба да какой редиски, — сказал я и вновь встретил непонимание.

— Редьки, может, ваше благородие испрашивали. Редиску не ведаю такую, — сказал сержант.

— Давай редьку! — сказал я.

Не люблю я её, но буду есть — зараза, с витаминами, полезная.

Три монеты по четверти экю, так определил те кругляши с щитом Кашин. По его словам оказывалось, что за такие деньги у маркитантов он может даже сторговать и вино для повседневного потребления в течение недели для меня и, как намекнул сержант, и его.

Идею употреблять горячительные напитки я отмёл. Тем более, что нам было выдано положенное солдатам хлебное вино. А вот организовать не только котловое питание, но и кипячение воды были обязаны. И для этого нужно было ещё отправиться самостоятельно в лес за дровами. Благо, мы почти в лесу и находились, на месте произошедшего не так давно сражения.

Не самое лучше место, следует сказать. Мух было не просто что много, их было кошмар как много. Если тела убитых французов, как и русских, были преданы земле, то никто не озаботился присыпать землёй те места, где была пролита кровь и даже утеряны части тела. Вот и роились мухи, благо, что не конец лета, так ещё не кусались. Но приятного всё равно мало.

— Отправь солдат, чтобы прибрались… присыпали землёй, где мухи кружат, — уклончиво сказал я, намекая ещё и на следы человеческой жизнедеятельности.

Дело в том, что нам выделили место под проживание на окраине русского лагеря, у того же леса, куда справлять свою нужду русские солдаты далеко не бегали, предпочитая ветерок, обдувающий чресла во время вдумчивого процесса…

Я уже слышал, что французы, как и поляки, могут прятаться в лесу и разведывать, оттого никто не хотел быть застигнутым врагом врасплох, да ещё и со спущенными портками. Потому и гадили в поле.

Такая вот санитария… Будем обязательно исправлять. И уже прямо сейчас.

— Эка! Гляди, каких цац тут прибавилось до нас! — услышал я противный голос.

И почему нельзя без всего этого? Спокойно жить и вежливо знакомиться? К нам, ну или ко мне, пожаловали три офицера. Судя по всему, один лейтенант, а два — плюс-минус моего чина, или прапорщики.

— Что смотришь, гвардия? У себя в полку токмо чистеньких и видишь. Чего это гвардии воевать? — продолжал задирать меня офицер, на радость своей группы поддержки.

Глава 7

Глава 7

Пьянство есть упражнение в безумстве

Пифагор

Юго-западнее города Данциг

28 мая 1734 года

— Представьтесь, сударь! — потребовал я.

— Извольте, господин гвардеец! Лейтенант Антон Иванович Данилов. К вашим услугам! — решительно сказал офицер.

Я мысленно чертыхнулся — случись сейчас дуэль, как же глупо я закончу свои дни в этом времени! Слишком уверенно ведет себя лейтенант, наверняка пользоваться шпагой умеет куда как лучше моего. Жаль, что в этом времени не стреляются. Тут шансов на успешную дуэль для меня было бы больше.

— Правильно ли я расценил слова ваши, что вы бросили мне вызов? — между тем уточнил я.

— Господа! Господа! — между мной и Даниловым встрял другой офицер. — Как можно ссориться, коли война и ворога бить нужно? Когда Отечество призвало и матушка-императрица?

Я стоял и молчал. Давал шанс Данилову или извиниться за оскорбление, или хотя бы первому отступить. Драться со своими же? Не хочу. Придется? Буду, пусть и на потеху засевшему в Данциге врагу, которому на такое представление любо-дорого будет посмотреть.

— Неуместно… Я Отечество свое люблю, — сказал Данилов, явно намеренно пропуская слова про любовь и к матушке-императрице.

Данилов попытался прожечь меня взглядом, но я с легкой ухмылкой выдержал эту атаку.

— Сударь! — сказал Данилов резко поклонился и пошел прочь.

Я проводил взглядом странного лейтенанта. Можно было обострять с ним отношения, я был готов пойти на это, даже временно позабыв о том, что фехтовальщик из меня аховый. Надеюсь, и вправду уймётся этот молодчик.

— Позвольте представиться, господин унтер-лейтенант! Прапорщик Смолин Иван Миронович. А вы не серчайте на Антона Ивановича. У него свои резоны ненавидеть гвардейцев. Но знайте, что мы не желаем видеть вас у себя во врагах. Враг наш там, — он указал в сторону крепости.

— Господа, серчать нет ни желания, ни, как вы изволили сказать, резонов. Я со всей душой к тем, кто служит здесь. Посему не откажите, приходите сегодня вечером, посидим, поедим, если будет желание, так и вина выпьем. Нам, русским воинам, свары меж собой устраивать не с руки, — сказал я, как мог, дружелюбным голосом, хотя внутри кипел.

— Всенепременно! — с неподдельной радостью отвечал мне Смолин.

Скоро я откланялся и ушёл. А я некоторое время еще думал. А правильно ли сегодня мне этих товарищей кормить и поить? Это же я со всей своей пролетарской душой, как русский человек, всегда стремящийся накормить страждущего. Все же нужно… Плодить лучше приятелей, чем врагов, которые, вот пятой точкой чую, у меня появятся.

— Ну и пусть поедят! — усмехнулся я и пошел давать распоряжения Антипу.

Этот солдат у меня стал своего рода интендантом-поставщиком. Ушлый такой мужичок, если дать ему денег, так достанет что хошь. Вот захотелось мне сахарку и чаю… Достал. Нашел даже не маркитанта, а интенданта, у которого и купил прямо со склада и чай, и сахар. Магазин тот был для Миниха и другого командного состава, особый. Так что я, получается, объедаю фельдмаршала. Правда, за такие деньги это делаю на это дело, думал, что и чай в горло не полезет. Полез… Горький, зеленый, в спрессованных листьях, но зашел хорошо.

И не хочется плодить коррупцию, но чаю хотелось больше. Уж больно я его люблю… любил. Ибо грубые зеленые листья, что звались нынче чаем, не очень напоминали тот, советский, со слоном, любимый мой напиток.

— Картошки купи еще! — сказал я после того, как перечислил основное для сегодняшних посиделок.

— Ваше благородие, вы подскажите, что енто такое, там я и найду, выменяю, — взмолился Антип.

Удивительно! А что, Петр Алексеевич разве не привез картошку в Россию? А в Польше разве этот овощ не раньше появился, чем в России? Наверное, что не раньше [картофель в Речи Посполитой стал распространять лишь Август III, правивший с 1734 года].

— Не найдешь, так и не нужно, — отмахнулся я, все же ощущая тоску по дивному овощу, что в прошлой жизни предпочитал всем гарнирам.

Золотой! В целый золотой мне обошелся стол для офицеров.

В итоге было куплено два немалых окорока, колбаса, которую я по своей прежней жизни называл «домашней», или «пальцем пиханной». Надеюсь, что пиханную только пальцем. А то мало ли… Время-то мной еще не изучено досконально. Купили два петуха, репы, да хлеба в больших круглых пышных буханках.

Еда, насколько я уже успел понять, очень неплохая, достойная и офицерского стола. Это же и подтвердили глаза тех офицеров, которые пришли на пьянку.

— Знатно потчуете, господин унтер-лейтенант! — всеобщее одобрение высказал словоохотливый прапорщик Смолин.

Однако он, как и другие офицеры, кроме только что Данилова, рассматривали стол и вокруг его с особым интересом, будто бы ожидали что-то ещё увидеть. Я понял, что именно.

— Венгерское, господа! — провозгласил я, выуживая из мешка два больших бутыля с вином [в России в те времена шампанского или не знали, или пили его крайне мало, всё больше употребляли венгерское вино, порой называя так и другие вина. Французский посол Шетарди привез шампанское в Россию].

— Вот это дельно! Сие по-нашенски! — сказал Смолин, а лица иных офицеров озарили счастливые улыбки.

— Немудрено, что у гвардейца серебро водится. Это иным за выход не заплатят, а гвардии завсегда, — пробурчал Данилов.

Я проигнорировал его реплику, тем более, что она была сказана тихо, можно было и не услышать. Но насторожился — не хочет униматься лейтенант. А мне хотелось бы избежать ссоры. Плодить вокруг врагов — не мой метод. Особенно, когда предельно понятно, кто именно враг.

Колбаски были уже нанизаны на прутья и доходили на углях до готовности. Аромат шёл необыкновенный, шашлычный. Собравшиеся офицеры то и дело задирали носы кверху и смотрели в сторону сержанта Кашина, которого мне пришлось поставить следить за готовкой.

На мой зов прийти на ужин откликнулись семь офицеров, чьи подразделения полагались по соседству. Конечно, кормить весь офицерский состав оперативного резерва полковника Юрия Федоровича Лесли я не собирался. Его приглашать не стал. Но предварительно уточнил у Смолина, насколько будет уместным пить вино с полковником. Неуместно. По крайней мере, при большом скоплении офицеров.

Ну, и не будем.

Наибольший чин из присутствующих, насколько я сумел понять, был у ротмистра Саватеева Дмитрия Алексеевича. Он и вел себя степеннее, посматривал на всех, словно отец за сыновьями. Было видно, что Саватеев чувствовал себя ответственным за все, что происходит.

— Господа, за здоровье её императорского величества! — провозгласил я первый тост и осушил глиняный стакан с вином.

Бокалов и фужеров наше застолье не предполагало.

— Лейтенант Данилов! — строго и даже несколько со злобой произнёс ротмистр Саватеев.

Это обращение привлекло внимание всех присутствующих. Данилов поморщился. С вызовом посмотрел на меня, а после на ротмистра, и всё же выпил свою порцию венгерского.

Занятно. Ведь налицо явное пренебрежение персоной императрицы. Ведь Данилов не только скривился от упоминания мной Анны Иоанновны, он попробовал и отставить чарку с вином. Насколько я знал, при этой императрице были введены жесткие законы, когда даже монету с ее изображением нельзя бросать, не попав под подозрение в осквернении имя государыни.

Не сказать, что я так сильно воспылал любовью к государыне. Но понимал, что раз она признанная императрица, то невозможно начинать застолье без того, чтобы выпить за её здоровье.

Впрочем, инцидент не имел продолжения. Господа офицеры, будто и не заметили ни поступка Данилова, ни того, что ротмистр все же призвал его к порядку. Все стали жадно есть. В какой-то момент я даже подумал, что, хоть и накупил еды с лихвой, её может не хватить. Сразу два окорока были взяты в руки. Ели мясо не чинясь, не опасаясь вымазаться. И остро заточенные ножи русских драгунов начали срезать мясо большими ломтями. Не остались без внимания и петухи.

Этикет? Нет, не знают мои гости, что это такое! Или не считают нужным здесь и сейчас манерничать. Но мне подобное поведение офицеров даже по нраву. Не любил я и в прошлой жизни жеманности и показушности за столом. Дескать, все вокруг быдло, а я умею распознавать среди множества вилок ту, которой едят моллюсков! Интересно, а при дворе так же? [Возможно, сама Анна Иоанновна и не блистала этикетом, но при дворе неизменно были столовые приборы с ножами, вилками для разных блюд и всем сопутствующим].

— За гостеприимного хозяина! — провозгласил тост ротмистр Саватеев.

Казалось, что присутствующим уже вообще не важно, за что пить, главное — не прекращать это увлекательное дело.

— Позвольте, господа, выпить мне за своё! — решительно произнес лейтенант Данилов.

— Не портили бы вы вечер, сударь! — всё же не выдержал я. — Если у вас есть ко мне вопросы, я отвечу на них. Но такое поведение неприемлемо.

Данилов поморщился, отошёл в сторонку и залпом выпил вино. А я недоумевал, что с лейтенантом не так, и почему такая реакция на моё присутствие. И зачем тогда он вовсе пришёл?

Вскорости начал накрапывать дождь. Тот навес, что был над столом, не спасал — уже скоро дождь усилился и пошёл косо, так что спрятаться от ненастья можно было только в шатре.

Солдаты споро перенесли стол, три лавки, взятые в аренду у того же Саватеева. Пришлось ютиться на крайне ограниченном пространстве. Все же мой шатер был куда как меньше Миниха, где и пять десятков человек разместятся.

— В тесноте, да не в обиде! — произнес я известную присказку.

Не скажу, что с моими словами согласились все гости, наверное, и никто не согласился. Но деваться некуда. Начался настоящий ливень с грозой и молнией.

Однако через час обильного питья и поедания, как по мне, так слегка сыроватых колбасок, всем было уже абсолютно безразлично, в тесноте ли они находились, или в просторном помещении. Только один человек всё бросал косые взгляды.

Я хотел уже было подойти к Данилову, потребовать от него объяснений, но, с одной стороны, уединиться для разговора не было где, если только под дождем, с другой стороны — вездесущий, говорливый Смолин опередил меня, обращаясь к лейтенанту:

— Антон Иванович, а как же лихость да удаль показать?

— Дождь нынче. И без того в войсках хворых четверть. Еще и мне захворать? — вполне рассудительно ответил Данилов.

Но вскоре ливень сошел на нет, и вся наша компания, успев несколько набраться вином, вывалила наружу. Я, как и остальные, был в штиблетах, полуботинках, которые почти моментально пропустили воду, и ноги стали мокрыми. Первый путь к простуде.

— Лейтенант Данилов! — вопрошал ротмистр Саватеев, показывая на небольшой, размером скорее в грейпфрут, кочан капусты.

Теперь до меня дошло, зачем офицеры притащили с собой овощи. Сперва я подумал, что это еда. Нет, это мишени.

Смотря на меня, Данилов извлек из ножен свою тяжелую, армейскую шпагу и ухмыльнулся.

— Кидай! — с задором сказал Данилов, и Смолин подкинул капусту.

Два взмаха, и кочан был нашинкован. Два! Еле уловимых взмаха! Я невольно посмотрел в сторону, где стоял сержант Кашин, с расстояния взирающий на начавшееся представление. Иван Кашин также был впечатлен. Так что это не только я, по незнанию или неопытности в деле фехтовании, поразился мастерству лейтенанта. Данилов и вправду показывал что-то удивительное.

И с ним дуэлировать? А ведь я сам близок к тому, чтобы вызвать гордеца Данилова. Уже и терпения не хватает, чтобы выдерживать недовольную мину лейтенанта.

— Ставь! — радостно сказал Данилов.

Смолин понял его, и на деревянном прутике появилась луковица. Лейтенант отвернулся, закрыл глаза… Резко повернулся и точно срезал самую верхушку овоща своей тяжелой шпагой. При этом луковица, только чуть насаженная на прут, осталась на нем же.

И был в этот момент Данилов каким-то другим. Он словно ребенок веселился. Как дети часто хотят похвалы и внимания от родителей, радостно кричат: «Папа, смотри, как умею!» и делают ну совсем обычный прыжок вперед. Вот только нужно похвалить свое чадо, он же старался, прыгал. Эх… Потерял я свою семью. И похвалил бы Данилова, но как-то неуместно.

— А что, гвардия, так можешь? — сказал уже другой Данилов, с лицом неискренним, а наполненным злобой.

— А стоит? И с чего вы со мной, словно с мужиком говорите? — я решил не смягчать тона.

Во-первых, ну надоело. Каждому терпению приходит конец. Во-вторых, я так не умел, мое мастерство владения шпагой явно не дотягивало до уровня Данилова. И если сейчас, так сказать, не изменить информационную повестку, то придется признаться в отсутствии мастерства. Что подумают? Что гвардеец, который позиционирует себя боевым офицером, не способен что-то показать из своих навыков владения шпагой?

— А вы и есть мужик! — выкрикнул Данилов.

Я спокойно подошел к лейтенанту и коротким апперкотом пробил ему в бороду, отправляя строптивца в нокаут с одного удара.

— Вот так может мужик. А в остальном вы зарвались, сударь. Я ничего плохого вам пока не сделал. Но вы ведете себя, как свинья! — сказал я, спокойно отходя на несколько шагов назад.

Моментально между мной и лежащим в луже Даниловым оказались трое офицеров. Они стеной стали, но лицом ко мне. Наверное, бить с кулака не особо принято? Ну а если сильно хочется? Мне хотелось сильно, и я ударил.

— Дуэль… немедленно! — привстав на локтях, не поворачивая в мою сторону головы, сказал лейтенант.

— Как угодно, сударь! — решительно сказал я.

А в голове уже роились мысли, что я могу такого сделать, чтобы вмиг не быть проколотым, как кусок шашлыка шампуром. И тут только уповать на те ухватки и приемы, удары, что мне известны из будущего. Так что не факт, что сегодня — последний день моей второй жизни.

— Как старший в чине, я прошу вас, господа, извиниться друг перед другом! — потребовал Саватеев.

— Сие вопрос чести… — сказал Данилов, отряхиваясь от грязи. — И его решить нужно.

— Дуэли запрещены. Лишь только по окончанию войны… И тогда уж ваше дело, господа. Нынче же это дело и мое! — настаивал Саватеев. — Али каторга вам более мила, чем служба и честь защищать Отечество наше? Один офицер убитым будет, иной арестован и на каторгу сослан. А кто воевать станет?

Я молчал. Безусловно, ротмистр был прав. Ну какие дуэли, если война идёт? Однако я не мог быть миротворцем. Уже не мог.

— Лейтенант Данилов, есть ли нужда напомнить вам то, как вы тут оказались? — загадками говорил Саватеев, приводя, как оказалось, убийственный аргумент.

— Нет, ваше высокоблагородие! Пойду я, пожалуй, мундир очищу! Дуэль в сей же час, как закончится осада! — сказал Данилов и попрощался со всеми, кроме меня.

В дальнейшем вечер прошел скомкано и даже исполнение «Черного ворона» было пусть и воспринято, как что-то необычное, но не вернуло общение в непринужденное русло.

Следующий день прошел в почти ничегонеделании. Я лишь, как тот полководец, ходил да руками водил. Всё определял, где копать отхожие ямы, как организовывать дежурства, где оборудовать кострище для кипячения воды, а где для приготовления еды. Солдаты выкосили траву в нашем лагере, а также изрядную часть на ближайшем поле, почти до леса. Так что санитарное состояние лагеря стало действительно хорошим исходя из того, что в принципе возможно сделать в таких условиях.

Начался второй день. Я решил, что хватит нам прохлаждаться, если целый день благоустройства можно назвать «прохлаждением». Так что построил своих бойцов и стал определять задачи.

Моя эйфория от нового здорового тела постепенно сходила на нет, — уже понятно, что это самое тело не такое тренированное, как мне бы хотелось. Куда там мне нынешнему до меня в конце Отечественной войны, да и после неё ещё лет так тридцать! Силы мало, растяжки никакой, даже реакция меня не устроила. Думаю быстро, принимаю решения мгновенно, а вот для реализации задуманного требуется непозволительно много времени.

И это надо исправлять.

— Стройсь! — выкрикнул я, когда мои солдаты, недовольные ранней побудкой, как сонные мухи, вышли в одних портках и босиком на воздух.

Ещё и дождик моросил, ветер был порывистый. Лежать бы в палатках да мечтать о женщинах, а я их — на зарядку.

Построились… Пришлось объяснять, что на тренировках я хочу видеть бойцов не в колоннах, как на параде… Объяснил, как именно. И что, началась тренировка? Как бы не так. Боевые построения, как и маршевые, мои солдаты знали. А вот физические упражнения — считай, что и нет. Как можно учить солдат воевать, если они не умеют делать махи руками? Не говорю уже о более сложных упражнениях.

Но вначале всегда тяжело. Надеюсь, что только вначале. Так как битый час мы потратили на то, чтобы я объяснял стойки и порядок выполнения лишь некоторых, базовых для разминки упражнений, которые знает любой школьник в покинутом мной будущем. Даже изнеженные детки двадцать первого века, и те знали, как правильно приседать, делать махи руками и ногами, не говоря уж о тех, кто выпустился из советской школы.

— Могу спросить у вашего благородия, пошто сие нам? Ногами махать да руками? Стойкам, маршировке да ружейным приёмам обучены, но вы ихи не требуйте с нас, — высказался за всех сержант Кашин.

— Силу и ловкость развивать надо, чтобы жиром не заплывать. Одними экзерсисами и маневрами воинскую науку не постичь. А что если пришлось бы нам бегать по лесам? Так выдохлись бы солдаты, ещё не добежав до леса, — отвечал я.

Кажется, что всем давно известно, даже в нынешнем времени, что отжимания формируют силу, или поднятие тяжестей полезно для развития силы и придания рельефа мышцам. Нет, не известно, а нужно растолковывать! Недостаточно, когда вся наука рукопашного боя заключается в поворотах с ружьём с примкнутым штыком с «отнесением оружия перед себя», как это прописано еще в Петровском Воинском Уставе.

Так что потренироваться сегодня не удалось. Полтора часа из двух, отведенных на занятия, приходилось объяснять и показывать, что да как. А Кашину, въедливому субчику, еще и объяснять, для чего всё это. Можно было бы, конечно, лишь приказывать, а потом хоть измываться над солдатами. Но я считал, что когда воин знает, для чего у него пот стекает по спине, то более усердно будет заниматься.

— У меня есть к тебе дело, Иван, но сие тайна… — в очередной раз подумав, заговорил я на опасную тему с Кашиным, когда солдаты были отправлены умываться. — Мне нужно, дабы ты поучил меня бою на шпагах. Она у тебя есть, ты же умеешь?

Сержант сделал шаг назад, выпучил глаза, силясь во мне только ему ведомое рассмотреть. Не знаю, что он хотел высмотреть, надеюсь, не другого человека в теле его командира. Ну и не умалишенного.

— Ваше благородие, да куда же мне до вас? Вы же признанный умелец на шпагах, — казалось, с трудом заново обретя дар речи, сказал сержант.

Ну, а что мне нужно было делать, чтобы освоить шпагу? Дуэль-то не за горами, как оказалось. Я, как тот Д’артаньян, не успел прийти в расположение, а уже получил вызов.

Так мало того, что меня Данилов на лоскуты порежет, ещё же и опозорюсь. Не то чтобы я проникся мундиром и теперь считаю себя гвардейцем, которому неуместно бегать от драки. Но в прошлой жизни везде оставался воином, в этой сложилось так, что вновь защитник Родины. И понятие чести — всегда со мной, в мыслях, в плоти и крови. И нужно быть готовым эту честь защитить, отстоять.

— В лес пойдём, там и станем тренироваться, дабы никто не видел, — заключил я, когда Кашин все же согласился стать моим инструктором.

— В лес? Так там ить враги. Неровен час, постреляют нас из-за кустов, — недоумённо сказал Кашин.

— И это непорядок, что мы будем бояться в лес ходить. Нужно выбивать вражину, чтобы не гуляли там, где русскому воину отдыхать приходится! — заявил я, выстраивая у себя в голове план действий для моего отряда.

Нужно только согласовать со своим командованием то, что я собираюсь делать. Так что уже завтра с утра я намеревался пойти к полковнику Лесли с предложением организации экологической акции: «Очистим лес от французов вместе!» Ну не сидеть же сиднем, когда готовится генеральный штурм Данцига? Обстрелы, кстати в том числе из тех орудий, что я доставил под крепость, уже идут вовсю, с редкими перерывами, а войска готовятся на штурм.

А я не могу в таких условиях просто сидеть и выжидать результата. Не такой я человек. Не для этого же мне дадена новая жизнь? И спросить-то некого, зачем.

— Так что пойдём, потренируемся на какой поляне, ну, а после обсудим, как бить врага станем, — сказал я и направился за своей фузеей, а заодно за парой пистолетов.

Мало ли, может, действительно, встретим француза в лесу!

* * *

Петергоф

3 июня 1734 года

Парк в Петергофе был наполнен людьми. Истинная резервация — или, может, причудливый ковчег, сохраняющий все виды разнообразия человеческого? Если кто-нибудь, не знавший о причудах русской императрицы, попал бы в этот сад, то подумал бы, что человечество сплошь уродливо в своём облике. И речь отнюдь не о цвете кожи, или даже о росте, хотя и он играл свою роль.

Здесь было огромное множество карликов. Сновали на ходулях, словно великаны — высокорослые, но явно нескладные люди, бегали шуты и арлекины. Были темнокожие, люди с некоторыми отклонениями в облике — например, парочка экземпляров отличались необычайно большим носом. Или следовало выделяться узкими глазами, хотя последнего было мало, желательно еще иметь ярко выраженное косоглазие. Была и одна женщина с усами, которым могли бы позавидовать некоторые мужчины.

Императрица Анна Иоанновна, наверное, собирала вокруг себя множество уродцев, чтобы они компенсировали ту нескладность внешности, которой обладала сама русская самодержавная царица. Если бы не статус повелительницы, то она могла бы занять свое достойное место в этом «ковчеге».

Анна Иоанновна была грузной женщиной, даже со скидкой на время, когда пышные женщины более ценились, чем худощавые «селёдки». Она была черноволосой, с излишне густыми бровями, высокого роста, выше многих, даже очень многих, мужчин. Гора с пышными сросшимися бровями и руками — пудовыми булавами.

Однако внешность играла куда как меньшую роль, чем-то величие, которое даже ловчее, чем корону, несла племянница Петра Великого.

Сложно увидеть в нынешней царице ту Анну Иоанновну, коей она была ещё лет пять назад. Нынешняя вдова на троне — истинная русская императрица, куда как более подходящая на роль таковой, чем друга вдова, Екатерина Алексеевна, бывшая без мужа… Да никем, вообщем, только обжорой и той, кто не мешала управлять страной другим.

Анна Иоанновна, большая и несуразная, ждущая своего часа, а после непокорная, как Россия. Она имела волю, она порвала кондиции, добилась прибытия фаворита Бирона, она собрала команду, чтобы те служили, пока сама императрица пребывает в развлечениях.

Уже давно убрали и сожгли ошмётки порванных императрицей кондиций, которые должны были ограничивать власть Анны Иоанновны. И в тот момент, как большие руки царицы рвали требования Тайного Совета по ограничению власти государыни, и рождалась новая личность. А умирала Аннушка, что жила вдовой и могла себе позволить есть гуся только раз в неделю, и то не всегда.

Лёгкий ветерок, пришедший с Финского залива, уносил прочь дым от пороха, образовавшегося после выстрела из штуцера. А государыня стояла у окна и наблюдала, как сражённая ею косуля мучается в предсмертной агонии. В этот момент никто не имел права на слово. Даже, казалось, всесильный фаворит императрицы Эрнст Бирон молчал.

— Говори! — позволила, наконец, императрица своему фавориту.

— Матушкья, свежьяя бужьянина подана к столу, — сказал Бирон и выдохнул.

— Бужьянина! — передразнила императрица и громоподобно рассмеялась. — И когда ты уже выучишь русский язык? Впрочем, Эрнестушка, что такого важного ты хочешь мне сообщить, коль упоминаешь моё любимое лакомство? Расположения моего хочешь, экий ты плут! Всё тебе мало?

Более всех остальных кушаний, если только не брать в расчёт сладкое, которое императрица поглощала без счёту, именно буженина нравилась Анне Иоанновне. И когда фаворит упоминает об этом блюде, значит чего-то хочет. Только лишь с виду она оставалась недалёкой женщиной, глупой, чтобы не понимать, когда ею манипулируют. Понимала, и очень даже. Но эти обстоятельства её даже забавляли. Пусть думают, что она глупа. Нет, она ленива, очень ленива, даже для того, чтобы показывать свою сообразительность.

Эрнст Иоганн Бирон старательно, с искренним рвением учил русский язык, который ему давался, впрочем, нелегко. По крайней мере, всяко хуже, чем другому немцу, Остерману, одному из соперников Бирона. Следовало бы отметить, что у Иоганна друзей, как таковых, и не было, сплошь соперники, если не враги. Но пока именно он — ночной гость в спальне Императрицы, все они не осмелятся на него даже косо посмотреть [Есть свидетельства того, что фаворит учил русский язык, например, есть блокнот Бирона, в котором он записывал русские слова и выражения].

Как только императрица отошла от окна, прямо на месте, у шутливой скамейки, егеря стали разделывать убитую косулю. Животное, конечно, было специально подогнано под окно императрицы, чтобы она смогла выстрелить и тем самым либо зарядиться хорошим настроением на весь последующий день, либо же расстроиться, если бы промахнулась.

Обязательно мясо этой косули не далее как к вечеру будет подано к столу. Стреляла государыня на удивление лихо, так что чаще всего пребывала в хорошем настроении, порой убивая и не одно животное вот так, из окна. Она бы охотилась в лесах — вот только при движении на десятом шаге начиналась одышка, а на двадцатом так и бок колол.

— Пошли снедать, Эрнестушка! — сказала государыня и призывно махнула рукой своему фавориту. — Вижу, что доложиться хочешь. Вот за столом и обскажешь, что нужно.

Эрнст Иоганн Бирон нехотя, пусть и не показывая раздражения, поплёлся следом. Он не хотел есть. Во флигеле дворца с видом на Финский залив проживала семья Бирона, вот там его и уговорила позавтракать жена. Впрочем, прошло уже пару часов, и Эрнст сможет съесть хотя бы один ломтик опостылевшей буженины.

— Что хотел? Мне из всего любо слышать о викториях, так что не огорчай плохими вестями, — сказала императрица уже с набитым ртом, жадно пожирая буженину и запивая её пивом.

Напиток тонкой струйкой стекал по подбородку государыни. Сперва по первому, а после и по второму, капая на подложенную слугой салфетку.

Бирон подумал и решил высказать новости объективно, одновременно изучая реакцию государыни, чтобы вовремя сориентироваться и понять, к чему же она больше склоняется. И только Бирон решил начать разговор, как на середину обеденного зала без всякого стука и предупреждения вбежал один из карликов.

— Матушка, красавица ты наша, кормилица и благодетельница. К тебе, прежде, чем отправиться коров пасти, пастушка Лизкин пожаловала, — кривляясь, доложил карлик.

— Ну что же ты так, негодник! Разве же можно про дочь Петра Великого так говорить! — смеясь так, что изо рта не только текло пиво, но брызгала слюна, сказала императрица. — Разве же это её беда, что любит девка пастуха? Отчего же дочери прачки не любить пастуха? Я вон конюха люблю, не гляди, что императрица! Зови Лизкин! Может, она, бедняжка худосочная, хоть поест вдоволь!

Эрнст Иоганн Бирон не смог скрыть своего пренебрежения. И дело не в словах про конюха, с отсылкой на то, что его отец заведовал конюшнями у Курляндского герцога. Фаворит откровенно недолюбливал дочь Петра Великого и прачки Марты Скавронской.

Эта нелюбовь была взаимной. И, что характерно, тихой, так как государыня позволяла лишь только себе вот так нелестно высказываться о племяннице. Ну, если не считать юродивых, которым, казалось, позволялось всё в отношении всех, кроме, может быть, только самой матушки-императрицы.

В обеденный зал не вошла, а вплыла лебёдка. Всё было хорошо в Елизавете. И даже её курносый носик нисколько не портил общей картины. По местным меркам, особенно относительно государыни, Елизавета Петровна была даже худа. Правда, и взгляду императорского фаворита было за что зацепиться, он даже был бы не прочь зацепиться за эти выпуклости и руками. Более того, уже цеплялся ранее…

Кроткий взгляд, вроде бы, невинной девицы, хотя все знали, что не девицы вовсе, выдающаяся грудь Елизаветы Петровны — всё это не могло оставить ни одного мужчину равнодушным. Ну, а если этому мужчине удастся увидеть ноги прелестницы, то пылкая влюблённость обеспечена.

Бирону приходилось видеть даже и не только, как приличествует, туфельки или тонкие щиколотки, а и немалую часть ног Елизаветы, когда та вытанцовывала на русский манер, приподнимая подол своего платья. А тогда… Ну, когда он ее увлек на конюшню, было не до рассматривания ног, там была быстрая, «по-конячьему», страсть. Правда, со стороны только Бирона, хотя Лиза умела притворяться [про то, как Бирон «покрывал» и «имел симпатию» с Елизаветой Петровной, Эрнст Иоганн рассказывал при первом же случае в ссылке].

— Ваше Императорское Величество, всепокорнейше благодарю вас, что соизволили пригласить меня к вашему столу, — потупив глазки, произнесла Елизавета.

— Возьми, дитя, закуси буженинной! — сказала государыня, поднося ко рту сестры уже наколотый на вилку кусок мяса.

Елизавета тут же прильнула к вилке и, необычайно широко раскрыв свой маленький рот, освободила столовый прибор от буженины.

— Как твой певчий пастух Лешка Розум поживает? — участливым голосом спросила Императрица.

— Здравствует, тётушка, псалмы поёт и молится за ваше мудрое правление, — отвечала Елизавета [авторы в курсе, что Елизавета была двоюродной сестрой, но употребляется «тетушка», как показатель безусловного старшинства].

— Поёт? А голос разве у него не подурнел? Или тебе, Лизкин, иные песни напевает, приватные? — сказала Императрица и рассмеялась.

Никто не знал, не видел, что в голове этой молодой и сиятельной женщины, дочери Петра, творится. Конечно же, она поняла, что её сейчас оскорбили, и прочувствовала унижение. Но Елизавета настолько привыкла играть при дворе роли, что не показала даже движением брови, насколько ей сейчас было тяжело.

Алексей Разумовский, Лёшка Розум, оставался едва ли не единственной отдушиной для Елизаветы. Тем человеком, при котором она могла не играть чью-то роль, а быть самой собой. Ну или почти собой. Это было чувство даже большее, чем-то, что она испытывала к иным своим любовникам.

— Чего тебе, Лизкин? Сказывай, мне недосуг с тобой беседы разводить! А что до стола… Скудный императорский стол, всех кормить — сама голодом маяться стану. Ну же! Так что не обессудь. Ухватила кусок буженины, и будет! — государыня начинала нервничать.

Елизавета Петровна растерялась. Это же императрица её вызвала, значит, ей нужно что-то от дочери Петра. Но тут красавица увидела ухмылку Бирона и всё поняла…

«Конюх похотливый!» — подумала Елизавета, но на её лице не дрогнул ни один мускул.

Было… Что уж тут… Было у Елизаветы Петровны и с Бироном. За то дочь Петра получила возможность уехать в Сарское Село и пребывать там, создавая чуть ли не собственный двор и играя роль императрицы [В это время Царское Село называлось Сарским]. А заартачилась бы Лиза, отказала в похабном Бирону, так была бы при императрице шутливой девкой, не иначе.

— Матушка-благодетельница! Серебра бы мне, — не найдя ничего более нужного, Елизавета попросила вечно недостающих денег.

— А! Платьев понакупаешь… Ну, будет! Дам деньгу тебе, — сказала императрица и улыбнулась, вновь сменив гнев на милость. — Садись давай! Разделю хлеб насущный, чай, не чужая мне!

Настроение государыни могло меняться от хорошего до скверного буквально за полминуты. И порой лишь с большим трудом и должной сноровкой можно было уловить интонации, чтобы обратиться вовремя, не попасть в тот момент, когда Анна Иоанновна не в духе.

Проще, когда рядом с государыней любимые шуты и уроды. Особенно повезёт, если успеть озвучить свою просьбу во время наказания любимого квасника-шута, престарелого князя Голицына. Сразу после того, как пудовая ручища императрица отхлестает униженного князя. Вот тогда императрица поистине весела и готова сказать на всё «да», даже и не расслышав просьбу.

— Ешь! — потребовала государыня, видя, что Елизавета отрезала маленький кусочек буженины, да и тот не спешила класть в рот.

Тогда Лищкин резко подхватила большой кусок мяса и набила им рот. Жуя, она пыталась улыбаться, мол, шутка.

— Вот так! А то худа больно! — прокомментировала императрица.

Худа… Это если сравнивать с огромной Анной Иоанновной. А так, тот же Бирон находил Лизу вполне в телесах, ну, там, в тех местах, где мужским рукам особенно приятно охотиться.

— Матушькиа, так что? Есть одна нелепьица. Письма от Миниха и от Гордона. Они прибыть в одно час, — завёл разговор Бирон, улучив момент, когда государыня забавлялась тем, как под её чутким надзором Елизавета с постным видом уминает уже третий немалый кусок мяса.

Бирон хоть и наслаждался, глядя на Елизавету, однако жалеть её не собирался. Вовремя подвернулась Лиза, создала настроение государыни доброе — вот и пусть кушает подольше, а ему поговорить надо.

— Кто прибыть, Эрнестушка? Миних с Гордоном? Покинули войну? Даже я тебя не всегда разумею, — спросила Анна Иоанновна, не расслышав слов своего фаворита, да и он так сказал, что было непонятно, то ли письма прибыли, а то ли сами командующие армией и флотом.

— Письма, матушкья!

— Дай зачитать Лизкин, а то ничего не пойму от тебя, — сказала императрица, а Бирон резко встал и передал два письма Елизавете Петровне.

— … месяца мая сего года… унтер-лейтенант Измайловского полка Ея Величества Норов Александр Лукич бунт учинил, пошёл супротив приказа капитана фрегата… — читала Елизавета первое письмо, написанное адмиралом Томасом Гордоном.

— Ну так и что ж? Чада, что ли, они неразумные? Я повинна за них всё решать? Казнить, или как там у них? Протянуть под кораблем. Так впредь и перед посадкой на ночную вазу спрашивать дозволу станут, — сказала Анна Иоанновна с раздражением, но тут же громко рассмеялась.

— Матушкья, тут не вся истина. Унтер-лейтенант тот не флотский, подчиньяться не намерен, — объяснял ситуацию Бирон. — И твой же, матушкья, измайловьец!

— Вот оно как! — задумалась императрица. — Измайловец бунт учинил? Это ж как? А не твой ли брат поставлен на полк Измайловский?

И дело вправду было не такое простое, как казалось на первый взгляд. Анна Иоанновна прекрасно понимала внутриполитические расклады, наверное, даже не столько понимала, сколько чуяла их неким звериным чутьём. Измайловцы — опора её трона, её детище, которое и создавалось для того, чтобы противостоять семёновцам и преображенцам. Так что холить и лелеять нужно гвардию, чтобы чего не удумали. Ее на трон усадили, мало ли…

Анна Иоанновна с интересом посмотрела на Елизавету. Нет, не верила императрица, что эта сумасбродка бунт учинит.

— Тётушка, читать иное письмо? — заискивающим, звонким голоском, хотя и чувствовалось, как мешал ей набитый мясом живот, спросила Елизавета.

— Читай, дитя, читай! — сказала Анна Иоанновна и так погладила по пышным щёчкам племянницу, словно отхлестала негодницу.

— … сего года… унтер-лейтенант… с возгласами «Русские не сдаются» восстал супротив сдачи фрегата, глаголя о том, что мортиры и пушки, что оный офицер сопровождал, потребно передать армии. Фрегат сохранён, пушки, окромя одной, в целости и нынче уже выбивают Лещинского с Данцига… — читала Елизавета письмо от Миниха.

— Русские не сдаются! Экий офицер у меня в измайловцах! А говорят, что там токмо немцы службу несут, — императрице явно больше понравилось второе письмо.

Это понял и Бирон, и теперь, наблюдая за государыней, уже формировал решение, не свое, вроде бы, а самой императрицы. Это же уразумела и Елизавета, искренне заинтересовавшись, кто такой этот унтер-лейтенант, что, служа в Измайловском полку, где лишь единицы — из православных, подобные речи о духе русском кричит. Словно на заре становления Петровской империи.

— Lassen wir alle Anstifter frei und erklären wir den Fregattenkapitän von «Mitava» zum Verräter? [нем. Отпускаем всех зачинщиков и объявляем капитана фрегата «Митава» предателем?] — спросил на своём родном языке Бирон.

Императрица скверно говорила на немецком, но понимала хорошо, и теперь не стала в укор своему фавориту ставить то, что он бросил говорить на русском, а задумалась. Анна Иоанновна не любила это дело — думать, но когда надо, голова государыни работала хорошо.

— Не напасёмся мы капитанов справных на флот наш. Так что пущай выменивают того француза, капитана «Митавы». Как его…

Она наморщила лоб.

— Пьер Дефремери, — быстро вспомнил Бирон, который не мог позволить себе не думать и часто выступал своего рода справочным бюро для государыни, за что, в том числе, и был ценим.

— Вот! Его. Судить будем, посмотрим, что да как. Может, тут и крамола была. Он хранцуз, да и с хранцузами баталия морская была… А нам нужно прославлять измайловцев, а то иные думают, что они токмо и без толку по городу ходят. Да и русский он, лейтенант ентот… — Анна Иоанновна задумалась. — Праздник сего дня справить нужно. В честь славной победы полковника Лесли над хранцузами, ну и фрегата Митава над двумя линейными кораблями Людовика.

Императрица посмотрела на свою племянницу.

— Воно как, Лизкин. А ты могла быть хранцузской королевишной. И воевала бы супротив Отечества твоего. А мы били бы тебя и в хвост, и в гриву. И… — Анна Иоанновна рассмеялась. — И под хвост тебе!

Елизавета смеялась вместе с государыней. Она привыкла, почти уже и свыклась. И гвардия любит Анну Иоанновну, которая не задерживает выплаты гвардейцам. А по случаю войны в Польше, так и вовсе всем выдала двойное жалование. Но Лиза верила, что придёт ещё её час, что ее сестра не вечна, особенно с такими-то телесами и вкусами.

Глава 8

Глава 8

Не каждый, с кем ты дерешься, твой враг, не каждый, кто тебе помогает, твой друг.

М. Тайсон.

Окрестности Данцига, юго-западный лес

8 июня 1734 года

Удар. Лезвия шпаг встретились, и лесную поляну оглушил звон стали. Уклоняюсь в сторону, делаю ложный замах, но… пропускаю удар соперника. Попал в ногу, благо, что острие было загодя облеплено воском и замотано тряпицей. Ноги у нас, в отличие от туловища, не были защищены.

— Да ёж! — не сдержался я.

Вновь не получилось одолеть сержанта. А ведь он явно не лучший фехтовальщик империи. Но и «в одну калитку» не выходит у него уже. Учусь помаленьку. Руки вспоминают, голова запоминает, что да как. Это же целая наука! Когда в прошлой жизни сабелькой махал, так, без системы и умельца, который бы подсказал что да как, только лишь предполагал, насколько фехтование фундаментальный вид спорта. Сейчас это вид выживания.

— Шибко высоко шпагу подымаете, дабы ложный замах учинить, нужно коротчее бить, — вновь, смущаясь, объяснял мне мои ошибки сержант Кашин.

Уже десять дней прошло с того момента, как я оказался в расположении оперативного резерва полковника Лесли. И ничего, вот ровным счетом, ничего мы тут не делаем полезного для общей осады крепости. Да и крепость держится. Французский флот пока не ушёл, по Висле что-то там доставляют в осаждённый город. Даже морские суда заходят. И это дает надежду осажденным.

Но подвижки есть, конечно, и в деле осады также. Орудия, что были доставлены мной, а также три мортиры, выгруженные с борта фрегата «Россия» — всё это уже стреляет в засевшего в Данциге Станислава Лещинского.

Этот самый Лещинский — тот тип, которого якобы выбрали польским королём на последнем вальном сейме. Но России, да и Австрии, такие расклады оказались не по нутру. Как допустить, чтобы Речью Посполитой управлял тесть французского короля? Дочь Лещинского ведь замужем за Людовиком XV.

Вот и выгоняют его, русофоба клятого из польских земель,. А французы помогают своему ставленнику. Недаром же Лещинский в последнее время жил во Франции, а его дочь, Мария, так и вовсе жена короля Людовика.

Где-то ещё должен сидеть со своими войсками курфюрст Саксонии, ставленник на польский престол уже от русской партии в Речи Посполитой. Северная война не только подкосила могущество Швеции, но и напрочь ослабила Польшу с Литвой. Теперь соседи считают правильным вмешиваться в дела Речи Посполитой.

Между прочим, во время Северной войны некоторое время Лещинский уже посидел на польском троне и показал себя полностью покорным Карлу XII, заключил с ним союз против России. Так что таких «мазеп» нужно уничтожать.

Ну и ляд с ними, с этими ставленниками, королями да претендентами на престол. Моё дело, как воина, воевать. Вот куда Отечество пошлёт, туда идти и должен. Ну, если только на хрен не посылают те, кто в какой-то момент дорвался до власти.

Пока я не понимаю раскладов, за мной никто не стоит, я ни за чьей спиной не укрываюсь. И команды нет, как и возможности возвысится. Так что приходится делать то, что могу. Воевать умею и хватает силы духа на это? Так буду и дальше… И хорошо, на самом деле, что время немного у меня было, чтобы разобраться в себе.

Ведь мне, бывшему старику, оказывается не так легко быть молодым. Нет, физически, великолепно себя ощущаю, от того, между тем, психика страдает. Кажется, что море по колено, а все эти власть имущие по… чуть выше колена. Вот и Миних… Да другой глаза в пол, коленки дрожат… Это же как солдату перед маршалом Жуковым стоять. Волнительно.

Ранее, в прошлой жизни, я уже был уверен в том, что мне все прощается. Кто в здравом уме вовсе будет противится столетнему старику? А еще ветерану, заслуженному человеку, не без связей в органах. Так что заносит меня. Еще и гормоны… Но я должен, обязан найти себя. Видимо, нового себя.

— Ещё давай! — решительно сказал я, вытирая пот со лба. — К бою!

И вновь мы закружились, как и все последние две недели, в схватке. Я и сам тренировался, и не давал спуску своим солдатам, так как физическая подготовка у всех оставляла желать лучшего. Эйфория от молодого тела проходила, зато очень даже работал критический взгляд. Куда это годится, когда животец свисает? Да и силы в руках — кот наплакал. А ещё гвардеец!

Удар. Звон стали. Шаг назад и… резкий выпад вперед, такой глубокий, что я чуть ли не на шпагат сел. Укол!

— Есть! Достал тебя, каналью! Тысяча чертей! — я радовался, как ребёнок.

— Вы, ваше благородие, браниться-то ладно, но чертей пошто поминать? И кто такой каналья? — обиженно сказал Иван Кашин, явно расстроившись от того, что я его подловил на противоходе и всадил шпагу в деревянный жилет.

— Каналья кто такой? — я задумался. — Ну, это такой мушкетёр из роты де Тревилля, в шляпе ходит и орёт: «Констанция!»

— Изнова вы, ваше благородие, шуткуете непонятно мне! — сказал Кашин, пытаясь уловить смысл моих слов, но тщетно.

Но мне хотелось расслабиться. Я чувствовал себя глубоко законспирированным агентом, которому приходится отыгрывать свою роль, причём ту, которая не соответствует характеру. Так что вот здесь, на поляне, где нет чужих глаз, я порой позволял себе сказать такое, что точно нельзя было бы завернуть в присутствии полковника Лесли или фельдмаршала Миниха. Впрочем, Миниха я и не видел с того единственного нашего разговора.

— Давай ошибки разберём! — сказал я, и мы стали медленно повторять движения друг друга, чтобы уловить возможности для атаки и обороны каждого.

Два раза в день, не менее чем по полтора часа, мы с Кашиным тренировались. Причём одна тренировка в день была ещё и общая, со всеми солдатами, не считая лёгкой разминки по пробуждению. Руки, ноги — казалось, что всё тело болело от непривычных нагрузок.

Но это нужно перетерпеть, если я хочу развиваться. А я хочу.

— Смотри, а если вот так поступить? — предложил я и повторил движения, будто бы работал не шпагой, а ножом.

— Добро, да и движения немного, — одобрил мои действия сержант.

Владения ножевым боем и специальная подготовка в КГБ помогали. Сознание помнило, или вспоминало, всё, чем я владел в лучшие годы своей прошлой жизни. Вот я и адаптировал и ножевой бой, и военно-прикладной рукопашный бой.

Это я чисто на клинках немного проигрываю сержанту. Случись между нами настоящий бой, где на кону была бы жизнь… Нет, не уступил бы, убил. Ну и руки. Мышечная память реципиента хранит нужный хват, и порой я даже не понимаю, а будто бы кисть руки сама выворачивается неестественным образом. Так что я, скорее, все же вспоминал навыки, чем заново их нарабатывал.

— Завтра пойдём наведаемся к французам, что в лесу пост поставили, — сообщил я.

— Как прикажете, ваше благородие, — отвечал сержант.

А что ж, так и прикажу. Есть сведения, что французы осваиваются в лесу. Уже дважды они выходили к позициям нашего оперативного резерва, и даже трое наших были потеряны убитыми. И пусть это произошло на другом фланге лагеря, но звоночек чёткий. Нужно брать лес под свой контроль.

Полковник Лесли уже посылал отряды — прошерстить ближний лес. Но без результата. Он был и не против, чтобы я со своим отрядом этим занялся. Даже обрадовался, когда я это предложил, будто я и мой отряд — расходное мясо.

Но на войне нужно не ждать — нужно воевать. А там уж позаботимся, чтобы себя не дать в обиду.

— Замри! — приказал я, услышал щелчок взводимого курка и сразу же отдал другой приказ: — Слушать и быть готовым.! Кто-то рядом в лесу.

— Понял, ваше благородие, — подобрался Кашин.

— Работаем далее! — сказал я, будто бы ничего и не произошло.

Если бы тот, кто взводил курок, хотел стрелять, он бы это сделал. А так, наверняка один, или отстал от своих, не решается. Нас все же двое, и даже не факт, что получится одного пристрелить. А вдвоем мы одолеем почти и любого.

Ну и мог это быть даже не француз или поляк, а наш, русский. Забрел в лес, чтобы… Да не важно, может, человек стесняется нужду прилюдно справлять, так и уходит поглубже, где есть ещё необорванные лопухи и природа, не порченая пребыванием войска.

Лязг металла вновь раздался на поляне. Но я мало следил за тем тренировочным боем, что вел, а все больше отступал и смещался в сторону, откуда был щелчок. Человек там еще должен стоять. Выйти из зарослей кустов, где и скрывается чужой, без того, чтобы нашуметь, не получится. Так что кто бы там ни был, он собирался переждать, а после уйти. Точно один.

— Уходи вправо! — выкрикнул я Кашину, а сам резко рванул влево. — Петляй, как учились!

Так мы должны были охватить чужака с двух сторон.

Краем зрения посмотрел на то, как Кашин устремился в лес, понял что к чему, при этом петляя. Я так же рваными движениями приближался к месту, где был… точно был человек. Он обязан растеряться. Ведь бывает, что не понять, какую выбрать цель. Мы с сержантом разбегались в стороны, и смятение у потенциального, да, скорее, реального врага давало мне пару секунд. А это уже немало.

— Бах! — прозвучал все-таки выстрел.

В меня, гад, целился. Пуля улетела в сторону и подняла земляной фонтанчик. Я мог там оказаться, если бы не хаотично передвигался, порой останавливаясь, сбивая с толку стрелка.

— Вперед! — выкрикнул я и сам ускорился.

Ворвавшись в кусты, я увидел, как человек в мундире французского офицера, причем высокого чина, отступает назад. Нет, он не бежать собрался. В тесноте куста, где прятался француз, крайне сложно было бы извлечь шпагу.

Но нет… Я не играю в бою в благородного рыцаря. Не даю врагу возможность обнажить клинок и стать опасным. Так что я как бежал, так и ускорился, оттолкнулся от поваленного дерева и двумя ногами, словно рестлер на ринге, врезался во француза.

— Мля! — вырвалось у меня, когда я приложился спиной о землю.

Обманчив лесной мох, как и человеческая улыбка. Казалось, что стелет мягко, но внутри часто камни и палки. Вот и я упал, разломав — хорошо, что не позвоночник, а сосновую сухую палку.

— Снова хранцуз? — спросил подбежавший Кашин, указывая на лежащего и пока еще не пришедшего в себя после удара противника. — Вязать оного, али как?

— Нет, конечно, расцеловать! — сказал я, а после понял, что имел в виду Кашин. — Убивать не будем. Вяжи его! Но сперва давай выйдем на поляну, неудобно тут.

Споро связав уже пришедшего в себя француза, мы вышли на поляну. Прислонили пленника к единственному дереву, мощной сосне, что стояла посреди поляны. Я намеревался отправить Кашина к моим бойцам, чтобы уже они тащили пленного, который отчего-то нервничал и брыкался. Наверное, вкус не самой чистой тряпки, что была засунута французу аккурат в рот, не понравился. Забыл сбрызнуть духами пропитанную потом тряпицу. Ничего, пусть вкусит «дух» русский.

— Слышишь? — спросил я, начав быстро перезаряжать пистолеты.

Шум в лесу был отчетливый. И я не ждал оттуда другого зверя, кроме человека. Уже догадался, что офицер то ли отстал от своих, то ли проявил излишнее рвение и пошел туда, куда не следовало, да и решил посмотреть, откуда доносится в лесу «каналья» и «тысяча чертей». Любопытство порой убивает, ну или в плен берет.

— Есть, ваше благородие, — прислушавшись, подтвердил мои догадки и Кашин.

— Бах-бах! — прозвучали два выстрела.

Мимо. Все же мы оттянулись на противоположный край поляны, и от стрелявших нас теперь отделяло расстояние метров в шестьдесят. Для пистолетов — приличная дальность.

Пистолетные выстрелы я уже различаю. И что в нас стреляли из пистолетов — это точно. А ещё что точно, так то, что выстрелили двумя пистолетами. Но тут нужно слушать. Есть секунда или даже две, чтобы уйти с траектории полёта пули, когда противник уже выжмет спусковой крючок. В этом отношении современное оружие малоэффективно.

Но полезно для тех, в кого стреляют.

Вот так и вышло, что мы лежали в примятой траве, и пули просвистели над головами: одна впилась в дерево рядом с Кашиным, другая срезала ветку сосны, одиноко растущей почти в середине большой поляны.

— Жив? — спросил я.

— Цел, ваше благородие! — отвечал сержант, уже вытаскивая из-за пояса свои пистолеты.

Было слышно, что наши враги стали перезаряжать пистолеты, при этом выкрикивая:

— Les russes abandonnent, restent en vie! [фр. Русские, сдавайтесь — останетесь живы.]

— Русские не сдаются! — выкрикнул я и обратился к Кашину: — Меняй позицию, перекатывайся, ищи их!

Я сам чуть крутанулся, оказываясь за трухлявым пнём, высоким, таким удобным, чтобы на нём отрабатывать удары и выпады.

— И сколько мне нужно убить французов, чтобы они поняли, что я не сдаюсь? — пробурчал я, выглядывая из-за пня и выискивая глазами врага.

— Вижу двоих! Левее кустов, у сосны, на три часа! — указал я и мгновенно стал прицеливаться.

— Каких это часов? — выкрикнул недоуменно Кашин, но я его не слушал.

— Бах! — выстрелил я и моментально, прикрываясь образовавшимся облачком дыма от сожжённого пороха, сместился в более высокую траву. Залёг.

Мимо? Обидно.

— Бах! Бах! — разрядил почти одновременно два своих пистолета Кашин.

Зачем? Перезаряжать сложно, если постоянно менять место, уходить с траектории выстрелов, или совершать перезарядку лёжа.

— Laurent s’est fait tirer dessus! [фр. Лорана подстрелили], — такой выкрик смог я разобрать со стороны леса, что был ближе всего ко мне.

Это француз зря орал. Выдал себя. Если бы он промолчал, то смог бы и меня подловить, и… Если бы у бабушки было кое-что, она была бы дедушкой. Так что не гадаем, а стреляем в ту сторону, откуда крик.

Я привстал на колено, выдохнул, выжал спусковой крючок.

— Бах! — пуля отправилась в полёт.

— А-а! — закричал француз.

И не нужно переводить. Крик боли — он интернациональный.

Я резко поднялся, нагнулся за шпагой и рванул в те кусты, откуда шёл голос.

— Бах! — в том месте, откуда я стрелял, пуля взрыхлила землю.

— Бах! Бах! — выстрел, и вновь дуплетом — Кашин.

И там, куда он стрелял, глухо упало тело. Молодец, сержант!

В это время я уже был в кустах и выискивал глазами вражину. Но увидел я не человека: а торчащий кончик шпаги. Значит, подраненый француз прятался за поваленным деревом. Сделав пять шагов, я с силой ударил по клинку француза, из-за чего противник вовсе уронил шпагу.

— Monsieur, rendez-vous [фр. Сударь, сдавайтесь], — произнёс я заготовленную ещё на фрегате «Митава» фразу.

— Куды ты, окоём, побежал? Заяц трусливый. А ну, стой! — слышал я громкий, полный огорчения голос Кашина.

Неподалёку был слышен треск веток. Третий француз, значит, ударился в бега. Ну а четвёртого я и не слышал — не было его. Стреляли в нас трое. Один мертв от выстрела сержанта, один сбежал. Ну а я беру подранка в плен.

— Ne me tuez pas, je me rends et je suis blessé. Je suis officier [фр. Не убивайте, я сдаюсь и ранен, я офицер], — бормотал, словно мантру, француз.

Хруст веток раздавался и с противоположной стороны поляны. По тем возгласам, что доносились оттуда, было ясно, что это свои — плутонг, оставленный на опушке, где также шла тренировка бойцов.

Наконец-то они сообразили и прибыли на помощь. Выволочку получат. Хотя… Можно ведь было подумать, что мы с Кашиным еще и в стрельбе с пистолетов упражняемся — я же не предупреждал, для чего именно мы на полянку ходим. Так что нужно четко ставить задачи солдатам, а не шпынять их без существенного повода. Впрочем, всё равно стоит ещ1 разобраться, почему не сразу пришли на выручку.

— Вяжи его! — я указал на француза, все так же лежавшего за поваленным деревом, на которого я направлял лезвие клинка.

Уже было хотел развернуться и пойти на поляну, чтобы попить, в горле пересохло, как почуял неладное. Успел краем глаза ухватить, как меняется лицо побежденного врага. Затравленный взгляд начал приобретать черты решимости, даже неотвратимости. А потом рука француза дернулась к поясу, к боку, на котором он лежал и который был скрыт от моих глаз. Иного варианта, как решить, что пленник пожелал извлечь из-за пояса пистолет, не было.

— Хех! — на выдохе я проколол излишне героическому французу лобную кость.

Не пожелавший стать пленником моментально обмяк. Со сталью в мозгу долго не живут. Он действительно хотел пристрелить хоть кого-то, прежде чем уйти из жизни.

Уважаю такие поступки. Никогда не сдавайся! Но думать же нужно, когда дергаться! Улучил бы момент получше, пусть на пару моих шагов позже, и получилось бы. А теперь… Такая аккуратная дырочка получилась в голове… Как должны говорить французы, «а ля гер ком, а ля гер». На войне, как на войне.

— Так что не обессудь, воин! — сказал я, обращаясь уже к трупу француза.

Хотел было сразу же согнуться и обыскать поверженного врага на предмет интересного, а лучше сверкающего в серебре или золоте. Но не стал. Нет, сделать это придется. Пусть солдаты обыщут, они не видели этих решительных глаз воина, который оказался достоин того, чтобы я не пнул мертвое тело, не стал обыскивать. Я — нет, но другие — да.

Причем обязательно. Где еще получится обзавестись деньгами, или же вещами, которые можно продать, как это не на войне? В мирное время такие способы добычи материальных ценностей называются разбоем.

— Ну вот… Виктория у нас! — сказал я, замечая, как Кашин споткнулся о ветки, упал и уткнулся лицом в мох. — Кашин… Ну кто же так по лесу бегает! Медведь ты!

Я подошел к пленнику, вытащил у него изо рта кляп и стал слушать ту тарабарщину, что этот рот, из которого воняло грязными портянками, говорил. А, нет, это кляп вонял так отвратительно. И почему я ранее не принюхивался, какую пошлость засовываю французу в рот? Потому что не хотел миндальничать.

Из того, что сказал француз, я понял только мольбу о пощаде, как и то, что он офицер. Как будто последнее дополнение должно было дать врагу индульгенцию. Впрочем… он прав. Убивать подраненого офицера нет резона. Это же теперь язык — можно и нужно допросить, разузнать всё обстоятельно. Единственный минус — не пограбишь, не прибарахлишься. Может, только шпагу у него и заберу — это не должно считаться зазорным, ведь добыто с бою. А вот по карманам уже, конечно, не пошаришь.

А я от лишних денег не отказался бы. У меня и оставалось всего два золотых… Даже и не знаю, как такая монета зовётся [луидор, или, как синоним, пистоль]. Ну и ещё девять серебряных монет.

— Деру дал, вашбродь, тот француз. Догнать бы! — приподнимаясь после своего неловкого падения, сетовал Кашин.

— Преследовать не будем! — сказал я, предполагая, что можно нарваться на других стрелков.

Хотя и у меня был порыв ринуться за последним сбежавшим французом. Но местность ещё не так чтобы знакома — можно увязнуть даже в болоте или встретить ручей как сложнопреодолимую преграду. Я уверен, что французов, когда они атаковали полк полковника Лесли, находящийся почти что в русском тылу, выводили поляки. У нас проводников не было.

Но мы уже познавали местность и ходили на метров триста в лес. Теперь этого мало. Нужно процесс ускорить.

— Кашин, давай этого петушка к нам в расположение! — сказал я, наблюдая за тем, как двое бойцов перевязывают основательнее руки французскому офицеру.

— Ваше благородие, а отчего же — петушка? — спросил сержант.

Я несколько замялся. Строго говоря, тут было два варианта ответа. Но выбрал я не тот, который более всего должен быть обидным для любого мужчины, и который характеризовал бы моё отношение к наглым французам, решившим поинтриговать против России.

— А у них петух считается благородным, словно наш двуглавый орел русский, — сказал я.

— Вот тебе раз. Петухи — и благородные! С чего это? Кроют кур да орут по утру. Где же тут благородство? — говорил Кашин, когда я уже отходил в сторону.

Пусть чуть со стороны, но я хотел видеть, как осматривают убитых французов. Не то чтобы я не доверял своим бойцам… Впрочем, с чего бы я им стал безоговорочно доверять? Для доверия нужно чуть больше, чем участие в одном скоротечном бою на фрегате. Так что да — я направлялся посмотреть, как происходит сбор трофеев с погибших французских офицеров.

К моему удивлению, и это тоже был офицер. Но, если судить по мундиру, чином меньшим, чем взятый пленник. Странная троица. Судя по тому, что я успел заметить в облике драпающего француза, третий тоже был не простой солдат. Или даже четверка? Мой пленник наверняка был с этими горе-вояками, что втроем, да еще из засады, не смогли нас с Кашиным упокоить.

Всё относительно прояснилось. Стал рассматривать вещи, собранные у убитых. Похоже, планшет был также у пленного, но я пока в него не залезал. У всех в небольшой кожаной суме имелись угольки в тряпице, а также свёрнутые листы бумаги.

— Картографы, значит, — вслух сказал я.

Из ценного, если не считать самих карт, были взяты монеты — шесть серебряных, две золотых, а также оружие.

Что касается вооружения, то к моему удивлению, моему отряду отдали всё то, чем мы воевали на фрегате. Более того — вернули мне и собранное у французов трофейное оружие. В этом плане была удивительна проявленная честность.

Оставалось лишь предполагать, почему к нам перешли французские трофеи — видно, так было принято. Мои же солдаты приняли деятельное участие в отражении французского абордажа. Мне ещё со многим предстоит разбираться. Не всё сразу. Главное — что я вооружён, можно сказать, до зубов.

Мы возвращались в расположение немного по дуге, чтобы не попасться соседям на глаза. Не переставал меня беспокоить лейтенант Данилов. Нет, он не приходил и не задирал меня. Иначе дуэль уже давно бы состоялась. Но часто я видел, как со стороны расположения роты Данилова наблюдали за мной и моими солдатами.

Вот, ей-Богу, хотел было подойти к Данилову и принудить его к откровенному разговору. Понятно, что кто-то из гвардейцев-измайловцев насолил ему. Но какого хрена мне отвечать за чьи-то проступки? Но нет, нельзя было даже первому разговаривать. Сочли бы за трусость. Ведь все вокруг уже знают, что бы будем дуэлировать сразу же после взятия Данцига.

Придумал же Данилов! Насколько я успел понять, в России дуэли пока не так чтобы распространены. Это французская забава. Или я бросил вызов первым?

Уже скоро мы были в расположении оперативного резерва армии, у себя, как я называю, «на гвардейском хуторе», так как приходилось располагаться чуть в стороне от основных войск. Сперва я предполагал покопаться в картах, быстренько перерисовать нужные мне места, а уже после — вести пленного к полковнику Лесли. Но были мысли, что француз что-то интересное расскажет.

Глава 9

Глава 9

Когда к вам в голову пришла хорошая идея, действуйте незамедлительно.

Б. Гейтс

К юго-западу от Данцига

8 июня 1734 года

За время пребывания в составе оперативного резерва наш небольшой лагерь, на мой скромный взгляд, стал местом образцового порядка. Так было не везде на территории дислокации оперативного резерва, который ни хрена не оперативный, так как не участвует ни в каких операциях, а лишь следит за обстановкой, которая, понятное дело, от одного наблюдения не меняется.

Мы оборудовали отхожие места, причём в полроста — поставили небольшие срубы, внутри которых, под моим руководством, смастерили сидушки. И это, между прочим, важный момент. Во-первых, клеща какого на задницу не посадишь, комарья поменьше, да и, опять же, удобства.

Теперь справлять свою нужду можно было с немалым комфортом. Сел, лишь голова торчит, смотришь на все четыре стороны… ладно, на три… а вокруг природа, красота! Еще и навес над головой, так что дождь не помеха, напротив, комаров и мошек нет. Вовсе ляпота!

Не хватало только освежителя. Но не для того, чтобы освежать воздух — тут это бесполезно — а для того, чтобы было что почитать. Тут же были свежие лопухи, пара кувшинов с водой. Максимальный комфорт и вся возможная гигиена в полевых условиях. Томик бы любимого чтива, так и сидеть, геморрой высиживать.

— Ваш бродь, так откель мусору то взяться? — удивлялся Кашин, когда я проводил работу с личным составом по теме санитарно-гигиенического состояния нашего маленького, но чистого и гордого лагеря.

Рядом с моим шатром — и палатками, где проживал личный состав моего отряда — не было ни одной мусоринки. И Кашин прав, время такое, что обёрток, целлофановых пакетов, даже и окурков не встретить. Вот он и поражался моему напору по чистоте. Но я не мог сразу отказаться от нарративов будущего, когда любая лесная поляна вблизи пяти километров от спального района имела кучи мусора.

Но рядом с нами не было битых горшков, каких-нибудь ниток, портянок брошенных, остатков пищи. Не наблюдалось и кругляшей конских. Кони были… Нам выделили, ибо приписаны мы к драгунам, а тут без коней никак. А кругляшей не было. Убирали. Пусть для солдат и не было понятно, зачем. Ясно, что меньше мух, но все равно, зачем…

— Сержант Кашин, дежурства распределены? — недовольным тоном спрашивал я на почти на каждой вечерней проверке.

А потому что даже в таком, маленьком, сплоченном, коллективе, где я, между прочим, командир, все равно мои новшества встречали с непониманием. И сержант Кашин был тем, кто выражал общее солдатское мнение.

Может и не стоило слушать, но я хотел взращивать единомышленников, соратников, а не подневольных исполнителей. Наивно? Так с пониманием человека из будущего многое наивно в прошлом. Может только в чуть меньшей степени, чем наивным выглядел бы человек из прошлого в двадцать первом веке. Хотя… видеоролики научился бы перекручивать и все… в социуме.

— На ентот… ну… пищеблак… вот… идут Фралов, Морочко… — сержант сообщал мне распределение дежурных на ночь и на следующий день.

Примерно посередине палаточного полукруга у нас стоял пищеблок. Здесь были оборудованы два кострища, выставлены рогатины, на которых висели, мытые с песком и мылом, два котла. Отдельно стояли кувшины с прокипячённой водой — единственной, которую я разрешал людям пить. Рядом имелся и небольшой навес для дров. Всё же уже было два серьёзных дождя, и все поняли, что сухие дрова надо беречь, не то костра не разведёшь.

Это было понятно и раньше, но должно прозвучать волевое решение и красное словцо, чтобы солдатская лень испугалась сквернословия лица начальствующего и уступила место трудолюбию. Сила убеждения не работала, если она не вооружена матом или даже затрещиной. Да, не только демократия была в нашем маленьком, но гордом подразделении. В какой-то момент я был вынужден и силу применить. Ну если нельзя иначе?.. И если авторитет меня, начальствующего вдруг попробовали поставить под сомнение.

— Построение завершено. Всем постовым на посты! Иным спать! — так заканчивалось каждое наше вечернее построение.

Конечно же, всё обустройство было достаточно скромным, выглядело — не сказать, что эстетично. Но держалось крепко, и все конструкции были функциональными. Примерно такой лагерь я хотел бы видеть, куда бы нас ни забросили. Или даже лучше, но для этого было бы неплохо соорудить рукомойник, найти достаточно ветоши, мыла… а мыла побольше. Пусть оно и стоило недешево.

А ещё мы позаботились о безопасности. Не поленились, выпилили и срубили немалое количество рогатин, которые были способны остановить не только конницу, но и человека. Были у нас и замаскированные ямы. Так что даже если бы и не было организовано дежурство, то подходящие в ночи враги должны себя обозначить криками боли.

Вряд ли наслаждение получат даже любители петухов, если сядут своей французской задницей на заострённый кол, поджидавший такого гостя на дне ямы. Соседей, кстати, мы предупредили, чтобы к нам не шастали, потому что есть ловушки. Ну и днем караулы солдат всегда смотрели за теми, кто подходит к нашему уголку санитарно-гигиенического рая.

И я был даже горд, горделив, что пленник, которого мы вели в лагерь, крутил головой и был заинтересован нашими строениями. Будто бы и позабыл, что пленный и что его участь может стать незавидной, вплоть до того, что француза этого не станет. Странная для меня эмоция — гордыня. Нужно все же брать свой нрав в узду, свой норов.

Француз, судя по тому, как он рассматривал территорию, обращая внимание на скошенную траву, был немало удивлен. Но ничего, это не последнее впечатление лягушатника у меня в гостях.

— Welche andere Sprache als Französisch sprechen Sie? [нем. На каком языке, кроме французского, вы говорите?] — спрашивал я француза на немецком.

Не может быть, чтобы такой франт, а он был чуть ли не майором, не знал ещё хотя бы одного языка, кроме французского. Пора мне уже начинать учить знаки различия. Даже в своих не могу определить, где прапорщик, а где и ротмистр. Так можно и в лужу сесть, или нарваться на неприятности.

— Мне проще говорить на английском, — обрадовал меня француз, перейдя на знакомый мне язык.

Английский мне понятнее. Нужно бы, конечно, подучить и французский. И тогда мог бы хвалиться, что пять языков иностранных знаю. Ведь у меня относительно неплох испанский — в прошлой жизни три года на Кубе прожил, кое в чём товарищам помогал в Заливе Свиней. Ещё польский — так себе, на бытовом уровне, но с товарищами во время работы в Варшаве поднаторел. Так что я полиглот. А вот французский не знаю. Только кое-что могу понимать, и то, скорее, благодаря знанию других языков.

— Итак, кто вы? — задал я первый вопрос на английском.

— Вы не можете меня допрашивать. Вы унтер-лейтенант, я — майор. Требую к себе особого отношения и разговора с равным по званию, — запротестовал француз.

Я посмотрел на этого франта, который решил в лесу порезвиться и попутно, лишь чуть отвлекшись, убить меня и сержанта. А после, наверняка как ни в чем ни бывало он вновь отправился бы исследовать лес и зарисовывать каждый камень и поваленное дерево. Это как… пнуть котёнка, когда спешишь по делам.

Мерзко. Особенно должно быть обидно котёнку, взлетающему в небеса не по своей воле. Ведь он не был целью. Просто попался, как гриб на дорожке. Получается, что я — ядовитый мухомор? Прижучил-таки французика!

— Не хотите говорить с унтер-лейтенантом? Я просто убью вас. Никто не видел, как вас вели в мой шатёр. И находимся мы отдельно от остального войска. Так что… — я встал, вдохнул поглубже и вдруг заорал: — Я ненавижу… ненавижу французов! Вы убили моего лучшего друга, француз увёл у меня любимую женщину. Она была… беременной от меня, но он ее… Я ненавижу французов!

Да, словно актёр, жаждущий получить позолоченного мужика на подставке с именем Оскар, я теперь играл истерику. Я наседал на пленного, выпучивал глаза, всячески корчил рожи и думал: «Ну же, Кашин, сукин ты сын! Я долго буду тут кривляться?»

Ещё немного — и начну кричать, что французы изнасиловали мою любимую козу, такие вот изверги-извращенцы. И все равно, чуть запнувшись, я продолжал орать:

— Потому я убью вас, не задумываясь!

— Ваше благородие! — наконец-то в шатёр ворвался сержант. — Не нужно сие, не убивайте!

Конечно, француз до конца так и не понял, что происходит. Но он испугался, уже трясся и видел именно в сержанте своего спасителя. Стал бы я разводить спектакль, если б не рассчитывал на эффект?

Так что француз вёлся, а я куражился.

— Этот сержант, — я указал на Кашина, — спас мне жизнь, и я должен ему. Он просит пощадить вас. Но если вы не станете говорить, то я… я клянусь, что убью вас!

— Да что вы хотите услышать? — испуганно спрашивал француз. — Я не намерен терпеть такое из-за чуждых мне поляков. Я и вовсе тут не желаю быть.

И вот теперь начался предметный разговор. А я следил за тем, чтобы мой уже почти спокойный вид француз не расценил, как-то, что можно и не рассказывать, что угроза миновала. Потому спрашивал быстро, не давал время на обдумывание вопросов. Порой спрашивал одно и то же, но иными словами, чтобы удостовериться, что мне не врут. Очень занятные вещи озвучивал майор.

Один вопрос звучал за другим. Какой численности корпус французы привезли в Данциг? Не корпус? А сколько вас? Какие настроения во французских войсках? Какие планы у командования? И зачем он, Эмманюэль-Фелисите де Дюрфор де Дюрас, занимался прорисовкой карт, что тут ему делать, в Польше? Имечко-то какое у француза, и не выговоришь!

Все эти вопросы, как и многие другие, были заданы, и, что главнее всего, на них получены ответы. Эммануэль не стал жаться и играть в героя. Причем я видел, что и предателем себя он нисколько не считает.

Французов было немного — до трёх тысяч. Он же, майор, хоть и молод для такого звания, зарисовывал подходы к русскому лагерю, так как у осаждённых появилась идея масштабной вылазки. Но с учетом прежнего поражения от русского полковника Лесли. Вот и решили проводить системную разведку, картографирование местности.

В Данциге уже все понимали, что это только вопрос времени, когда мы, русские, войдём в город. Вот и хотели оттянуть время. Намеревались сделать вылазку, чтобы уничтожить все осадные орудия — в этом Станислав Лещинский видел возможность не только чуть дольше продержаться, но и уговорить Францию более деятельно участвовать в конфликте. Полякам нужен пример успеха своих действий. А пока у них только одна безнадега.

— Флот собирается уходить. Уже знают, что русские корабли рядом. В Вислу вот-вот зайдёт королевский фрегат «Бриллиант», он должен забрать казну Лещинского во Францию… — продолжал рассказывать француз, а я уже не только успокоился, даже почти потерял интерес к его рассказу.

— Что? Вы сказали — казна? — встрепенулся я.

Вот это уже было интересно.

— Так и есть… Но я хотел бы с вами об ином поговорить… Я сын не последнего человека во Франции. Я готов… Сколько вы хотите за мою свободу и чтобы я остался цел? Вы же, русские, только из лесов вышли, я верю, что убьете даже и меня, — сказал де Дюрас.

— Из лесов? А еще у нас вместо лошадей ездовые медведи. Что ж… А сколько я хочу? Много. У вас с собой столько нет. Ну а верить, что пришлёте выкуп позже — уж простите, но не верю французам, — отвечал я, при этом пребывая в задумчивости.

Казна! Уже сама по себе информация должна стоить немало. Взять бы ее… но я точно лишь со своим отрядом ничего сделать не смогу. А вот Лесли… Или всё же напрямую — фельдмаршал Миних?

Я ещё раз внимательно посмотрел на француза. Он уже не держался столь надменно, как в лесу или даже вначале нашей беседы. Моя фальшивая истерика возымела действие. Де Дюрфор де Дюрас посчитал, что я — полный псих, который готов его, такого благородного («отважно» стреляющего из-за кустов), долго пытать и убить. Правильно подумал, именно такие мысли во французскую голову я и хотел вложить.

Треуголка француза, окантованная по краям мехом, сбилась теперь набок, на мундире — пятна крови и грязи, глаза бегают, губы чуть подрагивают. Не майор, а мальчишка, попавший не на бал, а в клетку со зверями. И хотя я знал, что, быть может, в иных условиях он первым пустил бы мне пулю в затылок, всё же… я не зверь.

— Слушайте, Эмманюэль, — сказал я, намеренно отбрасывая все звания, множественность имен, формальности. — Вы хотите жить? И у меня нет цели убивать подряд всех французов. Но я хочу понять: почему вы вообще здесь? Почему нападаете на русские корабли? Не пошли бы вы… Лягушек для обеда ловить!

— Мсье, я попросил бы вас быть ко мне уважительнее. В вашем тоне сочится презрение. Но я отвечу очевидное. Это политика… — пожал плечами он. — Людовик хочет усилить влияние, поддержать Станислава, удержать Данциг. А потом, возможно, захочет и Кёнигсберг… или даже Петербург. Короны слишком часто меняют головы, кто знает, какой правитель или правительница в России будет следующим. И сколь к этому приложит руку Франция.

— А это верно подмечено, — кивнул я. — И головы меняются, и вместе с ними и направления политики. Но это касается ведь и Франции, особенно если прижмёт холодом, болотами и русскими штыками.

У меня сразу возникли ассоциации с Наполеоновским нашествием. Наверное, это уже на генетическом уровне — относиться к французам, как к тем, кто когда-то спалил Москву. И плевать на мнение, что это вообще-то могли сделать русские патриоты. Не пришел бы облезлый корсиканец к нам, никто и не палил бы Первопрестольную.

— А казна, как вы это сказали? Где именно будет находиться корабль, куда ее будут грузить? — спросил я, как бы между прочим.

Но, к моему удивлению, француз и на это спокойно ответил, не стал препираться. Нужно будет чуть позже всё-таки спросить, чего это он всё мне выкладывает. Ведь я уже видел, что первый страх у майора прошел, уже и руки не трясутся.

— Я не знаю точного места. Только о том осведомлён, что его ждали к вечеру. Скорее всего, погрузят в доке к северу от старого маяка. Там, где вода в реке глубже. Все опасаются скорого прихода русского флота, будут спешить, — сообщил француз.

Я задумался. Возможность захватить вражескую казну — редкий шанс. Не для себя, конечно. Нет, я не лишен амбиций разбогатеть на войне. Но собирался доложиться перед Лесли или даже Минихом о проделанной работе. Это для них явный подарок.

А если удастся перехватить груз, возможно, и сама Франция задумается: стоит ли игра свеч.

— Хорошо, Эмманюэль, — сказал я. — Вы будете жить. Но теперь вы — мой… считайте, почти что гость. Попробуете сбежать — убью. Попробуете врать — тоже. Но будете честны и полезны — и в Данциге для вас найдётся место, где подают суп и есть крыша над головой. Скоро мы отправимся к моему командованию, там все, что мне рассказали, повторите. Но… Слово чести с тебя, что не станешь жаловаться.

— Слово чести под принуждением, что не стану говорить о ваших угрозах и о том, что били меня? Это уже бесчестно с вашей стороны, — сказал француз, а я демонстративно достал засапожный нож и стал с видом философа рассматривать лезвие.

— Я согласен. Слово чести, что не пожалуюсь! Но это не под угрозой. Это потому, что не пристало французскому офицеру и потомку герцогов жаловаться русским, — горделиво, даже приподняв подбородок, сказал Эммануэль.

— Последний вопрос. Почему вы всё мне рассказываете? — спросил я.

И он прекрасно понял, о чём я.

— Это не наша война, господин унтер-лейтенант. И я сам недоволен, что мой король взял в жены недостойную его имени дочь всего-то польского шляхтича Лещинского, — спокойно сказал француз, а после, будто что-то вспомнил, добавил: — Вы же не станете говорить о моих словах иным французам? [французы не горели желанием воевать за Лещинского. Они даже уплывали, но после мольбы Лещинского и французского посла вернулись. Однако особо активного участия не принимали, кроме боя с отрядом полковника Лесли].

— Нет, пусть ваше признание останется нашей тайной, — усмехнулся я, выпрямился и подал знак Кашину.

Сержант подошел к нам, благо всё ещё переминался с ноги на ногу тут, в шатре, только у входа.

— Отведите его под охрану. Пусть отдохнёт. Не кормите слишком хорошо, вина не давать, пусть помнит, что он всё ещё пленный, — сказал я по-русски.

Кашин, привычно хмыкнув, увёл француза. Я же остался в шатре и достал бумагу. Начал чертить угольками карту, вспоминая каждое слово пленного. Старый маяк… север… доки… Это было недалеко, всего пара вёрст. Если выдвинуться глубокой ночью, можно быть там ещё до рассвета, даже с учетом сложнопроходимого леса.

Я знал — на кону не только золото Лещинского. На кону была возможность повернуть ход этой войны — хоть на дюйм, хоть на день, хоть на шанс.

И русские такие шансы использовать умеют.

Так что уже скоро, собравшись с мыслями и составив план операции вчерне, я отправился к своему, на данный момент, командиру.

Юрий Фёдорович Лесли внешне походил, скорее, на ирландца или шотландца. Он был рыжий, с выдающимися скулами — те выступали даже на полноватом его лице, соперничая со щеками за доминирование. А вот нос — наш, рязанский, картошкой. Да и повадки у полковника были, скорее, здешние, не иностранные, православные. И парик на нём выглядел нелепо, словно на допетровском помещике, никогда не облачавшись в иноземное платье. И этот помещик будто решил покривляться да потешиться, надел срамоту заморскую.

Впрочем, вид несколько нелепого и добродушного дядьки, никак не означал, что Юрий Федорович не умел сердиться или отчитывать. Не был я склонен и считать полковника добродушным.

— Мне уже докладывали, что вы устроили перестрелку в лесу. Намеревался отправить за вами, но то хорошо, что вы сами соизволили явиться, — не так чтобы приветливо встречал меня полковник.

— Да, нас пытались убить французские офицеры, которые проводили разведку и составляли подробную карту местности, господин полковник. И по сему делу у меня есть к вам весьма важный разговор, — сказал я и стал ждать реакции офицера.

Если он начнёт артачиться и выставлять меня глупцом, попробую обратиться напрямую к Миниху. Пусть знает командование, что есть важная информация, но нет волевого решения с ней работать.

— У меня в плену находится французский майор, который занимался картографированием…

— Чем?

Что ж, только лишь на практике я мог постепенно отметать слишком современные слова. Либо же вводить их в оборот среди своих собеседников.

— Составлением карт, — быстро пояснил я. — Так вот, у меня есть сведения, что в Вислу скоро войдёт французский фрегат «Бриллиант», на который планируется погрузить казну Станислава Лещинского, — сказал я и замолчал.

Реакция тут же последовала — но иного толка, чем я мог ждать.

— Вы взяли в плен французского майора? И не сопроводили его ко мне, начальствующему над вами лицу? — с негодованием в голосе спрашивал полковник. — Смотрячи на то, как сладили вы лагерь свой, я грешным делом подумал, что офицер с толком мне придан. Но тут… Вы и впрямь — бунтарь. Уставы вам невместны?

— Ваше превосходительство, вы, видимо, не расслышали — важнее иное: казна Станислава Лещинского, — немного повысив голос, сказал я.

— У вас, у гвардии, нет никакого чинопочитания. Обвыклись императоров возводить на престол — зазнались, — уже спокойным тоном говорил полковник Лесли и покачал головой, а щеки его ещё больше надулись, перенимая первенство у скул.

Может быть, он сам себе напомнил, что я лишь номинально подчиняюсь армии. Или всё-таки гвардия уже в таком счету, что с ней особо не желают армейцы ссориться? Кто рядом с престолом находится во время смены правителей — эти люди должны иметь какой-то и политический вес, каждый из них.

— Что вы предлагаете? — уже деловым тоном спросил Лесли.

— Пробиться к фрегату и захватить его. Ну и вывести сам фрегат со всем содержимым к нам, — сказал я, глядя прямо в расширенные глаза полковника. — Может так быть, что фрегат не получится увести. Тогда подорвать его нужно.

— Вы, милейший, не в себе, — сделал вывод Юрий Фёдорович, усмехаясь.

— Этак вы в сумасшествии обвинили и самого Петра Великого, — усмехнулся и я, вспомнив одно из событий петровских времён.

— Унтер-лейтенант, не забывайте, с кем разговариваете! Я почитаю Петра Алексеевича и все его начинания! Успел послужить под его знамёнами ко славе их вящей, — разъярился полковник.

— Никто не стал бы это отрицать. Но вспомните, ваше превосходительство, как Пётр Алексеевич с Меншиковым взяли два шведских фрегата. Подошли ночью — да и взяли, — напомнил я полковнику один эпизод славной деятельности Петра Великого [отсылка к так называемому «Бою на Неве» 7 мая 1703 года, когда удалось захватить два шведских корабля, «Гедан» и «Астрид»].

Юрий Фёдорович Лесли бросил свои возмущения, задумался, пожевал желваками, видимо, поспорил сам с собой, а после сказал:

— Коли добрая задумка будет, да обмыслить, как справить сие… Обсказать фельдмаршалу, то обязательно… без того никак… Я согласен.

Я не стал задерживаться и выложил на стол в шатре полковника те карты, что были изъяты у французских офицеров.

Карты, эта добыча — моя удача. Но удача — спутница лишь тех, кто хоть что-то делает, рискует, побеждает. Мы с Кашиным могли просто убежать от француза, разойтись с ним сторонами, тем более, что он не начал стрелять. Но нет, мы приняли бой — и взяли свой приз.

Теперь же узнаем, что это за приз, в нём погибель наша или слава. Но это, опять же, зависит лишь только от нас. А для меня это шанс, который сложно придумать вне войны. Война все же открывает новые лица, дает возможности, или… забирает жизнь.

Глава 10

Глава 10

«Говори с убеждением — слова и влияние на слушателей придут сами собой» — Иоганн Вольфганг Гете

К юго-западу от Данцига

8 июня 1734 года

Я разложил листы бумаги, где удивительным образом аккуратно были нарисованы даже кусты, большие поваленные деревья, которых в лесу, казалось, что больше, чем растущих. Стрелками указывались тропы между заболоченными местами. По этим картам противнику можно было совершать серьезную вылазку и пробовать пробиться к осадной артиллерии.

— Взгляните, ваше превосходительство! — сказал я, указывая на прочерченные линии на двух листах. — Вот это — проход, вполне годный, дабы преодолеть лес. По краям болота или завалы. Большим отрядом будет сложно здесь пройти, но двумя сотнями — в самый раз. Вот тут, кабы почистить от завалов, даже конными пройти можно. Французы особливо линии эти рисовали.

— И пройти до самого места, где стоять должон фрегат? — задумчиво, скорее, не спрашивал, а констатировал полковник.

Юрий Федорович еще раз посмотрел на карту и, хмыкнув что-то себе под нос, направился к столику. Да, шатер у полковника был вдвое меньше, чем у фельдмаршала, но места и тут хватало, чтобы и стол поставить, и на стол тоже взгромоздить закуски и главное блюдо. В данном случае — это покрытая пылью бутылка вина. Наверное, вина, так как на мутном, да еще и пыльном стекле этикетки не было. И не должно быть. Верят люди на слово, что это, вроде бы как, венгерское.

Впрочем, на вкус же понятно. Венгерское — это вермут, сладкий, в отличие от других вин, вкус которых в России пока доступен лишь ценителям. Ибо ну ее, пить эту кислятину, когда сладеньким угоститься можно, да еще и более крепким!

— Будете? — уже осушив глиняную чарку с вином, будто опомнился полковник и предложил вина и мне.

— Благодарю, но нет! — ответил я, мысленно ухмыльнувшись.

Еще бы предложил, когда в одно горло осушил бутылку — а она у него немаленькая. По объему больше, чем те, что я покупал для посиделок с офицерами.

— И вы уверены в деле? — сомневался Лесли. — И как так вышло, что французы с того леса вышли на мои полки, раз он сложный этакий, непролазный?

Я не стал рассказывать полковнику, не хотел преуменьшать его победу, что как раз и повезло ему, что французы решили нахрапом ломануться в лес, чтобы выйти в неожиданном для русских месте, и атаковать. А выходили они из леса не организованно, а мелкими кучками. Многие, скорее всего, просто заблудились, кто-то мог и утонуть в болоте, или остановить продвижение, пока солдаты занимались спасением тонущих в трясине.

Так что и труда особого не было в том, чтобы побеждать растерявшихся лягушатников. Вот они теперь и озаботились изучением местности, чтобы в следующий раз быть более эффективными. Или же продумать систему обороны, чтобы теперь уже русские неожиданно не вышли из леса.

Мой пленник говорил, что французское командование ожидает ответ от русских, вот и думает, как можно оборониться и, возможно, контратакой ударить. Но… пока французы сидят в городе и не переправляются больше на левый берег Вислы

— Я мыслю так, что нужно, пользуя карты, подойти вплотную к тому месту, где и будет стоять фрегат… — объяснял я план, под мерно булькающую бордовую жидкость.

Опять полковник наполняет свою кружку — главное, только чтобы не накидался.

А план, который вырисовывался у меня в голове, казался вполне себе обоснованным. Да, там, на пути к фрегату, есть заслон, но, судя по тому, что рассказал мне Эммануэль, в этом заслоне не более чем два десятка французов. Остальные же силы лягушатников — у самой стены Данцига, в двух вёрстах от старого маяка, о котором шла речь.

Де Дюрас был уверен, что пройти заслон не удасться. Так как они подадут сигнал и уже скоро нас встретят ружейным и артиллерийским огнем со стоящего у города французского фрегата «Бриллиант». Так что говорил Эммануэль самоуверенно, с некоторой насмешкой.

Не было бы в этом времени столько жеманности и манерности, стоило ему все же прописать в челюсть. Но ведь говорил французик, а это главное, можно было мне и усмирить гормоны, требующие самого радикального ответа на усмешки.

Случись всё это в двадцатом веке, я подумал бы, что противник специально приглашает нас в засаду. Ведь выходило, что фрегат стоял как раз рядом с тем берегом, где мы и имели возможность зайти. Нам даже не нужно переплывать всю Вислу для того, чтобы подобраться к французскому кораблю.

Так что? На абордаж?

— Вот тут, — как только Юрий Федорович осушил очередную порцию вина, я показал пальцем на чертёж, — находится плот и также несколько лодок, на которых французы и переправляются на этот берег, чтобы потом ходить по лесам и отстреливать вверенных вам солдат. Тут мы лодки и возьмём.

— И солдаты за грош сложат свои головы, — в очередной раз добавил скепсиса в мой оптимизм полковник. — Кто же лодки без охраны оставит? Ну и как минуть тот пост, что на выходе из леса наверняка ставлен?

Лесли не торопился однозначно одобрять мои затеи. И я продолжил его убеждать:

— Да, оно может быть тяжко, особливо если на борту фрегата увидят наше приближение и поймут что сие значит. Но и мы не сорвиголовы, не дурни: если поднимется тревога на фрегате, то мы и не полезем наверх, а будем дожидаться подхода лодок и плота, на которых уже будут мои и ваши воины. Превеликим числом возьмем фрегат. А нет… Отступить всегда успеем, но знать будем, что не сидели сиднем, а попытались что-то сделать.

— Имеется свой резон, дельно… Но сумнения тако не отпускают меня, — сказал полковник

Он с тоской посмотрел на вино, потянулся было к бутылю, но сам же себя и одернул. Разговор, выходит, был оценен как дельный, от которого на лёгкий дурман отвлекаться не стоит.

— Вопрос еще имеется… Как после всего этого заставить корабль выйти в море и уйти? — спросил я, делая вид, что задумался. — И как взорвать его. Сие также задача не из простых. Тут нужны морские офицеры, они точно знают, что взорвать, а где проломить.

На самом деле, решение у меня было. И нет, я не особо рассчитывал на то, что получится вывести французский фрегат в море. Как это сделать? Допустим, мы чудом не сядем на мель, не зная глубин Вислы. Даже выйдем к морю.

Однако, у входа в Вислу стоит небольшой форт поляков, который не приминет обстрелять судно. И ладно, на шару проскочить можно, да еще и огрызнуться. Но как быть, когда выйти в море? Там будут стоять французские корабли. Если по недоразумению и выпустят захваченный фрегат, то точно устремятся в погоню. И почему флот французов не уходит? Вроде, должен, насколько я помню историю [в реальной истории французы действительно ушли, как только показался русский флот].

Я хотел использовать ситуацию с фрегатом для того, чтобы вызволить своих товарищей. Лаптев, Спиридов, да и Сопотов. Они мне показались отличными людьми, уж не знаю, насколько профессионалами. Нечего патриотам томиться в застенках. А когда операция удастся, так героями должны стать. Прощения добиться будет куда как легче. Ну а не удастся… Так и ляжем там. Такова во все времена судьба военного.

— Задача! Как же сладить с фрегатом!.. — сказал Лесли и почесал бритый подбородок, будто разглаживая несуществующую бороду. — Не выйдет. Подрывать его нужно. И то честь и слава, коли французский фрегат на дно Вислы пустим. Устойчивыя они, фрегаты. Тут розум иметь нужно, где что взорвать.

— Всё так, коли и подрывать, то нужны те, кто в морском деле понимает. Где подорвать, как, в каком месте пробоину сладить. Токмо же морские офицеры сие сделают, — забрасывал я в очередной раз удочку. — А еще морские поймут, как затопить, чтобы после дела пушки достать с фрегата. Добро ценное.

Вместе со мной командующему Миниху были переданы все мои товарищи, с которыми мы не дали захватить фрегат «Митава». Почему не оставили на корабле? Так не предназначены трюмы для тюремного заточения. А однозначного ответа, как понятно, не было. Ждали реакции Петербурга. Вот и передали армейцам.

А вообще складывалось такое впечатление, что мы, с нашим якобы бунтом, очень опасны для тех, кто захочет решить нашу участь. Осудить? Так герои же, ну и я выполнял приказ по доставке осадных пушек! Отпустить? Так прецедент неповиновения! Вот и перекидывали с рук на руки, пока до Миниха не дошло. И то, это благодаря тому мы не в трюме корабля гнием, что я, считай, главарь бунтовщиков. Вот и отдали фельдмаршалу, чтобы судил сухопутного, заодно и морского.

Меня отпустили, так как я и гвардеец, и пушки вёз, приказ выполнял. Но всё равно остаюсь под следствием. Давал своё честное слово, что буду покорнейше дожидаться приговора. Так что Спиридов, как и Лаптев с Сопотовым, всё ещё томятся на гауптвахте при штабе командующего.

Ну, как «томятся»? Сержант Кашин с моими бойцами исправно носит им такую еду, которую они не могли бы видеть, даже если бы и не были в заточении. Есть у них и вино, и окорок, и свежий хлеб. Может, только что спать не очень удобно, да девок срамных не поставляем. Но, думаю, для морских офицеров, которые полжизни проводят в очень скромных и узких помещениях, подобное — не проблема. Если что, я не про историю с девками, а про удобства сна.

Вот только скука и бездействие, как я здраво предполагал, должны немало докучать им. А еще обида гложет. Ведь не сдали русский фрегат, который казне обошелся в круглую сумму. Не опозорили Отечество, не дали повода судачить по европейским кабакам, что русский флот, дескать, был, да весь вышел со смертью Петра Великого, что можно бить русских на море, не страшась получить в ответ.

— Всё едино, нужно идти к его высокопревосходительству Христофору Антоновичу Миниху. Но меня вы, почитай, убедили. Признаться, опостылело мне сидеть без должного дела. А так, коли всё сладится, так и прославимся. Не извольте печалиться, ваше имя я назову из первых, коли такое… — после продолжительной паузы и когда я уже изрядно утомился доказывать свою правоту, согласился полковник Лесли.

— Не будем сомневаться, ваше превосходительство, слава любит смелых и решительных, порою и безрассудных, — философски заметил я.

Вот и полковнику Юрию Федоровичу Лесли опостылело тут сидеть! Значит, и он, как и мы, человек деятельный. Настоящий. Ну не выпитое же вино ударило в его буйную голову? Хотя может быть и такое.

— Это нынче в Петербурге так вьюношей научают? Мудрёно вы разговариваете, унтер-лейтенант, — заметил полковник, на что я лишь только улыбнулся.

Ну да, пусть я и стараюсь говорить анахронизмами, которые в этом времени, скорее, звучат, как новые слова, но то и дело проскакивают выражения, которые людям хоть и понятны, но как-то всё-таки чудны.

Что ж… К Миниху, а там, того и гляди, настоящий поступок совершать. Будет что деткам через лет так… триста учить на уроках истории. Если получится все у нас. Я за хорошее образование. Так что буду стараться, чтобы все срослось, и однажды в ЕГЭ был вопрос и обо мне. Вот только правильно ли рядом ставить выражения: «хорошее образование» и «ЕГЭ»?

Пусть об этом думают люди будущего, а нам нынче недосуг.

* * *

Гданьск/Данциг

8 июня 1734 года

Человек, явно страдающий ожирением, а весьма вероятно, и сахарным диабетом, сидел за столом и… Нет, не работал, хотя хватало корреспонденции, что нужно было разобрать. И письма были разбросаны по всему большому, из дуба выделанного с резными ножками, столу.

Несмотря на осаду Гданьска, этот пожилой мужчина вел переписку и со шведским королем, и конечно же, с французским зятем, со многими французскими вельможами, своими польскими сторонниками, в том числе и бывшими в эмиграции. Доставке почты благоприятствовало пока еще доминирование французской эскадры у Данцига.

Этот человек нынче ничего не писал, а ел и любовался. Заедал свои страхи, любовался своим богатством. Жирный гусь был почти съеден, вино почти допито. И вино было изысканным — не вульгарным, не венгерским, а французским. И как знать, был ли изысканным при жизни польский гусь — или, может, щипал пастушку за ножки. Но птица была жирная, о чем красноречиво говорили жирные пятна на салфетке, рукавах.

Мужчина, пусть его глаза и блестели от созерцания богатств, все равно не чувствовал абсолютное счастье. Да, глаза щипало, приходилось щуриться от блеска золота, но… Его выдернули из спокойной жизни во Франции, когда бывший политик уже занимался философией и проедал дарованный зятем пансион в две тысячи ливров. И вот… авантюра с польской короной. Скорее бы обратно во Францию!

— Только теперь я не буду примаком и кормиться за счет зятя. Теперь я сам буду кормить! — сказал Станислав Лещинский, щуря глаза, но не отводя взора от открытых сундуков.

Станислав Лещинский поднялся, принял величественную позу, будто бы прямо сейчас позировал художнику. Сарматские портреты, когда рисовали польскую шляхту максимально преувеличенно величественно, все еще были востребованы. И сейчас король без короны выглядел именно так… Преувеличенно. Он проиграл, но ведет себя, словно победитель.

— Бах-ба-бах! — очередной выстрел русских осадных орудий сбил настрой самопровозглашенного короля.

— Kurva russe lâche-moi! [фр.… русские отстаньте от меня!] — прокричал некоронованный монарх.

Лещинский вновь сел за стол, налил вина, чтобы утопить в нем страхи, отломал рукой гусиную ляжку, чтобы заесть обреченность. Посмотрел на письма, но не притронулся пока до важной корреспонденции.

— Ваше Величество, герцог де Дюрас пропал! — в покои считавшего себя польским королем Станислава Лещинского вошёл французский посол в Речи Посполитой Антуан Феликс де Монти.

Некоронованный король с презрением посмотрел на француза. Ладно от еды и питья, но провозглашённого сеймом короля отвлекли от созерцания своих сокровищ. В достаточно большом помещении просторного дома, который занимал в Гданьске Станислав Лещинский, стояли четыре сундука, наполненных, в основном, золотыми монетами и золотыми же украшениями. Лишь в малой степени серебром [Гданьск — польское название Данцига].

Эти сокровища были собраны непосильным трудом разграбления «русских» воеводств и поветов. Частью — это казна Речи Посполитой. Но предыдущий король оставил страну, скорее, с долгами, чем с доходами. Нет, магнаты все еще жили сытно, хотя и не считались уже богатейшими людьми Европы. А вот страна упала в бездну [Потоцкие, владетели порубежья с Россией, были верными соратниками Лещинского, и часть их средств могла быть у Лещинского].

— Как смеете вы меня, тестя вашего короля, отвлекать теми делами, к коим я не имею никакого отношения? — скривив на старческом лице недовольную мину, спрашивал Лещинский. — Какое мне дело до французского герцога, когда Франция меня оставила?

Французский посол отметил для себя, что даже для самоизбранного короля важнее то, что он является тестем Людовика XV. Тем самым Лещинский будто бы сам попирал ценность своей, польской короны.

А может быть, это не совсем оговорка? Французский посол знал наверняка, что выборы польского короля проходили нечестно. Лишь только папская политическая группировка на вальном сейме, да французская группировка были допущены к выборам.

Русская же партия, весьма сильная в последнее время, как и саксонская, большей частью не были услышаны, поскольку, что оказалось весьма удобным, находились на другом берегу реки, в предместье Варшавы, в Праге. А в самой столице верные Лещинскому люди перебегали с места на место и на разрыв голосовых связок рвали глотки, выкрикивая имя Лещинского. Другие это слышали, они кричали своего короля, Августа Саксонского. Тщетно, далеко были, за рекой. А потом просто было объявлено, что выборы состоялись.

— Для французской короны герцог де Дюрас весьма важен, ваше величество, — чеканя каждое слово, явно без пиетета, проговорил французский посол.

— Скоро тут, в Гданьске, многие достойные мужи сложат свои головы. Во имя Ржечи Посполитой и французских интересов изоляции России, — пафосно, задирая нос кверху, произнес Лещинский. — Стоит ли горевать о потери одного лишь мужа, пусть бы и герцога?

Посол старался не смотреть на те богатства, которыми заполнены большие сундуки. Все было открыто взору и сверкало. Посол сколько ни отводил взгляд, у него это не получалось. Де Монти понимал, что король специально не поспешил прикрыть от всеобщего обозрения выставленные на показ сокровища, чтобы, как это и присуще многим гонористым шляхтичам, похвастать богатством перед другими.

И это у Лещинского получалось. Де Монти и вправду позавидовал тестю французского короля.

— Думаю, великовельможный пан, какой из сундуков раздать моим верным подданным? — спрашивал Лещинский, попеременно посматривая на каждый из четырёх сундуков.

Это уже было явное издевательство. И французский посол внутри себя кипел от возмущения. Лишь только воля французского короля заставляла его терпеть высокомерие Станислава Лещинского.

И нет, Людовик XV не пылал жаркой любовью к своему тестю. Это лишь вопрос политики и престижа, когда французскому королю необходимо сохранить жизнь родственнику собственной жены.

Во время консультации у короля, а скорее, у министра иностранных дел Жермен Луи Шовлена, в присутствии короля Людовика XV, французскому послу намекнули, что не так важен Лещинский, как человек. Его ценность состоит только в том, что он родственник французского монарха.

Так что посол мог бы и послать куда подальше польского короля без польской короны. Мог, но не делал этого. Мало ли, как обернётся там, в Париже. Конечно, у короля больше власти имеют любовницы, чем даже жена. Но одну-две прихоти законной супруги Людовик всяко выполнит.

— Ваше величество, герцога нужно или выкупить, или освободить силой оружия. Мой король будет печалиться, если сие не произойдет, — всё же попытался настаивать на своём француз.

— Действуйте, де Монти! — сказал самопровозглашенный король, пренебрежительно махнув рукой в сторону двери. — Вот сегодня погрузим золото, а после я прикажу Потоцким связаться с русскими, чтобы они отпустили вашего герцога.

Французский посол прекрасно понял, что большего ждать от Станислава Лещинского не приходится. Тот всё так же сидел и смотрел на блеск золота, будто помешался умом. Весь ясно уже, как божий день, что Данцигу не избежать падения. Русские с немецкой педантичностью, благо что русский фельдмаршал — саксонец, разрушают осадными орудиями все укрепления города. Вот-вот последует штурм.

— Вы хотите часть богатств раздать? Ваше величество, прошу простить меня за дерзость, но не будет ли более полезным ваше золото во Франции? Вы сможете построить большой дворец и быть достойным своей дочери-королевы, — всё же решился французский посол указать Станиславу Лещинскому на промах.

— Вы злоупотребляете моим временем и терпением, де Монти! — решительно сказал некоронованный король и сделал вид, будто французского посла и вовсе нет в комнате.

Поклонившись, посеменив спиной вперёд к двери положенное по этикету расстояние, французский посол резко развернулся и покинул Лещинского, оставив того наедине со своим богатством.

Меньше месяца назад польский король совсем другим тоном разговаривал с французским дипломатом. Тогда прибывший французский флот почти сразу же решил отправиться домой. Французы прибывали в Данциг, будто на учения, на прогулку — или на охоту за русскими дикарями.

Однако получилось так, что вопрос распределения ролей, кто охотник, а кто и дичь, имеет не столь однозначный ответ. И теперь французы только и ждут, когда можно будет уплыть. И, весьма вероятно, если бы чуть ранее Лещинский решил перевозить свое богатство во Францию, то и французов бы здесь не стало.

— И герцог был бы цел, — проходя по коридору дома Лещинского, бурчал французский посол.

Он шел, встречая в коридорах и сидящими на стульях многих, на вид лихих, шляхтичей, что ошивались рядом с недо королем. Ко всем этим людям де Монти относился скептически. Нет… Погибает Речь Посполитая, если по ее территории ходят русские полки, если не может вальный сейм без стороннего вмешательства выбрать короля. Если вот эта шляхта не готова противостоять падению державы.

— Вы? Капитан? За сундуками? — увидев капитана французского фрегата «Бриллиант», обратился к нему посол.

— Так точно, — отвечал офицер, направляя вперед себя матросов, которым и придется, надрывая пупы, но волочь казну на борт.

— Ну хоть золото вывезем, если вдруг Лещинского забудем, — чуть слышно, себе под нос сказал де Монти.

Французский посол решил уже завтра отправиться лично к русским, чтобы услышать от них требования, исполнив которые, можно было бы вернуть герцога де Дюраса.

Глава 11

Глава 11

«Все это так не потому, что я такой умный. Это все из-за того, что я долго не сдаюсь при решении задачи» — Альберт Эйнштейн

Южнее Данцига

8 июня 1734 года

— И ты, полковник, что прошёл немало баталий, и отменный порядок в своём полку имеешь, решил, что сия затея сладится? — спрашивал Миних.

— Отчего же не попробовать? — отвечал Юрий Фёдорович Лесли. — Удача принесет славу, не выйдет взять фрегат — так нападем на неприятеля, убьем кого да и к себе уйдем. Почитай, ничем и не рискуем.

Они оба знали немецкий, на котором между собой и разговаривали. Но не только поэтому эти военачальники понимали друг друга. Они еще и вместе сражались, фельдмаршал знал, на что способен Лесли, и высоко его ценил.

Да и в целом Миних благоволил к Юрию Фёдоровичу Лесли, несмотря на то, что тот уже был русским, хотя по отцу, служившему ещё Алексею Михайловичу, и шотландец. Можно сказать, что полковник Лесли был протеже генерал-фельдмаршала [сохранились письма Миниха императрице Анне Иоанновне, в которых он очень лестно отзывается о Лесли и просит для него чин генерал-майора].

— Знаю я, Юрий Фёдорович, как тогда царь Пётр с Алексашкой Меншиковым брали на абордаж шведские фрегаты, стоящие на Неве. Но они же пьяны были, а когда протрезвели, так уже и бой шёл. А ты на трезвую голову такое учинить предлагаешь. Али не ты? — с прищуром спросил Миних.

— Вот же лиходей этот Норов… Ну не могу я так объяснить вам, ваше высокопревосходительство, как мне доходчиво разъяснили. Вот ей-Богу, пока не пришёл к вам, был уверен во всех делах, — раздосадовался Лесли.

— И о ком ты говоришь, Юрий Фёдорович? Кто такой прыткий у тебя? — заинтересовался Миних, не расслышав имени.

— Да гвардеец тот, ваше высокопревосходительство, что вами был приписан к резерву моему. Это он увести фрегат французский хочет, да ещё и со скарбом, и немалым, как видно — с казной самозванца Станислава Лещинского, — сказал Лесли и вздохнул с облегчением.

Он только сейчас понял, что главного, сути — зачем вовсе нападать на фрегат, — и не рассказал фельдмаршалу. Миних же задумался, нахмурил брови.

— Так, тут дело иное. И вот сейчас подробнее… Нет, Юрий Фёдорович, зови-ка ты того гвардейца шустрого, пусть дополняет. Он уже проявил себя… Сделал то, что никто бы не думал. Фрегат русский спас. Тогда получилось — так, может, удача благоволит строптивцу? — сказал Миних и приказал приготовить всем кофий.

И пусть было уже лето, но погода шалила. Стало пасмурно, резко похолодало, поднялся такой ветер, что уже пару палаток, некрепко закреплённых, сорвало и унесло прочь. После жары — и вдруг такой резкий перепад… Так что и днём можно кофе попить, даже полезным будет согреться.

* * *

Я стоял по стойке смирно, показывая неплохую выправку. Помнил и я, как это должно быть — как спину тянуть, как голову держать. Ну и моему реципиенту, наверняка, было всё это знакомо, так как никакого дискомфорта я не чувствовал ни после пяти минут стойки… ни после получаса… часа…

Нет, всё же было уже в тягость держать выправку, словно на параде тянуться. Вот только команды расслабляться всё не было. А я и кофейку бы попил, да побаловался белым духмяным хлебом, что сейчас, не стесняясь меня, тщательно жевали только генерал-фельдмаршал и полковник. Но такова доля солдатская. Ну или офицерская, с заведомо меньшим чином.

И какой же дотошный и нудный этот Миних! Вот же зануда! Каждую деталь, каждый шаг — всё выпытывал, причём отдувался только я. Полковник пил уже третью чашку кофе.

Может, сказать ему? Ну, мол, так и сердечко может начать шалить? Впрочем, если этот славный воин имеет такую же судьбу, как тот, о котором я вспомнил из знаний своих по истории, то жить ему осталось то ли два, то ли три года — и сложит он голову от крымской стрелы [смерть полковника Лесли была героической, в Крыму. Он отбивался от заведомо большего отряда татар рядом со своим сыном].

— А ну как вас на посту заметят да сигнал дадут своим? — спрашивал меня Миних, выясняя, как я предлагаю пробраться к фрегату незамеченным.

— Осмелюсь доложить вашему высокопревосходительству, что в любой момент можно отвернуть назад и уйти в лес, где поставить заслоны и ружейным огнём остановить преследователей, — отвечал я. — В ином случае, есть множество возможностей убить караульных тихо.

Пусть и на немецком языке, но я старался говорить чётко, убедительно, демонстрировать свою полную уверенность в успехе. Знаю по прошлой жизни, что если подчинённый начинает мямлить, высказывать сомнения, то, как правило, и у командира быстро сыщется немало предлогов, чтобы предложение отклонить.

А вообще наш диалог звучал забавно: немецкий язык то и дело перемежался русскими словами, тут и звания добавляли разнобоя. Особенно это касалось формулы обращения меня, как нижестоящего, к командующему.

— Ну, отвернуть уже не выйдет, если бой будет на фрегате, — с задумчивым видом говорил Миних. — И это, почитай, преступное дело — подсудных людишек отправлять в бой. Что, без мичманов тех и лейтенанта не справитесь никак?

— Так коли удаваться не будет, ваше высокопревосходительство, так поджечь нужно фрегат тот. Кто же лучше знает, как пустить на дно корабль, как не морской офицер, который судно от того хранит? Пущай богатство Лещинского лучше достанется рыбам, чем королю польскому. Да и не будет Людовик поддерживать своего тестя, если Лещинскому расплатиться будет нечем за помощь, — сказал я, в уме прикидывая, насколько может быть глубока Висла, и что бы придумать, как с её дна достать польскую казну, если и вправду вот так придётся топить корабль.

А что до Людовика, то, насколько я знаю, французский король уже должен удариться во все тяжкие и менять любовниц одну за другой. Так что и политический вес Марии Лещинской уменьшился. Странное время, когда по постельным делам монархов можно предполагать изменения в мировой политике.

Хорошо ещё, что в этом времени почти что нигде в Европе не распространены бумажные деньги. А золотые и серебряные кругляши могут спокойно себе покоиться на дне Вислы — будет время подумать, как их оттуда достать.

— И в самьем дьели. Складно говорьишь, — сказал Миних, отчего-то перейдя на русский язык. — Введи того офицьера хфранцуза! Говорить с ним желаю.

Вот же недоверчивый немец! Всё ему узнать да перепроверить нужно. С другой стороны, это и правильно — немецкий порядок великая сила. И единственное, что ее может победить, это русское безрассудство и непредсказуемость.

Пока допрашивали де Дюраса, мне позволили поговорить со Спиридовым и Лаптевым, а также с другими членами команды фрегата «Митава», ну и с Сопотовым. Я должен был узнать, смогут ли они, если потребуется, без полноценной команды увести корабль, да ещё и оторваться от вероятной погони со стороны французов.

Хотя я прекрасно понимал, что, скорее всего, это не удастся. Не нужно дергать удачу часто за хвост, а то эта «птичка» нагадит на руку.

Надо ли говорить, что быстрее меня ноги в этом мире ещё не носили? Я действительно чувствовал неправильным, что имею возможность почти что свободно жить, а парней всё ещё держали на «губе»! И теперь, похоже, свой гештальт я закрою, дам шанс мореманам отличиться настолько, что вопрос о их суде еще более будет спорным.

— Ну как вы, други мои, не утомились сидеть на гауптвахте армейской? — спросил я, как только вошёл в небольшое помещение, где из мебели была только разложенная кучками на сырой земле солома.

— Спаси Христос, Александр Лукич. С твоей помощью тут не наказание, а отдых. Не сбрешу, что райские кущи, но и не Геенна огненная, — за всех ответил мичман Спиридов, рукой указывая на недоеденный окорок и непочатые две бутылки вина.

Причём бутылки эти были ёмкостью никак не меньше, чем два литра. Недёшево мне обходится содержание арестантов. Но это всё чувство вины, — я на свободе, а они за решёткой… Хоть решение это было и не моё, а теперь будто камень с души у меня снялся, когда я увидел их, румяных, и обменялся удалыми улыбками с несломленными людьми.

Случись сделать выбор сейчас — я поступил бы точно так же. Не отдал бы фрегат французам! Русские не сдаются! Это аксиома, которая не должна подвергаться даже обсуждению.

— Ну и как, готовы ли вы Отечеству послужить? — бодро задал я вопрос, подойдя к спальным местам.

М-да… Вонь немытых мужских тел, а также и не сказать, что приятные ароматы отходов жизнедеятельности, мухи… Я бы такое времяпрепровождение не назвал бы все же отдыхом. Но всё познаётся в сравнении. Те условия, что были у нас в клетушке на фрегате «Россия», куда как хуже.

— Служить? Нас здесь за правое дело в цепи, аки псов… А мы служить? — высказался на это штюрман Лавников.

— А вот это следует отбросить! — жёстко сказал я. — Обиды оставить нужно для женщин, это их удел. А мы — слуги государыни и Отечества своего! Нам служить нужно!

— Сказывай, Александр Лукич, что делать потребно. Я готов служить службу, — сказал уже Харитон Лаптев.

Ну, я и рассказал. Оказалось, что задача сложная. Даже очень. В любом случае, четверо арестованных членов команды «Митавы» не справятся, пусть и с помощью лейтенанта Сопотова. Это если еще думать об угоне фрегата. Только для поднятия и постановке парусов нам нужно человек двадцать.

— Ну а если поставить солдат, и вы будете показывать им, что и как делать? Парус ли ставить, или еще что с ним делать? — спросил я и тут же понял, что толку будет мало.

Глупый все же вопрос. Но я же сухопутный, почти что. Нельзя легкоатлета посадить за шахматный стол и ждать результата, пусть и бегун, и шахматист — оба считаются спортсменами.

— Значит, жечь будем фрегат! — принял я решение. — Но всё едино, говорить нужно, что без вас нам не сдюжить. Иначе не вызволить да имена ваши не прославить.

Вернулся я в шатёр Миниха, когда там уже закончился допрос француза. Я ожидал выволочки. Всё же говорил и угрожал я Эммануэлю не в духе времени. Он мог на меня теперь нажаловаться за свой страх, пусть и слово дал, что делать этого не станет.

Что же показала картина, открывшаяся мне, как только было позволено войти в шатёр командующего? Француз пил кофий, заедал тем самым белым хлебом, ещё и в прикуску с нарезанной ветчиной. Он, пленник, был накормлен, а я, свой… Нужно заканчивать уже все разговоры, а то за день и не поем вовсе.

— Вот, герцог сказывает, что вы, господин унтер-лейтенант, славный воин, что смогли вдвоём со своим сержантом противостоять в честном бою троим славным французским рыцарям, — сказал полковник Лесли, и я чуть в осадок не выпал. Герцог? [Эммануэль-Фелисите де Дюрфор де Дюрас унаследовал титул герцога от своего отца, маршала Франции, в 18 лет, и служил, долгое время в армии в разных чинах, даже был мушкетёром].

Ну да, я понял, что у него уж слишком длинное имя. Но чтоб целый герцог? Это же, должно быть, очень важная персона. Из того, что я знаю, титул герцога носили люди как бы не королевских кровей. Да, к восемнадцатому веку многое уже поменялось. Но герцог… Это как в России сиятельный князь, или даже больше.

— Что? Он не сказал вам, что герцог? — спросил Миних, и я впервые увидел, что этот человек умеет улыбаться.

Я бы, впрочем, не поручился сейчас, что мой пленный ничего такого не упоминал, ну да кто для красного словца, будучи пойманным, не пытался бы приписать себе титулов? Опять это влияние прошлой жизни. В этом времени вряд ли кто-то станет называть себя герцогом, за это можно очень больно получить.

И вот теперь этого герцога повели, или даже сопроводили, из шатра русского командующего. А он, Эммануэль, этот недобитый мной, лишь раненый в руку… казалось, что рот порвёт, так улыбался — наслаждался, паразит, моим замешательством.

И откуда во мне стало вот это появляться? Ну герцог! И что? Таких мой дед, да и отец к стенке ставили во время революции. А я тут поплыл. Или я — уже не такой уж и «я»? Время и обстоятельства довлели и воспитывали во мне другого человека? Не хотелось бы. Мне моя идентичность дорога.

— Действуйте! — генерал-фельдмаршал Миних вновь перешёл на немецкий язык. — Как только вы, унтер-лейтенант, пришли с новостью о казне Лещинского, то уже поставили всех нас в неловкое положение. Матушькья императрицья оценит. Идите же и возвращайтесь с викторией! А я прикажу пошуметь в назначенное время да ложный штурм учиню, дабы отвлечь поутру поляков с французами. И без того думал это делать. И все равно… Вы поставили меня в неловкое положение.

Миних не стал объяснять, почему это я его поставил в неловкое положение, и спрашивать не представлялось возможным. Но я и так понял. Узнает императрица, что был шанс взять казну самозванца Лещинского, и если при этом генерал-фельдмаршал ничего не станет предпринимать, а даст деньгам спокойно уплыть во Францию — осерчает. Не думаю, что Анна Иоанновна будь сколько-нибудь разбирается в военном деле, чтобы принять оправдания на этот счёт. Нельзя не реагировать, нельзя не попытаться что-то сделать.

А вот в том, что деньги государыне нужны, в том числе и для двора, она понимать должна. И, как мне кажется, денег в России сейчас не настолько много, чтобы брезговать казной поляков.

— Ещё раз обсудим манёвры и станем готовиться, — сказал мне полковник Юрий Фёдорович Лесли, когда мы вышли из шатра командующего.

Что ж… Повоюем. Во славу Отечества, да чтобы приехать в Петербург уже с каким-то багажом славы и почёта. Мало ли что меня там ждёт, да и какие отношения у моего реципиента с командованием Измайловского полка, где я и служу. Ну да это — будущее, а пока — война!

Подготовка длилась все оставшееся время. Не люблю такие быстрые операции. Но уже завтра фрегат может уйти в море, и всё… Смысла рисковать почти что и не будет, если не брать казну Лещинского. Поэтому важно выполнить задачу уже этой ночью, ближе к утру.

Конечно же, информацию француза проверили. По крайней мере, трех бойцов отправили посмотреть, стоит ли французский фрегат там, где его локализовал француз. Стоит. Так что будет казна, или нет, но фрегат можно пробовать топить.

— Вот… вторым офицером к вам лейтенант Данилов. Головной, лицо начальствующее — вы, унтер-лейтенант. Ваша задумка, вам и начальствовать, — ошарашил меня решением полковник Лесли.

— Ваше превосходительство! — прошипел тогда лейтенант. — Вы нарекли меня начальствовать тем делом.

— Чем слушали вы, лейтенант? Сумневаетесь? Приказы мои под сомнение подводите в присутствии иных чинов? Напомнить про милость мою и како же я сам подставлялся под опасности, дабы только вас выгородить? — полковник вдруг разъярился не на шутку.

— Я понял все, ваше превосходительство, — сквозь зубы процедил Данилов. — Век благодарен буду и Бога молить за ту милость.

Да что же он такого сделал, что ему все поминают, упрекают, а он теряется да покоряется? И при этом…

— Сие ничего не меняет. Службу я сослужу и чинить ненужностей не стану. А дуэли быть! — сказал мне Данилов, когда улучил момент, а полковник Лесли отправился отбирать две сотни лучших своих бойцов.

— Не стоит мне напоминать, память у меня хорошая. Но готов на время вылазки забыть обо всем, чтобы не ссориться, а справную службу сослужить, — сказал я и стал раздавать приказы.

Нужно провести хоть какое-то боевое слаживания, да о сигналах договориться.

* * *

Лес на левом берегу Вислы, западнее Данцига

9 июня 1734 года. Раннее, предрассветное, утро.

— Хрст! — тишину в лесу разорвал звук треснувшей палки.

— Кашин, екарный ты бабай! — шепотом выругался я, уже даже не оборачиваясь, на слух понимая, кто шумит в лесу.

— Прощения просим, — шепотом, вновь и вновь извинялся служивый.

Я уже как-то спрашивал, почему мой сержант будто бы боится леса. Ну или никак не может договориться с Лешим, чтобы Хозяин леса не подставлял сержанту палки под ноги. Кстати, ведь все мои солдаты в это верят — в Лешего, пусть и яро крестятся, когда о духе леса речь заходила. Неискореним из человека русского дух язычества.

Кашин родился, да и большую часть своей жизни провел под Самарой. Его стихия — Степь, Дикое Поле. Ну а как известно из истории, Лес и Степь — это день и ночь, это извечные враги. И, между прочим, решающее противостояние для России вот-вот грянет. Оттуда, наверное, и чуть раскосые глаза Кашина, как и его волосы цвета воронова крыла.

Но отказаться от сержанта, лучшего бойца в моем отряде, я не мог. Это в лесу он словно слон. А на равнине так умеет подкрасться, что и я не услышу. На тренировках Кашин здорово снимал условных караульных, мало в этом уступая мне.

Конечно, умею это делать и я, как и еще два бойца среди моих гвардейцев. Вот мы и шли впереди, обгоняя остальных солдат передового отряда метров на пятьдесят. Сколько это в аршинах? Не знаю, очень сложно привыкать к новой-старой метрической системе [50 метров — это чуть больше 70 аршинов].

— Кашин, будь позади меня на… э… двадцать шагов, — приказывал я, выбрав меру длины вневременную — шаг. — Фролов, будь рядом!

Я сделал рокировку, заменяя сержанта, так как уже не впервые, а в третий раз Кашин шумит в лесу. А вот Фролов, что удивительно, с именем Фрол, благо, что не Фролович, а Степанов сын, идет мягко, вовсе бесшумно, даже потише моего. А я всегда лес любил, и Лес отвечал мне взаимностью. А степь… Вот уж ненавижу, хотя и бывал в степи редко, чтобы проникнуться ею.

Я завел руку за спину с раскрытой ладонью. Сигнал «стой» в моем отряде уже знали.

— Хрясь! — опять сломанная ветка.

Нет, ни хрена не знали жест, вернее, не все. Еще один боец, Никита Бичуг, оступился, потому что продолжал движение и после команды «стоять».

В этот раз я не выругался, так, мысленно пожелал, чтобы черти в аду не жалели дров, когда будут жарить Никиту. Но произносить хоть один лишний звук было теперь ещё более нежелательно, чем даже пару минут назад.

Кроме полной луны, иногда выглядывающей из-за туч и немного освещавшей нам дорогу, теперь появились и другие источники света, да куда как ярче. Я увидел отблески двух костров.

Днём был ветер, принёсший ураганный дождь к вечеру. К полуночи стихия или сникла, или взяла паузу. Но до сих пор было сыро и прохладно, тем более что мы-то находились в низине. Так что не мудрено, что постовые, что оставлены французами смотреть за лесом, развели сразу два костра. Греются интервенты на славянских землях, жгут славянские деревья, сушатся.

Я пальцем показал на Фрола, после в направлении костров. Ему поручал посмотреть, что там, у костров, происходит. Порой лучше доверить дело тому, кто лучше тебя умеет справляться с отдельными заданиями.

Вот и Фролов бесшумной тенью прошмыгнул через заросли кустов, придерживая нужные ветки, чтобы и они не создавали шума. Хотя тут, ближе к опушке леса, уже начинал ощущаться ветерок, и молодая листва создавала словно бы завесу своим шелестом, этакий шумовой фон.

— Хрст! — и я, уже преисполненный злостью, посмотрел в сторону Кашина.

Тот опешил — стоял, не шевелился, а рядом с ним лежала отсохшая ветка, свалившаяся под ноги сержанту, чуть ли не на голову. Ну и как тут не поверить в Лешего? Я даже достал из сумки, забранной мной у французов, сухарь и аккуратно положил под ближайшую сосну, как подношение духу. Кто его знает, как оно! Сухаря не жалко, а вот неожиданностей в лесу хотелось бы избежать.

Прошло минут десять, пока Фрол вернулся. Новости были ожидаемые. Операция входила в активную фазу.

Глава 12

Глава 12

Пессимист видит трудность в каждой возможности; оптимист видит возможность в каждой трудности.

Уинстон Черчилль

Лес на левом берегу Вислы, западнее Данцига

9 июня 1734 года. Раннее, предрассветное, утро.

— Говори! — шёпотом, прямо на ухо солдату, сказал я.

Фролов облизал пересохшие губы и приблизился к моему лицу. Машинально я немного отпрянул — не баба, чтобы ко мне лезть с высунутым языком к уху, но тут же придвинулся обратно. Подавил в себе желание отойти от этого мужика, который облизывается и лезет ко мне. Всё это глупости из будущего. Старческий юмор, которым прикрывал свое одиночество столетний старик помноженное на юношескую шалость молодого гвардейца… И вот такое в голову придет.

— Втроя сидят хранцузы, стало быть, трое, сонныя, молчать, да на огонь смотрять. Един справа на боку, двое головою на лес, — доложил солдат.

Я уже знал, в голове держал своего рода личные дела своих бойцов. Фрол был из Смоленского порубежья с белорусскими-литовскими землями. Оттуда и говор такой, что не вдруг поймёшь. И странно, что, на самом деле, Фролов не считал себя мужиком. Он не был рекрутом. Он — шляхта. Вот такой вот выверт. А почему? А у деда «шабля» была [в Речи Посполитой шляхтой считали себя до 13% всего населения, самый большой процент привилегированного сословия среди стран Европы. Порой такой «шляхчук» пахал землю, мало отличался от крестьянина, но мог иметь «шаблю»].

Кашину и другим бойцам я стал уже в свою очередь шептать на уши, что кому делать. Двоих французов я предполагал брать на ножи, одновременно. Одного, который сидел боком и к которому было сложнее всего подступиться сзади, приходилось убирать примитивным, но, надеюсь, действенным способом — камнями.

Все бойцы, может, только кроме меня, отлично кидались камнями, как будто бы их в гвардию забирали прямо из каменного века. Впрочем, не удивлюсь, что таким образом они в отрочестве охотились на какого-нибудь зайца или куропатку. Оттуда и отточенный навык.

Уже скоро мы с Кашиным ползли по-пластунски, подбираясь медленно, но почти бесшумно к двум своим целям. Двое других бойцов ожидали лишь моего знака, приподнятой руки. После чего они должны устремить в одного из французов свои снаряды-камни. Бойцы были в укрытии, на опушке леса, метрах в двадцати от французского секрета.

Я прекрасно понимал, что сложно из строевых солдат делать диверсантов. Хотя из армейцев быстрее можно слепить специального бойца, чем скажем, из танцора. Но задачи, которые пока я ставил своему подразделению были скорее все же специфичные.

Хоть и было прохладно, но сволочи-комары, укрывавшиеся в высокой траве, так и норовили испортить мне всю охоту. Они даже садились на глаза, залезали в нос, в рот, я был вынужден периодически тереться головой об траву, чтобы хотя бы согнать с себя писклявых хищников.

Пять метров, четыре… Я остановился на расстоянии двух метров от своей жертвы. То же самое сделал и Кашин, повторяя почти все мои действия. Может быть, он только меньше обращал внимание на москитов.

Вдох-выдох. Настрой боевой, решительный. Нож уже в правой руке. Я медленно начинаю подгребать ноги под себя, чтобы иметь возможность быстро встать на колено, а после — и в полный рост.

Это упражнение мы уже отрабатывали на своих тренировках. Неоднократно за свою жизнь мне приходилось подобным образом уничтожать врага. Причём не только в лихие годины Великой Отечественной войны, но и во время вторжения американцев на Кубу.

Сонное французское царство никоим образом не было нарушено, даже когда мы уже, согнувшись, делали шаг к своим жертвам. И вот я поднял руку вверх, подавая знак. Тем, кто смотрит на костер сложно увидеть тень, выходящую из ночного леса. Метатели камней вышли на огневую… камнеметательную позицию.

— Вжух! Бам! — полетел первый камень в голову одного из французов.

Второго броска не понадобилось, так как Фрол удачно залепил в лоб вражине, и тот кулём свалился на спину с поваленного дерева, на котором сидел.

— Хе! — на выдохе я наношу свой удар, перерезаю горло французу, придерживая его за голову.

Кашин, схватив своего соперника за лицо, заваливается вместе с ним на спину, нанося один за другим удары ножом, охватив ногами француза и зажав ему нос. Грязная работа. А ещё и сам сержант чуть не заорал от боли. Его француз укусил за палец. Но не стоит быть предвзятым. Так гвардейцы еще никогда не работали. Они все с линиях ходят и быстро перезаряжают ружья.

В это время уже подошли Фролов и Бичуг. Последний заколол штыком француза, уже приходящего в себя после прилета камня в голову.

Начало операции было положено… Указав Кашину и Фролу пальцем, я обозначил им направление к палатке, которая располагалась метрах в пятнадцати слева. Ещё одному бойцу показал на палатку справа — он будет работать со мной. Оставалась самая неприятная, но нужная работа.

Мы подошли к палатке, откуда раздавался и храп, и свист, а кто-то даже шептался. Я было дело подумал, что есть те, кто не спит в ночи, но, остановившись и прислушавшись, убедился: разговор-то во сне.

Вдох-выдох. И я киваю головой бойцу, первым захожу в достаточно высокую палатку. Но все равно в ней стоять можно, разве что согнувшись. В руках — французский мушкет с примкнутым штыком. Начинаю колоть спящих людей, целясь в сердце. Одним ударом нужно убивать, не давая возможности спящему прийти в себя и начать кричать. То же самое, но слева, делал мой солдат.

Глаза… Один француз открыл глаза и посмотрел на меня, умоляюще, со страхом и неотвратимостью. Он не закричал — может, просто не сообразил со сна и шока. Таким, безмолвным, но с молящими глазами, он и был мной убит.

Война — грязное дело во все времена, но люди, которые будут выполнять вот такую работу, что я сейчас, нужны Отечеству. Иначе придут в твой дом, и уже твои родные будут застывать с такими же, полными боли, глазами. Даже воина, который, по своей воле или по принуждению, но взял в руки оружие, не всегда легко убивать.

Вот только подумаю-ка я об этом после, когда буду праздновать победу! Ну или подумает кто-то за меня, поминая если победы не случится, и я отправлюсь на корм польским рыбам. Хоть бы уже не польским, а к своим, русским. А то такое добро… и польским…

— А-а! — закричали в соседней палатке, но крик быстро прервался.

Не получилось без погрешностей отработать. И тут только спасибо… даже не знаю кому. Уж точно не Лешему, так как из леса мы вышли. Полевику? Богу? За то, что порыв ветра был в нашу сторону, и крик не должен был быть услышан со стороны других костров. Там, на самом берегу Вислы, рядом с силуэтом фрегата, были люди. Судя по палаткам, не менее роты. Охранение? Команда корабля?

— Всё ценное быстро собрать, одного солдата послать в лес — захорониться с добром, готовить волокуши под раненых. Ничего не должно пропадать! Никого раненным не оставляем! — отдавал я приказания сержанту Ивану Кашину.

Может, и неправильно думать о прибыли, когда идёт операция. Но я такой человек, который не привык жить одним днём, пусть и рискованный я по натуре. Надо всегда смотреть в будущее. Ту же одежду, французские мундиры, даже табакерку, которую забрал Кашин у одного убитого французского офицера — всё это можно продать маркитантам или обменять у них на еду.

А ещё неизвестно, что там ожидает меня в будущем. Может, и впроголодь придется жить. Серебро мне нужно. Ведь, как только появились у человечества деньги, с ними всяко легче и удобнее жить и творить стало, чем без оных.

— Фролов, к нашим отправляйся! Давай их сюда! Бичуг, ты иди к полковнику Лесли и предупреди, что выход из леса свободен! — отдавал я приказы.

Вместе с остальными моими бойцами были ещё десять бойцов, «взятых в аренду», в основном, заслуженных солдат, своего рода солдатские элиты, все сплошь карпоралы, да фурниры [подобная орфография существует в Уставе 1716 года. Капралы и фурьеры]. Их вел Данилов.

Очень он странный человек. Я был уверен в том, что проблем огребу с таким своим заместителем. Мало того, что я чином не вышел, чтобы командовать лейтенантом, так еще у нас и дуэль запланирована. Но нет. Он вполне подчиняется мне. Может кривиться, зло зыркать, но подчиняется.

— Переодевайтесь! — приказал я своим бойцам, а после того, как пришли и остальные солдаты, ждавшие приказа на опушке леса, и они получили аналогичный приказ.

Я также облачился в форму французского офицера, и… она мне была мала на два размера, самое меньшее. Всё-таки я большой, а в сравнении с большинством людей — так и очень. Рядом с гвардейцами это не так заметно, всё же в гвардию, как правило, набирали высоких. Но вот по отношению к другим людям я выше на голову, как бы и не на две, да и в плечах широк.

Красавец-мужчина в самом расцвете сил, на две жизни мне всего-то чуть меньше ста двадцати лет. Детский возраст. Лет двести хочу прожить! Уже хочу, что странно — ведь усталость от жизни испарилась. Или новая жизнь такая насыщенная с первых дней, что нет времени на скуку и рефлексию?

— Готовы? Все оделись? — шепотом спросил я.

И, дождавшись кивков, а некоторые так и ответили в голос, за что им было бы неплохо по щам зарядить разок, скомандовал выход— начался второй этап операции.

Рядом со мной, также во французской форме, шла и команда с фрегата «Митава». Спиридов с Лаптевым были настроены решительно, хмурили брови и ступали, словно великаны, громко и широко. Что взять с них? Морские волки, ходить по земле не приученные! Лейтенант Сопотов, было видно, чувствовал себя неловко, все же на чин меня старше. И вёл себя теперь как Данилов: приказы выполнял, но видно, что вопреки желаниям.

Причем никого особо не заботил тот факт, что я, как гвардеец, на два чина выше. Нет, сказано, что унтер-лейтенант, так тому и быть. Измайловцы и вовсе пока не воспринимались, как гвардия. Молодой полк, не прославившийся в сражениях, потому не особо и знатный.

А еще, что определило во многом состав группы, лейтенант Антон Иванович Данилов был знатоком французского языка. Это через лет пятьдесят, и то, если история пойдет по знакомому мне сценарию, французский будут знать многие.

А пока в России скорее можно было найти офицера, говорящего на голландском, ну или на немецком. Так что Данилов в нашей вылазке крайне нужен…

Антон Иванович Данилов вел свою группу споро, уже поравнявшись со мной. Луна вновь скрылась в облаках, и вокруг только лишь свет от удаляющихся костров, как и от тех, которые приближались с каждым нашим шагом, давал возможность хоть что-то рассмотреть. Это было нам на руку. Караульные-то у лагеря должны быть.

Человек, который сидит у костра и видит яркий огонь, на некоторое время становится как слепой котенок, если нужно смотреть в темноту. Пока глаза не привыкнут, караульный ничего толком и не увидит. Так что мы можем и должны подойти вплотную к небольшому лагерю, расположенному уже буквально в пятидесяти шагах от пологого спуска к реке.

Герцог де Дюрас говорил, что часть команды фрегата может ночевать на берегу. И тут же может быть до полуроты охранения. Вот почему мы и решили-таки брать фрегат на абордаж. Если перерезать часть команды, спящей на берегу, и лишить французский корабль большинства своих защитников, взять фрегат окажется не такой уж и фантастической задачей.

Громко, очень громко, с немыслимым хрустом выбегали из леса бойцы отряда полковника Лесли. Это уже не отряд, а толпа, которая благо ещё, что не кричит. Но топот! Он был слышен сразу, как только солдаты вышли из леса и ускорились.

— Бежим! — приказал я, первым переходя на бег.

Если мы будем идти пешком, то нас могут обогнать солдаты, ведомые самим полковником. А это несколько собьет динамику операции. Время пошло на минуты. Нужно максимально использовать фактор неожиданности, немыслимой наглости, дерзости, которой враг не ожидает.

От того, как много успеем сделать к моменту, когда французы начнут приходить в себя, или с другого берега начнется отправка к врагу подкреплений, и зависит успех операции.

И всё-таки лихой этот полковник Лесли. Юрий Федорович наотрез отказался оставаться в лагере и ждать донесений. Как я понял, у полковника с французами были свои счёты. Кого-то они убили из его товарищей полковника во время пресловутой французской атаки, героической для русского оперативного резерва.

И вот мы уже на тропинке, ведущей к лагерю неприятеля. Да почти что в нем и находились.

— Qui êtes-vous? [фр. Вы кто такие?] — спросил матрос с мушкетом, направленным прямо мне в грудь.

Караульный возник, словно из ниоткуда, не было его видно, пусть рядом и был костер. Молодец… Нет, вправду, молодец! Расскажет чертям в аду, как он справно нес службу. Пусть наградят его двойной порцией кипящего масла.

— Бам-бам! — сразу два камня прилетели в бравого часового.

Я быстро обнажил свою шпагу и дважды воткнул её в сердце караульного. Подумал о том, что нужно будет француза поставить в пример своим бойцам. Но сделать акцент на том, что должен был прозвучать выстрел, пусть в воздух, чтобы разбудить лагерь. А так… Он-то молодец, но вот делу спасения французского отряда это не помогло.

Топот более двух сотен солдат и офицеров всё нарастал. Отряд полковника приближался. И это ещё хорошо, что ветер, причём неслабый, дул в нашу сторону, отчего звуки в ночи раздавались всё-таки не так громко. Приближающиеся солдаты должны начать уничтожение противника в лагере. А у моего отряда — своя задача. И она, особенно в свете бегущих союзников, очень срочная.

Я указал направление — в сторону на скорую руку построенного причала для лодок. Сам выдвинулся вперед, и мой отряд направился следом. Загрузившись в две лодки, бойцы сели на вёсла. И…

— Твою мать же! — выругался я.

Ведь спрашивал, умеют ли они грести вёслами! Так и распределил задачи, указал, кто гребцом будет. На поверку вышло всё не очень. Бойцы били вёслами по речной глади, и шлепки эти раздавались по воде — много, очень много шума. А ещё команда гребцов была настолько неслаженной, что казалось: эти метров семьдесят до стоящего на якорях фрегата мы можем преодолевать до вечера.

— Раз! Раз! — начал негромко, но уверенно считать я.

Пришлось протискиваться между бойцами и весьма чувствительно ударять по плечам того гребца, который не мог подстроиться под задаваемый мной ритм. Услышал, что за мной начал повторять и задавать ритм лейтенант Данилов. Он плыл чуть позади, на другой лодке. Там также явно не были гребцы-олимпийцы.

Мы приближались к фрегату, пока не замечая никакого движения на корабле. В конце концов, ну не могут же у французов все караульные быть такими ответственными! В предрассветный час, когда вдали уже образовалась алая линия, предвещающая скорый восход солнца, спится всего слаще. А мы прошли два караула, которые несли свою службу.

Вот она — обшивка корабля. Здесь же была сброшена и верёвочная лестница. Не пришлось использовать свою, как и веревку на «кошках». Управляемая мною лодка первой подошла к фрегату, и я уже приноравливался к тому, чтобы ухватиться за лестницу и начать взбираться на борт фрегата, пока ещё французского.

— Qui êtes-vous? Officier, appelez-moi! [фр. Кто вы такие? Офицер, назовитесь!] — спрашивали две французских головы, что на полтуловища перевалились через борт корабля.

Появилась и рука одного из французов, который держал впереди себя светильник, больше похожий на лампаду. Мне показалось, что светильник, скорее, освещает их лица, чем даёт французам видеть наши физиономии. Выглядели французы сонными и ничего не понимающими, растерянными. Они щурились, силясь рассмотреть нас.

Что именно они спрашивали, я не понял. Однако твердил как мантру, добавляя смятения в головы французских матросов:

— Rapport urgent au capitaine [фр. Срочное донесение капитану]!

С другой лодки в диалог вступил Данилов, настал его звездный час:

— Nous avons reçu des informations que les russes envisagent de capturer la frégate ce matin. Nous sommes envoyés par le colonel Berrier pour renforcer la protection du navire [фр. К нам поступили сведения, что русские планируют сегодня поутру захватить фрегат. Мы направлены полковником Берье для усиления защиты корабля].

Я не понимал, что кричит из соседней лодки русский лейтенант, но зато слышал, что он лопочет на французском, как на родном. А сам я, не тратя время, пользуясь секундами, пока французы ещё соображали, что к чему, взбирался по лестнице. Как же неудобно! Делаю шаг, и, крутанувшись, изрядно ударяюсь о корабль. Усилием я выравниваю положение и продолжаю свой путь наверх. Но вот ещё одна ступенька пройдена, и я уже цепляюсь рукой за борт фрегата.

— Retournez dans les bateaux, je réveillerai l’Assistant du capitaine! [фр. Вернитесь в лодки, я разбужу помощника капитана!] — требовательным тоном говорили французы.

Однако я продолжал повторять свою скороговорку:

— Rapport urgent au capitaine [фр. Срочное донесение капитану]!

И вот я уже на половину туловища возвышаюсь над бортом фрегата. Один из французов достаёт из ножен клинок, больше похожий на тесак. Я это замечаю. И в моей правой руке шпага — не для того лишь, чтобы создавать неудобство во время подъема на борт фрегата.

— Хех! — резким движением я прокалываю шпагой плечо подошедшему ко мне матросу.

Он роняет свой клинок, ко мне уже устремляется его товарищ, быстро опустивший лампу на палубу. У этого нет при себе оружия, но выставленные вперёд кулаки недвусмысленно намекают мне, что он намерился взять меня голыми руками.

«Врёшь, не возьмёшь!» — успеваю подумать я, отталкиваясь от последней ступеньки лестницы, и перекидываюсь на палубу фрегата.

Перекатом ухожу в сторону, задевая своей же шпагой свой же мундир, рассекая камзол. Вижу, как нога матроса устремляется к моей голове. Сохраняя инерцию движения, делаю ещё один перекат.

— Хе! — лёжа я выставляю вперёд шпагу, и француз, стремящийся меня нагнать и пнуть ногой, сам натыкается на лезвие.

Клинок с неприятным чавканьем входит в живую плоть врага. Краем глаза я замечаю, что на палубе уже стоит Кашин. Оглядевшись, он начинает помогать непривычным к верёвочным лестницам солдатам взобраться на борт фрегата. Пока — тишина. Шевеления на корабле не слышно.

А вот в лагере французов, где, видимо, решила с куда большим комфортом, чем на корабле, обосноваться часть команды, начался полноценный бой.

— Бах-бах-бах! — стреляли пистолеты.

— Гренады готовь! — отдал команду я. — Лаптев, Сопотов, Спиридов, ко мне!

Счет времени пошел уже не на минуты, а на секунды…

Глава 13

Глава 13

Война состоит из непредусмотренных событий.

Наполеон Бонапарт.

Левый берег реки Вислы западнее Данцига.

9 июля 1734 года.

Бойцы стали поджигать фитили своих гранат, что доставали из небольших подсумков.

— Спиридов, командование гренадёрами на тебе! — сказал я, уже не стараясь говорить тихо.

Развернувшееся на берегу сражение было столь громким, что его уже наверняка слышали даже в русском лагере. Да и со стороны крепости начали доноситься звуки. Просыпались наши враги. Еще не сообразили что к чему, но забеспокоились.

— Бах! — прозвучал пистолетный выстрел.

Кашин, контролирующий выход из трюма, подстрелил какого-то особо любознательного француза, что высунул голову, дабы посмотреть, что происходит на палубе. Пуля вырвала кусок черепа француза вместе с волосами, тело любопытного выпало из дверного проема вперед. Поговорка про любопытную Варвару, которой на базаре нос оторвали заиграла для меня новыми красками. Бедная безносая Варя!

И вот, став сбоку, Спиридов резко открывает дверцу, ведущую на нижнюю палубу, где и должны оставаться члены команды фрегата. Туда и летит первая граната, фитиль которой уже был угрожающе близок к трубке. Еще немного и Россия бы лишилась будущего адмирала.

— Бах-бах-бах! — сразу пять бойцов разряжают свои мушкеты в сторону другой дверцы, ближе к корме фрегата, где должны были располагаться офицерские каюты, ну или одна каюта.

Мы контролировали верхнюю палубу, но нам этого мало — нужно контролировать весь корабль.

— Ба-бах! — прозвучал взрыв гранаты, брошенной в трюм.

— Кидай гренаду в реку! — услышал я голос Данилова, который уже также оказался на палубе.

И только потом я увидел солдата, у которого почти полностью прогорел фитиль и вот-вот должна была взорваться граната прямо в руках, а приказа её использовать для дела не было. Всё же поспешили мы поджигать сразу много гранат. Вот и полетела одна из них в Вислу. Рыбу что ли пособирать после всего? Ухи наварить.

— Пошли! — скомандовал Спиридов выделенному ему подразделению.

— Бах! — прозвучал выстрел, когда первый солдат спустился по приставленной лестнице на нижнюю палубу.

Это наш боец либо нашел цель, либо посчитал, что того дыма от взрыва гранат, что сейчас должен заполнять пространство нижней палубы, недостаточно.

Но вот послышались глухие взрывы в «брюхе» корабля. Это могло означать, что Сопотов, Спиридов, Лаптев и вверенные им люди дошли до кубрика через нижнюю палубу [кубрик — матросская каюта].

— Si vous sortez des cabines, vous serez échangés contre des officiers en russe. Ne sortez pas — nous lançons des grenades [фр. Если вы выйдете из кают, то будете обменены на русских офицеров. Не выйдете — кидаем гранаты]! — кричал лейтенант Данилов у входа, ведущего к каюте капитана фрегата.

Мой заместитель, мой же и будущий соперник в дуэли, уже находился на капитанском мостике, где был люк, ведущий прямо в каюту капитана. Можно было проломить топором дерево и кинуть гранату, после чего быстро спуститься в гости к главному чину на корабле.

Но этого хотелось бы избежать. Мало того, что даже маломощная граната может разворотить все внутри каюты, так еще долго придётся проветривать помещения, где должны быть и сокровища, и, скорее всего, другие ценности, в том числе и флаги, карты, компас… зрительная труба… Мне всё это нужно. Причем очень… вплоть до того, что как-то нужно легализовать свои географические сведения. Всегда можно сказать, что я карты взял в каюте у таинственного капитана, пусть ищут.

Но главное все же — это казна. По всей логике, богатства Лещинского должны были находиться именно там, в капитанском помещении, на юте [ют — кормовая пристройка корабля]. И кто-то, кроме тех, чьи тела уже оттащены подальше, чтобы не загораживали проход, появился. Из каюты капитана на шканцы подымался из капитанской каюты французский морской офицер [шканцы — помост, либо палуба, место расположения шкипера]. Он поднял руки, мол, сдается. Правда, держал он в этих самых руках и пистоль, и шпагу.

— Cassez ou passez-moi votre épée. Vous êtes désormais prisonnier [фр. Сломайте или передайте мне свою шпагу. Отныне вы пленник], — сказал Данилов, когда показалась сперва обнажённая шпага француза, а после — только его голова.

— Oui, oui, maintenant [фр. да, да, сейчас], — всё повторял француз, а я, стоящий неподалёку, но тоже на шканцах, контролировал вражеского офицера пистолетом.

Француз, тараторя на своем, медленно положил пистолет на палубу.

— Он сдаётся! — повернув голову ко мне, решил прояснить ситуацию Данилов.

— Сука! — выкрикнул я, одновременно выжимая спусковой крючок своего пистоля.

— Бах! — прозвучал выстрел, но эта задержка выстрела в полторы секунды или даже две…

Француз успел ловким движениям нанести укол Данилову, прежде чем моя пуля сразила безрассудного врага. Я попал в плечо французу, того чуть повело в сторону. Делаю шаг, еще один. Звон стали. Я успеваю подставить свою шпагу, не позволив французу нанести смертельный удар Данилову.

— Хе! — выворачиваю правой кистью клинок, и он скользит по вражеской шпаге.

Я делаю шаг, вплотную прижимаясь к французу. Он, скорее всего, лучше, чем я, фехтует. А вот таких действий точно не ожидает… И я пробиваю лягушатнику в его лягушиный пах.

— На, сука! — бью француза эфесом своей шпаги по голове, делаю шаг назад и, не сомневаясь, протыкаю грудь врагу.

— Кашин! Фролов! В каюту капитана. Вы знаете, что делать! — кричал я, одновременно придерживая заваливающегося Данилова.

Он был в сознании, всё пытался стоять на ногах, храбрился. В то же время рана заметно кровоточила. Ранение было в левый бок. Может, и не задето ничего важного, но крови потерять можно много, и смертельно много.

Прокипячённые тряпки у меня были, уксус тоже, как и другие медицинские принадлежности. Все, что мог взять в лазарете. То есть, очень мало. Ни септиков, ни уж тем более пластыря или скоб, обезболивания, ничего нет.

Я намеревался оказать первую помощь лейтенанту, столь опрометчиво доверившемуся французу. Нужно было понимать, что защищать богатства, а я надеюсь, что они здесь есть, французы будут до последнего. И нужно было всех вырезать, бросать гранату и не думать.

Ну, и я виноват. Очень хотел выменять у французов мичмана Войникова. Того самого, что сейчас в плену у них вместе с капитаном фрегата «Митава». По словам Спиридова, этот мичман еще тот удалец и молодец. А вот герцога не хочу пока отдавать. Как не хотел бы свободы и для капитана Митавы.

— Отправляйтесь на помощь мичману Спиридову! — потребовал я от бойцов из подразделения Данилова.

В брюхе корабля всё ещё раздавались какие-то выстрелы. Там шёл бой. Но если бы Спиридову нужна была помощь, он отправил бы кого-нибудь за ней. А так, пусть завоёвывает героизмом и результативностью своё полное и безоговорочное прощение.

Сложно, конечно, думать о прощении, когда не чувствуешь за собой вины. За то, что мы сделали на фрегате, получать награды нужно, а не вину какую-то отрабатывать. Но жизнь полна несоответствий ожиданиям.

— Александр Лукич, вы бы оставили меня здесь. Коли корабль не утянем, то не дотащите меня до своих, — начал строить из себя героя Данилов.

— Здесь я командую! Нам еще с вами дуэлировать. А вам — рассказать, за что так ненавидите гвардейцев и меня лично. И решение, кого оставлять, кого нет — моё. Мёртвых оставим, если будем покидать корабль, а вот все живые, пусть и раненые, отправятся в лагерь! — решительно сказал я.

— Есть! — прокричали снизу. — Ваше благородие, спуститесь в каюту! Тута оно!

Что именно «есть», что «тута» и для чего необходимо спуститься, уточнять было не обязательно. Пиратские сокровища найдены. Именно так я их себе и представлял — пиратские сундуки. Словно преживаю сюжет книги про флибустьеров.

— Антон Иванович, лежите и не шевелитесь. Как мог, я вам пока помог. Разу затянул и перевязал. Нужно вас шить. Но не здесь… Я скоро, — сказал я Данилову и осмотрелся.

На верхнюю палубу стали выходить бойцы, только что штурмовавшие нижнюю палубу фрегата и кубрик.

— Бах! Бах! — с правого берега раздались выстрелы.

Не понять в кого, может и в сторону фрегата. Но даже свиста пули, или попадания будь куда не было замечено. Между тем, понятно, что времени мало, его почитай и нет. Сейчас найдут поляки с французами лодки и начнут переправляться.

Я стал быстро спускаться по лестнице, ведущей вниз, споткнулся и всем своим седалищем плюхнулся на одну из ступенек, заскользил по ней и ударился ещё и о следующую доску. И всё-таки ко всем этим флотским забавам, в том числе и лазанью по лестницам, нужно иметь сноровку. Когда в Отечественную войну я служил морпехом, такая сноровка была, но и перегородки, и лестницы на тех катерах были иными.

Спустившись в каюту капитана, я поразился тому аскетизму, что был присущ этому помещению. Врёт Голливуд, когда в фильмах показывает быт морских офицеров. Или не пришло ещё то время, когда принято обустраивать каюты капитана так, чтобы там могли музицировать два офицера, и хватало места и для стола, и свободного пространства было предостаточно [отсылка к кинофильму «Хозяин морей» с Расселом Кроу].

От силы каюта капитана представляла собой скромных десять квадратных метров. Койка капитана при этом была намного аскетичнее той кровати, что стояла в капитанской каюте на фрегате Митава. А ещё эти три немалых сундука, поставленных один на один в углу каюты. Не хватало пространства, чтобы сделать два шага без риска удариться о что-нибудь.

На верхнем сундуке уже был сбит замок, потому я его без труда открыл. Хотелось, как в том фильме советского производства про остров с сокровищами, закричать: «Пиастры! Пиастры!». В сундуке было золото в монетах, а также в ювелирных изделиях. На вид — очень много золота.

— Берите себе, но немного, чтобы можно было спрятать. Оставите в лесу при отходе, завтра сходим и заберём! — сказал я, сразу же выхватывая какое-то ожерелье и горсть монет.

Хотелось быть честным служащим. Но также и хотелось, чтобы мой отряд не испытывал ни в чём нужды. А я, по прибытию в Петербург, ведь должен же я когда-то там появиться, имел возможность снять себе, а может быть, и моим бойцам, если они останутся со мной, достойное жилище. Я уже знал, что в этом времени каждый офицер должен позаботиться о своём расквартировании лично.

— Оставляем сундуки али тащим? — спросил меня Кашин.

Вопрос был не праздным. И ранее предполагал и планировал операцию с тем, что придется подрывать фрегат. Теперь был уверен, что вывести фрегат в море, да ещё и удрать от возможного преследования — задача вряд ли выполнимая. Всё же придётся сжечь корабль, ну или, что лучше всего, взорвать его, чтобы иметь возможность после забрать пушки, пусть даже и вытягивая их из реки.

— Кашин, берёшь бойцов, вытаскиваешь сундуки и ставишь их у борта. Пока не грузимся в лодки, — принял я половинчатое решение.

С одной стороны, мы будем готовы погрузиться в лодки, если придётся корабль пускать на дно, с другой стороны, если всё-таки будет решение угнать фрегат, сокровища всё-таки будут на борту. Слово за морскими офицерами. Мало ли… Это я уверен, что не получится, а они могут считать иначе.

Осмотрев каюту капитана, я нашёл и флаг. Покрутил его в руках, даже, признаться, забыл о том, что наверху на капитанском мостике лежит раненый Данилов. И что время неумолимо летит.

Флаг-то белый! И всё! Ни лилий, как я предполагал, да вообще ничего! Я-то думал о том, что захвачу флаг фрегата, как символ, ну, как полковое знамя. А тут… Только то, что флаг прикреплён к древку, и определяет в нём символ. А так — это тряпка выбеленная [указом от 1689 года военным кораблям французской короны следовало иметь белый флаг, даже без лилий].

Уже скоро, прихватив в сумку ещё подзорную трубу, компас, какие-то карты и документы… а жаба внутри потребовала ещё немного монет, я вылез на капитанский мостик.

— Я ищу вас, — расстроенный отчего-то Спиридов, завидев меня, опустил голову.

Может, он расстроился, что весь в крови, словно пьяный мясник, только с сотой попытки убивший свинью, а до того все резал сало с боков на пробу. И запах… Давно я не слышал такого отчётливого запаха крови и смерти.

— Пошто расстроились? — спросил я, достав трубу и обозревая польский берег, где уже виден и сам Данциг.

У них началась суета. Поняли, что фрегат захвачен. Чуть поодаль плывет лодка. Одна, вторая. Пока в них нет десанта, но явно подгоняют транспорт, чтобы пойти на абордаж. Сейчас ещё, неровен час, из пушек палить будут. Впрочем, это вряд ли.

С этой стороны у польско-французского гарнизона почти нет артиллерии, увидел только одну пушку. Очень интересно, почему не защищают город с запада? Надеются на реку, что отсюда не будет атаки? Да, Висла в этом месте широка. Но насколько это может быть проблемой? Подумаю, обязательно, но позже. Четвертая, пятая лодка…

— Фрегат не уведём? Я правильно понял? — подталкивал я к разговору Спиридова, который, казалось, впал в ступор.

— Да, встречный ветер. Если только течением, но я уже вижу, что мелей хватает. Тут же канаты приложены. Бурлачат, значит, тянут с берега фрегат. Мы не утащим, — впадал в пространное объяснение мичман.

— Приказываю! Берём всё ценное, скарб Лещинского, и на лодки. Мичману Спиридову подорвать крюйт-камеру. За работу! Лаптев, ко мне! — выкрикивал я.

* * *

Харитон Прокофьевич Лаптев пребывал в эйфории сражения. Он столько думал, так часто мечтал участвовать в настоящем деле, что уже и не надеялся, что когда-нибудь это произойдёт. Гардемарин Харитон Лаптев застал блеск русского Петровского флота. Но уже тогда первые построенные Петром Великим корабли приходили в негодность, а новых, почитай, что и не строили [в конце правления Петра строительство кораблей резко сократилось. Иные корабли гнили, так как в большинстве своём были построены из сырого или плохо высушенного дерева].

А потом нищета… Флот не строился, почти и не выходил на учения. И никому не было дела до этого. Дворцовые интриги и отсутствие внятного врага на море, да и резко сократившиеся морские амбиции России приводили флот в полное разорение. Много, очень много морских офицеров, как только получалось обойти обязательную для дворян службу, уходили. Им уж точно не стоило рассчитывать на карьеру во флоте.

Вот и вышло так, что тридцатитрёхлетний Харитон Прокофьевич еще мичман, но уже давно перерос этот чин. И тут дело… Не мог Лаптев допустить, чтобы его первая же встреча с врагом на море закончилась сдачей корабля.

И не закончилась. Казалось, что всё… Суд, а он на море короткий, и на корм рыбам за неподчинение приказу. Но… этот гвардеец! Он вселил надежду там, на фрегате Митава, он и сейчас заставлял смотреть в будущее с уверенностью. Пусть даже и быть убитым, но с честью — во время сражения.

Бой на нижней палубе был кровавым. Даже в своих фантазиях Лаптев не допускал, что так всё жестоко может быть. Крови было столько, что, выбираясь на верхнюю палубу французского фрегата «Бриллиант», Харитон Прокофьевич дважды поскользнулся. При этом, большая часть команды корабля была на берегу, это уже понятно.

Но они победили, Лаптев победил! И не только фактор неожиданности сыграл на стороне русских воинов. Но и та решимость, с которой входили солдаты и моряки на нижнюю палубу, чтобы резать и стрелять всех оставшихся на корабле французов.

— Мичман Лаптев, возьмите с собой ещё кого-нибудь… Сами разберётесь, кого именно. Зарядите все пушки фрегата по правому борту. По моей команде нужно сделать полный залп, — приказывал тот самый гвардеец, который за последнее время стал, может, и самым близким другом, так как думал, как Харитон, действовал так, как некогда мечтал гардемарин Харитон Лаптев.

— Будет сделано, ваше благородие! — с радостью выкрикнул мичман.

Да, уже было понятно, что фрегат вывести из Вислы не представляется возможным. Да и раньше такой манёвр был столь сложно осуществим, что не стоило надеяться. Но как же хотелось…

— Ты, ты и ты! — Лаптев, вспоминая, кто именно из гвардейцев стоял у пушек во время боя на борту Митавы, выбирал именно их. — За мной!

— Простите, ваше благородие, но приказывает нам господин унтер-лейтенант, — ответил один из солдат.

— Так он мне и приказал вас взять! — немного растерялся Лаптев.

— Никитка! Я приказывал, не ершись, а слушай мичмана, как отца родного! — выкрикнул с капитанского мостика Александр Лукич Норов.

«И всё-то он слышит!» — обрадовался Лаптев.

Уже скоро, скользя на нижней палубе от одного орудия к другому, словно на льду, группа Лаптева заряжала пушки. Через пару минут к нему присоединился мичман Спиридов и лейтенант Сопотов. Они быстро зарядили орудия, попеременно бегая в крюйт-камеру, беря в мерном мешке порох. Мало того, что были заряжены орудия, направленные в сторону крепости, так ещё мичманы насыпали дорожку из пороха, которая вела в крюйт-камеру, где и хранился весь порох. Всё было готово и к залпу, и к тому, чтобы потопить корабль.

Лаптев был готов лично поджечь порох — пусть даже и ценой своей жизни, но потопить французский фрегат. Мичман считал, что размен одного неудачливого младшего русского морского офицера на полноценный французский фрегат — это правильно.

* * *

Солдаты уже погрузили всё добро в лодки, и сами бойцы частично заняли места. Ожидали команды. Я же наблюдал, как из крепости все выходят и выходят солдаты. И не спится им! Частью это были французы, но было и много не понять кого. Нет, понятно, что это были поляки. Но отсутствие единой формы, а также пёстрая, цветастая, словно окрас породистых петухов, одежда, создавали впечатление толпы.

— Ещё немного… — проговорил я, чуть выждал времени, а потом прокричал приказ: — Все в лодки. Уходим!

Бойцы, которые ещё оставались на борту фрегата, стали спускаться по лестнице в лодки. Я помахал руками в сторону берега, где был отряд Лесли. Это знак, что мы уходим.

Теперь полковник должен отрезать погоню, пока это будет возможным, и не давая врагу условий для концентрации больших отрядов. ну а еще проредим немного численность врага, ну и выбьем с преследователей уверенность в своей неуязвимости.

— Огонь! — закричал я так громко, чтобы услышал Лаптев и Спиридов, находящиеся всё ещё у пушек.

— Бах! Бах! — две французские корабельные пушки, нынче находящиеся на русской службе отправили свои заряды в сторону бывших хозяев.

Следом стали стрелять и другие орудия. Уже были спущены лодки на воду, поляки, частично французы, гребли к фрегату. И теперь картечь собирала свою жатву, прошивая и лодки, и человеческую плоть. Пусть и не залпом, но удар восемнадцати орудий, почти в упор по приближающимся врагам — это чудовищно сильно.

Фрегат содрогался от выстрелов, что составляло дополнительную сложность при погрузке в лодку.

— Уходим! — кричу я, но выбегает только Лаптев.

Мои бойцы уже в лодках, успели даже те, что помогали заряжать орудия.

— Уходим! — подтверждаю я свой приказ.

Пусть и с тяжёлым сердцем — но я не могу за счёт своих бойцов геройствовать и ожидать Спиридова.

Да, очень жаль будет потерять его. Но кому-то нужно поджечь трут, ну или порох. А еще если останемся, то все погибнем. Но решение все равно далось мне кровавым потом. Как же не хотелось терять Григория Андреевича Спиридова. Придется Сопотову, что взял командование второй лодкой, или Харитону Лаптеву становиться великими адмиралами.

Полные решимости, мы быстро спустились в лодку, а бойцы, понимая, что сейчас должен прогреметь взрыв большой мощности, начали грести так, как ранее не получалось. С полной самоотдачей, быстро, сами подстраивались под ритм друг друга, понимая, что только в команде они могут быстрее уходить от корабля.

Спиридов… неужели он вот так уйдет из этого мира? Тут бы еще Данилова донести. Жаль… Но не бывает тяжелых боев без тяжелых потерь. И каждая потеря — тяжелая. А тяжелее всего потерять себя, свою честь, достоинство, веру.

Глава 14

«Тот, кто теряет богатство, теряет много; тот, кто теряет друга, теряет больше; но тот, кто теряет мужество, теряет все».

— Мигель де Сервантес

Левый берег реки Вислы западнее Данцига.

9 июня 1734 года.

— Прыгнул в воду! — выкрикнул Лаптев, который глаз не сводил со всё больше удаляющегося фрегата. — Он прыгнул в воду! Не извольте беспокоиться, ваше благородие, доплывет до берега вперед нас. Аки рыба плавает, стервец! ОН ПРЫГНУЛ!

Я и сам заметил, что Спиридов гребёт к берегу. Не стал направлять лодку к нему. Грёб он споро, даже не намного медленнее нас. Вот только техника плавания оставляла желать лучшего. Зато мотивации уплыть хоть отбавляй. А я же отлично плавал. Научу героя Гришу Спиродова правильной технике… Мужик! Черт… Не похвалить бы таким словом Григория при встрече.

— Ба-ба-бах! — раздался взрыв, волной и не морской, а взрывной трех солдат смело с лодок.

— Бах-бах! — еще что-то там сдетонировало.

Фрегат раскололся со страшным треском надвое и пошел ко дну. Недолго он шел, погрузился в воду лишь чуть выше верхней палубы. Не хватало глубины. Но на корабле еще и начался сильный пожар. Восстановить «Бриллиант» не получится. Только что французский флот лишился одного из своих кораблей.

Уже скоро мы выходили на берег, спешно вытягивали невероятно тяжелые сундуки.

— Его превосходительство желает знать, как сладили. Взяли ли то, что потребно? — к нам подскочил один из офицеров полковника Лесли.

— Передайте полковнику, что все есть. Мы уходим. Прикрывайте! — сказал я, к большому неудовольствию соскользнув с лодки и попавший по колено в воду.

Теперь бежать будет тяжелее.

— Мы ударили по неприятелю из корабельных пушек. Но у них все больше лодок и плотов. Будут переправляться, — сообщил я.

По плану операции отряд полковника должен остаться и прикрывать наш отход. Так было задумано на случай погони — и она действительно началась. Набившись в лодки, как селедка в голландские бочки, за нами устремились поляки, в меньшей степени — французы. И не всех, пусть и многих, убило картечью с корабельных пушек. Да и новые партии разозленных врагов всё загружаются в лодки. Сколько этих лодок на том берегу было? Девять? Не много, но и не мало.

Мы уходили в сторону леса, а солдаты из отряда полковника строились в линии у речного обрыва, готовясь принимать партию поляков. Вот только… не такие идиоты наши противники. Один, самый многочисленный отряд поляков, загрузившись в лодки, выходил на отряд Лесли. Но были две лодки, что уходили в сторону и к берегу…

В нашу сторону… К нашему берегу.

* * *

Мы бежали, а вернее — спешили как могли, к лесу, уже уставшие, практически измождённые. Три сундука, казалось, что неподъёмные, тяжеленные — приходилось тянуть. И даже частая смена рук и носильщиков мало помогала.

— Терпи, братцы, терпи! Чуть-чуть ещё осталось, ещё совсем немного! — приговаривал я, вынужденно сбавляя ход.

Заметил, как уже готов был завалиться один из моих солдат, подхватываю его ношу, один из сундуков, приседаю… Ох. Это очень тяжело. Но нужно нести.

— Ваш бродь, позвольте! — сказал один из переданных мне во временное командование капралов.

Кстати, этого молодца я бы с удовольствием взял в свой отряд. Здоровый, не ниже меня, при этом шире в плечах. Я видел, как этот воин, Никифором, вроде бы, его зовут, одной рукой задушил француза на фрегате, в это время во второй руке у бойца был тесак, которым он отмахивался от наседающих врагов. Такую картину боя я за всю свою прошлую жизнь не встречал, и даже в полушутливых фильмах, например, в советской экранизации «Трёх мушкетёров», не видел.

— Бах-ба-бах! — раздались выстрелы.

Отряд Лесли вступил в бой. Значит, им сейчас не до нас. Хотя… Как раз до нас. Полковник и его солдаты встречают большую часть погони. они расстреливают французов и поляков в лодках. Жаль, но двух сотен бойцов полковника не хватало, чтобы стать вдоль большого участка берега. И уже ряд лодок, уходили от русского отряда, желая высадиться подальше.

Взглянув в сторону, где несли лейтенанта Данилова, определив для себя, что он всё ещё живой, как и двое солдат, также получивших ранения, я вновь стал подгонять отряд.

Французы и поляки, из тех, что отправились вверх по течению, в нашу сторону, минуя отряд полковника, уже стали высаживаться на берег, сразу же начиная преследование. И чем медленнее мы уходим в лес, тем больше шансов у погони.

— Выдвигаемся! Давай, братцы, давай! Лейтенант Сопотов, мы будем отставать. Ваша задача — идти вперёд с ранеными и доставить лейтенанта Данилова в лазарет! — отдал я приказ.

— Будет сделано, ваше благородие! — не задумываясь, ответил Сопотов.

А ведь он старше меня на чин. И ещё на вражеском корабле с неохотой подчинялся. Не смотря на то, что гвардейцы выше в чинах, в армии не всегда это признается. Но чин — это важно. Я хотел еще стать командиром, которому верят, доверяют.

А сейчас… Вот так и зарабатывается авторитет. Я повел людей на, казалось, безрассудную операцию, но вышло, что не зря, и бой остался за нами. Фрегат потопить!.. Это немыслимо. Но еще не все закончилось.

И всё же казна Лещинского оказывалась слишком тяжёлой. Она нас замедляла намного больше, чем переноска раненого Данилова или других бойцов. Даже один боец, раненый в ногу, и то умудрялся каким-то чудом и русским матом передвигаться быстрее, чем мы несли сундуки.

— Французы с ляхами настигают! — выкрикнул Кашин, замыкающий нашей группы.

— Как далеко? — спросил я, подхватывая один из сундуков, когда солдат, несший его с одного края, от натуги стал заваливаться набок.

«Я им, чертям, такие тренировки устрою!.. Будут у меня на горбу осадные мортиры тягать, хлюпики!» — подумал я, при этом выпучивая глаза от тяжести.

Но тянули… как те конкистадоры Кортеса. Они ограбили ацтеков. Испанцев было мало, на них нападали индейцы, европейцы гибли один за одним, но золото не бросали, упорно перли его к кораблям. Нам бы такую маниакальную жажду наживы. Может быть, чуточку больше сил теперь стало бы?

— Кашин, командуй отходом! Все штуцера отдать мне! Солдатам Данилова принять груз! — отдавал я приказ. — Золото донесите. Оставляй сержант со мной всех, кого можно, но золото донесите… Выполнять!

Сержант, было видно, что-то хотел сказать, я не дал ему этого слеоать. Мы разделились. Не было шанса всем уйти. Нас нагнали бы. Нас и так догоняли, но может уйти часть, если прикрыть людей.

Почему я остался? Да очень просто… Иначе не могу; иначе, если бы заслон смели, я корил бы себя за это. И жить дальше вот так, в конфликте со своей совестью? Нет, не хочу.

Да и время пока такое, когда офицер стоит впереди солдат, показывает им пример стойкости и мужества. Никак иначе нельзя. Не объяснишь бойцу, который уже обмочил штаны от страха, что нужно стоять насмерть, если сам будешь прятаться за стойкого, пусть и мокрого солдата.

Приказы не обсуждаются. Это Кашин знает четко. Так что он сделал все так, как было сказано. Мне передали заряженные пистолеты, штуцера, а сам отряд пошел дальше. Еще метров двести — и все, лес, там спасение. Туда вряд ли пойдут враги. А если и решатся, то частью сами потопнут в болотах. А еще, в лесу, на той поляне, где мы с Кашиным тренировались, должны быть конные солдаты. И перевес польско-французских преследователей окажется уже неочевиден.

— Мля, да где полковник? — выругался я, прицеливаясь штуцером в середину бегущей толпы.

Я был несправедлив. Отряд полковника почти не переставая стрелял в сторону поляков, все еще стремящихся переправиться на левый берег Вислы. Вот только и враг не дурак. Теперь не было одного места высадки на берег. Одна группа противника прикрывала другую. Ту, что теперь рядом, слишком рядом.

— Полковник выходит из лагеря. Идет полинейно! — под руку крикнул Фрол.

— Бах! — выстрелил я, и пуля ушла поверх бегущих голов.

Ружье лягнуло плечо так, что как бы не выбило сустав. Но нет времени прислушиваться к своим ощущениям. Нам нужно задержать вырвавшихся вперед человек тридцать, не меньше. Если дело и дойдет до рукопашной, то создать хотя бы возможность отбиваться. Пока соотношение где-то один к трем. Один изможденный, уставший русский воин к трем оголтелым, потерявшим корабль и сокровища французам и полякам.

— И все равно мы уже победили! — усмехнулся я, беря второй из пяти штуцеров.

Фрол, взявший на себя роль заряжающего, уже подхватил молоток, чтобы забивать новую пулю в ствол штуцера.

— Не надо! — сказал я Фролову и обратился ко всем: — Перезаряжать только фузеи. Два залпа и все. Больше не успеть. В штыки и шпаги, пистолеты.

И всё это я говорил под звуки марша. Вот ведь идиотизм… Полковник Лесли, люди его отряда, перли барабаны и под их бой маршировали в сторону леса. А ведь можно же и бежать! Чего я не понимаю? Не склонен считать Юрия Федоровича Лесли глупцов. Но барабаны…

— Бах! — выстрелил один из бойцов справа от меня.

Есть. Один преследователь свалился под ноги следом бегущего, и оба они упали. Да, они поднимутся, но это даёт нам необходимые секунды.

— Бах-бах-бах! — залпом ударили солдаты отряда полковника.

Издали стреляют. Они находились метрах в двухстах от бегущих на нас поляков и французов.

— Бах-бах-бах! — начали разряжать свои заряды бойцы оставленного мной плутонга.

— Н-на! — выстрелил и я из штуцера, выцеливая наиболее похожего по одежде офицера-поляка.

Есть. Пусть ему подбил ногу, но этот — уже не боец.

— Пригнись! А-а! — это уже свистели пули в нашу сторону.

Есть потери… Горевать о них будем после. Но есть и живые, должные биться здесь и сейчас, чтобы товарищи за зря не умирали, а были отомщены. Расстояние — метров пятьдесят. Пора и шпагу из ножен вынимать.

— Бах-бах-бах! — стали разряжать пистолеты мои бойцы.

Я нагнулся и взял два пистолета в обе руки. Выстрел! Ещё!

Тридцать метров. Из-за пояса я достаю ещё два пистолета, разряжаю и их, попадаю одному из бегущих на меня в грудь. Нет времени пистолеты закладывать обратно за пояс, и я скидываю их на землю, извлекаю шпагу.

Как там шпага против сабли? Ближайшие ко мне поляки были вооружены изогнутыми клинками. Ну что? Пожил красиво и интересно, на том и спасибо?

До нас почти уже добежало человек двадцать. Отряд полковника застрял. У них появилась новая цель. Ещё три лодки переправились с другого берега, и полковнику приходилось уничтожать уже этот новый отряд противника. Так что мы оставались одни: двое раненых, трое убитых на девять бойцов, а против нас — два десятка противников.

— Русские не сдаются! — прокричал я. — А мёртвые сраму не имут! Постоим же, братья, за честь и славу России!

Есть слова, которые кажутся пафосными, но это смотря где и как их произносить. Здесь и сейчас каждое сказанное мной слово казалось не пафосным призывом, а истиной, тем состоянием моей души, которое переполняло. Нужно задорого отдать свои жизни.

Звон стали, вижу, что Фрол ранен, принял удар сабли на свое плечо.

— Бах-бах-бах! — сзади послышались выстрелы.

С трудом я держался, чтобы не повернуться назад, так как мой противник был уже метрах в пяти и стал заносить саблю чуть за спину для коварного удара.

— А-а-а! Так тебя! — кричали мои люди, а бегущие на нас поляки и французы падали замертво.

Я знал, что в лесу нас ждут. Там должен был оставаться ротмистр Саватеев.

Но и на это я не обращал внимания, мне стоило подумать, как всё же выжить. Сейчас, когда пришла подмога, когда уже трое преследователей обратились в бегство, понимая бессмысленность погони — можно думать не только о достойной воина гибели, но и о жизни.

— Kurwa Ruska zdechniesz [польс. Курва русская, ты сдохнешь!] — с криком ближайший ко мне поляк опустил саблю в рубящем движении.

Его плечо дёрнулось чуть вправо. Да, это тот коварный удар. Я понимал, что он собирается сделать — убить меня нижним рассекающим ударом своей сабли. Даже тяжёлой шпагой парировать такой сабельный удар практически невозможно. Вот одно — из немногих преимуществ сабли.

Резко делаю два шага в сторону, мой противник разворачивается. Теперь ему не так удобно наносить тот самый рубящий удар. Делаю шаг навстречу противнику, отталкиваюсь правой ногой и практически взлетаю, рука со шпагой — впереди. Отчаянные движения, но я в отчаянном стремлении жить опережаю на долю секунды своего врага, и моя шпага впивается в левое плечо противника.

Шляхтича разворачивает, ведь он уже начал совершать свой удар, но рассек лишь воздух перед собой.

— Бах! — чуть в стороне от меня звучит в пистолетный выстрел.

Шляхтич падает замертво, не сказать, что с аккуратной дыркой в голове. Меня окатывает не самой приятной субстанцией из черепа противника.

— Саватеев! Ротмистр! Он был моим! — всё ещё находясь под мощной адреналиновой дозой, выкрикиваю я даже с какой-то с обидой.

— Прошу прощения, господин унтер-лейтенант! — веселясь, сказал Саватеев.

— Как вы здесь? — спросил я, наблюдая, как остатки наших преследователей улепетывают от драгун, пусть и бывших безлошадными.

— Стреляли! Вот я и тут! — по-детски наивно, пожав плечами, сказал Саватеев.

И тут меня накрыло. Я так не смеялся уже настолько давно, что, казалось, это было даже не в прошлой жизни, а несколько жизней назад. Мне вспомнился фильм «Белое солнце пустыни». Там так же приходил Саид на звуки выстрелов и выручал главного героя. Получается, что Саватеев для меня теперь тот самый «Саид», наивный и героический спаситель.

Саватеев не стал гнаться за остатками разбитой погони. Он и пришёл всего с двумя десятками бойцов. Нужно было бы отправиться на помощь полковнику Лесли, но по всему было видно, что Юрий Фёдорович справляется сам. Да, и не так-то легко высаживаться из лодок, когда по тебе организовано стреляют сразу две сотни вышколенных солдат. Да еще и барабанщики, лупящие по мемранам барабанов с маниакальной страстью.

Так что и поляки с французами поняли тщетность своих попыток что-либо изменить. А что они изменят? Золото партии, то есть Лещинского — уже где-то в лесных чащобах. Фрегат не вернуть, он хоть и не весь под водой, но потоплен напрочь. Шах и мат!

А ещё генерал фельдмаршал Миних исполнил, взятые на себя обязательства и начал массированный обстрел Данцига. Если, как и было уговорено, на юге от города выстраиваются колонны русских солдат, демонстрируя намерение начать штурм… Не до нас уже будет защитникам.

Я рухнул на траву, напряжение немного отпускало, даже несмотря на то, что приближающийся к нам отряд полковника Лесли еще вел бой.

Да-а-а. Нужно тренироваться. И не только мышцы качать. Я, наверное, отвык от таких эмоциональных напряжений. Сложно мне дается пока командование и управление подразделениями в бою. Или и раньше так же было? Командовать не так легко, как может показаться стороннему человеку, это же про то, что нужно отправлять людей на смерть, порой буквально решать, кому жить, а кому нет… Я справился, но теперь будто бы даже вдох и выдох давались мне с трудом, отнимая силы…

Через пятнадцать минут все закончилось. Нет, французы с поляками не отстали, но они поняли — нахрапом нас не взять, пробовали изготовится для организованной атаки большим числом. Те, кто считал иначе, что можно догнать и покарать, уже мертвы и лежат в высокой траве недалеко от леса, или кормят висленских рыб, упокоившись на речном дне.

Теперь за нами хотели организовать целую экспедицию. Выстраивался чуть ли не полк для форсирования Вислы и атаки на нас. Нет… это или от бессилья, или от того, что нужно показать… Мол, мы делаем все возможное, чтобы забрать у русских золото. Очковтирательство — вот как такое отношение могли назвать в конце следующего века.

Так что мы дальше спокойно уходили, без надрыва. Не бежали, а плелись. А когда добрались до леса, вдруг обнаружилось, что все мы «Кашины». У него не получалось договориться с Лесом и ступать без шума. Теперь и мы шумели. Казалось, если на пути будет ветка, то на нее обязательно кто-то наступит. Пусть даже и я.

Мы шли домой. Именно так…

Уже через час я стоял над столом, где лежал Данилов. Лазарет был полон, и туда лейтенанта не понесли. И правильно сделали. Нечего ему, ослабленному, находиться в рассаднике зараз. Уже бродили инфекционные болезни по русскому лагерю, а никаких карантинных мер не предпринималось.

Мало того… Здесь с десяток заболевших оспой! Да, их держат отдельно, но сам факт… Я поражаюсь, как армии не выкашивало полностью за месяц после начала сборов, даже не вступая в бой! Катастрофическое санитарное состояние!

— Лей на иглу и нить! — приказывал я молодому немцу. — Не жалей уксуса!

Немчик и немцем как будто не был. Какой-то несобранный, рассеянный и отвлекающийся. Его, мать его так, раз даже пролетевшая мимо ворона заинтересовала больше, чем лежащий на операционном столе ранбольной. Но иного медикуса, как тут говорят, не нашлось.

Я сам зашивал Данилова. Мало того, прижигал надрезанную кишку. Нет, я не хирург, и, может так быть, что неправильное поступаю. Но если разрезана кишка, слава Богу, одна, ее нужно зашить и, как мне кажется, прижечь. Вот и был сделан один шов шелковой нитью, а поверх я немного прижег. Действовал по наитию, но… Тут время дорого. Если ничего сейчас не сделать, Данилов умрет, факт. И просто стоять в стороне и наблюдать за этим я не стану, если есть хоть какой-то шанс спасти достойного офицера.

— Они… Настасью… Они… Насиль… Они, — бредил Данилов. — Убить гвардейцев… убить…

Час, не меньше, я пробыл хирургом. Жаль, но другим раненым помочь ничем не мог. У одного парня было пробито легкое. А второму я не в силах был помочь, так как всего-то и нужно было раненому, что кровь перелить. Ну а так как в этом времени подобного не делают, то будем уповать на правильное питание и что получится раздобыть ему печёнки на обед.

Я выходил из шатра, намереваясь поскорее вымыть руки, и ловил на себе взгляды. Кто-то проявлял лишь интерес к моей персоне, иные восхищались, третьи смотрели настороженно.

Но всё-таки чужим я для них больше не был.

— Вы как, Александр Лукич? — спросил меня Саватеев.

— Будем жить! — улыбнулся я. — Но не обещаю, что долго.

Глава 15

Меня наградили орденом Почетного легиона. Впрочем, этого отличия мало кому удалось избежать.

Марк Твен

Южнее Данцига

1734 год

Христофор Антонович Миних смотрел на три сундука с почти одним только золотом, лишь только с небольшими вкраплениями серебра. Не сказать, что его настолько сильно впечатлило сокровище. Видал генерал фельдмаршал и больше. Русская казна куда как богаче, даже в тот момент, когда она считается почти пустой.

Но всё же впечатляет вид золота, завораживает. Саксонец на русской службе, несмотря на то, что никогда не был гением интриг и придворных баталий, кое-что в раскладах при дворе Анны Иоанновны понимал. И мог оценить такой «блестящий подарок».

Императрица, как та сорока, любит разные дорогие блестяшки. Если она увидит эти три сундука, то даже не будет понимать, сколько на самом деле в них денег. Выглядит-то все необычайно богато. Государыня явно впечатлится. И тогда прольётся дождь из благодарностей. Вопрос только: на кого именно!

— Как вел себя этот гвардеец? — спросил Миних у ожидающего реакции фельдмаршала полковника Юрия Фёдоровича Лесли. — В бою не трусил?

Это полковник поспешил доложиться командующему сразу же после возвращения в лагерь. Лесли даже и слушать не хотел о том, чтобы дать отдохнуть унтер-лейтенанту, поспать пару часов после такой сложной и срочной операции, забравшей все силы и моральные, и физические. Но золото… оно такое, притягивает к себе чаще всего неприятности. Нужно было срочно решать, что с ним делать. Мало ли… Даже солдаты могут покуситься на богатства, а потом, в бега. Дезертирство в русской армии, как и во всех иных европейских, дело обыденное.

— Над Норовым, ваше высокопревосходительство, словно бы летал ангел-хранитель. Единственное, чего не удалось ему, так это увести фрегат, — образно ответил полковник.

— Отчего я раньше о нём не слышал, если это такой удалой офицер? — спросил Миних, скорее, сам себя.

Сейчас он терзался тем, что нужно ехать в Петербург. Самому Миниху этого делать никак нельзя. Не оставит же он армию? И было понятно, кто доставит императрице первым вести о сокровище.

Нет, отпускать полковника Лесли фельдмаршал Христофор Антонович Миних тоже не хотел. В недавно созданном оперативном резерве генерал-фельдмаршал видел где-то даже и опору.

Дело в том, что в войсках любили больше фельдмаршала Ласси, чем Миниха. Христофор Антонович чаще всего был смурнее тучи, нередко принимал непопулярные решения, в том числе и касающиеся наказания за провинности. Так что немцу Миниху большая часть войска предпочитала немца Ласси. [Был случай при одном из штурмов Данцига, когда солдаты и офицеры даже отказывались идти в бой, пока в ситуацию не встрял Ласси.] Так что полковник Юрий Федорович Лесли нужен Миниху на месте.

Своего адъютанта, Фермора, Христофор Антонович отправил в Петербург ещё ранее. С этой стороны опоры нет.

— Отчего не желаете отправить Степана Федоровича Апраксина? — спросил Лесли.

Миних усмехнулся. И по этой реакции обычно безэмоционального фельдмаршала, было все понятно.

Степан Федорович Апраксин в понимании Миниха был никудышным офицером. Пусть фельдмаршал и не был столь прожженным придворным интриганом, но понимал, с кем нужно если не дружить, то точно не ссориться. Потому и назначил Апраксина на должность дежурного генерала [офицера, который следит за санитарным состоянием, довольствием, бытом солдат].

Дело в том, что Степан Федорович пасынок Андрея Ивановича Ушакова, главы Тайной канцелярии. И не мог Миних уволить Апраксина, чтобы не поссориться с Ушаковым. Но и не хотел Христофор Антонович продвигать по службе бездарность. Он был уверен, что Апраксин и сам взлетит на погибель русской армии. Ведь когда-нибудь дорастет до того, чтобы командовать целыми армиями.

Так что? Отправлять Апраксина? Чтобы он уже очень скоро, не гляди, что тридцати двух лет отроду, вел русские войска в бой? Обойдется Ушаков, и так приходится Миниху через свою гордость держать его пасынка при себе.

— Мне тот гвардеец отповедь пропел… Говорил, что плохо все у нас с санитарными потерями… И я же это вижу. Но куда мне Апраксина деть? Это его вотчина! И наказать не могу… — неожиданно для себя признался полковнику фельдмаршал.

Лесли опешил и молчал. Он не ожидал, что Миних может сказать вслух то, что знают и так все, но о чем говорить было нельзя. Но даже фельдмаршалам порой нужно выговориться.

— Что же. Вот пусть гвардеец этот и едет с донесением к императрице, — принял решение Миних.

Удивление полковника Лесли сменилось разочарованием Пусть Юрий Федорович и был при дворе лишь единожды, и то располагался слишком далеко и от императрицы, как и от знатнейших придворных вельмож, но кое-что понимал. Наверняка, если бы полковник прибыл к императрице, то тут же быть ему генералом. Мало того, матушка-государыня денег должна была бы щедро отсыпать.

— Не стоит печалиться. Нужно лишь составить правильное письмо, а ещё поговорить, взять слово с этого унтер-лейтенанта. Если он не глупец, то и ваше, и моё имя будет звучать под сводами императорского дворца, — сказал Миних и хотел было добавить ещё одну мысль, но решил, что полковнику об этом знать и думать не обязательно.

Христофор Антонович постоянно искал в своём окружении, или даже в чужом, исполнительных, в меру инициативных, но без меры отчаянных людей при исполнении приказов самого Миниха. Таких, что не побоятся и герцогу Бирону дать затрещину, если получат на то приказ.

Миних не был уверен в том, что этот странный юноша, гвардеец, — именно тот, который ему нужен, который сможет в какой-то момент быть рядом с фельдмаршалом, когда будет решаться судьба и самого Миниха, и России. Но что-то в парне было, за что теперь цеплялся Миних.

* * *

Вот как вышло — меня использовали, словно доставщика, грузчика. Почти в торжественной обстановке, стараясь даже чеканить шаг, не показывая, насколько тяжелы сундуки, мы вдвоём с Саватеевым вносили громоздкую ношу. Делали вдвоём то, что с трудом получалось сделать в том лесу четырём солдатам. Благо, что нести было недалеко.

А потом фельдмаршал попросил обождать за пределами его шатра. Говорил он буднично, будто бы не произошло никакого подвига, как будто мы не выполнили казавшуюся невероятной задачу.

Я не обидчивый, но, как и любому нормальному человеку, мне не нравится, когда мои успехи затираются, принимаются как должное, или же приписываются другим. Да, я действовал во благо России, пополняя копилку славных дел русской армии, но не забывал и про себя.

Этот мир, это общество, имеет чёткие рамки. И не устроит меня жизнь лишь только на одном удовольствии унтер-лейтенанта. Более того, не смогу же я сидеть без дела, когда в моей голове есть некоторые мысли и по улучшению оружия, и по становлению российской экономики, если только получится добраться до тех вершин, где уже не исполняются, а больше принимаются решения.

И вот он — шанс. Не только обелить своё имя, как якобы бунтовщика, но и прославить фамилию.

— Господин унтер-лейтенант, его высокопревосходительство вас ожидает, — сообщил мне слуга фельдмаршала.

Я медленно выдохнул, усмиряя бурю эмоций. Да-а… Не могу себе представить, чтобы подобные мысли, что нынче посещали мою голову, были у столетнего старика в прошлой жизни. Может быть, это результат тех бурлящих гормонов, что, безусловно, наличествуют в теле молодого здорового мужчины?

— Ваше высокопревосходительство! — я вошёл в шатёр, стал по стойке смирно.

— Присядьте, Александр Лукич, — получил я неожиданное предложение, да еще с обращением по имени-отчеству.

Раз предлагают, можно и присесть.

— В каких вы отношениях с господином Эрнстом Бироном и его родственниками, прежде всего, с премьер-майором… или уже подполковником вашего полка Густавом Бироном? — продолжал удивлять меня, теперь уже вопросами, фельдмаршал Миних.

— Я слишком малая фигура, чтобы быть в каких-либо отношениях с Бироном. Даже с его братьями, — уверенным голосом сказал я.

— Считаете ли вы, случившееся с фрегатом и то, что получилось отбить награбленное Лещинским золото, лишь вашей заслугой? — последовал следующий провокационный вопрос.

Однако, если отвечать про отношения с Бироном мне было трудновато, потому как я не знал, возможно, что реципиент и имел какие-то связи с фаворитом, то на второй вопрос ответ был очевиден.

— Никак нет, ваше высокопревосходительство. Мысль совершить сие славное дело была моя, в том не сумневаюсь… Токмо в равной доле, кабы и не больше, участие в означенных вами делах принимал и полковник Лесли. Без вашей помощи, ваше высокопревосходительство, было никак не победить, — озвучил я единственно правильную позицию в данном вопросе.

Да, думал я несколько иначе. Уж точно большая часть и составления плана операции, и его реализации лежали на мне. Но ясно, как божий день, что, если я начну тянуть одеяло исключительно на себя, то меня могут и вовсе оттереть от результатов столь славной операции. Уж на это власти у Миниха хватит.

Генерал-фельдмаршал, не скрывая удовлетворения, посмотрел в сторону сидящего недалеко от меня полковника Лесли, после чего продолжил разговор.

— Вам надлежит отправиться в Петербург не позднее, чем через два дня. Задача — сопровождение известного вам груза. Вы же передадите императрице письмо. Всеми силами постарайтесь передать его именно в руки Анне Иоанновне. Впрочем, я понимаю, что противиться воле Эрнста Бирона вы, случись иное, будете не в силах. Но тогда уж лучше ему, чем кому иному. И никак не Остерману! — инструктировал Миних, а я не знал: радоваться или огорчаться.

Вот он — шанс немного возвыситься. Не думаю, что со мной произойдёт то, что в истории случилось с Петром Александровичем Румянцевым, когда он привёз Елизавете Петровне вести об окончании русско-шведской войны. Из капитана Румянцев разом стал генералом. И как тогда Елизавета рассмотрела в юном повесе военного гения? Или она больше угодить хотела отцу Петра Румянцева?

В любом случае, приносить благие новости при дворе — это уже возвышение. Ведь не могут выбрать недостойного, чтобы сообщить радость. А если он уже выбран военачальниками, то и власть должна как-то приветить.

Я вышел из шатра командующего, вдохнул свежего воздуха. Как-то у Миниха сыростью во временном жилище отдает.

— Унтер-лейтенант! Ко мне подойдите! — услышал я голос в стороне.

Несколько полноватый, но рослый, даже высокий, офицер строго смотрел на меня. Подойти придется. Субординация. Но я, как говориться, запомнил борова.

— Я слышал, что вы отправляетесь уже завтра в Петербург. Мне нужно, чтобы вы доставили небольшой подарок одной даме. Она сама вас найдет в полку. Слово чести с вас, что доставите! — все таким же требовательным тоном говорил генерал.

Да, генерал, но какой-то другой, как будто и не армейский. Нет, не по мундиру сужу,. Ну не выглядит он генералом. Но то не мое, конечно, дело. Мало ли какой тут генералитет. Не всем же быть похожими на Миниха.

— Что будет мне за это, ваше превосходительство? — сказал я и генерал выпучил глаза так, что казалось сейчас выпадут глазные яблоки.

— Вы… Десять рублей… Более не дам, а буду говорить с вашим начальствующим лицом. Тогда повезете по приказу.

— Я согласен, ваше превосходительство, — сказал я.

Понимаю, что что-то может быть и не так. Хотел бы боров посылку передать, так почему бы это не сделать через Миниха. Но ладно… Посмотрим на посылку.,

* * *

— И чего же вы хотите? — спрашивал у французского парламентера генерал-майор Пётр Семёнович Салтыков.

Вид у дальнего родственника русской императрицы был горделивый. Пётр Семёнович почти откровенно насмехался над французским полковником. Тот небольшой, но весьма боевитый корпус, которым командовал генерал-майор Салтыков, стоял на самой передовой. И именно эти силы первыми пойдут на штурм Данцига, как только поступит приказ о генеральном приступе.

Естественно, Пётр Семёнович даже близко не хотел показывать врагу какое-либо расположение или сомнения. И наиболее уместной счёл манеру поведения на грани оскорбительной. К черту грани! Это было прямое оскорбление, чтобы француз ушел прочь и не морочил голову.

— Я уполномочен спросить вас, как вы видите возможность вызволить из плена французского подданного, герцога де Дюраса, — будто и не заметив насмешек свой адрес, спрашивал французский полковник Жан Мишель Перигор.

Салтыков был удивлён, так как не смог понять настроения француза. Тот воспринимал всё происходящее нелепостью, будто перед ним не русский генерал, а арлекин.

— Я не понимаю, о чём вы говорите, — вынужденно признался тогда Салтыков.

— Прошу вас, передайте своему командованию, что мы готовы на обмен, — сказал французский полковник, резко развернулся и пошёл в сторону оборонительных укреплений Данцига, откуда и прибыл всего несколько минут назад.

Салтыков был недоволен. Не дали ему насладиться униженным врагом — враг попросту сбежал, ушёл от унижения.

На самом деле Пётр Семёнович был скорее спокойным, рассудительным, редко позволял себе подобные выходки, как сейчас с французом. Но понимал он и ещё другую вещь: ему нужно будет что-то рассказывать при дворе. Потому важно было вывести из себя француза и насмехаться над ним, да запоминать каждое слово, каким тот станет перечить, чтобы потом быть интересным императрице.

А здесь что же вышло?

Анна Иоанновна, дальняя родственница Петра Семеновича по матери, в девичестве Салтыковой, настолько любила различного рода рассказы, словесные увеселения, что можно было только обладая парой десятков интересных историй, пусть и на время, но всё-таки приковать к себе внимание государыни. Ну, а уж там — дело мастера боится.

И все же Салтыков передал слова француза командованию.

* * *

— Я так и не услышал вашей истории, Антон Иванович, — сказал я, когда навестил Данилова перед своим отбытием.

— Вы дважды спасли мне жизнь… — скрипучим, словно у старика, голосом сказал лежавший в кровати Данилов. — В праве спросить и я в долгу ответить. Но и это мало меняет… Вызов брошен. Дуэли быть. Позже, но если вы хотите нынче же?

Данилов всерьез дернулся, чтобы попытаться встать.

— Окститесь, Антон Иванович. Вам вставать нынче нельзя. А дуэль… Раз настаиваете… Быть ей при будущей нашей встрече.

Я уже не хотел никакой дуэли. Ну как теперь биться на смерть с тем, кого от смерти спас! Вновь я чего-то не понимаю. Ну неужели те, кто знает о вызове на дуэль могут что-то сказать в укор, если этого поединка не состоится?

— Слушайте, господин Норов. А после в вашем праве хоть бы и в Тайную канцелярию меня сдать, — сказал после некоторой паузы Данилов и начал свой рассказ.

Данилов был доверенным лицом князя Григория Дмитриевича Юсупова. Именно с этим обстоятельством уже связана проблема. Он опальный. И тогда явными становятся все намеки от Саватеева, или от полковника Лесли, что мол, Данилову следует кое-что вспомнить.

— Я был… Влюбленным в княгиню Прасковью Григорьевну, дочь князя. А они… — он остановился, дабы отдышаться. — Князь умер, и чтобы завладеть его имуществом… Когда, поправ честь и девичью и свою, гвардейцы уводили силком Прасковью Григорьевну, то… Я… Попытался ее отбить. Один… Был ранен и не знал, куда податься. Вот я здесь, как и почему — не расскажу, ибо не должно подвергать опасности жизни иных, коли доверился лишь своею. Нынче я во власти вашей, господин Норов. Но за спасение… Вверяюсь вам. После убью.

И не понял я до конца, была ли шутка про убийство. Уточнять не стал. Если человек, действительно хочет меня убить, то у него должен быть шанс умереть.

А вообще рассказ дался Данилову нелегко, и не только потому, что из-за ранения он потерял много крови, наверняка и швы болели. Теперь он смотрел прямо на меня, и во взгляде его читалась и гордость, и смирение.

— Будет… Я ничего не слышал, — усмехнулся я. — Хватит хворать, нам еще биться на шпагах!

— Я готов наказать вас, пусть и вины ваши малы! — попытался усмехнуться Данилов, но было видно, что ему эта усмешка «боком обошлась».

Предстояло попрощаться еще с одним человеком. Жаль мне было расставаться, не получив круглую сумму денег за этого товарища. Но не все от меня зависит. Не пойду же к Миниху и не скажу ему, что он не прав, вот так менять русских офицеров на одного французского.

— Я прощаюсь с вами, герцог. Не взыщите, если что не так! — сказал я, когда прибыл французский полковник за де Дюрасом.

— Я понял, что со мною вы играли. Не держу зла. Напротив… То, что вы сделали, как обокрали Лещинского!.. Вышло, признаться, лихо. Я не хотел бы с вами встретиться в бою, — отвечал мне французский герцог.

Нет, особой любовью я к нему не проникся. Но уже за то, что герцог не причинил неприятностей, не был заносчивым, не раздражал — уже за это мог бы сказать ему «спасибо». Мог бы, но не буду. Нечего баловать всех этих герцогов.

Ага! Сказал бы я так Эрнсту Бирону! Посмотрим еще на этого Бирона, может и скажу.

Мы меняли Эммануэля де Дюраса на Дефремери, того самого капитана «Митавы», что приказывал сдаться. Там же и мичман Войников, который в моей системе ценностей стоял выше бывшего, надеюсь, что бывшего, капитана «Митавы». Бонусом шли еще один майор и два русских ротмистра, бывшие в плену у поляков. Так что размен с одной стороны был неравноценным, один на пятерых. С другой стороны… Целый герцог! А мог быть и не целым, например, без пары пальцев на правой руке, чтобы шпагу не мог взять, да и пистолет.

Французы ушли, крутя головами на все триста шестьдесят градусов, запоминая наши укрепления и силы. Пусть, им это не поможет.

Все вокруг только и говорили о том, что вот-вот случится генеральный штурм Данцига. Действительно, велись приготовления, которые никак нельзя иначе трактовать, как подготовка русскими войсками решительного и несокрушимого удара по врагу.

Утром стало известно, что и французские корабли отбывают прочь. И я знал, что прямо сейчас горожане должны принимать для себя важнейшее решение. Они сдадут Станислава Лещинского и самых верных его соратников, как только поймут, что все сказки про большую помощь сперва французов, а потом еще и шведов — сказки и есть.

Казалось бы, в городе сейчас около двадцати тысяч поляков, которые обещались до последнего защищать своего короля. Они, видимо, при этой клятве просто забыли сказать, где именно заканчивается это «последнее».

С приходом русского флота закончилось какое-либо снабжение города, перенаселенного, между прочим, и проедающего даже на скромном осадном рационе огромное количество еды. Тут даже логистика мирного времени не могла справиться с прокормом большого числа и поляков и представителей иных народов.

Так что лишь только дело времени, когда в городе начнётся самый настоящий голод. Кроме того, приходили различные данные о том, что русские войска, в том числе и под командованием фельдмаршала Ласси, били приверженцев Лещинского на всей территории Речи Посполитой, не давая никакой возможности полякам собраться в конфедерацию и начать организованное сопротивление.

Учитывая всё нарастающее действие саксонцев, отсутствие реальной помощи от Франции и нежелание Швеции прямо сейчас вступать в войну, потакая русским, дело выглядело для Станислава Лещинского и его соратников безнадёжным.

Так что отбывал я в сторону Пилау со спокойным сердцем. Именно в данный момент моя помощь не имеет никакого значения. Напротив, я бы просто простоял бы под стенами Данцига ещё две-три недели, чтобы после со стороны наблюдать за переговорами с капитулирующим городом.

Его ограбят и без меня. Два миллиона талеров должен потребовать Миних за то, что город не будет разорен.

— Иван, а что или кто ждёт тебя в Петербурге? — завёл я теперь разговор с сержантом Кашиным, желая хоть что-нибудь разузнать о своём реципиенте.

Дорога была скучна, и нужно хоть что-то выуживать о себе и о своем окружении. Но делать это непринужденно, исподволь. Хотя Кашин уже пару раз высказывался, что я нынче совсем другой. Вот и теперь косит на меня глазом. Хорошо, что бесноватым не объявил. Может, еще просто не решился?

Я только усмехнулся и не стал торопить его с ответом.

Глава 16

Лучше сразу умереть, чем жить в ожидании смерти.

Гай Юлий Цезарь

Балтийское море, восточнее Пилау

16 июня 1734 года

— Так что, Иван Кашин, есть ли тебе к кому возвращаться? Зазноба сердечная имеется? — повторил я вопрос.

— Сосватать за себя хочу, Ваше благородие, девицу одну, — сказал, наконец, Кашин.

— А чего не две сразу? — усмехнулся я. — Две жены всегда лучше, чем одна.

— Господь с вами, ваше благородие, как же две жёнки брать? — не понял моей шутки сержант. — Басурманин я какой, магометянин ли? Срамота!

Да и какие могут быть шутки, если дело касается семьи? В нынешнем времени это крайне важно. Это в будущем если и венчаются молодые, то зачастую, с исключениями конечно, обряд как бы входит в развлекательную программу. Лишь немногие проникаются священнодействием в храме. А так… Расписались в ЗАГСе, да и айда в ресторан, а то водка стынет!

Здесь же Бога боятся, в него верят. Так что венчание — дело серьезное, особенно для людей, не извращенных столицами. А как для меня? Определенно серьезный шаг, и дело даже не в церкви. Муж без жены, как селедка без соли, быстро тухнет, ну и никто связываться не хочет. Так что и в этом направлении нужно будет думать. У мужчины в этом времени больше возможностей на подумать. Жениться можно и в зрелом возрасте. А вот женщинам сложнее.

Волны мерно ударялись о борт корабля, корпус судна уже привычно потрескивал, лёгкий и на удивление приятный тёплый ветерок порывами «поправлял» мой парик, словно играл с ним. Или со мной, так как приходилось то и дело эту ненужную деталь гардероба поправлять. Можно было снять, наверное, но я заметил, что на корабле все в таких вот пышных «подшлемниках», и решил не выделяться. Пусть и голова необычайно чесалась в этом кудрявом головном уборе.

Приходилось давить в себе небольшое волнение. Ведь скоро Петербург, встреча с сильными мира сего. Но сама по себе встреча не так важна, как ее последствия. Пока все, что со мной происходило, было быстрым, без особого время на подумать. Морской бой, заключение под стражу, когда не думалось о больших планах, так как и новая жизнь воспринималась, как некое недоразумение, что вот-вот закончится. Потом обустройство лагеря, бой, еще бой…

А теперь нужно думать, крепко. Вторая жизнь, признаться, прибавляла волнительности. Еще недавно, может, неделю назад, я не ценил жизнь. А сейчас хочу жить!. Неделю назад у меня не было якорей в этой жизни. А теперь есть. Вот тот же Кашин. Хороший человек. А еще… Я увидел достаточно, чтобы понимать, что должен многое сделать. Сколько умерло при осаде Данцига? Много, но не от пуль.

А насколько тормозило развитие России то, что не смогли покорить Крым и набеги татар продолжались вплоть до уже екатерининских войн? И земля Дикого Поля, великолепная, урожайная, не обработанная, не дает новую жизнь. Ведь люди в этом времени не думают о контрацепции. Их выживает столько, сколько можно прокормить, ну и сколько после болезней выжило, ибо болеют все.

И я могу пробовать поменять положение дел, помочь своему Отечеству стать поистине Великим. Так что я хочу жить! Оказывается, что человеку свойственно жаждать жизни всегда. Отсутствие желания жить — это серьёзное психическое отклонение, противоречащее сути мироздания. Нужна лишь цель. Пусть эфемерная, еще плохо сформулированная, так как непонятны до конца реалии, но цель.

Мне было сто лет. Стало же… А вот и не знаю даже, сколько мне сейчас годков. Расспросами удалось узнать, что двадцати ещё нет, будем считать, что девятнадцать. Документов о себе я пока никаких и не видел. И жить хочется неимоверно. Теперь я знаю, что усталость от жизни в преклонном возрасте — это просто попытка сознания себя убедить в неизбежности скорой смерти. Сейчас же я убеждаю себя в неизбежности новой, несомненно яркой жизни.

— А я тебе когда-нибудь о своих девицах рассказывал? — задал я очередной вопрос Кашину, наверное, уже сотый или даже тысячный по счету, который призван хоть как-то пролить свет на мою личность.

— Не серчайте, ваше благородие, но то всем ведомо, что хаживали вы в трактире до Марты. Жили в том постоялом дворе. А уж что там делали… — сержант не договорил.

Недалеко от нас, разговаривающих и занимающихся важным полезным делом, в том числе и для душевного спокойствия — чисткой оружия — стоял бывший капитан фрегата Митава Пьер Дефремери. Он явно хотел поговорить, и в этом наши желания с предателем расходились.

Мне пришлось целого герцога отдать французам лишь только за этого капитана. Хотя нет, ещё прицепом шёл мичман и один русский ротмистр. И тогда вопрос, а кто был прицепом? На мой взгляд, все же именно этот француз, стоящий неподалёку, благо не проявляющий никакой спесивости и не настаивающий на разговоре. Вот он и есть прицеп.

— Иван, оставляй нечищенные фузеи да иди договорись с коком, дабы кофе сварил! Полушку дай, коли станет крыть матом, — отсылал я сержанта.

Француз, правильно расценив мои действия, что я расчищаю площадку для разговора тет-а-тет, подошёл сразу же, как только Кашин направился в сторону камбуза. Я всегда предпочитаю разговор, даже и неприятный, недомолвкам и недосказанности.

— Вы владеете немецким языком? Уже знаю, что на французском вы не говорите, — спросил меня Пьер Дефремери.

— Меня удивляет, что вы сами нисколько не владеете русским языком. И не стремитесь к этому, несмотря на то, что служите России, — ответил я на немецком. — У вас есть ко мне вопросы?

— Я есть учить русскьий! — ответил мне на великом и могучем француз.

И, честно, я даже понимаю, как ему нелегко. А ещё понимаю, что подобное можно было счесть крайней степенью уступчивости француза… Он хочет расположить меня, следовательно, не за претензиями пришел, не для ссоры. Мой взгляд наверняка приобрёл большую заинтересованность, и теперь я действительно был готов к разговору.

— Как капитан корабля, я, конечно, осуждаю ваши действия, — начал, по моему мнению, с неправильного разговор француз. — Особенно за то, что произошло в моей каюте, за что я и приказал вас связать.

— Если вы решили высказать своё осуждение тому, кто войну и смерть предпочитает бесчестию и позору, то наш разговор теряет всякий смысл. Русский корабль даже в безнадёжной ситуации должен вывешивать лишь только такую очерёдность сигналов: «Погибаю, но не сдаюсь!» [с современной того времени системе знаков это было бы невозможно. Прямо сейчас Калмыков разрабатывает новую, более совершенную систему сигналов для флота].

Я сделал паузу, изучая реакцию капитана, или бывшего капитана. Он внимал молча, пусть и глаза наполнялись решимостью. Терпел мои слова. Странно…

— И даже если это не ведёт к победе, если корабль будет потоплен или велика вероятность, что будет взят на абордаж, иначе никак нельзя, — продолжал я отчитывать французского капитана. — В таком случае сопротивление никогда не бывает бесполезным. Это урок, назидание для других кораблей русского флота. Это честь и достоинство Андреевского флага. Если сдаётся один, то другие могут также подумать, что это возможно. А это невозможно! Но как вы оцениваете то, что случилось в у вас в каюте?

Мне было важно узнать, за что я был связан и даже побит.

— Не хочу я вспоминать про каюту, иначе нам предстоит с вами сильно рассориться. А в остальном… Слова правильные.

Дефремери посмотрел на меня с нескрываемым удивлением и интересом. Он хотел всё хотел что-то ответить, но сдерживался. Может быть, я что-то говорил, что в этом мире ещё не принято? Но не могу представить, чтобы на заре становления русского флота, при Петре Великом, нашлись бы те корабли, которые стали бы сдаваться шведам. Капитаны тех кораблей, да и вся команда, при одной мысли о сдаче врагу уже могли фантазировать, каково это, на колу русском сиживать.

Даже в самой безнадёжной ситуации во время Северной войны находились возможности, решения, которые в итоге приводили к победе молодого, неокрепшего, наспех построенного флота России. Корабли таскали порой и волоком, чтобы появиться в неожиданных для противника местах.

Так что я не за пафос, не за громкие слова. Я за науку, на которой будут учиться новые гардемарины. За то, чтобы во всём мире знали, что русский флот не менее мужественный, а то и более стойкий, чем флоты других стран.

Та же Голландия… Ведь сколько гибло голландских кораблей в мировом океане, пока они выбивали своё место под солнцем у Португалии и Испании! В экспедицию отправлялось по пять флейтов, а возвращалось два. И это был успех по меркам Голландии. И уже скоро испанцы и португальцы знали, что если видят на горизонте паруса голландских кораблей, то нужно быть уверенными: бой будет суровым, и далеко не факт, что победа останется за первооткрывателями мирового океана.

— Я лишь не верю, что между Францией и Россией возможна война. Именно с убеждением того, что я не могу допустить этой войны, я и отправлялся на французский «Ахилл», — оправдывался бывший капитан фрегата Митава. — Я к вашим услугам, сударь. Понимаю, что поступил с вами бесчестно. Сочтете нужным, готов дуэлировать. Но более попрошу не оскорблять меня бесчестием. Я принял и понял, что вы думаете. И… благодарен даже, что Митава осталась в русском флоте

Я посмотрел на француза с пониманием, что так и не удосужился уточнить в подробностях, что произошло на фрегате с тем — ещё не мной, а с настоящим гвардейским унтер-лейтенантом. Почему он, то есть я оказался связанным. И он явно не хочет отвечать. А я не могу напрямую спросить, чтобы не вызвать подозрений.

Я знал уже, что таким, связанным, меня вынесли на палубу из каюты капитана фрегата. Причём это произошло в тот момент, когда сам капитан, ныне стоящий передо мной, отбывал с той миротворческой миссией, о которой сейчас упомянул, на линейный корабль французов «Ахилл».

— Я хотел скрестить с вами шпаги. Но ныне даже моя судьба окончательно не решена. Возможно, по прибытию в Петербург меня арестуют за бунт. Если вы человек чести, а я склонен в это верить, то сделайте всё, чтобы ни я, ни мои люди, ни те мичманы, которые предпочли не подчиниться вашему приказу, но сохранить свою честь… чтобы все мы не имели пятен и обвинений в преступлениях.

— И я это сделаю. Честь имею! — решительно сказал француз.

А я в очередной раз убедился, что в мире крайне мало однозначных злодеев или однозначных героев. У каждого может быть свой скелет в шкафу, свои тараканы в голове. Одна и та же проблема может рассматриваться с такого количества ракурсов, что и в самом простом и славном деле найдётся место и для бесчестия.

Француз ушёл. Видно было, что этот разговор ему дался нелегко. Уж больно много он сделал признаний, по сути, принимая свою вину. Может быть, ещё послужит Отечеству? На месте тех, кто принимает решения, я бы направил Дефремери, как и других европейцев, в Чёрное море или в Каспийское. Думаю, верю в это, что этот француз ещё может показать пример мужества и героизма. [В реальной истории Дефермери, действительно, показывал образец мужества во время русско-турецкой войны]

Француз ушел, Кашин не вернулся с кофе. На этом корабле был ворчливый кок, который считал, что раз он специализируется на кухне для капитана, то неприкасаемый и может крыть матом моих людей. Ссориться с еще одним морским офицером, а капитан всяко за своего кока заступится, я не хотел. Так что пока откупался. Вот и кофе будет стоить аж полушку. Уверен, что за такие деньги в Петербурге в трактире можно даже и хорошо пообедать. Но, как говорится, не хочешь кофе за такую цену, походи по кораблю, приценись, у кого дешевле.

Я залез рукой в свою суму, что таскал неизменно, опасаясь оставлять все золото… нет, не в каюте, если бы. Мы спали в кубрике, где только ящиками было огорожено пространство от спальных мест матросов. И то спали… Я еще, да. А вот мои солдаты — лишь по очереди.

— И что ты скрываешь, Апраксин? — прошептал я себе под нос, рассматривая богато украшенную серебряную табакерку.

Сразу, как только я принял подарок для некоей дамы от Степана Федоровича Апраксина, вспомнился фильм про гардемаринов, третья часть. Там так же, но во времена Семилетней войны, уже будучи фельдмаршалом и командующим русскими войсками, Апраксин получал некие послания от врагов России. Еще я вспомнил про бездействие Андрея Ивановича Ушакова, главы Тайной канцелярии, во время елизаветинского переворота. Апраксин ведь не только пасынок Ушакова, а еще и друг Бестужева-Рюмина, будущего вице-канцлера, который и сейчас не последний человек.

Интриги…

Я крутил табакерку и так и эдак, но не находил чего-то несоответствующего. Впрочем…

Я взял нож и все-таки решился сковырнуть донышко. Оно было запаяно как-то… Ну не так, бросилось мне в глаза после десятиминутного осмотра вещицы некое несоответствие общему виду изделия.

Особого труда сорвать припой… Свинца? Вот же, сразу и не понял. Так что, да, я на правильном пути. Отковырнув дно, внутри, как и ожидалось, я увидел…

— Ах ты! Мразота! — выругался я на Апраксина.

И сразу-то неприятно сложилось моё знакомство с этим человеком, но сейчас… И что мне с этим делать?

Я развернул кусочек пергамента, буквально десять на пять сантиметров, туго свернутый в трубочку. Французский язык… Сработал триггер на врага и пришлось потратить некоторое время, чтобы унять свой импульсивный организм, начавший пускать в кровь разные гормоны. Я сжал кулак. Хотелось чуть ли не начать требовать разворачивать корабль, чтобы вернуться и… Что? В морду дать Апраксину? Тоньше нужно действовать, намного тоньше!

«Северные львы готовы защитить принцессу и ее трон» — про себя прочитал я.

Потом опять вдыхал свежий, лишь только самую малость солоноватый воздух Балтики, чтобы успокоиться.

Северные львы? Это так написано про Швецию, которая, вроде бы как, хочет вступиться за принцессу? Елизавету Петровну, не иначе. Иных толкований в записке я не предусматриваю. Так что, лозунги шведов, что в иной реальности начали войну против России, были даже согласованы? А я все думал в прошлой жизни, что такие призывы от шведов не могли быть высказаны без ведома некоторых русских элит [речь идет о том, что Швеция, начав войну с Россией в 1741 году, прикрывала свою агрессию требованием посадить на русский трон истинную наследницу Елизавету Петровну].

— Ваше благородие… Кофий! — сказал Кашин, и я даже вздрогнул от неожиданности.

— Вот ты… Не подкрадывайся ко мне со спины, иной раз и проколоть могу! — сказал я, пряча записку во внутренний карман.

Потом уже, когда вновь удалось остаться одному, я положил записку обратно в тайное место в табакерке. Даже свинец получилось свечой смягчить и кое-как залепить. И что с этим делать?

Ясно, что нужно было бы идти в Тайную канцелярию и сообщать о крамоле. Канцеляристы ловят уже тех, кто по пьяни скажет глупость про императрицу. А тут… Реальная измена. С другой стороны… Апраксин — пасынок Ушакова, главы Канцелярии тайных и розыскных дел, как правильно называлась Тайная канцелярия.

Уже понятно, что Апраксин — любимый сын, иначе его так по служебной лестнице не двигали бы. Выходило так, что это все равно что я пришел бы к Берии и сказал пытать и голову рубить его сыну Серго. Глупость же, самого пристрелят по-тихому, да и концы в воду.

Или мне обвинить Елизавету, предоставляя записку, но умолчав, кто мне ее дал? Так дочь Петра расплачется, скажет, что ни сном ни духом, что всё поклеп. И выкрутится. Тот же Ушаков некогда очень даже был за Елизавету, из-за чего как-то чуть не пострадал.

И просто выкинуть безделушку в море нельзя. Тут вопросы будут уже ко мне, в том числе и финансового толку. Табакерка серебряная, с золотыми вставками по краям, усыпанная бриллиантами. Драгоценность, как бы не предмет искусства. И как я расплачиваться буду?

Пусть все идет, как есть. Нужно только проследить за тем, кто придет за «подарком», и даже отдать его, а уже потом… Ну мало ли какие разбойники в Петербурге. Надеюсь, в этой операции смогу рассчитывать на Кашина. На том я временно и успокоился. Когда есть решение проблемы, она перестает волновать кровь.

И все же хорошо, что был выбран морской путь возвращения в Петербург. Это буквально два-три дня. Да и безопасно. Сравнительно, конечно. Даже в Балтийском море могут обнаружиться пираты, которые под шумок войны захотят, с молчаливого или даже с письменного разрешения своего государства, пошалить в Балтике.

Но в этих краях пиратами могли быть только шведы. А пока русская партия в Стокгольме весьма сильна. Вот если бы Россия не смогла столь решительно действовать в вопросе польского наследства, уверен, что в Швеции и сейчас преобладал бы дух реваншизма. Он и вправду скоро заявит о себе в полный рост. Я-то знаю, что шведы не смирились с результатами Северной войны, записка, мной прочитанная тому свидетельство. Они просто очень долго зализывают раны.

И то, что там уже появились некие «северные львы», готовые воевать, говорит о том, что «русская» партия так себе прорусская. Или все же это пока лишь не львы, а кучка котят, которые зондируют почву для будущих свершений.

Франции, опять же, не понравиться поражение в войне «За польского наследство». По крайней мере, они так и не посадили своего ставленника в Варшаве. Вот и наклевывается новое противостояние для сдерживания России. А сколько уже их было! А сколько еще будет!

И вот он — Петербург! Я любил наезжать в этот город. Редко какой год проходил без того, чтобы я раз десять не посетил Ленинград. Благо, что жил, считай, в пригороде нынешней столицы Российской империи. Вот климат… Но чего на него грешить, особенно мне, сумевшему прожить без малого сто лет, практически постоянно пребывая в этом самом климате.

Вот она — Петропавловская крепость! Теперь она несколько иная, чем я её помнил из будущего, но, в целом, конечно, у неё все те очертания и шпиль. Может, только стены показались мне выше.

Команда «Виктории» суетилась. Нужно хорошо знать подходы с столице Российской империи, чтобы лавировать между разными суденышками, что все чаще мешали пройти, или были неподалеку.

— Я должен вас сопроводить в Адмиралтейств-коллегию, — сухо сообщил мне Даниил Герценберг, капитан корабля «Виктория».

Немец… Опять немец! Он направлялся за новым назначением в Петербург, по оказии и я с ним. Или, скорее, на «Виктории» плыло золото, а уже потом я с ним. [Даниил Герценберг сдавал переделанный под транспортник линейный корабль Виктория и направлялся на Дон, уже начинать подготовку к будущей войне с Османской империей.]

Но нет, я не настолько не люблю немцев, чтобы не признавать, что они сыграли очень важную роль в истории России. И немалое число выходцев из Неметчины стали достойными русскими людьми. И понимаю, что немцы во многом пока даже более образованы, чем исконно русские специалисты. Ситуация начинает выправляться, но медленно — слишком мало учебных заведений в России. Даже классического университета нет, а Шляхетский корпус не справляется с задачей поставлять государству достаточно образованных людей.

Однако было бы всё же приятно, если фамилии людей, которые принимают решения, звучали по-русски и чтобы нательные крестики у них были православные. Тогда и пигмей — русский, раз носитель русской культуры. Или хотя бы чтобы эти люди были всего-то православными. Это там, в прошлой жизни, религиозность имела куда как меньшее значение. Сейчас — это русская идентичность. Все вокруг искренне верующие, и даже государственное управление имеет некоторые религиозные, сакральные основы. Недаром император — глава Русской Православной Церкви.

Так что… Да простят мои коммунистические товарищи, но отвергать Бога я не стану. Ибо человеку обязательно нужно верить во что-то светлое, незамутнённое. В светлое ли будущее при коммунизме или в райские кущи — не важно, но без веры и подкреплённой ею идеологии человеку тяжело.

— Храни все у себя… Оружие, деньги, французские платья… Меня могут забрать на разговоры, но тебя, вряд ли. Золото, оружие, как и договаривались, положишь в доме, где ты на постое… — давал я последние наставления Кашину, когда мы уже причалили и перекинут был трап.

— Не извольте беспокоится, ваше благородие. Оговаривали уже все. И караулы приставлю, и нахаживать стану в трактир, кабы застать вас. Все сделаю. Мы благодарны вам, за то… Простите, ваше благородие, лишнее говорю! — Кашин засмущался.

Я бы мог еще что-то сказать, но на корабль поднималась группа людей. Нет, две группы людей. Одна, так сразу взяла по белы ручки Дефремери и повела к черной, обшарпанной карете, запряженной ухоженными, но точно не лучшими лошадьми. Другая…

— Унтер-лейтенант Норов? — спросили меня. — Проследуйте за мной! Шпагу не забираю, но не след за нее хвататься!

— Ведите! — с улыбкой, не сломленным, решительным голосом, сказал я.

Шпагу не забрали, наверное, и не арестовали. А дальше посмотрим. Ну не сигать же мне в прохладную воду и не плыть до шведской границы. Дома же! А дома и лезвие топора палача приятнее для шеи…

Глава 17

Вытерплю несправедливость, только не бесчестье.

Цецилий

Петербург

18 июня 1734 года

Меня привезли на… стройку. Но я знал и по прошлой жизни, что тут находится Адмиралтейств Нынче лицезрел была карикатура. Будто картинка на обложку сатирического журнала, как пример бесхозяйственности. Ну или обстановка была похожа после разрушительного боя.

Шпиль здания Адмиралтейств-коллегии сброшен, стены частью разрушены, а частью, так и целы. И я не мог понять по какому принципу выбирались участки для демонтажа. И кругом ходят люди, наверное, рабочие. Но… они ходят! И никого на разборах завалов.

Впрочем, не мое это дело. Затеяли ремонт, решили мазанки заменить камнем и реконструировать Адмиралтейство, так давно уже пора. А, нет… Давно как раз и реконструируют, прям как в конце жизни Петра начали, так и продолжают. Такой вот долгострой.

Так что кабинет президента Адмиралтейств-коллегии не был под шпилем, где когда-то было рабочее место Петра Великого, одно из многих. А располагался в деревянном здании, и на вид и на внутреннее убранство, убогом. Зато чуть в стороне от строительства.

В своём кабинете в Адмиралтейств-коллегии меня встречал темноволосый, с добродушным и немного полноватым лицом, Николай Фёдорович Головин. Я подумал, что видимое добродушие президента Адмиралтейств-коллегии не должно было обманывать. Сложно представить чиновника, сплошь добродушного и мягкого, который способен достичь таких высот, как человек, сидящий напротив меня, стоящего по стойке смирно.

— Как вы думаете, господин унтер-лейтенант, почему я позвал только вас? — спросил Головин после продолжительной паузы, пока мы друг друга рассматривали. — Так почему мне пока не интересны те морские офицеры, что участвовали в том бунте? Они прибудут только после того, как станет понятным, как поступят с вами. Так отчего же?

Мне хотелось сказать логичное: «Потому что только я, мои солдаты, как сопровождающие особо важный груз, золото Лещинского, прибыли вперед. А вот Спиридов, Лаптев, Сопотов уже менее интересны для придворных вельмож, чем золото. Потому и должны они плыть другим кораблем».

Да, еще и капитана потребовали быстрее доставить в Петербург, потому Дефремери и был со мной на «Виктории». И не нужен никто иной, ведь вопрос будет решаться со мной, ну и с капитаном. А все остальные причастные вынуждены ожидать, так сказать, на берегу, в какую сторону качнется маятник.

— Не могу знать, ваше высокопревосходительство! — отвечал я лихо и придурковато, как, если верить легендам, и завещано было Петром Великим [это миф, про лихой и придурковатый вид подчиненного перед лицом начальствующем нет ни одного документа].

— Ни на грош не верю! — с раздражением сказал Николай Фёдорович.

Я понял, что лихость мне тут не помощник. Головин ищет решение и, возможно, сам того не осознавая, ждет подсказки, помощи. Надеялся на меня, что предложу выход из положения? Не буду разочаровывать главного морского чиновника.

— Прошу простить, ваше высокопревосходительство, но обстоятельства дела, в коем я был замешан, весьма спорны и однозначного разумения не имеют. С одной стороны, к вашему ведомству я не имею отношения, выполнял свой приказ и был исполнен решимости доставить осадные орудия по месту назначения. С другой стороны, было бы бесчестно мне заявлять, что не я смущал умы матросов и офицеров на фрегате Митава, — решительно отвечал я.

Я уже давно понял, что сам лично могу избежать не то что наказания, но и порицания. В конце концов, могу прикрыться приказом, который мне поступил от командования. Однако честь и достоинство — это не категории какого-то отдельного времени, XVIII или XIX века. Это вневременное. И не попытаться, зная, что я в более выгодном положении, обелить своих товарищей, как они того достойны, я просто не могу.

— Да уж… В том вы правы, что произошедшее можно всяко измыслить, — задумчиво сказал Головин. — Но я не о том. Нынче вижу, что человек вы не лишённый рассудка. Посему есть предложение…

Мне хотелось бы добавить: «от которого я не смогу отказаться». Но в присутствии начальствующего лица, может, и не нужно быть тупым, и разумением своим не смущать, но всяко не показывать своё хоть какое превосходство. Иными словами, первым делом — разъяснения ситуации, ну а шуточки потом.

Головин встал из-за стола, потянулся, разминая затёкшие конечности. Подошёл к окну, но не стал смотреть, что происходит за пределами здания по сути за пределами Адмиралтейств-коллегии. Главный человек в русском флоте повернулся и пристально смотрел на меня.

— Дефремери — справный капитан… — произнёс Николай Фёдорович и задумался. — Таких в русском флоте мало.

Наверняка Головин сейчас решает, стоит ли передо мной так уж откровенничать. Однако и этих слов мне хватило, чтобы понять все те намерения, которые хотел бы озвучить Николай Федорович.

И все же он добродушный, по крайней мере не обделен и этим качеством. Был бы Головин пленен своею властью, стал бы угрожать, требовать. А он не решил «на какой козе ко мне подъехать», как найти подход, чтобы я сам предлагал выгородить французского капитана на русской службе.

— Как строить флот, коли на нем нет офицеров? Ну построим мы фрегат, линейный корабль… Кого ж на них ставить? — после некоторой паузы продолжал Головин.

Видимо, наболело. Да и он в Адмирал-коллегии был только что с секретарем. И никого больше и нет. Не с кем и поговорить, наверное. Понимаю… сам был стариком, страдал, хоть и не признавался и самому себе, от одиночества. И при возможности так и норовил почесать своим языком. Родственная душа. Посидеть бы с ним, по-нашему, по стариковски…

— Мог бы посоветовать вашему высокопревосходительству испытать и повысить в чинах мичманов Спиридова, Лаптева, лейтенанта Сопот…

— Будет вам! — усмехнулся Головин. — Ваша-то судьба нынче ещё не решена, а вы за иных печетесь! Вернемся к делу нашему. И меня вы услышали… Мне позора и предательства не потребно!

— Ваше высокопревосходительство, дозволено ли мне будет высказать, как может сие дело выглядеть? — спросил я, желая несколько помочь Головину в формулировках.

Надеюсь, что я правильно понял, что именно своей фразой о хорошем капитане и о нежелании иметь пятно предателя на русском флоте, хотел сказать Николай Фёдорович.

Запрета высказываться не было, так что я продолжил.

— Французы обманом заманили сперва мичмана Войникова, а после и капитана. Господин Дефремери желал миром уладить недоразумение, но его взяли под стражу. Последовал приказ на фрегат о сдаче. Был ли это приказ именно капитана, или же французы всё-таки хитрым образом всё подстроили, проявляя лукавство и плутовство, мне то неведомо. Может так статься, что это было… — сказал я и получил в ответ удивлённый и изучающий взгляд.

Мне же хватило короткого разговора с бывшим капитаном «Митавы», чтобы понять, что капитан фрегата не потерян для службы, не ярый предатель. Возможно, я ошибаюсь, но сложилось такое впечатление, что сам капитан был обманут.

И не столько французами, сколько верой в честь и достоинство своих соплеменников. Наверняка, и желания проливать французскую кровь не было. И об этом нужно было бы поговорить, так как всяко может ситуация измениться, и Франция теперь, скорее всего, нам надолго враг.

— Эка вы всё повернули! — казалось, что даже с восхищением сказал Головин. — Коли так всё было на самом деле, и капитана… Ведь так всё и было?

Последний вопрос Головин задал с нажимом, недвусмысленно намекая, что он хотел бы иметь в распоряжении именно озвученную мной версию событий.

— Если у иных не будет своего видения случившегося, то всё так и было. На том и стоять буду! — решительно сказал я.

— Не будет. Все так и скажут. А вы? Ежели даже случится быть на допросе у господина Ушакова…

— И там скажу то, что сейчас сказал вам, — всё так же решительно отвечал я.

Однако понимал я и другое — если спрашивать с пристрастием, то может всякое случиться. У каждого человека есть свой болевой порог, а опытный дознаватель всегда чувствует тот предел, за которым человек хочет уже скорее умереть, а потому готов быстрее во всём признаться.

— И в таком разе… Эти же слова вы скажете лицу, над вами начальствующему? Господину майору Густаву Бирону? Али он уже и подполковник? — всё не унимался Николай Фёдорович и в очередной раз принуждал меня сказать…

— Да, на том слово чести даю, — сказал я.

— Матушка-государыня склонна верить в нечто такое, что нынче вы мне поведали. Превеликим позором легла бы сия история на честь русского флота… — сказал Головин, улыбнулся добродушной улыбкой плюшевого медвежонка, и продолжил. — Нынче же ко двору поедем. И сундуки ваши завезём.

Я невольно стал осматривать себя. Что-то мне подсказывало, что выгляжу я не для приёмов у императрицы. И вот же незадача, переодеться не во что. Но хотя бы не в грязи. Так… изношенный мундир, уже повидавший виды войны и походных условий.

— Мой слуга почистит мундир. Но… да… Вам бы переодеться. Вот только нет на то времени, — Головин скептически меня осмотрел.

Дальше разговор был уже ни о чём, лишь так, чтобы скоротать время до приезда всесильного фаворита. Без него являться к императрице было чревато ссорой с графом, да пока еще графом, а не герцогом, как я считал, Бироном. И моя встреча с таким человеком может быть непредсказуемой.Ведь я не тот лейтенант, которого он должен знать.

Выяснил я немало информации и по родственникам фаворита. Младший Бирон — майор Измайловского полка, по сути, второй или третий человек в элитном полку. Так что увидеть меня и узнать, по идее, он должен. Благо, что не нашли его посыльные Головина.

С другой стороны, Христофор Антонович Миних и вовсе полковник Измайловского полка. А знать меня не знал, пока я пред светлые очи его не явился. Фельдмаршал, наверное, и в расположении Измайловского полка не бывает, так как эти чины — скорее, церемониальные. Так что и Эрнст Иоганн Бирон знать не должен.

Вдруг, в, достаточно скромный по размерам, кабинет ворвался ураган. Стоял приятный солнечный денек, лишь только лёгкий ветерок из Финского залива приносил спасительную прохладу. Так что казалось, что неоткуда взяться природной стихии. И на тебе — ураган!

Впрочем, стихия эта и не была вывертами погоды. В кабинет влетел рослый, слегка полноватый мужчина с горящими глазами. Он моментально заполнил всё то небольшое пространство, в котором находились мы с Головиным.

— Ты есть тот самый? — услышал я наиглупейший вопрос на ломаном русском.

— Ваше сиятельство! — спохватился Головин и отвесил поклон вошедшему.

Ваше сиятельство? И кто же это такой важный пожаловал? Да, Головин не граф и не князь. Но он адмирал, он Президент Адмиралтейств-коллегии, он еще и совмещает должность генерал-губернатора Санкт-Петербурга. И чтобы такой человек перед кем-то лебезил? Значит пожаловал сам…

— Ты есть говорить на немецкий? — вопрос от ворвавшегося в кабинет мужчины прозвучал, вне всякого сомнения, в мой адрес.

— Да, я владею этим языком, как и иными, — сказал я на немецком, машинально набивая себе цену.

И языки знаю, да и в вашей политической кухне кое-что разобрать смогу. А еще и крестиком вышиваю, макраме, опять же, оригами… Вот интересно все же, а моего образования, профессионального и жизненного опыта будет хватать, чтобы выжить в бестиарии, коим, не сомневаюсь, является окружение трона в Российской империи?

— Это очень хорошо. Мы все здесь разговариваем на немецком языке. Так что общение будет удобным, — с лукавым прищуром говорил вошедший. — Узнал меня?

Догадки были. Почему-то мне казалось, что Николай Фёдорович Головин не стал бы отвешивать поклоны Густаву Бирону. Более того, возможно, я чего-то не понимаю, но кажется, что открывать дверь с ноги в кабинет президента Адмиралтейств-коллегии может лишь крайне ограниченное количество людей. Более того, как бы этих людей не было всего лишь двое. Одна — сама императрица, второй — её всесильный фаворит.

Не видел я пока императрицу, но она явно не мужик, стоящий рядом и свысока взирающий и на меня, и на Головина. Значит…

— Ваше сиятельство, как же мне не узнать столь значимого для нашего Отечества человека? Вас, ваше сиятельство, славный граф Эрнст Иоганн Бирон, и не узнать, — сказал я, и герцог расплылся в улыбке.

Не люблю я этого… Льстить и угодничать. Но жизнь прижмет, как говорится, и не так раскорячишься. А еще с волками жить — по-волчьи выть! Так что для коммуникации не повредит немного лести. Тут главное, чтобы дули или кулака с оттопыренным средним пальцем не было видно. На кафтане были, конечно, вместительные карманы с клапанами, но в них совать руки считалось неприличным. И тогда где приличному человеку дули держать? За спиной, только что.

— Николай Фьёдорович, я забираю у тебя этого молодца. Знаешь ведь ты, что матушкья-императрицья весьма довольна тем стечением обстоятельств, которое произошло с фрегатом, и тем, как действовали морские офицеры в дальнейшем. Ты же не против, чтобы я его забрал? — выражение лица Бирона сменилось на угрожающее.

— Нет, ваше сиятельство, не против, мы всё с унтер-лейтенантом выяснили. Будет ли довольна матушка-императрица и моей службой? — Головин не то чтобы стушевался.

Напротив, успел повернуть вопрос Бирона ещё и для своей выгоды.

— Скажу матушькье, сколь много вы, господин Головин, сделали для русского флота, что воспитали достойнейших. Но скажите мне, что я должен ответить, когда матушка спросит о том, при каких обстоятельствах дело было? — сказал граф, после посмотрел на меня. — Ожидай меня за дверью!

Я пошёл к двери, подавив внутри всё то желание сказать какую-нибудь колкость в отношении Бирона. Привык он, видимо, что по первому взгляду все выполняют волю его. Да, я молод, и в чине таком, что мог быть и не замечен Бироном. А он ко мне снизошел и обращается… В будущем за такое обращение я любого костылем бы огрел. А тут… Господи, или кто там есть, дай мне сил и терпения, чтобы ни словом, ни хуком справа в ухмыляющуюся челюсть не перечеркнуть свою вторую жизнь!

Минут через десять Эрнст Иоганн Бирон вышел из кабинета Головина до предела довольным. Я уверен, что президент Адмиралтейств-коллегии донёс мою версию случившегося на фрегате до графа. Ведь именно она звучит наиболее благонравно и удобно, полностью оправдывает всех участников события, а также не ставит под сомнение честь и достоинство русского флота. Наверняка Бирон не хочет ни себя, ни императрицу озадачивать сложными решениями. А так… Все просто и все герои.

— Теперь расскажу тебе, что ты можешь просить от матушькьи, а чего нельзя. Как вести себя при дворе и когда говорить, — как только мы вышли из здания коллегии, начал инструктировать меня граф.

Я слушал, причем внимательно. Еду на свой главный экзамен, такой, который перечеркнет все остальные оценки и зачеты. Сдам этот экзамен у государыни, считай, что установочная сессия сдана. Не сдам… Чем там пугают в будущем студентов? Уходом в армию? Да и с удовольствием! Но ведь могут сослать служить и на Камчатку. И не на самолете добираться туда.

Мы быстро вышли из скромного дома, прошли еще метров пятьдесят и вот она — карета. В будущем катался, было дело. В прогулочных каретах в парках внуков катал. Нормально было тогда, но жестковато, громковато, в целом, терпимо. Но и колеса были в тех каретах прорезиненные.

А нынче… Зря, очень зря я не подложил под своё седалище подушку. Несмотря на то, что диваны в просторной карете графа Бирона были мягкими, не хватало всё же дополнительных амортизаторов для пятой точки. У меня возникла мысль, что у аристократов этого времени должны быть мозолистые задницы, так как без синяков и мозолей ежедневно ездить в таких каретах просто невозможно.

Граф уже по второму кругу вещал о том, как мне нужно вести себя в присутствии императрицы, что говорить, в каком месте обязательно упомянуть его младшего брата Густава. А я ехал и думал, что мог бы неплохо заработать на комфорте тех далеко не бедных людей, которые могут позволить себе выезд.

Если карета самого Бирона жёсткая, громкая, то с каким комфортом, точнее отсутствием оного, могут передвигаться не столь богатые люди по мостовым Петербурга? Рессоры — вот что нужно этому миру уже прямо сейчас.

На этой карете не было даже стоячих рессор или амортизирующих ремней. И вот, что может при грамотном подходе обогатить сегодня производителя! Подойдут для начала даже самые примитивные. Хотя и более совершенная конструкция XX века не сильно отличается технологичностью.

— В глаза императрице не смотреть. На вопросы отвечать чётко и без промедлений… — никак не заканчивался инструктаж.

Дорога до Петергофа не так близка нынче, чай не на авто по магистрали педаль газа топить. На кониках, да езе и почти через весь Петербург проехать. А утро уже как бы и склоняется называться «полуденным днем». Даже если мы будем ехать быстро, очень быстро, то в лучшем случае доберемся… к вечеру. Скорее всего, все же с ночевкой придется ехать. А что? Ночевать с Бироном должно быть хорошо! Звучит прямо, как слова императрицы Анны Иоанновны… Тьфу, мерзость!

Не об этом же я. А о том, что лучшие вина, лучшая еда будут подаваться, раз я рядом с фаворитом буду. Попробую, может уже что-нибудь интересное, а не простую отварную еду. Точно будут у нас достойные комнаты хоть и в таверне. Или даже переночевать в Стрельне придется. Там небольшой дворец, может и деревянный, но должен быть.

Хотя, я не люблю ждать. По мне уже встретился бы государыней, да знал: пан я или попал.

Глава 18

Иные короли так похожи на своих шутов, что ошибиться весьма трудно.

А. Дюма «Графиня де Монсоро»

Петергоф

19 июня 1734 года

Мы мчались с бешеной скоростью — километров пять в час. Мимо проплывали многие стройки, в основном, жилые дома. Петербург, конечно, нынче не тот, каким я его помню. Словно незаконченное произведение искусства, вылепленное из глины, которое только-только начал воять мастер. Уже понятно, что это будет что-то величественное и красивое, но нужна фантазия, чтобы это величие рассмотреть. Или знать, как все будет выглядеть в будущем. Я знал, оттого интерес проявлял неподкупный.

И вдруг выехали за пределы Петербурга. Мы проехали пост на выезде из столицы Российской империи без каких-либо проволочек. Лишь кучер что-то сказал дежурившим солдатам и гвардейцу-преображенцу. И никакого досмотра.

— Её величество пребывает в Петергофе, — счёл нужным мне прояснить маршрут движения граф.

Наверное, на моём лице отразилась озабоченность, куда это мы так направляемся.

Как и предполагал, останавливались мы по пути в Стрельне. Сейчас это частью деревянное, но и наполовину каменное строение, с парком, пусть пока еще не оформленным, каким-то корявым, плохо ухоженным. Однако, все же дворец! И в нем мы останавливались. Прозвучало, что хозяйкой здесь дочь Петра Великого Елизавета. Но она все больше в последнее время живет в Сарском Селе.

И понятно, почему Елизавета Петровна выбрала для себя иную резиденцию. Подальше от императрицы. Через Стрельну, на Петергоф, проезжают каждый день разные вельможи, вестовые, слуги, как и сама государыня. Зачем Лизе такое постоянное напряжение? Это же не хватит ее, наверняка, выдающегося актерского таланта, показывать лояльность, да гостеприимство.

Бирон пригласил меня посидеть с ним, но, на удивление, мы пообщались лишь около часа, опять же по тем событиям, в которых я принимал участие. А после граф пошел лично проследить, как будут обхаживать коней, и все… спать. Никакой попойки, женщин, или иных форм увеселения. И ужин был вполне непритязательным. Ну не считать же зажаренного гуся с яблоками и хлебом блюдом, претендующим на высокую кухню. И вино было венгерским, сладким, но в меру. Зато я выспался в хорошей постели и на утро был бодр и даже весел, несмотря на то, что впереди меня ждал главный экзамен.

— Все ли вы помните, о чем я говорил? Понятно, кого упоминать в разговоре с матушькья? — когда мы рано утром, с первыми петухами, выехали из Стрельны, граф продолжил наседать на меня.

— Да, ваше сиятельство, все помню! — скрывая раздражение, неустанно повторял я.

Понятно, что граф Бирон хочет хоть что-то из ситуации поиметь. И пусть он к моим действиям никоим образом не причастен, но и тут нужно ему урвать славы. Как говорится, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Впрочем, какое-то сравнение неприятное для меня. Я же не паршивая овца. Я, как те аргонавты, что отправились в Колхиду за золотым руном, везу это самое руно в сундуках своей государыне.

— Письма от фельдмаршала Миниха есть? — улучив момент, когда в карете было чуть менее шумно, спросил Бирон.

— Есть, — скупо ответил я, но насторожился.

Этот вопрос вчера не подымался. Я даже несколько был удивлен, почему.

Не видел я никакой возможности скрывать то, что вполне логично. Фельдмаршал меня отправлял к императрице с донесением, значит, это донесение должно быть. Нагло врать Бирону я посчитал неправильным. Впрочем, Христофор Антонович Миних предполагал похожую ситуацию, потому он отдельно дал разрешение показывать Бирону письма. Предусмотрительно со стороны фельдмаршала, и мне теперь не придется быть по этому поводу меж двух огней.

Рано, пока очень рано вовсе думать о своем участии будь в каких интригах. Кто я? Нет, понятно человек Божий, обшит кожей! Да еще и дворянского сословия. Но мой политический вес чуть больше, чем никакой. Подойдя к пожару интриг, я моментально получу ожоги, не совместимые с жизнью.

— Есть в тех письмах хула и крамола на меня? — строго спросил Эрнст Иоганн Бирон.

— Насколько мне известно, ваше сиятельство, ничего предосудительного там нет. Лишь только в некоторой степени восхваление действий и поступков самого фельдмаршала, — честно признался я.

Если в какой-то степени и обманывать таких людей, как герцог Бирон, то нужно не только не злоупотреблять обманом, но и заранее тщательно продумывать, как и зачем это делать. Всегда и во все времена работает прием половинчатой правды.

— Так всё же, кто решил проводить эту операцию с золотом? — после, наверное, получасового молчания герцогу, видимо, стало скучно, и он решил за неимением иного собеседника вновь поговорить хотя бы и со мной.

— Я! — ничтоже сумняшеся последовал мой ответ.

— Скажете, что надоумил вас на такие операции ваш командир Густав Бирон! Он вас обучил, как все справно сделать, — безапелляционно потребовал граф, перейдя в этом разговоре на «вы».

На мой взгляд, потребовал он глупость. Однако уже по этим словам Бирона можно сделать кое-какие выводы о текущем положении дел на самой верхушке власти в Российской империи. Государыня верит в разные россказни. Недаром она большая любительница сказок и нелепых, необычных историй. Наверное, мне стоило бы на этом поле тоже поиграть⁈ Нелепость же, что Густав Бирон, да будь он даже деятельным командиром, мог спрогнозировать такую операцию.

— Меня держись, унтер-лейтенант, от меня всем только добро и прибыток! — сказал граф, когда мы уже подъезжали к вратам Петергофа.

— Сочту за честь, ваше сиятельство! — максимально покорным голосом ответил я.

Вот только я был не уверен, что с Бироном мне по пути. Если верить той основной линии, что он — тиран и сумасброд, то лучше от таких и вовсе держаться подальше. Но в любом случае, не согласиться я не имел никакого права — и не был настолько глуп, чтобы прямо сейчас ответить отказом. Но и Бирон какой-то… ну не увидел я в нем тирана, полного дурака. Может только слишком любящего лошадей, которых предпочел общению со мной.

Однако следовало бы очень хорошо подумать, чью сторону занимать, если такой выбор у меня появится. Не думаю, что даже те подвиги, которые были мною совершены, позволят моментально взлететь на самую вершину российской политики. Нет, конечно. Тут уже есть свой «царь горы» [подвижная игра, в которой стоит задача взобраться на вершину горки, а тот, кто там уже стоит, должен не допустить этого].

Вот только я же не собирался без дела сидеть. Время нынче такое, что найдётся, чему посвятить усилия и где проявить свои лучшие качества и навыки. Так что здесь, как и на «Митаве» или на борту французского фрегата, или пан, или пропал. Не устроит меня статичность жизни и службы. Так ли, иначе ли, но я буду возвышаться или же отдам свою жизнь на благо Отечеству раньше, чем смогу появляться вот в этом чудном парке Петергофа без сопровождения графа.

На территорию Петергофа нас пропустили спокойно, без каких-либо проверок, даже дверцу кареты не приоткрыли, чтобы посмотреть, кто именно сидит внутри. Я подумал, что если бы кто-то захотел проникнуть к Анне Иоанновне, то смог бы это сделать без особого труда. Достаточно ведь захватить карету Бирона, а с его курляндским гербом этот транспорт пропустят, выходит, везде.

И это тоже не так сложно. С графом было всего лишь четыре кирасира, двое слуг, ехавших сзади и служивших в том числе и тормозом для кареты. Да, не было тормозов, или они не справлялись даже в элитном выезде фаворита, и слуги придерживали карету. Задуматься над этим? Обязательно. Найти бы возможность еще начать задумки реализовывать.

Понятно, что в одиночку я мог бы не справиться с кирасирами. Но всегда можно найти какого-нибудь исполнителя ещё. Почему-то на ум сразу пришёл Антон Иванович Данилов. Мне кажется, если этого товарища подтолкнуть к идее уже завтра свергнуть Анну Иоанновну и поставить царствовать Елизавету Петровну, то он непременно ввязался бы в авантюру.

Надо ли? Что-то я не помню, чтобы лично сама Елизавета Петровна блистала политическим гением. А её фаворитов, из тех, что и в иной реальности проявили себя, можно к делу привлечь и сейчас, без участия дочери Петра.

Но рано что-то я думал об этом. И сам пока мал, и не понятно, какими качествами обладают современные власть имущие. Может, сейчас я увижу деятельную умнейшую правительницу, Анну Иоанновну, которую в своё оболгала Елизавета? Вряд ли, конечно, но ведь всякое бывает — историю пишут победители.

— Здесь будьте! — сказал Бирон, когда мы вышли из кареты рядом с петергофскими фонтанами.

Уже минут через пять я наблюдал, как подъехали еще две кареты, и дворцовые слуги вчетвером пытаются утащить один из сундуков. Зря я, наверное, грешил на солдат, что со мной тянули сундуки, да ещё при этом практически бежали, преследуемые врагом. Хотя всё равно выносливость и силу нужно развивать, мы-то не подносы и веера носим, не с дамочками сражаемся.

Золото утащили, я же остался любоваться на фонтаны. И даже не скажу, чтобы был сильно впечатлён. В будущем-то я бывал в Петергофе не единожды. И то, что я видел теперь, показалось мне простеньким по сравнению с изяществом и красотой, которую демонстрируют туристам XXI века.

А еще дворец. Бывало, приезжал я в Петергоф, так очки солнцезащитные надевал, ибо так ярко отсвечивало золотом Елизаветинское барокко, что ослепнуть можно. Нынешний дворец был, в сравнении будущим, аскетичным, к нему имелись две пристройки по бокам, из дерева. Нет, ну что напраслину наводить — красиво, умеренно, не дорого и богато. Но я же не любоваться сюда приехал.

— Эй ты, пригожий, на человека похожий! — я обернулся и никого не увидел. — Главу свою ладную, на зависть иным молодцам, опусти, великан!

Я опустил глаза и увидел маленькое милое создание. Карлица, с азиатскими чертами лица. Такая миленькая куколка, что прямо хотелось взять на руки и побаюкать. Не гляди, что вполне себе сложившаяся женщина.

— Чем могу быть полезен, сударыня? — в шутливо-приветливой форме спросил я.

— Хочешь, пригожий, быть полезным? А в жёны возьми меня! — сказала низенькая миловидная девушка, уперев руки в бока.

Я невольно рассмеялся. Думал, что своим смехом обижу карлицу, но нет, звонкий девичий хохот разлился по округе.

— Ты ли тот славный молодец, что чёрта Лещинского обокрал? Как кличут тебя? — проявила немалую осведомлённость девушка.

И когда успела прослышать! Неужели при дворе обо мне говорят? Тогда все должно сложиться хорошо и можно ожидать хороших наград.

— Александр Лукич Норов, — отвечал я таким тоном, как взрослые люди разговаривают с детками, что только-только научились говорить.

Так и распирало попросить: «А покажи пальчиками, сколько тебе годиков!» Но чем-то она заставила меня собраться и не относиться к себе с предубеждением, что девочка — всего лишь одна из шутих императрицы. Глаза у девушки были мудрыми и с хитрецой.

— А я Дуня…

— Весьма приятное знакомство. И лестно, сударыня, правду сказать, несколько удивлён, что слухи обо мне дошли так далеко, — проговорил я с вежливой полуулыбкой, пытаясь разглядеть, шутит ли она или говорит всерьёз.

— А ты не думай, что если я маленькая, то и уши у меня короче. При дворе кто хочет выжить, тот слухами живёт, а уши аки у зайца имает, — ответила она бойко. — Такой… пригоженький красавец может и остаться при дворе. Зазнобу найти сможешь. А ты сладишь? Выживешь тут? Умеешь выживать?

И смотрит так хитро, но и вполне серьёзно. У меня даже легкий холодок по спине пробежал. Выжить при дворе? Не хотелось бы воевать в этой локации.

— Умею, — все же подтвердил я. — Только вот не всё, что умею, годится для придворных балов и интриг.

— А и не надо тебе туда. Тебе бы в полк или в море. А лучше в спальню к Анне Иоанновне, — неожиданно добавила она и, заметив моё изумление, опять звонко рассмеялась. — Шучу, шучу. Там и без тебя… В спальне государыня почивать привыкшая, а не это творить…

Авдотья сказала, по сути, крамолу — и теперь явно ждала моей реакции.

— Коли ты, дорогая знакомица, не хочешь ссоры со мной, то не говори более дурного про государыню! Нет желания забижать такую милую девицу, но придется, — сказал я то, что должно, а после поспешил вовсе тему разговора перевести. — А ещё я и фрегат вражеский взорвал, а русскому кораблю не позволил сдаться.

— Экий ты молодец-удалец! Одним взмахом семерых убивахом! — рассмеялась девушка.

Я огляделся вокруг и увидел немалое количество разнообразных людей, стоящих чуть в стороне. Собрала же императрица у себя всяко-разных — в душе прекрасных, а снаружи… Но так ведь главное же — душа, если она есть. Но никто к нам с карлицей ближе не подходил, словно все боялись.

Интересно. Может, я разговариваю с предводительницей этого сообщества особенных людей?

— А как звать-то тебя, девица-красавица? Не приличествует к тебе обращаться, как к Дуне, — решил я, наконец, узнать имя собеседницы, были подозрения о том, с кем я разговариваю.

— А я Авдотья Ивановна. Да ведь и не Авдотья, коли по чести. Да и не Ивановна… Но все едино, зови, как назвалась. Буженинова я! К вашим услугам, сударь! — сказала девушка и так смешно поклонилась, что я не выдержал и засмеялся.

До меня не сразу дошло, что, может, она мне весьма и весьма знакома. По тем историческим знаниям, что все еще оставались у меня в голове.

— Буженину, выходит, любишь? — спросил я.

— Приходится! Я всё люблю то, что любит матушка! — как-то не сильно весело ответила Прасковья.

И тут я вспомнил. Это же эта девушка и должна была выйти замуж за шута императрицы князя Голицына. Роман «Ледяной дом» я читал, там об этом безобразии в красках написано. И теперь понял, с кем именно разговариваю. С любимой шутихой Анны Иоанновны.

Можно сколько угодно говорить о том, что шуты — чуть ли не бездушные, жестокие сухие существа, и что ума у них палата. Вот только у шута может быть больше власти и возможности влиять на правителя, чем у самого умного и разумного чиновника. Вспомнить того же шута Шико, что верховодил французским королем Генрихом III.

Уж по-любому паяц при дворе, да просто ради того, чтобы выжить, должен знать и характер правительницы, и её привычки, когда она может быть доброй, а что её разозлит обязательно. И тогда можно подать абсолютно любую информацию под определённым соусом, чем и повлиять на мнение государыни.

— А что, Авдотья Буженинова, будем дружить с тобой? — скорее, в шутливой форме спросил я.

— Ты всё же шустрый! Ко мне в друзья князья просятся, кваском заманивают… Но и отчего же мне не подружиться с пригожим отроком, так, еще не ставшим генералом? Но больно хорош ты ликом и статями… Буду другом, — сказала Прасковья [о князе с квасом — отсылка к князю Голицыну, бывшему шутом и квасником у Анны Иоанновны].

— Так, а если друзья мы с тобой, так подскажи, как правильно вести себя с императрицей, что говорить, а чего, может, не следует! — поспешил я воспользоваться новым знакомством.

— Всем вам, пригожим, лишь одно от калмычки Бужениновой потребно, все на честь девичью посягаете…

Я выпучил глаза, удивляясь словам калмычки-карлицы. Правильно же я расценил, что она намекает на близость?

— Ха-ха-ха! — заливисто рассмеялась Буженинова. — Коли ты о том, что я про симпатию со мной молвлю, так и не против же. Только нужно благословение матушки взять да в храме обвенчаться. А уж после…

Мне было сложно скрыть свои опасения. Врага в бою я не боялся, но теперь понимал — из каждой шутки может родиться не то что правда., а и судьба. И такое вот желание любимой шутихи императрицы было воплощено в реальности, история знает это. Прасковья захотела замуж — получила в женихи себе князя Голицына, шута, униженного аристократа.

Чтобы и меня вот так вот, не спросив, сосватали и превратили в штатного циркача? Нет, я буду драться, но этого не допущу. Пусть погибну, но с честью.

— Токмо не проси ничего сам, а если что предложит матушка, то покажи ей, родимой, что лепшей милости и выдумать неможно, — объясняла мне прописные истины карлица Буженинова.

Я не стал перебивать девушку. Говорит — и хорошо, что это мне как раз-таки всё понятно. В голове всплыли слова из бессмертного, но ещё не рождённого произведения «Мастер и Маргарита»: «Никогда и ничего не просите, сами предложат и все дадут».

— А вон и за тобой уже идут, пригожий! Ливрейного Никодима отправили, — сказала Прасковья, рукой указывая в сторону парка.

Девушка и сама ретировалась так быстро, что я чуть уловил. Лихо бегает на своих двоих.

— Господин Норов, прошу следовать со мной! — с еле уловимым немецким акцентом сказал слуга и указал рукой в сторону Финского залива и дворца Монплезир.

Мы спустились по лестницам вдоль фонтанов, проследовали дальше. Я старался быть строгим и не смотреть по сторонам, но это было сделать сложно. Ну как не посмотреть на благородного оленя, привязанного верёвкой к одному из деревьев и грациозно, будто бы он хозяин положения, вышагивающего в пределах длины привязи?

Или как не посмотреть на павлинов? Цесарок? Я уже не говорю о том, что, как ни старайся, но взгляд всё равно приковывается ко всем тем людям, которые наполняли парк. И не было ни одного человека, который бы сразу же не показался несколько… нескладным. Но не хочется мне их называть уродами.

У продолговатого, словно крепость, дворца Монплезир, немногим отличавшегося от того, что я видел в будущем, рос дуб. Как раз на том месте, где в будущем экскурсоводы показывали дуб, якобы посаженный самой Екатериной Великой. А вот он, красавец — и не Пётр ли посадил это дерево?

И многое успел сделать великий правитель, заложивший основы Русской Империи европейского образца. И дом построил, да не один, а целую империю выстроил. Вот, как видно, и дерево вырастил. А вот то, что сына не воспитал — конечно, беда для Российской империи.

— Сударь, нам дальше, — невозмутимым тоном сказал ливрейный лакей, указывая рукой направление.

— Вы первый. Укажите мне путь! — сказал я как можно более настойчивым тоном.

Дело в том, что слуга предложил мне проследовать через одну из шутейных скамеек. Ту самую, пройти мимо которой невозможно, чтобы поднятые фонтанчики воды не окатили проходящего.

Неприятно, что вот так вот при дворе встречают героев. Прежде всего, насмехаясь над ними, а уже потом допуская к венценосной особе.

— Прошу следовать за мной! — скрывая недовольство, сказал слуга, обходя стороной ту самую скамейку.

А то я никогда в будущем сам так не подтрунивал над людьми, которые не знают Петергофа! Вот теперь и не купился, стал обходить скамейку.

Я думал, что мне ещё раз предложат присесть на одну из шутейных скамеек, которые также обливаются водой, если только на них взгромоздиться. Но нет, больше попыток меня вымочить не предпринималось. Не думаю, что такой цели не стояло — как знать, возможно, она пока одна такая, эта скамейка.

Меня вывели на самую набережную у дворца. Тут стоял большой шатёр, или скорее белоснежный навес, вокруг которого так и вились различные карлики, хромые, а ещё один старичок. Может, этому мужчине и не было столь много лет, чтобы назвать его истинным стариком, уж я-то знаю, что такое старость, но, порой стареют люди не столько из-за возраста, сколько из-за жизни тяжёлой, нелепой, полной унижения.

— Господин унтер-лейтенант Измайловского полка, Норов Александр Лукич! — громогласно представил меня сопровождающий лакей.

Толпа шутов расступилась, и моему взору открылась картина: на огромном стуле сидела огромная женщина, смуглая, с неприбранными, но явно расчёсанными чёрными, как воронье перо, волосами. Рядом восседал граф Бирон, на стульчике.

Пришло в голову сравнение, что государыня — словно в кресле, а вот граф сидит на табуретке. Внутри себя я улыбнулся, представив Бирона в майке-алкоголичке и протертых трениках.

Недалеко от них стояла старушка, что-то притопывая и махая руками. Из обрывочных фраз, что доносились до меня, я понял, что она рассказывает какую-то сказку. Или даже показывает её в лицах.

— Пошла вон! — произнесла императрица.

Рассказчица проявила удивительную для старческого возраста гибкость, отвешивая поклон, после чего стоящий рядом с ней лакей подал ей серебряный рубль, и она спешно, семеня маленькими ножками, ретировалась.

Рубль за сказку? А неплохая работа, учитывая то, что нынешний рубль — валюта куда как весомее, чем будет даже лет через сорок.

Я поклонился, несколько копируя поклон бабки, лишь немного левую ногу поставив впереди. Примера больше было не у кого взять, но получилось что-то вроде приветствия, как показывают в фильмах про мушкетеров. За тем исключением, что шляпы с пером на мне нет, вот и махать нечем. Хотя… Нет, наверняка императрица не поймет юмора, если я начну махать перед ее лицом своим париком.

— Ну, говори, красавец, что же ты эдакого сотворил, что предо мной стоишь! — повелела государыня.

— Ваше Императорское Величество! — вложив в приветствие сколько мог почтительности, я начал свой рассказ.

Да… Оскара мне! Я и показывал злобных французов, имитировал удар шпаги и кривлялся, изображая предсмертные хрипы врага. Доходил до откровенной грязи в своем повествовании. Но… государыня смеялась, порой хлопала в ладоши. Вот и приходилось скатываться в такую пошлость, например, описывать, как француз умирал. Но… минута у императрицы всей жизни стоит. И свои плюшки я так и не получил. Может, этим рассказом я из полковника стану бригадиром? Для начала нужно, правда, стать еще полковником.

Кстати, Юрий Федорович Лесли из полковника получил чин генерал-майора. Перешагнул, стало быть, через ступень. Значит, за особые заслуги. Стоит ли мне подобного ждать?

— Ай, молодец, како справно рассказываешь! Надо будет когда еще тебя звать! — рассмеявшись, говорила государыня. — Но то хорошо, иное спытаю… У тебя, граф…

Лицо императрицы резко стало серьезным. Пропал игривый настрой и у меня. Между тем, не дожидаясь ответа Бирона, сама государыня продолжила:

— Так что? Чем же награждать тебя? Чинами, землями? Или невестой справной с приданным добрым? — Анна Иоанновна оперлась на подлокотники своего трона и чуть приподнялась. — Али казнить, как негодника, преступившего закон? А что, граф Бирон, а не забрать ли нам жалование у Тайной канцелярии, у Андрея Ивановича Ушакова? Не провести ли дознание самим?

А может, так оно и было, и нынче государыня изволит веселиться? Показывает уже собственные актерские данные? И, как бы сказал Станиславский: «Верю!» Неизвестно почему, но я верю, что про казнь тут всерьез. Для меня это серьезно, для повелительницы — веселье.

Есть у меня такое убеждение, что если государыня веселится, то обязательно кто-то должен заплакать. Может, не прямо так и зарыдать, но огорчиться — точно. У императрицы явно специфическое чувство юмора, в основе которого лежит унижение людей.

Я напрягся. А когда увидел, как не под конвоем, а, скорее, в сопровождении двух лакеев идет бывший капитан фрегата «Митава» Пьер Дефремери… Напряжение чуть не переросло в панику. Стало понятно, что спектакль только начинается. А что в эпилоге пьесы? Не любезная ли просьба палача прибрать мои все еще длинные волосы, чтобы удобнее рубить было?

Я взял себя в руки, постарался отринуть все эмоции. Внешне точно не проявлял никакого беспокойства. В таких ситуациях нельзя показывать волнение. Те, кто устраивает подобные спектакли, ждут именно такой реакции, и режиссера постановки я не намерен был этим радовать.

Греет лишь только уверенность в своей правоте, непогрешимости. Даже если сейчас француз начнёт рассказывать о моей вине, никаких импульсивных слов или поступков быть не должно.

А то, что он станет это делать, — я уже был уверен. Понурый взгляд, стыдливый, такой бывают у человека, преступившего свои же принципы, сломленного. Он шел и не смел посмотреть на меня, хотя я и пробовал поймать взгляд Дефремери.

— А теперь расскажи-ка, Петруша-француз, за что ты связал Норова, и что, по твоему разумению, случилось на фрегате! Давай же! Что уже рассказывал, то и повтори. А то нынче унтер-лейтенант награды ждет… Пусть уже дождется!

Глава 19

Тот, кто добр, — свободен, даже если он раб; тот, кто зол, — раб, даже если он король

Аврелий Августин

Петергоф

19 июня 1734 года

— Выходит… Что за дело ты избил и связал моего гвардейца? — спрашивала Анна Иоанновна француза, но не сводила при этом с меня глаз.

Императрица изучала мою реакцию на свои слова. И это было несколько странновато. Ведь если француз утверждает, что связал меня за то, что я, якобы ругал императрицу, а я не могу его слова назвать ложью… Собственно, а почему же не могу?

— Что ответишь, Норов? — спросил Бирон.

Вид у фаворита был такой, что я ожидал, когда он подмигнет мне, мол, не тушуйся, я спасу.

— Быть такого не могло, ваше императорское величество! Я противился вести переговоры с врагом. И не мог и помышлять о разговорах о вас, лишь токмо указав, что не можно ваше имя подвести. Тот, кто осмелился напасть на фрегат вашего величества, достоин драки, баталии, но не переговоров. Говорить с врагом потребно токмо о его сдаче и условиях мира после русской победы, — сыпал я пафосными фразами.

— Так что, господин Дефремери, лжу возводить вздумал на моего гвардейца? — смеясь, говорила государыня.

— Так, вашье вельичество, лжу возьявсти! — еще больше сгорбившись, отвечал француз.

И тут меня осенило… Да они же развлекаются! Вон как Бирон сдерживается, чтобы не заржать в полный голос! Но Дефремери… Как пошел он на такое шутовство? Это же унижение!

— Вашье вельичество, да прости уж их! — как я и ожидал, в роли примирителя выступил Бирон.

— Ты, Петруша, отправишься на Дон. Следи за тем, как там строятся лодки! Сослужишь добрую службу, забуду все! — произнесла государыня и махнула рукой, повелевая увести француза.

Нет, положительно, я вызову Дефремери на дуэль. Он слово давал мне, что не будет выступать против. А тут… Ведь для него все происходящее не было игрой. Он не просто согласился быть в роли моего губителя, по просьбе ли Бирона, или, скорее всего, еще кого-то, так как граф не должен был успеть состряпать такую комедию. Пьер Дефремери верил в происходящее и своими словами только что подписывал мне смертный приговор.

Так что он теперь враг мне.

— А ты, Норов, знай отныне, что устои в державе моей, будь во флоте, армии… Токмо лишь мне менять. Справно вышло, что фрегат не отдали и паче честь русского флота отстояли. Но и бунт был… — государыня посмотрела на меня, видимо, ожидая, что я скажу или сделаю.

— Спаси Христос, государыня, за науку! — сказал я и поклонился.

А внутри мысли разные… Доживет ли Анна Иоанновна до 1740 года, как в иной реальности? Сейчас я в этом сомневался. Но во мне кипит разум возмущенный, и он на бой меня зовет. Нужно после еще раз всё произошедшее обдумать, уже холодной головой.

— Ну! Нынче зачитывайте то, как нужно, а не как все было по правде! — потребовала русская императрица.

Нет, не такая она и глупая. Понимает, что к чему, позволяя себя обманывать. Но такой подход, как я думаю, еще хуже, чем если бы она была вовсе неспособна к размышлениям. Она может вникать в проблемы государства, хватило бы ума на многое, но не хочет этого делать.

— И тогда, следуя своему приказу, как истинный гвардеец Измайловского полка, коего командиром является славный Густав Бирон, унтер-лейтенант Норов выразил сомнение в самой возможности отдать осадные пушки ворогу… — пафосно, громогласно, величественно, будто бы объявлял выход самой Императрицы Всероссийской и прочее-прочее, слуга зачитывал непонятно кем составленную реляцию.

Но главное, что там было всё изложено таким образом, что я — действительно герой. Но и не я один. Как после такого спектакля с серьезным видом слушать официальную версию произошедшего? Можно, вон как здесь все внимают словам зачитывающего бумаги.

— И экзерциции в том деле, что были наукой от начальствующего лица, пошли на пользу в разгроме французского абордажа. Сию науку унтер-лейтенант Норов и люди, подвластные ему, получили в обучении славного майора Измайловского полка Густава Бирона… — продолжал извиваться и впихивать глобус в сову, или сову натягивать на глобус, читающий реляцию слуга.

Были упомянуты и славный Миних, и мудрое начальствующее лицо — генерал-майор Юрий Фёдорович Лесли… И для меня было неожиданно, что он уже читался как генерал-майор. Сам-то Лесли в курсе ли? Перепрыгнул через чин. Но это даже к лучшему. Лесли хорошим генералом будет, дельным, если только не станет увлекаться собственным участием впереди всех в сражениях.

Конечно же, к ситуации смогли приплести и императорского фаворита. Мол, это он меня наставлял, как нужно действовать, и говорил со мной о долге и любви к Отечеству, когда я, как и другие сопровождающие осадные орудия гвардейцы, отправлялся на войну.

Вот честно… А им самим не противно всё вот это вот? Ведь ясно, что больше половины слов, которые только что прозвучали — это какая-то казуистика или даже откровенная ложь. Но нет… Сидят, внимают, государыня даже нахмурила «брежневские» брови, вслушиваясь в слова. Понимают они все.

— Экие славные у меня слуги, полководцы и мужи-политикусы! — подобравшись на своём большом стуле, явив некую форму величия, провозгласила императрица. — И ты неплох, гвардеец! Науку от мудрых наставников внимать не каждый может, а применять ее — тем паче.

Чего? Каких же всё-таки трудов мне стоило сдержаться, не рассмеяться и не обрушиться с обвинениями и разоблачениями в сторону того же самого Бирона. Это он-то мудрый наставник? Невероятно сложно было побороть объединившиеся в коалицию юношеское безрассудство и старческую обиду — два тех качества, которые я в себе до сих пор так полностью и не изжил после приобретения новой жизни.

Но есть несколько психологических приёмов. Сейчас выдохну, посчитаю овец или Антошек, а может быть, царей да царевичей… Михаил Федорович, Алексей Михайлович, Федор Алексеевич… Так можно выиграть время, пик безрассудных порывов снизится, а мозг начнёт уже работать на логику, а не на нервы. Хотя, с учётом моей нынешней фамилии… Можно иногда и показывать свой норов.

Но явно не сейчас.

— Ну, и где же то обещанное золото Лещинского, коим ему, поганцу ляшскому, заплатили, чтобы он супротив меня пошёл? — государыня явно проявляла нетерпение.

Мне тоже было интересно, на самом деле, где те самые сундуки, что были доставлены в Петергоф. Может быть, уже кто-то проводит инспекцию содержимого? Это будет вполне ясно по пломбам и сломленным печатям.

Для честности, для того чтобы было меньше вероятностей залезть в сундуки, в которые я до того уже немного и залезал, но никому другому позволять не хотел, были поставлены пломбы. Причём они были двойными. С одной стороны сундуки были запаяны свинцом, причём на металле был произведён оттиск личной печати Миниха, с другой стороны стояла также вислоухая печать того же самого Миниха, только восковая.

— Вот, матушькья, злата твоя! — Бирон торжественно махнул рукой, указывая в сторону пешеходных дорожек, по которым на великолепных конях, таких, что я и в будущем не видывал, везли сундуки с золотом.

Кони шли натужно, несмотря на то, что каждый сундук был приторочен ко двум коням сразу таким образом, что находился посередине их, и это в какой-то степени распределяло тяжесть. Бедные животные так и норовили клониться друг к дружке, но рядом идущие конюхи подгоняли лошадей идти вперёд. И… блеск из раскрытых сундуков доказывал, что туда уже кто-то залез. И никакие печати не остановили.

Разве стоило ожидать чего-то другого?

— Герцог, а отчего сундуки отворены? — мимо государыни этот факт не прошел.

Да и те, кто открывал сундуки, не удосужились убрать следы деяний своих. Пломбы разломанные так и оставались на вместилищах сокровищ.

— Так, матушькья, я есть осмотр сундук. Крамола не надо быть, — ломая и коверкая русскую речь, сказал хитрозадый Бирон.

— Я вижу, что сундуки не пустые, посему и думать не стану о лиходействе, — говорила Анна Иоанновна, будто заворожённая, любуясь блеском от содержимого сундуков.

— Сие много, герцог? — спросила государыня.

Бирон посмотрел на идущего впереди процессии с драгоценностями слугу. Тот понял, что от него хотят услышать.

— В рублях, Ваше Императорское Величество, около миллиона будет. Сосчитать не поспели, не серчайте, Ваше Величество, — отвечал после разрешения герцога слуга.

Сумма в миллион рублей даже для меня звучала огромной. Всё благодаря тому, что большинство изделий были из золота. А будь это в серебре, так и вовсе там, у Данцига, мы бы не осилили донести сундуки до места назначения.

Но было одно важное обстоятельство… Христофор Антонович Миних, с присущей ему немецкой педантичностью, перед тем, как поставить пломбы, напряг всех интендантов, которые были у него под рукой, чтобы точно посчитали количество и золотых монет, и серебряных, и украшений, а всё это подсчитанное перевели в рубли. Была выдана сопроводительная бумага с печатью фельдмаршала, в которой указывалась сумма в 1 миллион 116 тысяч рублей. Бумага затерялась? Вот только где?

Я, после того, как мы сразу взяли некоторое количество золота и украшений, не залезал в сундуки ни разу. Более чем уверен, что и Миних этого не делал, так как он настоял, чтобы подсчёт и пломбирование проделаны были в моём присутствии. Выходит, что всех минут десяти-пятнадцати задержки, когда открывались сундуки, чтобы их повесить на коней, хватило, чтобы процентов десять, если не больше, денег уже ушло куда-то или кому-то. Филигранное воровство!

Сколько в прошлой жизни я читал о том, что Эрнст Иоганн Бирон не был излишне вороват, чай, не Меншиков Алексашка. По крайней мере, его в этом не смогли обвинить на суде, даже когда цель была найти обвинение. То ли книги из будущего врут, то ли кто-то пользуется Бироном. Сколько ещё предстоит узнать о нынешних раскладах… Но есть такое убеждение, что знание далеко не всегда может сыграть положительную роль в том, как я буду действовать в этом мире [Некоторые современники указывали на то, что герцогом Бироном многие пользовались. Вероятно, он понимал это, но старался быть для многих своим, удобным человеком].

— А покроет ли это все траты на войну? — удивительно, но женщина, которую я не душой, а пока лишь вынужденно признаю несколько недалёкой, задаёт вполне уместный и глубокий вопрос.

— Покроет, матушка! — уверенно ответил граф.

— А ты, гвардеец, как думаешь? Небось, когда фельдмаршал затевал такое дело, мог тебе сказать, каково оно сие воспринимать: грабим ли Лещинского али справедливость воздаём? — наконец-таки обратила на меня внимание государыня.

— Станислав Лещинский враг нашему Отечеству. Сие было и при Петре Великом, и ныне же он остаётся таковым. А коли кто враг, то великая русская государыня войной требует то, что потрачено на борьбу с ворогом. Тут бы взглянуть, Ваше Императорское Величество, на вечный мир с Польшей. Немало русских земель всё ещё находится в Речи Посполитой, — высказался я.

— Красив, да и наглец! — с непонятной для меня интонацией сказала государыня.

А мне послышалось почему-то: «красивого казнить!» Экий выверт сознания.

Установилась тишина. Все присутствующие, даже шуты и шутихи, смотрели на меня с нескрываемым удивлением. Один лишь взгляд затравленного, униженного старика, что постоянно стоял неподалёку от Анны Иоанновны с кувшином какого-то напитка, был, скорее, сочувствующим.

— Окститесь! — императрица громко засмеялась, словно только что была молния, а сейчас последовал гром. — Сей отрок впервые предстал передо мной. Не ведает, что невмочно молвить императрице, что она может делать, а что нет. Так ведь, герой?

— Почитаю вас, Ваше Величество, более всего на свете! — сказал я, преклонив одно колено.

Герцог поморщился. Наверное, в таких случаях большинство падает на оба колена. Но для меня это возможно только лишь перед Богом, ну или перед матерью.

— Дарую тебе за добрые дела твои чин капитана, а тако же две тысячи рублей на покупку земель, — лукавая ухмылка проскользнула на смуглом лице государыни. — Али башкирских земель покупать правомерно, али в Диком поле, на юго-восток от днепровских порогов. Иных земель не сметь покупать! Ну и пятьсот золотых нынче же тебе дадут, дабы никто не сказал, что государыня одаривать славных мужей невмочна.

Императрица отвернула голову, показывая, что разговор со мной закончен. А я, признаться, несмотря на то, что мозг работал на весь свой ресурс, так и не понял, наградили меня или почти что наказали.

Да, чин капитана, как и пятьсот золотых монет живыми деньгами — это очень хорошо. Это даже отлично. А вот обязательная покупка земель, пусть и на очень большую сумму в две тысячи рублей — это, скорее, наказание. У кого земли покупать? Рядом с крымскими татарами, которых всё ещё никак не угомонят?

Если история будет двигаться таким же путём, то сделают это лишь во второй половине нынешнего века. А землю в Башкирии? Такие события там разворачиваются, что даже историки будущего не могут прийти к единому мнению, сколь полноводна была река крови, пролившаяся в тридцатых годах нынешнего века в том регионе.

— Спаси Христос, великая государыня, за милость вашу, доброту и справедливость! — собрав всю волю в кулак, даже поверив в то, что я сейчас говорил, вроде бы как, искренне, произнёс я.

— Ступай, милый, да помни, кто милость тебе явил, — сказала государыня и махнула рукой.

«И кто над тобой пошутил чуть ли не до инфарктного состояния» — подумал я, прибавляя, что точно не забуду эту встречу.

Что ж… Не получилось «из грязи сразу в князи». Но задел получен. Даже то, что ротмистр гвардии — немалого стоит. И с землёй придумаем.

Взять даже и купить землю западнее Бахмута, на самой границе с Крымским ханством. Купить, но, естественно, не облагораживать ее до тех пор, пока земли эти не станут относительно безопасны. А потом… Там развернуть можно доброе хозяйство. Такое, что и вложенная тысяча рублей начнет приносить все три тысячи. Но… сие дело грядущего.

И я скорее себя успокаивал. Искал в спорном награждении свой позитив. Лукавство все же какое-то произошло, и что-то тут не так. Не пробуют ли разыгрывать мою фигуру? Да, я далек от власти, но ситуативно… как героя и бравого гвардейца?.. Нужно взвесить все «за» и «против».

* * *

Гвардеец ушел, а государыня с недовольным видом посмотрела на своего фаворита. То, что хотела высказать Бирону императрица, было даже не для, казалось, привыкших ко всему ушей шутов. Так что Анна Иоанновна потребовала привести свою первую шутиху, Авдотью Буженинову.

— Ну, Авдотья, что скажешь? Поговорила с этим красавцем? — спросила императрица у своей любимой шутихи, калмычки.

— Ох, матушка, и пригожий ен, да сурьезный. Смотрит… юнец жа, а глаза мудры. Меня не забижал, молвил, как с чадом малым, но не забижал… — отвечала шутиха.

— Дело говорить, Дуня, а не свой девичий! — проявил нетерпение герцог Бирон.

— Молвила хулу на меня, что я такая-сякая?.. — строго спросила императрица.

— Да, матушка красавица ты наша. Так он потребовал меня замолчать, а то прогонит, грозился по щекам отхлестать! — отвечала Буженинова. — Справный гвардеец. Твой, матушка.

— Токмо грозился?.. А должен был отхлестать тебя по щекам розовым! — строго сказала государыня, но было видно, что осталась довольна проверкой.

Пусть только глупцы и стали бы потакать крамольным словам шутихи, что государыня и дурна собой, и с Бироном симпатии имеет, и много чего другого. Но, как ни странно, а таких глупцов хватает, которые вместо того, чтобы вразумить карлицу, начинают или расспрашивать подробности о личной жизни императрицы, ну или наговаривать себе на дыбу в Тайной канцелярии.

— Вот тебе, Эрнестушка! — победно сказала государыня, когда расспросила в подробностях Авдотью. — Мудрый вьюнош попался. Эка держался, стервец! Иной бы в колени бросился, да молил бы с слезми на очах. А ентот… Выдержка есть и Норов… Эка! У Норова есть норов! И русский, православный. А мы ищем кого на место хворого Черкасского поставить.

— Матушькья! — испуганно сказал Бирон, переходя на немецкий язык. — Да разве же юнца такого худородного можно? Чем Волынский тебе не по нраву?

— Ха-ха-ха! — громоподобно рассмеялась государыня. — Спужалси? Не увлек еще юнца-гвардейца к себе, кабы ставить его на места доходные для твоего вспоможения? Но и я разумение имею, что не примут его. Токмо хотела бы я посмотреть паче и на лик Остермана, ежели поставила бы Норова в кабинет-министры. Смеху было бы!

Императрица резко посерьезнела.

— Наградила я его недолжно. Скажут еще, что не ценю героев Отечества своего. Отчего было бы майора не дать? Что? Спужался, Эрнестушка, что Норов вровень с братцем твоим станет, с Густавом? И пошто такое имение, на кое-серебро даю, что и землю в нем пахать опасно? — отчитывала государыня своего фаворита.

Бирон молчал. На самом деле, он в какой-то момент подумал, что вот такой юнец мог бы даже где-то потеснить его, графа. Мало ли… И в кровать заберется венценосной вдовушке. Красив, статен Норов, опять же, не столь и худороден. А вот то, что касается его ли ротмистр человек, то Бирон не сомневался, что гвардеец таким станет. А башкирские земли почему? Так нужно все знать графу, как действовать будет Оренбургская экспедиция.

Еще когда пришло первое письмо от Миниха, граф приказал узнать о происхождении Норова. Мало ли… Государыня же отреагировала весьма благосклонно на подвиги гвардейца. А потом еще и золото Лещинского… Императрица же падкая на деньги. Это у нее уже в характере, что сложился в сравнительной нищете во время пребывания в Курляндии. Так что все могло быть.

Потомок этого Норова когда-то был шведом и пришел на службу к Ивану III. Сказать, что сильно прославленный род, так и не скажешь, хотя имение под Коломной было, пусть и всего-то на восемьдесят душ. Но если называть худородным человека, чьи предки уже как почти двести пятьдесят лет справно служат России, пусть и не на первых ролях, то кто тогда сами Бирон? Укравший фамилию у французского герцога [Эрнст Иоганн Бюрен заплатил, чтобы «поправили» его родословную и связали с французскими герцогами, за что один из французских Биронов грозился «выпороть наглеца при встрече»].

— Проверять нужно людей, матушькья всех, дело дать, кабы сладил, еще одно… Волынский же уже при Петре прославлял себя делами…

— Да, славно он пограбил Астрахань и Казань. Сам Александр Данилович Меншиков, поди, мог науку перенимать у Артемия Волынского, что так можно, — рассмеялась императрица.

Но не так, чтобы было до смеха. Придя к власти, так уж вышло, что Анна Иоанновна сильно «проредила» русских вельмож. Верховный Совет то ли казнен, то ли в ссылке. И немало было рядом с ней немцев. В тех же войсках… Миних, Ласси, Кларк… Вот и нужно было в кабинет-министры назначать кого-то их русских, а то глава Тайной канцелярии Ушаков уже сообщал, что начинаются разговоры про засилье немецкое при троне. И ведь не больше же чем при Петре иностранцев было, ну может только курляндцев стало больше. Так считай, что русские, пусть и формально в составе Речи Посполитой.

Может, потому и напоказ религиозна государыня, что стремится всем доказать — она русская государыня, она истинно православная. Ну и где можно, на какие должности, туда русских ставят. Вот и Ягужинский вновь возвысился, Бестужев-Рюмин. Каждый русский человек, не принадлежавший к кланам, но бывший образованным и опытным чиновником, нынче при должности. Но слишком многих пришлось снять Анне при приходе к власти, чтобы власть эта была истинной, а не шутейной, как предлагал Верховный Совет.

Бирон же понимал другое. Он подставлял гвардейца. Направлял своих врагов по ложному следу, чтобы подготовить приход во власть Артемия Волынского, человека, с которым Бирон связывал свою безоговорочную победу над всеми политическими конкурентами. Потому граф и сорвался и лично поехал встречать Норова, потому и называл его везде, где только можно, очень способным.

Глава 20

Если вы можете найти путь без каких-либо препятствий, он, вероятно, никуда не ведет.

Эрнесто Че Гевара

Окрестности Данцига

20 июня 1734 года

Еще не знающий о том, что он генерал-майор, полковник Лесли, решил повторить маневры не так давно уехавшего в Петербург гвардейского унтер-лейтенанта Норова. Рано утром большой отряд наиболее способных солдат и офицеров драгунского полка, отправились в обход леса. Цель была у Лесли, лихая, такая, за которую он еще больше добудет славы и для себя и для тех солдат, что с ним пошли.

После потопления французского фрегата Лесли будто бы окрылился. Он уже не хотел довольствоваться простым сидением на месте и быть резервом, который, потому как развиваются события, вряд ли использовать будут. Так что, испросив дозволение к командующего Миниха, Юрий Федорович отправился на охоту.

Рядом с полковников в кустах залегали еще люди. А от одного так и вовсе неприятно пахло протухшим мясом. Горожанин Данцига, Курт, действительно, разбирал протухшую, ранее плохо посоленную, солонину, чтобы выбрать хоть что-то, что можно было продать. Вот и провонял насквозь тухлятиной.

— Тут должен он выйти? — спрашивал ротмистр Эрик фон Берг, служащий в одном из двух полков драгун, что были под командованием Лесли.

И сам полковник отлично знал немецкий язык. И мог бы общаться с жителем Данцига, который наводил русский отряд на цель. Но так вышло, что в полку был немец, вполне обрусевший, правда все еще лютеранин, который имел родственников в осаждаемом городе.

Вот и получилось связаться с родственниками, а те, за небольшую плату и за обещание после штурма не грабить их, а расторговаться, согласились навести полковника и его солдат на крупного зверя.

— Да, я слышал, как Клауса Зиверта, он заведовал цехом рыбаков… Так вот, Клауса принудили отдать свои лодки, чтобы на них переправлялся сам король! — сказал горожанин. — Это уже последние лодки, что есть в городе.

— Он не король! Король Речи Посполитой Август… Когда выберут, его, — все же встрял в разговор полковник Лесли.

— Да, конечно, господин, так и есть, — поспешил согласиться Курт Шнецель, не самый захудалый купец в Данциге.

Правда в прошлом он был успешным купцом, ибо многие торговцы Данцига от этой войны несут такие убытки, что не факт, смогут ли восстановить свое благосостояние. Тем более, что в город вернется та часть торговых людей, которая убежала из города до прихода русских. И теперь эти беглецы очень даже заработали в качестве маркитантов при русских войсках. Они и займут места банкротов.

— А все ли наши договоренности в силе, господин? — спрашивал Курт, конечно же ища себе выгоду.

Нет, не выгоду даже, а способ выжить. Ведь полковник Лесли пообещал Шнецелю, что его полки скупят весь товар Курта, как только город окончательно сам решит свою судьбу.

— Тебе мало слова русского офицера? — вступился за полковника ротмистр. — Не позорь свое имя, пусть ты и очень дальний мой родственник.

Как такового штурма Данцига и не случилось. Пришёл русский флот, французы хоть и не сразу увели свои корабли, попробовали ещё вступить в сражение, будто бы мстили за потопленный фрегат «Бриллиант». Но и ветер им не благоволил, да и особого желания погибать не за грош у французов не оказалось.

Русскому флоту стоило лишь показать, что он готов к сражению, не убоялся противника, как французы под почти что бездействие русских стали уходить прочь. А когда ещё русский линейный корабль «Святой Владимир» буквально случайным образом поставил двум линейным французским кораблям, идущим в линию «палочку» над «Т», да ещё и начал изготавливать орудия к бою…

Ретивые французские кораблики стали уходить прочь, в сторону Датских проливов. И уже как четыре дня Данциг действительно находился в осаде, с окончательно отрезанными путями снабжения. Надежд у жителей города не оставалось, а обещания о скорой помощи французов с уходом королевского флота, рухнули, как надежды на светлое будущее, так красочно обрисованное ранее Лещинским.

Ещё не знавший о том, что он уже генерал-майор, Юрий Фёдорович Лесли смотрел в зрительную трубу, обозревая окрестности. Рядом были два ротмистра, включая Саватеева, горожанин, указывавший место, где и должен был прорываться Лещинский.

Благодаря тем самым картам, что были добыты и даже доработаны унтер-лейтенантом Норовым, оперативный резерв пока ещё полковника Лесли получил дополнительные возможности. Теперь лес был полностью русским. Мало того, французам никак не удавалось наладить оборону противоположных от города берегов Вислы.

— А не обман ли это? — сказал Юрий Федорович, убирая зрительную трубу, глядеть в которую он уже устал.

— Никак не можно, господин! — отвечал Курт.

Но губы его начинали подрагивать, а колени трястись. Ротмистр Эрик фон Берг зло посматривал на своего дальнего, по материнской линии, родственника, даже не дворянина. Бергу было стыдно, что он в родстве с таким трусом и еще… Это унижение… Слово «господин» из уст Курта звучало чаще, чем того могли позволить приличия. Но деваться некуда, Берг уже назвал Курта родичем.

— Мы здесь за последние пять дней уже дважды были и все время отгоняли тех, кто хотел бежать. С чего вновь пробовать? Или у иных не получалось? — все же выражал скепсис Лесли.

Оперативный резерв полковника нашел ту военную нишу, которую смог занять и не считаться бездельниками. Как только начинались инженерные работы и на берег высаживалась масса людей из города, Юрий Фёдорович Лесли устраивал атаку, причём, уже даже с использованием коней, на которых по Норовской тропке через лес проходили драгуны.

Так что после того, как четырежды французы и поляки были скинуты в реку, потеряв при этом немалое количество солдат, которых нагоняли для строительных работ, идея удержать берег и тем самым полностью контролировать Вислу французским полякам показалась нежизнеспособной. Уж очень много эта идея способна была забрать жизней.

— Ваше высокоблагородие, — обратился к полковнику ротмистр Савватеев. — Думаете, что негодник Лещинский всё же здесь пройдёт?

— И вы туда же! — разъярился полковник.

Лесли с укором посмотрел на офицера, которого после подрыва фрегата приблизил к себе, многозначительно хмыкнул и вновь стал смотреть в зрительную трубу.

Было понятно, что единственный путь к спасению у Станислава Лещинского — это только пробовать бежать на запад, в сторону прусских земель. Впрочем, и на востоке были тоже прусские земли… Но нет, только лишь на запад.

В таком случае ещё сохранялась какая-то толика возможности уйти. Если же самопровозглашённый король остаётся в городе, то он будет сдан в самое ближайшее время горожанами. А если не горожанами, то та же польская шляхта выдаст французского ставленника.

Другой претендент на польский трон, Август, уже провозгласил всем помилование, независимо от того, принимал ли какой польский шляхтич участие в восстании или же нет. После того, как Российская империя стала столь деятельно участвовать в событиях, для всех политических игроков стало понятным, что Лещинскому королём не быть.

Так что шляхта задумывается, стоит ли ни за грош умирать, если можно ещё пожить. Пусть молчаливо, гордо, подбоченившись и высоко подняв подбородок, но смириться с приходом на престол Речи Посполитой русского, одновременно и австрийского ставленника, саксонского курфюрста Августа.

— Есть! Вода плещется! — полковник Лесли смотрел в зрительную трубу, ничего не видел, между тем, Савватеев услышал.

— Я же говорил, господин. Это он, это польский корол… негодяй польский, — обрадовался Курт.

Действительно, из-за прибрежных кустов вынырнули сразу четыре лодки, гребцы в которых споро перебирали вёслами, чтобы как можно быстрее оказаться на левом берегу Вислы. То, что это какие-то беженцы, те, кто хотят обойти правосудие, не приходилось сомневаться.

В принципе, горожанам Данцига лишь только объявили ультиматум, что они должны выплатить большую сумму денег, а также выдать Лещинского. И ничего более. Городских погромов, ясное дело, уже не случится. Страх перед разграблением был одной из скреп, позволяющей сопротивляться. Теперь же этой скрепы нет.

Для весьма богатого города два миллиона талеров, которые затребовал командующий русскими войсками Христофор Антонович Миних — сумма очень существенная. Но точно не смертельная. Так что город бурлил, город требовал от поляков уйти. Уже случались стычки между городской милицией и французами с поляками. Сам факт, что горожане объединялись в милицейские отряды, говорил о многом.

Да, большинство французов успели погрузиться на корабли и сейчас отбывали во Францию. Но некоторая их часть, та, которая непосредственно была в городе, а не в его округе, оставалась в западне.

Монти, французский посол, уже начал переговоры с Минихом о том, чтобы за определённую плату русские не трогали французов. По сути, дополнительно к двум миллионам талеров ещё двести тысяч — это та сумма, за которую давали французам уйти с поднятыми флагами, под бой барабанов и даже с высоко поднятыми носами.

— Он! В лодке Лещинский! Ждём, пока не пристанут к берегу! — скомандовал Лесли.

Приказы разлетелись по кустам и высокой траве. Добрались они и до опушки леса, где стояли до сотни конных драгун, с нетерпением ждущих приказа на атаку.

У Лещинского не было шанса. У Франции не было шанса в этой авантюре. У Польши пока еще есть шанс остаться державой, надолго ли…

* * *

Дорога Петергоф-Петербург

19 июня 1734 года

Куда пойти, куда податься? Кого б найти? Кому отдаться?

Как-то так. Попутку даже не словить, чтобы добраться из Петергофа в Петербург. Какую бы маршрутку или туристический автобус. Нет… Шел я по дороге один, да еще и с мешком тяжелого золота. Кстати, мешочек, тот, что мне вручили во дворце, был чуть поменьше, чем я сам себе взял из сокровищницы. Наверняка я сейчас обладатель примерно тысячи золотых монет. Это хорошо.

Плохо другое, что я так до конца и не понял, куда мне идти в Петербурге. К некоей Марте, которая не хозяйка трактира, а дочь трактирщика? Ну, той барышне, или женщине, к которой я, по разговорам с сержантом Кашиным, частенько заглядываю. Там я и живу. Правильнее — там я на постое. Впрочем, мне его полк не оплачивает.

Мимо проехала одна карета, я даже невольно чуть не поднял руку с оттопыренным пальцем, голосуя на дороге. А вот следующая карета остановилась чуть впереди, ну, насколько смогли затормозить кучер и два сопровождающих экипаж сзади «тормоза».

— Сударь, садитесь, в Петербург не так быстро пешим добраться, — сказал мужской голос, когда карета остановилась и открылась дверца.

Учил я когда-то своих детей и внуков, чтобы к незнакомым дядькам в машину не садились. И вот сам… Часто мы не придерживаемся той морали, которой учим своих детей.

— Ну же, сударь, вы же не собираетесь пешком идти до Петербурга? Сказывают, что порой лихие люди промышляют даже недалече от Стрельны, — со мной говорили, как мне показалось, с явной иронией.

Впрочем, погода явно менялась в пользу дождя, и заболеть никак не хотелось. Даже если и не схватить хворобу, то мокрым ходить не особо приятно. Хотя, у меня возникали мысли устроить себе такой вот кросс на выносливость пробежать хотя бы километров пять, больше вряд ли получится с нынешним организмом. Так что…

— Благодарю вас, действительно, было бы неплохо проехаться в приятной компании, — сказал я, взбираясь на ступеньку, спешно выставленную одним из лакеев.

Кто-то непростой остановился рядом со мной. Судить пока ещё сложно, какие цены в столице Российской империи, но уверен, что пара прекрасных лошадей, как и сама карета, внутрь которой я сейчас забирался, вынужденно сгибая голову, — удовольствие дорогое. Хотя, сейчас мне есть с чем сравнивать, и карета Бирона явно побогаче.

— Сударь, вы прибудете в любое место Петербурга, куда только укажете. И плата будет сущим пустяком… — приторная улыбка посетила хозяина кареты. — Вы лишь расскажите, как проходила ваша аудиенция у государыни, а также о чём вы говорили.

Я расплылся в улыбке, стараясь, чтобы она была ещё более приторной, чем та, что являл мне некий незнакомец. Но прежде, чем посылать его нахер, я решил хоть что-нибудь узнать. И мало ли кого могу послать. Может, это столь важный гражданин… ну этот… подданный ея величества, что боком обойдется и косой взгляд. Не лебезить, но не нарываться! Наверное, это мой ситуативный девиз.

— Вы наверняка моё имя знаете, а если нет, то не составит труда узнать. И скрывать себя я не стану. Посему, сударь, попрошу и вас представиться, — не меняя личину приветливости, сказал я.

Одновременно я уловил, так как держал ситуацию под контролем, движение правой руки моего собеседника. Он чуть распахнул свой на первый взгляд невзрачный кафтан, как будто бы приготавливаясь что-то достать из-за пояса. Я практически отзеркалил действие хозяина кареты.

Удивительно, но при встрече с государыней меня даже не обыскивали. И было кое-что и кроме шпаги, на которую я пока надеялся чуть меньше. А вот на нож, надежд было больше. К подкладке моего камзола были пришиты короткие ножны. На короткой дистанции, какой бы боец передо мной ни был, я имею все шансы на победу в схватке.

— Не думаю, сударь, что вам было бы полезно узнать моё имя. Разве же по этому поводу стоит сильно беспокоиться? — всё так же улыбаясь, но при этом смотря на меня серьёзным и решительным взглядом, произнёс собеседник.

— Боюсь, что разговор не получится. Я ведь могу подумать и о том, что вы польский или французский шпион, раз как честный человек не хотите представиться, — сказал я, подбирая ноги таким образом, чтобы быстро уйти в сторону, выхватить нож и нанести удар, если не получится приставить лезвие к горлу незнакомца.

Пауза затягивалась. В игре «кто кого переглядит» явного победителя не было выявлено.

— Сударь, и всё же я настаиваю на нашем разговоре. Спокойствие стоит дороже, нежели знания о моем имени, — сделал следующую попытку хозяин кареты.

— Я должен знать, кто передо мной, — сказал я, а когда увидел, как дёрнулась рука собеседника за обшлаг кафтана, поспешил добавить, нащупывая правой рукой рукоять ножа: — Я ведь убью вас. Хватит и умений, и сил, и решимости. Вы упомянули, что рядом со Стрельней шалят разбойники? А разве мы не подъезжаем к этому месту?

Намёк был более чем прозрачным. Я готов был действовать, а после списать все на таинственных лесных разбойников, в существовании которых в этих местах сильно сомневался. Ропша, Ораниенбаум, Петергоф… Да тут только охраны должно быть, может, лишь немногим меньше, чем в самом Петербурге.

— Вы не прознаете, кто я… не нынче же, может, когда-нибудь…

— Не получилось у нас поговорить, сударь…

Я осознавал, что пролитая здесь и сейчас кровь может принести немало хлопот. Но понимал я и другое: если позволять собой манипулировать да вот так разговаривать, то невозможно стать серьёзным человеком, с которым будут считаться.

И можно даже побеседовать, рассказать, о чём был разговор с императрицей, но лишь только в том случае, если в этом рассказе нет опасности для меня. Ну или есть существенная выгода от такого разговора. И, если тот, которому я буду рассказывать, будет вести себя не столь высокомерно, будто я и не гвардейский ротмистр вовсе.

— Прошу простить меня… Нынче нам не по пути, сударь! Но всякое бывает, еще встретимся, — сказал тогда незнакомец.

Он три раза сильно ударил по крыше кареты, и она остановилась. Не далее чем через секунд двадцать дверцу открыл лакей. Слуга не был вооружен, но сейчас можно понять, что с такой развитой физикой он вполне может выполнять и роль охранника. И движения… плавные, какие-то выверенные. Занятия фехтованием позволяли мне увидеть, так сказать, коллегу.

— Не могу сказать, что сильно огорчен, — сказал я, выходя из кареты.

Пассажир было дело дернул рукой, но я моментально среагировал и уже держал нож в руке, только пока не вытягивал его наружу из-под кафтана. Мои движения и решимость были оценены. Вновь мы застыли, уперевшись взглядами. Опять внутри кареты, казалось, заискрились молнии.

Я был готов действовать и увидев решительного соперника, который не хотел сдаваться, отступать так же не думал. Одно резкое движение, даже чих, и все, в узком пространстве начнется бой, в живых останется только один.

От автора:

Ноябрь 1853 год. Война с Европой начинается. Будущее отныне в руках нашего современника, ставшего генерал-адмиралом русского флота. Сейчас пишется 6 том серии.

https://author.today/work/333355

Глава 21

Справедливость должна быть сильной, а сила — справедливой!

Блез Паскаль

Петербург

19 июня 1734 года

Первым все же сдался мой противник. Причем вовремя это сделал, так как нога, на которую я собирался опереться для рывка, у меня начала неметь. Хозяин экипажа улыбнулся, вальяжно откинулся на спинку каретного дивана, чем освободил мне путь на выход.

— Был рад подвезти вас, сударь! — усмехнулся уже бывший собеседник. — Не поцарапали друг дружку, и то добро!

— Так и есть! Могла пролиться кровь, сударь. Отмыть вашу карету после ее было бы сложно, — вернул я усмешку, не став добавлять, чья именно, по моему убеждению, должна была пролится кровь.

Я вышел из кареты. Возле дверей стояли двое слуг, они не держали в руках оружие, но за поясом сзади торчали пистолеты. Туго бы мне пришлось, начни я драку. Но вероятность проиграть, — не повод не сражаться.

Таинственный собеседник поспешил ретироваться — как только я вышел, карета моментально тронулась. А в голове только и было: да, друг дружку не порезали. А могли, ой как могли! Пассажир был с гонором, из тех, кто готов повышать ставки. Он смотрел на меня решительно, прямо.

Не знаю до конца, как и почему, но я чувствую таких людей, готовых идти до конца. Это что-то похожее на животные инстинкты, ну и некоторое знание психологии, помноженное на наблюдение и опыт. Мне приходилось видеть затравленные взгляды людей, обреченные, готовые хоть бы идти на заклание. Но встречал и решительные взоры, когда человек был готов бороться за свою жизнь, даже если придётся зубами выгрызать право выжить и при этом не быть униженным.

Кто же послал такого человека по мою душу? Проверка на вшивость? Да уж… трон… он ведь, как солнце, обжигает. Вот и я приблизился, только полчаса постоял рядом с престолом, и результат: получаю легкие ожоги.

Но всё живое тянется к солнцу. Обжигается, но всё равно тянется. И без солнца не бывать урожая, да вовсе жизни нет, как без власти не бывать государству.

И все понимают, что власть жгучая, опасная, но разве же это многих останавливает? Да, верю — я могу изменять мир к лучшему. Но ведь и все, кто у власти, думают так же, что они могут и должны менять мир. Вопрос только в том, что есть для каждого мир. Для некоторых весь мир — это собственное эго. Вот сколько людей были у власти, но больно упали с Олимпа? Много, очень много. Но свято место пустым не бывает, находятся новые ловцы удачи.

Я поправил суму, проверил пояс, хорошо ли привязал притороченные мешочки с золотом… Знали бы окрест живущие люди, что такое богатство я несу в одиночку, вмиг бы встали на кривую дорожку и попробовали вилами меня встретить или топором приголубить. Золото из самого порядочного человека очень быстро делает преступника. Своего рода — это кольцо Всевластия, как во «Властелине колец». Колечно это пожирает человека и выпячивает самые низменные чувства.

Очередная карета остановилась рядом со мной, когда я уже пробежал километров семь со своим мешком, прошел еще пять. Стрельна была позади, но до Петербурга еще оставалось больше двух десятков километров. Я уставший, дело клонится к вечеру. И промок — все-таки долгий, но обильный дождь прошел, сапоги мокрые, а тяжесть от кафтана и остальной одежды, полученных во дворце полтысячи золотых, создавала впечатление, что я облачен в нелегкие доспехи.

Так что приходилось присматривать ночлег, а скорее, даже сушку, харчевню, ну и, наверное, прачечную. Грелку бы еще на все тело, да такую… Объёмистую и холмистую, мягкую и податливую… И никуда не деться от природы. Сопротивляюсь гормонам. Но даже такой: голодный, холодный, мокрый и злой, а все туда же: о женщинах думаю.

— Сударь, меня отправили за вами. Прошу простить, но не нашел вас в Петергофе, вот, подумал, что вы поехали сами… Далеко забрались пешим! Насилу догнал. Не соизволите составить мне компанию до Петербурга? — говорил на отличном русском языке некий франт, вылезший из кареты.

Ни на грош не верю. Все подстроено. Мне врезалось в память то, что происходило на аудиенции — балаган, шутовство! Снова развлекаются, ну или какие-то более рациональные цели имеют те, кто подстроил мое пешее путешествие. Без Бирона тут не обошлось, наверняка. Значит… А это может много чего значить.

Но добраться до Петербурга на своих ногах становится все более сложной задачей. Да и не нужно всех под одну гребенку мерять. Я знаю, я сто лет прожил, видел — хороших людей всегда хватает. Их даже больше, чем плохих, или — скорее плохих, так как даже в самом злостном злодее не всегда всё однозначно. Но хорошие всё посиживают да помалкивают, а то ждут чего-то. Вот и получается, что зло бросается в глаза чаще, чем добро.

Так что я залез к карету, не столько надеясь на хорошее, сколько убедив себя. Нужно же, чтоб уже кто-то проявил ко мне нормальное отношение. Сколько же можно за день видеть злобу и корчи придворного юмора!

— Везите меня! — сказал я, подкладывая под седалище подушку.

Уже научен жестким путешествием. Задница не отошла от поездки с Бироном. Тьфу ты… Как же двусмысленно.

— Не беспокойтесь, господин Норов, ваши неудобства закончились. Прошу простить меня. Но карета сломалась непредвиденно. А после оказалось, что вы уже и сами далече продвинулись к Петербургу, — оправдывался мой попутчик.

Говорили мы снова же на немецком языке. Причем я сам выбрал это наречение для общения. Ну видно же — немец передо мной. И по одежде, аскетичной, но недешевой, и по томику книжки рядом, на диванчике. Человек тем временем вежливо представился, назвался бароном Людвигом Паулем фон Беркеном.

— Вы заинтересовались моей книгой? — когда я в очередной раз скосил глаза на томик чтива, спросил мой попутчик.

— Пожалуй, что да! — отвечал я, желая все же завести непринужденную беседу, нарушить наше неловкое и, казалось, что обоюдно подозрительное молчание.

— О, это великолепное издание господина Марпергера. «Московитский купец» называется. Я в России меньше года, вот и узнаю о ней, — разоткровенничался фон Беркен. — А хотите, почитать дам? [«Московитский купец» Пауля Якоба Марпергера — по сути экономическое и политическое описание России, скорее, допетровской, с данными о большой роли немецких купцов и ремесленников].

— Был бы признателен, — сказал я, подумав о том, чтобы только книга не была запрещенной.

Читать! Как же я соскучился по чтению! Люди, привыкшие читать каждый день, становятся зависимыми от продолжений любимых историй. И в какой-то момент я даже поймал себя на мысли, что мне поистине жаль было оставлять в будущем те четыре книги, продолжений которых я так ждал.

В дальнейшем у нас сложился весьма интересный разговор. Беседовали о политике… Польской, немного шведской, но ни в коем случае не русской, так сказать, от греха подальше. Говорили и об экономике, в основном, расхваливая Россию за добычу металлов.

Но все равно ухо нужно было держать востро. Не буду обольщаться — В любом случае суть нашего разговора обязательно будет доведена до сведения графа Бирона. Да и вся эта история со злым полицейским… в смысле, злым попутчиком, с которым мы чуть не порезали друг друга, а после с добрым…

В целом в голове сложились два варианта, зачем еще и такой спектаклю был нужен графу. Первый — это такой жест, показать, кто в семье батя. Не слишком-то он хитрой выделки, при этом весьма трепетно относится к своему статусу и к своей «покупной» родословной, а значит, самоутверждаться за счёт других он просто-таки обязан.

Возможно ещё, что меня проверяют на стрессоустойчивость. По крайней мере, я сам мог бы что-нибудь такое провернуть, если бы мне нужно было посмотреть на человека. Однако подобная проверка должна иметь свою цель, а что же предположить? Вряд ли во мне герцог Бирон видит уже какого-то своего ставленника.

Но есть третий вариант, почему меня отправили пешком и не предложили экипаж… Очень многое в России, в Советском Союзе и на Руси происходило из-за того, что кто-то где-то что-то забыл, недоработал, поленился. Уснул кучер, прозевал мой выход из Петергофа, вот и не послали никого, чтобы меня отвезти в Санкт-Петербург.

Вполне возможно.

— Вы же мне не признаетесь, почему именно не успели предложить мне карету? Ну не вправду поломка же… — в конце нашего путешествия, когда я был уже уверен в безопасности, спросил у барона.

— Увы. Не буду лгать, но не скажу и правды. А между тем, сударь, мы прибыли к трактиру «У Марты», — сказал собеседник где-то через семь часов, проведенных в пути.

Барон разгладил свои аккуратные усы, не прекращая при этом зубоскалить.

— Я в России не так давно, но тоже знаю, что Марта — больно справная девица! Да ничего не подумайте, ко мне она симпатию не возымела. А я ей и деньги предлагал, и даже шоколаду сладкого наливал. Так что, не обессудьте, имею зависть до вашего успеха. Расскажете, как? — говорил на прощанье Людвиг Пауль фон Беркен.

.— Прошу простить меня, но нет… — я улыбнулся. — Не разговорите нисколько. Не стану я порочить честь дамы.

— И то верно! Прошу простить меня. Честь имею! — фон Беркен захлопнул дверцу кареты и тронулся по своим делам.

Я не стал ничего отвечать, хотя образ этой самой Марты уже сформировался. Не любил я никогда легкодоступных женщин. Хотя… Разве есть у меня возможность, да и желание за кем-то приударить? И общество, пусть я ещё его и не понял, но… нравы нынче еще не столь галантные, что безбоязненно можно становиться любовником даже самой знатной дамы, а при этом гонять чаи и пить вино с её мужем.

Время было позднее, прохладное, и шерстяная ткань всё никак не хотела сушиться на моём теле. Нужно было бы обзавестись часами, если они в этом времени уже более-менее доступны. Вот сейчас, по ощущениям, как бы уже и не заполночь.

Трактир, на самом деле, назывался не «У Марты». Из деревянных резных букв, шрифта, более похожего на готический, составлялась вывеска: «Герберг», что фактически означало в переводе с немецкого «постоялый двор».

Само заведение находилось на Васильевском острове, на одиннадцатой линии, как и в этом времени назывались улицы здесь. Так что, получается, что жил я, можно сказать, в центре столицы Российской империи, но это если смотреть из двадцать первого века. Здание трактира, а вернее, три соединённых дома, было частично каменным, но в большей степени деревянным. И, видно, заведение это вполне даже приличное [рядом, на Васильевском острове, было заведение трактирщика Милле, куда при жизни часто захаживал сам Пётр Великий].

— Кого там черти носят? — услышал я ворчащий голос за дверью.

— Это Александр Лукич Норов! — решил отозваться я.

Дверь скрипнула, в проёме показался полноватый мужик в фартуке, сплошь заляпанном кровью.

— Ты? Да как посмел прийти после всего? Я и на тебя управу найду!

М-да. Как-то не особенно приветливо меня встречали.

Но я, получается, вернулся домой. Я ли? Да, без сомнений. Никакого раздвоения личностей не было. Вовсе психологические проблемы были только в том, что молодое тело требовало любви, ну или той пошлости, которая часто за словом «любовь» прячут люди. Несколько это мешало думать, но не критично.

Я стоял и смотрел на мужика. Его угрозы не шли ни в какое сравнение с теми, что я почувствовал в карете с незнакомцем. Так что угомоню трактирщика, или договорюсь.

Важнее для меня иное, что наступает время, когда мне придется так или иначе, но участвовать в интригах. Чью сторону взять? А для этого нужно, как минимум, изучить и понять все стороны. Государыню я увидел. И впечатлений более чем достаточно, да не самых лучших. Значит ли это, что я буду действовать против нее? Нет.

А еще я очень хочу найти возможность и создать, сделать что-нибудь из того, что прямо на поверхности, с чем в голове я не смогу безмятежно жить. Ведь можно же и нужно создать ульи и медогонку, сатуратор, прядильный станок, молниеотвод. Изменить что-нибудь в области вооружения, чтобы сделать возможным победу в грядущей войне с Османской империи. А «колумбовые продукты»? Многое для меня очевидно, что принесет деньги и мне, да и для России польза будет несомненная.

Так что дел много, очень много. И все только-только начинается. Я, старик столетний, это теперь знаю точно.

* * *

Сарское Село

19 июня 1734 года

Первая красавица России смотрелась в зеркало и умилялась собственной неотразимости. Длинные красивые ноги, рыжеватые, с золотистым отблеском волосы и просто огромная грудь, которую Елизавета Петровна умеренно демонстрировала почти в любом своём наряде, — всё это не могло оставить равнодушным ни одного мужчину, если он хоть как-то интересовался женщинами.

Лиза знала, что главное её оружие — именно красота. Она для многих мужчин казалась доступной, но при этом не так чтобы многие мужчины могли похвастаться, что действительно обладали ее телом. А некоторые, кто умел и хотел думать, нередко приходили к выводу, что это не они обладали Елизаветой Петровной, а, скорее, наоборот. И не гляди, что домострой и в некотором роде униженное положение женщины так окончательно и не были изведены даже в той современной Российской империи, где, казалось бы, повсеместно стремились к просвещённости.

Елизавета Петровна привстала с пуфика, игриво улыбнулась своему отображению в зеркале, грациозно сдвинула лямки с плеч, и ночная рубашка послушно упала на пол. Женщина усмехнулась.

Хороша! Нет, она больше, чем красива — она божественна! Важно только знать, как этим ресурсом правильно распорядиться.

— Эх, Лёшенька, был бы ты принцем заморским! — произнесла Елизавета Петровна, посматривая на своего возлюбленного Лёшку Розума, что свернулся калачиком и посапывал на полу у двери в спальню Елизаветы Петровны.

Вчера Алёшка Розум снова напился, как это с ним бывает, может, только чуть чаще, чем раз в месяц. И снова ударил Елизавету Петровну, что бывает ещё чуть реже. И снова, лишь только немного отойдя от хмельного забытья, Алексей Григорьевич Разумовский вымаливал прощение, стоя на коленях у дверей в спальню дочери Петра Великого. И, как это постоянно и бывает, Лиза простила своего любимого недотёпу. Странным образом в этой женщине сочетались и простая русская баба, и просвещенная царевна.

Стук в дверь был, скорее, как данность. Мавра Егорьевна Шепелева, ближайшая подружка Елизаветы, не дожидаясь разрешения, вошла в комнату, переступив через лежащего у порога Алексея.

— Снова упился? — спросила Мавра.

Но и тут ответа не дождалась.

— Говори, чего пришла! — недовольно буркнула Лиза, надевая ночную рубаху.

— Чего прячешь красоту такую? — усмехнулась Мавра.

Она завидовала Елизавете почти во всем, но при этом искренне любила свою подругу.

— Мне что? Прогнать тебя? Говори уже!

— Послание тебе передали. Оно нынче у одного гвардейца.

— И чего окольными путями ходить? Тот, кто сказал о послании, не мог ли его и передать? — удивилась Елизавета Петровна.

— И у таможни или у постов остановили б, нашли и доставили Бирону? А гвардейца этого никто не проверял бы. Он золотавез столько, что это никому бы не показывали, в обход таможни и постов.

— И как? Ты… заберешь послание то? — испуганно спрашивала Елизавета, прекрасно понимая, что именно может быть посланием.

— То еще не все… Он красив, статен, и обласкан нашей коровой, уже ротмистр Измайловского полка! — усмехнулась Мавра, понимая, что Елизавета точно заинтересуется.

Лиза бросила короткий взгляд на все еще спящего на полу Алексея Розума.

— Пошли чаю выпьем, а ты мне всё расскажешь про того гвардейца! — сказала Елизавета, набросила на себя шелковый халат и первая вышла из одной из своих спален, которые меняла почти каждую ночь.

Пришлось и Елизавете перешагнуть через Лешку Розума. Может быть, не только ей придется перешагивать через Разумовского? Или не придется? Время покажет, уже очень скоро, причем.

Читайте продолжение «Фаворита» прямо сейчас: https://author.today/reader/459685/4281975

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Фаворит. Русские не сдаются!

Content

Фаворит. Русские не сдаются!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Nota bene