Двуглавый. Книга вторая

От автора

Помнится, древние римляне 1 марта отмечали новый год, а я 1 марта начал выкладывать вторую книгу «Двуглавого». Весна, новая книга и всё такое прочее…

Честно говоря, последствия поразившего меня в прошлом году творческого кризиса я полностью ещё не преодолел, но некоторые улучшения налицо и грех было бы дальше оставлять вас, дорогие мои и уважаемые, без продолжения истории двух Викторов Елисеевых, и так уже затянул…

На обозримое будущее выкладка новых глав планируется дважды в неделю, по средам и субботам. Примерно треть книги будет бесплатной, я люблю длинные ознакомительные фрагменты, чтобы решение о покупке книги было осознанным.

В новой книге попробую добавить действия, а что и как у меня получится, судить уже вам.

Ваш автор

Глава 1

О делах новых и старых

— Ну хорош! Хорош! Прям красавец! — подначивал я тёзку, пока он красовался перед зеркалом. — Подбоченься ещё да рожу героическую сострой, вообще самое оно будет!

— Да ладно тебе язвить-то, — беззлобно отмахивался он. — Завидовать, между прочим, нехорошо.

— Ну знаешь, хвастовство человека тоже не красит, — напомнил я. — Хотя ладно, имеешь право, чего уж теперь…

— Вот то-то же! — торжествующе возвестил дворянин Елисеев и всё-таки состроил рожу — не героическую, правда, но очень даже важную, почти что начальственную.

Но да, тут он был в своём праве, не подкопаешься. Свежеиспечённый внетабельный канцелярист дворцовой полиции Виктор Михайлович Елисеев только сегодня получил, наконец, два комплекта обмундирования — парадный и повседневный — и сейчас вовсю радовался обновкам, прямо-таки посильнее иной модницы. Да, портной дело своё знал, и опасаться за то, как мундиры будут сидеть на фигуре, у тёзки ни малейших оснований не было, но у портного-то ему приходилось вести себя чинно и с достоинством, а тут-то совсем другое дело! Особый писк для тёзки состоял ещё и в том, что это был первый в его жизни пошив одежды у портного в сугубо индивидуальном порядке — в корпусе кадету Елисееву просто подгоняли по фигуре мундиры стандартного пошива, а студент Елисеев обновлял свой гардероб исключительно в магазинах готового платья. Понятно, что не в дешёвых, и вещи покупал вполне себе добротные, но в плане престижности пошитым у мастера всё равно безнадёжно проигрывающие. Пришлось, правда, тёзке слегка добавить к казённому пособию, что он получил, как здесь говорят, на постройку мундира, и собственных денег, но оно того стоило, в чём мы только что и убедились.

Пока в процессе пошива обмундирования тёзку под охраной возили к портному и обратно, надворный советник Денневитц в промежутках между поездками познакомил дворянина Елисеева с правилами, которые следовало соблюдать при ношении тех самых мундиров. Собственно, на первые полгода службы правила эти какой-то сложностью не отличались: повседневный мундир полагалось постоянно носить в Кремле. За пределами Кремля можно и в штатском, но это по особому дозволению. Отслужив полгода, тёзка получит право самому решать, когда выходить из Кремля одетым по форме, а когда и нет, если, конечно, не будет на каждый конкретный случай какого-то специального распоряжения.

С парадным мундиром ещё проще — случаев, предусматривающих его обязательное ношение, не набиралось и двух десятков на год, плюс ещё раз десять могли обязать надевать его особым порядком.

Тем не менее, как раз парадный мундир внетабельному канцеляристу Елисееву пришлось надеть первым — именно в таком виде, как оно и положено, тёзка представлялся по случаю поступления на службу дворцовому коменданту генерал-майору Дашевичу, в непосредственном подчинении коего находилась дворцовая полиция. Кадетские года дворянин Елисеев ещё не забыл, так что смог порадовать начальство и отменной выправкой, и знанием строевой премудрости, пусть и чувствовал себя слегка непривычно со шпагой на боку — в кадетах он носил только короткий ножевой штык, да и то лишь когда назначали в дежурство.

Сама церемония представления много слов не заслуживает — его превосходительство принял нового служащего с благосклонностью, изволил отметить заслуги Виктора Михайловича в подавлении мятежа и от души пожелал внетабельному канцеляристу успехов в службе. Чисто протокольное мероприятие, в общем.

Я, кстати, уже интересовался у тёзки, почему он не пытается выведать у Денневитца насчёт заслуженной награды за свои недавние подвиги в усмирении того самого мятежа, но с этим всё оказалось куда сложнее, чем я себе думал. Дворянин Елисеев обстоятельно разъяснил мне, что жаловать ордена и медали за такое в Российской Империи не принято, да и награды не столь явные уже воспоследовали в виде исключительного порядка приёма на службу да всяческих льгот с привилегиями, которыми власти обставили решение тёзкиных вопросов с квартирой и учёбой, а там и по службе отличиться будет проще, с таким-то начальством, как господа Денневитц и Воронков. Не скажу, что такое объяснение меня прям так уж сильно устроило, но раз сам дворянин Елисеев не особо по этому поводу переживает, то так и быть, я тоже не стану.

В оценке же ближайших перспектив службы как таковой мы с тёзкой пребывали в полном единодушии. Да, нам обоим больше всего на свете хотелось поучаствовать в поиске заказчика покушения на дворянина Елисеева, но в то же время мы оба же прекрасно понимали, что в первую очередь почти наверняка придётся копаться в теневых делишках Михайловского института — очень уж многим на самом верху не понравилась причастность некоторых его специалистов к недавнему мятежу. Имелось, правда, ещё одно обстоятельство, глаза на которое открыл нам с тёзкой надворный советник Денневитц.

…В соответствии со славной традицией, в том или ином виде существующей здесь везде, при поступлении на службу новичок должен проставиться или, как тут говорят, накрыть стол новообретённым сослуживцам. Поскольку сильно расширять круг полностью посвящённых в дело высокое начальство предусмотрительно не желало, тех самых сослуживцев у дворянина Елисеева всего и было — Денневитц да Воронков. В данном случае тёзку это даже порадовало, потому как существенно сокращало затраты на угощение. Вот когда все собрались у тёзки в кремлёвской квартире и уселись за столом с единственной бутылкой красного вина и двумя большими блюдами с нарезкой хлеба, ветчин, сыров и колбас, Карл Фёдорович и выдал:

— Вы должны понимать, Виктор Михайлович: господа офицеры, которым вы помогли проникнуть в укрытие мятежников, хоть и дали слово не разглашать подробности, но рапорты написали очень обстоятельные. Дальше штаба лейб-гвардии Кремлёвского полка те рапорты, конечно, пошли только к нам, но штабные офицеры уже интересовались, нельзя ли провести в полку учения с применением ваших способностей.

Так, блин… Слова, пришедшие мне на ум по этому поводу, я из уважения к общественной нравственности пропущу, как и те речевые обороты, в которых тёзка выразил полное со мной согласие.

— Я хорошо помню, что вам это далось с большим трудом и неприятными последствиями, — продолжал Денневитц, — потому и предупредил господ офицеров о преждевременности таких вопросов и нежелательности подобных разговоров. Но вы же, Виктор Михайлович, знаете военных — за любое новшество, дающее им превосходство над противником, или хотя бы такое превосходство обещающее, они готовы ухватиться обеими руками. В свете предстоящих нам дел я буду и далее оберегать вас от чрезмерного интереса полкового начальства, но вечно такое продолжаться не сможет, и рано или поздно к вопросу об использовании ваших способностей в военных действиях вернуться придётся…

С теми же не упоминаемыми здесь словесными конструкциями мы оба вынуждены были признать, что надворный советник прав. Военным действительно только покажи что-то новенькое, за уши потом не оттащишь. Видел я в тёзкиной памяти, как светился от счастья подполковник Елисеев, когда в его батальон начали поступать самозарядные карабины Феоктистова и пистолеты-пулемёты Шпагина, так что хотелки кремлёвских гвардейцев смотрелись очень даже ожидаемо, странно даже, что до нас они дошли с такой задержкой. За эту задержку стоило сказать спасибо Денневитцу, как и за его предупреждение, но тут у тёзки нашлись и собственные соображения, с которыми я согласился.

— Я всё понимаю, Карл Фёдорович, и глубоко вам признателен, — блеснул дворянин Елисеев хорошими манерами, — однако же вот что должен сказать…

Денневитц с Воронковым показали самое заинтересованное внимание.

— Как студент Императорского Московского университета, я на собственном опыте знаком с преимуществами систематического образования, — после недолгой паузы продолжил тёзка, — и должен напомнить, что в развитии моих способностей такой системы не было. Откровенно говоря, мне представляется непродуманным заниматься подобными опытами без должного понимания самой сути моих способностей и без умения применять их, не причиняя вреда собственному здоровью.

— Соглашусь с вами, Виктор Михайлович, — недолго подумав над тёзкиными словами, ответил Денневитц. — В свете изложенных вами обстоятельств проведение опытов с военными было бы и вправду пока что излишним. Да и дел нам с вами других пока что хватит…

Для трёх взрослых здоровых мужчин уговорить бутылку вина никакого труда не составляет, однако, когда это произошло, тёзкины гости на продолжении банкета не настаивали, но предложение чаю с благодарностью приняли. Тёзка поставил электрический чайник, и пока тот грелся, вернулся к беседе. Вернуться-то он вернулся, но о каких-либо серьёзных вещах уже не говорили — так, Денневитц и Воронков поделились несколькими забавными историями из тех времён, когда они сами начинали службу, дворянин Елисеев в долгу не остался, вспомнив пару смешных случаев из кадетской и студенческой жизни, и лишь когда стало понятно, что новые сослуживцы вот-вот откланяются, Воронков взялся за портфель, до того скромно лежавший на пустовавшем четвёртом стуле.

— У меня для вас, Виктор Михайлович, не то чтобы подарок, но… — с этими словами сыщик извлёк из портфеля толстую картонную папку и аккуратно положил её на стол. — Заберу завтра, так что до утра прочесть успеете, благо, время ещё не позднее.

Что это за папка, мы с тёзкой почти сразу и сообразили, но всё же он глянул на обложку. Да, не ошиблись, Воронков оставил дворянину Елисееву дело о покушении на того самого дворянина. На том Денневитц с Воронковым попрощались и удалились, и тёзка, наскоро прибравшись на столе, взялся за чтение.

Как мы с тёзкой понимали, ничего нового после перемены Воронковым места службы в деле не появилось, поэтому приходилось признать, что работу московские сыщики проделали немалую. Большая её часть относилась к поискам заказчика преступления, что, опять же, говорило о несомненном профессионализме как самого Дмитрия Антоновича, так и сыскной части московской полиции в целом. Вот только с результатами этой высокопрофессиональной работы дело обстояло, мягко говоря, не лучшим образом.

Все установленные в ходе следствия связи незадачливого наёмного убийцы Голубева по кличке «Голубок» вели в никуда. Из тех лиц, связи которых с Голубевым удалось установить, ни у кого потребности в смерти дворянина Елисеева не просматривалось, никто из них не знал того дворянина лично, как не имелось ни у кого и общих с тёзкой знакомых. Да ещё и не всех тех лиц удалось разыскать и допросить — двое, хоть их имена и стали известны следствию, оставались пока что ненайденными, и это вызывало нехорошие подозрения и опасения, что их постигла незавидная судьба нежелательных свидетелей, по третьему же вообще имелось только словесное описание, которое могло бы подойти пусть не всем и каждому, но очень и очень многим. В общем, сплошные пустышки да концы в никуда, причём концы, очень похоже, что обрубленные.

Заодно выяснилось, чего ради Воронков ездил в Покров, когда тёзка встретился с ним в покровской полиции. Потерпев серию неудач в поисках заказчика преступления, Дмитрий Антонович решил действовать в обход и поискать наводчика — кто-то ведь знал, когда именно дворянин Елисеев поедет по своим университетским делам в Москву, не просто же так Голубев выехал ему навстречу. Собственно, поисками наводчика в Покрове занимался начальник сыскной части уездной полиции Греков, но и ему удача не сопутствовала. Из тёзкиной семьи никто на стороне о планах сына и брата не говорил, госпоже Фокиной не сообщал ничего на сей счёт сам тёзка. Вероятность того, что кто-то в Покрове за дворянином Елисеевым следил, и сразу после его отъезда сообщил Голубеву, отпала, когда выяснилось, что на городской телефонной станции никаких звонков в Москву в это время отмечено не было, как не отправлялись из города в столицу и срочные телеграммы.

Воронкова неудача с выездом в Покров не обескуражила, и он, вернувшись в Москву, принялся искать, кому время прибытия дворянина Елисеева было известно в столице. Нашёл, не зря же я говорил уже о профессионализме сыщика, но толку от его находки никакого не вышло. Оказалось, что на получение книг именно в тот день студент Елисеев был записан в библиотеке заранее, то есть знать о том могли все библиотечные служащие, да и не только они. Да, связи сотрудников университетской библиотеки начали проверять, но до перевода Воронкова в дворцовую полицию так и не закончили, а после перевода, похоже, и не продолжали. Опять мимо, увы.

Нашлась, тем не менее, в списке неудач и такая, что нам с тёзкой откровенно понравилась. В дело было подшито экспертное заключение, утверждавшее, что стекло, осколки которого обнаружены на месте преступления, в Российской Империи не производится, из-за границы в Россию не поставляется, и установить место его изготовления не представляется возможным. Далее эксперт, некий инженер Вербин, высказывал предположение, что принадлежат осколки, скорее всего, остеклению кабины автомобиля, но марка этого автомобиля лично ему неизвестна. Что ж, за высокую квалификацию господина Вербина можно было только порадоваться, но куда больше радовало нас с тёзкой полное отсутствие перспектив у попыток следствия прояснить вопрос с присутствием на месте преступления второго автомобиля и разыскать его водителя и пассажиров. Вот и не надо, нечего тут кому-то знать, что и как там произошло на самом деле, и нечего вообще никому знать о наших с тёзкой двух разумах. Так и всем жить проще, и нам спокойнее.

Тем не менее, несмотря на все неудачи, преследовавшие Воронкова, возможность оказаться раскрытым у дела ещё имелась, но для этого следовало проделать немалую работу.

Прежде всего оставалось разыскать, наконец, тех двух персонажей, связанных с Голубевым, как и установить личность третьего и тоже его найти. Больших надежд мы с тёзкой тут не питали, но необходимости найти этих фигурантов и таким образом закрыть вопрос с ними это не отменяло.

Изучение связей университетских библиотекарей представлялось более перспективным, хотя мы оба понимали, насколько долгой и кропотливой будет такая работа, и совсем не понимали, когда господин Воронков сможет за неё приняться. Но пока что выходило, что наводчика следовало искать именно там, а уже через него пытаться дотянуться и до заказчика. Тут, правда, тёзка обратил внимание на некоторую неувязку — если он записался на определённый день, почему Голубев выехал ему навстречу именно поздним вечером?

— А ты часто так поступал? — спросил я. — В смысле, часто ли выезжал в Москву в ночь, если у тебя были какие-то дела на следующий день?

— Да почти всегда, — подумав, ответил он.

— И время выезда тоже всегда было одним и тем же? — я захотел уточнений.

— Ну да, — признал дворянин Елисеев.

— Значит, среди твоих приятелей это знали почти что все? — продолжил я. — А от них мог узнать и вообще кто угодно?

— Получается, что так… — недовольно выдал тёзка.

Ну да, недовольство его я хорошо понимал — это что теперь, ещё и его университетских приятелей шерстить придётся? Та ещё работка, мать её, да и отношения с теми приятелями можно подпортить… Но заниматься этим, боюсь, будет надо, если только не найдётся в ходе следствия какая-то иная зацепка. Вот только когда теперь сможем мы к этому делу вернуться?..

Глава 2

Институтский переполох

В Михайловском институте физиологической психологии Российской Академии наук нас уже ждали, причём не только институтское начальство. Сразу за въездом на институтскую территорию успел расположиться пост жандармов — офицер, вахмистр и трое нижних чинов. Смотрелись жандармы — офицер с расстёгнутой кобурой, вахмистр с «юргенсом» и нижние чины с ППШ — даже несколько устрашающе, что нас с тёзкой, однако, не пугало, поскольку Денневитц по пути сообщил, что следствие в Михайловском институте будет вести особый комитет, составленный из чинов дворцовой полиции и жандармов, а если потребуется, привлекут и полицейских сыщиков.

Вопрос со свободой проезда Денневитц решил легко и просто, показав, не выходя из машины, служебный жетон, и наша колонна неспешно втянулась за ворота. Да, колонна — помимо бронированной «Яузы», перевозившей столь ценных служащих дворцовой полиции, как надворный советник Денневитц, титулярный советник Воронков и внетабельный канцелярист Елисеев, с нами ехали ещё одна «Яуза», уж не знаю, бронированная или нет, с какими-то нам с тёзкой незнакомыми господами в штатском, тентованный «кабан» с солдатами лейб-гвардии Кремлёвского полка, «Терек» с радиостанцией и два автобуса — один тоже с публикой в штатском, второй пустой, видимо, на случай арестов. Всё, короче, очень серьёзно, серьёзнее некуда.

На самом деле, как опять же рассказал Денневитц, гвардейцы и жандармы заняли Михайловский институт ещё на рассвете, и к нашему прибытию старательно исполняли известное в полицейской практике правило «всех впускать, никого не выпускать». Не знаю, кто операцией командовал, но действовал он исключительно грамотно — «захватчики» расположились на территории института так, что со стороны Камер-Коллежского Оленьего Вала никто бы и не заметил, что Михайловский институт взят ими под контроль.

Институтских сотрудников и служащих, с утра начавших приходить на службу, провожали на их рабочие места и велели заниматься своими делами, не перемещаясь ни между зданиями института, ни внутри каждого отдельного здания, так что к появлению в институте представителей того самого особого комитета обстановка в научно-исследовательском учреждении потихоньку становилась напряжённой и нездоровой, поэтому мы сразу взялись её разряжать и оздоровлять, насколько это было возможным сделать в рамках поставленных нам задач, каковых имелось аж три штуки. Первым номером значилось выявление всех сотрудников института, причастных к заговору и мятежу, с их арестами и последующим следствием для точного установления степени вины каждого. Под номером два шло разбирательство с частными заработками институтских сотрудников и вообще состоянием денежных дел в институте, тоже с арестами и дальнейшими следственными действиями. Номер же третий достался всему остальному, что господин надворный советник Денневитц посчитает достойным внимания, аресты и продолжение следствия также отдавались здесь на усмотрение Карла Фёдоровича.

— Надворный советник Денневитц! — вместе с очередным показом жетона назвал себя он на жандармском посту в фойе главного здания Михайловского института. — Кто здесь старший?

— Отдельного корпуса жандармов ротмистр Журавлёв! — представился высокий и длинноногий, под стать своей фамилии, офицер и принялся докладывать текущую обстановку: — Мною изъяты списки сотрудников и служителей института. Составлен отдельный список отсутствующих, каковых набралось одиннадцать человек, по их адресам отправлены наряды для выяснения причин отсутствия и, по возможности, доставки сюда. К настоящему времени доставлены четверо отсутствовавших без уважительной причины, оставлены караулы по месту жительства двоих больных, по остальным пятерым сведения пока не поступили!

— Превосходная работа, ротмистр! — Карл Фёдорович протянул жандарму руку. — Примите мою признательность! И дайте мне провожатого, знающего, где кабинет директора.

— Петров, проводи его высокоблагородие! — приказал ротмистр жандарму с лычками старшего унтер-офицера на погонах, и мы двинулись по институтским коридорам.

Директор Михайловского института академик Фёдор Фёдорович Угрюмов выглядел слегка растерянным и откровенно недовольным, что в его положении было вполне объяснимым. Но, надо отдать ему должное, ни лёгкая растерянность, ни сильное неудовольствие не мешали господину директору это своё положение оценивать здраво и выводы из него делать правильные. Это я о том, что препятствовать следствию он не пытался, напротив, всячески демонстрировал полную готовность к сотрудничеству и помощи, не забывая, однако, вежливо, но с настойчивостью напоминать о соблюдении установленных для такого случая процедур — когда прибывшие с нами господа в штатском принялись изымать документацию из его кабинета, Фёдор Фёдорович сам показывал, где и что у него лежит, но при этом внимательно следил за составлением описи изымаемого.

Такую же манеру избрал уважаемый академик и в ответах на задаваемые ему вопросы, отвечая подробно, обстоятельно, и, похоже, даже правдиво, но при этом изо всех сил стараясь выставить, насколько оно было возможным, себя лично и возглавляемое им учреждение в выгодном свете. Например, когда Денневитц поинтересовался, почему сотрудникам института позволяется отсутствовать на службе без уважительных к тому причин, академик Угрюмов вполне серьёзно принялся уверять Карла Фёдоровича в особом характере их занятий:

— Прошу вас, господин надворный советник, принять во внимание, что речь идёт о занятиях наукой, тем более в столь особенной её области, где от личных качеств и настроения исследователя зависит больше, нежели во всех иных, — пытался втолковать он. — Требовать от таких людей вдохновения и каких-то результатов исключительно в присутственные часы просто невозможно!

Возражать Денневитц не стал, но посмотрел на директора с таким укоризненно-недоумённым выражением, что тот замолчал чуть ли не на полуслове. М-да, как тут у них всё запущено… На несколько мгновений прервавшись с помощью в сортировке изымаемых документов, мы с тёзкой кратенько посовещались и сошлись на том, что директором института господину Угрюмову осталось быть совсем недолго.

А вот нам тут возиться предстояло как раз-таки долго. Закончив с документацией, мы под предводительством Денневитца оккупировали кабинет по соседству с директорским, временно выселив его обитателя, учёного секретаря института, и приступили к допросам. «Клиентов» Карл Фёдорович выбирал по изъятым жандармами спискам, приоритет отдавая тем, чьи фамилии звучали в показаниях лиц, причастных к деятельности «Экспедиции Субботина и Павлова», а также «прогульщикам», которых жандармы доставили на рабочие места. Кстати, количество этих доставленных успело уже увеличиться аж на три человека, последних двух по месту жительства не обнаружили, и Денневитц между делом подписал объявление их в розыск.

Закончив с допросами первой партии сотрудников института, Денневитц определил их всех в пассажиры арестантского автобуса и предложил подкрепиться в институтском буфете. Отказываться от такого предложения, да ещё исходящего от начальства, у нас с Воронковым желания не появилось, и мы в темпе перекусили бутербродами с ветчиной и колбасой, запили их крепким чаем, и тем самым восстановили силы перед продолжением допросов. Да, это Карл Фёдорович удачно устроил, с таким начальником и работать приятно.

Впрочем, на одном лишь столь своевременном перекусе приятные события на этот день не закончились. Маленьким праздником лично для нас с тёзкой стал допрос Николаши Михальцова, точнее, то изумление, в которое впал названный персонаж, увидев дворянина Елисеева в мундире дворцовой полиции. Строго говоря, не в мундире, мундиром тут называют только парадную форму, а в форменном сюртуке, но суть от того не меняется — Николаша натуральным образом обалдел, не сказать бы грубее.

Дворянин Елисее уже рассказывал Денневитцу и Воронкову о попытках Михальцова вовлечь его в нелегальную коммерческую деятельность институтских, вот и сделал Карл Фёдорович новому подчинённому подарок в честь первого дня настоящей службы. Имелась, однако и ещё одна причина — до нашего похода в буфет на допросах так и не прозвучало ничего такого, что можно было более-менее убедительно привязать к провалившемуся мятежу, и Денневиц, надо полагать, решил пока что порыться в подробностях нелегальных заработков сотрудников института, и начать с человека, о причастности которого к этим делишкам уже заранее знал.

После своих летних разговоров с тёзкой деваться Михальцову было уже совершенно некуда, и на допросе он прямо-таки соловьём заливался, подробно рассказывая всё, что знал и о чём догадывался, а затем в кабинет учёного секретаря жандармы одного за другим приводили тех, чьи имена звучали в песнях Николая. Надо ли говорить, что по итогам этих допросов свободных мест в арестантском автобусе заметно поубавилось?

С этой чередой допросов, чуть не показавшейся нам с тёзкой бесконечной, мы закончили к концу дня. Нормального дня, я имею в виду, а не рабочего, или, как тут говорят, присутственных часов. В арестантском автобусе по итогам нашей сегодняшней работы сидячих мест не осталось, кому-то предстояло прокатиться стоя. До всех допрошенных, то есть до всех сотрудников и служителей, жандармы под роспись довели распоряжение о запрете оставления места жительства и предупреждение о проверке соблюдения этого самого распоряжения. Как именно жандармы будут проверять, это уже их дело, у нас с тёзкой голова, несмотря на пребывание в ней аж двух разумов, уже основательно трещала, нам было не до таких тонкостей, пределом наших мечтаний стал тупой и бездумный отдых, желательно совмещённый со сном, даже есть как-то не особо и хотелось.

Но нет, пришлось ещё поучаствовать в размещении арестантов. По какой-то неведомой нам причине (интересоваться сил уже не хватало) Денневитц поделил их на две части — кого-то отвезли в расположение Московского жандармского дивизиона, остальных доставили в Комендантскую башню Кремля, как это недавно было с приспешниками Шпаковского. Именно остальных — у жандармов из арестантского автобуса высадили большую часть пассажиров.

— Ну-с, Виктор Михайлович, — Карл Фёдорович и сам выглядел уставшим, — не поделитесь впечатлениями?

Кажется, усталость не мешала надворному советнику уделить какое-то время учебно-воспитательной работе с новичком. Честно говоря, что я, что даже и тёзка испытывали острое желание выразить эти самые впечатления исключительно в нецензурных оборотах, но мозги у обоих ещё не настолько пострадали от усталости, так что ответил тёзка вполне нейтрально, зато правдиво:

— Откровенно говоря, Карл Фёдорович, самое сильное моё впечатление сейчас — усталость.

— Понимаю, Виктор Михайлович, понимаю, — в голосе Денневитца слышалось даже некоторое сочувствие. — Что ж, отдыхайте, завтра продолжим.

Эх, хорошо всё-таки быть молодым и здоровым! Усталость усталостью, но тёзка и по лестнице поднялся без особых затруднений, и падать без сил на кровать не стал, сделав всё, как положено — разделся, умылся, разобрал постель и лёг. Да и заснул он, едва коснувшись подушки головой, а вот я так не смог. Брать на себя управление уставшим от многочасового сидения телом желания не появилось, так что просто думал, благо, было над чем.

Итак, первая серия допросов не дала практически никаких доказательств причастности сотрудников Михайловского института к заговору и мятежу. Это я о прямых доказательствах говорю, да и с косвенными нам ещё предстоит попотеть. Как я понимал, дворянина Елисеева привлекли к допросам прежде всего из-за открывшейся у него способности чувствовать ложь, и тёзка действительно усомнился в правдивости показаний почти полутора десятков допрошенных. Все они, кстати, сейчас сидели в Комендантской башне, и завтра их будут трясти уже вдумчиво и тщательно, но всё равно о мятеже и связях с мятежниками вопросы остались только к троим, остальным придётся делиться со следствием подробностями своих (и не только своих) нелегальных заработков.

В принципе, оно и понятно. Как говорится, от добра добра не ищут, и при таких порядках в Михайловском институте тамошним деятелям куда выгоднее были левые доходы, чем политические потрясения, которые, кстати сказать, ещё неизвестно чем для них бы обернулись. Нет, я, конечно, не удивился, что такие энтузиасты в институте нашлись, но вот если вдруг выяснится, что кроме тех троих в заговоре замешан кто-то ещё, удивлюсь обязательно.

Что же касается тех самых побочных заработков, то тут прежде всего надо разобраться, наносила ли эта левая коммерция ущерб деятельности института и, поскольку Михайловский институт — учреждение казённое, то и казне. А если именно это и выяснится, точнее, когда именно это и выяснится, то ещё и как-то этот самый ущерб подсчитать, и, главное, доказать наличие преступного умысла и преступного же сговора. Вот тут перспективы открывались оч-чень интересные… Какие, спросите, перспективы? А вот такие:

Во-первых, даже если судебный процесс по «институтскому делу» будет закрытым, а он, скорее всего, таким и будет, прогремит этот процесс знатно, пусть и не в публичном, так сказать, пространстве. А за такими громкими делами следуют обычно награды и повышения тем, кто те дела раскрыл и довёл до суда.

Во-вторых, оставшиеся на свободе сотрудники института будут качественно напуганы, да и начальство там наверняка сильно обновится. Рано или поздно дворянина Елисеева отправят в Михайловский институт для совершенствования и развития способностей, и тогда очень к месту будут и начальство, в какой-то степени именно названному служащему дворцовой полиции обязанное своим положением, и сотрудники, на примере своих незадачливых коллег понимающие, что к власти и её представителям следует относиться с почтением.

В-третьих же, оба предыдущих пункта должны самым благоприятным образом сказываться на карьере дворянина Елисеева, а следовательно, и на его уровне жизни, ну и мне с того что-то да перепадёт. Да, я, к сожалению, существую теперь исключительно в виде своего разума, да и то по соседству с тёзкиным, но иметь соседом по разуму и телесным пристанищем человека обеспеченного и успешного всё-таки намного лучше, чем даже такого, каким дворянин Елисеев был пару месяцев назад.

Сплошные, в общем, выгоды для нас с тёзкой, однако просто сидеть и ждать, пока все эти блага упадут нам под ноги, вовсе не следует, везде надо будет приложить кое-какие усилия. Первый пункт тут шёл самым важным — внетабельному канцеляристу Елисееву стоило основательно постараться, чтобы его личный вклад в расследование не остался незамеченным начальством. По пункту второму хлопать ушами было тоже никак нельзя — раз уж именно те самые способности привели тёзку к нынешнему его положению, надо их всячески развивать и, если получится, усиливать. Да и с третьим пунктом примерно то же самое — требуется постоянно держать ухо востро и ловить благоприятные моменты.

Насыщенная такая программа на обозримое будущее, да. Насыщенная, но вполне выполнимая, каких-то принципиальных сложностей в её осуществлении я пока не видел. Что ж, нам же лучше — будем старательно работать над претворением програмы в жизнь. Значит, с утра надо будет поделиться своими мыслями с тёзкой…

Глава 3

Наказуемая инициатива

Дорогие мои читательницы!

Поздравляю вас с 8 Марта и предлагаю подарок — две главы сразу!

Уважаемые читатели-мужчины! Вам подарок достался исключительно из-за милых дам, так что не забудьте поздравить и одарить ваших женщин!

Приятного чтения!

— Итак, Дмитрий Антонович, Виктор Михайлович, высказывать какую-то оценку того удручающего положения, что мы имеем возможность наблюдать в Михайловском институте, было бы, как я понимаю, излишним, — Денневитц с некоторым сомнением посмотрел на стоявшую перед ним чашку, но всё же глотнул горячего кофе. — Я даже сомневаюсь, можно ли высказать эту оценку словами, принятыми в приличном обществе.

Вообще, начальники имеют привычку изрекать очевидные истины с таким видом, будто сами до них додумались, причём не сразу, а в результате напряжённого умственного труда. Я и в своём мире успел такого насмотреться, да и сам, чего греха таить, когда в какое-никакое начальство выбился, иной раз поступал точно так же. Тем не менее, очевидность озвученного Карлом Фёдоровичем вывода истинности его никак не отменяла — охарактеризовать открывшееся нам положение дел в институте, пользуясь исключительно русским литературным языком, было, конечно, можно, вот только характеристика эта осталась бы неполной, а потому и совсем не точной. Хлёсткие матерные обороты смотрелись бы тут намного более уместно.

Если же без мата, то дела в Михайловском институте физиологической психологии Российской Академии наук обстояли и правда ужасно. Специалисты в области бухгалтерии, привлечённые дворцовой полицией и жандармами, насчитали по своей части столько нарушений, что мы с тёзкой даже не могли предположить, будет ли Денневитц добросовестно перечислять их в своём докладе, или же их перечень пойдёт отдельным к тому докладу приложением. Чуть более тридцати тысяч рублей казённых денег можно было, по утверждению экспертов-бухгалтеров, списать в прямые убытки, и ещё почти вдвое больше проходили в их отчёте как упущенная выгода. Да-да, мы оба с огромным удивлением узнали, что оказание платных услуг частным лицам было институту дозволено, но в действительности ушлые сотруднички делали эту работу с оплатой мимо институтской кассы. Думать тут можно что угодно, но предполагать, будто начальство в институте о том не знало, было бы непростительной наивностью. Так что для академика Угрюмова просто лишиться своего места стало бы невыразимым счастьем, но, скорее всего, его ждала куда более незавидная участь.

А вот с мерой причастности к этому безобразию каждого отдельно взятого институтского сотрудника разбирались уже мы и, в меньшей мере, жандармы. Как мы с тёзкой сообразили, жандармам Денневитц спихнул мелкую сошку, оставив себе самых злостных любителей левых доходов. Поступил так надворный советник вовсе не из жадности, как о том можно было бы подумать, и даже не из стремления заграбастать дворцовой полиции и себе лично побольше славы в раскрытии этого дела, а из соображений более практических. По его словам, у жандармов в связи с институтским делом шла своя чистка, всё-таки прав я оказался, предполагая, что некоторым надзирающим за институтом жандармам застилали взор регулярные отчисления с побочных заработков особо хитро выделанных обладателей и по совместительству исследователей необычных способностей. Так что пока Пятое отделение штаба Отдельного корпуса жандармов, которое в моём мире назвали бы управлением собственной безопасности, разбиралось, не без нашей помощи, с чистотой рук своих сослуживцев, особо не до других дел тем сослуживцам и было. Впрочем, наша помощь жандармам в самоочищении сильно большой не являлась, просто если на допросе очередного институтского ловкача всплывало упоминание о каком-то конкретном жандармском чине, выписка из протокола в тот же день уходила в то самое Пятое отделение.

На этом фоне отсутствие вовлечённости Михайловского института в заговор и мятеж смотрелось очень даже благостно, хотя бы уже тем, что сокращало нам объём работ и их напряжённость. Отсутствие, правда, полным не стало — один из тех троих, ответы которых на вопросы о мятеже тёзке не понравились, всё же отметился в вербовке заговорщиками некоторых офицеров, но двое остальных лишь имели среди заговорщиков родню, этим наказание грозило только за недонесение, да и то, наверняка отделаются лёгким испугом — доказать, что об участии родственников в заговоре они знали, мы так и не смогли, а в суде это не докажут тем более, тут позиции защиты предсказуемо будут намного сильнее, чем у обвинения.

Так что сосредоточились мы теперь только на разматывании финансовых нарушений в работе института да на незаконных доходах. Но нам, честно говоря, и того более чем хватало, уж очень много всего там переплелось и наслоилось. Так что Карл Фёдорович был целиком и полностью прав.

— Положение настолько нетерпимо, — продолжил он, дождавшись, пока и мы с Воронковым сделаем по глотку прочищающего голову напитка, — что ограничиваться одним лишь его описанием я полагаю неуместным, и потому беру на себя смелось изложить в докладе на высочайшее имя некоторые предложения по исправлению оного положения. И раз уж мы с вами вместе институтские безобразия открыли, было бы уместным выслушать и ваше мнение перед составлением доклада. Начнём, Виктор Михайлович, с вас.

М-да, такого официального культа Петра Первого, как это вроде бы имело место в Российской Империи моего мира, я тут не заметил, но вот уже второй раз за не слишком долгую историю моего в тёзкином теле пребывания присутствую на совете, проводимом по петровскому правилу — первым высказывается младший по чину. Хотя, если подумать, оно и правильно: в отсутствие давления авторитетного мнения старших чинов младшие могут говорить то, что думают, не заботясь о том, чтобы не противоречить начальству.

За время следствия я уже рассказывал тёзке, как была устроена система безопасности в режимных учреждениях моего мира, так, насколько знал это сам. Работать в таких местах мне приходилось, но не на столь высоких должностях, чтобы более-менее свободно ориентироваться в особенностях работы отделов, которые при советах именовались «первыми», а потом просто «режимно-секретными». Тем не менее, чем поделиться с тёзкой, у меня было. Его мои рассказы заинтересовали, в особенности сама идея надзора не извне, а изнутри, и именно эту идею он сейчас захотел подать Денневитцу. С тем, что я справлюсь с этим лучше него, дворянин Елисеев спорить благоразумно не стал, и потому от имени названного дворянина принялся излагать наше с ним общее предложение я.

— Мне, Карл Фёдорович, сам принцип внешнего надзора за деятельностью института представляется неверным, — зашёл я сразу с главного. — Надзор должен быть внешним и внутренним одновременно.

— Поясните, Виктор Михайлович, — заинтересовался Денневитц.

— В институте должно быть создано особое отделение, — тёзка успел подсказать, что здесь лучше говорить «отделение», а не «отдел», — которое и будет надзирать как за соблюдением всех принятых для Михайловского института установлений, так и за секретностью проводимых исследований. И надзор этот должен быть постоянным. Следует установить в институте такой регламент работ, чтобы мимо надзорного отделения не проходило ничто, а сотрудники самого отделения имели право и возможность в любое время проверить любое действие, которое вызовет у них подозрения. Набрать в отделение нужно офицеров и чиновников из жандармерии и дворцовой полиции, возможно, выведя их за штат в своих ведомствах. Помимо надзора, чины отделения должны будут обращаться в свои ведомства для проведения усиленных гласных и негласных проверок в отношении тех сотрудников, чьё поведение будет выглядеть подозрительно. Отделение должно будет иметь доступ к любой документации института, документация же самого отделения должна быть для остальных сотрудников института, даже для руководящих, закрытой.

— Интересно, Виктор Михайлович, очень интересно, — задумчиво сказал Денневитц. — К вашему предложению мы ещё вернёмся несколько позже, теперь же, Дмитрий Антонович, послушаем вас.

— Я бы полагал желательным внедрить в Михайловский институт нашего негласного агента, — с некоторой задумчивостью начал Воронков, — но мнение Виктора Михайловича представляется мне более дельным, хотя в полной мере моего предложения и не отменяет. Напротив, то, что предлагает Виктор Михайлович, даже облегчает исполнение такого внедрения. Я же понимаю, что на сей момент таковым агентом может быть только сам господин Елисеев, но вот его-то внедрить в институт как агента мы и не можем — как служащий дворцовой полиции он там уже известен. А найти подходящего человека было бы делом не таким скорым, как того хотелось бы. Но вот при наличии в Михайловском институте такого отделения мы сможем выявить подходящего нам человека среди уже действующих институтских сотрудников.

— Да уж, Виктор Михайлович, после вас уже и не знаешь, что придумать, — усмехнулся Денневитц. — Сам я собирался предложить государю учредить особый секретный комитет для надзора за Михайловским институтом, но ваше предложение видится мне предпочтительным. Это же додуматься надо было — надзор изнутри! Что касается вашего предложения, Дмитрий Антонович, то, как вы же сами и заметили, одно другому не мешает. — А потому поступим так, — я уже примерно представлял, что последует за этими словами, и не ошибся. — Вам, Виктор Михайлович, надлежит изложить ваше предложение на бумаге.

— Инициатива наказуема собственным исполнением? — вернуть себе управление организмом тёзка не успел, так что я не удержался и вклинился со слегка саркастичным комментарием.

Денневитц довольно засмеялся, тут же к нему присоединился и Воронков. Бразды правления пришлось отдать дворянину Елисееву обратно, но и он тоже внутренне похихикал. Разрядил я обстановку, да уж…

— Именно так, Виктор Михайлович! — отсмеявшись, подтвердил надворный советник. — Очень, должен сказать, точно вы выразились, надо запомнить. Пишите на высочайшее имя, задвигать вас я не стану и представлю ваше предложение государю именно как ваше. Если при изложении у вас возникнут какие сложности, обращайтесь ко мне и к Дмитрию Антоновичу, мы вам поможем. И не затягивайте — чем скорее напишите, тем лучше.

Так, а вот это уже интересно… Очень и очень интересно. Тёзка вообще чуть не обалдел от счастья, пришлось возвращать его с небес на землю, открыв истинный смысл столь нетипичного для начальства поведения Карла Фёдоровича. Да, идея, высказанная формально дворянином Елисеевым, Денневитцу понравилась, тут он душой явно не кривит. Вот только вместе с этим он, Денневитц, прекрасно понимает, что оценить её по достоинству здесь и сейчас смогут далеко не все, вот и страхуется. Примут тёзкину (ну хорошо-хорошо, мою) идею — Карлу Фёдоровичу плюс не только от нас с тёзкой, но и от вышестоящего начальства. Ну как же, увидел дельное предложение подчинённого, отправил его наверх, да ещё почти наверняка и сам дал тому подчинённому пару-тройку полезных советов. Не примут — надворный советник вообще ни при чём, не его же идея! Примут, но исковеркают в процессе исполнения — будет чем попрекнуть прожектёра Елисеева, да и отойти в сторонку в случае неудачи всегда можно, мол, вовсе не такое внетабельный канцелярист предлагал, и вовсе не это я передал вышестоящим. Тоже, знаете ли, классика административно-иерархических отношений, да.

— Слушаюсь, господин надворный советник! — уставной, да ещё и с выраженным армейским оттенком ответ последовал из-за нашей с тёзкой мысленной беседы с задержкой, но оно и к лучшему — так выглядело, будто дворянин Елисеев успел как следует обдумать полученное распоряжение и принять его со всей положенной серьёзностью.

…К исполнению начальственного поручения тёзка подошёл и впрямь серьёзно. Заказав в библиотеке десятка полтора томов различных законов, он, пока их не доставили, устроил мне форменный допрос, заставив меня выуживать из закоулков памяти всё, что я помнил про первые отделы, и даже вспомнить что-то из того, что успел уже подзабыть. Тут как раз принесли книги, дворянин Елисеев ими обложился и принялся творить, подводя под наше с ним предложение солидную теоретическую базу и безупречное юридическое обоснование.

Утро следующего дня тёзка по моей подсказки уделил общению с Денневитцем и Воронковым, раз уж Денневитц сам сказал дворянину Елисееву обращаться, если понадобится. Вот и понадобилось, да.

— Скажите, пожалуйста, Карл Фёдорович, а как обстоят дела с таковыми способностями за границей? — вопрос, похоже, оказался для Денневитца неожиданным, но надворный советник с ответом не так сильно и задержался.

— Да почти что никак, — а вот это стало неожиданностью уже для дворянина Елисеева. Должно быть, недоумение проявилось у него на лице, потому что Денневитц пустился в объяснения: — Как я понимаю, у французских дворян не было времени углубиться в таковые изыскания, уж очень рьяно взялись за них революционеры, а больше нигде там ничего подобного с дворянством и не случалось.

— А нашими опытами они не заинтересовались, потому что побрезговали подражать русским варварам? — ехидно поинтересовался тёзка.

— Да где ж им было интересоваться-то? — хохотнул Денневитц. — Книг у нас таких написали немало, но из печати они не выходили, цензура не дозволяла. В Михайловский институт с самого его основания иностранных подданных на службу не принимали и изучением их способностей не занимались. Да и все труды Михайловского института печатаются строго для внутреннего употребления и в публичные библиотеки не поступают. Я, конечно, в полной мере всего тут не знаю, но есть же кого и спросить.

Это да, есть. Хитрые дельцы из Михайловского института так и сидели в Комендантской башне в ожидании суда, переводить их в обычные тюрьмы не стали. Пришлось дворянину Елисееву потратить ещё около двух часов на допросы нескольких этих персонажей, итогом чего стало некоторое прояснение вопроса. Оказалось, что в институтской библиотеке имелось несколько книг по интересующим институт темам, вышедших в Англии, Франции и Германии. Сотрудники института оценивали эти книги крайне невысоко, однако самого факта некоторой осведомлённости в этой области за границей их пренебрежение не отменяло.

Разговор с Воронковым получился ещё более кратким. Из дела о расследовании покушения на себя дворянин Елисеев уже знал, что на лечебницу доктора Брянцева, где тёзка нелегально проходил обследование, московская полиция вышла по наводке начальника сыскной части покровской полиции Грекова — хитрый Фёдор Павлович отследил тёзкин звонок в Москву и по-тихому уведомил московского коллегу. Но сейчас нам с тёзкой стало интересно, почему Воронков тогда увязал обращение к доктору Брянцеву с Михайловским институтом.

— Да я поначалу-то и не увязывал, — Воронков улыбнулся. — Но за лечебницей Брянцева наблюдение установил и что некоторые сотрудники института туда часто заглядывают, увидел. Но мы тогда не посчитали это относящимся к вашему делу…

Что ж, ещё один кирпичик в обоснование необходимости внутреннего надзора в институте. Завершив поход за советами и уточнениями, дворянин Елисеев снова напряжённо занялся умственным трудом, и закончил уже за полночь. Ну это я так посчитал, что он закончил, на самом же деле с утра, ещё даже не позавтракав, тёзка взялся редактировать своё творение, поправлять и уточнять отдельные места и вообще приводить его в человеческий вид. Я, конечно, не юрист, но мне лично показалось, что тёзка сумел не только обосновать необходимость создания в Михайловском институте секретного отделения, но и сделать это безупречно с юридической точки зрения. Ни одного действующего закона его предложения не нарушали, зато несколько отсылок к законам, положения которых могли лечь в основу проекта, дворянин Елисеев вставил. Ну что хотите, юрист всё-таки, пусть пока и недоучившийся!

Оставалось только переписать всё набело и вручить Денневитцу, что внетабельный канцелярист Елисеев к обеду и исполнил.

Глава 4

О справедливости

Ох, и занятно всё-таки складываются дела у дворянина Елисеева! В университет не ходит, зато практики юридической хоть отбавляй, уж всяко больше, чем у любого нормального студента. Мало того, что подвёл юридическое обоснование под проект создания секретного отделения в Михайловском институте, так ещё и на двух судебных процессах успел выступить свидетелем — по делу Шпаковского и компании и по делу всё того же института. Получил, понимаешь, опыт участия и в открытом, и в закрытом заседаниях. Открыто проходил суд над Шпаковским и его подельниками — им всем, а заодно и их адвокатам доходчиво разъяснили под роспись, что тему использования способностей дворянина Елисеева в заседании озвучивать не следует, как и ознакомили тех и других с перечнем крайне неприятных последствий в случае нарушения этого условия. Самому тёзке объясняли необходимость сокрытия сведений о его способностях уже без угроз, благо, мы с ним и сами всё прекрасно понимали. А так всё получилось тихо-мирно — дали Шпаковскому и прочим разные срока каторжных работ за попытку ограбления банка и вооружённое сопротивление властям, даже ни одного смертного приговора не вынесли. Денневитц, правда, пояснил потом, что спускать гибель солдат и полицейских никто никому не собирается, и на каторге с кем надо обязательно произойдут известного рода случайности со смертельным исходом, но нужно же было обеспечить открытость заседания, вот власти и пошли на некоторые уступки обвиняемым…

На процессе же по делу Михайловского института, хоть главные обвинения и выдвигались по хищениям да растратам, обойтись без упоминания тех самых способностей, и не только тёзкиных, было уже никак не возможно, поэтому суд проходил за закрытыми дверями и без освещения в газетах и на радио. А поскольку именно тёзка поднаторел в юридических тонкостях описания функционирования именно этого научного учреждения, то свидетель в суде из дворянина Елисеева вышел не хуже прокурора — настолько чёткими и безупречно выверенными были его формулировки. Перекрёстный допрос со стороны обвинения и защиты тёзка выдержал легко и непринуждённо, адвокатам, несмотря на все их потуги, так и не удалось вызвать у судей ни малейших сомнений в его показаниях.

Вынесенные по делу приговоры можно было бы посчитать слишком мягкими, но тут ни у нас с тёзкой, ни у Денневитца с Воронковым возражений не нашлось. Во-первых, нет смысла посылать столь уникальных специалистов на строительно-дорожные работы, чем обычно приходится заниматься каторжанам. Во-вторых, всех, чья причастность к хищениям и пособничеству в них была доказана, суд обязал возместить казне ущерб. В-третьих, и это самое главное, способов возмещения этого самого ущерба суд установил аж сразу три: прямые выплаты в казну из собственных средств, конфискация и обращение в казённый доход имущества осуждённых в объёмах, потребных для возмещения, и исправительные работы, как выразились бы у нас, по специальности, с удержанием жалованья как в счёт собственно возмещения ущерба казне, так и в счёт пени за просрочку выплат. Что особенно интересно, были и приговоры к разным срокам заключения, как здесь говорят, в крепости, то есть в тюрьме, но их в порядке условного смягчения наказания заменили теми самыми исправительными работами, оговорив, однако, и возможность попадания в тюрьму в случае ненадлежащего исполнения работы. Такой вот триумф казённого интереса в одном отдельно взятом судебном процессе. А уж про то, что осуждённым придётся до конца жизни пребывать под гласным, то есть открытым, полицейским надзором и никогда более не светят на службе руководящие должности, я и не упоминаю, это как бы само собой разумеется.

В чём ещё мы с тёзкой, Денневитцем и Воронковым проявили полное единодушие, так это в том, что на процессе мятежников делать дворянину Елисееву нечего. Да, никто из нарушивших присягу солдат и офицеров так и не понял, как именно тогда верные престолу войска попали на обороняемую мятежниками фабрику, это их допросы, в которых, кстати сказать, тёзка принял самое непосредственное участие, показали совершенно определённо, но, как говорится, не буди лихо, пока оно тихо. «Господин Иванов» своё дело сделал, и пусть исчезнет, как и появился. И чёрт бы с ними, с мятежниками, но и гвардейцам знать истинное лицо названного господина тоже не следует. А то, знаете, была тут пара случаев, когда кто-то из офицеров лейб-гвардии Кремлёвского полка очень уж внимательно присматривались к гуляющему по Кремлю молодому человеку в мундире чиновника дворцовой полиции… То есть, пара случаев — это когда мы с тёзкой те взгляды замечали, а сколько раз такое проходило мимо нашего внимания? Понятно, господа офицеры толк в дисциплине знают, и если им сказали лишних вопросов не задавать, они и не станут, но что там эти достойные люди себе думают, кто ж их знает? Вот и оставалось нам с тёзкой следить за процессом по газетам.

Следить, впрочем, долго не пришлось — процесс вполне подходил под определение суда скорого и даже справедливого. Солдатиков, чьё сознательное участие в мятеже не доказали, отправили дослуживать к чёрту на рога, гвардейцев при этом и из гвардии выперли, а вот кто пошёл на измену не по обману командиров, а по собственному хотению, те отправились на каторгу, однако же не особо надолго. Зато изменившим присяге офицерам и парочке генералов досталось от души — всех разжаловали, лишили наград, извергли из дворянского сословия и самих, и их наследников, и это всё как дополнение собственно к наказаниям, а уж там-то если суд и проявил какую гуманность, то только в способе исполнения смертных приговоров, что вынесли обоим подсудимым генералам и половине офицеров. Все смертники отправятся на тот свет исключительно усилиями расстрельной команды, на виселицу не пошлют никого — чем, скажите, не гуманность? Половине остальных в самом ближайшем времени предстоит дорога на вечную каторгу, прочим впаяли такие срока, что ничем от пожизненного не отличаются, так, чисто номинально. Такая уж она, скорая справедливость…

Скоростью, как я полагаю, справедливость в данном случае отличалась ещё и для того, чтобы не были публично озвучены некоторые неприятные и ненужные для властей подробности. То, что мятежники хотели низложить императора, объявив его неспособным править по своему нездоровью, это ещё полбеды. То, что новым императором провозгласили бы кого-то из сосланных к чёрту на кулички великих князей, неважно, кого из двух, на целую беду тоже не особо тянуло. Но вот вскрытые в ходе следствия зарубежные связи верхушки мятежников — это уже намного хуже. Нет, сам факт таких связей в суде прозвучал, народ должен знать, что враг не дремлет, и главари мятежа готовы были продать Россию по дешёвке, но вот точные сведения такого рода к открытым не относятся, в особенности же имена. Кого-то из носителей тех имён по-тихому угробят, кого-то выпрут из страны, придётся, не иначе, дотянуться до некоторых и за бугром, но многих схватят и им светит или перевербовка, или безвестное исчезновение, хотя некоторых можно будет определить в обменный фонд — нашим людям в других странах тоже не всегда сопутствует удача. А такие дела вершатся в тишине, но никак не на публике. Поэтому для публики остаётся только справедливость по отношению к изменникам и преступникам.

И никакого, заметьте, сарказма — именно справедливость самым наглядным образом продемонстрировали эти три судебных процесса, причём справедливость не абстрактную, а самую что ни на есть прикладную. Уголовникам из шайки Шпаковского — сдержанная строгость в обмен на правильное поведение на публике и холодно-расчётливое возмездие вдали от репортёров и зевак. Нечистоплотным дельцам и халатным администраторам из Михайловского института — обязанность полностью возместить казне нанесённый ущерб и подконтрольный труд как цена возвращения к нормальной жизни. А государственным изменникам — вся строгость, на какую способно умеющее защищать себя государство. Всё, как говорится, всё по полочкам, всё и всем по заслугам.

Но справедливость, как уже вскоре выяснилось, может проявляться вовсе не только в строгости. Внетабельного канцеляриста Елисеева вызвал к себе генерал Дашевич и тёзка на собственном опыте познакомился ещё с одной разновидностью справедливости — поощрением по службе. Впрочем, это самое поощрение шло, как оно часто бывает у мудрого начальства, в паре с заметным повышением служебной нагрузки. Ну да, инициатива наказуема, сам же недавно о том говорил.

— Не буду скрывать, Виктор Михайлович, вашей докладной запиской вы приятно меня удивили, — голос его превосходительства звучал мягко и покровительственно, — и не только меня.

С этими словами дворцовый комендант выбрался из-за стола, тёзке, раз такое дело, пришлось не только сделать то же самое, но и по какому-то наитию встать навытяжку.

— Его императорское величество государь Николай Николаевич поручил мне объявить вам, внетабельный канцелярист Елисеев, высочайшее его императорского величества благоволение, каковое и заверил собственноручною подписью, — на сей раз дворцовый комендант говорил громко и торжественно, словно возвещая открывшуюся ему высшую мудрость. Адъютант в чине поручика, до того убедительно исполнявший роль мебели, подал генералу солидного вида лист бумаги, даже на первый взгляд исключительно качественной. А уж если учесть, что именно на ней напечатано роскошным, со стилизацией под старину, шрифтом, а особенно написано от руки под текстом, ценность грамоты определялась далеко не одним лишь качеством её выделки.

— Рад стараться, ваше превосходительство! — гаркнул тёзка, вспомнив кадетские годы и отцовский батальон. Генералу, похоже, понравилось.

— Садитесь, Виктор Михайлович, — поощрительно предложил дворцовый комендант, снова заняв место за столом. — Что скажете относительно собственного участия в исполнении ваших предложений? Не пугайтесь, сразу возглавлять секретное отделение в Михайловском институте вам не придётся, — тут его превосходительство довольно хохотнул, не иначе, радуясь собственной шутке и наслаждаясь некоторой растерянностью подчинённого. Впрочем, а кто бы тут не растерялся? — Но вот временного командирования в секретное отделение от дворцовой полиции вам уж никак не избежать. Впрочем, подробности до вас доведёт в должное время надворный советник Денневитц.

Выражать радость, как, впрочем, и показывать ещё какие-то реакции за исключением, понятно, готовности выполнить любое начальственное распоряжение, тёзка не стал. Кажется, такое отношение его превосходительству снова понравилось.

— Что же, Виктор Михайлович, — генерал явно повёл дело к завершению, — я буду следить за вашими успехами. Вы уж меня не разочаруйте. Сейчас зайдите в Оружейную палату, там с бокового крыльца мастерские, вам вставят грамоту в рамку для лучшей сохранности.

По пути в Оружейную палату тёзка быстренько растолковал мне все выгоды и преимущества императорского благоволения. Оно, благоволение это, и само по себе идёт как поощрение, в том числе и в послужном списке, но ещё и сокращает на год срок, положенный здесь между награждениями. Смысл наличия самого такого срока от моего понимания ненавязчиво ускользнул, однако теперь следующую награду дворянин Елисеев сможет получить не через три, а всего-то через два года. Как по мне, маразм полный, разъяснить мне правильность такого положения тёзка не сумел, и даже сам, похоже, в той правильности усомнился. Да и ладно, как оба понимали, дел нам в ближайшее время хватит и без того, чтобы думать о наградах.

В мастерской Оружейной палаты изготовление рамок для таких грамот было, как оказалось, делом отработанным и стандартизированным. Уже имелся некоторый запас готовых рамок, так что дворянину Елисееву только и осталось, что выбрать устраивающий его вид багета из полудюжины предложенных, вставили грамоту в рамку прямо в его присутствии, и хвастался тёзка перед Денневитцем и Воронковым материальным воплощением высочайшего благоволения уже в таком его виде, что не стыдно было бы и на стену повесить. Правда, попросить Карла Фёдоровича посодействовать в присылке работника, чтобы вбил в стену гвоздь, тёзка постеснялся, да и не воспринимал он Троицкую башню как настоящее жилище, всё ещё надеясь как можно скорее вернуться на квартиру в Посланниковом переулке. А пока постоит грамота на книжной полке, ничего страшного.

— Итак, Виктор Михайлович, с почином! — провозгласил Денневитц и мы все втроём (вчетвером, конечно, но мы с тёзкой эту подробность опустим) дружно махнули рябиновой настойки на коньяке, ради такого случая Карл Фёдорович не только дозволил выпить, но сам же распитие и организовал. Разумеется, на гордое звание пирушки оно никак не тянуло — ещё выпили за то, чтобы первая награда не стала последней, на том и закончили.

— Учреждение секретного отделения в Михайловском институте — дело уже решённое, — пересказывал Денневитц последние новости, — буквально на днях последуют все положенные для такого случая распоряжения. Так что готовьтесь, Виктор Михайлович, вам предстоит самому и участвовать в делах отделения.

— И в каком же качестве, Карл Фёдорович? — поинтересовался тёзка.

— Вас будут командировать в отделение для решения тех или иных задач, что встанут по мере его действий, — ответом своим Денневитц вроде бы вносил пояснения, но в действительности напустил ещё больше туману. Что за задачи такие, что тёзка будет с ними делать, чего вообще от него тут ждут — у нас обоих не было на сей счёт ни малейшего представления.

— Я полагаю, задачи мне будут ставиться позже? — всё же спросил дворянин Елисеев. Спросил больше из желания показать своё отношение к напущенному туману, нежели с надеждой на ответ, но, как ни странно, ответ не замедлил последовать.

— Помните, вы говорили, что для развития и совершенствования ваших способностей необходимо систематическое обучение? — вернулся Денневитц к давнему, ещё до мятежа, разговору.

— И сейчас то же самое скажу, — уверенно заявил тёзка.

— Вот именно это и будет вашей главной задачей, — усмехнулся Денневитц. — А относительно иных задач ещё посмотрим.

А вот это нам с тёзкой понравилось. Очень понравилось. Уж не знаю, кто там принял такое решение — Денневитц или кто повыше чином, но смотрелось оно мало того, что правильным, но ещё и изящным. Нам же и правда нужно способности тёзкины развивать, вот и займёмся. Причём займёмся в почти что идеальных условиях! Начнём с того, что после визита жандармов, гвардейцев и дворцовой полиции, а также всего, что за тем визитом последовало, дворянина Елисеева в Михайловском институте будут просто бояться. Десять раз подумают, прежде чем устроить ему какую-нибудь пакость, подумают — и наверняка не сделают. А если тёзке покажется, что учат его не тому или не так, то секретное отделение в институте уже будет, так что в случае какой недобросовестности преподавателей и припугнуть чем найдётся, и приструнить, если не шибко испугаются. Да и не только обучение само по себе станет для тёзки доступным, но и его методики в полном объёме. Да уж, удружил Карл Фёдорович, ох и удружил! С таким начальством и служить не в тягость, чего уж там!

— Кстати, Виктор Михайлович, — вернул нас с дворянином Елисеевым с небес на землю титулярный советник Воронков, — есть у меня кое-какие новости и по вашему делу…

Нет, ну не день, а прямо праздник какой-то!..

Глава 5

Ученье — свет

— Вы же, Виктор Михайлович, как я понимаю, со Шпаковским Александром Ивановичем занимались? — вопрос доцента Кривулина застал нас с тёзкой врасплох.

— Сергей Юрьевич, это вообще-то закрытые к разглашению сведения, — попытался тёзка его урезонить. — Уж простите, но я вынужден спросить, откуда они вам известны?

— Виктор Михайлович, вы для меня человек, конечно, новый, — с лёгким укором принялся отвечать доцент, — но уж Александра-то Ивановича я знаю, и что учил вас именно он, вижу.

— А как вы это видите, Сергей Юрьевич? — стало интересно нам обоим, поэтому пресекать тёзкино любопытство я и не пытался.

— Понимаете ли, Виктор Михайлович, — Кривулин устроился поудобнее и принялся излагать хорошо поставленным голосом: — Александр Иванович был одержим двумя идеями. Да-да, именно одержим! Телекинезом с телепортацией и развитием чужих способностей через обучение и упражнение.

— Чужих? — переспросил тёзка. — Не своих?

— Да-да, именно чужих! — доцент аж воздел палец. — Сам-то Александр Иванович особыми способностями не блистал, за исключением разве что исключительного, уж простите за грубость, звериного прямо-таки чутья. Его обмануть, это как следует постараться надо было, да и то, — Кривулин махнул рукой, — никому почти и никогда не удавалось.

Я аж прямо почувствовал, как подскочила тёзкина самооценка. Ну да, ему-то обмануть Шпаковского очень даже удалось. С моей, конечно, помощью, но именно что с помощью, так что повод возгордиться у дворянина Елисеева имелся неоспоримый.

— Вот я и заключил, — продолжал Кривулин, — что раз вы показываете несомненные успехи в телекинезе с телепортацией, а научиться такому самостоятельно вам было уж точно невозможно, то, стало быть, Александр Иванович вас и учил. И ведь не ошибся же! — с некоторой гордостью, тоже, впрочем, вполне оправданной, закончил он.

Мысленно я выдал крайне нелестную оценку этого доморощенного детектива, тёзка со мной согласился, но предложил всё же признать за Сергеем Юрьевичем успехи в наблюдательности и логическом мышлении. Я их, конечно, и сам признавал, но что с того толку, если вот так, походя и между делом, секретная информация перестаёт быть секретной?

Заниматься развитием своих способностей именно у доцента Кривулина тёзка решил по трём причинам. Во-первых, вся институтская документация свидетельствовала, что Сергей Юрьевич на данный момент является наиболее опытным среди сотрудников Михайловского института, а его исследования представляют наибольший интерес и обещают немалые успехи в изучении тех самых способностей. Во-вторых, это подтверждалось опросом других институтских служащих. В-третьих, к господину Кривулину не осталось никаких вопросов ни по институтскому делу, ни по части новосозданного секретного отделения. Со всех сторон лучший выбор, в общем. И не только для нас с тёзкой — наверху, как мы слышали, рассматривался вопрос о назначении Сергея Юрьевича директором института.

В ходе занятий правильность этого самого выбора неизменно подтверждалась. Вот не скажу, что в развитии тёзкиных способностей случился прямо-таки какой-то скачок, нет. Не овладел дворянин Елисеев пока что какими-то новыми умениями, не развил до непревзойдённых высот старые, но именно что пока. Доцент Кривулин учил своего подопечного другому — понимать саму суть этих способностей, по крайней мере, в том её виде, в каком это представляла себе современная наука, рассчитывать свои силы при исполнении уже знакомых действий, правильно планировать сами эти действия. На третьей неделе занятий у Кривулина тёзка уже пребывал в уверенности, что в следующий раз сможет телепортировать тяжёлую технику уже без тех неприятных последствий, что тогда, при штурме завода. Я готов был с товарищем согласиться, у тёзки теперь вообще всё получалось быстрее и легче, да и у меня тоже. Разумеется, о том, что некоторые упражнения дворянин Елисеев выполняет как бы не совсем сам, мы не распространялись, да и в самом институте старались так не делать — под моим управлением тёзка упражнялся почти исключительно в Троицкой башне.

Организационная сторона обучения внетабельного канцеляриста Елисеева в Михайловском институте основной упор имела на охрану названного персонажа. В институт тёзка приезжал на служебном автомобиле, неприметной тёмно-серой «Волге». Неприметной, однако, машину сделали целенаправленно, даже местами придав ей видимость лёгкой бэушности, зато внутренности этой «Волги» у тёзки, заядлого автомобилиста, вызвали восторг, сравнимый даже не знаю с чем. Радиотелефон, форсированный мотор, усиленная подвеска, фигурные бронещитки, отделявшие кабину от мотора и багажника, броневые листы в дверях, даже стёкла, и то пуленепробиваемые. Ну, условно, конечно, непробиваемые, но одно-два попадания уж точно удержат, лишив тем самым нападающих преимущества внезапности. Запас хода, правда, маловат, но для городских условий вполне достаточный. Водитель этого тщательно замаскированного броневичка ладный белобрысый крепыш Степан Фролов числился ефрейтором лейб-гвардии Кремлёвского полка, но по факту служил в дворцовой полиции на положении бессрочно прикомандированного, а применительно к внетабельному канцеляристу Елисееву совмещал исполнение обязанностей водителя и охранника. Охранять, впрочем, своего пассажира Фролов должен был в машине и по пути от институтской стоянки до помещений секретного отделения, дальше за тёзкину безопасность отвечали именно секретчики, а на обратном пути снова водитель. Если что, дворянин Елисеев мог и сам за себя постоять, поскольку посещал Михайловский институт в штатском, то есть с родным «парабеллумом» в скрытой кобуре. Тёзку такое обстоятельство радовало, потому как форменный сюртук не давал возможности носить пистолет скрытно, да и извлекать оружие из-за пазухи было довольно хлопотно. Фролов, быстро ставший для тёзки просто Степаном, тоже на эти выезды одевался в штатское и тоже носил оружие — стандартный армейский пистолет Караваева под парабеллумовский патрон.

Мы с тёзкой, конечно, понимали необходимость охраны, но, честно говоря, что меня, что тёзку, его в особенности, такое положение потихоньку начало утомлять. Мы, правда, находили и в этом положительные стороны, иначе пришлось бы нам совсем уж тоскливо — я где-то даже был рад, что тёзку, а с ним и меня, так берегут, а сам дворянин Елисеев не прочь был бы поболтать со Степаном, распознав в нём такого же любителя и знатока автомобилей, как сам, но службу свою ефрейтор Фролов исполнял добросовестно, и на разговоры с пассажиром в дороге не отвлекался. Пару раз только удалось тёзке отвести душу в беседе с водителем, да и то, оба раза уже в Кремле по возвращении из поездки.

В здании же Михайловского института охраняли тёзку не так назойливо, хотя и вполне добросовестно. Просто там охране проще было не мозолить глаза и своему подопечному, и окружающим, что она и делала, причём весьма профессионально.

В общем же и целом дворянин Елисеев на всю катушку использовал преимущества систематического обучения, и мы с ним уже сами видели, что количество набранных на уроках у Кривулина знаний вот-вот перейдёт в резкое повышение качества имеющихся у тёзки навыков. Собственно, именно это Сергей Юрьевич с самого начала и объявил первой и главной своей задачей, а уже затем планировал приступить к освоению его учеником новых умений. Мы, ясное дело, могли такой подход только приветствовать.

Вообще, успехи дворянина Елисеева в совершенствовании его способностей особенно выигрышно смотрелись на фоне застоя в расследовании покушения на того же дворянина. Те новости, которыми хвастался титулярный советник Воронков перед началом тёзкиного обучения, и сами-то по себе оказались не сильно прорывными, и, что хуже, не получили пока что сколько-нибудь заметного продолжения.

Идея выйти на наводчика через тёзкиных университетских знакомых, как оно и ожидалось, никуда не привела. Ну вот никак, никак не получалось найти хоть какие-то точки пересечения или хотя бы соприкосновения между студентами, университетскими служащими и выявленными контактами наёмного убийцы Голубева. Единственным успехом следствия можно было бы посчитать обнаружение некоего Зенона Шавского, одного из трёх как-то связанных с Голубевым человек, которых ранее не могли найти, но нашли того Шавского в виде полуразложившегося трупа, опознать который удалось лишь по зубным протезам. Да, выяснили, что этот Шавский занимался в преступном мире посредничеством, устраивая связи между заказчиками и исполнителями, но сейчас это означало лишь то, что придётся теперь шерстить ещё и его связи. Воронков этим незамедлительно занялся, даже вышел в ходе розыска на несколько всё ещё остававшихся нераскрытыми преступлений, дела по которым передал московской полиции, но какими-то ощутимыми успехами по нашему делу похвастаться пока не мог.

К чести дворянина Елисеева стоит сказать, что не так уж сильно он огорчился, хотя имел на то полное право — затяжка со следствием не позволяла надеяться на скорое возвращение в Посланников переулок. Впрочем, огорчаться и переживать тёзке было просто некогда — мало того, что он теперь регулярно ездил на занятия в Михайловский институт, так приходилось ещё и самостоятельно заниматься по университетской программе, потому что не успеешь оглянуться, как придётся сдавать экзамены за пропущенный семестр. Да ещё и по службе хоть тёзку и разгрузили в связи с учебными делами, но полностью никто с него служебных обязанностей не снимал, приходилось и тут стараться. Правда, с обязанностями теми получилось удачно — Карл Фёдорович мудро решил поручить внетабельному канцеляристу Елисееву помогать секретному отделению Михайловского института в наблюдениях за учёными мужами этого заведения, раз уж оный канцелярист регулярно его посещает, а заодно присмотреться, что в работе того отделения можно улучшить или поменять. Одно рацпредложение тёзка с моей подачи уже выдал, а начальство приняло, так что документооборот в секретном отделении теперь несколько упростится и ускорится. Последствием, помимо начальственной благодарности, стало поручение составить докладную записку на имя генерала Дашевича с изложением введённых изменений и предложением аналогично усовершенствовать бумажные потоки между секретным отделением, дворцовой полицией и Отдельным корпусом жандармов, так что дел нам с тёзкой прибавилось, но и служебная репутация внетабельного канцеляриста Елисеева неплохо так подросла.

Да, подросла. В тёзкины апартаменты в Троицкой башне провели телефон — не награда, конечно, и даже не ценный подарок, но комфорта прибавило. По крайней мере, заказывать книги в библиотеке тёзке теперь стало проще. Но первый звонок дворянин Елисеев сделал, разумеется, в Покров. Подполковник Елисеев был на службе, зато тёзка поговорил с матушкой и сестрёнкой. В хвастовстве товарищ проявил похвальную скромность, умолчав о месте своего жительства, как и о поступлении на службу, решив, что такие новости на родных надо вывалить при встрече, чтобы насладиться их восхищением. Тем не менее заверить родных в том, что всё у него хорошо, тёзке удалось. Ну да, заговаривать зубы матери и младшей сестре он умеет, это со старшей у него такие номера не проходят. Про брата не знаю, в глубоких тёзкиных воспоминаниях копаться не стал, а в относительно свежих такого не попадалось. Ну и ладно, меня после этого телефонного разговора другое больше волновало, хотя и недолго.

Я вспомнил, как Воронков со слов Грекова рассказывал, что вечером при выезде дворянина Елисеева в Москву никто из Покрова в столицу не звонил и телеграмм не слал. Но это было установлено на городской телефонной станции и городском же телеграфе. Но что если кто-то звонил из Москвы в Покров? Отметили бы этот звонок на покровской станции? Хотя маразм какой-то, конечно. В таком случае звонящий должен знать, когда именно позвонить, а это уже по разделу ненаучной фантастики. Но почему-то перед тем, как эта мысль меня покинула, я успел сделать в памяти заметку — разобраться с технической стороной вопроса. Даже не знаю, на кой оно мне надо, но…

Тем временем тёзка продолжал учение у доцента Кривулина, старательно постигая пропущенные Шпаковским основы применения и понимания своих способностей.

— А знаете, Виктор Михайлович, — где-то к концу второго месяца занятий задумчиво выдал Кривулин, — вам, пожалуй, пора познакомиться с новыми для вас практиками. Что скажете насчёт целительства?

Тёзка предсказуемо согласился, и после занятий заглянул в секретное отделение, где ему тут же выдали справку о госпоже Кошельной, урождённой Ржеусской, Эмме Витольдовне, у каковой госпожи Кривулин и рекомендовал дворянину Елисееву учиться тому самому целительству. Дамочка оказалась наследницей польских эмигрантов, бежавших в Россию от ужасов Краковской революции, в свои тридцать четыре года успела побывать замужем за известным хирургом Даниилом Кошельным (даже далёкий от медицины тёзка о нём слышал), овдоветь, растила дочь и в данное время отрабатывала по судебному приговору исправительные работы с удержанием в казну части заработка. Начальник секретного отделения ротмистр Чадский минуты на три задумался, но всё же обучаться у госпожи Кошельной внетабельному канцеляристу Елисееву дозволил, к чему тёзка, наскоро перекусив в институтской столовой, и приступил.

В жизни Эмма Витольдовна выглядела ещё интереснее, чем в справке о себе. Невысокая, с великолепными формами, приятным лицом и пышной причёской, она смотрелась очень и очень миловидной, но то ли не сильно хотела производить именно такое впечатление, то ли как-то очень уж своеобразно пыталась придать своему облику побольше важности. Даже я заметил, что платье госпожи Кошельной, явно шитое на заказ, и шитое очень хорошо, отличалось пусть и лёгкой, но старательно подчёркнутой старомодностью, а ещё более старомодного вида очки со стёклами без диоптрий добавляли Эмме Витольдовне не важности, а скорее сухости и отстранённости. Всё это усугублялось очень уж неопределённым цветом густых волос — они были и не серыми, и не седыми, и уж всяко не платиновым блондом, но какими-то между всем этим средними.

Но уже очень скоро мы с дворянином Елисеевым убедились в том, что эти непонятные опыты с собственной внешностью на знании госпожой Кошельной своего дела никак не отражаются. К появлению ученика дама отнеслась предельно серьёзно и ответственно, и сразу же заявила ему, что есть два вида целительства, и первая её задача — определить, какой из них тёзке доступен.

Честно говоря, когда Эмма Витольдовна определила способности, проявленные тёзкиной старшей сестрой и Николаем Михальцовым, как «низший вид целительства», мы чуть не выпали в осадок. Надо же, Ольга заживила серьёзную рану, избавила подругу от вирусной инфекции, тот же Михальцов вылечил отца от печёночных колик, уж не знаю, как это называется по науке, и нате вам, пожалуйста — низший вид! Однако же, когда госпожа Кошельная принялась говорить о высшем виде, нам обоим пришлось согласиться с тем, что целительство в исполнении Ольги и Николая действительно стоило отнести к виду низшему.

— Нетрудно исцелять, когда видишь страдания человека и понимаешь, где у него болит, — объясняла Эмма Витольдовна, надо отдать ей должное, просто и доступно. — Но избавление от боли далеко не всегда становится избавлением от болезни. Именно здесь и необходим высший вид целительства — умение узнать и понять, чем человек болен и исцелять его правильно даже в тех случаях, когда болезнь протекает без видимых или ощутимых проявлений. Сумеете ли вы, Виктор Михайлович, заниматься целительством высшего вида, нам с вами ещё предстоит установить. Если я увижу ваши к тому способности, мы продолжим ваше обучение, если же нет, практиковать целительство низшего вида вы можете уже сейчас. Итак, Виктор Михайлович, будем выявлять вашу способность к правильному исцелению?

— Будем, Эмма Витольдовна, — согласился тёзка.

Глава 6

Больше знаний — больше вопросов

Процедура выявления у дворянина Елисеева способностей к правильному, как выразилась госпожа Кошельная, исцелению нас с тёзкой, не буду скрывать, удивила. Сначала Эмма Витольдовна попросила тёзку снять наручные часы и пиджак. Опасливо и неодобрительно покосившись на пистолет в подмышечной кобуре, избавиться и от него она тем не менее не потребовала, зато тёзке пришлось закатать рукава рубашки. Затем хозяйка кабинета усадила посетителя в кресло, подозрительно напоминавшее те, что стоят у зубных врачей, настроила высоту подголовника и попросила по возможности расслабиться. Выждав с полминуты, Эмма Витольдовна принялась аккуратненько, кончиками пальцев, ощупывать тёзкины руки от запястий до локтей — сначала правую, затем левую. Делала она это, беззвучно шевеля губами, будто проговаривая про себя последовательность манипуляций, чтобы не ошибиться. Закончив с этим, госпожа Кошельная приветливо улыбнулась, отчего вся её напускная важность моментом исчезла, и поинтересовалась у дворянина Елисеева, есть ли у него близкие родственники, имеющие способности к целительству. Наличие такой родни тёзка признал, не уточнив, однако, о ком именно идёт речь. Эмма Витольдовна удовлетворённо кивнула, мол, так я и знала, и продолжила ощупывание, на сей раз занявшись кистями рук, особое внимание уделяя ладоням и пальцам. Снова коротенький перерыв, и снова ловкие пальчики принялись изучать кандидата в целители. Теперь госпожа Кошельная встала позади кресла и её пальцы прошлись тёзке по вискам и затылку, вызвав у нас неоднозначную реакцию — я находил действия женщины приятными и пытался представить, насколько было бы хорошо, если бы они продолжились и на других частях нашего с тёзкой тела, не будем уточнять, каких именно, а вот дворянина Елисеева почему-то потянуло в сон.

Получив разрешение встать и одеться, тёзка для начала пару раз энергично махнул руками, сбрасывая с себя сонливость, что, кстати, даме тоже понравилось, судя по очередному довольному кивку и мимолётной улыбке, на мгновение вернувшей женщине её тщательно скрываемую миловидность.

— Превосходно, Виктор Михайлович, просто превосходно! — госпожа Кошельная явственным образом воодушевилась результатами осмотра. — Ваша готовность к овладению высшим видом целительства даже намного выше, чем у моего лучшего до сих пор ученика!

— Прошу прощения, Эмма Витольдовна, вы сейчас не Николая Михальцова упомянули? — самое интересное, что я и сам, услышав про лучшего ученика, почему-то подумал о том же персонаже, но дворянин Елисеев не постеснялся спросить напрямую.

— Да, о нём, — с удивлением подтвердила женщина. — А вы его знаете?

— Знакомы, — углубляться в подробности тёзка опять не стал.

— Мой лучший ученик и моё сильнейшее разочарование, — в этот раз улыбка у дамы получилась какой-то грустной. — Свои выдающиеся способности к высшему целительству Николаша развивать просто отказался, вы только представьте!

Да, вот что значит правильно себя поставить… Николай Михальцов, если тёзка ничего не путал, был старше него лет на шесть, но он так и остался для Кошельной Николашей, а дворянин Елисеев сразу проходил у неё Виктором Михайловичем. Впрочем, мы оба прекрасно понимали, что главной причиной столь почтительного отношения стало личное участие тёзки во вразумлении потерявшего берега институтского руководства.

— Он тогда сказал, что и на своём уровне получит от целительства столько денег, что на хорошую жизнь ему их будет довольно, — продолжила жаловаться Эмма Витольдовна. — Разочаровал меня Николаша ленью своей и жадностью, что теперь сказать, разочаровал… Надеюсь, вы, Виктор Михайлович, по этой дорожке не пойдёте?

— Я, Эмма Витольдовна, как источник дохода целительство не рассматриваю, — под пристальным тёзкиным взглядом госпожа Кошельная заметно стушевалась. Ну да, осуждает Михальцова за жадность, при этом сама возмещает казне упущенную, а точнее украденную выгоду. Ею самой же и украденную, прошу заметить. Да, не она одна здесь такая, но в любом случае праведный гнев в исполнении Эммы Витольдовны смотрелся сейчас, скажем прямо, не шибко убедительно.

Впрочем, несовпадение между словами и делами госпожи Кошельной на её профессионализме никак не сказывалось, и от выявления тёзкиных способностей и возможностей она быстро перешла к выдаче указаний по их совершенствованию. После того дня дворянину Елисееву пришлось чередовать чтение служебной документации не только с университетскими учебниками, но и с книгами по медицине, периодически заглядывая в Михайловский институт, чтобы показывать Эмме Витольдовне темпы усвоения новых знаний.

А что вы хотите? Чтобы успешно излечивать болезни, а также понимать, стоит ли вообще связываться с данным конкретным больным или же со всеми извинениями отправить его к настоящим учёным докторам, надо иметь правильное представление о том, как человеческий организм устроен, что, как и почему в нём работает. Какие-то совсем уж начальные азы по этой части тёзка получил ещё в кадетском корпусе, что-то узнал потом из читанных ради интереса книг и журналов, а теперь вот дошло и до более серьёзной литературы. Впрочем, для молодого и незакоснелого ума дворянина Елисеева, к тому же натренированного изучением права с его взаимоувязанными законами и нормами, в сочетании с разумом человека, успевшего не только хорошо познакомиться с лечением всяческих болячек на собственном опыте, но и поторговать лекарствами, да и обладающего куда более обширными познаниями в медицине, пусть и на уровне хорошо информированного дилетанта, лишняя учебная нагрузка какой-то очень уж тяжёлой не стала.

Убедившись уже через недолгое время в том, что подающий надежды ученик усвоил необходимые начальные знания, Эмма Витольдовна перешла к практическим занятиям, причём сама же и стала первым для дворянина Елисеева учебным пособием. Именно на ней тёзка учился брать человека за руку и через такой контакт подключать своё внутреннее зрение, а затем уже с его помощью находить тот или иной орган человеческого тела, видеть и оценивать его состояние. Это дворянин Елисеев освоил довольно быстро, но для изучения и отработки целительных техник организм госпожи Кошельной никак не годился, поскольку отличалась та госпожа крепким и почти что абсолютным здоровьем. Я даже посоветовал тёзке поинтересоваться в секретном отделении, от чего скончался её муж, а то как-то даже подозрительно смотрелось, что с такими способностями Эмма Витольдовна о своём здоровье позаботилась, и вполне себе успешно, а супругу помочь почему-то не смогла. Или всё же не захотела?

Дворянин Елисеев по окончании занятия так и поступил, но в секретном отделении его успокоили — Даниил Аркадьевич Кошельный, оказывается, был старше супруги аж на двадцать девять лет, и на момент его смерти от почечной недостаточности Эмму Витольдовну в использовании целительских практик ещё не заметили. Видимо, именно смерть мужа и запустила у вдовы какие-то процессы, что привели её в итоге к осознанию своих способностей…

— Слушай, дружище, ты ничего странного в этой твоей учёбе не видишь? — спросил я тёзку после очередного практического занятия. Поскольку коммерческую деятельность Михайловского института в области целительства после судебного процесса привели в порядок, в целительских техниках дворянин Елисеев практиковался в институтской платной лечебнице. Пока что госпожа Кошельная занималась с ним отработкой диагностики, если, конечно, это можно так назвать. Смысл того, что Эмма Витольдовна именовала диагностикой, состоял в том, что требовалось найти орган, поражённый болезнью или ещё каким нежелательным воздействием, и определить, позволяет ли степень того поражения справиться с ним целительскими методами или стоит немедленно обратиться к специалистам в области современной научной медицины.

— Да нет, наверное… — отдам тёзке должное, прежде чем ответить, он какое-то время подумал. Лезть в его мысли я не стал, принципиальной надобности в том не усмотрев. — А что тут смешного? — не понял он мою реакцию.

— Хочешь сломать мозги иностранцу, дословно переведи ему фразу «Да нет, наверное» и попроси её истолковать, — хмыкнул я.

Тёзка снова задумался, ненадолго, потом понимающе хихикнул и снова вернулся к серьёзному настроению.

— А ты что, заметил что-то такое? — выдал он контрвопрос.

— Сам смотри, — принялся я терзать товарища своими подозрениями. — Сколько ты тут уже ума набираешься?

— Почти три месяца, — не замедлил с ответом тёзка. — Да ты же и сам знаешь!

— Это-то я знаю, — согласился я. — А вот чего пока не знаю, так это в чём истинный смысл твоего обучения. Ты что, всерьёз полагаешь, что Денневитцу в твоём лице так уж необходим такой весь из себя супермен, да ещё мастер на все руки?

— Супермен? — не понял тёзка.

— «Сверхчеловек» по-английски, — пояснил я. — Популярный в моём мире персонаж американской массовой культуры. Летать умел, спасал симпатичных девиц, ну и весь мир заодно, — чтобы тёзке стало понятнее, я вспомнил несколько кусков из виденного когда-то кино.

— Вздор какой, — пренебрежительно прокомментировал дворянин Елисеев. — Но ты же сам говорил, что я нужен Карлу Фёдоровичу именно со своими способностями.

— Говорил, да, — не стал я спорить. — Но вопрос тут не в самой нужности, а в том, в качестве кого ты ему нужен.

— Любишь ты туману напустить, — недовольно прокомментировал тёзка, — и умеешь. Можешь понятнее высказать?

— Это не туман, — возразил я. — Это я пытаюсь побудить тебя размышлять самостоятельно.

— А я, стало быть, не побуждаюсь? — тёзка, кажется, решил показать, что тоже умеет в юмор.

— Заметь, не я это сказал, — хех, не со мной ему тут тягаться! Мы посмеялись, мысленно, разумеется, иначе окружающие нас бы не поняли или поняли не совсем правильно. Тёзка опять ушёл в себя, не иначе, попытавшись самостоятельно поразмышлять, и продолжили мы, уже сидя в машине, везущей дворянина Елисеева обратно в Кремль.

— Я подумал, — вернулся тёзка к разговору, едва мы выехали с территории института, — и что-то без успеха… Давай уж, подсказывай.

— Ну смотри, — начал я, раз уж товарищ сам просит. — В качестве детектора лжи Денневитц тебя уже вовсю использует. Тут всё ясно. Но это пока единственное, что в отношении тебя можно сказать определённо…

— Ещё про учения с Кремлёвским полком он говорил, — напомнил тёзка.

— Говорил, да, — я постарался, чтобы даже мысленно в моих словах чувствовался сарказм. — Почти четыре месяца назад. А воз, как видишь, и ныне там.

— Хм, — тёзка призадумался. — Может, Карл Фёдорович хочет, чтобы я секретному отделению в институте помогал? Я же в конце каждого дня, когда там бываю, к ним захожу и докладываю.

— Может, — я снова согласился с тёзкой, чтобы опять сразу показать ему и то, чего он пока не видит: — Вот только зачем? Секретчики и сами неплохо справляются, ты им куда больше помощи с документооборотом оказал, чем со своими докладами.

— Ну, не я, строго-то говоря, а ты, — поправил меня тёзка.

— Для Денневитца это был ты, — отмахнулся я. Мне сейчас не заслугами надо мериться, мне тёзкино мышление активировать надо.

— Сдаюсь, — капитулировал дворянин Елисеев после недолгих размышлений. — Рассказывай уже сам.

Что ж, с активацией мышления своего товарища я не справился, придётся разъяснять. Ну да ничего, от меня не убудет, разъясню.

— Вот смотри, — начал я свою речь. — Ты у нас весь из себя такой уникальный, что даже не знаешь, к чему бы тебя, такого хорошего, приспособить. Допрашиваемых ловить на лжи — хорошо, но как-то мелковато. Броневики через стенку пропихивать — круто, конечно, но очень уж напоминает забивание гвоздей микроскопом.

Тёзка наклонил голову, чтобы ефрейтор Фролов не видел в зеркале его довольную ухмылку.

— Докладные записки сочинять с дельными предложениями — ну, тоже неплохо, но опять не то, — продолжал я. — Лечить вот теперь скоро будешь, но, сам же понимаешь, и это не настолько принципиально. Вот и получается, что применить твою уникальность вроде как и негде, разве что тем ты пока для начальства ценен, что, как говорится, всё в одном.

— И швец, и жнец, и на дуде игрец? — уточняющий вопрос показал, что соображает дворянин Елисеев правильно.

— Вот-вот, — подхватил я. — Однако, обрати внимание: всё, что я назвал, оно как бы нужное, но для такого уникума мелкое и несерьёзное.

— Знаешь, а ты, пожалуй, прав, — выдал тёзка где-то через полминуты. Но молодец, причём аж дважды. Первый раз — потому что слова мои обдумал, и второй — потому что не задрал нос от моих похвал, точнее не принял за похвалу констатацию факта. — Ну хорошо, — тёзка взбодрился, — а что бы ты сделал со мной, будь ты на месте Карла Фёдоровича?

Да-а-а… Регулярное, постоянное, я бы сказал, общение со мной явно идёт дворянину Елисееву на пользу. Столь умного и своевременного вопроса я давно от него не слышал.

— Одно из двух, — ответ у меня был припасён заранее. — Или сделал бы из тебя суперагента, этакого Джеймса Бонда (кто это такой, тёзка моими стараниями уже имел представление), или дождался бы, пока тебя в Михайловском институте не натаскают как следует, да и поставил бы тебя инструктором для агентов с теми самыми способностями. И да, тебе же ещё и пришлось бы самому отбирать кандидатов в такие агенты. Причём лично я почти наверняка выбрал бы второе.

— И что тебе тут не нравится? — ох, всё-таки не хватает товарищу житейской мудрости, не хватает… С возрастом положение с этим, конечно, улучшится, но это ж сколько ждать-то? Придётся объяснить.

— Да всё хорошо, — начал я за здравие и сразу перешёл к заупокойной части, — кроме одного. Что суперагент, что вербовщик-инструктор не должны вызывать у начальства ни малейших сомнений в своей верности. Вот ни малейших, даже тень сомнения тут недопустима. А это значит, что тебя будут тщательно и старательно проверять, под тем самым микроскопом рассматривать, которым не станут заколачивать гвозди. И вот что-то мне подсказывает, что твои походы в Михайловский институт как раз и есть та самая проверка. Ну, или, по крайней мере, её часть.

— То есть я присматриваю там за своими преподавателями, а секретное отделение присматривает за мной? — выстроил тёзка вполне стройную логическую конструкцию. Стройную, но не сильно полную.

— Порядок в институте навели, сам же в том участвовал, — принялся я восполнять эту неполноту, — преподов привели в чувство и правильно любить родину научили. Так что, боюсь, они теперь тоже за тобой присматривают. И вот это меня напрягает больше всего…

— Опасаешься, что они смогут увидеть тебя? — всё-таки умный у меня напарник. И это хорошо, а что молодой слишком, так тут положение с каждым днём улучшается, да и я по мере сил помогаю.

— Да, — ответил я. — Очень сильно опасаюсь. Если кто и сможет увидеть нашу с тобой двуглавость, то только они.

— И что будем делать? — какой-то обречённости в тёзкином вопросе я не уловил. Интересно, чего тут больше — надежды на меня или его собственной твёрдости?

— Преодолевать трудности по мере их поступления, — а что ещё тут можно сказать? — И постоянно быть настороже. Задний ход в любом случае уже не дашь…

— Значит, будем преодолевать, — твёрдо постановил дворянин Елисеев. Ну да, будем. И с мозговым соседом и напарником мне определённо повезло. Так что преодолеем, куда ж мы денемся-то с подводной лодки…

Глава 7

Дела учебные, лечебные и волшебные

— И всегда помните, Виктор Михайлович: в целительстве, как и в медицине, главное правило — «не навреди!», — втолковывала тёзке госпожа Кошельная. — Если вы увидите, что помочь больному не можете, не делайте ничего вообще! — на этом напутственное слово перед первым самостоятельным подходом к больному Эмма Витольдовна завершила, и дворянин Елисеев вместе с ней вошёл в комнату, где ожидал целительную процедуру первый в его жизни пациент.

Странно, но тёзка по этому поводу как-то не особо и волновался. Впрочем, главной причиной его душевного спокойствия стала вовсе не какая-то там твёрдость характера и уж тем более не наплевательское отношение к больному и своей целительской репутации, которой у него пока что вообще никакой не было. Удивившая даже меня тёзкина невозмутимость основывалась на некоторых особенностях занятий, что вела с ним опытная и умелая целительница.

Первой среди тех особенностей следует, конечно же, упомянуть тот не подлежащий сомнению факт, что госпожа Кошельная показала себя обладательницей как целительского, так и преподавательского дара. Она не только толково и обстоятельно всё объясняла, но и в конце каждого занятия интересовалась, остались ли у её ученика вопросы по изложенной теме, и если таковые имелись, ни одного из них не оставляла без ответа. На практических занятиях по диагностике она умудрялась одновременно контролировать и тёзку, и обследуемого пациента, чтобы видеть, правильно ли ученик определяет состояние больного и причину его болезни. Ошибки своего подопечного она разбирала подробно и вдумчиво, иногда могла и увлечься критикой, было такое пару раз, когда дворянин Елисеев давал к тому повод, но разборы такие происходили только и исключительно потом, в отсутствие пациента — с корпоративной этикой у Эммы Витольдовны всё было в порядке. И всегда, всегда госпожа Кошельная демонстрировала полную и абсолютную уверенность в том, что всё у её ученика получится. Если, конечно, он будет следовать её, Эммы Витольдовны, мудрым указаниям, наставлениям и советам.

Вот со второй особенностью дело обстояло сложнее. То есть само по себе всё смотрелось просто и понятно — госпожа Кошельная этак прозрачно намекала дворянину Елисееву, что вовсе не против, если их отношения покинут рамки, установленные для учителя с учеником, и переместятся, как говорится, в горизонтальную плоскость. Ну да, понять её можно — дама никак не старая, вполне себе симпатичная, опять же вдова. Я бы, честно говоря, был готов Эмму Витольдовну в этом её желании поддержать и пойти ей навстречу, но тёзка разделить мою готовность не торопился. И вовсе не в памяти об Анечке Фокиной тут было дело, а в сильном его подозрении, что нечто подобное в жизни нашей наставницы уже происходило — с Николашей Михальцовым. А подбирать, как грубовато выразился дворянин Елисеев, любовницу после этого не самого хорошего человека тёзка считал для себя неприемлемым. И поскольку прав на наше общее тело у тёзки имелось побольше, чем у меня, именно его мнение оставалось здесь решающим.

Даже не возьмусь предполагать, что себе думала Эмма Витольдовна о такой демонстративной непонятливости своего ученика, но дама явно восприняла подобное поведение как досадную помеху, подлежащую решительному и безоговорочному устранению, что и принялась осуществлять с использованием своих неординарных способностей. С некоторых пор прямо на занятиях, обычно в периодически устраиваемых госпожой Кошельной пятиминутных перерывах, тёзку стали охватывать приступы возбуждения, которые проявлялись естественным для мужчин образом. По странному совпадению, именно в эти моменты Эмма Витольдовна особенно приветливо улыбалась, строила тёзке глазки, благо с очками без диоптрий это было несложно заметить, вставала, чтобы пройтись по кабинету, как бы разминая ноги, а на самом деле представляя в выгодном свете великолепную для своих лет фигуру, и вообще показывала полное благорасположение к ученику.

Впрочем, уже скоро госпоже Кошельной пришлось убедиться, что не на того она напала. Дворянин Елисеев в столь непростом положении показал прямо-таки железную стойкость и поползновения наставницы продолжал героически игнорировать. Стойкость эта наверняка казалась Эмме Витольдовне невероятной, но я-то, в отличие от неё, не только понимал, но и явственно видел, какого труда стоило тёзке себя сдерживать, и потому моё уважение к дворянину Елисееву поднялось на недосягаемую высоту. Отдам должное и госпоже Кошельной — встретив столь сильное сопротивление, она даже не подумала отступиться, и тёзке пришлось переживать приступы возбуждения не только на занятиях у Эммы Витольдовны, но и подходя к её кабинету. Сильна, конечно, ничего не скажешь — даже на расстоянии достаёт!

На мой взгляд, это титаническое противостояние ничем хорошим кончиться не могло, и потому, прямо скажу, во мне боролись аж целых три желания: сделать, наконец, с дамой то, против чего она и сама бы возражать не стала, причём сделать это грубо и жёстко — не по злобе вовсе, а исключительно во имя торжества справедливости; помочь тёзке ещё сколько-то продержаться; и всё-таки за это время уговорить его на исполнение первого желания. И если первому желанию пока что не давало исполниться тёзкино упорство, а второе исполнялось само по себе, то за исполнение желания третьего я всё-таки взялся.

— Ты, дорогой мой, можешь, конечно, и дальше мучиться и мучить нашу добрую наставницу, — уже ближе к ночи перешёл я к неубиваемой, по моему мнению, аргументации после очередного категорического отказа дворянина Елисеева от предложения пойти вдове Кошельной навстречу, — но, боюсь, это может закончиться очень нехорошо.

— Это как же? — не понял меня тёзка.

— А так, что однажды ты не справишься со своим организмом и испачкаешь штаны, — я полностью пребывал в уверенности, что тесные отношения с Эммой Витольдовной пойдут тёзке на пользу, и потому не щадил самолюбие товарища в его же интересах. — Не сзади, заметь, испачкаешь. И что потом? Как мы с тобой выкручиваться из такого конфуза будем? И сможем ли вообще каким-то приемлемым образом выкрутиться?

— Я говорил уже, что не стану подбирать её за Николашей, — даже такой убойный аргумент дворянин Елисеев сумел проигнорировать. Железный прям человек!

— А почему ты уверен, что у них что-то было? — спросил я.

— А ты думаешь, не было? — отбил мяч тёзка.

— Я просто не знаю, — честно признал я. — Но это же легко проверить.

— И как? — да-а-а… В своей принципиальности дворянин Елисеев упёрся настолько, что слегка утратил соображение. А я, спрашивается, на что? Вот прямо сейчас и верну!

— Просто спросить, — подсказал я. — Прямо и в лоб. Тебя же хрен обманешь.

— Вот же…! — тёзка ругнулся, будто с разбега налетел на стену. — Ох, я и дурак, что сразу о том не подумал!

— Не прибедняйся, — поспешил я утешить товарища. — Я и сам не лучше — только сейчас и догадался подсказать!

— А если окажется, что у них было? — опасливо притормозил тёзка.

— Ну, на дуру Эмма Витольдовна не сильно похожа, — отвесил я заочный комплимент нашей наставнице. — Думаю, в таком случае твой отказ она всё-таки примет.

Дворянин Елисеев заметно повеселел и мгновенно настроился решить вопрос прямо завтра. Эх, вот так же бы все наши проблемки решались…

Однако приступить назавтра к разрешению нашей ситуации вышло не сразу. Эмма Витольдовна чуть ли не с порога объявила дворянину Елисееву, что считает его готовым к самостоятельному целительству и уже подала прошение о его допуске к таковому под её ручательство. Ручательство госпожи Кошельной означало, что если, упаси Господь, что-то пойдёт не так, всю ответственность примет на себя именно она, и наша наставница, пусть и не прямо, выразила надежду, что Виктор Михайлович понимает, сколь много стоит такое её доверие, и сможет полностью его оправдать. Но пока прошение рассматривается, будут продолжаться учебные занятия. Лезть в тёзкины мысли я не стал, но тем не менее надеялся, что отблагодарить госпожу Кошельную у нас получится как раз тем способом, о каком она же сама и мечтает…

Напрашиваться именно на такую благодарность Эмма Витольдовна стала довольно скоро, но боевой настрой, на котором завершился вчерашний день, у тёзки почему-то уже прошёл, и дворянин Елисеев никак не решался ответить оговорённым нами образом на старания наставницы.

— Может, ты тогда сам с ней и поговоришь? — предложил он в ответ на мои попытки вернуть его к исполнению вчерашних договорённостей. — Мне почему-то кажется, что так было бы лучше.

Я, понятное дело, немедленно согласился, перехватил управление телом на себя и, дождавшись очередной атаки госпожи Кошельной на известную часть нашего с тёзкой организма, вежливо так поинтересовался:

— Эмма Витольдовна, а Николашу Михальцова вы тоже так обхаживали?

— Н-нет, — слегка оторопела она. — А почему вы спрашиваете?

— Ну как же, сейчас я у вас лучший ученик, раньше был он, — пожал я широкими тёзкиными плечами. — Вот и экстраполирую в прошлое вашу манеру обращения с учениками…

Госпожа Кошельная всё ещё пребывала в лёгком ступоре, но уже через пару-тройку секунд взяла себя в руки.

— Вы же говорили, что знакомы с ним, — отвечать она начала издалёка. — Значит, знаете, что человек он… — наставница немного замялась, подбирая нужное слово, — … неискренний. Любит хвастаться, легко наврёт, даёт обещания, а потом ловко находит причины их не выполнять.

С такой характеристикой мы оба полностью согласились, спорить тут было совершенно не с чем, а потому и совсем не хотелось.

— Вы и сами-то, кстати, тоже не так уж и искренни, — Эмма Витольдовна хитренько улыбнулась, — но вы хотя бы не врёте, просто не говорите всего. Зато когда что-то сказали, верить вам можно. А мне, знаете ли, нравятся надёжные мужчины, а ненадёжные… Ну, вы понимаете. Так что ничего у меня с Николашей не было и быть не могло. Учить его, несмотря на всё это, было легко и поначалу даже интересно, но когда он отказался совершенствоваться, то и я от него отказалась.

— Надо же, не врёт, — прокомментировал тёзка. Да я и сам понимал, что не врёт. А раз так…

— Очки снимите, Эмма Витольдовна, — я постарался, чтобы мои слова звучали приказом, а не просьбой.

— Ч-что, простите? — кажется, такого развития событий она не ожидала.

— Очки, говорю, снимите, — я резко встал. — Мешать же будут, да и разбить не хотелось бы…

Женщина сняла очки и слегка дрожащей рукой положила их на стол. Вот это правильно, это мне нравилось. Выполнила первый приказ — выполнит и следующие. Но нет, не такова оказалась Эмма Витольдовна, вовсе не собиралась она вот так прямо сразу поменяться старшинством со своим учеником.

— Не здесь, — решительно отпихнула она меня, едва я распустил руки. — Пойдём…

Я не сразу сообразил, что за место наставница считает более подходящим, как она открыла незаметную дверь, сливавшуюся с облицовкой стен кабинета, схватила меня за руку и потащила туда.

За дверью оказалась малюсенькая комнатушка без окон. Ориентировалась в ней Эмма Витольдовна свободно, и включила маленький ночник сразу, без особых поисков выключателя. А ничего так, уютненько… Здоровенный диван, застеленный сложенной несколько раз льняной тканью, маленький столик с двумя массивными стаканами и откупоренной бутылкой вина, на стене вешалка с дорогим пальто и слегка старомодной шляпкой, под ней изящные сапожки, рядом с диваном тумбочка, на полу множество простых верёвочных ковриков в три-четыре слоя и ещё одна дверь, видимо, в уборную. Комната отдыха, которой сейчас предстояло стать любовным гнёздышком.

…В постели Эмма Витоль… да какая там Витольдовна, просто Эмма, оказалась той ещё штучкой. Нет, многое из того, что мы по моей инициативе проделывали, стало для неё открытием, но эти открытия её только раззадоривали, и принимала она их с неподдельным энтузиазмом, искренней радостью и чуть ли не натуральным восторгом. Кое-чем и сама она сумела меня удивить, да вот хотя бы этим самым энтузиазмом, хе-хе. Да и бесстыдная отвязанность, с которой Эмма захлёбывающимся от возбуждения голосом комментировала мои и свои действия, тоже добавляла жару нашим безумствам. Надо ли говорить, что в этот день все учебные планы, если таковые и были, отправились, скажем так, куда-то не туда? Правильно, не надо, и так всё понятно.

Тёзкин организм, давно уже лишённый радости тесного общения с женщинами, показал себя во всей красе и мощи — даже не возьмусь подсчитать, сколько раз он под моим командованием брал штурмом неожиданно крепкое и упругое тело Эммы. Да, именно так — брал штурмом, для пущей остроты ощущений Эмма периодически изображала что-то похожее на сопротивление, которое, однако, я всегда преодолевал и устраивал даме нечто среднее между наказанием за наигранную строптивость и поощрением за бесстыдный артистизм. Точно помню, что первые два раза Эмму брал именно я, а уж как мы потом с тёзкой чередовались, так и останется белым пятном в истории.

Эти буйства продолжались ещё два дня, пока рассматривалось прошение Эммы, она сказала, что больше ей пока что учить дворянина Елисеева нечему, по крайней мере до того, как она сделает выводы по итогам его самостоятельных упражнений в целительстве, и теперь настала очередь тёзки учить её. Как и раньше с Аней Фокиной, вопрос о том, где сам Витенька научился этим ужасным, в смысле ужасно приятным, вещам, мы оставили без внятного ответа — Эмма же сама признавала, что дворянин Елисеев никогда не врёт, а просто иногда не договаривает, вот и в этот раз он не договорил. Но наконец прошение вернулось с разрешающей резолюцией временно исполняющего должность директора института доцента Кривулина, и ещё один день мы позволили себе провести в разнузданных удовольствиях, а уже на следующий тёзке предстояло провести первый самостоятельный целительский сеанс.

…Пациент уже ждал. Плотного сложения господина лет сорока к нашему приходу устроили в таком же кресле, в какое Эмма посадила тёзку, знакомясь с его предрасположенностью к целительству. Каким-то прямо уж очень больным господин не выглядел, должно быть, на первый раз начинающего целителя обеспечили не самым сложным пациентом. Жаловался тот пациент на боли в животе, регулярно одолевающие после еды.

Дворянин Елисеев придвинул поближе стул, уселся, изобразил ободряющую улыбку и взял мужчину за руку, сразу подключив внутреннее зрение, как называла это Эмма. Ну да, так и есть, нелады с желудком, почти наверняка язва, хорошо, что не сильно запущенная. На всякий случай тёзка присмотрелся и к другим органам. Не напрасно — не всё у господина оказалось в порядке ещё и с сосудами, похоже, пациент не особо внимательно относился к выбору своего рациона.

Исцеление больного тёзка начал в той же последовательности, что диагностику, то есть с желудка. Мне то самое внутреннее зрение было доступно только через тёзкино сознание, но тут у дворянина Елисеева возражений не имелось, так что я тоже видел, как язву, выглядевшую белёсым с рыжеватыми вкраплениями пятном, вдруг, повинуясь тёзкиному желанию, окружили ярко-голубые огоньки, быстро слившиеся в кольцо. Кольцо начало сжиматься, вскоре на месте язвы оказалось сплошное голубое сияние, ставшее постепенно меркнуть, и, наконец, полностью исчезнувшее — вместе с язвой. Примерно то же самое произошло несколько позже с сосудами, только там никакого кольца не было, просто по ним прошёл непонятно откуда взявшийся и непонятно куда исчезнувший ярко-голубой поток, не оставив за собой ни следа болезненных проявлений. От Эммы господин получил пожелание быть более умеренным в употреблении обильно перчёной и слишком жирной пищи, на чём его и отпустили.

— Что же, Виктор Михайлович, — Эмма аж сияла от гордости за ученика, — примите мои поздравления!

— Без вас, Эмма Витольдовна, я бы так не смог, — с достоинством произнёс тёзка.

Впрочем, настоящие поздравления и благодарности нам предстояли несколько позже и совсем-совсем другие…

Глава 8

Обо всем хорошем и ни о чем плохом

Не было бабе забот, купила себе порося… Эта народная мудрость кратко, ёмко и точно описывает последствия, что потянули за собой наши с Эммой отношения. Сами-то по себе те отношения всех нас более чем устраивали. В какую-то любовь-морковь они не переходили, эмоциональная связь оставалась на уровне взаимного удовольствия, однако нам хватало и того. Мне тёзка передавал управление телом намного чаще, чем оно было с Анечкой, так что я, можно сказать, отрывался тут по полной, набирая в молодом и здоровом тёзкином теле ударные дозы приятных ощущений. От той агрессивности, с которой овладевал Эммой поначалу, я как-то быстро перешёл к более мягким способам получения удовольствий, никогда не забывая позаботиться и о наслаждении женщины. Тёзка, когда занимался ею сам, не только погружался в наслаждение, но и иногда отслеживал состояние Эммы теми способами, которым она же его и научила, и вскоре уже мог в процессе тех самых телодвижений ещё и воздействовать на неё, заставляя женщину буквально растворяться в собственном восторге. А Эмма… Эмма, насколько я мог судить, была просто счастлива, что называется, здесь и сейчас, и жила регулярным обновлением этого своего счастья.

Предавались сладким забавам мы исключительно в комнате отдыха по соседству с кабинетом госпожи Кошельной, что и понятно — водить любовника к себе домой она не горела желанием из-за одиннадцатилетней дочери, а чтобы дворянин Елисеев пригласил её к себе на кремлёвскую квартиру… Ну, сами же всё понимаете.

Но, увы, как говорил один неоднозначный персонаж из истории моего мира, [1] жить в обществе и быть от того общества свободным нельзя. Все мы это прекрасно понимали, но проявлялось это понимание по-разному, а уж те выводы, что из осознания этой не самой приятной истины мы делали, отличались вот просто разительно — в меру тех последствий, что та несвобода могла каждому из нас принести.

Проще всего тут было Эмме. Статус вдовы какого-то прямо уж очень строгого соблюдения правил общественной нравственности от неё не требовал, оценка её поведения коллегами нашу наставницу, похоже, не то что не волновала, а даже и не интересовала ни капельки, никаких обязательств в отношениях с любовником, за исключением тех, что вытекали из их связи как наставницы и ученика, Эмма Витольдовна и на себя не брала, и от дворянина Елисеева не требовала, целиком и полностью довольствуясь постельными радостями. Тем не менее, именно она первая напомнила нам с тёзкой о прозе жизни.

— Витя, а что ты будешь делать, когда Чадский о нас узнает? — вопрос застал нас обоих врасплох. Валяемся, понимаешь, на диване, все такие расслабленные и счастливые, а тут тебе — р-раз! И от кого⁈ От такой же расслабленной и счастливой!

Мало того, что упоминание при таких обстоятельствах начальника секретного отделения Михайловского института выглядело, мягко говоря, неуместным, так Эмма, зараза такая, ещё и хитренько так уколола — не «если» Чадский узнает, а «когда» узнает. Обратить тёзкино внимание на этот нюанс много времени не заняло, и тёзка, задержавшись с ответом, выглядел естественно — задержишься тут с такими вопросиками…

— А он узнает? — тратить время на подбор умного вопроса дворянин Елисеев не стал.

— Непременно узнает, — Эмма принялась собирать с пола и спинки дивана свои вещи, явно намереваясь одеться. — Секретники у нас не мух ловят.

Хм, секретники, значит, не секретчики. Ну да, местные языковые особенности… Мне, честно говоря, в тот момент интереснее было любоваться Эммой, а не консультировать тёзку. На самом деле решение ко мне пришло почти что сразу же, но уговорить тёзку на такое представлялось делом ох каким непростым, так что разговор с ним я отложил на попозже. Сам тёзка тоже понимал, что нам обоим надо здесь выступить единым фронтом, предварительно обсудив наше положение и планы, и потому пока решил ограничиться демонстрацией умения держать удар.

— Я подумаю, — напускать на себя в такой ситуации важный вид было бы смешно, так что тёзка тоже занялся собирательством. — Подумаю и решу. Чуть позже.

— Хорошо, — согласилась Эмма. — Но ты уж реши хоть как-нибудь. Не хочется тебя терять.

С одеванием, как вы понимаете, пришлось немного повременить…

— И что будем делать? — взялся за меня дворянин Елисеев уже в машине на обратном пути.

Что делать, что делать… Пока радовало одно — ротмистр Чадский, если я правильно понимал, всё ещё оставался в неведении относительно любовной истории, развивающейся в курируемом им учреждении. По крайней мере, именно такое впечатление сложилось что у меня, что у тёзки при заходах в секретное отделение по прибытии в институт и перед отбытием из оного.

— Есть вариант, который представляется мне единственно возможным, — начал я, — и который тебе наверняка не понравится.

— Если он единственный, то уже не вариант, — поправил меня тёзка. Юрист, что тут скажешь! — А понравится он мне или нет… Ты сначала расскажи.

— Тебе следует доложить Денневитцу о романе с Эммой, — сказал я. — И доложить раньше, чем он узнает это от Чадского.

— Ты прав, — не стал спорить тёзка. — Мне это не нравится. Совсем не нравится. Но выбора тут нет, так что опять ты прав, — на секунду замявшись, дворянин Елисеев добавил прочувствованный и не подлежащий письменному изложению комментарий, сделавший бы честь если и не боцману, то армейскому фельдфебелю уж точно.

М-да, не ожидал я, что товарищ примет неизбежное сразу, не ожидал… Думал, долго убеждать его придётся, старательно втолковывать, разжёвывать и обосновывать, а он — вот так… Растёт, что тут скажешь. Я решил перейти к пункту следующему и попробовать предугадать, как к такому известию отнесётся надворный советник Денневитц, но у меня, несмотря на все усилия, ничего не вышло — все пришедшие на ум варианты смотрелись до крайности маловероятными.

На доклад тёзка отправился, как положено — переодевшись в форменный сюртук. Что скажет Карл Фёдорович, я внятно представить так и не смог, внетабельный канцелярист Елисеев тоже, так что мы, можно сказать, отправились в неизвестность. Героический поход прямо-таки…

— Так, — надворный советник Денневитц выслушал подчинённого внимательно и погрузился в некоторую задумчивость. — Подробности мне, как вы понимаете, не слишком интересны, но… Кто начал первым — вы или госпожа Кошельная?

— Госпожа Кошельная, — не стал лукавить тёзка.

— Вот как? — удивился Денневитц. — Что же, похвально, Виктор Михайлович, что вы не хвастаетесь своей победой и не выгораживаете вашу даму, весьма похвально, — говорилось это на полном серьёзе, аж рассмеяться хотелось. Хотя, конечно, да, по здешним понятиям инициатива со стороны женщины не то чтобы принижает роль мужчины, но и не даёт ему полного права записать себе этот роман как любовную победу. Впрочем, не так это сейчас и важно…

— Вам, Виктор Михайлович, — продолжал Денневитц, — надлежит сей же час написать мне рапорт, без упоминания подробностей, понятно, и поставить на нём сегодняшнюю дату. Вам же лучше будет, что в ваше личное дело его подошьют раньше, чем уведомление из секретного отделения Михайловского института. — Заодно, — тут надворный советник плотоядно усмехнулся, — и посмотрим, как быстро они там управятся.

Мы оба слегка охренели, это выражаясь ещё сравнительно прилично, и слушали Карла Фёдоровича со всем вниманием, чтобы не упустить ни слова, если он вдруг снизойдёт до изложения причин столь неслыханной начальственной милости. Хотя, разумеется, не в одной милости тут дело — Карл Фёдорович явно усмотрел в случившемся какие-то свои резоны, которые мы с тёзкой сможем обсудить и позже.

— Вы, надеюсь, понимаете, Виктор Михайлович, что если госпожа Кошельная попытается использовать вашу связь в каких-то своих интересах, я должен буду узнать о том без промедления? — несмотря на заметную вопросительную интонацию вопросом слова Денневитца уж точно не были.

— Понимаю, Карл Фёдорович, — учитывая тему обсуждения, а также обращение со стороны начальника без чинов, тёзка удержался от привычных по кадетскому корпусу и отцовскому батальону уставных оборотов.

— Понимаете вы, хотелось бы верить, и то, что если по службе мне что-то потребуется от Эммы Витольдовны, я в первую очередь предприму необходимые для того действия через вас, — тут Денневитц обошёлся уже без вопросительного тона, хотя и сделал некий поощрительный кивок в тёзкину сторону, поименовав его любовницу по имени-отчеству.

Внетабельный канцелярист Елисеев вновь подтвердил полное понимание начальственной мудрости. Такой поворот тёзку даже устраивал — с интереса дворцовой полиции Эмме, как он полагал, вполне могли достаться и какие-то выгоды с преимуществами. Заодно, кстати, эти идеи надворного советника очень даже неплохо смотрелись как объяснение тех самых милостей. Вполне себе разумный подход — использовать любую ситуацию в интересах службы, что тут сказать?

Написанный тёзкой рапорт Денневитц отдал адъютанту для оформления должным порядком, после чего выразил желание услышать впечатления внетабельного канцеляриста от нынешнего положения дел в Михайловском институте.

— После истории со Шпаковским и вашего усердия в подавлении мятежа там, — Карл Фёдорович многозначительно воздел перст к потолку, — решено уделить особое внимание надзору за людьми, имеющими изучаемые Михайловским институтом способности, как и привлечению наиболее благонадёжных из тех людей к служению престолу и Отечеству. Прежнее состояние дел признано недопустимым и подлежащим полному искоренению.

Ага, додумались наконец. То чуть ли не в резервации загоняли в виде того же Михайловского института, а чаще вообще под лавку, теперь сообразили, что такие люди — ценный ресурс, а потому и захотели распоряжаться этим ресурсом сами, не отдавая его если уж и не прямым врагам, то вообще неизвестно кому. Ладно, как говорится, лучше поздно, чем никогда. Тёзка, кстати, имеет полное право гордиться причастностью к обоим названным его шефом причинам такой перемены, если, конечно, это именно причины, а не удачно подвернувшиеся поводы. Впрочем, гордиться тёзка вправе и в этом случае, разве что чуть меньше.

Но с гордостью пока пришлось подождать. Дворянин Елисеев поделился с начальником впечатлениями и наблюдениями, оценил назначение доцента Кривулина временно исполняющим должность директора института как правильное решение, с некоторой осторожностью оговорив, однако, необходимость и какого-то испытательного срока, и надзора со стороны секретного отделения. О самом отделении у тёзки тоже нашлись добрые слова, но Денневитц предложил повременить пока с оценкой, проверив, сколько понадобится отделению времени, чтобы прознать о нас с Эммой. Резонно, да.

Но и другие тёзкины дела развивались тем временем своим чередом. Подошёл к концу семестр самостоятельных занятий по университетскому курсу и встал вопрос о сдаче экзаменов. Сначала, впрочем, пришлось представить в деканат письменные работы по пропущенным студентом Елисеевым семинарам, дождаться уведомления о том, что они зачтены, и уж после этого ждать назначения экзаменационных дней. Ждать, к счастью, недолго — всё-таки в экстернате тёзка состоял по представлению императорской канцелярии, так что мурыжить его ожиданием никому в голову не приходило, и уведомление он получил уже через день.

Экзамены тёзка сдавал вместе со всеми студентами, поэтому Денневитц на корню пресёк робкие попытки подчинённого просить о дозволении явиться на экзамен в мундире — покрасоваться перед товарищами по университету, было бы, конечно, неплохо, но и просто рассказывать им, где он теперь служит, Денневитц дворянину Елисееву запретил. Тёзка, конечно, всё понимал, но…

Понял тёзка и то, что следующий семестр ему снова придётся провести не в университете, но понял не вчера и даже не позавчера, поэтому начальственное о том объявление неожиданностью для дворянина Елисеева не стало. Не стало оно для тёзки и чем-то неприятным — за прошедшие месяцы он не только успел привыкнуть к такому способу учения, но и найти в нём немало положительных сторон. А что? И времени у тёзки стало больше, и занятия в Михайловском институте оказались интереснее университетских, особенно в последнее время, хе-хе, и служебные обязанности, которыми внетабельного канцеляриста нагружали из-за двойной учёбы пока что не особо сильно, радовали его чувством причастности к делам государственной важности, да и забота начальства о безопасности скромного служащего дворцовой полиции тоже грела душу, чего уж там. Да, тёзка уже свыкся с мыслью о том, что рано или поздно все эти плюшки придётся старательно и, возможно, напряжённо отрабатывать, но пока что положительных сторон в такой жизни было больше, а к хорошему, как известно, привыкаешь быстро. Тёзка даже к своей кремлёвской квартире привык и всё реже тосковал по Посланникову переулку. Тем более, в этот раз вопрос о продлении экстерната решили вообще без тёзкиного участия — разве что прошение написать ему собственноручно пришлось, а все вопросы по его удовлетворению уладили перепиской между императорской канцелярией и факультетским начальством.

Экзамены, кстати, тёзка сдал вполне неплохо, оказавшись по их итогам пусть и не среди лучших, но и далеко не среди худших студентов. Тоже, знаете ли, плюс к самооценке.

Опять же, и возможность покрасоваться в мундире перед понимающей публикой у дворянина Елисеева уже очень скоро появилась. После успешной сдачи экзаменов любимое начальство в лице всё того же надворного советника Денневитца объявило названному дворянину святочный отпуск, тут же оговорив его несколькими условиями.

Первым из них шло жёсткое определение мест, где тёзка мог провести отпуск — или дома в Покрове, или у отца в расположении батальона, или чередовать первое со вторым. Всё. Никаких тебе загулов со студентами и походов к девочкам в заведение госпожи Ланфар. Пей в кругу семьи, а вместо девочек у тебя теперь есть Эмма. Да, дома тебе много выпить никто не даст, а Эмма останется в Москве, но ты же при поступлении на службу царю и Отечеству присягал? Присягал. Стойко переносить тяготы службы обещал? Обещал. Вот и переноси!

Столь же жёстко определил Денневитц и способ перемещения отпускника между Москвой и Покровом, а затем и в обратном направлении. Поездка на автомобиле запрещалась категорически, про поезд или автобус речи вообще не шло — только и исключительно телепортация. По своей «Яузе» тёзка, конечно, отчаянно скучал, но делать нечего, пришлось принять и это условие.

Зато Карл Фёдорович дозволил тёзке взять с собой мундир, чтобы показаться дома во всей красе. Впрочем, и это дозволение Денневитц ограничил условием носить мундир только дома, выходить за пределы двора полагалось исключительно в штатском. Кстати, выходить за те пределы тоже следовало как можно реже, а лучше бы и не выходить вообще.

Как бы там ни было, все перечисленные ограничения никак не отменяли для тёзки возможности провести почти две недели в кругу семьи, и дворянин Елисеев уцепился за эту возможность обеими руками. Пять месяцев почти дома не был всё-таки, своего рода рекорд с времени поступления в университет. Но на первом месте для нас с тёзкой стояло другое — как-никак, надо было должным образом попрощаться с Эммой. Привыкли уже друг к другу, и пусть расстанемся ненадолго, но всё равно…

[1] В. И. Ульянов-Ленин

Глава 9

Отпускник

Великое всё-таки дело блага цивилизации, в том, конечно, случае, когда они вам доступны. Если же говорить об одном из тех благ конкретно, а именно о телефонной связи, то мало того, что дворянину Елисееву она была доступна, так ещё и в максимально удобном виде — прямо по месту жительства. Вот тёзка и позвонил отцу, чтобы договориться о времени и пункте назначения своего телепортирования домой. Так уж сложилось, что подполковник Елисеев о способностях и некоторых, слава Богу, не обо всех, приключениях младшего сына знал, но вот тёзкиным матери и сёстрам лучше бы оставаться пока в неведении. Правда, Ольга, старшая сестра, кое о чём тоже имела представление, но далеко не полное, и даже если успела поделиться своими невеликими познаниями с матерью и сестрёнкой, особой проблемы это не представляло. Но больше и ей знать не следовало, по крайней мере в ближайшее время.

На всякий случай в этот раз тёзка подгадал время своего появления дома под расписание автобусов, на которых было бы можно доехать до Покрова из Москвы. Именно автобусов — железнодорожная станция там не в самом городе, можно сказать, на отшибе, а множить объёмы вранья, сочиняя, как он добирался от станции домой, я тёзке отсоветовал. Автобус же в Покрове останавливался в десяти минутах пешего шага от дома Елисеевых. Пунктом назначения телепортационного маршрута снова стал летний домик садовника, в эти зимние дни вообще пустовавший. Отец обещал тёзке позаботиться, чтобы домик не был закрыт на замок, а дворник занимался чем угодно, кроме исполнения своих прямых обязанностей, облегчая таким образом сыну задачу пробраться незамеченным вдоль забора к воротам, чтобы его появление выглядело именно так, как если бы он пришёл со стороны Владимирского тракта.

Телепортировался дворянин Елисеев вечером, изобразив прибытие автобусом, что приходит в Покров в полдевятого. Всё прошло отлично, даже погода приняла нашу сторону — почти одновременно с появлением тёзки в садовом домике повалил густой снег, и потому к утру никаких следов продвижения вдоль забора не с внешней, а внутренней его стороны уже не останется. Да какое там к утру — через полчаса уже ничего видно не будет!

Ключи от калитки в воротах и от дома у дворянина Елисеева имелись, поэтому его внезапное для родни (кроме отца, разумеется) появление дома необъяснимым не выглядело, да и обрадовались ему все настолько, что некогда им было что-то соображать или, Боже упаси, подозревать. Впрочем, всех родных-то — родители да младшая сестрёнка. Старшую с мужем ждали на днях, старшего сына — только к Пасхе.

К ужину тёзка опоздал, и роль праздничной трапезы досталась экстренно организованному чаепитию. Только не надо считать дворянина Елисеева растяпой — припозднился он, не без моей подсказки, умышленно. Несмотря на все достижения прогресса, легко приживающиеся в Покрове благодаря изрядно наполненной городской казне, жизнь в городе в общем и целом течёт неспешно и ритм её не так уж сильно отличается от того, что было с полвека назад. Это я к тому, что после восьми вечера улицы становятся почти безлюдными, и даже при поголовных допросах жителей домов по маршруту «остановка автобуса — дом Елисеевых» никто толком не подтвердит, но и не опровергнет прохождение тёзки этим маршрутом. Мы, конечно, чрезмерно так перестраховались, но мало ли…

Пока накрывали на стол и раскочегаривали самовар, младшего сына отправили переодеться и привести себя в порядок с дороги. Ясное дело, переоделся он не в домашнее, а в мундир, форменный сюртук, если уж совсем точно. Выждав ещё чуть, чтобы все успели собраться за столом, тёзка внимательно оглядел себя в зеркале и отправился в столовую.

Не скажу, что я так уж люблю дешёвые эффекты, но если они работают, то почему бы и нет? Появление обмундированного младшего родных впечатлило по самое некуда — отец ухитрился одновременно широко раскрыть глаза и расплыться в довольной улыбке, даже не спрашивайте, как у него такое получилось; матушка громко ахнула, а сестрёнка радостно захлопала в ладоши. Тут же тёзку засыпали вопросами, отвечал на которые он с приличествующей столь серьёзному человеку важностью, иной раз ограничиваясь многозначительными недоговорками.

Да, служу в дворцовой полиции. Да, внетабельный канцелярист. Но это пока. Нет, университет не бросил, но по представлению начальства за прошедший семестр экзамены сдавал экстерном. Да, сдал успешно. Следующий семестр снова на экстернате. Да, всё успеваю — и по службе, и по учёбе. Да, начальство мною довольно. Даже высочайшую благодарность уже получил, вот, извольте, и грамота есть. Нет, про мятеж ничего сказать не могу, вы же понимаете… Чем занят по службе, простите, не скажу, не вправе. Да, квартирую пока что в Кремле. Нет, государя не видел. Да, всем доволен. Нет-нет, о женитьбе пока что не задумывался, вот выслужу классный чин, тогда и посмотрим…

Благодарственную грамоту с собственноручной подписью государя императора тёзка тоже привёз, и ценнейший документ пошёл по рукам в сопровождении восхищённых вздохов. Шоу удалось, короче. Ради такого случая на столе появилось и нечто покрепче чаю, в чисто символических, впрочем, количествах.

— Что ж, сын, — подполковник Елисеев встал, его примеру последовали и все остальные, — порадовал ты меня, порадовал. Да и всех нас порадовал, — Михаил Андреевич огляделся, убедившись в единодушной поддержке семьёй такой оценки. — За тебя, Виктор! — провогласил он. — За твои успехи!

Обстановка за столом, и без того по-семейному тёплая, после отцовского тоста потеплела ещё больше, хотя куда уж, казалось бы. Витеньке подробно и с весёлыми комментариями пересказали домашние и городские новости, произошедшие в его отсутствие, в ответ тёзка выдал очередную порцию адаптированных к здешним реалиям моих анекдотов, в общем, повеселились от души. Кстати, одна из тех городских новостей тёзку даже заинтересовала, не особо, правда, сильно — сосед Анны Фокиной застройщик и домовладелец Попов выкупил-таки у её наследников усадьбу, снёс все постройки и с весны собрался начинать, как судачили в городе, какое-то невероятно грандиозное строительство, правда, никто толком не знал, какое именно. Да, так вот всё и проходит — и самой Анны не стало, теперь и дома, где тёзка был с ней счастлив, не осталось. Впрочем, насчёт счастья я уже не уверен, да и сам тёзка тоже. Было хорошо, да, очень хорошо, но именно что было…

Сильно долго, однако, не засиживались, к ночи застолье завершилось, и его участники разошлись по комнатам. Тёзка тоже ушёл к себе и почти сразу завалился спать, я, как оно у нас часто бывает, заснул позже. Честно говоря, этот импровизированный семейный праздник вызвал у меня острую зависть к моему мозговому товарищу. Нет, у меня в семье тоже всё было хорошо, в семье, где я родился и вырос, я имею в виду. Но потом… С сестрой старшей вообще чужими людьми выросли, сейчас даже не вспомню, когда последний раз виделись. Своя семейная жизнь тоже сложилась наперекосяк — с первой женой трёх лет не прожили, разбежались, со второй постоянно то ругались, то мирились, кое-как продержались так одиннадцать лет, да и развелись по-тихому, разве что с дочерью нормальные отношения, не вышло у матери настроить её против меня, хотя моя бывшая честно старалась. Тёзка, когда я ему про жизнь свою рассказывал, вообще не понимал, как такое может быть между близкими людьми. Ну да, у него-то семья нормальная, здоровая, так сказать, ячейка общества. Правда, и само общество тут заметно поздоровее.

Вспомнилось прощание с Эммой. Постарались мы все тогда от души, и результат вышел просто умопомрачительный, мы с тёзкой даже слегка испугались, когда от избытка ощущений она вдруг принялась бормотать что-то не особо разборчивое по-польски и почему-то по-немецки. Нет, не за душевное здоровье нашей дамы мы испугались, и не того даже, что можно было бы принять её за германскую шпионку, но чёрт меня тогда дёрнул представить по аналогии, как мы с тёзкой вдруг заговорили между собой не мысленно, а вслух… Бр-р-р, жуть! Одно радовало — никогда такого ещё не было, и дай-то Бог, чтобы так оно и оставалось. Впрочем, Эмма от нас никуда не денется, вот вернётся дворянин Елисеев в Москву, там и посмотрим, что и как дальше будет, а пока что-то мне подсказывало, что и здесь, в Покрове, поджидает нас нечто достойное самого пристального нашего внимания. А может, и не только нашего…

Что не так уж я оказался неправ, начало выясняться уже на следующий день. Сначала с тёзкой пожелал поговорить отец, вдвоём, без женщин. Михаил Андреевич сразу заявил сыну, что не верит в его непричастность к подавлению мятежа, и тёзке пришлось правоту отца признать, хотя от изложения подробностей дворянин Елисеев всячески уклонялся и отец вынужден был смириться, оставшись, однако, гордым участием сына в столь важном для империи деле. Но и у подполковника Елисеева нашлось что рассказать сыну. Под большим секретом он сообщил, что будущей осенью уездным предводителем дворянства может стать его и тёзкин зять, городской секретарь Антон Улитин. Нынешний предводитель вроде как решил на осенних выборах не выдвигаться, хотя никаких к нему нареканий со стороны дворян Покровского уезда не имелось, и даже сам обещал Улитину призвать дворянское собрание голосовать именно за него. Тут, правда, полной ясности пока не было, потому как несколько раньше выборов у дворян должны пройти местные выборы в городе и уезде, и Антон Васильевич может сохранить за собой место городского секретаря, но сам факт того, что Елисеевы могут подняться в негласной городской и уездной дворянской иерархии даже выше и без того высокого теперешнего своего места, наводил на размышления, особенно в свете необъяснимости причины решения предводителя о самоотводе. Так и шли на ум всякие конспирологические бредни. Какие? Да вот хотя бы то, что это своего рода плата властей всему роду за геройства одного из его представителей при подавлении мятежа. Чушь, скажете, собачья? Я и сам не спорю, но…

Возможность поговорить с самим Улитиным представилась уже назавтра, когда они пришли в гости. Правда, мы с тёзкой посовещались и решили пока не поднимать вопрос — для нас с ним принципиального значения он не имел, и вообще, самому тёзке интереснее было поговорить не с Улитиным, а с его женой, то есть со своей старшей сестрой, тем более, что повод для разговора нашёлся более чем веский. Но повод поводом, а поговорить с Ольгой получилось уже когда она с мужем готова была покинуть родительский дом.

— Лёля, ты бы Антона своего подлечила, — огорошил дворянин Елисеев сестру, едва начав разговор.

— Подлечила? — не поняла Ольга. — От чего⁈

— Точно сейчас не скажу, но, похоже, у него с ногами что-то не то, — не надо думать, что тёзка стал бездельничать на занятиях у Эммы после изменения характера отношений с нею, но при простом рукопожатии точной картины состояния зятя он увидеть не успел, а принудительно это самое рукопожатие продлевать ему не позволили правила хорошего тона.

— Я не замечала… И Антон не жаловался, — удивилась сестра. — А ты теперь и такое умеешь?

— Умею, — скромно признал тёзка.

— И что, тебе это дозволяется⁈ — удивление Ольги подскочило на запредельную высоту.

— Не мне одному, — ответил он. — С этим вообще теперь проще будет. Свободнее, то есть. Так что можешь не прятать свои таланты, а ежели что — звони прямо мне, у меня есть к кому обратиться, если сложности возникнут.

Ольга молча и до крайности выразительно посмотрела на младшего брата.

— Вот как даже… — выдала она после слегка подзатянувшейся паузы. — Спасибо, буду знать… А ты можешь как-то точнее сказать, что с Антоном?

— Могу, — на сей раз скромность ответа была явно показной. — Но мне нужно минут пять, может, и десять. Если увижу, что смогу исцелить, то и больше.

— Исцелить⁈ — говорить про удивление сестры в данном случае не приходилось, нужно было более точное определение её состояния, но, вот незадача, тут даже «обалдение» и «изумление» смотрелись не особо подходящими, а другие приличные слова на ум не приходили. — Что же такое с тобой происходит?

— Ничего особенного, просто научили, — если бы проводился чемпионат по притворной скромности, тёзка сейчас имел все шансы убедительно его выиграть.

— А меня научат? — загорелась сестра, но тут же и сдала назад. — Хотя что я… У меня же три из восьми, а не как у тебя…

— Я спрошу, — сказал тёзка. — Но это единственное, что могу обещать. Дальше, сама понимаешь, не от меня зависит.

— Спроси, — в голосе Ольги звучала надежда. — А с Антоном… Приходи завтра к нам? Сейчас-то, наверное, мы уже собираться будем.

Тёзка, разумеется, прийти обещал, но не завтра. Послезавтра подполковнику Елисееву надо было уже явиться на службу, вот под это младший Елисеев и решил подстроиться.

…Ничего такого уж страшного с городским секретарём не случилось. Да, увидел у него тёзка последствия давней травмы левого колена, но источником проблем эти последствия пока не стали. И уже не станут — дворянин Елисеев постарался на совесть. Ольга, пока брат занимался её супругом, сидела рядом, широко распахнув глаза и видно было, что ей стоило немалого труда не раскрывать рот, настолько она впечатлилась увиденным.

— Витя, но как⁈ Я что-то чувствовала, даже какое-то цветное мельтешение видела, но так… Не знала даже, что такое вообще можно! — восторженно затараторила она.

— Можно, как видишь, — с некоторым самодовольством, вполне, однако, оправданным, ответил тёзка.

— Я так, наверное, не смогу, — потянуло Ольгу в самокритику.

— Не зарекайся, — остановил дворянин Елисеев переход самокритики в самоуничижение. — Посмотрим. Я же обещал поговорить… Думаю, и на твоём уровне тебе можно помочь с развитием. Если Антон не против, — добавил он и вопросительно посмотрел на зятя.

— Антон, Витя говорит, что теперь уже можно не скрывать мои способности, — растолковала она мужу текущее положение.

— Раз так, я не против, — согласился Улитин, тут же проявив правильное понимание: — В Москву надо будет ехать?

— Я обещал поговорить, — повторил тёзка. — Пока именно поговорить, решение зависит не от меня. Если решение будет положительным, то да, в Москву.

— Хм, новые времена, стало быть… — оценил ситуацию городской секретарь.

— Они самые, — подтвердил тёзка.

Разумеется, посмотрел дворянин Елисеев и Ольгу, как до того родителей и Наташу, но все они оказались здоровыми, разве что у отца нашлись следы боевых ранений, какой-то опасности уже не представлявшие, но тёзка всё же немного, самую малость, и там подправил.

В оставшиеся дни главным тёзкиным развлечением стали обильные и разнообразные застолья. Так-то по нормам Кремлёвского полка кормили товарища сытно и даже вкусно, но с домашней едой всё равно же не сравнить. Я уже опасался, что скоро наше общее тело не поместится в мундир, но отпуск как-то быстро подошёл к концу, и обоим Елисеевым — стершему и младшему — пришлось вновь планировать операцию по маскировке способа убытия внетабельного канцеляриста на службу, и вскоре названный чиновник отзвонился Денневитцу, уведомив шефа о прибытии, а со следующего утра засел, по распоряжению начальства, за подробный отчёт о своём ученичестве у Кривулина и Кошельной. Эмма, однако, пока не считала обучение завершённым, так что к её и нашей с тёзкой радости дворянин Елисеев периодически отъезжал в Михайловский институт. Так прошло около недели, а потом…

— Похоже, Виктор Михайлович, напрасно я отпускал вас в Покров, — озабоченно выдал Денневитц, едва срочно вызванный тёзка переступил порог его кабинета. — У Дмитрия Антоновича плохие новости…

Глава 10

Плохие новости и хорошая работа

Новости у титулярного советника Воронкова и впрямь оказались плохими. Очень и очень, я бы сказал, плохими. В день возвращения тёзки из отпуска в Москве был убит некий господин Ноговицын. Пусть ни дворянин Елисеев, ни, тем более, я не были с тем господином знакомы, гибель добропорядочного гражданина от рук преступника — всегда плохая новость и сама по себе. Но если бы только это… Убит господин Ноговицын был недалеко от станции, куда прибывают автобусы с Владимирского тракта, и убит вскоре после своего выхода из автобуса «Владимир — Москва», на котором приехал в столицу. Дальше — хуже: убийце удалось скрыться. Но под занавес Воронков выдал уже совсем ни в какие ворота не лезущее известие: убитый господин Ноговицын, хоть и был постарше дворянина Елисеева, внешностью своей очень на тёзку походил.

Приехали, мать-перемать… Летнее-то покушение на тёзку до сих пор не раскрыто, а тут на тебе, ещё одно. Да ещё и удавшееся, пусть и не дворянин Елисеев погиб, а похожий на него человек — в случайное совпадение ни я, ни тёзка, ни Воронков ни на секунду не поверили.

— Дмитрий Антонович, а как вообще об этом убийстве стало вам известно? — заинтересовался тёзка. Кстати, да, вопрос более чем резонный. — Это же московской полиции дело, не дворцовой? И с моим делом вроде никак не связано, если не знать того, что знаем мы?

— У меня же связи с сыскной частью московской полиции остались, — хмыкнул Воронков. — Да и Карлу Фёдоровичу спасибо, из дворцовой полиции в московскую ушло отношение об уведомлении меня обо всех московских преступлениях, так или иначе связанных с Покровом. Вот кто-то из моих недавних сослуживцев и обратил внимание, что автобусы из Владимира в Москву именно через Покров идут. Пусть покойный Ноговицын и приехал из Владимира, а не из Покрова, убийце-то откуда было про то знать? Особенно при похожей на вас внешности жертвы?

Ну да, всё логично, не поспоришь. И сам Воронков, конечно, умён, спору нет, и кто-то из сыщиков не пропустил такую подробность мимо своего внимания, это они молодцы. Вот было бы с того нам с тёзкой легче… Но нет, кое-что хорошее, ну если применительно к убийству можно о хорошем говорить, Воронков заметил и с тёзкой своим наблюдением поделился.

— Смотрите, Виктор Михайлович, что получается, — говорил сыщик. — Заказчик преступления, надо полагать, остался тем же, но вот с толковым исполнителем у него произошло очевидное затруднение. Убийца мало того, что ошибся с жертвой, так ещё и само убийство исполнил не очень-то чисто. Свидетелей много, приметы уже известны, где его искать, сыщики определённое представление имеют. Не Голубок, знаете ли, совсем не Голубок.

Я подумал, что утешение, честно говоря, так себе, но за неимением лучшего и оно сойдёт.

— Главное же, — продолжал вещать Дмитрий Антонович, — здесь в том, что теперь мы можем быть уверены: наводку дали из Покрова.

Вот тут он прав, иначе никак не объяснить такую оперативность убийцы. Или же заказчика, причём скорее именно заказчика — покровский информатор связывался наверняка с ним, а не с исполнителем. Резануло слух тут другое — Воронков сказал «из Покро́ва», хотя почти все, кто больше одного раза бывал в городе, быстро привыкают говорить как местные — «из Покрова́». Я, например, в своё время эту заразу подцепил в первой же командировке туда, а вот у Дмитрия Антоновича, похоже, иммунитет.

— Титулярному советнику Грекову я уже телефонировал, — не унимался Воронков, — жду от него известий.

Это хорошо, это Воронков молодец. Посмотрим, как покажет себя Греков, этот вроде тоже не просто так, дело своё знает. Чёрт, не получилось бы только, как в прошлый раз, когда ни звонка, ни телеграммы из Покрова в Москву при тёзкином отъезде не зафиксировали…

Увы, но когда Греков позвонил Воронкову, оказалось именно так — в день убытия дворянина Елисеева из отпуска никто в Покрове в Москву не телефонировал и не телеграфировал. Непонятно…

Пока я пытался вспомнить свои не такие уж и давние размышления на эту тему, на ум пришла ещё одна непонятность. Вот как, скажите, в этот раз неведомый наводчик определил время убытия тёзки из Покрова, если дворянин Елисеев никуда не уезжал, а телепортировался из того же домика в саду? Соответственно, и на автобусную остановку тёзка из дома тоже не шёл. Так и этак прикидывая, я пришёл к выводу, что каким-то образом наводчик понял, что младшего Елисеева дома уже нет, посчитал, что допустил оплошность, не увидев, как тот вышел из дома и отправился на остановку, а чтобы ту оплошность скрыть, просто непонятным пока способом сообщил в Москву, когда убывает из Покрова ближайший к тому времени автобус. Во всяком случае, никакого иного разумного объяснения я тут не видел. Но тогда получалось, что за домом Елисеевых наблюдают постоянно, причём уже довольно давно, однако ни тёзкина семья, ни прислуга, ни полиция этого наблюдения так за всё прошедшее время и не обнаружили. Значит, что? Правильно, значит, наблюдатель или наблюдатели — кто-то из соседей. А кто у нас там соседи?

Тут к моим размышлениям подключился тёзка, но толком никого из соседей заподозрить не смог — вроде бы все люди приличные, каких-то конфликтов с Елисеевыми ни у кого нет, ну, или он про те конфликты не знал. Ладно, это, вообще-то, для Грекова работа, с чем согласился и Воронков, когда тёзка изложил ему наши соображения.

Пока Дмитрий Антонович загружал теми соображениями Грекова, я продолжил напряжённую умственную деятельность. Тёзку, получается, обложили очень плотно, если принять версию с наблюдением, а принять её приходилось, поскольку объясняла она многое. Но такое наблюдение — дело не шибко простое, тут усидчивость и внимательность требуются, причём в течение немалого времени. Значит, и мотивация должна иметь место, без неё никто так заморачиваться не станет. А какая тут может быть мотивация? Да такая же, как и в любом другом деле — деньги или иные материальные блага, личные отношения, убеждённость в правильности и необходимости своих действий или стремление к славе и почестям. Последнее я отодвинул в сторону — к нашему случаю оно, на мой взгляд, никак не подходило. А вот три других выглядели вполне правдоподобно, и каждое по отдельности, и в любых между собой сочетаниях. Оставалось надеяться, что титулярный советник Греков с этим разберётся, опыта на такое ему должно хватить.

Хуже было с мотивацией заказчика. То есть у самого-то заказчика, надо полагать, с нею проблем не имелось, раз до сих пор не оставил желания умертвить тёзку, а вот у меня с моими о ней предположениями всё так и оставалось на нулевом уровне. Ну вот никак, никак я не мог понять, за что хотят убить моего мозгового напарника. Да и не я один — тёзка сам тут даже никакого представления не имел, полиция, может, чего и предполагала, но делиться своими предположениями не спешила. Ладно, если разберутся сыщики с покровскими наводчиками, то и к заказчику подобраться проще станет.

В Москве же пока что усиленно искали убийцу несчастного господина Ноговицына. Искали и уже на четвёртый день нашли. Мёртвого. Опознать в не особо свежем трупе некоего Якова Малова по кличке «Яшка Мелкий» сыщикам удалось практически сразу. Известен он был московской полиции как любитель и умелец подраться, особенно, когда за такое платили, но самое серьёзное, что пока за ним числилось — драка с погромом в дешёвом трактире, оплаченная владельцем столь же непрезентабельного заведения в соседнем квартале. Ага, такая вот недобросовестная конкуренция. Трудно сказать, просто Яшку пять лет на каторге не вразумили или же решил он заработать побольше, чем готовы платить трактирщики за создание проблем конкурентам, но вот, понимаешь, подался в наёмные убийцы. Доказательства того, что имевшего несчастье быть похожим на тёзку господина Ноговицына убил именно Малов, сыщики нашли неопровержимые, включая орудие убийства — старенький «велодог». [1]

— «Велодог»⁈ — переспросил дворянин Елисеев, со смесью недоумения и брезгливости. — Вот же мразь безмозглая!

— Согласен, Виктор Михайлович, целиком и полностью согласен, — отозвался Воронков с понимающим видом — ничего, мол, не поделаешь, что есть, то есть. Тёзка как раз успел объяснить, что убить человека из «велодога» не так-то и просто, если не стрелять в голову с близкого расстояния, что Малов и проделал. А по корпусу «велодог» против человека работает фактически как травмат из моего мира — пуля лёгкая и слабенькая, заряд пороха в гильзе небольшой, уж зимой-то даже толстое пальто против такого за бронежилет сойдёт. Ни разу, короче, не профессионал этот Яшка Мелкий, да ещё и тупой отморозок.

Чуть позже разобрались в полиции и с причиной смерти пожелавшего повысить свой преступный статус уголовника — кто-то угостил его отравленной водкой. А что, разумно — и за ошибку наказание, и концы обрублены. Не понравилась нам с тёзкой такая основательность заказчика, очень не понравилась… Тёзкиной смерти возжелал кто-то очень серьёзный, а значит, и эта попытка не станет последней. Нам, судя по всему, предстояла гонка на выживание — или этот козёл добьётся своего, чего совсем не хотелось бы, или удастся его найти раньше, но тут далеко не всё от нас с дворянином Елисеевым зависело. Радовало пока лишь то, что на поиски исполнителя заказчику в этот раз потребовалось почти полгода, да и то, качество найденного киллера оказалось так себе. В чём тут причина — то ли случайно так вышло, то ли не столь много в московском преступном мире специалистов уровня благополучно застреленного тёзкой Голубева, то ли контакты заказчика с тем преступным миром не такие уж и широкие — оставалось только гадать, а вместе с гаданием надеяться, что найти очередного урода, готового убивать за деньги, у заказчика снова выйдет нескоро. Впрочем, ничего от нас с тёзкой не зависело и здесь.

Что ж, раз так, оставалось заниматься тем, что от нас зависело, пусть эти занятия и не имели отношения к поиску проклятого заказчика. Тёзка, по распоряжению Денневитца, возобновил поездки в Михайловский институт, разумеется, под охраной всё того же ефрейтора Фролова. Доцент Кривулин пообещал подобрать дворянину Елисееву какую-то особенную программу дальнейшего совершенствования способностей, пока же оставив его оттачивать навыки целительства у госпожи Кошельной, к нашей с ней общей радости. Секретное отделение так пока про нашу с Эммой связь и оставалось в неведении, но ни меня, ни тёзку, ни Эмму это как-то уже и не волновало. Ну, узнают и узнают, и что? Тёзке Денневитц уже дал понять, что сам по себе наш роман его не волнует, а Эмма и так, похоже, всем этим не сильно заморачивалась. Всё, в общем, шло тихо-мирно и своим чередом.

Не стоял на месте и розыск. Сам образ жизни дебошира и драчуна Малова предполагал его широкую известность в преступном мире, а не сильно высокий в этом мире статус позволял ожидать от уголовников несколько большей разговорчивости, чем они обычно позволяют себе с полицией. В своих предположениях и ожиданиях сыщики не обманулись, и довольно скоро установили, что Малова несколько раз видели вместе с неким типом, которого почти все допрошенные именовали «фраером». Поскольку это слово из блатного жаргона имеет множество толкований, полицейские проявили похвальную въедливость и пришли к выводу, что большинство тех, кто именно так характеризовал знакомого Яшки Мелкого, имели в виду франтоватого и много о себе понимающего человека, не принадлежащего к уголовному миру. Сам Яшка, однако, в разговорах с прочими уголовниками своего необычного знакомого называл «серьёзным человеком», и хвалился, что через это знакомство скоро срубит много денег. Имени «фраера» никто не знал, где его искать, тоже, но когда число допрошенных перевалило за полтора десятка, сыщикам удалось собрать из их показаний более-менее осмысленное описание неизвестного и оно по большинству признаков совпадало с тем, как описывали того из до сих пор не найденных знакомых Голубева, который пока что оставался ещё и безымянным.

— Похоже, Виктор Михайлович, наш заказчик и есть, — выразил Воронков сдержанный оптимизм.

— Похоже, Дмитрий Антонович, — поддержал сыщика тёзка. — Только так он пока и остаётся без имени, без места пребывания, без толковых примет даже…

— Пока да, — согласился Воронков. — Но мы его найдём.

— Тут, Дмитрий Антонович, — после недолгого мысленного совещания тёзка опять дал мне выйти на первый план, — у меня кое-какие соображения появились…

— Какие же, Виктор Михайлович? — заинтересовался сыщик.

— Во-первых, что если пустить среди уголовников слух, что появился, мол, некий фраер, связываться с которым себе дороже? Чёрт его знает, что ему надо, но Голубка он на такое дело подрядил, что его прямо на том деле и грохнули, — местного блатного жаргона я не знал, но словечко «грохнули» мне показалось уместным, — Яшку Мелкого, как стал не нужен, вообще отравил, будто крысу помоечную… Они, конечно, в полицию не побегут о том фраере рассказывать, но с поисками следующего исполнителя у него, глядишь, и затянется дело…

— Да, хуже от того точно не станет, — согласился Воронков. — А что у вас во-вторых?

— Во-вторых у меня вот что, — эта мысль посетила меня уже в ходе разговора, додумывать её пришлось вместе с изложением, поэтому я говорил довольно медленно. — Вот все допрошенные полицией уголовники того «фраера» описывают как типа франтоватого. А что, если эта его франтоватость показная? Они же все более-менее подробно описали, во что он одет, и почти никто толком не смог описать его лицо.

Помню, давно ещё читал, что так поступал кто-то не то из террористов, не то из шпионов — одевался крикливо и с претензией, в итоге все свидетели помнили детали наряда, и никто не помнил лицо. [2]

— Хм, а оно, пожалуй, так и есть, — оценил идею Воронков.

— Но что-то мне кажется, — продолжил я, — что в обычной своей жизни он так не одевается. Незачем потому что. Сам он к преступному миру не принадлежит, это наверняка почти, значит, и выглядеть должен прилично. Тем более, все говорят, что не очень-то он молодой, а это ещё один довод против этакой манеры наряжаться.

— То есть, — подхватил Воронков, — вы считаете, что где-то у него есть квартира, на которой он переодевается перед встречами с уголовниками? — да, если человек профессионал, это уже никуда не денешь.

— Да, — спорить я, понятно, не стал, а вот развить идею захотелось. — И квартира та где-то поблизости от неблагополучных кварталов. Не в них самих, скорее всего, но рядом.

— Разумно, — сыщик ненадолго задумался, — стоит, значит, и поискать…

— Поискать стоит, — поддакнул я. — Но и найти желательно бы.

— Найдём, — уж не знаю, когда это случится, но настрой Воронкова проклятому заказчику ничего хорошего не предвещал. — Обязательно найдём!

Найдут, в этом я и не сомневался. Главное, чтобы нашли поскорее. А то столько дел, понимаешь, но приходится почти безвылазно сидеть в Кремле, чтобы не пересечься с очередным наёмным убийцей…

[1] Общее название популярных в конце XIX — начале ХХ вв. компактных и сравнительно дешёвых револьверов. Продавались и применялись как средство защиты велосипедистов от собак, отсюда и название. Для удобства ношения в кармане и быстрого оттуда извлечения «велодоги» выполнялись в зализанных формах и часто имели складной спусковой крючок, см. вкладку «Доп. материалы»

[2] Эсер-террорист Борис Савинков

Глава 11

Череда необъяснимого

— Итак, Виктор Михайлович, я вижу, мои занятия даром для вас не прошли, — доцент Кривулин с видимым удовлетворением кивнул. — Более того, я рад, что ничего из того, чему я вас учил, вы не забыли.

Да мы с тёзкой и сами были тому рады, а ещё больше нам нравилось, что с повторением пройденного Сергей Юрьевич наконец-то закончил.

— Эмма Витольдовна также весьма высоко оценивает ваши успехи, и по её представлению я подписал вам дозволение к самостоятельному целительству в институтской лечебнице, — продолжал Кривулин, утверждённый на днях в должности директора Михайловского института. — Я понимаю, человек вы занятой, и слишком часто целительствовать не станете, однако советовал бы вам время от времени к таковой практике обращаться, исключительно ради поддержания навыка. В любом случае теперь пора вам, Виктор Михайлович, продолжить совершенствование ваших способностей.

Да, разговор такой не так давно уже имел место, похоже, пришло время переходить от слов к делу.

— Говоря между нами, я хотел предложить вам освоить ещё одну область приложения вашего дара, — кажется, с витиеватым предисловием сейчас будет покончено, — интуитивное прогнозирование либо ускоренное гипнотическое внушение, по вашему выбору, но…

— Интуитивное прогнозирование? Это что вообще такое? — не понял тёзка.

— Предсказание от балды, надо полагать, — пояснил я. — То есть, конечно же, не от балды, а по наитию.

Мысленно посмеяться над моей формулировкой мы толком не успели, потому что Кривулин и не думал останавливаться.

— … но мне настоятельно рекомендовали уделить особое внимание развитию ваших навыков в телепортации, — и кто, интересно, порекомендовал? Секретное отделение или кто повыше?

— А что тогда с другими техниками, Сергей Юрьевич? — спросил тёзка. — Ускоренное гипнотическое внушение меня бы заинтересовало…

— Начнём всё же с телепортации, — ответил Кривулин. — Если все заинтересованные лица будут удовлетворены вашими успехами, можно будет и о других занятиях подумать.

Да, не только в тех самых способностях неплохо разбирается доцент Кривулин, административной премудрости тоже успел набраться. Это ж надо было так сказать-то — «все заинтересованные лица»! И не назвал никого, и что их мнение важнее его собственного, тем более тёзкиного, показал, причём именно что показал, а не ткнул тёзку носом. Виртуоз!

Идти против мнения тех самых заинтересованных лиц, да ещё всех, тёзка поостерёгся. Тем более, улучшить навыки телепортации представлялось нам с ним заманчивым. Вот только как бы это сделать…

— Вы, Виктор Михайлович, сами как полагаете, чего именно вам не хватает в телепортационных практиках? — интересно, ответ у Кривулина припасён заранее и он хочет сравнить его с тёзкиным, или и правда не знает, что ещё можно тут улучшить? Но если не знает, то не знают и те, кто дал ему указание, так ведь получается?

— Умения телепортироваться самому в незнакомые ранее места и телепортировать в такие места людей и предметы, — дворянин Елисеев как раз-таки точно знал, чего ему тут не хватает и ответил предельно чётко и ясно.

— Что же, стало быть, будем с вами думать, как этого можно достичь, — заключил Сергей Юрьевич. — Я вас сейчас отпускаю, как будете готовы хотя бы в самых общих чертах представить пути достижения нашей цели, жду вас у себя. Я, со своей стороны, тоже подумаю над этим… Не смею вас более задерживать, Виктор Михайлович.

И что это, спрашивается, было? Кривулину действительно заказали принести то, не знаю что, или же он так пытается активировать тёзкино мышление? Короткое мысленное совещание с дворянином Елисеевым прояснению не способствовало — тёзка сам терялся в догадках.

Коротким, кстати, наше совещание стало не только по причине отсутствия у обоих сколько-нибудь осмысленных предположений по обсуждаемой теме, но и потому, что проходило оно по пути от кабинета Кривулина до кабинета Эммы, так что уже очень скоро нам стало как-то не до решения учебных вопросов…

— Ты чем-то озабочена, — это не было вопросом. Загруженность Эммы какими-то своими мыслями заметили мы оба, и я запросил у тёзки контроль над организмом, поскольку не был уверен, что дворянин Елисеев сумеет разговорить женщину быстро.

— Пустяки, — отмахнулась она. — Ничего серьёзного.

Ну-ну. С недавних пор все попытки лгать в присутствии тёзки стали обречены на провал вне зависимости от того, чьё именно сознание находилось на первом плане. Что Эмма врёт, я почувствовал сразу.

— Даже мне не скажешь? — включил я показную обиду.

— Скажу, — Эмма как-то очень уж странно посмотрела на меня и добавила: — Но не сейчас. Потом.

— Смотри, может, помочь могу, — решил я зайти с другой стороны. Слова свои я попытался усилить объятиями, но она ловко увернулась.

— Потом, Витя, я же сказала — потом, — Эмма принялась одеваться. — И, пожалуйста, не напоминай мне, я и сама не забуду.

— Потом — оно, знаешь ли, может надолго затянуться, — я подпустил в голос по чуть-чуть недовольства и осуждения, самую малость. Уж ссориться с Эммой в мои планы точно не входило.

— Я позабочусь, чтобы ненадолго, — серьёзно сказала она. — Обещаю. Но пока хватит о том.

М-да, делать нечего, пришлось признать своё поражение и вернуть контроль над телом тёзке. Что такое на Эмму нашло, прояснить не вышло, но что-то подсказывало, что лучше и правда дождаться, пока она вернётся к этому сама. Поскольку ни я, ни дворянин Елисеев не заметили лжи в обещании Эммы рассказать всё позже, поведение её не очень-то походило на часто используемую женщинами тактику демонстративного умалчивания, подстрекающего мужчину к вопросам, на которые дама в конце концов милостиво отвечает, особенно когда её кавалер посулит ей за открытие страшной тайны какие-то выгоды. Ладно, подождём, а заодно и понадеемся, что ничего страшного нам узнать и правда не придётся…

…Прикинуть, каким образом можно было бы телепортироваться в места, ранее ни тёзке, ни мне не знакомые, много времени у нас с тёзкой не заняло. Решение, как нам представлялось, лежало на поверхности и чего ради доцент Кривулин напустил вокруг него такой таинственности, как будто это и впрямь какая-то трудноразрешимая задача, мы не понимали.

Начали мы с того, что вспомнили занятия в плену у Шпаковского и штурм прибежища мятежников. Тёзка же тогда телепортировал предметы, людей и даже бронетехнику именно в незнакомые места — что у Шпаковского он понятия не имел, какие помещения находятся за стеной, через которую он перемещал ящики, что местность за заводским забором, что офицеры-штурмовики и бронемашины преодолевали с помощью дворянина Елисеева, оставалась ему неизвестной. Но это было телепортирование через одну-единственную преграду, к тому же видимую. Да, преодоление для попадания в незнакомые места большего по протяжённости пространства, да ещё и лично не наблюдаемого, требовало какого-то иного подхода, но нам с тёзкой казалось, что найти этот подход будет несложно.

Собственно, сложность виделась нам в том, что если при телепортировании через видимую преграду иметь представление о том, что за ней находится, не так и важно, то перемещение через ненаблюдаемое пространство требовало как раз того самого представления, причём как можно более подробного, что и подтверждалось имевшимся у нас богатым опытом телепортации в знакомые места, удалённые от исходной точки весьма значительно. От этого понимания мы двинулись дальше. Выяснив, что ни я, ни тёзка топографическим кретинизмом не страдаем, зато с пространственным мышлением у обоих дело обстоит вроде бы как неплохо, мы пришли к выводу, что изучение, скажем, плана здания, в которое надо проникнуть, особенно если к плану будут приложены интерьерные фотографии или рисунки, и станет основой для опытов, которые помогут нам с дворянином Елисеевым освоить столь полезный навык. С этими соображениям тёзка к доценту Кривулину и явился.

— Я так понимаю, Виктор Михайлович, решение это пришло к вам если и не сразу, то в любом случае довольно быстро? — подчёркнуто нейтрально поинтересовался директор Михайловского института.

Ага, вот она и засада… Похоже, Кривулин решил слегка сбить с тёзки спесь и что-то знает о неизвестных нам подводных камнях. Ладно, делать нечего, всё уже сказано, посмотрим, что будет сделано…

— Так и есть, Сергей Юрьевич, — признался тёзка.

— Что же, я и сам предполагал то же, — миролюбиво согласился доцент. — Давайте в таком случае начнём с постановки опытов, пока что с различными предметами.

К проведению опытов мы приступили на институтской территории, в той её части, где располагались постройки вспомогательного назначения. Секретчики, надо полагать, разместились там заранее, потому как сопровождение наше состояло из одного человека, шедшего поодаль, как бы даже и не с нами, а уж в то, что доцент Кривулин не поставил их в известность, мы с тёзкой не верили. Разместились мы в отдельно стоящей котельной, благо, там было тепло, что в этот морозный день представлялось едва ли не решающим, и имелись сравнительно чистые помещения не особо понятного назначения. В одном из них мы и устроились. Одна стена была заставлена какими-то ящиками, в центре стояли стол и два табурета, обстановка как-то уж очень отчётливо напоминала занятия со Шпаковским. Похоже, необходимый для опытов реквизит приготовили заранее, потому что Кривулин сразу полез в картонную коробку, откуда извлёк с полдюжины деревянных кубиков, покрупнее обычных детских, выкрашенных в чёрно-белую полоску, и выложил их на стол. Затем он развернул лист с поэтажным планом этой же котельной и положил поверх него пяток фотографий, фотокарточек, как выражался тёзка. На фото можно было уверено опознать кочегарку.

— Кочегарная этой самой котельной, где мы с вами сейчас находимся, — для порядка пояснил он. — Сами найдёте на плане или вам показать?

Мы с тёзкой решили найти сами, теперь уже нам хотелось сбить спесь с Кривулина, показав ему, что мы тоже не просто погулять вышли. Нашли быстро, что Сергей Юрьевич и подтвердил.

— Итак, Виктор Михайлович, сосредоточьтесь, представьте себе, что именно в эту котельную вам нужно отправить кубики, и приступайте. Пока по одному, — распорядился он.

Тёзка сосредоточился и приступил, я наблюдал за его состоянием. О такой методике совместной работы мы с ним договорились заранее, всё-таки дворянин Елисеев в телепортации посильнее меня.

Шесть кубиков исчезли со стола с промежутками в пару секунд. Далось это тёзке ожидаемо легко, даже без помощи рук, после чего мы отправились в кочегарку искать наши посылки. Все кубики обнаружились на полу, два кочегара, коренастые крепыши лет тридцати с чем-то, собрали их и подали тёзке.

— А теперь попробуем обойтись без фотокарточек, — усложнил задачу Кривулин. — Выбирайте помещение на плане.

Тёзка выбрал какую-то относительно небольшую комнату в конце коридора на том же втором этаже, где мы и сами находились. Затем дворянин Елисеев снова выстроил на столе шеренгу полосатых кубиков, и они опять один за другим пропали со стола.

— Ну-с, Виктор Михайлович, пойдёмте искать, — с каким-то непонятным выражением предложил Кривулин.

Первый кубик попался нам в коридоре, мы и половину пути не прошли. Ещё один нашёлся прямо под дверью той самой комнаты. В самой комнате обнаружились три штуки, куда делся шестой кубик, ни тёзка, ни я, ни даже доцент Кривулин понятия не имели.

— Мне кажется, Сергей Юрьевич, или для вас такое неожиданностью не стало? — а тёзка молодец! Сразу сообразил!

— В некотором роде, Виктор Михайлович, в некотором роде… — Кривулин и сам выглядел слегка растерянным. — От Александра Ивановича я о таком слышал, самому же до сего дня видеть не приходилось…

Надо сказать, взял себя в руки Кривулин быстро. Оно и понятно — не просто же так его поставили директором института. Мы вернулись, кубики, теперь уже в сокращённом количестве, снова разместились на столе. В этот раз поменялись и пункт их назначения, и условия телепортации — теперь переместить их тёзка должен был разом, все пять.

Результат поверг нас с тёзкой в полное изумление, да и Сергей Юрьевич, хоть и не был уверен в успехе, тоже демонстрировал своим видом полное непонимание происходящего. Ни в самой комнате, где, по идее, должна была оказаться хотя бы часть кубиков, ни в коридоре мы не нашли вообще ни одного! На всякий случай мы заглянули в комнату, что была предыдущей целью, и заглянули более-менее удачно — один кубик там всё-таки нашёлся. Но остальные-то четыре, мать их, где⁈

В кабинет Кривулина мы возвращались в состоянии некоторой задумчивости и потому чуть не прошли мимо ещё двух кубиков — эти валялись в снегу, на фоне которого и выделялись своей полосатой расцветкой. Всё равно, судьба двух последних многострадальных деревяшек так и оставалась пока покрытой мраком.

— Итак, Виктор Михайлович, всё, как видите, вовсе не так просто, как оно вам представлялось, — директор института приступил к подведению итогов. — Я уже говорил, что Александр Иванович предупреждал меня о подобных сложностях, теперь мы с вами видим, что предупреждения его имели под собой все основания…

— Кстати, Сергей Юрьевич, — вставил тёзка пару слов, когда стало ясно, что заканчивать изложение своих соображений Кривулин не очень-то и торопится, — а можно поговорить с теми, на чьём примере Александр Иванович убедился в наличии этих трудностей?

— Увы, Виктор Михайлович, никак нельзя, — развёл директор института руками. — Такой человек один всего и был, но он, к сожалению, скончался…

— Жаль, — вздохнул тёзка. — А сам этот человек пытался телепортироваться в незнакомые помещения?

— Не знаю, — покачал головой Кривулин. — Александр Иванович мне не рассказывал, а в записях своих он был очень, кхм, небрежен.

Ага, небрежен, как же. Просто что хотел, то записывал, а что не хотел — не записывал. Или не все записи отдавал институтскому начальству. А дворянину Елисееву теперь отдуваться в одиночку…

Тёзкино предложение провести опыт с его телепортированием в незнакомое место вызвало у Кривулина реакцию, скажем так, неоднозначную.

— Поймите, Виктор Михайлович, я бы с удовольствием пошёл бы вам навстречу, но… — доцент глубоко вздохнул, — боюсь, мне мне потребуется для того дозволение секретного отделения.

Ну да, вполне себе ожидаемо в свете неудач с перемещением предметов. Интересно, чьё желание подстраховаться окажется сильнее — директора института или начальника секретного отделения? И кто будет эту перестраховку ломать? Надворный советник Денневитц? Генерал-майор Дашевич? Или кто повыше? А ломать будут — пусть внетабельный канцелярист Елисеев и является сейчас незаменимым человеком, над безопасностью которого не грех и потрястись, но и от развития его навыков никакое начальство по доброй воле не откажется. Сам же названный внетабельный канцелярист пребывал в полной уверенности, что после тех же предыдущих занятий с Кривулиным всё у него получится, мне самому казалось то же самое, так что о готовности поддержать директора в обращении к секретчикам тёзка заявил с полного моего согласия.

У ротмистра Чадского, как, в общем, и ожидалось, с перестраховкой всё оказалось в порядке. Во-первых, он затребовал письменные прошения и от Кривулина, и от тёзки; а во-вторых, ещё до их написания предупредил, что решение вопроса лежит вне пределов его компетенции, и нам придётся подождать пока выскажутся вышестоящие. Что ж, подождём…

Уважаемые читатели!

Со следующей проды на книгу будет открыта платная подписка. В период действия подписки книга будет продаваться за 140 ₽, по завершении книги и окончании редактуры — за 150 ₽

Ваш автор

Глава 12

Тяжело в учении…

Да, бумажки писать и дело делать, это, как якобы говорят в Одессе, две большие разницы. Уже на четвёртый день после нашего с Кривулиным обращения ротмистр Чадский обрадовал нас дозволением на проведение опытов с телепортацией дворянина Елисеева в незнакомые помещения, похоже, наверху и правда в этом имелась сильная заинтересованность. Вообще, бумага из секретного отделения, которую долго ждать не пришлось, являла собой настоящий шедевр канцелярской словесности, соединённой со стремлением держать язык за зубами даже в служебной переписке. Про телепортацию и внетабельного канцеляриста Елисеева там вообще не было ни слова — дозволялись «опыты, проведение каковых испрашивалось гг. Кривулиным и Елисеевым, входящие номера такие-то от такой-то даты», а ссылка давалась не на санкцию конкретного начальственного лица, а снова на некое письмо с входящим номером и датой. Нет, кому надо, тот знал, что разрешил опыты генерал-майор Дашевич, но не всем же в курсе этого быть положено, так ведь?

Однако же бумага бумагой, а опыты, даже с такой таинственностью дозволенные, пока что проходили с переменным успехом. Если телепортироваться в помещения, знакомство с которыми проходило по фотографиям, тёзке, за исключением нескольких случаев, удавалось, то комнаты, что были ему известны только по своему положению на планах, так и продолжали оставаться недоступными. Один раз даже конфуз случился, когда тёзка решительно шагнул, но не в некую комнату на третьем этаже главного здания института, а в соседнюю с директорским кабинетом, изрядно напугав учёного секретаря господина Янина, и обеспечив ему несколько позже задушевную беседу с ротмистром Чадским, завершившуюся предупреждением под роспись о неразглашении.

Что и почему здесь не так, ни мы с тёзкой, ни доцент Кривулин объяснить не могли, соответственно, не имелось и никакого представления о способах преодоления этих затруднений. В итоге в опытах пришлось сделать перерыв, по крайней мере до тех пор, пока у их участников не появятся хоть сколько-нибудь осмысленные соображения по улучшению состояния дел. По неизвестной пока причине опытами очень заинтересовался надворный советник Денневитц, а уж как сильно переживал Карл Фёдорович из-за неудач, удивило даже меня, про тёзку я и не говорю. Нет, определённо, на такое развитие способностей дворянина Елисеева у Денневитца были очень серьёзные виды… М-да, не хватало ещё своими неудачами испортить начальственные планы.

Ясное дело, мы с тёзкой постоянно думали, что и как нужно сделать, чтобы у нас стало получаться, но при ближайшем рассмотрении ни одна из наших мыслей не годилась пока для того, чтобы послужить достойной причиной для возобновления опытов.

Образовавшую паузу Кривулин решил заполнить другими занятиями. На сей раз ни об интуитивном прогнозировании, ни об ускоренном гипнотическом внушении, как оно предполагалось ранее, речи вообще не шло, и тёзке пришлось вспоминать и оттачивать подзабытые уже навыки пирокинеза, в связи с чем опыты снова ставились в котельной, а не в главном институтском здании. Если я не ошибался, Денневитц испытывал сильное желание проникнуть в некое место, а теперь, когда с исполнением этого желания возникли серьёзные затруднения, собирался устроить в том месте пожар. Зачем? Ну, для того хотя бы, чтобы попасть туда вместе с пожарными или даже под видом пожарных. Впрочем, у нас с тёзкой хватило ума вопросы начальству не задавать, но между собой мы, понятно, всё это обсуждали. С дистанционным поджигательством дело пошло веселее, оставалось лишь дождаться, когда Денневитц пошлёт тёзку использовать этот навык на практике. Однако траектория полёта начальственной мысли обычно остаётся подчинённым неизвестной, вот и мы потихоньку начали недоумевать, почему Карл Фёдорович не торопится. Зато дождались другого — называйте это творческим озарением или чем ещё.

— Слушай, а помнишь, с чего у тебя пошла телепортация? Самого себя, я имею в виду? — кажется, мой вопрос застал тёзку врасплох.

— Ты додумался, что надо шагнуть, — существенным, а по мне, так чуть ли не главным достоинством дворянина Елисеева было всегдашнее признание моих заслуг.

— Во-о-от! — назидательно сказал я. — Тоже ведь представление перемещения, только не мысленное, а действием.

— И что с того? — следить за ходом моих мыслей товарищ не успевал.

— А то, что и здесь надо представить именно само перемещение, раз уж мы не можем представить его цель! — выдал я, и, не давая тёзке времени для проявления непонимания, тут же принялся разъяснять: — Мы не знаем, что внутри и как оно выглядит, но, раз мы знаем местонахождение цели, кто помешает нам представить и путь до неё?

— Хм, — засомневался тёзка, — но нам же нужно другого рода перемещение!

— Нам кто-то запретит мысленно провести прямую линию, минуя спуски и подъёмы по лестницам, движение по улицам в обход домов и прочих препятствий? — задал я риторический вопрос. — Хотя, конечно, всякое может случиться, — я подстраховался, заранее подготовив объяснение вполне возможной неудачи. — В любом случае пробовать надо, — подвёл я итог.

И опять, как говорится в народе, умная мысля пришла опосля. Это я к тому, что разговор у нас состоялся уже в Кремле, ближе к ночи. Что ж, к ситуации тоже нашлась подходящая народная мудрость — утро вечера мудренее — и с утра тёзка садился в «Волгу» ефрейтора Фролова в некотором предвкушении.

Доцент Кривулин тёзкиным предложением не сказать, чтобы так уж сильно вдохновился, но в проведении опыта отказывать не стал, что и понятно — уж быть назначенным крайним за неудачу с развитием этой стороны тёзкиных способностей у него имелись немалые шансы, а тут хоть какая-то, пусть и не особо великая, надежда, что такого поворота получится избежать.

К тому, что с первого раз у нас ничего не выйдет, мы с тёзкой были готовы. Тем сильнее стал восторг, когда именно с первого раза дворянин Елисеев шагнул из кабинета Кривулина в пустовавшую лабораторию, чуть не врезавшись в стол, заставленный химической посудой и непонятного назначения приборами. И какая, к чертям, разница, что лаборатория эта на втором этаже, а директорский кабинет на третьем, кому какое дело до длинного коридора, по которому надо идти до той лаборатории от лестницы, если за дело взялись такие титаны, как мы⁈ Даже Кривулин, и тот будто стал выше ростом, про сияющее лицо я уж не говорю.

Вторая и третья попытки телепортации тоже прошли с успехом, поэтому, когда на четвёртый раз у тёзки ничего не вышло, мы искренне удивились: да как так-то⁈ Дальше последовали ещё два удачных перемещения и три провала, на чём пустовавшие и не знакомые ранее тёзке помещения в главном институтском здании закончились, поэтому для продолжения опытов Кривулин привлёк чинов секретного отделения, вежливо, но с настойчивостью просивших обитателей различных кабинетов временно освобождать помещения и проводить ближайшие пять минут в коридоре или чуть больше в буфете. Какую причину таких своих действий называли секретчики, понятия не имею, но в Михайловском институте все уже привыкли их слушаться.

Благодаря такому расширению поля для экспериментов уже довольно скоро удалось разобраться в загадочном поначалу чередовании успехов с провалами. Есть, знаете ли, у человеческого мозга свойство уклоняться от ненужной, по его мнению, мыслительной работы, вот и тёзка несколько раз невольно схалтурил с подробным представлением пути к очередному пункту назначения, и представлял своё перемещение туда, не продумав предварительно нормальный для обычных людей способ движения. Да, соблюдение открытых нами правил требовало какого-то времени, но проходить маршрут мысленно всё равно же быстрее, чем его проговаривать или, скажем, рисовать на том же плане. В общем, соблюдайте, господа, технологию, и будет вам счастье! Я бы даже сказал, что не просто технологию, а аж прямо-таки технологическую дисциплину…

— Отлично, Виктор Михайлович! — как мы понимали, Денневитцу о тёзкиных успехах уже сообщили, так что встречал он подчинённого чуть ли не с распростёртыми объятиями. — Как скоро вы сможете телепортировать вместе с собой других людей в незнакомые помещения?

Да, похоже, степень необходимости таких действий у надворного советника уже приближалась к высшей точке. Что же, чем порадовать начальника, у дворянина Елисеева не то чтобы уже и было, но и каких-то препятствий к тому мы с ним не предполагали.

— Опыты можно будет провести хоть завтра, Карл Фёдорович, — доложил тёзка, — но лучше бы сразу проводить их с теми же людьми, которых я должен буду сопровождать уже в деле, — чёрт, а вот это зря… Не стоило дворянину Елисееву показывать, что он имеет представление о планах Денневитца, вот точно не стоило. Вряд ли оно ему понравится…

— Догадались-таки, — понять по голосу, сильно ли Денневитц недоволен, не получалось. Хоть разнос не устроил, и то радует. — Но вы правы, Виктор Михайлович, так будет лучше. Вот только проводить эти опыты вы будете не в Михайловском институте, а в Кремле.

М-да, кажется, Денневитца уже припекает. Раньше, помнится, он не шибко стремился расширять круг посвящённых в тёзкины возможности, а теперь уже и не пытается оспорить такую необходимость. Впрочем, цепляться за секретность надворный советник не перестал, раз назначил местом проведения опытов Кремль. Ну и ладно, отрабатывал же тёзка в Кремле телепортацию с Денневитцем и Воронковым «на прицепе», и отрабатывал успешно, почему бы не поступить так и сейчас? Да, с Эммой встретиться не удастся, так оно бы всё равно не вышло, раз тёзка отправлялся бы в институт не один… Как бы там ни было, следующим утром внетабельному канцеляристу Елисееву представили трёх чинов дворцовой полиции — вахмистра Чучева и младших унтер-офицеров Пронина и Дягилева. При стандартной невыразительной внешности, очень удобной для их службы, во всех троих нам с тёзкой не составило труда заметить внимательную цепкость, с которой они, будто скучая, осматривались по сторонам, а кажущаяся расслабленность движений выдавала в новых тёзкиных подопечных матёрых хищников, не тратящих силы попусту и постоянно готовых к броску. Мастера, в общем. Да оно и к лучшему, мы же понимали, что тёзке придётся переместиться неведомо куда и самому, а в такой компании это будет уж всяко безопаснее.

На отработку совместной телепортации между Троицкой и Комендантской башнями, к которой присоединился и титулярный советник Воронков, ушло почти полдня — дворянин Елисеев хотел быть уверенным, что в реальных условиях всё будет получаться как надо. А когда тёзка эту уверенность обрёл, последовал вызов к Денневитцу, где надворный советник и поставил задачу.

Предстоявшее дело призвано было завершить, наконец, историю неудавшегося мятежа, вовсе не закончившуюся памятным судебным процессом. Каким образом удалось установить, где и у кого хранятся компрометирующие материалы, с помощью которых заговорщики обеспечивали неуместную слепоту и безрукость многих из тех, кто должен по роду службы стоять на страже престола и отечества, Денневитц не говорил, а у тёзки хватило ума не спрашивать, однако же именно эта квартира, занимаемая отставным коллежским советником [1] Бакванским, личным участием в заговоре и мятеже не запятнанным, видимых связей с мятежниками не имевшим, а потому в поле зрения следствия до сих пор не попадавшим, и должна была стать нашей целью. В том, что залежи компромата так и продолжают храниться на квартире, а не переправлены куда-либо ещё, Карл Фёдорович не сомневался, не иначе, имея к тому серьёзные основания. Проводить полицейскую операцию обычным порядком Денневитц не хотел, поскольку имел сведения, что хранилище этих интересных бумаг заряжено горючими веществами, и справедливо опасался, что пока в квартиру удастся попасть, Бакванский успеет их уничтожить. Светошумовых гранат тут, к сожалению, ещё не изобрели, с другими методами дистанционного быстрого, но не смертельного отключения людей тоже было не очень, а тут, понимаешь, кстати подвернулся внетабельный канцелярист Елисеев со своими способностями. Уж очень хотелось Карлу Фёдоровичу ознакомиться с теми бумагами — прямо-таки заел, знаете ли, профессиональный интерес, и спалось ему плохо без них, и кушалось без особого аппетита.

К удовлетворению этого своего интереса Денневитц подготовился более чем основательно — на стол лёг план квартиры с обозначением и описанием всех её помещений за исключением тех, что занимала прислуга. Как к надворному советнику они попали, тёзке опять осталось неизвестным, зато тщательно их изучить и запомнить, чтобы сразу сориентироваться на месте, ему пришлось, как, разумеется, и его будущим сопровождающим.

Назавтра с утра группа в составе титулярного советника Воронкова, внетабельного канцеляриста Елисеева, вахмистра Чучева, младших унтер-офицеров Пронина и Дягилева перебралась в небольшой дом с мезонином в Дальнем переулке, поближе к цели — Бакванский занимал половину второго этажа доходного дома на Шаболовке. Подробным планом местности с обозначением того дома Денневитц дворянина Елисеева обеспечил, но тёзка пожелал провести и рекогносцировку на месте, справедливо рассудив, что в данном случае надёжность и уверенность намного важнее чистоты эксперимента. Надворный советник, хоть и думал минуты три, таковую рекогносцировку разрешил, так что мы с тёзкой совместили нужное дело с полузабытым уже наслаждением от гуляния по московским улицам. Ясное дело, одного тёзку не выпустили, и гулял он в сопровождении тех же унтеров, да рядом неспешно двигалась «Волга» с ефрейтором Фроловым, как бы сама по себе, безо всякой связи с неспешно прогуливающейся компанией.

Зная распорядок дня, принятый у Бакванского, Денневитц запланировал визит на половину двенадцатого ночи. К этому времени Бакванский отпускал по домам почти всю прислугу, и в квартире, кроме него самого, оставались лишь немолодая служанка, секретарь и двое молодых людей неопределённых занятий, каковых Карл Фёдорович небезосновательно считал охранниками. Задачу Денневитц поставил чётко и ясно: по проникновении в квартиру нашей целью была библиотека. Любое лицо в ней находившееся, следовало максимально быстро лишить возможности привести в действие зажигательное устройство, причём, если это будет сам Бакванский, стрелять, по возможности, следовало в конечности, если кто-то ещё — сразу на уничтожение. Всех прочих предписывалось уложить на пол лицом вниз, решительно и жёстко пресекая любые попытки сопротивления, после чего открыть дверь, впустив прочих чинов дворцовой полиции и жандармов. Бакванский и, если получится, его секретарь, внешность которых мы выучили по предоставленным Денневитцем фотографиям, подлежали захвату живьём, остальные — по обстановке.

К шести вечера надворный советник прибыл к нам и сам. Выслушав доклад Воронкова о полной готовности, операцию Карл Фёдорович назначил на сегодня. Чтобы скрасить ожидание, вахмистр Чучев, испросив дозволения у начальства, организовал своих подчинённых на приготовление лёгкого ужина, каковой состоял исключительно из кофе и бутербродов, так что к часу «икс» все мы пребывали в полной готовности, основательно подкреплённой изрядной дозой кофеина…

[1] В Российской Империи чин 6-го класса на гражданской службе, соответствует полковнику в армии

Глава 13

И в бою нелегко

— Готово, вашбродь, чисто! — вахмистр Чучев показался в дверях библиотеки, откуда только что послышались два выстрела. Ага, стать поджигателем охранник, значит, не успел. И правильно, не надо нам тут никаких пожаров.

— Дворцовая полиция! Всем оставаться на местах! Бросить оружие! — мы с тёзкой слегка прихренели, настолько неожиданно громовым оказался голос у Воронкова. Как-то не доводилось раньше с такими его талантами сталкиваться…

Воронков с Чучевым бросились к кабинету, Пронин с Дягилевым — к спальне, тёзку Воронков оставил держать под присмотром коридор, что вёл к кухне, каморке служанки и чёрному ходу. Всё, короче, в полном соответствии с учением Суворова — глазомер, быстрота, натиск, ну и каждый знает свой манёвр, естественно.

Через неполную пару минут Бакванский, его секретарь и второй охранник, у которого хватило ума сразу мгновенно осознать бессмысленность сопротивления и бросить оружие, лежали лицами вниз на полу в гостиной, ещё через минуту с небольшим к ним присоединили насмерть перепуганную служанку.

Убедившись, что всё под контролем, Воронков приказал открыть дверь парадного входа, почти сразу встретив там Денневитца и ещё двух полицейских в штатском. Карл Фёдорович по всей форме установил личности задержанных, Бакванскому, секретарю и охраннику надели наручники, служанку от такой участи избавили, но тоже объявили ей об аресте. Вот тут-то и началось…

Что началось? Да хрен его разберёт, но нам сразу не понравилось. Со стороны чёрного хода послышались выстрелы, стреляли, судя по приглушённому звуку, снаружи, на чёрной лестнице.

— Пронин, Дягилев, за мной! — Воронков с унтерами ломанулся к чёрному ходу.

— Вы оба — осмотритесь на парадном входе, да осторожнее! — приказал Денневитц своим сопровождающим. Ты — к чёрному ходу, — это уже Чучеву, — вы пока здесь, — это тёзке.

Раздав всем указания, Денневитц рванул в кабинет и очень скоро оттуда послышался его возмущённый голос:

— На квартире Бакванского на нас напали! Пока держимся, срочно подмогу! Силы нападающих неизвестны, они вооружены! Пытаются проникнуть с чёрного хода! Там их и прижать! Как можно быстрее! — надо полагать, надворный советник воспользовался хозяйским телефоном.

— Помощь скоро будет, надо продержаться, — бодро заверил он тёзку, вернувшись в гостиную, и перешёл почти что на шёпот, видимо, чтобы не слышали арестанты: — Вы, Виктор Михайлович, сможете сейчас увести нас отсюда? Вашим способом? Или хотя бы арестованных? Они мне нужны живыми.

— Боюсь, не смогу, Карл Фёдорович, — ответил тёзка. — Мне нужно сосредоточиться, а в имеющихся условиях это было бы слишком… сложно, — подобрал он наиболее мягкое слово. На самом же деле дворянин Елисеев посчитал неуместным уходить, оставив здесь товарищей. Впрочем, с телепортацией сейчас и правда были бы сложности, но не те, о которых он сказал Денневитцу. Чтобы увести всех, надо собрать цепочку аж из одиннадцати человек, не считая самого тёзки, а в наших условиях оно уж совсем затруднительно, особенно с арестованными — ожидать от них слаженности и дисциплины, необходимых при таком перемещении, было бы чрезмерным и неуместным оптимизмом. Опять же, дверь на чёрную лестницу начали ломать снаружи, в любой момент у нападавших это могло получиться, и только их при телепортации ещё бы и не хватало…

— Тогда помогите нашим! — распорядился Денневитц.

Тут дворянин Елисеев думал недолго — выхватил «парабеллум» и кинулся к чёрному ходу.

Времени там наши зря не теряли — успели вытащить из кабинета и каморки служанки некрупную мебель — стулья, кресло, какие-то тумбочки и табуреты, изобразив что-то вроде завала, чтобы нападающим стало труднее проникнуть внутрь, и нечасто стреляли через дверь, чтобы тем, кто хоть как-то остудить трудовой энтузиазм тех, кто её ломает. Тем не менее уже через полминуты дверь не сдержала неприятельского напора и с треском распахнулась наружу. Мы, толком ещё ничего не видя, начали стрелять, нападавшие ответили тем же, пока не решаясь врываться в квартиру.

Судя по крикам и матюгам с той стороны, наш огонь не оставался без последствий. К сожалению, и эти уроды стреляли тоже не впустую — вскрикнул и схватился за руку Дягилев.

— Пустяки, вашбродь, оцарапало! — отмахнулся он от кинувшегося было на помощь тёзки и, как бы подтверждая свои слова, пару раз выстрелил, держа пистолет раненой рукой.

Да мать же твою в гной!.. Пуля с хрустом впечаталась в деревянную облицовочную панель рядом с тёзкиной головой. Чуть бы левее — и всё, хана нам одна на двоих. Тёзка выстрелил в ответ, судя по звуку падения тела — попал. Вот так, мать вашу, а то слишком широко улыбаться будете, суки!

Но тут всё понеслось вообще куда не надо. Поймал пулю в грудь Воронков, мы, уж не знаю, кто из нас именно, попали в двоих пытавшихся ворваться в квартиру налётчиков, но уложили одного, второй с визгом отпрянул назад, держась за плечо. Пронин утащил Воронкова вглубь квартиры, вернулся, и после обмена ещё несколькими выстрелами с обеих сторон всё как-то притихло. Я ещё успел подумать, что если бы у этих козлов был хоть один ППШ, нам бы точно кранты, и порадоваться, что они вооружены исключительно пистолетами и револьверами, как те самые козлы напомнили, что за недооценку противника иной раз приходится дорого платить — через дверной проём влетели две зажигательных бутылки.

Лезть под пули налётчикам, должно быть, совсем не хотелось, поэтому бутылки они кидали из-за дверного косяка, что не давало им возможности ни как следует прицелиться, ни просто закинуть свои зажигалки на нормальную дальность. Первая бутылка даже не разбилась, застряв в устроенном нами мебельном завале, я как раз мысленно вознёс хвалу качественной работе здешних производителей стеклотары, но вторая удара об пол не выдержала и на месте её падения моментом образовалась медленно растекающаяся лужа горящей жидкости. Чёрт, да эти выродки пытаются спалить квартиру вместе с залежами компромата, ещё и с нами, если получится, мать их в койку к дохлой обезьяне!

Подтверждением моей догадливости стала ещё одна бутылка, влетевшая с чёрной лестницы и тоже разбившаяся. Блин, да что за нахер, они ж так сожгут нас к растакой-то матери! А нет, не сожгут, хрен им по всей морде — на лестнице послышалась частая стрельба и явно не в нас.

— Не стрелять, свои! — крикнули с лестницы. — Отдельный корпус жандармов!

Ну слава тебе, Господи, наконец-то! Прибыли наши спасители в силах немалых, и с тушением огня справились без привлечения пожарных. Эти, правда, тоже приехали, но в квартиру Денневитц их не пустил, и пришлось им ограничиться осмотром чёрной лестницы.

А вот бригаду, как тут говорят, кареты скорой помощи, Денневитц впустил. Тёзка до их прибытия успел посмотреть Воронкова и убедился в своём полном бессилии. Ну, не совсем, к счастью, полном — он всё же смог уменьшить кровотечение, а я подсказал, как из имевшихся у нас материалов изобразить что-то похожее на окклюзионную повязку, [1] объяснив заодно, зачем она в данном случае нужна.

Зато на младшем унтер-офицере Дягилеве тёзка душу отвёл. Говоря о царапине, унтер, конечно, слишком расхрабрился — пуля хоть и вправду прошла по касательной, но дельтовидную мышцу не поцарапала, а заметно так порвала, пусть и не особо сильно. Дворянин Елисеев убедительно показал, что учился у Эммы не зря, и уже через неполную минуту о ранении напоминала только полоска нежно-розовой кожи.

— Премного благодарю, ваше благородие! — прочувствованно выдал Дягилев, с лёгким изумлением осмотрев результат тёзкиных трудов. Тоже вот, кстати — не имея классного чина, внетабельный канцелярист Елисеев не имел и права на именование благородием, но ещё с тренировок в телепортации унтера обращались к нему именно так, в том числе и формально состоящий в одном чине с тёзкой вахмистр Чучев.

Повязку, что тёзка сделал Воронкову из смятой шляпы и рукавов, оторванных от рубашки самого титулярного советника, врач со «скорой» похвалил, но его подручные тут же заменили её на нормальную. Перевязали также раненого в ногу жандарма и двух налётчиков. Воронкова забрали сразу и повезли в военный госпиталь, как распорядился Денневитц, остальным вызвали ещё две кареты. Увы, ранеными наши потери не ограничились — погибли оба полицейских, дежуривших у чёрного хода. Однако, как бы там ни было, пришло время заняться прочими нашими делами.

Нападавших, как выяснилось, было семь человек, потому им и удалось быстро справиться с двумя охранниками. Мы ухлопали двоих, ещё двоих подранили, причём одного тяжело, из трёх оставшихся двоих застрелили жандармы и только один бросил оружие и сумел сдаться невредимым, если, конечно, не считать изменений внешности, полученных при экстренной укладке мордой в пол. Решительные какие молодчики попались, мать их куда не надо, или же оч-чень хорошо замотивированные… Кстати, и действовали, гады, довольно грамотно, если, конечно, не считать оплошности с выбором оружия. Тёзка, впрочем, тут же пояснил, что автоматическое оружие в частные руки в Российской Империи не продаётся, а о кражах армейских стволов он даже и не слышал. Тогда да, взять ППШ этим ушлёпкам было просто негде. Ну и хорошо, вот уж не хотелось бы…

Разорваться между вывозом трофеев и допросом по горячим следам неведомо откуда взявшихся налётчиков Денневитц, понятно, не мог, поэтому предоставил пока что взятых бандитов жандармам, а сам затребовал для эвакуации бронетехнику. И правильно, нам только ещё одного нападения не хватало, а за бронёй уж всяко безопаснее будет.

В ожидании эвакуационного транспорта Карл Фёдорович успел слегка потрясти Бакванского. Мелко дрожа от страха, отставной чиновник клялся и божился, что к нападению никакого отношения не имеет, и кто эти налётчики такие, знать не знает. То же самое утверждали и его секретарь с охранником, и даже служанка. Верить им Денневитц был поначалу не склонен, однако уже очень быстро непричастность жильцов квартиры к налёту подтвердили жандармы — они сумели быстро и, надо полагать, без особого гуманизма разговорить захваченных налётчиков и явились поделиться полученными сведениями.

Выяснилось, что взялись непонятно откуда эти уроды по очень простой причине — они уже несколько дней жили в этом же доме, в меблированных комнатах четвёртого этажа. Все они принадлежали к преступному миру и, как сами утверждали, были наняты для проникновения в квартиру и поджога содержимого библиотеки. Налёт вообще-то планировался на завтра, но, заметив появление на чёрной лестнице полиции, они доложили нанимателю и тот велел действовать немедленно. В чьих интересах они убивали и умирали, налётчики, конечно, не знали, но своего непосредственного нанимателя тут же и сдали, благо он снимал комнату в тех же меблирашках и сбежать не успел. Увы, наниматель этот, как сказали бы в моём мире, ушёл в глухое отрицалово, отказавшись даже имя своё назвать, не то что отвечать на вопросы по существу. Активации его разговорчивости никак не поспособствовали ни угрозы, ни тумаки с пинками, ни даже несколько профессионально исполненных жандармами болевых приёмов из тех, что не оставляют на теле видимых следов. Ладно, жандармы всё равно весь дом проверят и всех жильцов как следует перетрясут, если кто ещё к нападению причастен, тут же и возьмут, это они умеют.

Тем временем прибыла вызванная Денневитцем бронеколонна — два бронетранспортёра с солдатами Кремлёвского полка и ещё два пустых для вывоза трофеев и арестантов. Прибывшие с колонной сапёры внимательно осмотрели библиотеку и обезвредили заложенные на верхних и нижних полках хитроумные сюрпризы — небольшие подрывные заряды, соседствующие с жестяными банками с керосином и соединённые электрическими проводами. Денневитц приказал забрать с собой и это, причём везти в бронетранспортёре с арестантами, отчего те заметно побледнели. Ничего, им полезно, глядишь, потом разговорчивости и прибавит…

По прибытии в Кремль Денневитц распорядился водворить арестантов в Комендантскую башню, полицейских и гвардейцев отпустил отдыхать, а тёзку вызвал к себе.

— Скажите, Виктор Михайлович, вы посчитали необходимым остаться с товарищами или и правда не могли телепортировать хотя бы арестованных из квартиры Бакванского? — подчёркнуто бесстрастно спросил он. — При штурме укрытия мятежников вы же никаких препятствий к телепортированию не увидели?

— Там, Карл Фёдорович, были солдаты, — напомнил дворянин Елисеев. — Дисциплинированные солдаты, гвардейцы. Я, мягко говоря, не был уверен, что люди сугубо штатские смогли бы одновременно шагнуть в ногу, тем более, когда рядом стреляют.

Прямо и беззастенчиво врать начальству тёзка не стал, но и признавать правильность догадки Денневитца тоже не имел никакого желания. Похоже, получилось. Ну, или надворный советник понял подчинённого правильно.

— Идите, Виктор Михайлович, отдыхать, — уже вполне человеческим, а никак не начальственным голосом сказал Денневитц. — Завтра будем всех их допрашивать, всё завтра.

По привычке тёзка уснул почти сразу после контакта головы с подушкой, я, тоже по привычке, перед сном погрузился в размышления. Размышления, прямо скажу, невесёлые. И вовсе не то меня печалило, что кто-то помимо Денневитца смог узнать о хранившемся у Бакванского компромате, нет. С этим сам же Денневитц разберётся, тёзка ему поможет, и кем бы ни оказался тот, в чьих интересах действовали налётчики, я ему не завидовал — власть уже успела наглядно показать, что с мятежниками и заговорщиками церемониться не станет. Тут, конечно, не мятеж и не заговор, но нападение на представителей власти тоже, знаете, не настолько уж сильно меньшее преступление. И где только таких отмороженных ухарей набрали-то? Далеко не каждый уголовник, даже из самых отпетых, решится первым стрелять в полицейских… Ладно, с опытом Денневитца и способностями дворянина Елисеева скоро всё станет понятным.

А вот мне уже сейчас понятно, что у нас с тёзкой очень-очень большая проблема. Ранен Воронков тяжело, сколько времени пройдёт, прежде чем он сможет вернуться к полноценному исполнению службы, я и представления не имел, но вот что без него поиск заказчика покушения на дворянина Елисеева резко затормозится, если вообще не застынет на месте, это, как говорится, к бабке не ходи. Нет, к жизни в Кремле мы оба почти привыкли, с тем, что сдавать экзамены и за текущий семестр тёзке придётся экстерном, тоже свыклись, и вовсе не эти особенности нынешней нашей жизни нас напрягали. Но ведь пока не найдут заказчика, никуда не денется и вероятность очередной попытки тёзку убить, а вот это уже совсем никуда не годится. Да, с выбором исполнителя неведомый заказчик в этот раз эпично облажался, но что везение, что невезение вечными не бывают, поэтому для нас с тёзкой единственным приемлемым тут решением представлялось выявление заказчика с его последующей нейтрализацией. А человек, который только и может в этом профессионально поспособствовать, из дела теперь выбыл, и выбыл надолго. Тут сон начал одолевать и меня, но я успел сделать в памяти зарубку — надо тёзке посмотреть, можно ли будет как-то ускорить окончательное выздоровление Воронкова, когда его выпишут из госпиталя. Кстати, к этому и Эмму можно будет привлечь, если вдруг какие сложности возникнут…

[1] Воздухо- и водонепроницаемая повязка, используемая в оказании первой помощи при открытых ранениях грудной клетки

Глава 14

Бывают в жизни совпадения

Утром Карл Фёдорович порадовал сообщением о том, что Воронкова прооперировали и прогноз врачи дают благоприятный, хотя и осторожный. Что ж, если день начинается с хорошей новости, он и дальше должен быть хорошим. Таким он и вышел, хотя легко не было. Весь день продолжалось прямо-таки какое-то допросное пиршество, и внетабельному канцеляристу Елисееву пришлось принять в нём самое активное участие, отслеживая степень правдивости собеседников надворного советника Денневитца. Первыми стали налётчик, что попал к нам живым и относительно невредимым, а также непосредственный наниматель этих молодчиков. С нанимателем, правда, разговора не получилось — он так и продолжал молчать, поэтому Денневитц приказал принудительно его дактилоскопировать, вернуть в камеру и разослать запросы по взятым отпечаткам пальцев, чтобы хотя бы личность арестованного установить, если получится. Зато налётчик рассказывал настолько интересное, что Денневитц не поленился проехаться в лазарет Бутырской тюрьмы, чтобы допросить тех двоих его подельников, которые пока отлёживались там. Тёзке, ясное дело, пришлось надворного советника сопровождать.

Одного налётчика допросить не вышло, он пока не пришёл в себя после операции, да и вообще врачи не обещали, что придёт, вероятность выжить у него шибко высокой, по их словам, не выглядела, а вот второй показания подельника полностью подтвердил, так что мы теперь хотя бы знали, кто на нас напал.

В Москву эти бандиты прибыли из Одессы, где промышляли разбоями и вымогательством. Там на них и вышел некий заезжий персонаж, которого свели с бандитами местные «деловые люди». Увы, что-то внятное сказать о нанимателе налётчики не могли — с ним имел дело только их главарь, сейчас в прямом смысле прохлаждавшийся в тюремном морге. Однако же оба соглашались в том, что манерами своими он больше всего походил на военного. Денневитца такие показания обнадёжили, поскольку офицеры и профессиональные (сверхсрочно служащие, как здесь говорят) унтера в обязательном порядке дактилоскопируются, стало быть, установить по отпечаткам пальцев их личности трудностей не составляет.

Подрядил одесских бандитов их наниматель на убийство всех, кто будет в момент налёта в квартире, и поджог библиотеки, выноса и разбора её содержимого не предусматривалось. Карл Фёдорович сделал из этого вывод, что истинный заказчик налёта не собирался иметь с коллекции Бакванского доход, ему было нужно уничтожить компромат как минимум на себя, а возможно, и на остальных ещё не выявленных лиц, имевших отношение к заговору и мятежу. Тоже, в общем, какая-никакая зацепка для установления того заказчика, пусть и не особо многообещающая.

Вдохновившись первым успехом, мы с Карлом Фёдоровичем пообедали, и на сытый желудок взялись за Бакванского и его людей. Отставной коллежский советник Аркадий Кириллович Бакванский линию поведения на допросе выбрал куда более разумную, чем неустановленный пока наниматель одесских налётчиков, и сразу признался, что компрометирующие разных людей материалы собирал исключительно для продажи.

— Я, господин надворный советник, по натуре своей мягкосердечен и не злобив, — разглагольствовал Бакванский, — жизнь люблю тихую и спокойную. Потому и сведения эти только собирал да проверял их подлинность, сам же никогда ими не пользовался.

— Зато шантажистам продавали, — напомнил Денневитц.

— Ну почему же обязательно шантажистам-то? — Бакванский не то постарался убедительно изобразить обиду, не то и вправду обиделся. — Мало ли, может, кому деловая репутация человека интересна, ежели совместное дело вести есть от него предложение, или ещё что знать надобно о людях… Почему бы и не посодействовать, тем более с пользой для себя? Я, знаете ли, слухами и клеветою никогда не занимался, у меня всегда всё проверено и доподлинно установлено было. А ежели кто приобретённые у меня сведения в нарушение законов использовал, так это не ко мне…

— А к кому ещё? — деланно удивился Деневитц. — Считать продажу преступнику орудия преступления соучастием или нет, это, конечно, суду решать, но тут же и разобраться надо, насколько соответствуют закону способы, каковыми вы те сведения собирали. А ещё много интересного вас ждёт, когда выяснится, что вы не доносили властям о нарушениях закона, ставших вам при этом собирании известными, на такое соответствующие параграфы в Уложении о наказаниях обязательно найдутся, уж в этом даже не сомневайтесь.

Бакванский тяжко вздохнул. Понимал, значит, что оно так и будет. Ну так-то да, дураком надо быть, чтобы не понимать.

— Но на вашем месте, Аркадий Кириллович, я бы не о том беспокоился, — усмехнулся Денневитц. — Точнее, не только о том.

— А о чём же? — насторожился Бакванский.

— Нам доподлинно известно, что часть проданных вами сведений использовали заговорщики, понуждая военных и чиновников к участию в мятеже. Уж не знаю, насколько вашему адвокату удастся защитить вас от обвинения в соучастии в подготовке мятежа, но суд в любом случае обратит пристальное внимание на то, в отношении кого именно вы собирали порочащие сведения и утаивали те сведения от властей, — изложил Денневитц.

На Бакванского было больно смотреть — он, бедный, аж позеленел от страха. Ну да, суд над заговорщиками и мятежниками все ещё помнили, и суровость назначенных судом наказаний Аркадий Кириллович, надо думать, невольно примерил на себя.

— Прошу прощения, господин надворный советник, — отставной чиновник всё же взял себя в руки, — что я должен сделать, чтобы суд проявил снисхождение?

— Правильный вопрос, — Денневитц поощрительно кивнул. — Правильный и своевременный. Вам надлежит переписать всех ваших покупателей, указав всё, что вы о них знаете. Имена, даты, кто их с вами свёл, что именно купили, словом — всё.

Бакванский снова издал тяжкий вздох. А как иначе-то? Хочешь выплыть сам — утопи подельника, классика жанра, однако.

— А потом, — продолжил Денневитц, — вы мне ещё ответите на вопросы, каковые у меня появятся при чтении составленного вами перечня. Подробно ответите и обстоятельно.

На том Бакванского вернули в камеру, выдав ему стопку бумаги и авторучку, а перед Денневитцем усадили секретаря.

Дмитрий Ильич Курёшин для своей работы смотрелся, пожалуй, несколько староватым — сорок три года всё-таки. Впрочем, оно и понятно — на этом месте работал он уже почти двадцать лет, представление о хозяйских делах имел самое что ни на есть полное, а потому менять его Бакванскому было никак не с руки. Для нас сильно полезным Дмитрий Ильич, однако же, поначалу не стал. Сами бумаги, что хранились в хозяйской библиотеке, он не читал, ограничиваясь их учётом по номерам и содержанием в установленном хозяином порядке, смысл какового порядка оставался ему неизвестным. По крайней мере, сам Курёшин утверждал именно так, да и тёзка в его словах лжи не чувствовал.

— Не стану скрывать, господин надворный советник, чем именно занимался Аркадий Кириллович, я, пусть и не в полной мере, понимал, потому к полному пониманию никогда и не стремился, — признавал он. — В таком деле чем меньше знаешь, тем оно спокойнее.

— Было спокойнее, — уточнил Денневитц. — А теперь уже нет. Какое именно обвинение будет предъявлено вашему хозяину, пока говорить преждевременно, но вы в любом случае пойдёте соучастником.

Курёшина такое, понятно, не обрадовало, но и к особой откровенности подтолкнуло не сразу. Он принялся уверять, что покупателей хозяйских бумаг не знал — Бакванский, дескать, встречался с ними не дома; где и как Аркадий Кириллович вообще находил эти сведения и их документальное подтверждение, тоже якобы не имел понятия. Ну, это, конечно, если принимать слова секретаря на веру, но дворянин Елисеев и сам ему не поверил, и Денневитцу подал знак — мол, не стоит.

Карл Фёдорович в очередной раз показал, что очень не любит, когда его пытаются обмануть, и вцепился в Курёшина как клещ. Упирался тот недолго, и вынужден был признать, что некоторых, хотя и действительно не всех покупателей компромата видел, знает имена, которыми они представлялись, и дал довольно подробные описания аж четырёх человек, двое из которых были у его хозяина постоянными клиентами. Вот тут и началось самое интересное, жаль только, продолжалось недолго…

Интерес у нас с тёзкой вызвал упомянутый Курёшиным некий господин Яковлев, точнее, описание, что дал секретарь Бакванского этому персонажу с почти наверняка вымышленной фамилией. Как-то оно слишком уж явно перекликалось с тем, как уголовники описывали «фраера», которого неоднократно видели с Яшкой Мелким — и не шибко молодой, и франтовато выряженный, и важности с солидностью на себя напускал, но то ли заметно при том переигрывал, то ли вообще понятия не имел, как такие люди подают себя на самом деле. Увы и ах, но что именно из собрания Бакванского этого «господина Яковлева» интересовало, Курёшин действительно не знал. Тем не менее внимание Денневитца тёзка на такое совпадение обратил.

— Вы правы, Виктор Михайлович, это и впрямь заслуживает внимания, — согласился Денневитц. — Хорошо, что вы заметили. К сожалению, до возвращения Дмитрия Антоновича здесь мало что можно сделать…

Ну да. Делом этим Воронков занимался, Денневитц всё больше по другим делам работал, и в подробности покушения на дворянина Елисеева особо и не вникал. Но ждать, пока Воронкова вылечат…

— Карл Фёдорович, — тёзка решил вылезти с очередной инициативой, — раз Дмитрия Антоновича прооперировали и пулю извлекли, может быть, мне стоит попробовать ускорить его излечение? Да и госпожу Кошельную можно привлечь, у неё в этом деле умений и опыта побольше моего…

— А вот это хорошо придумано, Виктор Михайлович! — Денневитц явно обрадовался. Оно и понятно — всё же Воронков ему изрядно помогал, да и сработаться они за это время успели. — Завтра же утром и поедете с госпожой Кошельной. Я сегодня в госпиталь позвоню, договорюсь.

Что ж, завтра, так завтра. Эмма, кстати, говорила, что целительствовать лучше с утра, особенно в тяжёлых случаях, так что и тут нам лишний плюс. А сейчас, пока день не кончился, продолжим с допросами…

Допросы охранника и служанки сильно много нам не дали. Охранник подтвердил то, что Денневитц каким-то образом, надо полагать, от своей агентуры, уже знал, да немного дополнил показания Курёшина о клиентах Бакванского. С толком, надо сказать, дополнил — сработала свойственная его роду занятий наблюдательность, однако же по «господину Яковлеву» его дополнения оказались не такими уж существенными. От служанки же здесь толку не было никакого, а поведанные ею подробности частной жизни господина Бакванского Денневитцу не показались интересными, не говоря уже о нас с тёзкой. Но вот когда ближе к вечеру закончил своё сочинение сам господин Бакванский, за чтение Денневитц с дворянином Елисеевым взялись с оживлением. Ну и я, понятно, тоже. Не берусь предсказать, что именно в писаниях Бакванского особенно заинтересовало Карла Фёдоровича, а мы с тёзкой особое внимание уделили тому, что торговец компроматом поведал о «господине Яковлеве».

Да, в ожиданиях наших мы не обманулись — упомянутому персонажу Аркадий Кириллович посвятил несколько строк, и строк, прямо скажу, очень занимательных. Интересы «господина Яковлева» оказались крайне разнообразными, и в списке лиц, за компрометирующие сведения о которых он платил Бакванскому, отметились и офицеры, и чиновники, как действующие, так и отставные, и крупный московский домовладелец, и парочка артистов, и какие-то лица неустановленных занятий, как определял их Аркадий Кириллович. Впрочем, не таких уж и неустановленных — одним из них числился тот самый Зенон Шавский, что имел какое-то отношение к застреленному тёзкой Голубкову, и чьи останки были найдены в ходе следствия по покушению на дворянина Елисеева. Какая, однако, всесторонне развитая личность этот «Яковлев»!

Денневитц, разумеется, немедленно принялся побуждать Бакванского давать развёрнутые комментарии к сочинению, и в следующие полтора часа мы услышали немало интересного. Аркадий Кириллович, похоже, полностью принял предложенную Денневитцем линию поведения — полную откровенность как основу для возможного смягчения своей участи — и тёзка ни разу не увидел в словах Бакванского лжи. Что ж, подчистка хвостов по делу о заговоре и мятеже пойдёт теперь веселее, и многим из тех, кто прямым участием в этом не отметился, но руку к зарождению и развитию заговора приложил, уйти от ответа не удастся.

Покупателей своих, как выяснилось, Бакванский почти всех знал, так что и на них у него нашёлся бы компромат, если кто захотел бы его купить. А что, шантаж в отношении людей, имеющих определённый вес в государстве и обществе, вполне мог стать основанием уже для шантажа шантажистов с последующим выходом на очередной круг сбора и использования компрометирующих материалов, но дворцовая полиция пресекла эту цепную реакцию.

Однако, говорить, что всё у нас тут хорошо, было бы неуместным. Однозначно плохим оказалось самое важное для нас с тёзкой — Аркадий Кириллович не сумел рассказать ничего, что могло бы привести к раскрытию истинного лица «господина Яковлева». Обычно «Яковлев» приходил к Бакванскому сам, делая это с завидной регулярностью, единственный контакт, который оставил на случай возникновения у Аркадия Кирилловича экстренной надобности во встрече — текст объявления, которое тот должен был подать в «Московские ведомости». Контактом этим Бакванский воспользовался тоже всего однажды, когда сведения, не лучшим образом характеризующие некоего полковника Храмцова, имели весьма ограниченный срок, в течение которого могли быть пущены в дело. Разумеется, Бакванский ничего не знал ни о месте жительства «господина Яковлева», ни даже о том, как именно тот прибывал на встречи — в такси, на собственном авто или же трамваем. Каких-то особенностей речи и поведения, что могли бы выдать истинное положение клиента в обществе или говорить о том, что он является выходцем из определённой местности, Бакванский не вспомнил, но с известной долей осторожности высказал предположение, что русский язык для «господина Яковлева» не родной — уж очень, по словам Аркадия Кирилловича, правильно тот изъяснялся, среди природных русских даже люди с хорошим образованием настолько правильно не говорят. Что же касается броского одеяния «господина Яковлева» и его манер, то Бакванский совершенно справедливо оценивал их как маскировку и на веру не принимал, хотя и не мог разглядеть, что за той маскировкой скрыто. Впрочем, стоит отдать Аркадию Кирилловичу должное, он прямо признался, что всё это до сего момента держал при себе, и в делах с «господином Яковлевым» его интересовали только деньги.

— Ещё раз, Виктор Михайлович, скажу, что с предложением привлечь госпожу Кошельную к лечению Дмитрия Антоновича вы вышли исключительно своевременно, — подвёл Денневитц итоги дня. — В свете открывшихся обстоятельств, указывающих на связь дела Бакванского с делом о покушении на вас, скорейшее возвращение титулярного советника Воронкова к участию в расследовании представляется до крайности необходимым. Я надеюсь, вы и сами постараетесь помочь Дмитрию Антоновичу, и госпожу Кошельную убедите как следует постараться.

Ну вот что тут сказать? Та самая начальственная мудрость во всей своей тривиальной монументальности…

Глава 15

О языке, медицине и не только

Эмма сидела смирно и старательно делала вид, что соседство с тёзкой её ни капельки не волнует, что и понятно — какие-то проявления чувств в служебном автомобиле всё с тем же ефрейтором Фроловым за рулём были бы неуместными, так что мы с дворянином Елисеевым погрузились в размышления, благо, с нашей двуглавостью оба могли думать каждый о своём. Тёзка, как человек ответственный и не по годам серьёзный, сосредоточился на мыслях о предстоящем осмотре, а если получится, то и исцелении Воронкова, я же продолжал переваривать то, что узнал вчера на допросах. Собственно, размышлял я о том ночью, пока тёзка спал и пока не уснул я сам, а в машине что-то в очередной раз передумывал, а чему-то подводил итоги.

Самым, конечно, большим открытием стало здесь внезапное пересечение дела Бакванского и расследования покушения на тёзку, в особенности же то, что пересечение это олицетворялось персонажем, имевшим полное право считаться заказчиком несостоявшегося убийства дворянина Елисеева. У персонажа даже имя появилось, пусть и наверняка ненастоящее, но уже лучше, чем одно лишь описание внешности, тоже, скорее всего, искусственно созданной и используемой лишь для создания ложного впечатления. Спасибо, конечно, Бакванскому с его жизненным опытом — кое-какие интересные подробности в образе «господина Яковлева» он заметил и довольно близко, как я полагаю, к истине истолковал. Да, полностью мозаика пока так и не складывалась, но к раскрытию личности врага мы, хоть и всего на несколько шагов, но приблизились.

Больше всего меня заинтересовала подмеченная Бакванским слишком правильная речь своего клиента. Да, такое вполне можно считать показателем нерусскости, но вот какой именно нерусскости, сразу и не скажешь.

Иностранец? Хм, возможно, но… Мне в прошлой жизни доводилось общаться с иностранцами, свободно говорившими по-русски, вот только избавиться от акцента никому из них так и не удалось. Слышал, будто есть такие, кому удавалось, но никогда ни сам не встречал, ни по телевизору не видел.

Мог этот «Яковлев» оказаться и инородцем, как здесь называют нерусских подданных Российской Империи. Вопрос тут, каким именно инородцем. Того же Денневитца взять — ведь кроме имени и фамилии ничего немецкого в нём не заметно. А уж по-русски он говорит именно как нормальный русский образованный человек — правильно, но правильность эта живая, а не рафинированная до потери естественности. Так что будь «Яковлев» немцем, без разницы, остзейским, поволжским или новоросским, никаких выдающих это особенностей речи Бакванский бы у него не заметил. Впрочем, остзейские вроде бы говорят хоть с лёгким, но акцентом.

Какой-нибудь прибалт? Тоже вряд ли. Те из них, что живут на своих землях, от акцента так обычно никогда и не избавляются, их артистов, помнится, даже в советском кино сплошь и рядом дублировали, а которые выросли или давно живут в русской среде, говорят как обычные русские, без этой высушенной правильности.

Еврей? Ну да, не все они отличаются характерной семитской внешностью, каковую у «Яковлева» никто из описывавших его не заметил. Но тут то же, что и с прибалтами — или акцент, да ещё с добавлением своих словечек, или нормальная русская речь. Мог «господин Яковлев» оказаться и молдаванином, однако и здесь никуда не девались те же самые оговорки.

А вот принадлежность таинственного персонажа к народам Кавказа, Закавказья и Туркестана я даже не рассматривал — уж очень у них у всех характерная внешность, и не заметить этого не могли бы даже уголовники, не говоря уже о Бакванском.

Что ж, определить этническую принадлежность «господина Яковлева» у меня не вышло, но сдаваться я не стал и вернулся к размышлениям об особенностях владения русским языком иностранцами. Вот где, спрашивается, можно иностранцу выучить русский язык, чтобы говорить без акцента, говорить правильно, но слишком правильно? Ответ лежит на поверхности — где угодно, только не в России. Но обучение это должно быть очень и очень серьёзным — с опытнейшими преподавателями, с созданием замкнутой учебной среды, где все говорят только по-русски, с постоянным контролем усвоения учебного материала и исключением использования любого языка, кроме русского. И да, ни одного человека, для которого русский язык родной, в этой самой учебной среде нет. Ничего не напоминает? Если вы подумали о секретной разведшколе, то поздравляю — наши мысли совпали.

Оставались, конечно, вопросы и здесь, и вопросы довольно каверзные. Например, почему неведомые учителя не озаботились дополнением учебной программы общением учеников с носителями языка? Почему такого недоучившегося выпускника направили в Россию? Почему чрезмерную правильность речи «Яковлева» заметил Бакванский и не заметили те же уголовники? Хотя последний вопрос можно было и отбросить — вот уж кому бы разбираться в тонкостях литературного русского языка, но уж точно не им.

С тёзкой я своими мыслями поделился ещё рано утром, по мере возможностей отвлекая его от умывания, гимнастики и завтрака, и дворянин Елисеев в общем и целом со мной согласился. Не стал оспаривать итоги этих размышлений и Денневитц, напомнив, однако, и о необходимости скорейшего возвращения Воронкова к участию в расследовании, так что день у тёзки начался с поездки в Михайловский институт, где надо было забрать Эмму и ехать оттуда в госпиталь. Вот мы и ехали, да не просто так — помимо всё той же «Волги» с уже почти что родным Фроловым за рулём нас сопровождала ещё одна «Волга» с охраной.

Опознать в здешнем Московском Генеральном Императора Петра Первого военном госпитале памятный мне по прошлой жизни Главный военный клинический госпиталь имени академика Бурденко труда не составило. То же самое здание на том же самом месте — есть, знаете ли, вечные ценности… Предупреждение о нашем визите в госпитале получили, надо полагать, не от Денневитца, а от кого-то повыше, если судить по тому, что встретили нас с почтением, пусть и суховато-официальным, против перемещения по госпиталю в сопровождении охраны не возражали и отдельное помещение для работы с раненым предоставили, заодно того самого раненого туда и переместили. Наши охранники остались в коридоре, хотя старший из них предварительно зашёл в палату — так, для порядка, бегло осмотрелся и вернулся к своим людям.

Выглядел Дмитрий Антонович, как при его ранении и положено — бледным, с посиневшими губами. Дышал он тяжело, нелепо поднимая плечи, неестественная перекошенность грудной клетки была заметна даже через многослойную повязку, да и разместили его на специальной койке, позволяющей больному полулежать-полусидеть, в каковом положении он и находился. Воронков пребывал в сознании, тёзке явно обрадовался и даже попытался изобразить улыбку. Говорить ему, видимо, было сложно.

Вместе с Воронковым нас ожидал высокий, худощавый и длиннолицый мужчина лет сорока, представившийся доктором Филиппом Андреевичем Гольцем.

— Мне поставили в известность о вашем желании осмотреть больного и совершить над ним некие манипуляции, — без особого дружелюбия начал он после того, как представились мы с Эммой. — Сразу должен сказать, что вам такое дозволили, не спрашивая моего мнения. Поскольку доверия к вашим методам у меня не имеется, я считаю необходимым присутствовать при ваших действиях, наблюдая, чтобы больному не был нанесён вред.

— Хорошо, Филипп Андреевич, — миролюбиво отозвалась Эмма. — В таком случае попрошу вас распорядиться, чтобы сюда принесли три стула.

Затребованная мебель появилась уже через минуту, два стула тёзка по указанию Эммы поставил по обеим сторонам от кровати, доктор Гольц сообразил, что третий предназначен ему и поставил его у изголовья больного. Мы уселись, Эмма взяла Воронкова за правую руку, тёзка за левую…

Ох, ты ж, ни фига себе! Вслух, конечно, хотелось высказаться уже совсем непечатно, но присутствие доктора Гольца заставило удержаться. При одной Эмме я б уж точно выразился, благо, она успела привыкнуть к хлёстким словечкам, что позволял себе я, а по моему примеру и тёзка, в наших постельных упражнениях. Чего я так впечатлился? А впечатлишься тут, когда тёзкины способности ни с того, ни с сего открылись с новой для меня стороны! С какой именно стороны? Ох, да тут сразу и не поймёшь…

В общем, тёзка сейчас видел, и не глазами, не только поражённое правое лёгкое Воронкова, но и состояние Эммы — женщина была спокойна и сосредоточена, и всё же где-то на заднем плане в ней читались и какая-то озабоченность, и предвкушение, скажем так, более тесного общения с учеником и любовником, и что-то ещё, чего тёзка не разобрал. Тут же Эмму накрыла волна удивления, и тёзка, переглянувшись со своей женщиной, прочитал в её глазах, что и она его тоже видит внутренним зрением. Как говорила одна не по годам сообразительная девочка: «Всё чудесатее и чудесатее»…

Чудесатость, однако, тут же и усугубилась — каким-то непонятным образом тёзка понял, что Эмма настойчиво требует от него сосредоточиться на пациенте. Что ж, она безусловно права, а как именно сумела довести свою мысль до тёзки, разбираться будем потом.

Но вообще, это было что-то! Тёзка видел и состояние Воронкова, и одновременную работу Эммы, и то, как под нашим с ней двойным воздействием заживает рана, пусть и происходило заживление не сказать, чтобы так уж быстро.

— Немедленно прекратите! — вскочил со стула доктор Гольц. — Вы что не видите, что больному хуже⁈

Чёрт, вот же некстати… Тёзка изо всех сил постарался послать Эмме сигнал взять Воронкова на себя и почти сразу ощутил понимание и согласие женщины.

— Не мешайте! — тёзка добавил к резкому окрику движение рукой, будто хотел телепортировать доктора подальше отсюда. Доктор, однако, никуда не телепортировался, зато как-то сразу осёкся и бессильно опустился на стул.

— Филипп Андреевич, посмотрите на пациента, — дворянин Елисеев несколько успокоился. — Это разве похоже на ухудшение?

И правда, Воронков дышал пусть и тихо и неглубоко, но уже вполне ровно. Лицо его оставалось по-прежнему бледным, но синюшность на губах пропала, он даже уснул. Видимо, потому доктору и показалось, что пациенту стало хуже — когда мы начинали, Воронков был в сознании.

— Кхм, прошу прощения, Виктор Михайлович, — доктор Гольц сумел-таки признать свою неправоту. Вот и хорошо, нам предстоит иметь с ним дело ещё не раз, так что ссориться смысла нет.

Но вообще обалдеть как интересно получается… Отпустив руку Воронкова, тёзка сейчас и Эмму не чувствовал. То есть Дмитрий Антонович, получается, играл роль проводника. Занятно… Да и с Гольцем что-то непонятное вышло, точнее, с тем, как утихомирил его дворянин Елисеев. Ладно, разберёмся попозже.

— Думаю, Виктор Михайлович, торопиться нам не следует, — на людях тёзка с Эммой общались исключительно по имени-отчеству, и сейчас женщина тоже держалась в рамках приличий. — Ускоренное заживление раны стало бы сейчас избыточной нагрузкой на ослабленный организм. С вашего позволения, Филипп Андреевич, — это она уже доктору Гольцу, — мы посетим пациента послезавтра.

— Да-да, Эмма Витольдовна, непременно, — с лёгкой растерянностью отозвался доктор.

Спасибо начальственной милости, явленной Карлом Фёдоровичем, у тёзки оставался некоторый запас времени, каковое он решил провести с пользой — в комнате отдыха Эммы, тем более, что с её стороны никаких возражений против такого продолжения не возникло. В машине договорились с тёзкой, что он пока отдаст тело мне, потому что немного устал, занимаясь Воронковым, и хочет отдохнуть хотя бы душой и разумом. Ясное дело, я был более чем не против…

— Виктор, — Эмма отдышалась после наших безумств, — это что сегодня с тобой случилось?

Ого, прям как серьёзно, Виктором назвала… Первый раз за всё то время, что мы с ней роман крутим.

— Да я сам, честно говоря, не очень понимаю, — тёзка всё ещё отдыхал, так что пришлось отдуваться мне. — А у тебя такого раньше не было? Чтобы через пациента чувствовать напарника?

— Да мне оно и ни к чему, — Эмма смешно поморщилась, — я и так всегда чувствовала и пациента, и ученика. Но чтобы так ещё и говорить… Или не говорить? В общем, чтобы ещё и мыслями обмениваться, такое первый раз. Но я на самом деле не об этом.

Я насторожился. О чём тогда, если не об этом?

— Что у тебя с этим доктором произошло? — ах, вот что её интересует… — Я же чуть ли не глазами видела, как ты ему мысленно приказал! Раньше у тебя было такое?

— Не было, — ответил я. — Кривулин говорил, что можно научить меня технике ускоренного внушения, но до этого так пока и не дошло.

— Не говори Сергею Юрьевичу, что уже можешь так, — тихонько прошептала она мне на ушко. — Будет учить, учись, но ни в коем случае не показывай, что уже умеешь.

— Почему? — я тоже перешёл на шёпот. Хм, а Эмма, похоже, боится, что нас могут подслушать…

— Я потом объясню, не здесь, — ну точно, боится. — А пока просто послушай меня. Не говори ему ничего. Ничего, понятно? И про то, что мы с тобой мысленно разговаривали, тоже. Это очень важно!

И в чём, спрашивается, тут смысл? Чего она так боится? А ведь боится, даже не пытаясь воспользоваться тёзкиными (или теперь уже нашими общими?) способностями, страх её я ощущал совершенно отчётливо.

Самым первым пришло на ум предположение, что боится Эмма за любовника. Конечно, такой вид заботы приятен, вот только бы понять ещё, чего именно она так испугалась… Вроде пока никаких проблем у дворянина Елисеева в Михайловском институте не возникало, да и, насколько мы с тёзкой понимали, и возникнуть-то не могло. Или это то самое, о чём я говорил тёзке? Насчёт его проверки силами институтских специалистов? Хм-хм-хм… Вот уж чего очень хотелось бы каким-то образом избежать, так это такой проверки, особенно, если она будет слишком углублённой. Ни к чему тут никому знать о нашей двуглавости, ох и ни к чему… С таким же, однако, успехом Эмма могла бояться и за себя. Непонятно, правда, чем стремительное развитие тёзкиных способностей может грозить ей, но кто их тут разберёт? В общем, оставалось лишь надеяться на то, что Эмма сумеет внятно объяснить смысл её страхов, а мы с дворянином Елисеевым её объяснениями удовлетворимся. Хм, а ведь она ещё перед началом этой истории с Бакванским и его собранием компромата чем-то была загружена и обещала тёзке рассказать всё потом. Что-то эти самые «потом» у неё начинают копиться, пора бы начать их разгребать, пока не образовались непроходимые завалы… Но тут вернулся в себя дворянин Елисеев и потребовал свою долю приятностей.

Тёзке я изложил ситуацию уже в машине на обратном пути. Подробно изложил, со всеми своими по этому поводу соображениями. Товарищ призадумался, впрочем, ненадолго.

— Чего она боится, даже предполагать не возьмусь, — озабоченно начал тёзка, но тут его понесло в оптимизм. — А что она знает… Ну что она вообще может знать, кроме целительства?

Ох, хорошо всё-таки, что пороть тёзку некому, а то ведь и мне бы с ним на пару досталось! Но я не я буду, если не подберу для него какой-нибудь ну о-о-очень непедагогичный метод воспитательной работы! Доведёт он меня до такого, ох и доведёт! Ведь не дурак, более чем, замечу, не дурак, но иной раз такое выдаст — хоть стой, хоть падай. Молодость, она конечно, штука хорошая, но вот в плане ума — уже не всегда.

— А тебе, дорогой мой, не кажется, что она знает больше, чем говорит? — начал я всё же с попытки обратиться к тёзкиному разуму. — А уж как она видеть умеет! Ты-то сам, небось, не понял, что у тебя с доктором получилось, а она увидела! Не отнекивайся, — робкую попытку возразить я пресёк на корню, — даже я сразу не сообразил, а ты вообще не понял! И давай так: ты послушаешься Эмму и Кривулину ничего не скажешь, а я возьму на себя задачу её разговорить?

— Давай, — тёзка подумал и принял единственно верное в данном случае решение — согласился со мной.

Глава 16

Новые открытия и новые тайны

Конечно, поговорить с Эммой было бы неплохо. Да что там неплохо, оно было просто необходимо! Но если бы тут всё зависело от нас с тёзкой или от самой Эммы… Увы и ах, но ориентироваться придётся на надворного советника Денневитца, да ещё соображать, где можно побеседовать с дамой, чтобы она не боялась чужих ушей и могла говорить свободно. Нам с тёзкой, кстати, чужой интерес тут тоже совсем не нужен. Ладно, будем как-то искать возможность…

— Вот, Виктор Михайлович, почитайте, — выслушав тёзкин доклад об улучшении состояния Воронкова, Денневитц с усмешкой пододвинул по столу несколько листов бумаги. — Наконец-то получил, а то уже подумал, совсем ротмистр Чадский мышей не ловит.

Так, значит секретчики узнали-таки о нас с Эммой. Что ж, почитаем…

Почитали. Пришлось признать, что хоть наблюдение за сотрудниками института в секретном отделении поставлено не шибко хорошо, начальник их в своём деле явно не новичок и уж всяко не дурак. Чадский не просто ставил Денневитца в известность о любовной связи внетабельного канцеляриста Елисеева с исполняющей исправительные работы госпожой Кошельной, он приводил и доказательства — установленное путём негласного наблюдения регулярное и длительное пребывание названного Елисеева в кабинете госпожи Кошельной с закрытием кабинета на ключ и следы телесной близости, обнаруженные в ходе обыска, проведённого до вечерней приборки в комнате отдыха. Ротмистр в осторожных выражениях высказывал озабоченность таковой связью в свете обеспечения секретности деятельности института и запрашивал у Денневитца санкцию на установку в комнате отдыха госпожи Кошельной прослушивающего устройства. М-да…

— Вы же помните, Виктор Михайлович, наш уговор относительно своевременного поставления меня в известность о словах и действиях Эммы Витольдовны в случае, если они нарушат установленные для неё условия или хотя бы смогут привести к таковому нарушению? — спросил Денневитц.

— Помню, Карл Фёдорович, — подтвердил тёзка. Карл Фёдорович, конечно, слегка слукавил, назвав своё распоряжение договором, но поправлять начальство в таком вопросе ищите дураков в другом месте.

— Вот и хорошо, — кивнул Денневитц. — Стало быть, обойдётся ротмистр без прослушивания. Вы когда следующий сеанс с Дмитрием Антоновичем проводите?

— Эмма Витольдовна считает, что это необходимо сделать послезавтра, — доложил тёзка. — Нужно дать организму пациента привыкнуть к уже наступившим положительным изменениям, прежде чем вновь улучшить его состояние. Я полностью с ней согласен.

— Что же, вам, надо полагать, виднее, — надворный советник принял новость к сведению и на том отпустил подчинённого отдохнуть и пообедать.

Что Денневитц фактически обещал тёзке отсутствие прослушки у Эммы, это, безусловно, хорошо. Пока что все обещания Карл Фёдорович выполнял, и у нас с тёзкой имелись основания полагать, что и в этот раз слово своё он сдержит. Другое дело, что поводом расслабиться порядочность тёзкиного начальника вовсе не являлась — ротмистр Чадский может ведь и нездоровую инициативу проявить. Мы с дворянином Елисеевым так пока и не смогли понять, что он за человек, общение с ним ограничивалось исключительно служебными вопросами, да и те по большей части относились к текущим делам. Поэтому и самим нам не стоит пренебрегать разумной осмотрительностью, и Эмму расхолаживать в этом смысле тоже. Чёрт, вот тоже проблема выросла… Вот где нам с Эммой теперь общаться? Или так и будем на ушко перешёптываться? И ведь самое тут поганое — это полное незнание, то ли Чадский дисциплинированно оставит свою идею о прослушке, то ли нет. Да, в вопросах взаимодействия Михайловского института с чинами дворцовой полиции секретное отделение упомянутого института той самой дворцовой полиции и подчиняется, да и межведомственная борьба, как я уже не раз убеждался, тут не столь сильна, но кто ж его знает? Главного правила здорового оптимизма — надеяться на лучшее и быть готовым к худшему — никто же не отменял.

…После обеда тёзке пришлось поучаствовать в разборе тех самых бумаг, из-за которых Воронков пребывал сейчас в госпитале. Работа не сказать, чтобы очень уж увлекательная, но необходимая, так что тёзка старался. Впрочем, уже довольно скоро дворянин Елисеев вошёл во вкус, настолько интересной и поучительной оказалась открывшая в ходе работы методика поиска и сбора Бакванским компрометирующих сведений. Первоначальными источниками были либо разговоры в московских салонах, либо беседы за карточным столом, либо даже газетные заметки. Затем Аркадий Кириллович запускал процедуру проверки, обычно находя для этого пути подхода к знающим людям, после чего делал краткие записи с изложением сути неблаговидных поступков тех или иных людей, имеющих влияние и вес в разных областях жизни, и укзанием источников, где можно получить подтверждение этих сведений. Каталог Бакванский держал в шифрованном виде, но пока тёзка с Эммой ездили в госпиталь к Воронкову, ключ к шифру, как оказалось, не особо и сложному, Аркадий Ильич выдал Денневитцу. Торговец компроматом сейчас, как это называют в моём мире, активно сотрудничал со следствием, зарабатывая себе смягчение участи, и представлял сейчас прямо-таки образец законопослушности. Эх, раньше бы он так…

Карл Фёдорович, кстати, считал, что если даже не удастся установить личность молчаливого нанимателя по отпечаткам пальцев, его заказчика можно вычислить путём анализа собрания Бакванского, и даже пытался подбирать кандидатов на это незавидное место, но пока что не особо в том преуспел. Ну да ладно, опознают нанимателя по пальчикам или нет, но и с разбором коллекции Бакванского ещё не закончено, так что рано или поздно у Денневитца критическая масса информации наберётся, и до чего-то полезного надворный советник обязательно додумается или хотя бы докопается.

Утро следующего дня началось с продолжения копания в бумагах Бакванского, но уже очень скоро его пришлось прервать в пользу более интересного дела — пришёл ответ на запрос Денневитца, и личность так и не проявлявшего желания говорить нанимателя одесских налётчиков оказалась установленной. В одиночной камере в подвале Комендантской башни сидел, как выяснилось, штабс-капитан Тригорский Павел Петрович. Числился он по Пятнадцатому Сибирскому стрелковому полку, службу проходил, состоя адъюнктом [1] при Павловской военной академии, и в настоящее время находился в отпуске. Денневитц тут же уединился у себя в кабинете, чтобы совершить несколько телефонных звонков. Не знаю уж, кто и что ему по телефону говорил, но доставить уже не безымянного арестованного надворный советник приказал, находясь явно в хорошем настроении.

— Итак, господин Тригорский, я правильно понимаю, вы действовали по приказу генерал-майора Гартенцверга? — поинтересовался Денневитц, едва арестант уселся напротив с видом «ничего никому не скажу».

— Я действовал в интересах его превосходительства, — следует отдать Тригорскому должное, в руки он взял себя сразу же, — но не по его приказанию.

Ясное дело, говорил штабс-капитан неправду, о чём тёзка и просигналил Денневитцу.

— Не надо думать, что мы в это поверим, — укоризненно сказал Денневитц. — Чем именно собирались шантажировать генерала, мы уже знаем, и это само по себе станет основанием для серьёзного разбирательства, тем более, послав вас устроить налёт на квартиру Бакванского, он тем самым эти обвинения только подтвердил. Так что помочь его превосходительству вы уже ничем не сможете. Речь сейчас идёт исключительно о возможном смягчении вашей участи, и если вы на таковое надеетесь, иного пути, как правдиво отвечать на мои вопросы, у вас нет.

Карл Фёдорович не лукавил, ближайшее будущее генерала Гартенцверга в свете того, что накопал на него Бакванский, выглядело и вправду незавидным. Девять лет назад тогда ещё полковника Гартенцверга подозревали в убийстве любовника его супруги. Подозрения в ходе дознания не подтвердились и дело закрыли, не доводя до суда. Вот только Бакванский где-то пересёкся с бывшим сослуживцем военного дознавателя, что установил непричастность полковника Гартенцверга к гибели подпоручика Лиходейцева, и тот поведал, что непричастность та самая была установлена не по материалам дела, а по желанию военного начальства на Дальнем Востоке, не готового в самом начале второго Корейского похода терять одного из лучших офицеров, и на самом деле именно Гартенцверг Лиходейцева и застрелил из трофейной винтовки. Имя свидетеля Бакванский записал, поэтому основания для проверки того дознания вполне себе имелись, а если учесть, что невиновность Гартенцверга не была установлена судом, то и назначить новое следствие никаких сложностей не представляло. Виновен генерал или нет, тут шло уже вопросом номер два, но, как справедливо отметил Денневитц, отправив Тригорского решать вопрос радикально, его превосходительство сам себе вырыл яму.

Другое дело, что зачем заговорщикам мог понадобиться генерал, не командующий каким-либо войсковым соединением, а преподающий в военной академии, и почему они так и не оказали на Гартенцверга давления, оставалось пока непонятным, но Денневитц имел твёрдое намерение разобраться и с этим.

На штабс-капитана Тригорского, однако, осведомлённость следствия сильного впечатления не произвела. По крайней мере, предложение Денневитца принимать он то ли не спешил, то ли вообще не собирался.

— Ещё раз повторяю: налёт я устроил по своей собственной инициативе, — упёрся Тригорский. — Об обстоятельствах из прошлого его превосходительства я узнал случайно, и принял решение обезопасить глубоко уважаемого мною Николая Львовича доступными мне средствами.

— В таком случае, Павел Петрович, будьте добры рассказать, откуда стали вам известны те самые обстоятельства, — с показным миролюбием предложил Денневитц. — А заодно поведайте, каким образом вы узнали о том, где хранятся компрометирующие его превосходительство сведения и как вам, офицеру, удалось завести знакомства среди одесских уголовников, — в угол Карл Фёдорович загонял Тригорского мягко, но неотвратимо.

— Я не хочу создавать неприятности людям, которые мне помогли, — принялся выворачиваться Тригорский, — и потому вынужден оставить эти ваши вопросы без ответа.

— Что же, Павел Петрович, — вздохнул Денневитц, — не хотите говорить — ваше право. Посмотрим, что скажет нам сам его превосходительство.

Но даже столь недвусмысленная демонстрация бесполезности его усилий не образумила Тригорского — он продолжил упорствовать, и Денневитц отправил штабс-капитана обратно в камеру.

— К генералу Гартенцвергу я, пожалуй, отправлюсь сегодня сам, — поделился планами Карл Фёдорович. — По большому-то счёту, у нас на него ничего и нет, только то, что штабс-капитану Тригорскому он явно покровительствовал…

Ага, вот, значит, почему Денневитц сразу связал Тригорского именно с генералом. Не иначе, звонил перед допросом осведомлённым людям и узнал от них эти подробности. Но надворный советник прав: на генерала Гартенцверга применительно к нападению на квартиру Бакванского у нас пока ничего нет, вот и придётся Карлу Фёдоровичу уважить его превосходительство визитом. Тоже, конечно, неясно, как генерал себя поведёт и что из этой затеи выйдет, но я даже не знаю, что ещё можно бы тут придумать…

— Вы, Виктор Михайлович, отправитесь сегодня в Михайловский институт, — принялся Денневитц озадачивать тёзку. — Поговорите с господином Кривулиным относительно дальнейших занятий, заодно передайте госпоже Кошельной, что я очень надеюсь на скорейшее возвращение Дмитрия Антоновича на службу, не в ущерб, разумеется, его здоровью. Вы же с нею завтра с утра в госпиталь собираетесь?

Дворянину Елисееву оставалось только подтвердить памятливость начальника, заодно и поблагодарить его за возможность встретиться с Эммой. Первое, понятно, было с должным почтением произнесено вслух, второе осталось в мыслях. Заодно появился повод напомнить тёзке наш разговор насчёт того, чего именно хочет получить Денневитц от обучения своего подчинённого. Обмен уже хорошо знакомым обоим мнениями и аргументами много времени не занял, и мы, как и раньше, сошлись в том, что сохранение тайны нашей с тёзкой двуглавости остаётся приоритетным, а всё остальное, что того обучения касается — это уже как получится.

…Речевые обороты, которыми Эмма оценила желание ротмистра Чадского нас с ней подслушивать, я, пожалуй, цитировать не стану. Пусть что для меня, что для тёзки отношения с этой незаурядной женщиной оставались постельно-дружескими, без какой-то большой и чистой любви, но всё равно, пятнать этим цитированием светлый образ Эммы Витольдовны было бы с моей стороны по меньшей мере непорядочно.

Тем не менее, мои попытки вызвать Эмму на серьёзный разговор остались безуспешными. Она, должно быть, тоже считала, что Чадский может проявить нездоровую инициативу, если уже не проявил, и лишь пообещала в самом ближайшем времени устроить нам возможность поговорить без чужих ушей. Пришлось снова поверить ей на слово.

Доцент Кривулин тоже порадовал обещанием в самом скором будущем устроить тёзке занятия по технике того самого ускоренного гипнотического внушения — прямо какой-то день обещаний, честное слово! Дворянин Елисеев, как ему и советовала любовница, не стал говорить Сергею Юрьевичу, что кое-какой опыт в этом уже приобрёл, и показал, насколько я могу судить, убедительно, полную готовность научиться чему-то новому. Впрочем, Кривулин тут же предупредил, что занятия начнутся лишь после завершения нашей с госпожой Кошельной миссии в военном госпитале. Ну и ладно, после, так после, нам с тёзкой с того не хуже. Впрочем, пока и не лучше тоже.

По возвращении тёзка дисциплинированно доложился, но вызова от Денневитца так до ночи и не последовало. С утра тоже было не до разговоров, и отбыл дворянин Елисеев в институт, оставаясь в полном неведении, что и как там вышло у Карла Фёдоровича с генералом.

…В госпитале в этот раз нас встретили столь же официально-почтительно, разве что доктор Гольц был настроен заметно более дружелюбно. Ну да, он-то ближе всех прочих познакомился с результатами наших с Эммой трудов, да и внушение в спонтанном тёзкином исполнении даром, видимо, не прошло. Воронков выглядел намного лучше, хотя видно было, что есть ещё, над чем поработать. Вот мы и поработали.

Как и в прошлый раз, сели мы по обе стороны от пациента, Филипп Андреевич устроился у изголовья. Воронкова Эмма сразу же погрузила в сон, уж больно тот расхрабрился и всячески пытался нам мешать своими вопросами и шуточками. Ну сам-то Дмитрий Антонович наверняка считал, что это он так помогает, но в данном случае решающим было вовсе не его мнение.

На этот раз Эмма и дворянин Елисеев вновь ощущали друг друга, держа Воронкова за руки, и даже как-то яснее и отчётливее, чем оно было в первый раз. Общались тоже мысленно, и опять это выходило лучше, чем тогда. Вообще, лучше было всё, в том числе и состояние Воронкова, которое мы с тёзкой наблюдали внутренним зрением. Но поводом расслабляться это не стало, и сеанс мы с Эммой провели полноценный. Эмма, однако, вновь, ещё перед началом, оговорила, что и на этот раз не будем доводить исцеление до конца, оставив полное его завершение на следующий раз. Мы с тёзкой посчитали, что ей виднее. Доктор Гольц обещал со всем вниманием проследить за изменениями в состоянии больного после наших стараний и расстались мы с ним уже чуть ли не друзьями.

Доставив целительницу в институт, заходить к ней в комнату отдыха тёзка не стал — Денневитц перед отбытием велел не задерживаться. Интересно, с чего бы это?

[1] Офицер, готовящийся к научной или преподавательской деятельности при высшем военном учебном заведении

Глава 17

Генерал Гартенцверг

В прошлой жизни я не раз, не два и не сто имел возможность убеждаться в том, что при лобовом столкновении начальственных планов с суровой реальностью может, конечно, пострадать и начальство, но это уж как получится, а вот подчинённым достаётся всегда, причём в большинстве случаев ещё и побольше, чем тому самому начальству. Тёзкин опыт таких наблюдений намного скромнее моего, но это исключительно из-за возраста. Впрочем, опыта этого у дворянина Елисеева теперь прибавилось.

О чём это я? Ну, вернулись мы в Кремль, как Денневитц и приказал, не задерживаясь у Эммы, и… И ничего. Денневитца на месте вообще не оказалось, каких-либо распоряжений внетабельному канцеляристу Елисееву он не оставил, даже порученец надворного советника ничего не знал и толком сказать не мог. До обеда тёзка так и зависал в кабинете того порученца, а после, узнав, что Карл Фёдорович до сих пор не появился и даже не звонил, в некотором недоумении переместился на квартиру в Троицкой башне, да принялся читать университетские учебники, чтобы хоть что-то полезное делать, если не по службе, так по учёбе. По окончании официально установленного рабочего дня дворянин Елисеев переоделся в домашнее и уже подумывал об ужине, как позвонил Денневитц и срочно вызвал внетабельного канцеляриста к себе. Под мысленный аккомпанемент моих ругательств тёзка переоделся снова в мундир и отправился по вызову.

— Когда я могу рассчитывать на возвращение Дмитрия Антоновича? — спросил Денневитц, едва ответив на тёзкино приветствие.

— Послезавтра мы с Эммой Витольдовной проведём последний сеанс исцеления, — доложил дворянин Елисеев. — Далее всё будет зависеть от того, как скоро в госпитале проведут окончательное обследование и оформят необходимые бумаги.

— То есть ещё день-два после вас, — поморщился надворный советник, — а всего два-три дня… Ладно, подожду, мне Дмитрий Антонович здоровым и полным сил нужен.

Так, похоже, что-то назревает… И не по части подчистки последствий заговора с мятежом, раз Карлу Фёдоровичу так необходим человек с опытом уголовного сыска.

— Я вчера не только у генерала Гартенцверга побывал, — Денневитц принялся вводить подчинённого в курс дела, — но и у нашего генерала тоже.

«Нашим генералом» Карл Фёдорович мог назвать только дворцового коменданта генерал-майора Дашевича, которому и подчинялась дворцовая полиция. Мы с тёзкой пока что знали его превосходительство только с хорошей стороны, но я-то понимал, что начальственное вмешательство в любое дело — это почти всегда источник проблем.

— Сегодня, — Денневитц недовольно скривился, — я опять имел удовольствие беседовать сразу с несколькими генералами… армейскими, — надворный советник замолчал, давая подчинённому возможность проникнуться всей серьёзностью положения. — И потому, Виктор Михайлович, так…

Ну да, скорее всего, я не ошибся, и сейчас Карл Фёдорович начнёт вываливать те самые проблемы на тёзку.

— И потому так, — продолжил Денневитц. — Генералом Гартенцвергом по делу о том убийстве заниматься будут военные. Как я понимаю, большого желания снова вытаскивать ту историю на свет Божий у них нет, но и деваться им теперь в свете вновь открывшихся обстоятельств некуда. В тот раз прекращение дела, если закрыть глаза на то, как выглядела вся та история, можно было посчитать и оправданным — именно полковник Гартенцверг принёс армии успех во втором Корейском походе, благодаря чему в Корее удержалось у власти дружественное России правительство. Гартенцверга и в генералы произвели за тот поход, и в академию направили преподавать тактику рейдовых действий. В общем, пусть у военных болит голова, что и как теперь с этим героем делать, для нас же тут важно другое.

Ага, а вот сейчас надо слушать с особым вниманием, к чему мы с тёзкой и приготовились приступить.

— У нас, Виктор Михайлович, будет на беседу с его превосходительством один день, — вздохнул Денневитц. — Завтра. И разговор пройдёт без записи, так договорился наш генерал с военными. Впрочем, Пётр Николаевич, — даже тёзка не сразу сообразил, что Денневитц говорил о дворцовом коменданте Дашевиче, — заверил меня в том, что запись, сделанная после, будет использована в дальнейшей работе по делу. Вы мне нужны, потому что я должен быть уверенным в искренности слов генерала Гартенцверга. Впрочем, для вас беседа тоже представит интерес, это я вам обещаю, — тут Карл Фёдорович как-то двусмысленно усмехнулся. — Идите, Виктор Михайлович, отдохните и выспитесь, завтра день будет непростым.

Что ж, если Денневитц поставил себе задачу заинтриговать тёзку по самое, что называется, некуда, у него это получилось. Если и не ставил — получилось всё равно. Что за предположения приходили на ум нам с дворянином Елисеевым, даже говорить не буду, потому что почти все они оказались, как выяснилось на следующий день, весьма далеки от реальности.

Первое впечатление, что произвёл на нас с тёзкой его превосходительство генерал-майор Николай Львович Гартенцверг, было вполне благоприятным — этакий образец героического офицера, самую малость не дотягивающий до плаката. Высокий, худощавый, со слегка вытянутым лицом, украшенным роскошными усищами, генерал Гартенцверг смотрел на мир не сильно добрыми серыми глазами, будто прикидывая, где именно будет сподручнее прорваться, а лучше просочиться в тыл противника. Ну и награды, как без них-то — всё тот же анненский темляк на кортике, на груди ордена Святого Георгия четвёртой степени, Святого Владимира четвёртой степени с мечами, Святой Анны третьей степени и Святого Иоанна Иерусалимского третьей степени, на шее орден всё того же Святого Иоанна Иерусалимского, но уже второй степени. Про последний мне подсказал тёзка, я о таком и не слышал. [1] Ниже орденов на груди имелся ещё какой-то знак в виде креста в венке, который не опознал и дворянин Елисеев, посчитавший это не наградой, а полковым знаком, лично ему не известным.

— Прошу вас, ваше превосходительство, повторите, что вы позавчера сообщили мне, — начал Денневитц после представления генералу тёзки. Гартенцверг начал, и уже через минуту мы с тёзкой поняли, что именно имел в виду Карл Фёдорович, обещая дворянину Елисееву, что ему тоже будет интересно…

Со слов генерала, картина получалась следующая. По рекомендации некоего офицера, ранее служившего под началом Гартенцверга, к генералу обратился господин из штатских, назвавшийся Василием Христофоровичем Яковлевым. Разумеется, услышав эту фамилию, мы с тёзкой навострили уши и далее слушали со всем возможным вниманием.

— Неприятный тип, скажу я вам, надворный советник, — охарактеризовал его генерал. — Если бы не рекомендация, я бы его выпроводил и слушать не стал.

Однако же выслушал, видимо, на хорошем счету был у Гартенцверга тот офицер. Выслушал — и задумался. То, что Яковлев знал об истории с подпоручиком Лиходейцевым, само по себе генерала не испугало — история в своё время была на слуху, а что слух дошёл и до Москвы, так в двадцатом же веке живём, что известия, что их разносчики перемещаются легко и свободно. А вот то, что Яковлев уверенно говорил о том, каким именно образом история может выплыть на поверхность и вызвать нежелательные для генерала последствия, преподавателя Павловской военной академии хоть и тоже не напугало, но уже несколько иначе. Одно дело просто не бояться, потому что был приказ о прекращении дознания за невозможностью установить виновного, и совсем другое — не бояться опасности, а продумать, как её избежать. Долго его превосходительству думать не пришлось, тот же Яковлев и предложил действенный способ ликвидации самого источника той опасности.

Именно Яковлев рассказал генералу и о собирателе компромата Бакванском, и о том, где Бакванский живёт и держит своё собрание, и о закладке горючих веществ в библиотеке. Именно Яковлев обещал найти исполнителей, которые при своевременной оплате в заранее оговорённом размере лишних вопросов задавать не станут. Взамен он ничего не просил, и это естественным образом генерала насторожило, тем более, Василий Христофорович старательно уклонялся от попыток Гартенцверга дознаться, в чём тут выгода для него самого. В конце концов Яковлев нехотя признался, что и на него у Бакванского есть сведения, открытие которых было бы до крайности нежелательным, и если собрание этих сведений вдруг сгорит, то и ему жить станет намного легче. Генерал, конечно же, поинтересовался, почему же в таком случае Василий Христофорович обратился к нему, а не к тем исполнителям, коих он генералу сватает. Тут господин Яковлев пожаловался, что он, делец-одиночка, для таких людей добыча, а не партнёр, что они его либо прямо ограбят, либо деньги возьмут, а работу не сделают. Зато, уверял он, в Одессе последний уличный воришка знает, что с военными надо или делать дела по-честному, или не делать вообще. Кстати, большую часть расходов на наём исполнителей Яковлев готов был принять на себя.

Согласился генерал Гартенцверг не сразу. Только-только был подавлен мятеж, жандармы активно шерстили военных на предмет причастности к заговору, и высовываться было бы глупо и неуместно. Но время шло, прошёл процесс над мятежниками и заговорщиками, всё как-то улеглось, и когда Василий Христофорович, тоже на время оставивший генерала в покое, напомнил о своём предложении, его превосходительство решился. Устроив отпуск своему доверенному лицу, штабс-капитану Тригорскому, Гартенцверг отправил его в Одессу, откуда тот вернулся уже вместе с будущими исполнителями плана. Яковлев не обманул и оплатил две трети расходов, но от личного участия в деле уклонился под предлогом того, что его полиция заподозрить как выгодоприобретателя от нападения на шантажиста может, а вот генерала уж точно нет.

Мы с тёзкой слушали рассказ генерала в четыре уха — два реальных и два виртуальных — и тёзка не нашёл в словах его превосходительства лжи или недоговорок, а я не обнаружил в них нестыковок и неувязок.

Переглянувшись с тёзкой и не получив от него сигнала о неискренности генерала, Денневитц принялся задавать ему вопросы, по большей части направленные на прояснение личности господина Яковлева, и тут нам с дворянином Елисеевым открылось много нового и интересного — господин Яковлев в описании Бакванского и господин Яковлев, как описывал его генерал Гартенцверг, по всей вероятности, представляли собой два лица одного и того же персонажа, вот только лица эти имели между собой не только явное сходство, но и бросающиеся в глаза отличия.

Яковлев Бакванского одевался вычурно и броско — одежда Яковлева генерала Гартенцверга являла собой безупречный вкус.

Яковлев Бакванского держался с напускной важностью — Яковлев генерала Гартенцверга проявлял к его превосходительству должное почтение без малейшего намёка на подобострастие, признавая превосходство собеседника исключительно по заслугам, а не по положению, то есть показывал в поведении должное воспитание и хорошие манеры.

Но в обеих своих ипостасях говорил господин Яковлев как-то слишком уж правильно, его язык что Бакванский, что генерал Гартенцверг воспринимали чрезмерно рафинированным и книжным.

А вот с описанием внешности таинственного господина генерал преуспел куда больше, нежели отставной чиновник — потому, видимо, что не отвлекался на разглядывание крикливо-безвкусного одеяния. По словам его превосходительства, было Яковлеву лет тридцать пять или сорок, лицо он имел круглое с узким подбородком и высоким лбом с изрядной залысиной, нос с лёгкой горбинкой, глаза карие, волосы тёмные, усы и бороду брил, носил очки с круглыми стёклами в серебряной оправе. Бакванский цвет глаз своего покупателя не помнил, узкого подбородка тоже, зато с уверенностью утверждал, что очков тот не носил.

Хуже получилось с уточнением деталей появления Яковлева у генерала. Не хотел его превосходительство называть имя офицера, по рекомендации которого Яковлев к нему явился, вот никак не хотел.

— Прошу меня понять, надворный советник, — вещал генерал, — я и так уже создал неприятности штабс-капитану Тригорскому, втянув его в это дело. Прошу, кстати, отметить, что действовал штабс-капитан исключительно по моему приказу, и ответственность за его действия я принимаю на себя. Если потребуется, я готов приказать штабс-капитану отвечать на все ваши вопросы. Но отягощать жизнь ещё одного офицера у меня желания нет, тем более, я совершенно точно знаю, что своей рекомендацией он никаких личных целей не преследовал.

Откладывать исполнение генералом своего обещания Денневитц не стал и немедленно распорядился привести Тригорского. Получив генеральский приказ, тот ответил: «Слушаюсь, ваше превосходительство!» и вытянулся в струнку. Честь отдавать не стал, потому как был в штатском и без головного убора.

— Прошу понять и меня, ваше превосходительство, — продолжил Карл Фёдорович, когда Тригорского увели, — но этот господин Яковлев фигурирует у нас уже в третьем деле как устроитель и организатор тяжких преступлений, это я уже не говорю о его более чем возможном, хотя пока и не установленном пока доподлинно, участии в вербовке участников мятежа. Чем позже мы его поймаем, тем больше преступлений он успеет устроить. Офицера вашего мы так или иначе всё равно разыщем, но лучше бы вам его назвать. Вы же сами говорите, что офицер выгоды от сведения Яковлева с вами не искал, я же со своей стороны обещаю вам, что разбирательство будет тщательным и беспристрастным. Нам, если уж начистоту, не сам тот офицер нужен, а именно Яковлев.

Думал генерал долго, но всё же решился.

— Отставной капитан Фисенко, Владимир Сергеевич, — произнёс наконец генерал. — Служил в том же Пятнадцатом Сибирском стрелковом полку, отставлен по увечью. Проживает в Москве, — генерал назвал адрес.

— Благодарю, ваше превосходительство, — с облегчением ответил Денневитц.

…Проводив дорого гостя, Карл Фёдорович отдал приказ о препровождении к нему отставного капитана Фисенко завтра же к послеобеденному времени, после чего усадил тёзку записывать по памяти рассказ генерала и его ответы на вопросы, сам сел делать то же самое. Закончив, Денневитц сверил свои и тёзкины записи, приказав внетабельному канцеляристу Елисееву свести их в единое целое.

— Что же, Виктор Михайлович, по-вашему выходит, генерал говорил только правду? — поинтересовался надворный советник больше для порядка, поскольку в ходе беседы тёзка никаких сигналов о неискренности генерала не подавал.

— Так точно, Карл Фёдорович, — так же для порядка ответил тёзка.

— Это, конечно, хорошо, — задумчиво оценил Денневитц поведение его превосходительства. — Точнее, было бы хорошо, если бы я понимал причины подобной откровенности. Что ж, со временем, конечно, и они прояснятся, в этом я уверен… И давайте, Виктор Михайлович, постарайтесь завтра с Эммой Витольдовной. Мне очень, очень и очень нужен Дмитрий Антонович!

А уж как нужен сейчас Воронков нам с дворянином Елисеевым! Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, но, похоже, возможность разыскать и изловить заказчика тёзкиной смерти обрела, наконец, более-менее реальные очертания, и сыщик с опытом работы по этому делу был бы тут, что называется, к месту. Но, в отличие от Карла Фёдоровича, тёзка имел возможность на ускорение возвращения Воронкова на службы повлиять лично. Вот пускай завтра той возможностью и пользуется!

[1] Ничего удивительного — в нашей истории орден Св. Иоанна Иерусалимского просуществовал в России в 1797–1817 гг., причём после Павла I награждения не производились. В описываемом мире Павел I царствовал дольше и след, оставленный им в русской истории, привёл в том числе к сохранению ордена в российской наградной системе

Глава 18

Кто же вы, господин Яковлев?

За всё время нашего симбиоза дворянин Елисеев многому, конечно, у меня научился, пусть и не всему, чего мне хотелось бы. Зато я у него научился много чему. Да, здешние особенности меня иной раз удивляли, иной раз поражали, бывало, и ругаться хотелось по их поводу, но что вы хотите от общества, так полностью и не ушедшего от сословности? Проще было принять его таким, как есть, и не морочить себе голову, а если чего не пойму сразу, так у тёзки и спросить. Главное же, я научился по-местному изъясняться, всё же говорят здесь не так, как в моём мире. Вот не совсем, конечно, по-другому, если литературным языком пользоваться, разницы почти нет, но особенности остаются, и в них я уже практически свободно ориентируюсь.

Собственно, именно эти знания я сейчас и собирался применить, обратив внимание Денневитца на кое-какие особенности нашего таинственного антигероя. Тёзка уже привык, что просто для собственного удовольствия я прошу у него управления телом разве только в постели у Эммы, и уговаривать его мне не пришлось.

— Прошу прощения, Карл Фёдорович, я вот на что обратил тут внимание, — со всей возможной скромностью начал я.

— И на что же, Виктор Михайлович? — поощрительно поинтересовался Денневитц.

— По мере накопления у нас сведений об этом Яковлеве, или кто он там на самом деле, бросается в глаза некоторая нелогичность его действий, — вообще, слово «нелогичность», как, впрочем, и «логичность» в тёзкином лексиконе отсутствовало, но за рамки здешних языковых норм не выходило. Вот и Денневитц воспринял его вполне нормально. — Да-да, именно нелогичность, продолжил я. — Вот только нелогичность эта при внимательном рассмотрении неизменно оказывается какой-то ненастоящей.

— Хм, — надворный советник ненадолго задумался, но тут же сделал приглашающий жест — мол, продолжайте.

— Смотрите, Карл Фёдорович, — молчаливым приглашением шефа я воспользовался немедленно, — Яковлев использовал как минимум две маски — для Бакванского и московских уголовников он был этаким экстравагантным выскочкой, броско одетым и много о себе понимающим. Для генерала Гартенцверга — знающим себе цену авантюристом с безупречными манерами. И во всех этих случаях изъяснялся по-русски до тошноты правильно. Вот что хотите тут думайте, а я считаю, что обе этих маски были ненастоящими и скрывали истинное лицо или, скорее, истинную сущность этого Василия Христофоровича.

— Так, — поскольку ничего более Денневитц на мои слова не ответил, я завершил нарисованную мной картину последним штрихом:

— Имя, кстати, тоже выглядит каким-то заумным и придуманным.

— Похоже, что так, — ответил Денневитц. — Но имя это он уже не раз использовал, а другого у нас пока что всё равно нет, поэтому я ещё позавчера объявил Василия Христофоровича Яковлева в розыск и затребовал от полиции всё, что у них на него есть. Уверен, под этим именем, настоящее оно или нет, он уже успел немало натворить. Заодно и узнаем, что именно. Но вы, Виктор Михайлович, продолжайте.

Отметив кивком-поклоном мудрость любимого начальства, я принялся вещать дальше:

— Нелогичными, на первый взгляд, смотрятся и действия Яковлева. Сведения у Бакванского он покупал не раз и не два, прямо-таки в постоянные клиенты вышел. И вдруг захотел Бакванского убить, да ещё со всеми домочадцами, а его замечательное собрание сжечь. Что сам Яковлев говорил генералу, будто и на него у Бакванского что-то есть, это почти наверняка ложь. Впрочем, это у самого Бакванского уточнить можно.

— Я вас, Виктор Михайлович, не первый день знаю, — усмехнулся Денневитц. — Раз вы о том заговорили, стало быть, свои на сей счёт соображения у вас уже имеются. Делитесь!

— Как я понимаю, действовал Яковлев на опережение, — соображения у меня, конечно, были, и как раз их я и начал выкладывать. Тоже, кстати, не совсем здешний оборот «на опережение», надо всё-таки за речью следить внимательнее. — Всё, что ему было необходимо, он, на мой взгляд, у Бакванского выкупил. Да, в будущем собранием Бакванского Яковлев мог воспользоваться, и ещё не раз, но… Но всё это время у Аркадия Кирилловича имелась возможность продать кому-то и сведения о хитром дельце, которого очень интересуют чужие грешки. Вот Яковлев и решил его опередить.

— Спорно, но вполне правдоподобно, — прокомментировал Денневитц. — А что тогда с генералом Гартенцвергом? Ведь и ничего от его превосходительства Яковлев не потребовал, и даже денег на наём налётчиков дал…

— На генерала, я думаю, у Яковлева были большие планы на будущее, — тут я, конечно, рисковал углубиться в нездоровое вангование, но основания для этого у меня, как я считал, имелись неубиваемые. — Что было против генерала Гартенцверга у Бакванского? Одно убийство и один человек, который что-то то ли знал об этом, то ли более-менее обоснованно подозревал. А теперь? Покушение на убийство пяти человек сразу и на устройство пожара в жилом доме, убийство двух чинов дворцовой полиции, тяжёлое ранение ещё одного, создание банды для совершения указанных преступлений, и ко всему этому человек, знающий всё доподлинно! Вот что, Карл Фёдорович, по-вашему, мог бы потребовать Яковлев от его превосходительства за сохранение в тайне такого?

— Да, Виктор Михайлович, потребовать тут можно было бы очень многое, — согласился Денневитц. — А вы молодец, заметили!

— Но мне тут куда более интересным представляется другое, — похвала от начальства, это, конечно, хорошо, однако я тут замахивался на большее.

— И что же? — Денневитц тоже заинтересовался.

— Мы знаем, что сведения о генерале Гартенцверге Яковлев у Бакванского не покупал, — напомнил я. — Тогда вопрос: а откуда он о них узнал? А узнал же, раз пришёл с этим к генералу!

— И ведь хороший вопрос, Виктор Михайлович! — обрадовался Денневитц не то успехам своего подчинённого, не то чему-то ещё, чего я не понимал. — Но это мы обязательно узнаем, есть тут и у меня кое-какие соображения…

Поскольку выступал я от имени тёзки, то благоразумно промолчал. Не в тех чинах дворянин Елисеев, чтобы прямо просить начальство делиться соображениями. Оставалось надеяться, что Карл Фёдорович расскажет о них сам. Но надворный советник поступил хитрее.

— Подумайте, Виктор Михайлович, может, сами догадаетесь? — с хитрой улыбкой предложил он.

Так, значит. Экзамен начальство изволило устроить. Ну тоже разумно, а то, понимаешь, разошёлся молодой не на шутку, надо проверить, что это с ним — внезапное озарение посетило или и правда умный. Ладно, тут не о начальстве надо думать, а о подкинутой им задачке… Долго, впрочем, думать не пришлось — решение лежало на поверхности.

— Думаю, Яковлев подкупил кого-то из людей Бакванского и тот поделился, — выложил я результат своих размышлений, но ограничиваться только им не стал. — Кстати, возможно, что и о других людях Яковлев узнавал именно так, но ему были нужны подтверждения, потому сведения о них он у Бакванского и покупал. А с генералом решил, что хватит и самого факта. Он же к его превосходительству не с шантажом пришёл, а вроде как с предложением помощи.

— Отлично, Виктор Михайлович, отлично! — обрадовался Денневитц. — Я и сам так полагаю. Все люди Бакванского сейчас у нас, вот мы у них и спросим. Только уже не сегодня.

Ну да, не сегодня. Завтра нам с Эммой ехать в госпиталь к Воронкову и Карл Фёдорович снова даёт тёзке возможность отдохнуть перед столь важным делом. Что ж, не грех такой начальственной заботой и воспользоваться…

С Воронковым в этот раз всё получилось проще. Дмитрий Антонович уже успел привыкнуть к заметному улучшению своего состояния, так что мешать нам с Эммой неуместным весельем не пытался и усыплять его нужды не было. Доктор Гольц, впечатлённый результатами нашей работы, доложил о положительной динамике в состоянии пациента и осторожно выразил надежду на самое скорое полное его выздоровление. Ну кому надежда, а кому и работа…

Занимались Воронковым мы уже по отработанной схеме, держа его руки с обеих сторон. Внутреннее зрение показывало, что пациент почти здоров, но по-быстрому посовещавшись, мы с Эммой решили завершить дело полноценным целительским сеансом, каковой и провели должным образом. Я для себя отметил, что наше с дамой мысленное общение остаётся для пациента незамеченным, хотя и ведётся через посредство его организма. Странно, конечно, но разбираться с этим будем когда-нибудь потом.

— Я бы, Филипп Андреевич, не только разрешила, но и рекомендовала больному ходить, — выдала Эмма. — Пора постепенно возвращать тело к нормальному состоянию. Но, разумеется, без чрезмерного усердия и под присмотром. А вам, — это она адресовала уже явно собиравшемуся встать Воронкову, — следует слушать Филиппа Андреевича и неукоснительно исполнять его указания. Смотрю, вы уже хотите своими ногами в палату вернуться? Это только если Филипп Андреевич позволит!

— Ну раз вы, Эмма Витольдовна, так полагаете… — доктор Гольц слегка порозовел. — Нет, больной, сейчас даже не думайте! Вот осмотрю вас как оно положено, тогда и видно будет!

Попрощавшись с Воронковым и доктором, мы покинули госпиталь с явным сознанием того, что больше сюда не вернёмся, по крайней мере, к этому пациенту. В этот раз от продолжения общения в комнате отдыха уклонилась Эмма и слегка растерянный дворянин Елисеев вернулся в Кремль.

Надворного советника Денневитца тёзка застал пребывающим явно не в лучшем настроении. В таком состоянии начальство зачастую пытается переложить свои трудности на подчинённых, это тёзка уже и сам понимал, без моих подсказок, так что на всякий случай насторожился.

— У нас опять мёртвый свидетель, — говорил Денневитц вроде даже спокойно и почти бесстрастно, но мы с тёзкой видели, что он, как бы это сказать помягче, сильно раздосадован. — Капитан Фисенко умер четыре дня назад. Есть заключение о вскрытии тела, где указано, что смерть наступила из-за последствий тяжёлых ранений, но очень уж не вовремя для нас эта смерть! Запрос на эксгумацию я подал, но мне уже сказали, что разрешения, скорее всего, не последует — подозрения мои, видите ли, выглядят неубедительно…

Да, повод для расстройства очень даже законный. И да, умер отставной капитан очень вовремя для Яковлева и не вовремя для нас. И, чёрт возьми, третий раз да — при наличии медицинского заключения получить разрешение на эксгумацию на основании одних лишь подозрений и правда нереально.

— Впрочем, это ещё не всё, — недовольно проворчал Денневитц. — Вот, полюбопытствуйте, что полиция о Яковлеве пишет.

Тёзка полюбопытствовал, а вместе с ним, понятно, и я. Вновь пришлось признать, что в теперешнем своём состоянии Карл Фёдорович находится не просто так.

Итак, Василий Христофорович Яковлев, как следовало из полицейской справки, родился в Одессе в девяносто, тысяча восемьсот, разумеется, втором году, стало быть сейчас ему сорок один год. Отец его, Христофор Ионидис, подозревался полицией в причастности к контрабанде, но до поимки с поличным дело не дошло — из очередного рейса он не вернулся. Мать, Галина Яковлева, дала сыну свою фамилию и пыталась его растить и воспитывать, причём с воспитанием у неё не очень-то и получалось. Уже в юные годы Вася Яковлев попадался на мелких кражах, с возрастом принялся скупать краденое у малолетних воришек и затем перепродавать кому получится, уже в четырнадцать лет принялся за мошенничество и весьма в этом неблаговидном деле преуспел, потому что ни разу не попадался. Полиции не попадался, а вот в преступном мире у юного мошенника гладко было далеко не всё — конкурентная борьба с такими же молодыми «ворами на доверии» пару раз приводила Яковлева в местную больницу, но он всегда говорил полицейским, что напали на него какие-то неизвестные.

Получив в конце концов нож в живот и едва после этого выжив, Яковлев почти год в поле зрения полиции не попадал, зато потом… Потом он как-то быстро пошёл в гору, и даже купил матери небольшой домик на окраине, сам же перебрался в более престижные места города, сначала снимая меблированные комнаты, а там уже и нормальные благоустроенные квартиры. Источники доходов Яковлева тогда отследить не удалось, но имелись подозрения, что он связался с «валетами», известной в одесском преступном мире, как здесь говорят, шайкой, оргпреступной группировкой, в привычных мне терминах. Занимались «валеты» много чем, не брезговали никаким способом незаконного обогащения, разве что никогда и никак не трогали церкви и синагоги, священников с раввинами, соответственно, тоже.

В общем, всё у «Джексона», как называли Яковлева в преступном мире, шло хорошо, но… Но в двадцать первом году он вдруг пропал. Вот просто взял — и пропал. Мать, пока была жива, на признание безвестно пропавшего сына умершим не подавала, полиция искала его больше для проформы, без особого усердия, зато «валеты» вели розыск исчезнувшего соучастника очень серьёзно, даже поцапались с «рыбаками», конкурирующей группировкой, подозревая, что именно они по-тихому прибили удачливого соперника. Потом, правда, «рыбаки» как-то смогли уверить «валетов», что они тут ни при чём, но Яковлев всё равно пропал, что называется, с концами. И вот, значит, через одиннадцать лет объявился…

— И как вам, Виктор Михайлович? — спросил Денневитц, едва тёзка положил прочитанную бумагу.

Попросить у дворянина Елисеева передать мне управление нашим телом и это самое управление получить много времени не заняло.

— Как мне представляется, Карл Фёдорович, — принялся я излагать, — в Москве объявился не сам Яковлев, а, скорее всего, кто-то другой под его именем. А он, кстати, пользовался в Москве какими-то документами?

С этим делом, личными документами, то есть, в здешней России дело обстоит довольно своеобразно. Всеобщую паспортизацию начали три года назад, официально завершить должны через через семь лет, но тёзке попадались сведения, что по факту паспорта получили пока лишь около двух третей населения Империи. Обязательное представление паспорта при найме жилья введено пока что в Москве, Петербурге и нескольких губерниях, но привычки его исполнять у людей нет, как нет и у властей привычки за такое наказывать.

— Не пользовался, — ответил Денневитц. — Два человека с теми же именем, отчеством и фамилией в Москве нашлись, но одному из них шестьдесят семь лет, другому всего пятнадцать. В Россию по документам на имя Василия Христофоровича Яковлева тоже никто не въезжал.

— Тогда и не знаю даже… — я и правда не представлял, что и как тут можно предположить, тёзка тоже.

— Вот и я не знаю, — недовольно проворчал Денневитц. — Хорошо хоть, того одесского Яковлева дактилоскопировали в своё время, будут у нас пальчики этого Яковлева, будет с чем их сравнить. Но что наш Яковлев сосватал генералу Гартенцвергу налётчиков именно из Одессы, всё же на определённые мысли наводит. Кстати, покойный отставной капитан Фисенко тоже родом из Одессы.

А вот это уже зацепка! Всё-таки жизненный путь офицера более прямой и, главное, куда более тщательно документированный, чем у потомственного жулика, глядишь, что-то и найдётся…

— По уму если делать, надо в Одессу человека посылать, — Денневитц продолжал ворчать. — И не абы кого, а чтобы понимал, кого и что искать. Когда Дмитрий Антонович вернётся?

Ну да, тут Карл Фёдорович прав, если кого в Одессу отправлять, так только Воронкова.

— Доктор Гольц, что отвечает за лечение Дмитрия Антоновича в госпитале, заверил нас с Эммой Витольдовной, что не позднее послезавтрашнего выпишет пациента, — вернул я управление телом его законному хозяину. — Если, конечно, не возникнут какие-то непредвиденные обстоятельства. Но по нашей с госпожой Кошельной части они не возникнут, это совершенно точно.

— Отлично! — оживился надворный советник. — Вот с этого известия и надо было начинать! Хоть одна хорошая новость за день!

Глава 19

На грани

Если вдруг кому-то покажется, что неудачи со смертью капитана Фисенко и прояснением личности того, кто прятался под личиной исчезнувшего одесского жулика Яковлева, выбили надворного советника Денневитца из колеи и ввергли его в расстройство, спешу от такой ошибки предостеречь. Да, неприятно, но расстройство — это не про Карла Фёдоровича. Разбираясь в жизненном пути того, одесского, Яковлева и Яковлева, так сказать, нашего, Денневитц кое-какие подробности всё же прояснил.

Оказалось, ещё до того, как начать покупать у Бакванского сведения, компрометирующие некоторых непростых людей, Яковлев завёл знакомство с Курёшиным, секретарём коллекционера компромата, и тот за хорошую плату поведал Яковлеву, чем именно можно разжиться у господина Бакванского, а когда плату Яковлев несколько повысил, то и некоторыми подробностями поделился. В итоге Яковлев покупал у Аркадия Кирилловича именно и только то, что ему было нужно.

Допросил Денневитц и штабс-капитана Тригорского. Тот со всей ответственностью исполнил приказ генерала Гартенцверга быть со следствием откровенным, но толку от того исполнения оказалось не так и много. По словам Тригорского, в Одессу он ездил вместе с Яковлевым, но уже на месте сначала сам Яковлев переговорил неизвестно с кем, а уже затем сказал Тригорскому, к кому обращаться.

Впрочем, теперь это станет заботой больше Воронкова, когда он вернётся на службу. Дворянину Елисееву Денневитц велел вернуться к совершенствованию своих способностей, так что тёзка снова отправился в почти что уже родной Михайловский институт.

— Итак, Виктор Михайлович, — деловито начал доцент Кривулин, — я поговорил с Карлом Фёдоровичем, Александром Андреевичем и Эммой Витольдовной, и, полагаю, вам самое время обратиться к овладению техникой ускоренного внушения.

Ого! И когда это он успел с Денневитцем побеседовать? Что Александр Андреевич — это ротмистр Чадский, мы с тёзкой тоже сообразили не сразу. А Эмма, значит, решила любовнику помочь. Что ж, её понять можно — раз у тёзки нечто такое с доктором Гольцем уже получалось, то с этим своим новым навыком он может и спалиться, не зря же она тогда его предупреждала, чтобы не показывал это своё умение. А тут дворянина Елисеева как бы научат, и скрываться ему не придётся. Умная она у нас, что тут скажешь…

— Как и с целительством, перед началом обучения вам следует пройти изучение вашей способности к таковому, — напомнил Кривулин. — К сожалению, сделать это сегодня по ряду причин не получится, так что завтра, Виктор Михайлович, и приступим. Если, конечно, вы не возражаете.

Тёзка возражать не стал. Но необходимость поговорить с Эммой почувствовал прямо-таки острую, да и с моей стороны нашёл в этом своём желании самую активную поддержку.

Эмма приходу любовника обрадовалась, хотя и пыталась поначалу сохранять привычный образ слегка отстранённой умницы. Надолго, однако, её не хватило, и уже через пару минут мы вовсю предавались самым разнузданным наслаждениям, а ещё не знаю через какое время в счастливой обессиленности развалились на диване.

— Эмма, ты что? — в некотором недоумении спросил я, когда женщина вдруг покинула лежбище и, как была, голая, направилась в кабинет. Почему я спросил, а не тёзка? Ну вот, как с самого начала сложилось у нас так, что товарища в отношениях с Эммой привлекала исключительно телесная близость, а для меня подруга представляла ещё и чисто человеческий интерес, так и до сих пор, когда мы были вместе, управление нашим с дворянином Елисеевым организмом я в большинстве случаев брал на себя.

Вернулась Эмма с листком бумаги и карандашом, приложила пальчик к губам и устроилась за столиком. Карандаш почти неслышно зашуршал по бумаге, и через полминуты женщина протянула бумажку мне. Круглым и разборчивым почерком там было написано нечто озадачивающее:

Витя! Кривулин и Чадский готовят тебе какую-то пакость. Я не смогла узнать, какую, попробую что-нибудь сделать, но не знаю, смогу ли. Будь очень осторожен!

Ну вот, не было печали — черти накачали… И что бы это могло быть? Какая такая пакость меня ждёт? И связано ли это с занятиями по ускоренному внушению? Вопросов, короче, появилось множество, ответов — ноль.

Эмма порвала записку на клочки и удалилась в уборную, откуда тут же послышался звук смываемой воды, возвестивший о начале долгого пути обрывков по бурным потокам московской канализации. Выйдя из уборной, Эмма развела руками и медленно повертела головой — подробностей, мол, не знаю, не спрашивай.

Знает, не знает — какая сейчас разница? Главное, предупредила о самом факте грядущей пакости или что там они придумали, позаботилась. Оставлять такое без должной благодарности я не посчитал себя вправе, притянул женщину к себе и… И вскоре мы снова вовсю бесстыдствовали на диване.

— Всё, не задерживайся, — шепнула на ушко Эмма, когда мы более-менее отдышались и успокоились. — А то Кривулин с Чадским забеспокоятся, — она хихикнула. — Завтра опять увидимся!

Вот же добрая душа! Понятно, что за спокойствие институтского начальства волновалась она исключительно ради смеха, но вот именно такой способ посмеяться выбрала — не издевалась, не злорадствовала или ехидничала, а вроде как пожалела. Добрая, да…

— Да, жалко, что ты только в голове у меня живёшь, — посетовал тёзка, когда мы покинули Эмму. — Вы с ней были бы отличной парой.

— Жалко у пчёлки, — пресёк я неуместную жалость. Блин, можно подумать, мне самому не жалко! — Ты, дружище, не о том сейчас думаешь, — всё-таки я решил сбавить тон, тёзка понял, что сказал что-то не то, но моя резкость его задела.

— А о чём, по-твоему, надо? — спросил тёзка. — О пакости, которую Чадский с Кривулиным готовят?

— Об этом, конечно, тоже, — согласился я, — но уже во вторую очередь.

— А в первую? — да что ж такое-то⁈ Он вообще думать способен или где?!!

— А в первую, дорогой мой, у нас вопрос: Денневитцу ты о предупреждении Эммы докладываешь или как, — поставил я тёзку лицом к главной нашей проблеме.

— Только «или как»! — без раздумий отрезал дворянин Елисеев.

— Вот и я к тому же склоняюсь, — хорошо всё-таки, что тут мы сошлись во мнениях! — Но всё равно надо обдумать…

— А что тут думать⁈ — удивился тёзка.

— Если Деневитц о предупреждении не узнает, то да, нечего, — принялся объяснять я. — А вот если узнает, надо сообразить, чем и как оно может нам выйти.

— Да не узнает, — отмахнулся тёзка. — Откуда? Но если ты думаешь, что может узнать… — Тогда надо. Но ты сам и думай! У тебя это лучше получается.

Вот зараза! Впрочем, спорить с ним я не стал. Конечно, приучать дворянина Елисеева к самостоятельному мышлению нужно, спору нет, но тут он прав, у меня получится лучше. Пригодится, не пригодится — это уже вопрос следующий, а вот быть заранее готовым к любым неприятностям не помешает уж точно. Кстати, о неприятностях… Вот что это за пакость? И раз в этом, как уверяет Эмма, участвует Чадский, то не идёт ли речь о проверке, запущенной Денневитцем? Опять вопросы, и опять без ответов… Ладно, как говорится, кто предупреждён, тот вооружён. Оставалось только не пропустить момент и когда эта пакость настанет, сообразить, что именно может быть против неё оружием. Самая малость, ага.

Докладывая Денневитцу, о предупреждении Эммы тёзка, как мы с ним решили, умолчал. Карл Фёдорович принял доклад к сведению и пожелал внетабельному канцеляристу Елисееву успеха в овладении новым навыком, сулящим новые достижения и преимущества по службе. Потом тёзка поучаствовал в полном завершении разбора бумаг Бакванского и допросах самого Бакванского и обоих налётчиков.

Аркадий Кириллович, ясное дело, до глубины души возмутился предательством своего секретаря, а известие о том, что заказал его убийство его же постоянный клиент, ввергло собирателя компромата в полное расстройство. Бакванский искренне загорелся желанием помочь следствию, но, к сожалению, добавить к своим показаниям ничего существенного уже не мог.

Налётчики, что сиделец Комендантской башни, что пациент тюремной больницы, отчаянно юлили, валили всё на мёртвого главаря, но тёзка не давал им врать, Денневитц загонял их в угол вопросами, и в конце концов тот, что валялся на больничной койке, назвал некоего «Жору Босого» — именно на авторитет этого деятеля ссылался их главарь. Но это, как я понимаю, опять к Воронкову, и уже скоро…

Своё утреннее появление в Михайловском институте тёзка отметил у ротмистра Чадского и в его сопровождении отправился к Кривулину. Оттуда уже втроём двинулись в другой кабинет, где дворянина Елисеева и представили его хозяину — профессору Степану Алексеевичу Хвалынцеву, чуть позже явилась и Эмма.

— Итак, Виктор Михайлович, мне прежде всего надлежит удостовериться в вашей способности к овладению техникой ускоренного гипнотического внушения, — голос у профессора Хвалынцева оказался глубоким и низким, прямо как у хорошего священника. — Прошу вас снять пиджак и галстук, и занять это кресло в удобном для вас положении, — он показал на кресло, такое же, как в кабинете Эммы. От кобуры с «парабеллумом» тоже пришлось избавиться, передав её Чадскому. Ассистент Хвалынцева (с ним обошлось без взаимного представления) какое-то время регулировал кресло, чтобы дворянин Елисеев полусидел-полулежал в нём с максимальным удобством.

— Не ссы, прорвёмся! — грубовато подбодрил я слегка нервничавшего тёзку. Дворянин Елисеев ответил незамысловатым ругательством.

— Сергей Юрьевич, Эмма Витольдовна, Александр Андреевич, Евгений Леонидович, — последнее обращение адресовалось, надо полагать, ассистенту, — вас я попрошу подождать в приёмной, — принялся распоряжаться профессор. Едва те покинули кабинет, в руке Хвалынцева оказались серебряные карманные часы на цепочке, коими он принялся покачивать перед тёзкиным лицом.

— Какое время показывают часы? — спросил он.

— Половину одиннадцатого, — ответил тёзка, впившись взглядом в качающийся вправо-влево циферблат и начиная потихоньку соловеть.

— Вы слышите мой голос, — хех, ещё бы не слышать, таким голосом и мёртвых будить можно, — только мой голос… ваши веки тяжелеют… закрываются… вы слышите меня и только меня…

— Нет, — мысленно вклинился я в монотонное вещание Хвалынцева, — ты слышишь меня. Меня! Я — это ты, а он — чужой! Слушаешь меня — слушаешь себя!

Получилось у меня или нет, я пока что не понимал. Тёзка погрузился в транс и не отвечал ни мне, ни Хвалынцеву.

— Вы готовы отвечать на мои вопросы, — не унимался Хвалынцев. — Отвечать правдиво, ничего не утаивая.

— Ты будешь отвечать ему то, что скажу тебе я! — я тоже не собирался униматься.

— Да, — ура, получилось! Тёзка ответил мне мысленно, слова же Хвалынцева проигнорировал. — Я буду отвечать ему то, что скажешь ты.

— Вы готовы отвечать на мои вопросы, — повторил Хвалынцев. С моей подачи дворянин Елисеев сказал, что да, готов.

Последовала небольшая пауза, как я понимал, необходимая для возвращения в кабинет удалённых поначалу персонажей. Ага, так, значит, и планировалось — тёзка будет под гипнозом откровенничать, а они эти самые откровения выслушивать. Эмму, как я понимал, позвали на всякий случай, если столь важному пациенту вдруг поплохеет. Заботливые, мать их…

— Что вы умеете по части нашего института?

— Телекинез, телепортация, целительство, немножко пирокинез, — про внушение, так неожиданно получившееся с доктором Гольцем, дворянин Елисеев по моему наущению умолчал.

— Откуда у вас эти умения?

— Получил на занятиях с Александром Ивановичем Шпаковским, Сергеем Юрьевичем Кривулиным и Эммой Витольдовной Кошельной, — тут нам скрывать было нечего.

— Вы сделали несколько необычных и полезных предложений по службе. Вы придумали их сами или кто-то вам подсказал?

— Придумал сам, — а что ещё тут сказать-то? Ну да, и дворянин Елисеев их не придумал, и сам я тоже, но им-то зачем такое знать⁈

— Какую цель вы преследуете, обучаясь в нашем институте?

— Понимание моих способностей и их совершенствование, — врать опять не пришлось.

— Какую цель вы преследуете на службе в дворцовой полиции?

— Служить царю и Отечеству, — а что они хотели услышать? Да что бы ни хотели, хрен им по всей роже!

— Ваше самое сильное желание?

— Послать вас всех в жопу! — вообще-то сначала я хотел подсказать тёзке другой адрес, но в последний момент решил, что и этот сойдёт.

К сожалению, по названному адресу никто не отправился. Более того, по истечении полуминутной заминки кто-то, не иначе Хвалынцев, взял тёзку за руку и тут же я понял, что товарища сейчас осматривают так же, как мы с Эммой делаем это с пациентами. Нет, не совсем так. Никакие органы в тёзкином теле, кроме головного мозга, Хвалынцева не интересовали. Я хотел предупредить тёзку об опасности, но он впал в какую-то полную прострацию и меня не слышал. Я его тоже не ощущал, и даже не видел, как именно Хвалынцев копается в его мозгу. А вот это уже совсем хреново, потому что наверняка он, паскуда, копается… Чёрт, что делать, делать-то что⁈

Решение пришло как-то само собой. Я представил, как закукливаюсь в тёзкином мозгу и заматываюсь в кокон. Я маленький, совсем маленький, никто меня не видит и вообще меня тут нет, — внушал я самому себе и всей реальности в целом.

Прокатило. Не знаю, сколько прошло времени, но оживание тёзкиного сознания, пусть всё ещё пребывающего в трансе, я как-то то ли почувствовал, то ли просто угадал.

— На счёт «три» вы проснётесь и не будете помнить проведённый гипнотический сеанс! — раздался голос Хвалынцева. Ага, не буду, как же! — Раз! Два! Три!

— Что со мной было? — мысленно спросил тёзка, вернувшись в реальный мир.

— Потом расскажу, — пообещал я. — Но, похоже, всё обошлось…

Кстати, да, похоже, и правда обошлось. Об этом можно было судить по целой гамме чувств, от недоумения до разочарования, читавшихся на лицах присутствующих. У Эммы, впрочем, к этому добавлялось и облегчение.

— Что со мной было? — это тёзка произнёс уже вслух.

— Я изучал вашу готовность к обучению моим методикам, — кажется, за важностью своих слов профессор Хвалынцев пытался скрыть явное неудовольствие результатами гипноза. — Прошу прощения, но это возможно только при погружении кандидата в транс. — Ага, развеска лапши на уши.

— И как? Я к такому готов? — поинтересовался тёзка.

— Мне понадобится некоторое время, чтобы оценить итоги обследования, — вывернулся Хвалынцев. — Вы встать можете? Только аккуратно, пожалуйста, не спешите.

Тёзка смог — всё-таки с физической формой всё у него в порядке. Снова повязал галстук, принял у Чадского кобуру с пистолетом и повесил её на место, надел пиджак.

— Зайдите ко мне несколько позже, Виктор Михайлович, — сказал Хвалынцев. — Пока же сходите в столовую, попейте крепкого чаю и обязательно с пирожными или хотя бы просто с сахаром, вам это сейчас необходимо.

На выходе из кабинета к тёзке ненавязчиво пристроился в хвост один из чинов секретного отделения. Ну да, куда ж тут без них…

За чаем я рассказал дворянину Елисееву, что с ним происходило, в лицах рассказал и в подробностях. Рассказ мой тёзка сопровождал нецензурными комментариями, над предложением, сделанном им по моей подсказке Хвалынцеву и компании, весело, хоть и мысленно, посмеялся.

— Эмму-то, наверное, посылать в жопу не стоило? — подколол меня он.

— Она и сама бы не пошла, — возразил я. — Умная потому что, и поняла бы, что к ней предложение не относится.

Тёзке оставалось только согласиться. Кстати, вот с кем сейчас остро хотелось поговорить, так это с Эммой. Но, увы, не вышло — едва профессор Хвалынцев уведомил дворянина Елисеева о его готовности к обучению и о начале оного обучения вот прямо завтра, доцент Кривулин и ротмистр Чадский чуть ли не хором велели будущему ученику прямо сейчас отправляться домой. Кривулин чуть подсластил пилюлю, объявив тёзке, что уже договорился с Карлом Фёдоровичем о необходимости для его подчинённого полноценного отдыха до конца текущего дня, но общение с Эммой на сегодня осталось нам недоступным. Ладно, подождём до завтра…

Глава 20

Размышления, обучение и вопросы

Права всё-таки была Эмма — устроенная тёзке засада с гипнозом без ведома и участия секретного отделения и лично ротмистра Чадского состояться никак не могла. Печально, конечно, но приходилось признать, что и без Карла Фёдоровича тут не обошлось — уж вопросы о происхождении тёзкиных рацпредложений, как, скорее всего, и о тёзкиной лояльности пришли точно от надворного советника. Ну, а чего я хотел-то? Сам же нечто подобное когда-то предсказывал и тёзку предупреждал. Что ж, будем приспосабливаться и к такому подходу, делать-то больше всё равно нечего. Хотя нет, как раз дело у нас есть — учиться и развивать тёзкины способности. Вот и продолжим… Однако продолжение назначили лишь на следующий день, так что остаток дня этого придётся, хотим мы с тёзкой того или нет, посвятить размышлениям, тем более, рекомендацию о предоставлении дворянину Елисееву отдыха до конца дня Денневитц исполнил — разумеется, после того, как тёзка доложил ему об успешном прохождении обследования на предмет выявления готовности к дальнейшему обучению. Чадский и Кривулин, как мы понимали, тоже с Карлом Фёдоровичем своими наблюдениями поделились, вот пусть шеф сидит теперь и всё это воедино сводит. Один же хрен, полной информации у него нет, так что до чего-то для нас с тёзкой ненужного почти наверняка не додумается. Хотя очередную проверку запустить, конечно, может. Но попробуем вывернуться…

Тут, кстати, у нас с дворянином Елисеевым имелись серьёзные основания для оптимизма. Да, Эмма его предупредила, за что будет ей завтра огромная благодарность. Но предупреждение оказалось не сильно конкретным и больше способствовало нашему с тёзкой боевому настрою, чем позволило подготовиться к событиям, произошедшим в кабинете профессора Хвалынцева. Тёзка вообще считал, что даже без того предупреждения мы вполне бы выкрутились, я в общем и целом с ним соглашался.

Порадовало, кстати, что у меня тоже есть кое-какие способности и возможности, аналогичные тёзкиным. Видимо, не просто так в одном теле с ним гнездимся, что-то и передалось. В этот раз именно они нас обоих и выручили. Вот только как они сработают в следующий раз, и сработают ли вообще? К какому-то внятному ответу на этот вопрос мы так и не пришли, но сам факт, безусловно, радовал — качественное превосходство Хвалынцева удалось успешно компенсировать нашим с дворянином Елисеевым превосходством численным.

Кстати, о численном превосходстве. Мы как-то с Эммой обсуждали нашу работу с Воронковым, и подруга рассказала, что вообще коллективная работа в Михайловском институте обычно не практикуется. Поразмыслив над этим, я пришёл к выводу, что ничего удивительного тут нет. Все эти способности обычно развиваются у людей, если и не эгоистичных, то всё равно в той или иной степени себя, любимых, считающих особенными, не такими, как все, и так или иначе эту свою исключительность, неважно, подлинную или мнимую, подчёркивающих. И если, например, у тёзкиной сестры эта черта характера проявлялась не так уж и сильно, то у того же Николаши Михальцова, помнится, она била через край. А такие люди не имеют обычно склонности к совместной деятельности, вот и работают в одиночку. С Эммой случай особый — у самой-то у неё самомнение вполне себе изрядное, но вот особые отношения с дворянином Елисеевым совместную с ним работу ей всячески облегчают. И результативность этой совместной работы впечатляет — сама Эмма утверждает, что даже у неё в одиночку исцеление Воронкова заняло бы намного больше времени, и усилий ей бы пришлось приложить тоже больше. С тёзкой защиту от мозговой интервенции обеспечивал я один, но без меня он бы не смог противостоять натиску Хвалынцева, и кто его знает, как бы отнёсся Денневитц к открывшейся двуглавости своего подчинённого. Так что оставалась надежда, что и при следующей попытке проверить внетабельного канцеляриста Елисеева силами Михайловского института численный перевес со всеми его преимуществами сохранится на нашей с тёзкой стороне.

На том мы как-то успокоились, и каждый занялся своим делом — тёзка уткнулся в университетские учебники, я же переключился на мысли о делах, с Михайловским институтом не связанных. Точнее, об одном деле — о поиске заказчика тёзкиной смерти.

Пока что все известные сведения указывали на этого Яковлева или лже-Яковлева. Мне всё ещё представлялось, что мы имеем дело с кем-то, кто себя за того Яковлева выдаёт, но по мере своих размышлений я начал потихоньку в этом сомневаться. Почему? Потому что Яковлев или кто он там, помогая Тригорскому нанять в Одессе исполнителей для налёта на квартиру Бакванского, явно и сам воспользовался чьей-то помощью. И вряд ли тамошние уголовники ему бы помогли, если бы раскусили его как самозванца, выдающего себя за известного в прошлом их подельника. То есть, даже если «наш» Яковлев и не Яковлев, то предстать таковым в глазах тех, кто того Яковлева знал лично, он всё же сумел, и как у него это получилось, даже не спрашивайте, внятно ответить всё равно не смогу.

Но если «наш» Яковлев на самом деле тот одесский «Джексон», способный аферист и мошенник, избавиться от специфических одесских словечек и манер ему было бы до крайности сложно. Хотя… Как раз-таки его до безобразия правильная речь и может стать тут косвенным подтверждением — из него так старательно вытравливали Одессу, что перестарались. Эх, получить бы отпечатки пальцев «нашего» Яковлева… Ничего, вот вернётся уже совсем скоро Воронков, он в этом спец, ему и карты в руки. Тут уже успокоился и я, и остаток вечера мы с тёзкой провели в предположениях о будущем обучении новому навыку и в предвкушении встречи с Эммой.

…На первое занятие к профессору Хвалынцеву дворянин Елисеев явился, как добросовестному ученику и положено, немного раньше назначенного времени. Профессор оценил такую пунктуальность сдержанно-удовлетворённым кивком, и усадив ученика напротив себя, принялся излагать, начав с самых азов.

— Раз вы, Виктор Михайлович, готовы к обучению, вам прежде всего надлежит получить правильное представление об отличии ускоренного внушения от внушения собственно гипнотического, — меня такое словесное плетение несколько напрягло, тёзка же принял его совершенно спокойно, не иначе, в университете к чему-то подобному уже привык.

— Ежели для гипнотического внушения в обыкновенном его виде требуются определённые приготовительные действия, — продолжал Хвалынцев, то ускоренное внушение проводится мгновенно и для внушаемого внезапно.

Это да, кто бы спорил, я не стану. И как тот же Хвалынцев тёзку вводил в транс, помню, и как сам тёзка утихомиривал доктора Гольца, тоже.

— Но именно такая особенность ускоренного внушения и ограничивает его цель! — профессор воздел палец кверху, подтверждая важность сказанного. — Если обыкновенным гипнотическим внушением можно достичь многого, то внушение ускоренное может осуществляться только для достижения какой-либо одной цели, ограниченной к тому же во времени. Поясню, Виктор Михайлович, на примере.

А ничего, если привыкнуть к такой манере изложения, очень даже неплохо. Всё логично, понятно и доступно. Посмотрим, что за пример приведёт господин профессор…

— Погрузив вас в транс, я исследовал общее состояние вашего организма, проверил и установил вашу готовность к овладению ускоренным внушением, выявил отсутствие противопоказаний к таковому овладению, — разъяснил Степан Алексеевич. — Как видите, сделал немало. При ускоренном внушении ничего из перечисленного сделать было бы невозможно.

Тьфу ты, я-то думал, речь пойдёт о том, что возможно… Примерно так же разочаровался и дворянин Елисеев.

— Но! — профессор даже несколько повысил голос. — Но при ускоренном внушении вы можете побудить человека выполнить действие, которое он по собственной воле выполнять не хотел бы, или, наоборот, заставить прекратить выполнение любого иного действия. Желательно, однако, чтобы действие, которое должен человек совершить, было бы не особо для него сложным и не требовало применения навыков, которых у него нет. Соответственно и прекращение выполняемого действия должно быть именно прекращением, если вам потребуется, чтобы прекратив одно действие, человек начал исполнять другое, то внушать вы должны будете в два приёма — если, скажем, вам понадобится, чтобы пляшущий человек принёс вам воды, вы должны сначала внушить ему прекратить плясать, и уже затем внушить принести воды.

Это смотрелось уже куда как лучше, с негативной реакцией мы с тёзкой, кажется, поторопились.

— У вас, Виктор Михайлович, как с жестикуляцией? — неожиданный вопрос поставил нас обоих в тупик. — Используете ли вы её в повседневной жизни? Имеете ли представление о значении общеупотребительных жестов?

— Даже не знаю, Степан Алексеевич, — с некоторым недоумением признался тёзка. — Как-то не задумывался, знаете ли.

— Ну да ладно, Виктор Михайлович, — успокоил его Хвалынцев. — В ходе занятий видно будет… Но давайте понемногу и приступим… Евгений Леонидович! — позвал он ассистента и тот немедленно вошёл в кабинет из приёмной.

Не могу сказать, что мы с дворянином Елисеевым так уж сильно мучились вопросом, на ком будет тёзка отрабатывать новый навык, но сам этот вопрос никуда не девался. А теперь, похоже, нашёлся и ответ…

— Евгений Леонидович — обладатель уникальных способностей, — отрекомендовал Хвалынцев ассистента. — К обыкновенному гипнозу совершенно невосприимчив, внушение же ускоренное переносит легко и без каких-либо последствий. Идеальный помощник в вашем обучении!

Как по мне, рекомендация так себе, но им тут виднее. Впрочем, профессор Хвалынцев не соврал — его ассистент и вправду оказался удобным, если можно так выразиться, учебным пособием.

Хвалынский с самого начала объявил тёзке, что тот должен научиться проводить ускоренное внушение без голоса, только мыслью и жестами. Объяснение этому Степан Алексеевич дал вполне логичное — пусть так и сложнее, чем с голосовым приказом, но, во-первых, освоив сложную технику, ученик и с простой будет легко справляться, а, во-вторых, в ходе своего обучения ученик сможет быть уверенным, что ассистент ему не подыгрывает.

Получилось у тёзки сразу, прямо как тогда с доктором Гольцем. Похоже, погрузив дворянина Елисеева в транс, профессор Хвалынцев и правда исследовал его готовность к восприятию нового навыка, а не только копался в его мозгах непонятно с какой целью. Нет, понятно, конечно — судя по вопросам, это была та самая проверка лояльности, о которой я давно ещё предупреждал тёзку.

Поначалу, впрочем, запрещающие команды давались моему мозговому соседу легче, чем побуждающие — остановить идущего или что-то делающего ассистента тёзке удавалось всегда с первого раза, а вот заставить его пойти или что-то сделать — уже нет, бывало, что только с третьей-четвёртой попытки.

— Всё, Виктор Михайлович, — остановил Хвалынцев занятия. — Пора дать Евгению Леонидовичу отдохнуть, да и вам сразу увлекаться не следует. Должен сказать, я даже удивлён вашими успехами, проявленными с первого раза, тем не менее, в жестикуляции вам следует ещё упражняться. Мне представляется, что ваши сегодняшние неудачи причиною имеют именно недостаточное и не вполне верное использование вами жестов.

Ну, ему виднее. Поблагодарив господина профессора за учение, тёзка уже принялся было прощаться, как Степан Алексеевич выдал:

— Александр Андреевич просил вам передать, чтобы вы зашли к нему сразу от меня.

Та-а-ак… Вообще, заглянуть в секретное отделение дворянин Елисеев собирался и сам, но уже после визита к Эмме, а тут, значит, ротмистр Чадский хочет видеть товарища прямо сразу после занятия… Так хочет, что даже через самого же Хвалынцева и передал своё, хм, приглашение. Делать нечего, придётся зайти.

Едва тёзка появился в секретном отделении, его проводили в кабинет Чадского, где ротмистр принялся изображать радушие, предложив дворянину Елисееву чаю. Раньше за начальником секретного отделения такого гостеприимства не замечалось, так что мы с тёзкой сразу насторожились.

— Как прошло первое занятие, Виктор Михайлович? — спросил Чадский.

— Спасибо, Александр Андреевич, неплохо, — с дежурной вежливостью ответил тёзка. — Узнал много нового, в овладении же практическими навыками пока сильно не преуспел, но Степан Алексеевич меня обнадёжил, говорит, со временем смогу и больше.

Тут, однако, выяснилось, что такими малоинформативными ответами дворянин Елисеев не отделается. Господин ротмистр вывалил на тёзку целых ворох вопросов, отвечать на которые пришлось развёрнуто и обстоятельно.

Как проходило занятие? Кто при нём присутствовал? Что именно внушал тёзка ассистенту? Внушал по собственному желанию или по подсказкам Хвалынцева? Сложно ли было проводить такое внушение? Насколько быстро и в полном ли объёме исполнял ассистент внушаемое? Вопросы эти Чадский задавал по нескольку раз, и каждый раз слегка перефразированными — видимо, желал убедиться, что дворянин Елисеев говорит правду и в своих ответах сам не путается и не пытается запутать ротмистра.

— А вот скажите, Виктор Михайлович, не создалось ли у вас впечатление, что Степан Алексеевич при помощи своего ассистента вас обманывает? Ведь они могли заранее договориться и общаться понятными только им знаками? — то ли Чадский плохо слушал тёзку, то ли привычка никому не верить въелась в него, что называется, аж до костного мозга.

— А зачем им это, Александр Андреевич? — не сообразил тёзка.

— Для того, например, чтобы преувеличить в ваших глазах возможности этого метода, — пояснил Чадский. — Согласитесь, Виктор Михайлович, очень уж фантастично всё это смотрится…

— Не думаю, что такое было бы возможно, — чтобы усилить воздействие своих слов, обращение к ротмистру по имени-отчеству тёзка пропустил. По здешним понятиям не то чтобы прямо-таки хамство, но как указание на глупость вопроса сойти может. — Требуемые действия я вслух не называл, и Степан Алексеевич никак не мог подсказать их ассистенту.

Вот, спрашивается, что это было? Чадский плохо слушал тёзкины ответы или у него вырос зуб на Хвалынцева?

— Видите ли, Виктор Михайлович, — надо же, тёзкин выпад Чадский пропустил, — ускоренное внушение, если оно и вправду столь действенно, как учит вас Степан Алексеевич, чрезвычайно важно для нашей службы, как, впрочем, и для вашей. Поэтому я, как ответственный за секретность проводимых в институте исследований, должен быть уверен в полном отсутствии в действиях господина Хвалынцева какого-либо шарлатанства. Как, добавлю, и в полной лояльности профессора властям. И если, Виктор Михайлович, у вас что по первой, что по второй части появятся хотя бы малейшие сомнения, вам следует немедля поделиться ими со мною, какими бы незначительными они вам ни казались.

Ну ничего себе! Прямо пауки в банке — то вместе пытались рыться в тёзкиных мозгах, то теперь один под другого копает… Да и пусть — если Хвалынцев или Чадский попытаются ещё какую пакость тёзке устроить, можно будет или Чадского на Хвалынцева натравить, или Денневитца на Чадского. А если опять скооперируются, так чёрную кошку между ними пустить тоже как-нибудь можно. От тёзки я эти свои мысли не прятал, и у него они восторга не вызвали, но и необходимость, если прижмёт, поступить именно так тоже понимал. Моя школа, чего вы хотите.

Вопросы у Чадского иссякли вместе с допитым чаем и гостеприимством, так что уже скоро тёзка секретное отделение покинул. Теперь — к Эмме, да поскорее!

Глава 21

О разоблачениях и отношениях

Встречи с Эммой пришлось, однако, подождать — целительница занималась пациентом. При других условиях дворянин Елисеев отправился бы убивать неожиданно появившееся свободное время в столовую, но ротмистр Чадский уже напоил его чаем, так что этот способ скрасить ожидание сейчас не годился. Маячить перед глазами людей Чадского, шляясь по коридорам института, ни тёзке, ни мне тоже не хотелось, так что тёзка устроился у Эммы в приёмной, от нечего делать перелистывая несколько последних номеров «Огонька», несколько небольших статеек даже прочитал — так, по диагонали, не сильно стараясь вникнуть в смысл. Но вот пациент, точнее, пациентка, дама ближе к пятидесяти годам, покинула кабинет вместе с Эммой и её помощницей — женщиной помоложе пациентки, но ненамного. Какое-то время было уделено обязательной вежливости — взаимному представлению Виктора Михайловича Елисеева и той самой помощницы, Юлии Дмитриевны Волосовой, ещё сколько-то ушло на несколько слов благодарности помощнице и объявление ей свободного времени на ближайшие три часа, и Эмма, наконец, заперла кабинет изнутри, а я, получив управление телом, накинулся на неё с выражением самой искренней благодарности…

Эмма в этот раз превзошла саму себя. Превзошла в жадности до наслаждений, бесстыдстве и неукротимости. Ох, и досталось с того сладостей тёзкиному организму, хоть под конец наших упражнений и пришлось совсем несладко! Такой вот каламбур, да. А когда мы, довольные и измотанные, развалились на диване, Эмма подобралась к тёзкиному уху.

— Виктор, нам надо очень, — на слово «очень» она сильно, насколько это было возможно при шёпоте, нажала голосом, — очень серьёзно поговорить.

— По-моему, давно пора, — подхватил я. Да, снова я — тёзка тоже успел порулить телом, но сейчас опять передал управление мне. — Но ты уверена, что стоит беседовать здесь? Может, пригласить тебя куда-нибудь?

— У тебя есть свободное время, чтобы делать такие приглашения? — что-то в словах Эммы было не так. Но что именно? — Поэтому, уж прости, но здесь, — ну точно! Её голос звучал не еле различимым шёпотом у тёзкиного уха, он чисто и явственно раздавался прямо в голове! Ну да, она же держит меня за руку! Ну я и…

— Да-да, — в том самом звучащем в голове голосе различил коротенький смешок, — это можно и так. Или ты забыл, как оно было в госпитале?

Да уж, утёрла дама мне нос… Не додумался, признаю. А она — додумалась.

— Только… — теперь в голосе женщины прорезались неуверенность и сомнение, — … только прости, но…

— Но что? — как-то не сильно такое замешательство было на Эмму похоже, даже интересно стало, что она сейчас скажет.

— Я… Я хотела бы не с тобой поговорить, — виновато призналась она. — С тем, другим, кто в твоей голове…

Приехали, блин-переблин… Мы, значит, изо всех сил скрываем нашу двуглавость, даже от мозговой атаки Хвалынцева удачно увернулись, а тут вот так запросто — бац! — и никакой тебе скрытности. Как она смогла-то⁈ Ладно, будем выворачиваться, по ходу дела проясняя обстановку…

— Так ты со мной сейчас и говоришь, — просто сказал я. Тёзка, отдам ему должное, и сам понимал, что в имеющихся условиях беседовать с Эммой надо именно мне, и даже не пытался вклиниться. Впрочем, я о нём не забывал и потому решил сразу обозначить даме текущее положение. — Но имей в виду, товарищ нас слышит. А если бы и не слышал, я бы ему всё потом рассказал. Ты же понимаешь, тайн друг от друга у нас нет и быть не может. И, если что, это не обсуждается.

— Да, понимаю… — не знаю, что и как она себе тут понимала но принять мои условия ей пришлось. — Тогда, может быть, всё-таки представишься? — Ага, самое время нашла приличия соблюдать…

— Елисеев, Виктор Михайлович, — а что, и представлюсь… — Да, мы полные тёзки, — предупредил я следующий вопрос. И тут же задал свой: — Как ты узнала?

— Увидела, — ответила она. — Когда Хвалынцев тебе в голову полез. Но подозревать что-то подобное и раньше стала, только не понимала, как такое может быть, потому и не верила сама себе…

— А теперь, значит, понимаешь и веришь? — съехидничал я. — Кстати, а Хвалынцев увидел? — вот это нас с тёзкой волновало больше всего.

— Верю, но всё равно не понимаю, — честно призналась Эмма. — И не волнуйся, Хвалынцев не увидел. Но он искал другое.

— А что именно? — вопрос шёл вторым по важности, вторым и был задан.

— Не врёшь ли ты своему начальству, — чего-то такого я и ожидал.

— Нашёл? — ответ я представлял заранее, но хотя бы для порядка надо было спросить.

— Нет, — ну да, так я и думал. Что ж, это, конечно, хорошо, но нарисовался и ещё вопрос, теперь уже к Эмме:

— Ты-то как до такого додумалась?

— Вы по-разному ведёте себя в постели, — ну да, всё не просто, а очень просто. Вот так они и палятся… — Я заметила не сразу, а потом никак не могла понять, в чём тут дело, но вы очень разные, и меня эта разница и будоражила, и пугала… Но больше пугало, что я не понимала, как такое возможно. Да я и сейчас не понимаю! Хотя и вижу, — признала Эмма. — Вот только… — она замялась и, как я чувствовал, продолжать побаивалась.

— Что — только? Не бойся, говори, — я подкрепил свои слова лёгкими поглаживаниями по… Ладно, уточнять не буду.

— Знаешь, Виктор, я женщина вполне эмансипированная и считаю, что в постели предрассудкам не место, но… — она снова замялась. — Но быть любовницей сразу двух мужчин… Это… Это уже… — Эмма так и не сказала, чем именно она такое считает. — Просить, чтобы меня имел только ты, смысла нет, ведь так? — спросила она. Соображает…

— Так, — подтвердил я. — Товарищ, пусть и не по своей воле, приютил меня в безвыходном положении, и я не могу отказывать ему в таких радостях.

— То есть, по-твоему, и я не могу ему отказывать⁈ — возмутилась Эмма.

— Ну почему же, можешь, — пошёл я на обострение, — но это будет отказ нам обоим.

Эмма отпустила мою руку и, насколько это позволяла ширина дивана, попыталась от меня отодвинуться.

— Ну вот, обидел даму зазря, — подал голос дворянин Елисеев.

— На обиженных воду возят, — не совсем к месту выдал я. Растерялся слегка, чего скрывать. Как-то не подумал даже, что для Эммы оно может быть важно.

— Такой участи она не заслуживает, — устыдил меня тёзка. Дожили, понимаешь, он меня учить будет… Пришлось, впрочем, его правоту признать. А раз так…

— Эмма, — я взял её за руку, чтобы продолжить разговор, — Эмма, прости. Что теперь поделать, если так всё сложилось?

— А никак нельзя вернуть тебя обратно? — спросила Эмма. Ага, надежда умирает последней.

— Никак, — и без того полуживую надежду пришлось безжалостно добить. — Моё тело мертво. Да и не понравилось бы оно тебе, я был совсем не молод… Уж так постараться над тобой, как в этом теле, я бы, наверное, не смог.

— Пустяки, — отмахнулась она. — Я же целительница, я бы с этим справилась. А ты можешь показать мне себя? Какой ты на самом деле… был? — выговорить, пусть и мысленно, это коротенькое, но в наших условиях ключевое слово ей было очень трудно, но Эмма всё же смогла.

Хм, вопрос, однако… Как передать ей воспоминания о своём внешнем виде в той жизни, я пока что даже не предполагал, но мне почему-то это казалось не таким сложным делом. Напрасно казалось — у меня с трудом получалось отчётливо представить себе себя тогдашнего, и вот это меня даже испугало. Кажется, я начал свой образ забывать…

— Давай, помогу? — ах ты ж, закрыть эти размышления от тёзки я как-то и не подумал, вот товарищ и предложил помощь. А что, тоже вариант…

Тёзка вспомнил наш разговор при первой встрече на дороге, за несколько минут до появления того урода, Голубка. Я пытался как-то представить, что Эмма это видит, но ничего у меня не получалось, пока тёзка вновь не пришёл на помощь. Что и как он сделал, я даже не успел ни заметить, ни понять, но судя по реакции Эммы, всё у него получилось.

— И совсем ты не старый, — это она мне польстила или и правда так думает? — Представительный такой… И очень даже интересный… Но ты так странно одет, что это за мода?

Да твою же мать! Ну что такое, а⁈ Вот только ослабишь контроль, и начинается палево! Я же тогда в ветровке был, джинсах и кроссовках, повседневная, блин, походно-рабочая форма одежды…

— Американская, — попытался я отбрехаться.

— Надо же, даже не слышала никогда, — с некоторым сомнением сказала Эмма. — Но смотрится неплохо, очень неплохо, хоть и необычно… А для дам у них что-то интересное есть?

С какой силой я мысленно заорал на тёзку, чтобы он даже не вздумал показывать Эмме те картинки с девицами, которыми я иллюстрировал рассказы о своём мире, говорить не буду, сами должны понять. Уж тут мне отвертеться не удалось бы никак, я вот не уверен, что и с моим-то видом вопрос снял окончательно, а покажи я Эмме наши женские шмотки… Нет, это даже не обсуждается, потому как строго-настрого запрещено. Пришлось отговориться незнанием и переключить внимание Эммы на более актуальную тему.

— А у тебя терпение всем на зависть, — начал я с немного неуклюжего комплимента.

— Терпение? Почему терпение? — не поняла Эмма.

— Тебе когда начало казаться, что со мной что-то не так? — отвечать вопросом на вопрос, конечно, не шибко хорошо, а по здешним понятиям вообще чуть ли не хамство, но вот как раз наводящий вопрос тут и требовался.

— Заметила сразу, как мы… оказались тут, — «тут», надо полагать, означало в её устах «на этом диване», — но задумываться начала после твоего отпуска.

Ага, как раз тогда мы с тёзкой обратили внимание на её непонятную озабоченность, а она не стала говорить о её причинах, пообещав сказать потом. Теперь, значит это самое «потом» наступило.

— А почему спросила только сейчас? — стало интересно нам с дворянином Елисеевым обоим.

— Да как-то… — Эмма снова замялась, — … как-то боязно было.

— Боязно? Почему? — не знаю, как у тёзки, а у меня интерес сменился удивлением.

— Не того боялась, — улыбнулась Эмма. — Видишь ли, — улыбка моментом исчезла, — те, у кого больше пяти признаков предрасположенности к нашим способностям, бывает, впадают в душевное расстройство… Есть даже такие, что совсем с ума сошли. Вот я и испугалась, что у тебя раздвоение личности. А оказалось, у тебя личностей целых две…

— И обе, заметь, вполне цельные и психически здоровые, — с гордостью подхватил я.

— Да, — не стала она спорить. — Всё равно не понимаю, как такое возможно…

— Мы оба и сами не понимаем, — признался я. — Но для меня так уж точно лучше, чем быть мёртвым.

— Для меня тоже, — согласилась Эмма. — Тоже лучше, что ты не мёртв.

Ну вот, приехали. Кажется, у нас с ней намечается взаимность, вот только в моих обстоятельствах толку от той взаимности если и больше нуля, то не так уж намного. Тоже вот проблемка…

— Виктор, — она как-то очень уж хитренько улыбнулась, — а скажи мне вот что… Этим приятным бесстыдствам ты тоже в Америке научился?

— В Америке в таких случаях говорят: no comments! —ответил я и немедленно к тем самым бесстыдствам приступил, чтобы отвлечь женщину от опасной темы. Как и ожидалось, это сработало, но уже когда мы оделись, Эмма снова взяла меня за руку.

— Спасибо, — раздался её голос в моём сознании.

— За что именно? — не понял я.

— За доверие. За то, что не стал требовать, чтобы я молчала, — объяснила она.

— Ты умная, — я постарался, чтобы звучало это не комплиментом, а просто подтверждением очевидной истины. — Ты и так никому не скажешь.

Вместо ответа я получил долгий, сочный и многообещающий поцелуй.

— Уф-ф, пронесло, — подал голос тёзка уже в машине. До того молчал, тоже, видимо, переваривал всё услышанное. Только с выводом, как мне представлялось, поторопился.

— Ненадолго, — возразил я. — Она это так не оставит.

— Думаешь? — недоверчиво спросил тёзка.

— Уверен, — пока шли до машины, я успел набросать себе аж несколько вариантов того, что теперь может предпринять Эмма, и если она хотя бы за один из них не уцепится, готов был заставить дворянина Елисеева съесть собственную шляпу. Ну да, сам-то я свою съесть не могу, да и не было у меня никогда шляпы…

— И что тогда? — тёзка не унимался.

— Знаешь, давай разбираться с проблемами по мере их поступления, — предложил я. А что ещё мог я тут сказать?

Нет, сказать мог, конечно много чего, но зачем раньше времени товарища вводить в расстройство? Почему, спросите, в расстройство? Ну как, рано или поздно мы, как я понимал, попадём в положение, когда придётся либо прекращать отношения, либо рассказать Эмме всё. Мне, ясное дело, очень не хотелось ни того, ни другого, но… Но не оставалось тут ничего больше, вот никак не оставалось. Или полное доверие, или столь же полное отсечение Эммы от этой тайны и от её носителей. Причём и без того небогатый выбор осложнялся ещё и тем, что оба варианта были заранее подпорчены. Полностью отсечь Эмму от нашего с тёзкой секрета уже не выйдет, она его знает, пусть даже не в полном объёме, и речь тут может идти лишь о том, что только то самое знание при ней и останется. Это я ещё не говорю, что обиженная разрывом отношений не по своей инициативе женщина способна на многое, в том числе на такое, о чём лучше и не думать, тем более в наших условиях. А полное доверие… Может, конечно, я законченный циник, но доверять человеку, который про меня знает больше, чем я про него, как-то, знаете ли, не шибко комфортно. Даже при том, что человек вроде как не чужой. Ох, попали мы с дворянином Елисеевым, так уж попали…

Что и как тут можно было сделать, я, честно говоря, пока не представлял. Вот вообще даже никаких реальных возможностей не видел. Завести с Эммой особые отношения, как бы отдельно от тёзки? Простите, но при отсутствии собственного тела это нереально, даже мечтать о таком нет смысла, только лишний раз душу травить. Искать что-то такое-этакое на Эмму, чтобы мы с ней оказались в равных условиях? Уже теплее, но… Кто, спрашивается, будет искать? Дворянину Елисееву при его нынешнем образе жизни это не под силу, а просить Воронкова или Чадского — ну, вы меня поняли. Тут нам с тёзкой проще самим сразу в нашей двуглавости признаться — возни меньше, а результат один хрен тот же. Опять же, как такие поиски скажутся на самих наших с ней отношениях, заранее не предскажешь. Что именно на неё можно найти такого, что для было бы важно скрывать, вопрос вообще отдельный и очевидного ответа пока не имеющий. В общем, куда ни кинь…

Хорошо хоть, Эмма с абсолютной уверенностью утверждала, что до моего разума в тёзкиной голове Хвалынцев так и не добрался. Главное, чтобы ни он, ни кто-нибудь ещё не добрались и потом. А ещё лучше, чтобы никому больше вообще не приходила сама идея что-то искать в голове дворянина Елисеева.

Уже на подъезде к Кремлю в голову я вдруг понял, что ничего искать на Эмму не надо. Своим недонесением о нашей двуглавости она сама всё нашла и сама же поднесла нам на блюдечке. С той самой голубой каёмочкой, ага. Особенно радовало тут, что Эмма, с её-то умом, и сама всё это прекрасно понимает, а потому напоминать ей про данное обстоятельство не нужно. Честно говоря, на душе стало легче — и от того, что само нашлось, и ещё больше от того, что портить такими поисками своё к этой незаурядной и интересной женщине отношение не придётся. Хм-хм-хм… И что это, а? Любовь-морковь? Ну нет, точно не она. Но кто сказал, что эта самая любовь так уж необходима? Дружеский секс у нас есть, его и достаточно. А с друзьями, тем более такими, надо вести себя порядочно. И хорошо, что именно так я и могу вести себя с Эммой. Правда, хорошо.

Глава 22

Дела институтские

Возвращению на службу титулярного советника Дмитрия Антоновича Воронкова мы с тёзкой от души обрадовались. В свете того, что уже удалось узнать о Яковлеве или «Яковлеве», кто он там на самом деле, в дальнейшем прояснении связанных с этим загадочным персонажем вопросов обходиться без опытного сыщика было крайне непросто, но острота этой проблемы теперь наконец-то снималась. Опять же, глубокая благодарность, что испытывал Воронков к дворянину Елисееву и госпоже Кошельной за своё ускоренное и при этом качественное исцеление, порождала уверенность в том, что рыть землю в поисках новых сведений Дмитрий Антонович будет во всем тщанием и старанием, и надежду на то, что там, глядишь, ещё и с заметными успехами.

С новостями, произошедшими в его отсутствие, Воронков знакомился два дня, при этом одним лишь чтением материалов дела не ограничился, а ещё и лично допросил всех доступных нам фигурантов, чтобы составить себе более полное представление. Вывод, сделанный сыщиком из полученных сведений, полностью совпал с тем, что сделали несколько ранее мы с тёзкой и Денневитц — надо отправляться в Одессу. А раз надо, то Воронков туда и отбыл в сопровождении всё тех же отлично себя зарекомендовавших вахмистра Чучева и унтеров Пронина и Дягилева.

Тёзка же продолжал ходить на занятия к профессору Хвалынцеву, постигая искусство ускоренного внушения.Степан Алексеевич, как и обещал, взялся ставить дворянину Елисееву правильную жестикуляцию, и в течение нескольких занятий подряд тёзка больше тренировал руки и пальцы, нежели занимался собственно внушением. Впрочем, давалось тёзке освоение этой науки легко — привычка к регулярной чистке своего «парабеллума», как и снаряжению патронами его магазина очень, знаете ли, способствовала развитию и поддержанию навыков работы пальцами, а постоянная практика в стрельбе из пистолета была хорошим упражнением для рук. Так что на занятиях у Хвалынцева дворянину Елисееву только и оставалось, что привыкнуть к несколько иным движениям, иной раз, правда, довольно необычным. Но ничего, справился.

Вот тут нам с тёзкой и стало ясно, насколько прав был профессор Хвалынцев, утверждая, что с помощью жестов ускоренное внушение проводить легче и эффективнее. Бедного ассистента тёзка, освоив жестикуляцию, просто-таки замучил, заставляя его то стоять на одной ноге, то прыгать на месте, то выполнять ещё какие-нибудь бессмысленные действия, не наносящие, однако, ущерба его здоровью. В конце концов фантазия у дворянина Елисеева стала потихоньку иссякать, а вот голос совести, наоборот, с каждым разом всё громче и громче требовал перестать издеваться над несчастным Евгением Леонидовичем. Я тут тихо помалкивал — спорить с голосом тёзкиной совести не хотел, чтобы не портить с товарищем отношений, но и присоединяться к тому голосу не торопился, считая, что не следует лезть в чужой монастырь со своим уставом.

Кончились эти душевные терзания дворянина Елисеева тем, что он поделился-таки с профессором Хвалынцевым сомнениями в этичности проводимых над его ассистентом опытов.

— Кхм, — Хвалынцев ненадолго задумался, приглаживая бородку. — Евгений Леонидович участвует в этих опытах по доброй воле. Но, впрочем, определённый резон в ваших сомнениях есть, Виктор Михайлович… Я подумаю, что тут можно сделать.

Тут уже мне стало интересно, до чего же такого додумается Степан Алексеевич. Но, до чего бы он ни додумался, мы с тёзкой так или иначе вскорости это узнаем, а потому загружать себя лишними размышлениями я не стал, тем более, нам предстоял поход к Эмме.

С ней мы после того разговора встречались уже дважды, но из-за ограниченного свободного времени у тёзки оба раза предпочтение мы отдавали сладостным телодвижениям, а не беседам на интересующую всех нас троих тему. Да, интересующую, хотя, конечно, интересы у нас тут были противоположными — Эмма горела желанием вызнать подробности нашей с тёзкой двуглавости, мы же с дворянином Елисеевым были остро заинтересованы во всяческом, а лучше всего даже полном тех самых подробностей сокрытии. Численное превосходство — мы с тёзкой на одну Эмму — пока что давало нам преимущество, и добраться до подробностей подруге так и не удавалось, но я не обольщался, понимая, что эта незаурядная умная женщина рано или поздно отыщет лазейку в нашей защите, и потихоньку прорабатывал в уме разные варианты нашего с ней взаимодействия, когда это произойдёт.

Зато Эмма нашла решение проблемы своих отношений с двумя мужчинами. Безошибочно определяя, когда она с тёзкой, а когда со мной, она и вела себя с нами по-разному — отвязное бесстыдство и готовность пробовать что-то новенькое проявляла только со мной, а тёзке просто без особого задора, однако же и без каких-то возражений отдавалась. Когда Эмма провернула такое впервые, тёзка посчитал это попыткой внести раскол в наши с ним, если уместно будет так выразиться, стройные ряды, хотя, какие, к чертям, ряды из двух сознаний в одном теле⁈ Объяснить ему, что он ошибается, я не смог, да, честно говоря, не сильно и старался. Почему? Да просто был уверен, что сам поймёт, и уже скоро. Эта моя уверенность появилась не просто так. Открывшаяся нам с Эммой возможность мысленного общения при телесном контакте не оставляла места для недомолвок и попыток друг друга обмануть, и тёзка, как я считал, сам это прочувствует. Он и прочувствовал, уже на следующей встрече.

…В сказках, как все мы помним, если что-то не выходит с двух раз, то уж на третий получается обязательно, но и я как-то из того возраста, для которого предназначены сказки, вырос, и тёзка, и Эмма. Так что в сказку никто из нас не попал, и третья наша встреча от первых двух особо не отличалась. Нет, одно отличие имело место — убедившись, что своим поведением Эмма ничего не добивается и никого ни на что не провоцирует, тёзка набрался смелости и попросил её посмотреть свою сестру на предмет определения, а если получится, то и развития её способностей. Попросил вслух, не видя в том никаких секретов.

— Три из восьми? — переспросила Эмма. — Не так мало, как ты думаешь. Я знаю целителей, которым и при двух из восьми помогать людям удаётся. Пусть приходит, я посмотрю.

— А что ты говорила про душевные расстройства у тех, у кого пять признаков и больше? — припомнил я мой первый разговор с Эммой. В отличие от тёзки я спросил мысленно, чисто во избежание, так сказать.

— Не у всех, конечно, — уточнила она, — но да, у них такое намного чаще, чем у тех, кому досталось меньше пяти признаков.

— Нет соображений, почему? — заинтересовался я.

— Мы пытаемся исследовать, — ответила Эмма. — Меня к этим исследованиям привлекали, но… Определённые выводы никто так пока сделать не решился. Связь налицо, однако она не прямая.

— Это как же? — интерес только усиливался.

— Душевным расстройствам подвержены далеко не все. Меньшая часть, но… — она на миг запнулась, — … но всё равно таких немало. У меня у самой семь из восьми, между прочим, есть чего бояться.

— А есть кто-то ещё, у кого восемь из восьми? — уцепился я.

— Хвалынцев, — ответ меня, прямо скажу, не обрадовал. — Ты бы с ним осторожнее держался, он и сам-то себе на уме, да и кузен его…

— А кто кузен? — хм, чем дальше, тем интереснее…

— Ты его не знаешь, некий Юрий Бежин, — Эмма поморщилась. — Он в нашем сумасшедшем доме. И у него семь из восьми.

— Вот как? — я уже не удивлялся, но тут случай показался мне особым. Кстати, наличие у Михайловского института собственного дурдома меня не удивило. В самом деле, не в обычную же дурку здешних сумасшедших отправлять, они там такого наворотить могут, замучаешься потом разгребать…

— Вот так, — Эмма невесело усмехнулась. — Прямо как у меня.

— Эмма, дорогая, уж я уверен, тебе такое не грозит, — попытался я успокоить женщину.

— Спасибо на добром слове, — она прижалась ко мне, должно быть, проявляя так благодарность, — но может, хватит? Я, честно говоря, стараюсь обо всём этом не думать…

Я замолчал. Похоже, Эмму это и правда пугает. Нет, я, конечно, интерес не утратил, и со временем решил с вопросом разобраться, но попозже и постепенно, чтобы лишний раз женщину не тревожить. Не знаю уж почему, но прояснить всё это мне казалось важным и необходимым. Но раз отложил на потом, а немного времени у нас ещё оставалось, сразу нашлись иные занятия, уж точно намного более приятные. А приятную новость я оставил под самый конец.

— Тебе на днях помилование объявят, — это я произнёс вслух, таиться тут смысла не имело. — Бумаги поступят к Чадскому уже завтра, а может, даже и сегодня. Так что удерживать из твоего жалованья больше не будут.

Ну да, тёзке-то Денневитц сказал ещё вчера, пояснив, что это госпоже Кошельной в качестве награды за исцеление Воронкова. Что ж, пусть и напустил Карл Фёдорович на тёзку Хвалынцева, начальник он всё-таки в целом хороший, тут не поспоришь. Даже если он таким образом готовит почву для вербовки Эммы, чего, кстати, я бы исключать не стал, всё равно дело сделал доброе. И быстро же сделал — как объяснил мне тёзка, обычный порядок оформления помилования, а объявляется оно от имени императора, предусматривает совсем другой срок, нежели тот, что прошёл от последнего нашего с Эммой похода в госпиталь до столь благоприятного изменения в жизни целительницы.

Эмма, понятно, обрадовалась и всё поняла правильно. Понятно и то, что сочный поцелуй которым меня по традиции она одарила меня на прощание, стал ещё и наградой доброму вестнику. В общем, в Кремль мы с дворянином Елисеевым вернулись довольные-довольные, тёзке даже пришлось тщательно прятать блаженную улыбку, чтобы его внешний вид не слишком контрастировал со сдержанно-официальной служебной обстановкой.

Передав Денневитцу искреннюю признательность Эммы Витольдовны государю императору за проявленное к ней милосердие, и столь же глубокую благодарность самому надворному советнику за его в том участие, тёзка доложил и о ходе занятий у профессора Хвалынцева, не забыв в самой осторожной форме выразить сомнения в их этическом характере. Я поначалу пытался отговорить товарища от этого, полагая, что этичность или неэтичность тёзкиного обучения волнует Денневитца куда меньше, чем результат, но всё же согласился. Раз уж Карл Фёдорович привлекал Хвалынцева к проверке лояльности внетабельного канцеляриста, то не помешает подпустить начальству червячка сомнения. Червячок, конечно, маленький и слабенький, и, если что, от ещё одной проверки Денневитца не удержит, но тут главное начать. Не понравилось нам с тёзкой, как та проверка проходила, очень не понравилось, так что Степана Алексеевича лучше бы проверяющим больше не иметь, и чем больше плохого о нём будет знать Карл Фёдорович, тем нам с дворянином Елисеевым лучше.

Однако же учиться у Хвалынцева тёзка добросовестно продолжал. А что вы хотели? Больше-то такому научиться не у кого… Опыты на ассистенте профессор пока что прекратил и вновь обратился к теории, посвящая ученика в суть закономерностей, выявленных в ходе применения ускоренного внушения. Интересно, конечно, было узнавать новое, но что меня, что тёзку одолевали некоторые сомнения. Ведь если следующая серия практических занятий пойдёт в развитие и закрепление знаний, полученных на занятиях теоретических, то неэтичность, которую углядел дворянин Елисеев по отношению к ассистенту Хвалынцева, даже мне покажется мелкой и не заслуживающей внимания проблемкой. А освоить новое умение всё-таки хотелось. И как тут, спрашивается, быть?

Волей-неволей пришлось вновь расспрашивать Эмму. Рассказала она много интересного. Хвалынцев, оказывается, мечтает вернуть кузена из сумасшедшего дома обратно в институт. Нет, что Бежина к научной работе никто уже не допустит, всем понятно, но Степан Алексеевич на такое и не претендует, ему будет вполне достаточно, если кузена поставят при нём помощником. Что перед этим придётся долго и не факт, что успешно лечить того кузена от наркотической зависимости — это вообще отдельный разговор. При чём тут, спросите, наркотики? А вы что же, думаете, сумасшедших с такими способностями будут просто так в дурдоме держать? Вот и накачивают их разнообразной наркотой, чтобы сидели себе как овощи на грядке и опасности не представляли. Ну да, а чем ещё? Нейролептики [1] тут пока не изобрели, а сразу цианистым калием вроде как не гуманно…

Кривулин, по словам Эммы, возвращать Бежина в институт желанием не горит, но Хвалынцева по неизвестной ей причине побаивается, и прямо ему отказывать не рискует. Поэтому Кривулин просто сократил в Михайловском институте вообще всех помощников, якобы для экономии казённых средств и побуждения специалистов к практической деятельности. Ассистентов оставил, но они-то как раз положены далеко не всем и вообще проходят как научные сотрудники младшего уровня, а помощники — это обслуживающий персонал. Но поскольку работать без помощников многие не могут, их оформляют на другие должности — та самая Юлия Волосова, помощница Эммы, числится, например, санитаркой. Эмма этим жутко возмущалась, ну как же: дворянка — и санитарка! Вспомнился анекдот из той моей жизни: «Что такое техподдержка? Это когда тех поддерживают, а этих — нет». Вот и здесь так — чтобы получить помощника, надо быть или по-настоящему ценным специалистом или состоять в хороших отношениях с Кривулиным. Соответственно, многие в институте вместо прямой работы заняты налаживанием и поддержанием отношений с начальством, интригами и прочей имитацией бурной деятельности.

В общем, наговорила Эмма много чего такого, что и Хвалынцева можно было с этими сведениями приструнить, чтобы держался скромнее, и Кривулина легонько встряхнуть, чтобы работой института занимался, и даже Чадского слегка дисциплинировать, чтобы порядок в институтских делах обеспечивал не какой получится, а какой надо. А то распустились что-то институтские, да и господин ротмистр как-то с ними снюхался… Нет, за старое не взялись, всё-таки осенняя встряска на них подействовала, но вот полгода едва прошло, а уже шуршат по углам, в группки кучкуются, заводят себе иерархию, отличную от официальной… По своему опыту я помнил, что ни к чему хорошему такая самодеятельность не приводит.

По уму, конечно, надо всё это шевеление пресекать и вводить работу Михайловского института в нормальную колею. Всё, что я узнал от Эммы, тут бы пригодилось, но… Но вот с использованием этих сведений наметились затруднения. Ведь если мы с тёзкой попытаемся так поступить, Чадский не только задастся вопросом, откуда дворянину Елисееву всё это известно, но и с ответом у ротмистра никаких сложностей не возникнет — всё укажет на госпожу Кошельную, и пока в институте вновь наведут порядок, ей придётся несладко. А устраивать ей проблемы не хотел и тёзка, про себя я вообще молчу. Денневитцу, что ли, нажаловаться? А что мы с тёзкой ему скажем? На Эмму сошлёмся? Так промежуточный результат тем же и будет — хлебнёт наша дама неаппетитной субстанции… Нет, что действовать тут надо именно через Денневитца, понятно, но чтобы Карла Фёдоровича на такое подвигнуть, доказательства нужны неубиваемые, а лучше бы к ним ещё и какой особо вопиющий повод прибавить. Тут, правда, кое-какие соображения у меня имелись, но настолько сырые, что с тёзкой я ими пока что не делился, стараясь поначалу обдумать всё самому.

[1] Психотропные препараты, подавляющие нервно-психическую деятельность. Используются для купирования острых психозов и их проявлений (бред, галлюцинации и проч.). Имеют множество побочных эффектов, в т.ч. опасных для здоровья

Глава 23

Два доклада

Решение доложить Денневитцу о сумасшедшем доме при Михайловском институте далось нам с тёзкой нелегко, ещё сложнее было решиться сказать Карлу Фёдоровичу, что узнал это дворянин Елисеев от госпожи Кошельной, но самым сложным оказалось убедить тёзку, что и то, и другое сделать необходимо. Я всё же пришёл к выводу, что мы и так о многом уже умолчали, и лучше бы таких умолчаний не накапливать, а то рано или поздно Денневитц может нас на том поймать, и последствия тогда будут, мягко говоря, неприятными. А вот дворянин Елисеев полагал, что про сумасшедший дом Карл Фёдорович и так уже знает, и потому лучше бы промолчать, чтобы лишний раз не подставлять Эмму. Но я смог-таки втолковать тёзке, что как раз её репутацию в глазах Денневитца такой доклад только повысит.

Правы оказались мы оба — я в том, что благосклонность, с которой Денневитц принял тёзкин доклад, явно пошла всем нам в пользу, тёзка же мог быть довольным, потому что в предположениях своих не ошибся, и Карл Фёдорович действительно о этом заведении знал. Но о том, что пациентом институтского дурдома является кузен Хвалынцева и что Хвалынцев пытается вернуть родственника к работе в институте, надворный советник услышал впервые.

— Это хорошо, Виктор Михайлович, что вы мне сообщили, — отметил Денневитц. — И хорошо, что госпожа Кошельная готова раскрывать вам не самые, хм, приятные стороны жизни института. Что же до этого сумасшедшего дома… Несчастные люди, не представляющие опасности. Разумеется, способ, которым их делают неопасными, гуманным не назовёшь, но, боюсь, другого тут ничего придумать нельзя.

Ну да, я и сам оценивал ситуацию с институтским дурдомом так же, да и тёзка тоже, хотя он, чисто в силу возраста, принимал всё это чуть ближе к сердцу.

— Однако ни о каком возвращении Бежина в институт не может быть и речи, — с этим утверждением спорить мы, разумеется, не стали. — И вы правы, Виктор Михайлович, поведение профессора Хвалынцева в этой связи вызывает некоторые не очень удобные вопросы.

Вот и хорошо, пусть вызывает. Чем тех вопросов больше, тем меньше вероятность участия Хвалынцева в очередной проверке дворянина Елисеева.

— Только Чадскому не говорите, что вам о том известно, — с двусмысленной улыбкой посоветовал Денневитц. — Расстроится ведь Александр Андреевич, может и Эмму Витольдовну сильно невзлюбить… Вы же, Виктор Михайлович, сами должны понимать.

Тёзка не дурак, всё понял. Действительно, нет лучшего способа разозлить секретчика, чем сказать ему, что знаешь оберегаемый им секрет. Тут мне даже не пришлось ничего говорить, тёзка и сам прекрасно понимал, что нам с Эммой лучше, чтобы Чадский оставался на сей счёт в неведении. Кстати, камешек в огород ротмистра мы, получается, тоже закинули, и камешек очень даже увесистый. Ну да, он-то или не знал об устремлениях Хвалынцева, или знал, но не доложил, а ведь и одно, и другое выставляло начальника секретного отделения не в лучшем виде, показывая либо недостаточный профессионализм ротмистра, либо его чрезмерную и совершенно неуместную хитрость. Вот и хорошо, пусть все они друг другом занимаются, а не дворянином Елисеевым. Правда, теперь Денневитц может устроить гадость Эмме, сообщив Чадскому, откуда ему известны не замеченные или скрытые ротмистром подробности, но зачем Карлу Фёдоровичу такое могло бы понадобиться, никак не просматривалось, что нас с тёзкой и успокаивало.

Утром следующего дня тёзка в Михайловский институт не поехал — Денневитц свалил на подчинённого приготовления к возвращению Воронкова из Одессы. Доклад Дмитрия Антоновича Карл Фёдорович пожелал выслушать в неформальной обстановке, за товарищеским чаепитием в комнате для совещаний, вот и вменил в обязанность внетабельному канцеляристу Елисееву озаботиться организацией оного. Тёзка со столь ответственным поручением успешно справился, и по прибытии в Кремль титулярный советник Воронков угодил за накрытый стол.

— Всего удалось установить четверых человек, знавших Василия Христофоровича Яковлева лично и встречавшихся с ним после его исчезновения в двадцать первом году. Всех их я допросил, — рассказывал Дмитрий Антонович. — Один из них начисто отказался отвечать на мои вопросы, а вот трое остальных подтвердили, пусть и не сразу, что имели дело именно с тем самым Яковлевым, ранее известным в одесском преступном мире под кличкой «Джексон». В частности, некий Георгий Маркович Барфус по кличке «Жора Босой» показал, что с главарём шайки налётчиков Ефимом Церебрянским, он же «Фима Бряк», сводил как раз Яковлева-«Джексона». Ранее Барфус и Яковлев были знакомы, и принять за Яковлева другого человека Барфус не смог бы. Разумеется, с полной уверенностью считать личность Яковлева установленной мы сможем, лишь получив его свежие отпечатки пальцев, но исходить из того, что разыскиваем мы именно того самого Яковлева, не будет большой ошибкой уже и сейчас.

— Что же, Дмитрий Антонович, отличная работа, — удовлетворённо отметил Денневитц. — Я обязательно изучу привезённые вами протоколы, пока же продолжайте.

— Что касается покойного капитана Фисенко, — продолжил Воронков, — то в течение трёх лет он проживал в одном доходном доме с Яковлевым, и два года из тех трёх снимаемые ими квартиры располагались по соседству. Девять свидетелей показали, что Фисенко и Яковлев были близко знакомы, однако никаких общих дел у них установить не удалось.

Денневитц молча кивнул, подтверждая усвоение услышанного, мы же с тёзкой в очередной раз отметили крепкий профессионализм сыщика.

— Теперь об исчезновении Яковлева… — Воронков озабоченно вздохнул. — Ясности здесь нет ни малейшей. Полиция тамошняя вела розыск спустя рукава, я на всякий случай получил заверенные выписки из дела, но там и читать-то нечего.

Вид у Дмитрия Антоновича при этих словах был, прямо скажу, не очень. Уж не знаю, отсутствие каких-либо результатов стало тому причиной или переживание за ненадлежащее качество работы одесских коллег, но недовольство и расстройство читались на его лице совершенно отчётливо.

— Единственное, что удалось выяснить одесской полиции, — снова заговорил Воронков, — так это то, что за прошедшее с исчезновения Яковлева время он в пределах Российской Империи не находился ни в тюрьмах, ни на каторге, ни под арестом, ни в лечебницах для душевнобольных.

То есть в местах, где проводится обязательное дактилоскопирование, — мысленно продолжил за сыщика тёзка. Ну да, это установить как раз не так сложно.

— Ни Барфус, ни двое других, признавших в Яковлеве «Джексона», не смогли или же не захотели ничего показать об обстоятельствах его исчезновения. Однако, — тут Воронков не то чтобы повеселел, но всё же заметно оживился, — мне удалось побеседовать с неким Григорием Семёновичем Шлёнским, бывшим подельником Яковлева по шайке «валетов», а ныне вроде как законопослушным коммерсантом. Он, правда, говорить под протокол наотрез отказался, а провести допрос установленным порядком законных оснований у меня не имелось. Запись, сделанную по памяти после беседы, я привёз.

Денневитц снова кивнул, принимая слова Воронкова к сведению.

— По словам Шлёнского, Яковлев пропал не просто так, а с деньгами, которые главари «валетов» предоставили ему для проведения крупной аферы, — рассказывал Воронков. — Так что искали его «валеты» старательно, всё-таки речь шла не менее чем о пятнадцати тысячах рублей.

К здешним ценам, спасибо тёзке, я уже привык, поэтому пятнадцать тысяч меня впечатлили, я аж мысленно присвистнул. Деньги большие, очень большие.

— Был слух, что Яковлев-«Джексон» то ли подался к «рыбакам», то ли был ими убит и ограблен, но сам Шлёнский уверен, что Яковлев бежал за границу, — Воронков глотнул чаю и продолжил: — И я полагаю, так оно и было. Вряд ли Яковлев смог бы так долго скрываться и от закона, и от бывших подельников в России.

Да, тут не поспоришь, всё логично и убедительно. Очень убедительно, я бы сказал. Да и с моими размышлениями тоже вполне соотносилось.

Закончил Воронков упоминанием о том, что шайку «валетов», изрядно властям поднадоевшую, полиция и жандармы разгромили в двадцать седьмом году. Из верхушки и особо заметных фигур скрыться тогда никому не удалось, и сейчас в большинстве своём эти деятели мотали длинные срока на каторге, а меньшинство отлёживалось в безымянных могилах — кто-то пытался сопротивляться, а кто-то и на виселицу угодил. Оставшиеся «валеты» либо рассосались по другим шайкам, либо оставили преступное ремесло. То есть в Одессе «Джексон» объявился весьма своевременно, когда предъявить ему претензии никто уже не мог, что и понятно — дело тогда было громкое, газеты, и не только одесские, о нём писали много, так что узнать о произошедшем Яковлеву труда не составляло.

Тут, кстати, стоит сказать, что идея Денневитца совместить доклад с чаепитием дала неплохой результат, и крепкий ароматный чай со всяческими сладостями очень даже способствовали усвоению новых сведений.

— Знаете, господа, — с изложением основной информации по делу Дмитрий Антонович закончил и принялся делиться подробностями, которые особо ни на что не влияли, но сами по себе выглядели интересно, — должен сказать, «валеты» действовали очень уж изобретательно. Была у них преклонных лет дама, сама в делах шайки не участвовала, но через её квартирный телефон «валеты» держали связь. Один ей позвонит, скажет какую-то абракадабру условную, та запомнит, и когда ей позвонит другой, слово в слово ему передаст.

В мозгу щёлкнуло. Что-то такое мне уже попадалось… Ну да, старый советский телефильм про Глеба Жеглова и Володю Шарапова, [1] там бандиты так же связь держали. Да, способ связи не шибко оперативный, но при тогдашних скоростях прохождения информации, а здешние не сильно и отличаются, вполне себе нормальный. Нормальный, да… Стоп! А ведь у нас-то нечто похожее! С передачей сведений об отъезде дворянина Елисеева из Покрова в Москву! Ну точно же! Не зафиксировано на Покровской телефонной станции звонков в Москву в те дни? Правильно, потому что их и не было! То есть, конечно, были, но не перед отъездом Елисеева-младшего, а по его прибытии в Покров! А потом кто-то каждый день в определённое время звонил покровскому наблюдателю, пока не получал сообщение об отбытии объекта. Да, так и именно так.

— Что, дружище, подкинем господину Грекову работы? Сможешь припомнить даты своих заездов в Покров? — спросил я тёзку.

— Хм, — замялся он, — смогу, наверное… Давай ты тогда изложи им всё это, а я пока постараюсь припомнить.

Я изложил. Изложение, правда, вышло немного сумбурным, но я всё-таки ничего не упустил, за исключением, понятно, аналогии с неизвестным Воронкову и Денневитцу фильмом.

— Входящие звонки на принимающей телефонной станции отследить можно, но только если заранее к тому приготовиться, — поделился Воронков знанием современных технологий. — И когда вы, Виктор Михайлович, в следующий раз в Покров отправитесь, мы будем готовы. Как полагаете, Карл Фёдорович, можно дать Виктору Михайловичу пару дней на побывку в родительском доме? — обратился он к Денневитцу.

— Можно и побольше, — согласился Денневитц. — Но несколько позже, сейчас Виктору Михайловичу есть чем и в Москве заняться. А в Покров поедете вы, Дмитрий Антонович. У вас же, насколько я помню, с тамошним главным сыщиком хорошие отношения сложились? Вот и узнайте у него, были ли звонки в Москву по приезде Виктора Михайловича в Покров. Заодно почву к прибытию отпускника подготовите…

Что ж, стоило в очередной раз признать, что Карл Фёдорович начальник неплохой — и дело знает, и людей своих бережёт. А что устроил одному из тех людей не шибко приятную проверку… Ну что тут поделать, служба у него такая. Впрочем, проверка может и повториться, так что держать ухо востро всё равно надо.

Потихоньку свернули опять на Яковлева. Тёзка по моей просьбе специально для Воронкова повторил уже излагавшиеся Денневитцу соображения насчёт происхождения речевых особенностей столь интересующего нас персонажа, Воронков, недолго подумав, с нашими предположениями не то чтобы прямо согласился, но всё же признал их правдоподобие. В конце-то концов, одиннадцать лет — срок немалый, не исключено, что беглому одесскому аферисту пришлось вспоминать русский язык чуть ли не заново. Но главный вопрос — где Яковлева-«Джексона» эти одиннадцать лет черти носили — так пока и оставался вопросом, а никаких более-менее осмысленных вариантов ответа ни у кого из нас не имелось, разве что предположения разной степени вероятности. Гадание какое-то на кофейной гуще, а не следствие, чтоб его…

Одно, впрочем, можно было сказать точно: в Россию Яковлев въехал по документам на другое имя. Новостью это не было, ещё до возвращения Воронкова Денневитц выяснил, что по документам на имя Василия Христофоровича Яковлева никто в Россию не въезжал. Тут, как говорится, что в лоб, что по лбу — не въезжал с паспортом на своё имя, значит, въехал с паспортом на чужое. Воронков высказал резонное, как всем нам показалось, предположение, что паспорт, по которому вернулся в Россию Яковлев, не был и российским. Почему мы были в этом так уверены? Как разъяснил мне тёзка, подать заявление об утрате паспорта и его восстановлении — значит, обречь себя на полицейскую процедуру подтверждения личности, так что получить таким образом паспорт на другое имя практически нереально. Если такое заявление подать в российское посольство или консульство за границей, нереальность эта даже увеличивается, хотя куда уж, спрашивается, дальше. Нет, можно, конечно, попробовать подкупить чиновника на месте, но тут тоже палка о двух концах, и не факт ещё, что получится. А уж если Яковлев жил долгое время вне России, то почему бы ему не обзавестись иностранным паспортом на любое имя? Есть же государства, где такое провернуть, по словам тёзки, не очень и сложно… И вовсе при этом не обязательно, что искать нам теперь надо какого-нибудь Бэзила Джексона или Базиля Жако. Впрочем, эта моя идея с иностранными аналогами имени и фамилии нашего фигуранта тёзке понравилась, и он её перед Денневитцем и Воронковым озвучил. Отнеслись к ней по-разному — Денневитц как-то не увлёкся, а вот Воронков, наоборот, заинтересовался, пояснив, что люди, которые по разным причинам выдают себя за других, часто пользуются именами и фамилиями, схожими со своими настоящими, потому что так легче самим не запутаться. Однако Денневитц немедля вернул сыщика к реальности, подчёркнуто бесстрастно предложив ему подумать, каким образом он или кто-то ещё будет выяснять, въезжал ли в Россию подданный неведомо какого государства с неведомо какой фамилией, производной от разновидности имени Яков неведомо на каком языке. Воронков подумал и скромно притих.

Тем не менее, к концу дня что-то похожее на план поисков Яковлева мы набросать сумели. Для начала Воронков вызвался ещё раз допросить всех доступных нам людей, знавших Яковлева, а заодно обратиться к бывшим сослуживцам в Москве и с их помощью прошерстить в очередной раз московских уголовников. Ещё у сыщика появилась здравая мысль составить перечень мест, где проявлялся в Москве Яковлев, и отметить их на карте столицы — вдруг обнаружится в том какая закономерность? Мало, понимаю, очень мало, но для начала и это сойдёт. Кому не нравится — попробуйте поискать сами.

[1] «Место встречи изменить нельзя», Одесская киностудия, 1979. Режиссёр Станислав Говорухин

Глава 24

Прием против лома

— Знаете, Виктор Михайлович, — сразу после обмена приветствиями профессор Хвалынцев перешёл к деловой части, — я нашёл-таки разрешение возникших у нас с вами затруднений.

— И какое же, Степан Алексеевич? — заинтересовался тёзка. Мне тоже стало интересно.

— Я тщательно обдумал ваши слова о некоторой неэтичности наших опытов, — ну надо же, кто бы мог предположить! — и пришёл к выводу, что во многом вы здесь правы. Поэтому участие в опытах Евгения Леонидовича пока что будет исключено.

Пришлось признать, что в использовании оговорок господин профессор проявляет немалое мастерство. «Некоторая неэтичность» и «пока что исключено» как-то почти незаметно, зато действенно обесценивали согласие Хвалынцева с позицией дворянина Елисеева и заставляли сильно сомневаться в истинных мотивах Степана Алексеевича. Впрочем, обещание исключить, пусть и временно, использование ассистента в качестве подопытного кролика уже само по себе смотрелось неплохо, в особенности по той причине, что дать тут задний ход профессору было бы крайне сложно.

— Однако же совершенствование навыков ускоренного внушения невозможно без опытов с участием других людей, — не «опытов на людях», заметьте, а «опытов с участием людей», лихо господин профессор извернулся! — Поэтому практиковаться вы, под моим, разумеется, присмотром, будете на институтских работниках. С Александром Андреевичем это уже согласовано, — поспешил заверить Хвалынцев.

Сказать прямо, у нас с тёзкой тут же появились сомнения в том, что ротмистр Чадский такое дозволил. С другой-то стороны, в то, что Хвалынцев вот так, внаглую, врёт, верилось тоже с трудом — не дурак же он, в конце концов. Да и не почувствовал тёзка лжи в словах господина профессора. М-да, похоже, мы не вполне себе представляли, насколько близко успел жандарм снюхаться с институтскими деятелями, тут, кажется, дело зашло уже слишком далеко…

Предполагалось, что опыты будут несколько отличаться от тех, что проводились над ассистентом профессора. Работников института тёзке следовало подкарауливать в коридорах, соединявших служебные помещения на первом этаже, и крытом переходе между двумя основными институтскими зданиями. Профессор Хвалынцев посчитал желательным, чтобы поначалу дворянин Елисеев практиковался на одиночках, заставляя их совершать не ущемляющие их достоинства и не представляющие для них опасности действия, которые, однако, можно было чётко и ясно определить как необычные и неуместные в каждом конкретном случае. Действия эти должны были продолжаться недолго, затем тёзке нужно было провести повторное внушение, побуждающее подопытного забыть о случившемся. Далее предполагалось проведение внушения сразу двум-трём людям — Степан Алексеевич высказал полную уверенность в том, что его ученику такое по силам. Сам же профессор собирался держаться в прямой видимости, не вмешиваясь без крайней необходимости.

Первому же встреченному дворянином Елисеевым работнику, катившему перед собой тележку с какими-то коробками, пришлось остановиться и немного попрыгать на месте, после чего он на мгновение замер, потом удивлённо уставился на тележку, которая почему-то оказалась в полутора шагах от него, покачал головой, снова взялся за своё немудрёное транспортное средство и продолжил катить его дальше.

— Превосходно, Виктор Михайлович, превосходно! — негромко похвалил тёзку профессор, когда работник с тележкой отдалился на приличное расстояние. — Я в вас и не сомневался! Но давайте продолжим…

Продолжили. Следующей жертвой тёзки и его наставника стал молодой человек, деловито шедший куда-то с толстой картонной папкой под мышкой — вот бы удивились те, кто увидел, как он вдруг прижал папку к груди и с блаженной улыбкой принялся кружиться по коридору, изображая нечто, отдалённо напоминавшее вальс. Но видел это, кроме тёзки, один лишь Хвалынцев, а он, по понятным причинам, никакого удивления не испытал.

После того как ещё один работник с тележкой, на сей раз пустой, попытался, без особого, однако, успеха, использовать её в качестве самоката, господин профессор предложил переместиться в другой коридор. Там тёзка начал с очередного курьера, заставив его раз двадцать подряд перекладывать папку с бумагами из одной руки в другую и обратно. А вот продолжение вышло… Продолжение вышло напряжённым.

Двое рабочих, судя по инструментам в переносных ящиках, мастера на все руки по плотницкой и столярной части, волей дворянина Елисеева поставили ящики на пол и принялись весело через них прыгать. Прыгали они с таким жизнерадостным задором, что тёзка увлёкся забавным зрелищем и не сразу заметил ошарашенно уставившуюся на это безобразие уборщицу с ведром и шваброй. Но молодец, с ситуацией разобрался быстро и чётко — сначала специалисты по обработке дерева прекратили свою чехарду, затем на полсекунды замерли, пока из их памяти стирались события последних нескольких минут, потом с лёгким удивлением переглянулись, подобрали ящики с инструментами и двинулись дальше, тут же замерла на месте с бессмысленным выражением на лице уборщица, через пару мгновений пришедшая в себя и продолжившая путь туда, где появилась неотложная необходимость навести чистоту.

Успех был, что называется, налицо, и успех оглушительный. Ага, в самом прямом смысле — когда Хвалынцев начал что-то говорить, тёзка его почти не слышал, больше угадывая, что профессор предлагает вернуться в его кабинет. С возвращением этим тоже всё оказалось не так просто — ноги тёзка переставлял с трудом, они, заразы, так и норовили зацепиться друг за друга, и дворянину Елисееву пришлось потратить немало сил, как телесных, так и душевных, чтобы его передвижение было более-менее похожим на нормальную ходьбу.

— Знаете что, Виктор Михайлович? — озабоченно сказал Хвалынцев. — Давайте, я провожу вас к Эмме Витольдовне, а ко мне вы зайдёте, когда она посчитает возможным вас отпустить.

Тёзка вынужден был согласиться, я его в том полностью поддержал. Как-то успели мы с товарищем отвыкнуть от таких побочных эффектов, мать их… Надо срочно вспоминать, чему учил тёзку Кривулин, а то так никуда не годится.

Эмму состояние дворянина Елисеева ожидаемо встревожило. Усадив тёзку в кресло, она выпроводила Хвалынцева и взялась приводить наше тело в порядок. На мой взгляд, не мешало бы и поправить тёзке разум, что-то он, пока мы сюда шли, совсем расклеился, даже управление организмом я перехватил без спроса, пусть того управления и осталось совсем чуть-чуть.

Что именно сделала Эмма и как у неё это получилось, я как-то не отследил, изо всех сил удерживая тёзку от сползания в беспамятство, но уже скоро почувствовал улучшение — мне даже удалось слегка поворочаться, устраиваясь в кресле поудобнее.

— Что Хвалынцев с тобой сделал? — Эмма воспользовалась нашей телесно-мысленной связью.

— Со мной ничего, — ответил я, — а вот тёзке моему досталось… Но я так и не понял, как это Хвалынцеву удалось.

— Помолчи пока, я попробую рассмотреть, — обнадёжила меня женщина.

Да, Хвалынцеву как-то удалось снова сделать не пойми что с тёзкиным разумом, и сделать так, что мы с дворянином Елисеевым вовремя этого не разглядели, соответственно, и не сумели противостоять, а вот как в многострадальной тёзкиной голове аккуратно и осторожно копалась Эмма, я своим разумом видел. Видел я и то, как под её воздействием сознание дворянина Елисеева постепенно прояснялось. Вот и хорошо, а то мне одному пришлось бы в этом мире нелегко.

Хорошо-то оно хорошо, но едва наш с тёзкой организм и тёзкин разум пришли в более-менее удовлетворительное состояние, Эмма устроила нам обоим самый натуральный разнос. И что толку, что нехороших слов она не употребляла и вообще старалась держаться, как подобает серьёзной, хорошо образованной и благовоспитанной даме, если она нас, что называется, унасекомила, причём абсолютно по делу?

— Вы оба чем думали? Где были обе ваши головы⁈ Ладно, младший из вас, ему простительно, но ты-то, Виктор, ты как опростоволосился? В прошлый раз блестяще справился, а в этот, в этот-то как осрамился⁈ — Эмма метала громы и молнии. — Я даже сейчас видела остатки эманаций Хвалынцева, а ты их почему не заметил⁈ — бушевала она.

Ну что я тут мог сказать? Правильно, ничего. Действительно, не заметил, действительно, опростоволосился, кругом виноват…

— Что, опять он пытался в наших мозгах копаться? — вот что меня сейчас волновало по-настоящему.

— Нет, я не увидела, — Эмма как-то сразу растерялась. — Если бы как в тот раз, я бы заметила…

— А что тогда? — спросил я. Но удивил Хвалынцев, козёл этакий, удивил… Что у него, хотелось бы знать, ещё в запасе есть?

— Похоже, он тебе пытался что-то убрать из памяти… То есть, твоему тёзке, — в словах Эммы ощущалось некоторое сомнение. — Подожди-ка… — я снова почувствовал её присутствие в тёзкином разуме, — да, точно. Он убрал что-то из вашего с ним разговора перед началом опытов, и так торопился, что наломал дров. Попробуй сам вспомнить, о чём вы говорили, боюсь, я уже не смогу восстановить…

Я попробовал — вроде бы получилось. Открыл воспоминания Эмме, та посмотрела.

— Он убрал из памяти свои слова про согласование опытов с Чадским, — определила она.

Та-а-к… Не зря, значит, мы с тёзкой сомневались, не было никакого согласования. Самодеятельность господина профессора, стало быть. И вот зачем ему это понадобилось?

— И твоя, ваша с младшим, то есть, слабость — последствие его воздействия, — добавила Эмма. — Почему-то Хвалынцев не стал её исключать. Может, не успел или просто ему всё равно было…

Хм, вот насчёт «всё равно» у меня сомнения появились. Не всё равно Хвалынцеву, что-то ему от тёзки нужно, раз он дворянина Елисеева всё-таки учит. Причём нужно именно по части того самого ускоренного внушения…

Ну ладно, Хвалынцеву нужно, это понятно. А нам с тёзкой? Зачем господину профессору посторонний ускоренный внушатель, если Степан Алексеевич и сам прекрасно с этим справляется? Как-то оно смотрится… Подозрительно смотрится, очень подозрительно. Уж не собирается ли он подставить дворянина Елисеева по-крупному? А что, очень на то похоже…

— Ты куда? — встревожилась Эмма, когда я встал с кресла.

— К Чадскому, — настроен я был решительно. Это был исторический шанс разрушить наметившуюся связку Чадского, Кривулина и Хвалынцева, и надо быть дураком, чтобы им сейчас не воспользоваться. То есть, конечно же, как раз и не надо.

— Я с тобой, — так, похоже не я один тут такой решительный. — Я смогу подтвердить действия Хвалынского и их последствия для тебя, — пояснила она.

Подробно описывать события в кабинете ротмистра Чадского, с тем, кто, что и как говорил, особого смысла не вижу. Докладывал ротмистру пришедший уже в себя дворянин Елисеев, затем Эмма суховато перечислила совершённые в отношении тёзки действия Хвалынцева и их последствия, после чего Чадский усадил обоих за стол, поручив изложить всё на бумаге. Ротмистр выглядел недовольным и злым, что и понятно — уж не знаю, что он там себе думал, играя в непонятные нам игры с Хвалынцевым и Кривулиным, но сейчас Хвалынцев подложил ему ту ещё свинью.

— Эмма Витольдовна, Виктор Михайлович, пойдёмте, — Чадский положил наши рапорта в кожаную папку и встал.

По коридору ротмистр шёл впереди, мы с Эммой чуть поотстали — она не поспевала за размашистым шагом разозлённого жандарма, я, получив от тёзки управление телом, подстроился под её шаги.

— Не бойся, — женщина взяла меня за руку, давая нам возможность говорить мысленно, — я смогу ему противостоять.

Дожили… Эмма меня ещё и защищать будет? Ну уж нет, кто тут мужчина, чёрт побери⁈ Тут же я вспомнил, что в делах паранормальных она на моей памяти ни разу не соврала, и мне даже как-то не по себе стало при мысли о том, что может уметь эта женщина и чего я о ней ещё не знаю.

— Извольте ознакомиться, Сергей Юрьевич, — Чадский протянул Кривулину, в кабинет которого мы пришли, папку. Тот раскрыл и принялся читать. По мере прочтения лицо директора Михайловского института потихоньку краснело, плотно сжатые губы, наоборот, белели.

— Недопустимо! Совершенно недопустимо! — голос директора звучал возмущённо, но тёзка ощущал его неискренность. Похоже, грозящие Хвалынцеву неприятности Кривулина только радовали.

— Степан Алексеевич? — Кривулин взялся за телефон. — Немедленно зайдите ко мне! Сей же час! Сей же час, я сказал, и никаких отговорок!

Несмотря на столь недвусмысленное распоряжение, Хвалынцев появился в директорском кабинете лишь минут через пять нашего слегка нервозного ожидания.

— Как прикажете понимать ваше самоуправство, Степан Алексеевич? — не ответив на приветствие, взялся за дело Чадский.

— Да, Степан Алексеевич, потрудитесь дать исчерпывающее объяснение вашего возмутительного поступка! — поддержал жандарма Кривулин.

— А в чём, собственно дело? — Хвалынцев обвёл собравшихся недоумённым взглядом. — Что вы пытаетесь вменить мне в вину, Александр Андреевич? — обратился он к Чадскому. Тот молча протянул профессору папку, принятую от Кривулина.

— Хм, уж от вас-то, Виктор Михайлович, я такого не ожидал, — укоризненно покачал головой Хвалынцев, бегло просмотрев бумаги. — Вам же, — он обвёл взглядом остальных присутствующих, — при известных умственных усилиях было бы нетрудно догадаться, что мне лучше знать, чему и как учить своего подопечного! И что мне нет нужды спрашивать мнение тех, кто ничего в том не понимает!

— Степан Алексеевич, я отстраняю вас от… — Чадский вдруг осёкся, его взгляд остекленел, ротмистр обмяк и пустым мешком повалился на пол. Мягко так повалился, даже стука головы об пол слышно не было. Хвалынцев отступил на шаг и поднял на уровень плеч обе руки, повернув их раскрытыми ладонями в нашу сторону. Эмма и Кривулин прикрыли лица руками и тоже отступили.

Тёзкино сознание как-то резко помутнело, я еле успел перехватить управление телом, чтобы не грохнуться на пол. Хвалынцев теперь повернулся ко мне и подал руки чуть вперёд, в мою сторону. Внутренним взглядом я видел, как сознание дворянина Елисеева заполняется чем-то чужим и мерзким. Чёрт, да он же, гад, мне так тёзку угробит, а потом и за меня возьмётся!

Я успел представить стену, глухую непроницаемую стену, отгораживающую меня от поражённого сознания тёзки. Но сколько она продержится под таким напором? Силён ведь, паскуда, ох как силён!

Полшага назад, ещё полшага и я понял, что так нельзя. Дальше стены кабинета один хрен не отступлю, и это будет конец. Нет, надо не назад, а вперёд…

Легко, однако, сказать — вперёд. Сделать оказалось куда как труднее — полшага дались мне с таким трудом, будто я пробивался сквозь даже не знаю какую преграду. Нет, так тоже ничего не выйдет… А если?..

Два быстрых шага назад — Хвалынцев не успевает отреагировать на собственный неожиданный успех, а я получаю место для разгона. Шаг вперёд — и я оказываюсь в приёмной Кривулина. Да, да, получилось!

Оглядываюсь — ага, вот то, что мне нужно! Злобным рычанием сгоняю с места директорского секретаря, хватаю его стул. Изделие неизвестного мастера радует своей основательностью и массивностью, сейчас именно оно может решить всё в мою пользу.

Снова шаг, теперь обратно в сторону кабинета, и я оказываюсь прямо за спиной Хвалынцева. Руки со стулом уже подняты заранее, и я со всей злобой и ненавистью обрушиваю своё импровизированное оружие на профессорскую голову. Готово!..

Глава 25

Вопросы, вопросы, вопросы…

Надворный советник Денневитц и титулярный советник Воронков появились в Михайловском институте только часа через полтора после событий в директорском кабинете. Почему так долго, если от Кремля до Сокольников не то чтобы рукой подать, но всё равно не особо далеко? Ну, дело обычное — пока с Эммой и Кривулиным разбирались с последствиями, пока сообщили в секретное отделение, пока те осматривали место происшествия… Это ещё хорошо, что на месте был заместитель Чадского поручик Демидов, а потому в секретном отделе не случилось каких-то заминок, но всё же я успел позвонить Денневитцу даже раньше, чем до этого додумались секретчики.

К прибытию кремлёвских гостей обстановка выглядела, прямо скажем, не самым лучшим образом. Хвалынцева я, как оказалось, убил — удар стулом проломил профессору череп. Особых сожалений по этому поводу я не испытывал, а возможное недовольство начальства рассчитывал пережить с помощью Кривулина, который всё видел и был, как я ожидал, готов свидетельствовать в мою пользу, и Чадского, когда тот придёт в себя — он, как пострадавший от действий Хвалынцева, уж точно должен быть на моей стороне.

Когда я Хвалынцева, как мне тогда казалось, вырубил, Кривулин вернулся к реальности первым — как-то встряхнулся, шумно выдохнул и осмысленно огляделся. Эмма примерно так же поступила через несколько мгновений, но в отличие от Сергея Юрьевича, сразу же развила бурную деятельность. Ну, не то чтобы так уж прямо и бурную, но вполне осмысленную. Похоже, однако, что первым её желанием было броситься ко мне — то ли на помощь, то ли на шею, но я остановил её взглядом и показал, всё так же, взглядом, на Хвалынцева и Чадского. Тёзку я вообще никак не ощущал, но с этими, как мне представлялось, надо было разобраться раньше.

— Мёртв, — без особого сожаления сообщила она, едва принявшись за профессора. Кривулин, кажется, не поверил, тоже подошёл осмотреть Хвалынцева и вынужден был согласиться.

— Да, мёртв, — сожаления в голосе директора я не услышал. — Но другого выхода у вас, Виктор Михайлович, не было, — сразу изложил он свою позицию. — А с Александром Андреевичем что? — озабоченно спросил он Эмму.

Она принялась осматривать Чадского. Делала она это с видимым неудовольствием, уж не знаю, чем оно было вызвано — отсутствием сильного желания помогать не лучшему, с её точки зрения, человеку или его тяжёлым состоянием. А может, тем и другим вместе, кто знает.

— Его надо ко мне в кабинет, — постановила Эмма.

— Эмма Витольдовна, я могу вам чем-то помочь? — осведомился директор.

— Да, найдите людей, чтобы отнести его ко мне, — ответила она.

Сергей Юрьевич взялся за телефон, и через пару минут в кабинете появился поручик Демидов с ещё одним секретчиком, имя которого я не вспомнил, а ещё через неполную минуту — двое дюжих молодцов с больничной каталкой. Попытку поручика сразу начать следственные действия Кривулин пресёк на корню, напомнив жандарму, что двое человек, в том числе его непосредственный начальник, нуждаются в срочном оказании квалифицированной помощи.

Пока Чадского везли к Эмме, она взяла меня за руку, чтобы мысленно поговорить.

— Виктор, как ты? — ну да, любой другой вопрос смотрелся бы тут странно. Но приятно было, что говорить…

— Я нормально, — не знаю уж, чего она ждала, но как себя ощущал, так и ответил. — Но тёзку я сейчас вообще не чувствую, — уж говорить правду, так всю. — Однако начать надо с Чадского, — постановил я.

— Это ещё почему? — Эмма, похоже, не понимала. Ничего, сейчас и объясню:

— Чтобы поскорее избавиться от его присутствия, даже если он так и будет валяться бессознательной тушкой, — смысл тут лежал на поверхности, и как Эмма его не углядела, даже не знаю.

С Чадским попробовали поступить, как раньше с Воронковым — добры молодцы, что доставили его в кабинет Эммы, под её чутким руководством разместили ротмистра в кресле, которое она разложила на манер кровати, целительница велела им ждать в приёмной, туда же отправила помощницу, и мы уселись по обе стороны от пациента. М-да, отсутствие дворянина Елисеева сказалось не лучшим образом — Эмму я чувствовал как обычно, что она делала с ротмистром, видел более-менее неплохо, а вот состояние пациента уже намного хуже, тут мне тёзкиных умений не хватало. Спасибо Эмме, она всё это моментом обнаружила, а свои действия ещё и поясняла. По её словам, с Чадским сейчас было нечто похожее на недавние проблемы у тёзки — Хвалынцев откровенно, и, похоже, умышленно перестарался, внушая ротмистру заткнуться и не перечить. Более того, она с возмущением добавила, что полностью с собой соглашаться Хвалынцев пытался внушить Чадскому не в разовом порядке, а вообще! Да уж, совсем господин профессор зарвался, не зря я его стулом приголубил, и перестарался при этом тоже не зря. Так сказать, моё перестарание оказалось посильнее его перестарания, хе-хе…

Закончив с ремонтом ментального здоровья ротмистра Чадского, Эмма перевела его состояние в целительный сон, глубокий и длительный, примерно на сутки. Затем она оставила меня в кабинете, сама же отправилась проконтролировать доставку пациента в отдельную палату институтской лечебницы и его в той палате размещение. Я тем временем подготовился к её возвращению — перевёл кресло в положение полусидя-полулёжа, избавился от пиджака, кобуры с «парабеллумом» и галстука, закатал рукава рубашки и уселся в кресло, стараясь устроиться поудобнее. Удалось мне это довольно быстро, тут и навалилась на меня усталость от всего, что сегодня случилось…

Сколько я продремал, не знаю. Открыв глаза, увидел сидящую напротив Эмму. Она тоже явно отдыхала, и, похоже, уже не минуту, не две, а скорее даже и не пять.

— Отдохнул? — поинтересовалась она. — Готов к осмотру?

Чуть было не ляпнул, что как пионер, мол, всегда готов — в последний момент удержался. Да уж, погорю я тут ко всем чертям без дворянина Елисеева, пусть Эмма его поскорее реанимирует.

Кажется, тёзке и впрямь требовалось что-то вроде реанимации. Это я оценил по тому, что присутствие Эммы в себе ощущал и даже видел внутренним зрением, а тёзку поначалу даже не ощущал, не то что не видел. Не знаю уж, сколько прошло времени, пока Эмма меня не успокоила.

— Не скажу, что с твоим тёзкой всё так уж хорошо, но опасности больше нет, — даже при мысленной беседе чувствовалось её облегчение. — Но до утра тебе придётся как-то обходиться без него. И без меня тоже! — это она увидела моё желание отблагодарить её известным способом. — До завтра даже не думай! Тебе тоже отдых необходим!

Телефонный звонок в приёмной мы слышали, но внимания на него не обратили. А вот не обратить внимание на появившуюся в двери между кабинетом и приёмной помощницу Эммы оказалось уже невозможно.

— Что такое, Юлия Дмитриевна? — спросила Эмма.

— Надворный советник Денневитц прибыл, требует вас и Виктора Михайловича в кабинет директора, — доложила та.

— Скажите ему, что я провожу Виктору Михайловичу целительные процедуры, и сейчас мы никуда идти не можем. Придём, когда закончим.

— Да, Эмма Витольдовна, — дисциплинированно ответила помощница и прикрыла дверь.

В следующие полчаса с небольшим Эмма удовлетворяла моё любопытство относительно того, как ей и Кривулину удалось пережить обуявший Хвалынцева приступ не знаю чего. По словам Эммы, они с директором использовали технику универсальной ментальной защиты, позволяющую противостоять любым видам ментального давления, с двумя, однако, серьёзными оговорками. Во-первых, применение такой защиты не давало возможности совершать какие-то ответные действия — или дожидайся, пока противник умается на тебя давить, или молись, чтобы вовремя пришла помощь извне. Во-вторых, степень защищённости при этом зависела от общей подготовленности человека — тёзка, которого этому не учили, даже при своих восьми из восьми мало что смог бы тут сделать. То, что он кое-как продержался до того, как я прибегнул к телепортации, это, как сказала Эмма, сочетание удачного стечения обстоятельств и чистой случайности.

— Сказала бы уж прямо — дуракам везёт! — усмехнулся я. Но вообще нужно это запомнить и поставить на вид Кривулину — тщательнее надо составлять учебные планы, Сергей Юрьевич, тщательнее! Впрочем, в нашем случае это себя оправдало — та самая помощь извне прийти не замедлила.

— Можно и так, — покладисто согласилась женщина с лёгким смешком. — Но это ему повезло, а ты молодец, сообразил! Я такого бы не придумала, — её похвала прозвучала как-то особенно приятно. Ладно, до завтра она мне доступ к своему телу заблокировала, но уж завтра-то я оторвусь, так оторвусь, держись, Эмма Витольдовна! Ага, если Денневитц не загрузит…

— Ты сможешь сейчас без младшего изобразить его перед начальством? — вернула она меня к действительности.

— Смогу, но желательно бы недолго, — честно признал я.

— Пойдём тогда, если нужно, я скажу, что тебе необходим покой, — а она хитрая… Впрочем, это качество в той или иной степени свойственно всем женщинам.

…Докладывая Денневитцу, я всячески изображал измотанность и нездоровье. Изображал, надо полагать, убедительно — Денневитц, кажется, проникся. Раскусил ли меня Кривулин, я так и не узнал — он вида не подавал и вообще вёл себя так, будто мне поверил. Или и правда поверил?

— Вы, Виктор Михайлович, можете сейчас написать рапорт? — спросил Денневитц. — И вы, Эмма Витольдовна, изложить произошедшее в письменном виде?

— Я могу, — Эмма бросила на меня демонстративно-озабоченный взгляд, — но вот Виктору Михайловичу я бы до завтра не советовала умственно напрягаться.

— Хм, — Денневитц ненадолго задумался. — А что с ротмистром Чадским? Мне доложили, что вы ему помогли, за что примите мою искреннюю благодарность, однако же сутки, которые вы затребовали ему на отдых, в настоящее время — чрезмерно долгий срок.

— Он раньше всё равно не проснётся, — пояснила Эмма.

— Что же, тут ничего не поделаешь, — довольством Денневитц явно не светился, но рук не опустил. — А что вы можете сказать о причинах несколько, хм, неразумных поступков профессора Хвалынцева?

— Неразумными его поступки представляются нам с вами, господин надворный советник, — сказала Эмма. — Сам он, как я полагаю, считал их вполне разумными и последовательными. Во всяком случае, об этом говорит содержание внушения, проведённого им господину ротмистру. Но вот о причинах такого отношения покойного к своим действиям я ничего определённого сказать не могу.

— А скажите, Эмма Витольдовна, — Денневитц шумно вздохнул, — не может ли такое поведение Степана Алексеевича свидетельствовать о его, хм, душевном расстройстве?

— Увы, господин надворный советник… — начала Эмма.

— Карл Фёдорович, — поправил её Денневитц. — Для вас с сего момента Карл Фёдорович.

— Благодарю, Карл Фёдорович, — Эмма встала и с достоинством поклонилась. — Тем не менее, ничего определённого о причинах действий покойного Степана Алексеевича я вам сказать, увы, не могу.

— Эмма Витольдовна всегда чрезвычайно ответственно подходит к постановке диагноза, — подал голос Кривулин. — Однако ваше предположение, уважаемый Карл Фёдорович, как мне представляется, не лишено оснований. К сожалению, теперь это уже не проверить… — для убедительности директор даже развёл руками.

Ну да, такое объяснение стало бы идеальным для Кривулина. Что за дела у него были с Хвалынцевым, не знаю, но сейчас можно валить всё на покойника, чем господин директор, похоже, и готов заняться. Вот только какой смысл Денневитцу поднимать эту тему? Непонятно… Ладно, успею ещё обдумать, пока же подпущу ещё чуть драматизма. Слегка пошатнувшись на стуле, я состроил страдальческую морду и всем своим видом показал, какого невероятно тяжёлого труда стоит мне просто сидеть прямо.

— Так, — насколько я уже знал Денневитца, сейчас Карл Фёдорович должен был приступить к излиянию начальственной мудрости. Я не ошибся. — Вам, Виктор Михайлович, я предоставляю суточный отдых. Но проведёте вы эти сутки здесь, в институте. У вас же, Эмма Витольдовна, найдётся, где обеспечить господину Елисееву условия для полноценного восстановления сил?

— Непременно, Карл Фёдорович, — Эмма изобразила этакую образцово-послушную школьницу, нет, скорее, гимназистку, даже голову склонила — ага, чтобы не видно было, как заблестели глазки.

— Вот и замечательно, — Денневитц, похоже, был чем-то доволен. — Как раз и Виктор Михайлович отдохнёт, и Александр Андреевич в себя придёт, тогда и поговорим обстоятельно. Я вас на этом покину, а вот Дмитрий Антонович, — он кивнул в сторону Воронкова, — пока здесь задержится. До вечера. Вы, Эмма Витольдовна, и вы, Виктор Михайлович, свободны, вас, Сергей Юрьевич, и вас, Владимир Иванович, — это поручик Демидов, стало быть, — прошу помочь Дмитрию Антоновичу. На том и откланяюсь.

Указания начальства, пусть таковым Денневитц напрямую был только для меня, раз уж я изображал дворянина Елисеева, надо исполнять, и мы с Эммой отправились в лечебницу. Да, в лечебницу — все мои попытки убедить даму в том, что я вполне способен переночевать, если это можно так назвать, в её комнате отдыха, остались безуспешными. Эмма определила меня в одноместную палату, типа той, в которой отсыпался Чадский, настоятельно посоветовала мне хорошо отдохнуть, а ещё лучше — как следует выспаться, и пожелала спокойной ночи, несмотря на то, что пока не наступило даже то время, что в той моей жизни именовалось детским. Пришлось подчиниться.

Однако запретить мне думать Эмма уж точно никак не могла, и я с удовольствием предался этому увлекательному занятию. Дураком я, насколько мне помнится, никогда не был, так что мой разум довольно быстро привёл меня к выводу, что я вот прямо совсем не понимаю происходящее в Михайловском институте. Вообще не понимаю! Да, это исключительно от незнания, но… Нет, никаких «но», только от незнания.

Как-то быстро ход моих мыслей переключился на то, как бы об институтских делах побольше разузнать. Эмма вспомнилась сразу, её, конечно, надо будет вдумчиво расспросить, но только ли её? Да нет, пока что только её. С Кривулиным всё сложнее, с остальными вообще никак, да и много ли я этих остальных знаю? С Хвалынцевым вон, общался вроде не раз и не два, а так почти до самого конца и не сообразил, кто он и что, пока не пришлось его стулом охреначить… А больше и спрашивать некого.

Да. Но спрашивать надо, а то так и не буду тут ничего понимать. И пока у меня только один источник информации — моя разлюбезная Эмма. Эх, прав дворянин Елисеев, мы с ней были бы хорошей парой… Ладно, это всё лирика, причём лирика из серии невозможного, а думать надо о возможном, ещё и о необходимом, если получится.

У меня получилось. По крайней мере, вопросы, что надо задать Эмме, я себе уже волне ясно представлял, оставалось лишь добраться до такой возможности. А спрошу я её вот о чём:

Действительно ли Хвалынцев хотел подвинуть Кривулина и занять его место?

Понимал ли это Кривулин?

Что она думает об отношении к этой подковёрной возне Чадского?

Почему Кривулин, явно много чего знающий обо всей этой паранормальщине, сам её почти что не практикует?

Да, вопросы не сказать, чтобы так уж принципиальные, и ответы на них, даже подробные и исчерпывающие, к полному пониманию институтской обстановки меня не приведут, но так я хотя бы буду знать, в каком направлении искать дальше. Михайловский институт для нас с тёзкой теперь надолго, и знать, что тут, как и к чему будет уж всяко нелишним…

Глава 26

В преддверии новых времен

Говоря откровенно, сильно больших надежд на прояснение институтских дел через расспросы Эммы я не питал — мне представлялось, что её специализация и принадлежность к прекрасной половине человечества как-то не способствуют вовлечённости в эти мужские ранговые заморочки. Нет, жизненный опыт приучил меня к тому, что в интригах многие милые дамы мужчинам сто очков вперёд дадут и тысячу тут же отберут, но всё же женщины часто и действуют исподволь, и результатов достигают неявных, когда не сразу и догадаешься, что вот эта скромная красавица на самом деле всем тут рулит — видал я и такое, не раз и не два видал. А у мужчин всё прямо, как на параде — все должны не только понимать, но и видеть, кто тут главный, ну и действия нередко столь же прямолинейные. Да, хитро маневрировать с выходом на фланги и в тыл мужчины тоже умеют, и ещё как умеют, но делают это опять же для продвижения вперёд, к ясно видимому и всеми понимаемому результату. Поэтому, повторюсь, на Эмму я особо не надеялся, просто больше расспрашивать в институте мне было некого.

Однако в который уже раз мне пришлось убедиться, что свою подругу я недооценил. Институтские расклады она понимала ясно и чётко, а её оценки и комментарии тех самых раскладов иной раз поражали своей выразительностью. А уж если добавить, что беседа наша проходила в комнате отдыха Эммы, куда женщина увела меня ранним утром, и освещение суровой институтской действительности перемежалось со всяческими приятными бесстыдствами, то впечатлений я набрался в немалых количествах, об их качестве же просто скромно умолчу…

Проще всего оказалось с Кривулиным. Он, как сказала Эмма, имея шесть из восьми признаков, просто боялся за своё душевное здоровье, а потому применять на практике те самые способности особо не рвался, но вот их изучению, а также систематизации полученных и ранее накопленных в институте знаний предавался с удовольствием и успехов в этом достиг немалых. Ну да, эти успехи я и по тёзкиному обучению у Сергея Юрьевича хорошо помнил. «Осторожность, постепенность и успех», — так определила подруга образ действий господина директора.

Хвалынцев же, по словам Эммы, никогда особо и не скрывал своего желания занять место директора института, а когда директором назначили Кривулина, Степан Алексеевич вёл себя так, будто состоял при Сергее Юрьевиче если и не официальным преемником, то уж правой рукой в любом случае. Почему Кривулин такое терпел, Эмма ничего определённого сказать не могла. Про Чадского сказала, что по её впечатлениям, он предпочёл бы, чтобы директором так дальше и оставался Кривулин, но Хвалынцева в его стремлениях никогда особо не окорачивал. Тут же, однако, Эмма оговорила, что впечатления такие сложились у неё не от личного общения с Чадским, такое случалось нечасто, а больше от институтских пересудов и слухов.

— То есть, получается, Хвалынцева в институте не так уж и любили? — озвучил я свой вывод из рассказанного.

— Не любили, — подтвердила Эмма. — Очень не любили. Думаю, за твоё здоровье у нас выпьют даже побольше, чем за упокой его души, — с лёгким смешком добавила она.

— А почему, кстати? — заинтересовался я.

— Ты же сам имел с ним дело, — напомнила женщина. — Там ещё тёмная история была… — она поморщилась.

— Какая? — что Эмма не горела желанием рассказывать, я, конечно, видел, но узнать всё равно хотелось.

— Да как тебе сказать… — видно было, что тема для женщины неприятная. — С сумасшествием Бежина, кузена Хвалынцева, всё как-то очень странно произошло… На Хвалынцева тогда многие косо поглядывали…

— Рассказывай, — потребовал я.

— Бежин как-то очень уж сразу с ума сошёл, — вздохнула она. — Я в душевных болезнях не очень-то понимаю, но осматривала его тогда первой, потом уже доктора из Алексеевской больницы [1] приехали, освидетельствовали его как положено. Но я в тот день с Бежиным долго говорила, он же, как и я, целительством занимался, так что о чём побеседовать, у нас с ним всегда было. Совершенно нормальный человек, ни малейших подозрений у меня тогда не возникло, а через полчаса меня вызвали его осматривать… Кошмарное зрелище было, должна сказать. Психиатры так к единому мнению о причинах такого внезапного сумасшествия и не пришли, хотя потерю рассудка единодушно признали.

— А не могло так быть, что Хвалынцев внушил кузену сумасшествие? — пришла мне в голову мысль, почти сразу переставшая казаться дикой.

— Не знаю, — с ответом Эмма несколько замялась. — Причины тогда не установили. Хотя… После Чадского и твоего тёзки я бы такое не исключала. Но там и другая странность была.

— И какая же? — как, оказывается, много можно узнать, выстроив цепочку вопросов…

— Месяца за два до того дня Хвалынцев начал жаловаться на необычное поведение кузена, — вспомнила она. — То есть не то, чтобы прямо жаловаться, он как бы случайно проговаривался, сразу начиная охать и просить, чтобы я молчала и никому ничего не говорила. И не со мной одной такое было. А я за те два месяца ничего подобного в поведении Бежина не видела. И когда с Бежиным это случилось, к Хвалынцеву у Фёдора Фёдоровича были вопросы, — это, стало быть, у бывшего директора Михайловского института.

— А что за вопросы? — рассказ Эммы становился всё интереснее и интереснее.

— Почему Хвалынцев не говорил ему, например, — да, в той ситуации вопрос более чем естественный. — Про другие вопросы не знаю, я и об этом-то только догадалась, но Хвалынцев тогда просидел у директора чуть ли не час.

— Ты поэтому опасалась, когда тёзку определили у Хвалынцева учиться? — припомнил я её предостережения.

— Да, — Эмма снова скривилась. — И так, вообще… Неприятный он… был.

Я собрался было поинтересоваться, в чём ещё эта неприятность Хвалынцева проявлялась, но тут проснулся дворянин Елисеев, обнаружил рядом с собой голую Эмму и беседа как-то сама собой прервалась. Потом пришлось подождать, пока тёзка воспользуется моей памятью, которую я ему открыл для знакомства с последними событиями, потом он всячески благодарил Эмму словами (ну да, благодарность делом он выразить уже успел), потом Эмма сказала, что пора приводить себя в надлежащий вид, чем мы все и занялись.

Рабочий день Эмма Витольдовна начала с осмотра ротмистра Чадского. Мы с тёзкой не участвовали, для простого осмотра и одной Эммы было слишком много, но с непростым пациентом оно бывает и так. Вместо этого дворянин Елисеев сначала излагал титулярному советнику Воронкову, прибывшему в институт ещё до начала присутственных часов, своё видение событий, предшествовавших гибели Хвалынцева, затем сведения, выведанные мною у Эммы, а я следил за тем, чтобы тёзкино изложение было как можно ближе к оригиналу.

Мнение Воронкова об институтских деятелях и особенностях их поведения излагать здесь не стану, но, уж поверьте, отличалось оно крайним неодобрением. Затем Дмитрий Антонович произнёс целую речь, где очень эмоционально охарактеризовал необходимость одновременно заниматься поисками Яковлева и раскапывать некрасивые тайны Михайловского института. Речь эту по понятным причинам я тоже не буду ни приводить здесь целиком, ни даже цитировать отдельные её фрагменты. Но тут пришла Эмма и сыщику пришлось заткнуть фонтан своего красноречия.

Эмма сообщила, что состояние ротмистра Чадского опасений не внушает, однако в данное время прерывать его отдых и сон нельзя, иначе это не лучшим образом скажется на полноценности возвращения ротмистра к исполнению служебных обязанностей. Воронков, и без того признательный ей за своё исцеление, даму поблагодарил, однако прежде, чем её отпустить, задал несколько вопросов по услышанному от дворянина Елисеева. Уж не знаю, доволен он остался ответами или нет, но поступившее от сыщика предложение отправиться в институтскую столовую и позавтракать мы с тёзкой приняли с воодушевлением, поскольку забросить с утра внутрь нашего организма должный набор питательных веществ в достаточном их количестве тёзка не успел.

За завтраком Воронков рассказал, что побывал в Покрове и поговорил с Грековым, поэтому к очередному прибытию дворянина Елисеева в родительский дом полиция будет готова. Все дома, из которых можно видеть дом Елисеевых, Греков уже определил, так что контролировать придётся всего три телефонных номера.

После столовой Дмитрий Антонович двинулся к Кривулину. С некоторой неловкостью сыщик поведал дворянину Елисееву, что, согласно процессуальным установлениям, тот не может присутствовать при допросе свидетеля по делу, где сам фигурирует в статусе, пока что не определённом ни как свидетель, ни как подозреваемый. Тёзка всё понял правильно, юрист же. Главное — переход в положение обвиняемого ему никак не грозит, здешние законы право на защиту обеспечивают надёжно, тем более, Кривулин и Чадский, когда проснётся, должны свидетельствовать в его пользу.

Направились мы с тёзкой к Эмме — больше всё равно некуда. Да, уединиться в комнате отдыха нам не светило, но мы же не только за этим, особенно я. Странно, конечно, у нас всё сложилось, но что теперь поделать — что имеем, тем и пользуемся, другого нет. Увы, но тут нас поджидали два облома подряд — сначала пришлось ждать, пока освободится занятая пациентом Эмма, и прямо во время этого ожидания позвонил Воронков и попросил дворянина Елисеева с госпожой Кошельной явиться в директорский кабинет. Я решил, что раз приглашают обоих, то вместе и придём, тёзка спорить не стал, и, дождавшись Эмму, мы отправились, куда позвали.

Там нас ожидало целое собрание — Воронков, Кривулин и поручик Демидов. Я так примерно и думал, что компания соберётся представительная, а для тёзки это почему-то оказалось неожиданным. Эмма, судя по всему, тоже ждала чего-то подобного.

— Эмма Витольдовна, — хоть кабинет и директорский, распоряжался в нём сейчас Воронков, — мы бы хотели задать вам несколько вопросов, имеющих отношение к роду ваших занятий, — держался сыщик подчёркнуто дружелюбно, всем своим видом показывая, что каверзными вопросы уж точно не будут. — Прошу вас, Владимир Иванович, — повернулся он к поручику Демидову, едва Эмма высказала согласие.

— Каково состояние господина ротмистра,Эмма Витольдовна? — спросил поручик. — И когда можно ожидать его возвращения к исполнению служебных обязанностей?

— Состояние вполне удовлетворительное, — ответила целительница. — Пробуждения пациента я ожидаю приблизительно к часу пополудни, — все посмотрели на массивные напольные часы в углу, показывавшие половину двенадцатого, — говорить же о его возвращении на службу можно будет только после осмотра, каковой я должна буду провести по его пробуждении.

Ответ, что называется, исчерпывающий, да ещё и с лёгкой такой подковырочкой — поименовав Чадского пациентом, а не ротмистром, Эмма этак ненавязчиво опустила ценность хотелок господина поручика.

— Теперь вы, Сергей Юрьевич, — Воронков кивнул Кривулину, тот издал не сильно членораздельный звук, должно быть, прочищая горло, и начал:

— В свете, кхм, известного рода действий покойного в отношении Виктора Михайловича и Александра Андреевича, такой к вам вопрос, Эмма Витольдовна, — вступление директор, отдам ему должное, завернул интригующее, так что слушали его все внимательно. — Вы могли бы осмотреть господина Бежина? Помочь Виктору Михайловичу у вас же получилось, Александр Андреевич, надеюсь, вашими стараниями тоже будет исцелён, а касательно Бежина о лечении говорить, разумеется, преждевременно, а возможно, и вряд ли уместно, но вот разобраться в природе его, эмм… состояния, и, хотелось бы надеяться, что и причин оного, мы бы хотели по возможности без привлечения посторонних лиц, пусть даже и дипломированных психиатров.

Ага, переданные Воронкову слова Эммы о том, что причиной сумасшествия Бежина могло стать внушение со стороны Хвалынцева, упали, значит, на благодатную почву. Нас с тёзкой это вполне устраивало — чем более мрачным и зловещим типом окажется в представлении собравшихся, да и не только их, Хвалынцев, тем меньше проблем нам с дворянином Елисеевым. Нет, что с точки зрения закона тёзке ничего не грозит, это понятно, но ведь кроме закона есть и целесообразность, и вот тут могут возникнуть сложности на почве отношения Денневитца, а скорее даже, более высокого начальства к потере возможности обучения агентов у столь крупного специалиста, каким тот Хвалынцев был. И если наши с Эммой подозрения хотя бы частично подтвердятся, сложности эти будут для внетабельного канцеляриста Елисеева не столь и крупными, как оно могло бы выйти при иных обстоятельствах…

Договорились в итоге, что осмотреть Бежина Эмма готова, но решение по этому вопросу будет принято после возвращения на службу Чадского и прибытия Денневитца. Что ж, оставалось только ждать.

Долгим ожидание не стало. В десять минут второго Эмме сообщили, что Чадский проснулся, и она отправилась к нему. К половине третьего в институт приехал Денневитц, отдельно побеседовал по очереди с Воронковым, Кривулиным и Чадским, затем собрал всех, включая тёзку и Эмму, и объявил, что в четверть пятого ждёт нас в кабинете директора, пока же можно пообедать. Такое человеколюбивое решение нашло среди присутствующих самый живой отклик, и в столовую отправились все, включая и самого Карла Фёдоровича.

Уподобляться нам с Воронковым и затевать обсуждение служебных вопросов за обеденным столом Денневитц и сам не стал, и никому не позволил, так что говорили на отвлечённые темы, за исключением, конечно, слов благодарности, коих Чадский не поскупился для Эммы Витольдовны. Ну, может, и образумится теперь господин ротмистр, кто его знает, пусть особо большой надежды на такое у меня лично как-то не появилось.

— Итак, уважаемая Эмма Витольдовна, уважаемые господа, — начал Денневитц, когда после обеда все собрались всё в том же директорском кабинете, — последние события, к глубокому прискорбию, убедительно показали, что в нынешнем своём состоянии Михайловский институт физиологической психологии Российской Академии Наук поставленной перед ним государем императором задаче — вовлечению людей с изучаемыми в институте способностями в обеспечение государственных интересов Российской Империи — не отвечает. Да-да, Сергей Юрьевич, именно так, повторять изложенную мною ранее аргументацию не буду.

Кривулин сник и насупился. Похоже, перед обедом Денневитц вылил ему на голову помойное ведро конструктивной критики, а то и не одно, хе-хе. И поделом Сергею Юрьевичу, не стоило ему в институте такой бардак допускать. По опыту наших занятий у Кривулина мы с тёзкой вовсе не считали его человеком конченным, и верили, что наладить работу института он сможет, но без вразумляющего и направляющего пинка ожидать этого не приходилось. Вот пинок и последовал…

— Поэтому так, — Денневитц, похоже, собрался перейти к завершающей части. — Вам, Сергей Юрьевич, вам, Эмма Витольдовна, вам, Александр Андреевич, надлежит в двухнедельный срок составить письменные предложения по выправлению сложившегося в институте положения. При этом не забудьте написать, что для этого сделаете лично вы, каждый из вас. С вами, Виктор Михайлович, я побеседую отдельно. На том пока и закончим, Дмитрий Антонович и Виктор Михайлович отбывают со мной, все остальные свободны.

А и круто Карл Фёдорович за институтских взялся! И никто ведь и пикнуть не посмел! Похоже, для института наступают новые времена…

[1] Психиатрическая клиническая больница № 1 им. Н. А. Алексеева, в 1922–1994 гг. носила имя П. П. Кащенко, в народе традиционно именуется «Канатчиковой дачей» по фамилии купца Канатчикова, бывшего владельца земли, на которой была построена

Глава 27

О доверии и не только

— Ну вот, я же тебе говорил! — не то чтобы я прямо так уж хотел показать своё интеллектуальное превосходство, нет, но напомнить тёзке о давнем нашем разговоре и моих тогдашних выводах явно стоило, так, больше для порядка.

Вернуться к тому разговору, когда после начала тёзкиного обучения в Михайловском институте мы обсуждали, для чего бы Денневитцу оно понадобилось, пришлось после другого разговора, куда более важного, на этот раз с тем же Денневитцем. После собрания в кабинете Кривулина Карл Фёдорович отпустил Воронкова домой, сам же в сопровождении дворянина Елисеева отправился в Кремль, где утащил подчинённого к себе в кабинет и приказал подать туда чаю.

— Итак, Виктор Михайлович, о положении дел в Михайловском институте говорить не буду, вы сами всё видели и даже на себе испытали, — по традиции, Денневитц начал с очевидного. — Не стану скрывать, там, — Карл Фёдорович многозначительно воздел перст к потолку, — высказывалось пожелание обучать в институте людей из нашего ведомства, как и иных ведомств, обеспечивающих защиту Империи от врагов внешних и внутренних, но, вы же сами, Виктор Михайлович, видите, что в имеющихся условиях говорить о таком преждевременно. Да что тут далеко ходить — я вас направил в институт на подобное обучение и чуть было не потерял!

Судя по этим словам Денневитца, дальнейших проверок, по крайней мере, таких серьёзных, как это было тогда с Хвалынцевым, опасаться не приходилось. Но куда интереснее было послушать, куда Карл Фёдорович повернёт дальше.

— Должен отметить, Виктор Михайлович, — продолжал надворный советник, — в том, как вы избежали уготовленной вам Хвалынцевым ловушки, я вижу не только изрядную вашу удачливость, но и похвальную решительность вместе с умением использовать те знания и навыки, которым вы успели научиться. Замечу также, что мне следовало более внимательно прислушиваться к вашим докладам о нездоровых проявлениях в работе института.

Так, а вот теперь держим ухо востро — если начальство не скупится на похвалы подчинённому, да ещё и впадает в самокритику, стоит быть готовым к тому, что подчинённого ждёт какое-то ну о-о-очень сложное и ответственное задание.

— Поэтому, Виктор Михайлович, я решил поручить проводить такое обучение именно вам, — выдал Карл Фёдорович.

Особой неожиданностью для меня слова Денневитца не стали, но, честно говоря, я думал, что услышу их несколько позже. А вот дворянин Елисеев впечатлился как следует — то ли подзабыл о том нашем разговоре, то ли ждал этого в каком-то совсем уже отдалённом будущем.

— Разумеется, это будет не прямо завтра, — похоже, у тёзки все эти мысли были написаны на лице, и Денневитц поспешил его успокоить. — Вам нужно ещё самому подучиться и набрать побольше необходимых знаний. Но я теперь буду требовать от Сергея Юрьевича, чтобы обучение ваше имело целью именно подготовку вас как будущего преподавателя.

— А не получится ли так, Карл Фёдорович, что господин директор будет не в восторге? — вопрос показался тёзке резонным, и он его задал. — Всё-таки он может расценить это как нарушение его прерогатив?

— Мне нужно, чтобы дело делалось, а не восторги Сергея Юрьевича, — отрезал Денневитц. — А за тем, чтобы он правильно всё оценил, Александр Андреевич присмотрит, — усмехнулся он. — Я позабочусь, чтобы так и было. Так что готовьтесь, Виктор Михайлович, готовьтесь, ничего другого нам с вами не остаётся. Службу нашу вы уже неплохо знаете, в делах институтских тоже вполне разбираетесь, классный чин по окончании университета получите, пора вам расти и далее. Представление вам на зауряд-чиновника [1] я уже подал, так что начинайте думать, чему и как учить будете.

А вот это неплохой ход. Формально на внетабельных чинов ограничения по срокам производства в следующий чин не предусмотрены, но получить повышение менее чем через год после поступления на службу — это очень и очень полезная запись в личном деле, спасибо дворянину Елисееву, в этих тонкостях я уже более-менее ориентировался. В общем, сами понимаете, деваться тёзке после такого было уже некуда, мне тем более, и с предложением Денневитца товарищ согласился. Да и не предложение это было, так что согласился, не согласился — без разницы, выполнять всё равно придётся.

— Однако же, — надворный советник поднял ладонь, привлекая тёзкино внимание и показывая, что разговор ещё не закончен, — прежде чем вы начнёте готовиться к преподаванию, необходимо закончить неприятное дело с Хвалынцевым. Окажите Эмме Витольдовне помощь в осмотре этого Бежина, возможно, и удастся открыть подноготную столь неприглядного происшествия. Но это уже завтра, сегодня отдыхайте.

На том Денневитц тёзку отпустил, вот тут я и напомнил товарищу о нашей давнишней беседе. Правоту мою тёзка признал, да и куда бы ему тут деваться, но больше его занимало дело, назначенное на завтра. Меня, впрочем, уже тоже.

…Сумасшедший дом Михайловского института устроился в усадьбе, отдельно стоявшей неподалёку от подмосковного села Косина. Глухой кирпичный забор смотрелся даже помрачнее привычных в прошлой жизни железобетонных, крашеные в чёрный цвет железные ворота только добавляли мрачности наружному облику заведения. Надолго мы у ворот не задержались, видимо, охрану предупредили заранее. Вид территории внутри столь тоскливо смотревшегося ограждения оказался тоже не шибко приятным. Пусть и было всё засажено кустами, сейчас, в марте, они и сами по себе смотрелись грустно, и отсутствие листвы делало хорошо заметными железные решётчатые заборы, которыми территория делилась на участки, крайнее, замечу, небольшие. Главное здание, крашеное серо-голубым, выглядело бы ещё прилично, если бы не характерные решётки на окнах и не всё такие же чёрные железные двери. Какие-то небольшие домики, стоявшие отдельно, тёзка рассмотреть не успел.

Прибыли мы целой делегацией в составе дворянина Елисеева, Эммы, Кривулина и Чадского, встречал нас главный врач Андрей Владимирович Дёмин, хорошо сложенный улыбчивый брюнет, очень уж похожий на доктора Менгеле [2], и главный надзиратель Ефим Васильевич Стольцев, медведеподобный гигант с грубым, но неожиданно добрым лицом. Ну прямо оба такие белые и пушистые…

Нас проводили в комнату с минимумом прочной деревянной мебели — стол, стул, табурет и кушетка с тонким ватным матрасом, туда же принесли ещё три стула и попросили недолго подождать.

Пациента Стольцев привёл и правда уже скоро. Невысокий человечек неопределённого возраста когда-то, судя по обвислым щекам, имел лишний вес, но сейчас был болезненно худ, что нередко бывает с наркоманами. Содержали Бежина в относительном порядке — волосы чистые и подстриженные, побрит, хотя не шибко аккуратно и, похоже, вчера. Одет он был в серую фланелевую пижаму, под которой виднелась не особо свежая белая полотняная рубаха, и войлочные тапки на босу ногу. Своё полное имя — Юрий Иванович Бежин — он назвать смог, пусть и не очень уверенно, но сколько ему лет, вспомнить не сумел, хотя, похоже, честно пытался.

Эмма велела Бежину снять тапочки и лечь на кушетку, выполнил он её распоряжение безропотно. Тёзка пододвинул даме стул, она уселась и взяла пациента за руку. Рука, кстати, выглядела чистой, с коротко постриженными ногтями без чёрной каймы, но вообще, сочетание чистого тела и несвежего белья смотрелось как-то подозрительно и большого доверия не внушало.

Эмме хватило с полминуты подержать руку Бежина, чтобы он погрузился в сон, после чего тёзка уселся с другой стороны кушетки и тоже взял больного за руку. Зрелище, открывшееся мне через тёзку, не радовало — организм больного был изрядно изношен и практически весь испещрён следами нездоровых изменений. Оценить возможность избавления пациента от наркотической зависимости дворянин Елисеев не мог, я подавно, да и Эмма, насколько удавалось чувствовать её через Бежина, пребывала в явном расстройстве. Тяжёлый случай, короче. Очень тяжёлый. Но подумать, будто Эмма опустит руки, мог бы лишь тот, кто её не знает. За сознание Бежина целительница взялась не сразу, начала с печени и велела тёзке ей помочь. Конечно, о полном восстановлении нормальной работы органа говорить не приходилось, очень уж там всё было запущено, но, если верить Эмме, два-три года жизни мы господину Бежину подарили. Подправила Эмма ему и сердце, добавив ещё год-другой на этом свете, и лишь затем попыталась проникнуть в сознание пациента.

Беда тут оказалась в том, что давалось ей это с большим трудом, а дворянин Елисеев особо помочь не мог, не хватало тут тёзке ни сил, ни опыта. С силами у Эммы сейчас было примерно то же самое, зато опыта у неё оказалось достаточно, чтобы быстро найти правильное решение.

— Не пытайся ничего делать с ним! — скомандовала она. — Меня поддержи!

Тёзка так и сделал — как бы встал позади Эммы, тихонько подталкивая её в глубины поражённого сознания и не давая отступать хотя бы на шаг. Тактика оказалась действенной, и уже вскоре тёзка почувствовал, что в его поддержке надобности больше нет — Эмма сумела пробиться через ненаблюдаемую им преграду. Что и как она там делала, дворянин Елисеев тоже не видел, а вместе с ним оставался в неведении и я, но оба мы чувствовали, что приходится ей нелегко.

Однако по-настоящему мы с тёзкой поняли, чего стоило Эмме работать с Бежиным, когда она закончила. Выглядела женщина, мягко говоря, не очень. Уставшая и немного даже поникшая, она минуты три просто молча сидела, приходя в себя. Похоже, понимали её состояние все, кроме спящего Бежина, потому что никто не пытался с Эммой заговорить, да и между собой говорили очень мало и вполголоса.

— Принесите одеяло укрыть больного, — когда Эмма наконец заговорила, все даже вздрогнули от неожиданности. — Спать он будет сутки, и лучше бы его в это время не трогать. Ефим Васильевич, — повернулась она к Стольцеву, — проводите нас к доктору Дёмину.

— Как прошёл осмотр? — доктор встретил нас широкой улыбкой.

— Вы колете ему морфий? — настроя на политесы у Эммы не наблюдалось.

— Да, — улыбка доктора Дёмина стала чуть поменьше, но совсем не исчезла.

— Сократите дозу на четверть, — велела Эмма. — Бежина следует перевести в одиночную палату, общение с другими больными исключить. Обращаться по-доброму. Не буянит?

— Очень редко, — в глазах доктора появилась растерянность, он, кажется, никак не мог сообразить, какое ему демонстрировать отношение к этой дамочке, столь нахально распоряжающейся в его епархии.

— Успокаивать без побоев, — Эмма продолжила командовать. — И готовьте больного к лечению морфинизма.

— Андрей Владимирович, исполняйте все рекомендации Эммы Витольдовны, — внёс ясность в происходящее Кривулин. — Это очень и очень важно, вот и Александр Андреевич не даст соврать, — Чадский сдержанно кивнул, а поскольку был он в мундире, присутствие ротмистра придавало происходящему почти официальный характер. Доктор Дёмин наконец всё это сообразил и поспешил заверить Эмму Витольдовну в том, что всё будет сделано в точности как она сказала.

— Известите меня, когда Бежин проснётся, — Эмме, похоже, было не так-то легко говорить, поэтому она опускала имена-отчества, отчего речь её воспринималась сухой и действительно, больше напоминала отдачу приказаний или, как минимум, раздачу распоряжений. — Возможно, завтра я на время его заберу.

Ого, вот даже как! Вообще, была такая договорённость, что если к Бежину вернётся рассудок, его необходимо будет допросить с соблюдением установленных законом правил, и сделать это не в сумасшедшем доме, чтобы полностью исключить даже малейшую возможность влияния со стороны дурдомовского начальства. И раз Эмма так говорит, то она, получается, уверена в том, что Бежин не сумасшедший? Или, во всяком случае, уже не сумасшедший? Но обсуждать эти подробности в присутствии Дёмина никто не собирался…

В машине на обратном пути тоже обошлось без обсуждений — умотанная Эмма просто-напросто задремала, едва устроилась на заднем диване «Волги». И лишь по возвращении в институт, когда все собрались в кабинете Кривулина, состоялось подведение итогов нашей вылазки.

— Бежин перестанет быть сумасшедшим, как только проснётся, — объявила Эмма, едва все уселись, никто даже не успел спросить первым. — Его помешательство действительно было следствием внушения извне.

— То есть всё-таки Хвалынцев? — спросил Кривулин.

— Сейчас я не могу утверждать это определённо, — ответила целительница. — И не возьмусь сказать, когда смогу, и даже смогу ли вообще. Впрочем, я надеюсь, по мере лечения морфинизма и возвращения к полноценной умственной деятельности Юрий Иванович и сам всё вспомнит. Только не спрашивайте меня, сколько времени на всё это уйдёт, я не знаю, — предвосхитила она вопрос, задать ей который был готов, наверное, каждый из присутствующих.

— Что же, — Кривулин принялся подводить итоги, — нам остаётся лишь выразить самую глубокую признательность вам, Эмма Витольдовна, за блестяще проведённый целительский сеанс.

— Без помощи Виктора Михайловича я, боюсь, не справилась бы, — сыграла Эмма на повышение наших с тёзкой акций.

— Вам, Виктор Михайлович, мы тоже чрезвычайно благодарны, — директор обозначил полукивок-полупоклон в тёзкину сторону. — Я непременно сообщу Карлу Фёдоровичу о ваших заслугах.

О, вот это он правильно завернул, очень правильно! Тёзкины акции должны расти не только на институтской бирже, но и на служебной тоже. Так что пусть сообщает, дело нужное.

На одних лишь словесных благодарностях Кривулин не остановился, тут же последовала раздача пряников и посущественнее. Эмме он объявил на сегодня свободное время, каковое она может использовать по своему усмотрению, и пообещал аж два внеочередных выходных по завершении дела с Бежиным. Один внеочередной выходной Сергей Юрьевич обещал Чадскому, всё-таки ротмистр, пусть и лишь формально, но числился подчинённым директора. Вот только для дворянина Елисеева плюшек у Кривулина не нашлось, поскольку тёзка в его подчинении не состоял никаким образом, но господин директор и тут извернулся, сказав, что о тёзкиных успехах известит надворного советника Денневитца письменно.

Сам упомянутый надворный советник, выслушав тёзкин доклад о поездке в институтский дом скорби, особо не удивился — должно быть, последние происшествия в институте, да ещё собственные впечатления от бесед с их участниками поспособствовали. Воронков, ясное дело, тут же получил распоряжение провести завтра допрос Бежина и вытянуть из него как можно больше.

— Всю эту гниль в институте надо с корнем повыдёргивать, — вновь блеснул Денневитц начальственным умением преподносить очевидные истины как некое откровение свыше. — Уж не знаю, отправил бы я вас, Виктор Михайлович, туда на обучение, заранее зная обо всех тамошних мерзостях, но вы молодец, смогли их преодолеть. Теперь вам надлежит приложить все усилия к тому, чтобы направлять на обучение других своих людей мне боязно не было.

— Приложу, Карл Фёдорович, непременно приложу! — внетабельный канцелярист Елисеев всем своим видом показал, что высокое доверие начальства оправдать готов, а уж за приложением к тому всех своих сил дело не станет. Я его пыл охлаждать не стал, ещё успеется.

[1] В Российской Империи высшее звание чиновника на гражданской службе, не имевшего классного чина

[2] Йозеф Менгеле (1911–1979) — доктор медицины, нацистский преступник, известный бесчеловечными опытами над заключёнными концлагеря Освенцим. Имел приятную располагающую внешность

Глава 28

Искали одно, а нашли…

И снова мы с тёзкой убедились в вечной правоте народной мудрости, на сей раз на примере пословицы «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Испытав на собственной шкуре, что именно изучают в Михайловском институте, ротмистр Чадский, похоже, взялся за ум и вместо дурацких интриг занялся исполнением своих прямых служебных обязанностей. Во всяком случае, тайну пребывания Бежина в институтском здании ротмистр обеспечил — все коридоры и лестницы, по которым привезённого в институт бывшего его сотрудника вели от бокового входа до секретного отделения, были пусты, никто никого и ничего не увидел.

А ещё мы убедились в том, сколь благотворным бывает иной раз начальственное внимание — всего-то сутки с небольшим прошли, а Бежин уже выглядел заметно лучше, чем вчера. Его поаккуратнее постригли, чисто побрили, одели в чистое бельё, даже пижаму и тапки поменяли на новые.

Держался Бежин тоже несколько более уверенно, чем вчера, даже поздоровался с Эммой, припомнив, правда, только её фамилию. Говоря о себе, он смог назвать не только своё полное имя, но и возраст — сорок три года, и не сильно ошибся в адресе своего проживания до попадания в сумасшедший дом. Воронков, задавая вопросы, помогающие установить личность, даже не представлял, какой значительный прогресс он сейчас наблюдает и пользуется этого самого прогресса плодами.

Впрочем, прогресс прогрессом, но, как Эмма и предупреждала, полностью к Бежину память пока не вернулась. При каких обстоятельствах он оказался в лечебнице доктора Мен… тьфу, Дёмина, Юрий Иванович вспомнить так и не сумел, точнее, не сумел выстроить логическую последовательность — последним, что он помнил перед сумасшедшим домом, был приход к нему в кабинет кузена. В правоте выводов Эммы никто и раньше не сомневался, но теперь они получили подтверждение, пусть и не совсем полное, но уже такое, что можно занести в протокол допроса — совсем, согласитесь, другой уровень. Но это, как вскоре выяснилось, были ещё цветочки…

Допрашивали Бежина вчетвером — Воронков, Чадский и мы с Эммой. Ну, то есть впятером, учитывая особенность дворянина Елисеева. Главным допросчиком выступал, понятно, Воронков, всё-таки профессиональный сыщик. Для Чадского участие в допросе было больше воспитательной мерой, чтобы закрепить правильное отношение к доставшейся ему службе, да и обходить его здесь Денневитц посчитал неуместным. Эмма присутствовала на тот случай, если Бежину вдруг потребуется помощь, а дворянин Елисеев, так уж вышло, имел самое полное среди всех присутствующих представление о происходящем. Да, многое мы с ним знали поверхностно, но на уровне хотя бы представления и понимания никто тут такой широтой этого самого представления блеснуть не мог. Мне, кстати, показалось странным отсутствие Кривулина, но Чадский пояснил, что Сергей Юрьевич сильно занят, а протокол допроса ему предоставят. Ну и ладно, обойдёмся без Кривулина.

Воронков задал Бежину ещё несколько уточняющих вопросов по тому чёрному для Юрия Ивановича дню, особых успехов в том не достигнув, и перешёл к вопросам более общего характера. Вот тут-то нас засада и поджидала…

— Что входило в ваши служебные обязанности? — спросил Воронков.

— Целительство, — начал Бежин с очевидного. — А ещё я составлял каталог поступавших в институт сведений о людях с предрасположенностью.

— С предрасположенностью к чему? — ответ, разумеется, был понятен заранее, но запись в протоколе не должна иметь каких-то различных толкований, это даже я понимал, не говоря о юристе-тёзке и двух специалистах-практиках.

— К нашим, э-э-э, способностям, — Бежин даже слегка растерялся.

Да, помнили мы с тёзкой этот каталог… Он, скажем прямо, был крайне невеликим, сам дворянин Елисеев там вообще не числился, так что особого интереса упоминание о каталоге у нас не вызвало. Но Воронков посчитал нужным получить все доступные сведения по этому вопросу.

— Каталог хранился у директора? — захотел уточнить он. С учётом того, что именно рядом с кабинетом Угрюмова каталог мы тогда и обнаружили, вопрос казался излишним, если только Воронков не пожелал проверить, нет ли у Бежина проблем с памятью о своей работе.

— Да, — тёзка внутренне встрепенулся. Подзабытое ощущение лживости ответа вдруг напомнило о себе. Вот, кстати, странно: работает тёзкин детектор лжи только при ответах на вопросы, а если человек говорит неправду просто так, без вопроса, тёзка может ложь и не почувствовать. И как я раньше-то этого не замечал?

Повернувшись боком, чтобы не видел Бежин, тёзка принялся знаками подавать сигналы Воронкову. Тот глазами показал, что понял, и явно соображал, как бы половчее прихватить Бежина на лжи, но тут допрашиваемый странно завис. Взгляд Бежина вдруг потух, он беззвучно зашевелил губами, будто проговаривая что-то про себя, руки то выкладывал на стол, то прятал под ним.

— Я повторяю вопрос: каталог хранился у господина Угрюмова? — кажется, Воронков не вполне понимал, что происходит, что и не удивительно — сам-то он в событиях последних дней не участвовал. Впрочем, что дело пошло куда-то не туда, до сыщика, похоже, начало доходить.

— Юрий Иванович, как вы себя чувствуете? — встревожился Воронков. — Вы меня слышите? Юрий Иванович?

Бежин икнул и начал падать со стула, тёзка с Чадским еле успели его поймать, не дав свалиться на пол. За дело моментально взялась Эмма. Столь же моментально Воронков сообразил, что в имеющейся ситуации главная здесь именно она, поэтому без возражений покинул кресло, в которое по её распоряжению усадили Бежина. Толку от нас с дворянином Елисеевым, по вчерашнему опыту, ждать не приходилось, но на случай, если опять надо будет поддержать Эмму, тёзка устроился по другую сторону пациента.

Как и вчера, что именно делала Эмма и как у неё это получалось, тёзка увидеть не смог. Но получалось у неё на этот раз легче, потому что помощь ей не потребовалась, управилась она тоже быстрее, а главное — по завершении сеанса она выглядела далеко не такой уставшей и обессиленной, как в первый раз. Нам с с тёзкой было жутко интересно, в чём причина такого небывалого прогресса, но отвлекать Эмму расспросами по нашей связи не хотелось, а спрашивать при всех и вслух — дураков нет, в другом месте их ищите.

— Ваш вопрос заставил больного обратиться к воспоминаниям, которые были запечатаны внешним внушением, — объяснила женщина. — В себя он придёт скоро, но я полагаю необходимым перевести его ко мне и продолжить допрос там.

— Прошу прощения, Эмма Витольдовна, а как скоро мы сможем продолжить? — Воронков, даже пребывая в лёгкой степени офонарения, службу свою тянул исправно.

— Может быть, через полчаса, может, через два часа, точно не скажу, — Эмма и сама была, что называется, на нервах. — Но о сутках речи нет.

А вот это интересно… Чадскому в тот раз чуть больше суток понадобилось для возвращения к нормальной жизни, тёзке поменьше, но тоже немало, тому же Бежину вчера Эмма опять-таки сутки отвела на сон, а сейчас вот гораздо меньше. Эмма совершенствуется или организм Бежина привыкает к её воздействию? Скорее всего, два в одном.

Перемещать Бежина к Эмме не стали — воспротивился Чадский. Секретность, мол, пострадает, носилки или каталка привлекут внимание, вот усадили его в кресло, и ладно. Хотите, другое принесут, поудобнее? А вам, уважаемая Эмма Витольдовна, что у себя за Бежиным присмотреть, что тут — какая разница? Видно было, что перспектива провести ближайшее время в секретном отделении Эмму не сказать чтобы радовала, но в конце концов она сдалась, и Бежин остался на месте. Впрочем, кресло поудобнее для Бежина Эмма всё же затребовала.

Скуку, верную спутницу ожидания, убивали без особых изысков — сначала Чадский организовал чаепитие, потом разбились по интересам — ротмистр отправился дальше руководить секретным отделением, Воронков по мере сил всячески его от столь важного занятия отвлекал расспросами о недавних событиях в институте, Эмма так и сидела рядом с Бежиным, дворянин Елисеев то вёл с ней болтовню на отвлечённые темы, то отходил поучаствовать в разговорах Воронкова с Чадским.

В себя Бежин пришёл почти через два с половиной часа, ещё какое-то время ушло на его осмотр Эммой, после чего она разрешила продолжить допрос. Что и как подкрутила Эмма в голове Бежина, даже не знаю, но результат всем понравился — отвечал Юрий Иванович без особой охоты, но врать уже не пытался. И стали выясняться крайне интересные подробности…

Получая все приходившие в институт сведения о людях с признаками наличия паранормальных способностей, Юрий Иванович, как оказалось, передавал их академику Угрюмову далеко не в полном объёме. Первым их просматривал Хвалынцев, и часть тех сведений оставлял у себя. По каким признакам Степан Алексеевич создавал свой собственный каталог, Бежин внятно сказать не мог. По его словам, были там люди и с высокими показателями, и со средними, разве что те, у кого показатели совсем низкие, кузена не интересовали.

— А где Хвалынцев хранил свой каталог? — спросил Воронков. Хороший, кстати, вопрос — в институте его не обнаружили, дома у Хвалынцева тоже.

— Дома, — Бежин даже плечами пожал: что, мол, за дурацкий вопрос, понятно же!

Воронков и Чадский переглянулись, оба смотрелись не шибко довольными. Ну да, необходимость повторного обыска — не лучший показатель качества работы. Но прерывать допрос и ехать на квартиру Хвалынцева было бы не лучшей идеей, поэтому Воронков сосредоточился на прояснении открывшихся обстоятельств.

Сосредоточиться-то он сосредоточился, но толку с того оказалось чуть — Бежин просто не помнил подробностей. Даже сколько именно было тех людей, сведения о которых он отдал кузену мимо институтского начальства, не смог сказать.

Пока Воронков с Чадским благодарили Эмму Витольдовну за помощь в проведении допроса, мы с тёзкой поделились друг с другом предчувствиями, которые полностью совпадали — удалиться вместе с Эммой не получится. Так и вышло — она вместе с поручиком Демидовым повезла Бежина обратно в Косино, а мы с Воронковым и Чадским отправились проводить повторный обыск у Хвалынцева.

Пока жандармы под мудрым руководством Чадского вновь переворачивали вверх дном обстановку профессорской квартиры, Воронков взялся за допросы вдовы и прислуги, ненавязчиво намекнув им на то, что если не будет найдено искомое, неприятная процедура обязательно случится и в третий раз, соответственно, в третий раз придётся и наводить в квартире порядок. Вдова, хоть заметно напряглась, повторила тем не менее, что ничего не знает, а вот горничная, которой бы как раз и пришлось выступить основной рабочей силой в очередной уборке, в восторг от такой перспективы не пришла и показала, что несколько раз видела, как хозяин совершал непонятные ей манипуляции у книжного шкафа в кабинете. Названный предмет мебели был со всем тщанием осмотрен, в ходе какового осмотра и обнаружилось, что одна из полок имеет хитро замаскированную прорезь, откуда Воронков собственноручно извлёк два небольших листка бумаги, исписанных аккуратным почерком. Листки содержали перечень восемнадцати человек, в том числе четырёх женщин, где были указаны фамилии, имена, отчества, возраст, место жительства и двузначные числа, первая цифра в которых не превышала семёрку, второй же неизменно оставалась восьмёрка. Всё стало понятно — именно это мы и искали, окончательно же мы в том убедились, найдя в перечне некоего Елисеева Виктора Михайловича, восемнадцати лет, проживающего в Москве, Посланников переулок, номер пять, дом госпожи Волобуевой, квартира одиннадцатая. Если учесть, что в мае прошлого года тёзке исполнилось девятнадцать лет, получается, впервые в Михайловский институт сведения о нём поступили до этого. Сведения, кстати, обновлялись — напротив тёзкиной фамилии стояла перечёркнутая отметка «68», рядом с ней чернилами несколько другого оттенка было написано «88».

Окрылённый успехом, Воронков на этом не остановился, и, прихватив с собой дворянина Елисеева, направился на квартиру академика Угрюмова. Визиту бывший директор института, понятно, не обрадовался, однако на вопросы сыщика отвечал правдиво. Тот факт, что Хвалынцев с Бежиным утаивали от него часть собираемых сведений, Фёдора Фёдоровича возмутил до глубины души, так что, помимо ответов, он наговорил и немало такого, о чём его даже не спрашивали.

Однако, помимо возмущения, Угрюмов ещё и сильно удивился тому, что Бежин действовал в пользу Хвалынцева — по словам бывшего директора, кузены между собой не очень-то ладили. Причиной их ссоры стала конкуренция за денежных клиентов, желавших избавиться от табачной, алкогольной или наркотической зависимости, и спор о том, какими методами лучше такое избавление проводить. Бежин практиковал воздействие на соответствующие участки мозга, причём воздействие осторожное и постепенное за три-четыре сеанса, Хвалынцев же одним сеансом избавлял от зависимости внушением. Бежин утверждал, что одномоментное избавление от одной зависимости провоцирует её замещение другим видом зависимости, что не идёт пациенту на пользу, но эта дискуссия велась среди сотрудников института, а клиенты предпочитали отдавать деньги Хвалынцеву, предпочитая оплатить один сеанс, а не три-четыре. Да, сам сеанс у Хвалынцева стоил дороже, чем один сеанс у Бежина, но Бежину клиент должен был заплатить не единожды, вот и набегала разница, при которой идти к Хвалынцеву было дешевле. Поначалу дискуссия кузенов шла тихо и спокойно, но по мере роста разницы в доходах стала постепенно обостряться. А когда Хвалынцев чуть ли не прямо из кабинета увёл у Бежина богатого клиента, пожелавшего бросить курить и злоупотреблять спиртным, Бежин вынес спор на заседание учёного совета института. Совет тогда поручил доценту Кривулину провести проверку утверждений спорщиков, и уже по её итогам обсудить вопрос повторно.

Дальше началось самое интересное. Ещё до заседания совета Хвалынцев начал жаловаться на странности в поведении Бежина, подводя слушателей своих жалоб к мысли о том, что у кузена не всё в порядке с головой, и когда на обсуждение учёного совета вынесли доклад Кривулина, Юрий Иванович уже находился в сумасшедшем доме в Косине. Совет, тем не менее, установил правоту Бежина и запретил Хвалынцеву практику избавления от зависимостей.

Воронков чисто из любопытства спросил, что это был за клиент, из-за которого поссорились кузены, Угрюмов его имя вспомнить не смог, добавив, что и в документах учёного совета оно не упоминалось по этическим соображениям, но подсказал, что должен помнить Кривулин, раз уж он плотно тем делом занимался. Что ж, время, чтобы вернуться в институт и застать там всех на месте, ещё оставалось, вот мы туда и двинулись.

По прибытии мы сразу попали на совещание, что проводил Кривулин с Эммой и Чадским. Собрались они по инициативе Эммы, поставившей вопрос о переводе Бежина из сумасшедшего дома в институтскую лечебницу. Посоветовавшись по телефону с Денневитцем, Воронков объявил присутствующим, что это дело сугубо институтское и ни он, ни Карл Фёдорович вмешиваться в него не станут, после чего Кривулин утвердил предложение Эммы, поставив перед нею и Чадским задачу обеспечить неразглашение неприглядных обстоятельств истории Бежина.

— Сергей Юрьевич, — обратился к директору Воронков, когда Эмма и Чадский покинули кабинет, — а не помните ли вы имя клиента, из-за которого поссорились Бежин и Хвалынцев?

— Помню, конечно, — отозвался Кривулин. — Яковлев, Василий Христофорович Яковлев. А в чём дело? — вопрос, надо полагать, был вызван изумлением, написанным на наших с Воронковым лицах…

Глава 29

Прошлогодний снег

— Вот, значит, как⁈ — только и смог сказать надворный советник Денневитц, выслушав нас с Воронковым. На какое-то время Карл Фёдорович задумался, мы молчали, проникшись важностью движения начальственных мыслей по неведомым нам путям, и с некоторым трепетом ожидая излияния на нас начальственной же мудрости.

Долго ждать не пришлось, и результаты своих раздумий Денневитц вывалил в виде вполне толковых распоряжений, пусть на наш с тёзкой взгляд их исполнение и для нас с ним, и для Воронкова станет задачей не из лёгких.

— Необходимо проверить весь этот список, что нашли у Хвалынцева — что за люди, чем занимаются и всё прочее. Это, Дмитрий Антонович, по вашей части, — так, чем, интересно, загрузит Карл Фёдорович дворянина Елисеева?

— Вы, Виктор Михайлович, попросите от моего имени Эмму Витольдовну как можно скорее привести этого Бежина в приличное состояние. От себя тоже попросите, хорошо попросите, как следует, и помогите ей, если понадобится. Из Бежина нужно выудить всё, что он знает о Яковлеве, они с ним, насколько я понял, были знакомы. Сергею Юрьевичу и Александру Андреевичу я с утра позвоню, скажу им, чтобы оказывали вам с Эммой Витольдовной любую помощь, какая понадобится. Впрочем, ей, пожалуй, я тоже позвоню. Самому Бежину, если посчитаете это полезным, обещайте всяческое содействие в его возвращении к нормальной жизни, я найду способы таковое оказать. Быстрее управитесь — быстрее попадёте в Покров, и с родными повидаетесь, и Греков выяснит, кто и с кем оттуда связывается.

В общем, активировал Карл Фёдорович тёзкину мотивацию, на всю катушку активировал. Да и не только тёзкину, мою собственную тоже — что-то стал я замечать, что встречи с Эммой приятны мне не только их постельной составляющей… Ладно, толку с того всё равно чуть.

А вот какого чёрта понесло Яковлева в Михайловский институт, это вопрос интересный… Вот что хотите делайте, но желание бросить пить и курить лично мне представляется тут не причиной, а поводом. Так что вопрос надо поставить иначе: какого чёрта Яковлеву в институте понадобилось? С какой истинной целью он пришёл к Бежину, а потом к Хвалынцеву? Эх, не догадались мы с тёзкой поинтересоваться, когда именно Бежин с Хвалынцевым не поделили заработки на Яковлеве! Ну да ничего, ещё поинтересуемся, обязательно поинтересуемся.

Вообще, чего-то такого я и ждал. Нет, упоминание Яковлева стало неожиданностью и для меня, не только тёзка и Воронков были тогда ошарашены, но вот всё же как чувствовал, подкарауливает нас какой-то неожиданный и даже непредсказуемый оборот, если не за ближайшим углом, так уж точно за следующим. Вот и дочувствовался… Кстати, оборот этот лично я рассматривал как неслыханное везение, и тёзка тут полностью со мной соглашался. А что, какие-то концы этого Яковлева должны остаться, хоть в памяти Бежина, хоть в его записях. О, кстати о записях — их же отправили в институтский архив, вот и поднимем. Опять же, отпуск тёзке светит, значит, и Греков сможет выяснить, кто интересуется выездом дворянина Елисеева из Покрова в Москву. Поднадоел уже, честно говоря, этот чёртов Яковлев своей неуловимостью, но теперь-то у нас есть аж две возможности наступить ему на хвост! Ловить надо этого урода, как можно скорее ловить, а не выйдет поймать, так хоть застрелить нахрен! А то мы с тёзкой так и не узнаем, каково оно, жить в безопасности… В таком боевом настроении и прошёл для нас с дворянином Елисеевым остаток дня, и с тем же настроем мы двинулись с утра в Михайловский институт.

Примерно в том же боеготовом состоянии встретила нас и Эмма. Кривулин и так уже обещал ей пару внеочередных выходных, а тут ещё и Карл Фёдорович позвонил и со всем уважением попросил постараться. Вот мы с Эммой Витольдовной и постарались…

Стараться, однако, начали мы не с Бежиным, а друг с другом в комнате отдыха — так захотела сама Эмма, сказав, что ей перед работой нужно как следует зарядиться. Ага, нахваталась от меня словечек, понимаешь. Зарядка прошла задорно и радостно, мы, все такие заряженные-заряженные, привели себя в порядок и принялись за дело.

Бежина привезли в институт ещё утром, он успел отдохнуть с дороги и позавтракать, так что выглядел более-менее неплохо, насколько неплохо, конечно, вообще можно выглядеть в его положении. Эмма взаимно представила его с дворянином Елисеевым друг другу (на вчерашнем допросе обошлось без этих церемоний) и предложила Юрию Ивановичу поудобнее устраиваться в кресле.

— Прошу прощения, Эмма Витольдовна, Виктор Михайлович, — удивился Бежин, когда мы с Эммой устроились по обеим сторонам от него, — вы что же, собираетесь действовать вдвоём?

— Именно так, Юрий Иванович, — подтвердила Эмма его догадку.

— Но такое никогда ещё не практиковалось! — изумился он.

— Вы многое пропустили, Юрий Иванович, — улыбка у женщины вышла одновременно и грустной, и обнадёживающей, — мы с Виктором… Виктором Михайловичем, — поправила она сама себя, — уже не раз так делали, с вами в том числе.

— Вот уж никогда бы не подумал, что такое возможно! — Бежин попытался покачать головой, но болезненно сморщился и попытки свои прекратил. — Однако, как я погляжу, коллеги, вам такое удаётся не на пустом месте? — хитрой улыбочкой, больше, правда, похожей на оскал небольшого хищного зверька, он показал, что оговорку Эммы понял правильно. Нам оставалось только подтвердить это, что мы и сделали, молча кивнув — Эмма с доброй улыбкой, тёзка с этакой важной многозначительностью.

— Что же, Юрий Иванович, начнём, пожалуй, — целительница явно горела желанием приступить к делу. — Я погружу вас в сон, ненадолго.

— Да, Эмма Витольдовна, приступайте, — Бежин, похоже, полностью ей доверял.

И не зря — всё с самого начала шло успешно, причём значительно лучше, чем в предыдущие дни. Да, тёзке по-прежнему недоступным оставалось наблюдение за действиями Эммы с мозгом пациента, зато помогал женщине дворянин Елисеев уже намного увереннее, занимаясь, по её указаниям, другими органами. То есть Бежина мы исцеляли комплексно, без перекосов в ту или иную стороны. Ну а что, наркомания ведь поражает организм в комплексе, значит и избавлять от неё необходимо таким же образом.

Через какое-то время, по моим ощущениям, и правда не такое долгое, Эмма вернула Бежина в сознание и рассказала о только что совершённых действиях.

— Да вы что⁈ — похоже, Бежин поверил ей с трудом. — Улучшение мозгового кровообращения и одновременная чистка почек? Ах, да, простите, вы же вдвоём… А печень? Печень санировать будете?

— Мы уже делали это, — со сдержанной гордостью ответила Эмма. — Ещё в лечебнице доктора Дёмина, — называть заведение в Косине «сумасшедшим домом» она дипломатично не стала, как и опустила в упоминании о лечебнице определение «психиатрическая».

— О, даже так? — оживился Бежин. — А позвольте спросить, Эмма Витольдовна, чем была обусловлена такая последовательность?

— Соображениями продолжения лечения, Юрий Иванович, — лёгкая гордость в голосе Эммы всё ещё звучала. — Чистая печень — уже неплохо для избавления от морфинизма.

— Соглашусь, Эмма Витольдовна, — поддержал её Бежин. — Насколько я понимаю, вы и дальше собираетесь заниматься одновременным лечением моего мозга и какого-либо иного органа?

— Именно так, Юрий Иванович, — прямо какой-то день единства и согласия! — Собственно говоря, это ваш же метод, только часть тех процедур, что вы проводили последовательно, мы проводим одновременно, что заметно усиливает их действенность. Виктор Михайлович назвал это комплексным воздействием.

— Комплексным воздействием? — Бежин как будто попробовал непривычное название на вкус. — А что, очень точно и удачно сказано! Мои поздравления, Виктор Михайлович! Знаете, когда я вернусь к целительской практике, я обязательно попрошу вас обоих научить меня такому. Если, конечно, найду столь же способного ассистента.

— Непременно, Юрий Иванович, непременно, — заверила его Эмма. — А пока мы продолжим.

— Снова в сон? — понимающе поинтересовался Бежин. Эмма лишь кивнула — она уже настраивалась на работу.

Да уж, с таким пациентом работать — одно удовольствие. Целителем Бежин и сам был опытным и умелым. Не знаю, как раньше, сейчас-то он Эмме всё-таки уступал, но она же сама признаёт, что использует его наработки.

Закончив сеанс, Эмма посчитала возможным просветить Бежина относительно истинной роли кузена в его злоключениях. Он поначалу не верил, мямлил про какую-то ошибку, но Эмма посоветовала ему просто вспомнить. Он и вспомнил… Пришлось после этого опять отправить пациента в сонное царство, очень уж Юрий Иванович расстроился. Мы с Эммой тоже были уже не так рады, поэтому отправились набирать положительных эмоций к ней в комнату отдыха.

— Виктор, что происходит⁈ — едва отдышавшись после очередной, хм, восстановительной процедуры спросила она. — Я же совсем недавно ещё ничего такого не умела! Это ты так на меня влияешь⁈

— Да ладно! — возмутился я. — Кто кого учил, напомни? Просто когда с Воронковым вдвоём работали, ты быстрее схватила новое. Опыта-то у тебя больше. И вообще, это не я, это мой тёзка. Я-то тебя учил другим вещам…

— Ой, прости, не подумала… — она весело хихикнула. — Да уж, твоя наука, она по другой части… Ладно, давай, тёзку своего пускай, что-то я сейчас такая добрая-добрая…

Следующим подходом к пациенту мы лишь слегка подправили уже сделанное, оставив продолжение на завтра или послезавтра, это уж как Эмма посчитает необходимым. Бежин заметно успокоился и, проникшись недобрыми чувствами к покойному кузену, был принципиально готов к серьёзному разговору, но прямо сейчас Эмма посчитала такой разговор несвоевременным. Дворянин Елисеев от имени дворцовой полиции предложил Юрию Ивановичу помощь в возвращении к нормальной жизни, тот с благодарностью попросил время на размышление, что бы такого могло ему в этом смысле понадобиться, после чего ему снова дали отдохнуть, на этот раз без обязательного сна, как сам пожелает. Бежин пожелал почитать что-нибудь этакое, необременительное для ума, и немедленно получил всю подборку журналов из приёмной Эммы. Сама она тоже решила использовать комнату отдыха по прямому назначению, а не в качестве любовного гнёздышка, и потому пришлось тёзке топать прямиком в секретное отделение.

Подчинённые ротмистра Чадского даром свой хлеб не ели, и к приходу тёзки успели поднять из архива записи Бежина, так что дворянину Елисееву работать с теми записями пришлось прямо-таки в тепличных условиях, опять же и почерк у Юрия Ивановича был довольно разборчивым. Однако же, изучать записи оказалось не таким простым делом, как оно виделось поначалу. Дело в том, что записи эти представляли собой нечто среднее между журналом посещений, ведомостью оказанных услуг, как и полученных за них денег, а также дневником, куда Бежин кратко записывал свои впечатления от клиентов. Сложность здесь крылась в том, что обилие записей, сделанных по одной схеме (имя клиента, его жалобы, результаты осмотра, проведённые процедуры и полученная плата), создавало крайне однообразный фон, сильно притупляющий внимание при чтении. В итоге первое в записях Бежина упоминание о Яковлеве мы едва не пропустили.

Датировалось оно двадцать первым января тридцать второго года, то есть почти за полгода до покушения на дворянина Елисеева и появления на свет того двуглавого персонажа, коим мы с тёзкой сейчас являлись. Читать после этого мы стали внимательнее, а значит, и медленнее, поэтому все следующие записи, где фигурировал Яковлев, мимо нашего внимания не проскочили. Вот только записи эти не отличались не то что многословием, но и просто информативностью. Бросалось в глаза, что Бежин очень о многом тут умолчал, точнее даже, слишком о многом. Что ж, не так оно и страшно, раз есть возможность спросить у него самого…

Но начать эту самую возможность использовать мы с тёзкой, посовещавшись, решили начать с визита к Эмме, чтобы уладить вопрос о её присутствии при разговоре, точнее, о некоторой нежелательности такого присутствия. Тёзка как-то не стремился делиться с ней подробностями истории покушения, я его в этом поддержал, и вдвоём мы сумели убедить Эмму, что во многих знаниях многие печали, и у неё есть историческая возможность число тех печалей подсократить. Ну или не увеличивать, это с какой стороны посмотреть. Не сказать, что Эмма этой самой возможности так уж сильно обрадовалась, но спорить и напрашиваться не стала. Ну, умница же!

— Яковлев? — поморщился Бежин. — Помню, как же… Неприятный такой тип, скользкий… Говоря откровенно, я так и не понял, что ему было нужно.

— Это как, простите? — надеюсь, удивление тёзки выглядело естественным. — У вас же записано было, что он хотел бросить курить и по возможности ограничить себя в спиртном, полностью, однако, от него не отказываясь. Разве не так?

— Так-то так, но… — Бежин неопределённо помахал рукой, — … мне казалось, что не только и не столько это привело его ко мне. Понимаете, он всё выспрашивал, каким образом я буду ему помогать, в чём суть моих способностей… Вообще, интересовался происходящим у нас в институте… Как бы между делом, чтобы поддержать беседу, знаете ли. И все вопросики с этакой подковыркой, мол, а не шарлатаны ли вы тут часом?

Ага, пытался, стало быть, «брать на слабо», рассчитывая, что собеседник примется открещиваться от подозрений в шарлатанстве и доказывать, какие они тут способные и умелые. Что ж, получается, в своих предположениях я не ошибся — Яковлеву действительно нужно было в Михайловском институте что-то ещё, помимо помощи в избавлении от вредных привычек. И, похоже, теперь понятно, что именно.

— Я тогда рассказал о слишком любопытном посетителе Степану, — речь, ясное дело, шла о Хвалынцеве, — а Степан его и переманил, — Бежин тяжело вздохнул. — И вот знаете, Виктор Михайлович, двойственное такое чувство меня тогда охватило. С одной стороны, даже рад был от столь неприятного человека избавиться, а с другой-то — деньги на том упустил, и немалые!

— А вот скажите, Юрий Иванович, — я изо всех сил просил тёзку быть предельно осторожным, чтобы не перебить откровенность Бежина неловким словом, — сильно ли вам подковырки этого Яковлева досаждали?

— Сильно, — не стал скрывать Бежин. — И ведь не станешь ему объяснять, всё равно же не поймёт почти ничего! А вот Степан с ним как-то сошёлся, я ещё удивлялся тогда этому. Он же со своим внушением запросто за один сеанс мог всё сделать, самое большее за два, а потом ещё не раз видел, как Яковлев этот к Степану приходил. Тоже непонятно было, что они друг в друге нашли… Обиделся я тогда сильно на Степана, пожаловался Фёдору Фёдоровичу, а Степан вон как со мной поступил…

— Это же в начале прошлого года было? — с подчёркнутым безразличием поинтересовался тёзка.

— Да, в феврале месяце, — подтвердил Бежин.

В феврале… А в июне на Владимирском тракте моя дорожка пересеклась с дорожками дворянина Елисеева и наёмного убийцы Голубка. Можете, конечно, посчитать меня параноиком, но что-то мне кажется, что за четыре месяца можно было и того самого Голубка найти да с ним договориться, и в Покрове подобрать человечка, что сообщил бы о выезде тёзки в Москву. Хотя да, соглашусь, предположение с очень и очень большим таким допуском, но тут теперь ничего и не прояснишь — того, что знает Бежин, мало, Хвалынцева уже не допросишь, спросить самого Яковлева можно будет только когда его поймают, но нам-то как раз для поимки Яковлева оно и надо! Но, увы, копаться сейчас в этих прошлогодних делах — всё равно, что лепить снежную бабу из прошлогоднего снега. Впрочем, кое-какие мысли у меня имелись, и с тёзкой я ими чуть позже поделюсь…

Глава 30

О плохом прошлом и хорошем будущем

— Нет, почему же, — недолго подумав, возразил тёзка. — В суд, конечно, с этим не пойдёшь, но к Карлу Фёдоровичу можно. По мне, версия у тебя хоть и не лучшая, но и не худшая далеко.

Это дворянин Елисеев так оценил мои соображения насчёт того, что желание Яковлева его убить как-то связано с посещением тем Яковлевым Михайловского института. Пока мы ехали из института в Кремль, я с ним этими соображениями поделился и вот, получил оценку почти что юриста. На самом деле, именно такого восприятия я и ожидал, более того, даже где-то с ним соглашался, однако было бы интересно послушать аргументы, как тёзки, так и Денневитца, и посмотреть, насколько их аргументация совпадёт или не совпадёт с моей собственной. Сам я, как мне представлялось, оценивал версию вполне здраво, и прекрасно видел её слабые стороны — весьма вольное допущение, что «после этого» означает «вследствие этого», и практическую невозможность собрать прямые улики, это допущение подтверждающие. Сильная сторона имелась всего одна, зато мне она казалась перекрывающей все слабости — эта версия объясняла всё. Ну, всё, имеющее отношение к покушению на дворянина Елисеева, если точнее.

Выглядело всё это в моём представлении так: Яковлеву понадобились некие сведения о Михайловском институте, и он решил получить их, заведя в институте знакомства. Пришёл он в институт как клиент, попытался разговорить Бежина, а когда не вышло, воспользовался тем, что его перехватил Хвалынцев и узнал, что хотел, от Степана Алексеевича. Почему я считаю, что узнал? Потому что больше никаких попыток Яковлева подступиться к Михайловскому институту не было. Или, по крайней мере, таковые попытки остались нам неизвестными. Однако же полученные сведения привели Яковлева к необходимости устранения дворянина Елисеева. Вот, собственно, отсюда и растут слабые стороны версии — что такого сказал Хвалынцев Яковлеву, из-за чего тот так невзлюбил совершенно незнакомого ему человека, мы, боюсь, уже не узнаем…

Тем временем мы въехали в Кремль, тёзка по-быстрому переоделся в форменный сюртук и отправился на доклад к Денневитцу. Почти сразу явился и Воронков, однако начать Денневитц пожелал с доклада внетабельного канцеляриста Елисеева.

— Хм, думать он будет, — не особо одобрительно прокомментировал Карл Фёдорович реакцию Бежина на предложение помощи в возвращении к нормальной жизни. — Другой бы кто обрадовался, а этот, видите ли, подумает! Ладно, пусть подумает, я потом тоже подумаю, где ему помочь, а где и сам пускай справляется.

Ну да, понять Денневитца можно. Не каждому дворцовая полиция помощь предлагает, ох, не каждому, так что многие на месте Бежина и впрямь рады были бы, а он, такой-сякой-разэтакий, цену себе набивает, понимаешь…

— А Яковлев, поганец, и в Михайловский институт пролез, значит, — неодобрение в голосе надворного советника заметно усилилось. — Что-то у нас куда ни плюнь, везде в него попадёшь… Вы-то, Виктор Михайлович, сами как считаете, чего ради этого поганца в институт понесло?

Ну тёзка и выдал. Выдал всё то, что надумал на эту тему я, но, отдам ему должное, изложил мою завиральную идею куда стройнее и благообразнее, чем оно получилось бы у меня. Нет, определённо здешнее гуманитарное образование посильнее нашего будет, намного посильнее.

— Не слишком ли, хм, фантастично, Виктор Михайлович? — с явным сомнением спросил Денневитц.

— Не слишком, Карл Фёдорович, — тёзка так и не успел ответить, вместо него это сделал Воронков. — В свете того, что удалось узнать мне, совсем не слишком.

— Что же, Дмитрий Антонович, излагайте, — велел Денневитц.

— Сегодня проверены семь человек из восемнадцати, чьи имена были в списке, изъятом на квартире Хвалынцева, — начал Воронков. — Я начал проверку с лиц, имеющих наивысшие показатели предрасположенности к способностям, изучаемым в Михайловском институте. Так вот, трое из них мертвы, причём в одном случае это определённо убийство, в другом может быть убийством, и лишь в последнем убийством определённо не является. Из четверых оставшихся один, — Воронков обозначил поклон в тёзкину сторону, — присутствует здесь, один два года назад перебрался на Аляску, двое проживают в городе Подольске Московской губернии, ни с кем из них, кроме Виктора Михайловича, из Михайловского института не связывались.

— Про покойных подробнее, Дмитрий Антонович, — Денневитц приготовился внимательно слушать.

— Серов Василий Петрович, двадцати восьми лет, механик по арифмометрам Русско-Европейского коммерческого банка, пятнадцатого апреля прошлого года убит супругом своей любовницы Ганиной Зои Сергеевны Ганиным Фёдором Андреевичем, — выдал Воронков, глянув в записную книжку. — Дело я затребовал, однако успел и побеседовать со следователем, коллежским секретарём Максимовым. Тот рассказал, что о связи супруги на стороне Ганин не знал, пока не получил анонимное письмо, коим его известили о наличии у жены любовника и сообщили адрес, где Серов и Ганина встречались. Ганин явился туда, застал любовников вместе, Серова убил, дважды ударив винной бутылкой по голове, жену задушил голыми руками, после чего явился в полицию с повинной. Автора анонимного письма установить не удалось.

— Это, как я понимаю, определённо убийство? — захотел уточнить Денневитц.

— Именно так, Карл Фёдорович, — подтвердил Воронков и добавил: — Серов помечен в списке Хвалынцева как обладатель семи признаков.

— Дальше, Дмитрий Антонович, — потребовал Денневитц продолжения.

— Юрский Иннокентий Фомич, тридцати восьми лет, помощник инженера на заводе братьев Калининых, шесть признаков по списку Хвалынцева, в ночь с десятого на одиннадцатое мая прошлого года был насмерть сбит автомобилем на Золоторожском Камер-Коллежском валу, — назвал Воронков вторую жертву. — Свидетелей не было, автомобиль найти не удалось, и таким образом обстоятельства происшествия остались неизвестными. Однако умышленное убийство исключить здесь нельзя.

— Согласен, нельзя, — кивнул Денневитц. — Дело вы, Дмитрий Антонович, тоже затребовали?

— Затребовал, Карл Фёдорович, — ответил Воронков и перешёл к последнему на сегодня смертному случаю: — Кузес Евгений Мартынович, сорока одного года, семь признаков, столоначальник Надзорного департамента Министерства путей сообщения, был найден мёртвым у себя дома. Полицейским дознанием установлена естественная смерть от внезапной остановки сердца. Дело я тоже затребовал.

Да, скорость прохождения информации тут ни в какое сравнение с покинутым мной насквозь компьютеризированным миром не идёт. Тут вся документация существует и пересылается исключительно в «живом» бумажном виде, и дело это не быстрое. Но углубиться в размышления на эту тему я не успел, потому что Денневитц снова завладел общим вниманием.

— Мне всё это не нравится, — поморщился он. — Очень не нравится. Продолжайте, Дмитрий Антонович, работу по списку Хвалынцева, надо получить ясную общую картину. Вам, Виктор Михайлович, мои поздравления, при всей смелости ваших предположений вы, похоже, не слишком в них ошиблись. В Покров вам, как я полагаю, ещё рано, пусть сначала Дмитрий Антонович разберётся с этим списком. Продолжайте пока изучать Михайловский институт изнутри, оно вам пригодится.

Как и Воронкову, тёзке оставалось лишь принять поручение начальства, признавая, однако же, что поручение в имеющихся обстоятельствах вполне разумное. В Покров дворянину Елисееву, конечно, очень хотелось, но сначала и правда лучше бы выяснить судьбы людей из списка Хвалынцева. Да и Денневитцу с Воронковым неплохо бы позаботиться о том, чтобы не повторилась трагическая история с несчастным господином Ноговицыным.

…На проверку остальных одиннадцати человек из списка у Воронкова ушло ещё два дня. Результаты, откровенно говоря, пугали — пусть к двум насильственным смертям прибавились ещё всего две, обе они прервали жизни людей с высокими показателями предрасположенности. Некий Генрих Андреевич Гартман, обладатель шести признаков, был застрелен из револьвера — уж не тот ли самый Голубок руку приложил? А Анастасию Максимовну Судельцеву её семь признаков не уберегли от порции крысиного яда. В этом случае, правда, установили вину племянника, пожелавшего ускорить получение наследства, но в свете остальных смертей дело, скорее всего, будет отправлено на доследование.

С остальными, слава Богу, ничего такого страшного не произошло — все девять были живы, возможно, и здоровы. Но у всех у них и число признаков предрасположенности не превышало пяти, да и то у троих всего человек, у остальных и того меньше. Тоже вот, кстати, вопрос без ответа — зачем Хвалынцеву понадобилось, чтобы об этих людях не знали в Михайловском институте? Денневитца этот вопрос также занимал, судя по тому, что Карл Фёдорович запустил по всем живым процедуру их негласной проверки силами полиции и жандармов. Не просто же так появились эти люди в списке Хвалынцева, должно, просто обязано быть какое-то объяснение такому его к ним отношению…

Ещё через день Воронкову доставили дела по всем смертным случаям в списке Хвалынцева, включая и тот, где смерть признали естественной, и сыщик принялся внимательно их изучать. Сидел он с ними целый день, а затем отправился лично беседовать с теми, кто вёл по этим делам следствие.

Дворянин Елисеев каждое утро добросовестно выдвигался в Михайловский институт. Эмма получила-таки обещанные Кривулиным выходные, и эти дни тёзка перемещался между кабинетом Кривулина, секретным отделением, отдельной палатой в институтской лечебнице, которую сейчас занимал Бежин, и столовой, периодически задерживаясь в каждом из этих мест. Задерживаясь, ясное дело, не просто так. Потихоньку тикал срок, отпущенный Денневитцем институтским руководителям на составление проектов улучшения работы заведения, и как-то неожиданно для себя, впрочем, для меня тоже, тёзкины акции в институте взлетели до небес — каждый из озадаченных Карлом Фёдоровичем деятелей пытался заранее довести до него через дворянина Елисеева свои идеи, а заодно и ненавязчиво так выяснить, чего бы написать такого, что обязательно понравится высокому начальству в Кремле.

Кривулин, которому Денневитц поручил подготовить тёзку на место преподавателя, предельно мягко обращал тёзкино внимание на то, что уровень его собственной подготовки пока что не столь высок, чтобы самостоятельно преподавать, и аккуратно подводил дворянина Елисеева к мысли, что лучше бы ему взять на себя общее руководство обучением чинов дворцовой полиции и иных подобных служб, оставив само обучение институтским специалистам. На первый взгляд, идея смотрелась здравой, но мы с тёзкой оба понимали, что Сергей Юрьевич просто не хочет остаться здесь на вторых ролях, и даже более того, пытается создать условия, при которых тёзка, формально пребывая в роли руководителя, фактически будет от него, Кривулина, зависеть. Ну-ну, флаг ему в руки…

Ротмистр Чадский, на собственной шкуре испытав действие изучаемых в институте способностей, впечатлился настолько, что вообще предложил вывести институт из структуры Академии наук и подчинить его напрямую ведомству дворцового коменданта с особо оговорёнными правами в отношении института и Отдельного корпуса жандармов. Ну да, так Александр Андреевич имел возможность если и не стать директором института, то уж второй номер в институтской иерархии получить почти что обязательно, а поскольку ротмистру на таком месте сидеть не особо прилично, значит, и повышения в чине дождаться.

С Эммой пока разговора на эту тему не было, но тут ни я, ни тёзка каких-то сложностей не ожидали.

А вот Бежин сумел и меня, и дворянина Елисеева удивить. Удивить настолько, что тёзка взял на себя смелость предложить и ему письменно изложить свои соображения. Юрий Иванович считал желательным создать при институте настоящее учебное заведение для лиц, у которых выявлена предрасположенность к овладению теми самыми способностями, причём заведение открытое и общедоступное. Не сказать, что дворянину Елисееву идея прямо так уж понравилась, но мы с ним оба видели, как можно её критиковать, чтобы в процессе критики подвести начальство к несколько иному варианту исполнения, который нам представлялся и более реалистичным, и более полезным.

Чем мне лично эта аппаратная активность нравилась, так это тем, что институтское начальство старательно демонстрировало полное принятие новых правил игры. Собачиться между собой они, понятно, не перестанут, только теперь будут это делать, соперничая за внимание и милость Кремля, а это уже совсем другое дело. Тёзка спорить со мной даже не пытался, его новые реалии в институте тоже устраивали. Он даже на очередном докладе у Денневитца позволил себе сказать несколько слов об этих новых институтских реалиях, понятно, в более мягких оборотах, чем это объяснял ему я. Денневитцу, кстати, понравилось.

Тем временем отгуляла свои премиальные выходные Эмма, и наша с тёзкой жизнь резко улучшилась. Пусть разлука оказалась недолгой, встречу мы отметили в таком угаре, будто не виделись уже не знаю сколько. Умотались мы, конечно, знатно, но оно и к лучшему — говорили потом об институтских делах, уже не отвлекаясь на сладостные телодвижения.

— Круто Карл Фёдорович взялся! — оценила Эмма мой рассказ. — Но оно и правильно, нельзя тут по-другому, никак нельзя.

— Ты-то свои предложения написала? — спросил я.

— Успею ещё, — отмахнулась женщина. — Я тут поговорила с Бежиным, — ну да, о деле Эмма не забывала и прежде чем мы друг до друга дорвались, успела и осмотреть пациента, и побеседовать с ним, — и знаешь, мне понравилась его задумка об училище при институте…

— И чем же она тебе понравилась? — стало мне интересно.

— Я же говорила тебе о высшем и низшем видах целительства, — напомнила она. — Добавлю, в низшем виде тоже далеко не все могут достичь таких успехов, как Николаша Михальцов, очень многие так и останутся на самом начальном уровне. Но даже с такими способностями они могут помогать людям. И почему бы не выучить их, не дать им раскрыть свои таланты? А если их обучение будет подтверждено установленной аттестацией, то наша медицина получит немало сестёр и фельдшеров, способных исполнять свою службу намного лучше тех, кто имеет обыкновенное образование!

Хм, не поспоришь, неплохо придумала. Не знаю уж, что и как с другими способностями, а вот по целительской части толк от таких училищ и правда был бы ощутимый…

— Тёзка твой, кстати, когда сестру свою приведёт? — Эмма показала себя прямо-таки мастерицей напоминаний.

— Прости, не до того нам с ним сейчас, — поспешил я защитить дворянина Елисеева от подозрений в безответственности. — Но как только, так сразу.

— Как только, так сразу? — переспросила Эмма и весело хихикнула. — Ну ты и умеешь сказать! И где такого набрался-то?

Ах ты ж, чёрт! Который уже раз, расслабляясь с Эммой, прокалываюсь! То с тогдашними моими шмотками, то со словечками и выражениями… И ведь не не удержишься в такой-то обстановке, вот что самое страшное. Опять же, расслаблены мы были настолько, что наиболее действенный способ отвлечь внимание подруги от скользкой темы — распустить руки — оставался для меня недоступным ввиду полного удовлетворения на данный момент тех самых желаний и потребностей. Пришлось перевести разговор снова на тему Бежина — кажется, помогло. Вот только надолго ли?..

Глава 31

Служебная рутина

— Да мать же её!.. — Тёзка затормозил, переключил передачу, развернулся и отъехал на исходную позицию.

— Отдохни, — посоветовал я. — И давай-ка подумаем, что у нас не так.

— А чёрт его знает! — своё недоумение дворянин Елисеев выразил очень уж эмоционально. Впрочем, право на такую эмоциональность имел он полное и неоспоримое — вот не получалось у нас ничего, хоть ты тресни!

Что, по идее, должно было получиться? Да вот, задался тёзка вопросом: если он может телепортировать себя, любимого, других людей и даже машины, то почему бы всё это не совместить? В смысле, почему бы не телепортироваться из точки А в точку Б не просто так, а двигаясь в автомобиле и этим самым автомобилем управляя?

Идея эта пришла в нашу общую голову не просто так. Поскольку рано или поздно отбывать в Покров тёзке придётся, встал вопрос, как бы устроить так, чтобы очередной наёмный убийца опять не лишил жизни совершенно постороннего человека. Вот дворянин Елисеев и додумался до того, чтобы навестить родительский дом на своей «Яузе», на ней же вернуться потом в Москву, но не обычным порядком, а через телепортацию. Выглядело оно более чем привлекательно — уж обеспечить отсутствие чужих глаз на старте и на небольшом участке, куда должна прибыть машина в Покрове, всяко проще и надёжнее, чем охранять тёзку с автомобилем всю дорогу. То же самое и на обратном пути — прикрытием в Покрове озаботится Греков, а в Москву «Яуза» попадёт туда, где никого чужого быть попросту не может, да хоть в тот же Кремль. Надворному советнику Денневитцу идея ожидаемо понравилась, и он дозволил проведение опытов на полигоне лейб-гвардии Кремлёвского полка недалеко от подмосковной Балашихи. Вот только опыты эти так пока и оставались безуспешными.

Обязанностей внетабельного канцеляриста Елисеева по освоению возможностей Михайловского института в плане обучения чинов дворцовой полиции и иных служб никто, кстати, тоже не отменял, и неудачные автомобильно-телепортационные эксперименты тёзка чередовал с поездками в институт, чему мы оба были только рады — ведь в институте нас помимо важных и серьёзных дел ждала Эмма. Она, кстати, тоже изложила свои соображения по нормализации работы института. В основном это была довольно толковая проработка идеи Бежина, разве что с явным уклоном в обучение целительству, но тут, что называется, ей и карты в руки.

Однако же, как бы там ни было, общение с Эммой проходило больше по любовно-постельной части, чем по деловой. А вот с частью деловой дела обстояли не так уж и хорошо…

В поисках способов преодоления сложностей с автомобильной телепортацией тёзка обратился к Кривулину, вот тут-то окончательно и выяснилось то, что мы с дворянином Елисеевым где-то как-то ощущали, но не могли для самих себя сформулировать, прямо как та умная собака, которая всё понимает, а сказать не может.

— Даже не знаю, Виктор Михайлович, чем можно вам помочь, — вопрос дворянина Елисеева поверг директора института в задумчивость. — Должен признаться, я здесь решения не вижу. Это, конечно, не значит, что решения нет, но…

Тёзка терпеливо ждал, когда Сергей Юрьевич продолжит, мне не оставалось ничего иного, как ждать вместе с ним.

— Но я, как мне представляется, вижу суть ваших затруднений, — снова заговорил директор. А вот это уже интересно… — Суть тут, на мой взгляд, в том, что вы, находясь в автомобиле, не можете определить точку приложения вашего желания и вашего ментального усилия. Да, пожалуй, что так.

Вот! Вот оно, то самое, что не могла сказать та умная собака, которую мы с дворянином Елисеевым столь убедительно изображали! Точка приложения!

— Видите ли, Виктор Михайлович, — Кривулин перешёл к разъяснению подробностей, — когда вы телепортируетесь сами, в одиночку или с другими людьми, вы прилагаете ментальное усилие к себе и вашим спутникам, задавая одновременно этому усилию направление движением вашего тела и тел ваших спутников. Когда же вы телепортируете материальные предметы, ментальное усилие вы прилагаете к ним, опять-таки задавая ему направление движением руки. Так ведь?

— Так, Сергей Юрьевич, — тёзке оставалось лишь согласиться с очевидным и давно понятным.

— А к чему, и главное, каким образом вы можете приложить это усилие, сидя в автомобиле? — вопросил Кривулин. К себе не можете, потому что у вас нет возможности шагнуть. К автомобилю не можете, потому что в данном случае он не является для вас внешним предметом, каковой вы должны телепортировать, оставаясь на месте. Вот вам, Виктор Михайлович, и причина неудачи.

И вот что тут скажешь⁈ Умнейший человек Сергей Юрьевич, что есть, то есть… Ведь ни убавить, ни прибавить — несколько слов и проблема изложена во всей её неприглядности. Нет точки приложения — нет телепортации.

— Но я бы не стал утверждать, что всё так уж бесполезно, — обнадёжил Кривулин тёзку. — Ищите, Виктор Михайлович, думайте. Я не удивлюсь, если найти решение вы всё же сумеете.

— Спасибо на добром слове, Сергей Юрьевич, — слова директора тёзке были, конечно, приятны, но хотелось чего-то конкретного, что помогло бы понять, в каком направлении то самое решение искать. В итоге дворянин Елисеев потратил ещё день на раздумья, замучал меня вопросами и идеями, по большей части совсем уж завиральными, и мы с ним мудро решили пока что вопрос отложить. В конце концов, обычная-то телепортация оставалась тёзке доступной. Обычная, ага. Дожили, понимаешь, такие вещи обычными стали…

— Я понял вас, Виктор Михайлович, — каким-то сильно огорчённым Денневитц после тёзкиного доклада не выглядел. — Что же, в Покров вам всё равно пока рано, успеем ещё придумать, как с вашим отбытием и прибытием поступить.

Да, в Покров пока рано. Работа по списку Хвалынцева ещё продолжалась, и мало-помалу открывались там интереснейшие подробности. Выяснилось, например, что помощник инженера Юрский, насмерть сбитый неустановленным автомобилем, был заядлым игроком, причём играл не в игорных домах, а в приятельских компаниях. Умно, кстати — в игорных домах он быстро бы попал в чёрные списки, потому что с завидным постоянством выигрывал, а вот среди своих знакомых просто прослыл невероятным везунчиком, обеспечивая себе доход, как минимум не меньший, чем плата, получаемая им на заводе. Но то ли кого-то обыграл господин Юрский очень уж крупно, то ли просто кому-то из его знакомых сильно не понравилось постоянно проигрывать… В общем, отправилось дело на доследование, чтобы выявить всех, кто составлял господину Юрскому компанию в его увлечении, и дать возможность титулярному советнику Воронкову вдумчиво с ними побеседовать.

Кстати, не один Юрский отличался такой удачливостью в играх — двое москвичей из тех, кто до сих пор оставался в живых, успели, судя по словам соседей, примелькаться с систематической покупкой лотерейных билетов, а если учесть, что рассказывали об этом соседи с плохо скрываемой завистью, то покупки эти вовсе не были делом убыточным. Ну, для нас с тёзкой дело знакомое — купленные ещё перед похищением несчастной Анечки Фокиной лотерейные билеты принесли дворянину Елисееву в общей сложности почти одиннадцать тысяч рублей выигрыша, деньги эти тёзка по моему совету положил в сберкассу под неплохой процент, и если что, у нас имелась хорошая такая финансовая подушка безопасности.

Застреленный неизвестным преступником господин Гартман, лишённый дворянства из-за отказа от службы, безбедно жил, с успехом играя на бирже, что тоже было широко известно в узких кругах. Не настолько, однако же, узких, чтобы сведения прошли мимо внимания полиции, жандармов и кого-то ещё, кто поделился ими потом то ли с Бежиным, то ли напрямую с Хвалынцевым.

Невероятным везением отличались ещё три человека из списка, правда, везение это проявлялось в другом. Городовой среднего оклада [1] Яков Семёнович Бугримов в одиночку вступил в схватку с тремя вооружёнными грабителями, получил восемь ножевых ранений, однако до прибытия подмоги задержал всех троих, выжил и продолжал службу, гордо нося медаль «За храбрость» и получив повышение в чине. Некоего господина Мелентьева можно было бы посчитать хроническим неудачником — он постоянно становился жертвой несчастных случаев, попадая под автомобили, падая с третьего этажа и с моста, роняя на себя посуду с кипятком и так далее, но каждый раз отделывался наиболее лёгкими из возможных травм, так что скорее был кем-то средним между неудачником и везунчиком. А госпожа Семипяткина умудрилась побывать в двух автокатастрофах, крушении пассажирского поезда и трёх пожарах, неизменно оставаясь в живых и не получая никаких телесных повреждений вообще!

Но, как говорится, не везением единым — отметились в списке и люди, вокруг которых происходили необычные события иного рода. Например, среди родни и близких знакомых супругов Шаровых из Подольска оказалось очень уж много тех, кто совершенно неожиданно излечился от самых разных болезней, в том числе и весьма тяжёлых, и даже хронических — здесь тоже не обошлось без словоохотливых соседей.

Остальные пятеро либо никак себя не проявили, либо, что скорее всего, полицейские и жандармы пока не успели накопать о них сведений — каким-то же образом эти люди в списке Хвалынцева оказались…

Нашлись примечательные подробности и в деле об отравлении госпожи Судельцевой. Точнее, не в самом деле, туда это не попало, а в разговоре Воронкова со следователем. По словам Дмитрия Антоновича, этот пожилой уже многоопытный коллежский асессор, выслужившийся с самых низов, напрочь отказывался верить, что беспутный племянник сам додумался посыпать тётке яду: мол, такой был дурак и неумёха, что даже тут не справился бы. Да и приятели у него такие же балбесы были, что и он сам, но вот же нашёлся кто-то и подсказал. Видели, говорят, этого олуха в компании немолодого уже да на вид умного господинчика, да только что за господинчик, толком никто и не знал, ни имени его, ни откуда он вообще взялся. Так и не позволило начальство старому служаке даже вписать в дело упоминание о том господинчике — дескать, и сам племянник сознался, и все улики налицо, чего, Иван Степаныч, тебе ещё надо? Внятного описания примет таинственного господина тоже никаких не имелось, но что-то уж очень отчётливо запахло в деле знакомым уже душком того самого Яковлева, будь он неладен…

Дальше, однако, тёзке стало не до полицейско-жандармских новостей. Пришли предложения от Кривулина, Чадского, Бежина и Эммы, и Денневитц усадил дворянина Елисеева составлять на их основе единую бумагу для подачи наверх, разумеется, после того, как выкинул все идеи, показавшиеся ему негодными. Однако и эти отвергнутые предложения тёзке надлежало свести вместе, сочинив отдельный документ с обоснованием их нежелательности.

Вообще, конечно, институтские деятели напридумывали… Хитрее всех поступил Кривулин, что, в общем, и ожидалось. Помимо вполне толковых и обоснованных предложений по организации работы в институте, Сергей Юрьевич изящно прогнулся перед Карлом Фёдоровичем, предложив поставить госпожу Кошельную во главе медицинского направления, а под господина Елисеева даже создать почти что самостоятельное отделение прикладного обучения — что Денневитц благоволит Эмме Витольдовне, директор вовремя заметил, а уж с тёзкой тут и так всё было ясно. Под этот прогиб Кривулин пытался протащить расширение собственных полномочий, да ещё и усложнить до предела процедуру смены директора, то есть себя, любимого. Чадский, особо не мудрствуя, написал почти то же самое, о чём говорил с дворянином Елисеевым в последние дни. А Бежин разочаровал — если на словах его идеи смотрелись даже интересно, то в письменном виде он растворил их в таком оголтелом прожектёрстве, что мы с тёзкой даже засомневались, а стоило ли вытаскивать Юрия Ивановича из сумасшедшего дома. Вот Эмма приятно удивила — её проект отличался продуманностью и взвешенностью, разве что некоторый перекос в сторону целительства был заметен, но ожидать от неё чего-то иного уж точно не стоило.

Вполне ожидаемой оказалась и реакция Денневитца. Записку Кривулина в организационной части он сдержанно похвалил, в части назначения госпожи Кошельной и господина Елисеева похвалил уже чуть громче, но по поводу директорских аппетитов отпустил парочку далеко не самых добрых замечаний. Предложения Чадского вызвали у Карла Фёдоровича глухое ворчание — есть у человека своя сфера ответственности, ею бы и занимался, но нет, весь институт переиначить ему захотелось, понимаешь. Бежина после прочтения его записки Денневитц пожелал отдать в подчинение Эммы Витольдовны, и пока она из него дурь не выбьет, никаких серьёзных дел ему не поручать. Записку самой Эммы надворный советник назвал самым дельным предложением из всех поступивших. Общим выводом комментариев Денневитца проходила мысль о том, что в общем и целом поручение его институтские деятели выполнили лишь частично, за исключением одной Эммы Витольдовны. В итоге дворянин Елисеев получил задание подготовить к подаче наверх одну докладную записку с предложением согласиться в целом с организационными планами Кривулина после их доработки, ещё одну об устройстве при Михайловском институте медицинского и целительского училища, и обоснование неприемлемости предложений Кривулина в части положения директора института. Немногие дельные моменты из записки Бежина Денневитц велел объединить с предложениями Эммы, а опус Бежина как таковой запретил даже упоминать.

Над всем этим тёзка неделю трудился как проклятый, выбираясь из своей квартиры в Никольской башне только в столовую да на ночь прогуляться, чтобы проветрить перед сном натруженные за день мозги. В чём-то я ему, конечно, помогал, но большую часть работы дворянин Елисеев добросовестно выполнил сам — всё же здешний канцелярит от привычного мне отличался довольно значительно, и написать так, чтобы ни у кого не появилось лишних вопросов, я бы не смог. Когда тёзка закончил, Денневитц затребовал все бумаги себе, и мы с дворянином Елисеевым тихонько злорадствовали — пусть теперь Карл Фёдорович в тёзкиной шкуре побывает! Ну да, ему же подавать эти бумаги наверх от своего имени надо, вот и придётся самому над ними посидеть. Понятно, после тёзкиных трудов ему уже легче будет, но всё равно…

Злорадствовали мы, правда, недолго — ровно до того момента, как Денневитц объявил дворянину Елисееву два выходных с правом провести их по своему усмотрению, но либо в Кремле, либо в Михайловском институте. Впрочем, скоро нам стало и не до благодарности любимому начальству — радость от встречи с Эммой вытеснила все прочие чувства. Вообще, конечно, странно тут всё вышло. Что для Эммы, что для тёзки роман начинался чисто как увлечение с прицелом исключительно на постельные удовольствия, я вообще оказался во всём этом замешан только как приложение к телу дворянина Елисеева, а теперь всё у нас держится именно на моих с Эммой чувствах, а тёзка тут считай что сбоку припёку. Но он молодец, не жалуется. Да и не на что ему тут жаловаться, если разобраться. Хотя, конечно, отношеньки у нас получились очень уж заковыристые — то ли секс втроём, то ли любовный треугольник, то ли хрен знает что вообще, сам я больше склонялся к последнему из названных вариантов.

— Я вот что подумала, — устроившись поудобнее после очередной доброй порции бесстыдных радостей начала Эмма, — а мы что, так и будем только здесь у меня встречаться?

Так, приехали. Кажется, комплексую по поводу характера наших треугольных дел только я один…

[1] В Российской Империи разряд нижних чинов полиции, включавший тех, кто в армии был младшим унтер-офицером (в полицию брали только отслуживших в армии)

Глава 32

Герой вчерашнего дня

— А где ещё? — изобразить искреннее удивление мне труда не составило, уж я-то знал, что больше и правда негде.

— Принимать тебя дома мне, к сожалению, было бы очень непросто, — посетовала Эмма, — но ты мог бы пригласить меня к себе…

Да-да. Объяснить восьмилетней дочке, что за молодой человек навещает её маму и уединяется с ней, было бы и правда непросто, тут Эмма права. Объяснить самой Эмме, что живёт дворянин Елисеев в Кремле, и растолковать, почему именно там, было бы, конечно, намного проще, но такое проходило бы уже как разглашение служебной тайны, о чём тёзка меня и предупредил, хоть я и сам всё понимаю. Но вывернулся — сказал, что живёт тёзка на служебной квартире, куда приводить гостей запрещено. И не наврал же, что самое главное.

— Виктор, а расскажи что-нибудь о себе, — не унималась Эмма. — А то я о твоём тёзке даже больше знаю, чем о тебе!

М-да, женское любопытство и само-то по себе страшная штука, а уж неудовлетворённое женское любопытство — это вообще смерть всем, беги и прячься, если успеешь… Увы и ах, именно оно нам с дворянином Елисеевым сейчас и угрожало. Хорошо хоть, догадалась спросить не голосом, а по нашей связи, взяв за руку. Так-то мы разговаривали обычно вслух, вряд ли сейчас Чадский рискнул бы подслушивать, но тут такой случай, что никакая перестраховка не лишняя, и хорошо, что Эмма это тоже понимает. Однако же как-то отвечать надо…

— Прости, Эмма, мне очень тяжело вспоминать, — хорошо, что управление телом было сейчас на мне, удалось и горечи в голос подпустить, и морду соответствующую состроить.

— Так выговорись, полегчает, — коварно предложила она.

— Не полегчает, — тут я изобразил прямо-таки обречённость. — Я ведь до того, как меня убили, очень хорошо жил, ты, боюсь, не представляешь даже, насколько хорошо, — да уж, представить себе жизнь в моём времени местным было бы до крайности затруднительно. — И вспоминать всё то, чего я теперь лишён…

— Понимаю, — покладисто согласилась Эмма. — Но если тебе захочется поделиться…

— … то я знаю, с кем, — показал я готовность пойти ей навстречу. Когда-то потом. Может быть. Как-то очень уж сразу Эмма приняла моё нежелание откровенничать и отправилась в душ.

— Не представляешь, насколько хорошо? — ехидненько передразнил меня тёзка. — А кто всё время восхищается, что у нас всё лучше, чем у вас было в те годы?

— Ага, восхищаюсь, — признал я. — Только я-то не в те годы жил, а почти век спустя.

— Ну, тоже верно, — настала тёзкина очередь смиряться. Я, правда, по доброте своей слишком сильно перед ним своей прошлой жизнью, в особенности окружавшим меня уровнем технического развития не сильно и выхвалялся, чтобы не травить понапрасну душу ему и себе, но общее представление обо всём этом дворянин Елисеев моими стараниями получил.

Тут Эмма выбралась из душа, тёзка её там сменил, и образовавшаяся пауза оказалась очень даже к месту — Эмма к нежелательным темам больше не возвращалась и вообще принялась одеваться в ожидании очередного пациента, поскольку выходной был только у тёзки. Дворянин Елисеев о делах тоже не забывал и собирался заглянуть к Кривулину. Договорились, что ещё встретимся ближе к концу дня, и разошлись.

— А скажите, Сергей Юрьевич, между Хвалынцевым и Шпаковским никакая кошка не пробегала? — спросил тёзка, когда закончили с приветствиями.

— Хм, так чтобы прямо уж кошка, я бы не сказал, но друг друга Степан Алексеевич и Александр Иванович и правда недолюбливали, — ответил Кривулин. — Но позвольте поинтересоваться, Виктор Михайлович, почему вы спрашиваете?

— Я же у обоих учился, — напомнил директору тёзка. — Методика у того и другого схожая, вот я и подумал, что хотя бы конкуренция у них должна была иметь место.

— Именно так, — согласился директор. — Но до каких-то публичных споров или, упаси Боже, конфликтов дело у них никогда не доходило.

— А непубличных? — уцепился дворянин Елисеев за слово.

— Тоже не припомню, — Кривулин даже руками развёл. — Впрочем, теперь-то это вообще не имеет никакого значения.

— Соглашусь, Сергей Юрьевич, — на том тёзка и откланялся.

Для Кривулина оно, надо полагать, и правда никакого значения уже не имело. А вот для нас с дворянином Елисеевым — совсем наоборот. Собственно, разговор этот тёзка затеял по моему наущению, чтобы проверить очередную мою идею. Имея представление о том, какие формы могла принимать конкуренция в Михайловском институте, можно было бы предположить, что и убийства людей из списка Хвалынцева могли стать проявлением этой самой конкуренции. Могли, конечно, и не стать, но, во-первых, почему бы эту версию и не проверить, а, во-вторых, ещё парочку версий я тоже припас, одну на случай отпадения этой, вторую — если версия с конкуренцией получит хотя бы косвенное подтверждение.

Идти в секретное отделение смысла не было, там тех времён не застали и ничем нам с тёзкой помочь не могли, поэтому дворянин Елисеев при полном моём одобрении уверенно направился в столовую — всё-таки после упражнений с Эммой наш общий организм настойчиво требовал пополнить запасы питательных веществ. Помимо восполнения энергоресурсов, поход в столовую позволил убить около часа времени, но идти к Эмме всё равно было ещё рано, и тёзка вернулся пока что в Кремль, чтобы посидеть с университетскими учебниками — до конца очередного семестра времени более чем хватало, но это же не повод забросить учёбу, чтобы потом навёрстывать упущенное в авральном режиме.

Второй за день визит к Эмме дал нам с тёзкой настоящее ощущение выходного дня, наполнив обе наших души радостью и почти что счастьем. Эмма, похоже, тоже испытывала нечто подобное. Неудобные вопросы она в этот раз не задавала и вообще вела себя так, будто и в прошлый раз они не звучали. Нет, она, конечно, спросит ещё не раз, не два и не пять, но будет это не сегодня, и, надеюсь, не завтра. А так всё было настолько хорошо, что даже жалобы Эммы на занятость пациентами на первую половину завтрашнего дня настроения ни ей, ни нам с тёзкой не испортили.

С утра, пока наша дама занималась целительством, тёзка заглянул к Воронкову, удачно перехватив сыщика, только что вернувшегося с очередной встречи с кем-то из бывших коллег по московской сыскной полиции — он так и продолжал проверять список Хвалынцева. Озвученную тёзкой просьбу допросить Шпаковского Дмитрий Антонович поначалу воспринял без особой радости, но когда дворянин Елисеев растолковал смысл такого допроса, пообещал отправить соответствующую бумагу прямо сегодня. Не скажу, что мы питали какие-то большие надежды, но в наших условиях любая зацепка, пусть и самая маленькая, была бы к месту.

— Ого! — вырвалось у меня, едва мы с тёзкой вошли в комнату отдыха Эммы. Да уж, было чему удивиться — куда-то делась обычно стоявшая на низком столике посуда, сам столик был завален толстым слоем журналов мод на нескольких языках, и ещё две стопки таких журналов нашлись под столиком. — Ты что это, модами увлеклась? — что госпожа Кошельная за модными веяниями, мягко говоря, не особо следила, я вроде уже упоминал.

— У меня несколько выгодных пациентов подряд было, — виновато улыбнулась Эмма. — Вот я и подумала, а не обновить ли мне гардероб?

Хм-хм-хм… Вот не скажу, что идея мне не понравилась, отойти от образа этакой старомодной дамочки подруге было бы и неплохо, но обилие этой глянцевой макулатуры, честно скажу, пугало — не слишком ли круто Эмма Витольдовна взялась? Оставалось только надеяться, что к смене своего образа наша подруга отнесётся с присущим ей здравомыслием. Я, правда, успел ещё подумать, что с журналами этими что-то не так, но Эмма сняла очки, прильнула ко мне, и все мои мысли улетучились известно куда. Я и потом не мог припомнить, была ли у нас когда-либо раньше встреча, по разнузданности и бесстыдствам сравнимая с этой…

Едва дворянин Елисеев вернулся из Михайловского института, зашёл Воронков и огорошил нас с тёзкой известием, что допрашивать Шпаковского мы отправляемся прямо завтра с утра. Тёзка уже начал было соображать, что ему брать в дорогу, потому как Александр Иванович, по его прикидкам, должен был отбывать каторжные работы никак не ближе Урала, но Воронков сказал, что поедем мы в Бутырскую тюрьму. А уж когда Дмитрий Антонович рассказал, почему господин Шпаковский не поехал на каторгу, тёзка не удержался и самым неприличным образом заржал как целый кавалерийский эскадрон. История и в самом деле случилась просто анекдотическая, не сказать бы сильнее.

Уж не знаю, откуда у Александра Ивановича нашлись деньги на адвоката, при том, что в приговоре суда значилась, помимо каторги, ещё и конфискация имущества, но нашлись. Адвокат оказался умельцем под стать уплаченной ему суммы, и сумел совершить, казалось бы, невозможное — по его апелляции Верховный суд пересмотрел дело и сократил Шпаковскому срок аж на семь лет, нашлись-таки нужные зацепки. Вот только победа оказалась пирровой, и на месте Александра Ивановича я бы, наверное, подал на адвоката в суд, чтобы вернуть деньги, да ещё и получить сверху нехилую такую компенсацию. Честно сказать, из объяснений тёзки я понял не так много, но смысл уловил — в Верховном суде законы знают не хуже любого адвоката, а уж толковать те законы умеют всяко лучше. В итоге вместо двадцати пяти лет на каторге Шпаковский отсидит восемнадцать… в одиночной камере. Что лучше, даже не спрашивайте, ни я, ни тёзка этого не скажем, потому что сами не знаем.

— Что, Виктор Михайлович, пришли торжествовать? — сказать, что Шпаковский сильно обрадовался новой встрече с бывшим пленником и учеником, было, конечно, нельзя, но держать фасон он честно пытался.

— Ну что вы, Александр Иванович, я совсем не за этим, — тёзка постарался изобразить самую добродушную улыбку, какую мог. Кажется, получилось, потому что Шпаковский явственным образом растерялся. — Я хотел поинтересоваться вашим мнением о Степане Алексеевиче Хвалынцеве…

Вот тут Шпаковскому стало не по себе по-настоящему. Я бы сказал, что на него накатила злоба, хорошая такая, что называется, чёрная.

— Хвалынцев⁈ — чуть не выплюнул он. — А этот… — в последний момент бранное словцо Александр Иванович всё-таки удержал, — тут каким боком⁈

— А что так злобно-то? — спросил тёзка.

— Уж простите, Виктор Михайлович, не ваше это дело, — мрачно ответил Шпаковский. — И ничего вам рассказывать я не стану.

— Моё, Александр Иванович, моё, — дворянин Елисеев заранее договорился с Воронковым, что до определённого момента будет на допросе номером первым, и сейчас вовсю отводил душу. — Впрочем, я бы даже сказал, что наше с вами.

— Это, простите, как? — от удивления Шпаковский сбавил тон.

— Степан Алексеевич оказался причастен к покушению на меня, — сухо ответил тёзка. — Есть у вас что сказать по этому поводу?

— Даже так⁈ — взвился Шпаковский. — Знаете, Виктор Михайлович, а ведь и есть! Правда, только подозрения…

— Рассказывайте, — в этот момент я готов был гордиться тёзкой. Сработало же!

Шпаковский и рассказал. Как они с Хвалынцевым рвали друг у друга сведения о перспективных людях с хорошим количеством признаков предрасположенности. Как Бежин по-родственному подыгрывал Хвалынцеву, а он, Шпаковский, приплачивал помощнику Бежина и всё равно узнавал о тех, кого Юрий Иванович прятал от директора.

— … такие два человека были! — в какой-то момент Александра Ивановича по-настоящему проняло. — Уникальнейших талантов! Уникальнейших! Но не успел, не успел я у Бежина бумаги на них выкрасть… И знаете, что? Один застрелен, второй попал под автомобиль! Насмерть! Уже после того, как Хвалынцев о них узнал!

— Гартман и Юрский, если не ошибаюсь? — осведомился тёзка.

— Д-да… — опешил Шпаковский. — Вы и до этого докопались⁈

— Докопались, Александр Иванович, докопались, — для чего эти удачливые игроки могли понадобиться Шпаковскому, мы с тёзкой примерно представляли.

— Прижать его хотите, значит… — Шпаковский тяжело вздохнул. — Не знаю, получится ли у вас… Он же гипнотизёр, каких мало, вывернется. Я же потому напрямую с ним и не сцеплялся никогда.

— Знаю, — тёзка посмотрел на бывшего учителя с этаким превосходством. — Пытался он меня подчинить, не вышло.

— Вот как? — оживился Шпаковский. — И как же вам удалось защититься?

— Стулом по голове, — что это не совсем его заслуга, дворянин Елисеев, понятно, упоминать не стал. Да и ладно, я не в обиде. — Насмерть, — добавил он необходимое уточнение.

— Далеко пойдёте, Виктор Михайлович, — прервал Шпаковский своё подзатянувшееся молчание, — далеко. Меня перехитрили, Хвалынцева упокоили… Даже горжусь, что учил вас. Горжусь! Но вы же не только порадовать меня этим известием пришли?

— Не только, — признал тёзка. — Про Яковлева Василия Христофоровича что-нибудь рассказать можете?

— И до этого добрались? — кажется, Александр Иванович устал уже удивляться. — Но он-то вам зачем? Пустой человечишка, совсем пустой.

— У нас есть основания полагать иное, — подпустил тёзка туману. — Но вы, Александр Иванович, рассказывайте, не молчите.

— Приходил он ко мне, — вздохнул Шпаковский. — Потом мне сказали, что приходил как раз от Хвалынцева. Я, было дело, принял поначалу Яковлева за шпиона, но быстро его раскусил. Обыкновенный аферист, да и не самый умный вдобавок.

— Подробнее, Александр Иванович, можно? — мягко нажимал тёзка. — Почему шпион, почему аферист, почему не самый умный?

— Спрашивал слишком много, — поморщился Шпаковский. — Разнюхивал. Но так, по-глупому, всё про деньги, про заработки… В шарлатанстве обвинять пытался, думал, оправдываться перед ним начну, да много чего и выболтаю. Да и так… Взрослый человек, по речи судя, так даже образованный, а нарядился, как пижон сопливый. Чего ради Хвалынцев с ним снюхался, какие дела у них были, даже представить не могу.

Да, не так уж и долго просидел Александр Иванович в одиночке, а сказалось это на нём не лучшим образом. Речь стала многословной, слегка сбивчивой, насытилась просторечными оборотами, не иначе, сказывалось отсутствие общения с равноценными собеседниками. Что же тогда с ним уже через пару лет будет? Ну да не наше с тёзкой это дело, не мы Шпаковского на ту дорожку толкали, что сюда его привела, сам себе этот путь выбрал.

Воронков кратко повторил вопросы под запись на бумагу, Шпаковский чуть более лаконично, чем в ходе беседы с тёзкой, на них ответил, протокол без возражений подписал — прямо-таки образец добросовестного сотрудничества со следствием. Прощался с нами он с явным сожалением. Что ж, могу только повториться — сам себя сюда завёл Александр Иванович, только сам…

— Шпион? — Денневитц будто попробовал слово на вкус. — А что, очень может быть, что и так… Но может и не быть… — вслух Карл Фёдорович проговаривал явно не все свои мысли, так что смотрелось это не очень понятно и даже загадочно. — В любом случае искать Яковлева продолжаем. Шпион он или кто, дело сейчас для нас не первое, для нас он прежде всего заказчик покушения на Виктора Михайловича. Есть, господа, какие соображения?

Соображения, конечно же, были, что у нас с тёзкой, что у Воронкова. Выслушав их, Карл Фёдорович пожелал узнать, закончил ли Воронков с проверкой списка Хвалынцева. Дмитрий Антонович доложил, что закончил, что говорить о каких-то результатах в розыске убийц Юрского и Гартмана, как и в поисках автора анонимки, полученной убийцей Серова и доследовании по убийству Судельцевой, пока преждевременно, что смерть Кузеса действительно не имеет криминального характера, все же прочие фигуранты списка живы-здоровы и ни в чём противозаконном не замечены.

— Что ж, Дмитрий Антонович, продолжайте следить за розыском, — постановил Денневитц. — А ещё, господа, пора готовить вашу, Виктор Михайлович, поездку в Покров…

Глава 33

Не упустить момент

Так, в Покров, значит… Тёзка, ясное дело, был только рад, я его прекрасно понимал и даже поддерживал. А что, очень удобно, появляется историческая возможность совместить сразу несколько важных дел — и с родными повидаться, и с сестрой старшей поговорить насчёт её целительских способностей, и ухватить, наконец, ниточку, что должна привести нас с поднадоевшему уже Яковлеву, ведь хорошо же! А ещё хорошо, что случится всё перечисленное уже скоро, потому что пора, наконец, эту подзатянувшуюся детективную историю заканчивать. Опять же, жилищные условия в Кремле нас с тёзкой устраивали во всём, кроме отсутствия свободы, да ещё дворянин Елисеев отчаянно тосковал по своей «Яузе». С ней, кстати, у тёзки назревает ещё одна неприятность — с учётом провала попыток освоить автомобильную телепортацию Денневитц всерьёз рассматривал вопрос о поездке в Покров и обратно именно на машине и даже поручил разработать операцию прикрытия, вот только ехать дворянину Елисееву почти наверняка придётся не на родном авто, а на «Яузе» из кремлёвского гаража, на которую переставят тёзкины номера. Смысл тут в том, что, не желая доводить до покушения на непричастных людей, как оно вышло с убийством господина Ноговицына, Денневитц стремился и максимально обезопасить своего подчинённого — в кремлёвском гараже для этой поездки планировалось взять бронированную «Яузу», благо, на вид она ничем не отличалась от обычной. В общем, куда ни кинь, везде тёзку поджидали клинья, и с этим надо было кончать. Дворянина Елисеева в его стремлении к свободе я, повторюсь, всячески поддерживал, а то, понимаешь, Эмму привести некуда, а маленький диванчик в её комнате отдыха успел слегка поднадоесть…

М-да, Эмма… Тоже вот загвоздка… Её разное отношение к нам с тёзкой, как и наше разное отношение к ней обещали стать в недалёком уже будущем источником немалых проблем. Каких? Ну очевидно же! Дворянину Елисееву рано или поздно придётся ведь жениться — если вдруг никто ему самому даже не глянется, родственники возьмут решение вопроса в свои руки, здесь, насколько я успел понять, общественное мнение в этом плане настроено однозначно. И что тогда? Даже если он изменять жене с Эммой не станет, то ведь мне-то по доброте своей иной раз будет своё тело одалживать, ну я, по крайней мере, на это надеюсь. И поди потом объясни и докажи любимой супруге, что ты тут ни при чём… А мне прекращать отношения с Эммой как-то совсем не хочется, меня и отношения эти, и сама женщина целиком и полностью устраивают. Назвать нашу связь любовью было бы, конечно, не вполне уместно, но как сложилось, так сложилось, и сложилось в общем и целом неплохо.

Что касается Эммы, несколько неожиданно нарисовалась ещё одна проблемка — нас ждут несколько дней друг без друга. Денневитцу пришло в голову задействовать тёзку в помощь Воронкову, чтобы тот поскорее управился со списком Хвалынцева, точнее, с тем, что от него осталось — с доследованием дел об убийствах.

В полной бесполезности поисков автора и отправителя анонимки, приведшей к гибели господина Серова, мы с Дмитрием Антоновичем убедились довольно быстро. Ганин показал, что в гневе то письмо порвал вместе с конвертом и выбросил, его слова подтверждались тем, что обнаружить удалось лишь несколько обрывков, случайно избежавших мусорного ведра и помойки. Что-то по этим обрывкам установить не представлялось возможным.

Столь же скептически смотрели мы и на перспективы возобновления следствия по отравлению госпожи Судельцевой с целью полного выявления круга знакомств её отравителя, однако Воронков всё же решил его допросить, о чём и направил соответствующий запрос. Увы, ответ похоронил все надежды — этот урод что-то не поделил с другими каторжанами, они устроили ему «тёмную», и отделали так старательно, что через день он помер.

С поиском автомобиля, под колёсами которого погиб господин Юрский, всё тоже оставалось безнадёжным, но Воронков зарядил следователей работать по тем, кто с погибшим играл. Там, правда, работы более чем хватало, и ожидать быстрых результатов не приходилось.

Зато с убийством господина Гартмана нам повезло, причём дважды. Во-первых, в деле имелись показания двух свидетелей, видевших ехавшего с большой скоростью мотоциклиста сразу после услышанных ими выстрелов. Впрочем, уверенно сказать, что мотоциклист покидал место преступления, они не могли, поскольку само убийство не видели. А вот, во-вторых, сведения о том, что оный Гартман регулярно посещал проституток, оказывавших весьма нестандартные услуги, в своё время выкупил у Бакванского именно Яковлев, и именно возле дома одной из таких затейниц убийство и произошло. По отдельности, конечно, всё это смотрелось лишь косвенными уликами, но в своей совокупности указывало и на Яковлева, и на наёмного убийцу «Голубка».

— Вот что, Дмитрий Антонович, — постановил Денневитц, выслушав доклад Воронкова. — Полицейских сыщиков мы с вами расшевелили как следует, дальше пусть сами работают, вы их время от времени проверяйте и подгоняйте, если понадобится, сами же в эти дела более не углубляйтесь. Мы теперь точно знаем, что по меньшей мере к одному убийству по списку Хвалынцева Яковлев причастен, и для нашего дела этого пока довольно. Остальное уже у самого Яковлева будем спрашивать. Поэтому завтра вам обоим день отдыха, а затем готовим поездку Виктора Михайловича в Покров.

А круто так взялся Карл Фёдорович! Но нас с дворянином Елисеевым такая крутость даже радовала, потому как вела дело к завершению. И прав Денневитц — пришло время сделать всё, чтобы дальнейшие вопросы по делу задавать уже самому Яковлеву.

Но это потом, пока же надо использовать щедро выделенный начальством выходной. Вопрос тут для нас обоих не стоял — конечно же, провести его с Эммой! С утра тёзка ей позвонил, она сказала, что будет свободна после обеда, и к названному времени тёзка прибыл в Михайловский институт.

По какой-то непонятной мне прихоти Эмма сначала захотела допустить до себя дворянина Елисеева и лишь затем заняться со мной. Тёзку упрашивать не пришлось, желание дамы он исполнил со всем старанием, доставив ей и себе вагон удовольствий. Эмме пришлось даже взять небольшую паузу, чтобы прийти в себя после тёзкиного штурма, да и нашему с дворянином Елисеевым общему организму отдых не помешал. Тем не менее, начинать после перерыва я был вынужден с несколько худших, по сравнению с тёзкой, позиций, но я же умный, и потому поставил не на мощь и напор, а на изобретательность и разнузданность, используя всё то, что в понимании женщины было совсем уже запредельным бесстыдством. Тактика оказалась вполне успешной — мы буквально растворились в счастливом изнурении.

— Давно не приходил, — заметила Эмма, придя в себя. — Дела?

— Они, — признался я, не вдаваясь в подробности.

— Я вот тоже времени зря не теряла, — сдержанно похвасталась женщина.

— Я заметил, — тут у меня получилось даже кивнуть, подтверждая сказанное.

Да уж, не заметить было невозможно. Об обновлении гардероба дама в тот раз говорила не просто так, и сегодня я оказался просто поражён. Не скажу, что так уж хорошо разбираюсь в здешних модах, но, на мой взгляд, то одеяние, от которого тёзка второпях помогал избавиться Эмме, являло собой золотую середину между яркостью, подчёркнуто ложной скромностью и максимально допустимой, по здешним меркам, сексуальностью (это не я, это тёзка мне подсказал), приправленную безупречным вкусом, а уж нижнее бельё, по моим понятиям, непомерно скромное, тёзку повергло просто в неописуемое возбуждение — такого он не видал и в борделе госпожи Ланфар.

— Нравится? — в голосе Эммы слышалась гордость, вполне, впрочем, оправданная и честно заслуженная.

— Ещё как! — пылко ответил я и принялся переводить свои впечатления в многословные комплименты.

С явным удовольствием их выслушав, Эмма вдруг резко посерьёзнела и сказала:

— Я вот тоже кое-что заметила…

— И что же? — вот интересно, знал бы я, какой получу ответ, задал бы этот вопрос снова? Но задал бы, не задал, она всё равно бы сказала…

— Я выписала несколько модных журналов из Европы и Америки, — Эмма взяла меня за руку и перешла на ментальную связь, — и внимательно их просмотрела…

Чёрт, ну точно! Я же помнил, как мне резануло глаз что-то в тех журнальных залежах, что громоздились в комнате в прошлый раз, и лишь теперь до меня дошло, что именно — часть их относилась не к женским модам, а к мужским!

— Виктор, то, что твой тёзка мне показывал, не носят не то что в Америке, это вообще нигде не носят! — пригвоздила она. — Откуда ты? Из будущего?

— Почему обязательно из будущего? — попытался я отсрочить решающее объяснение. Избежать его никакой возможности уже не оставалось.

— Ну это же просто! — мой неуклюжий манёвр Эмма, похоже, приняла за обычную непонятливость. — Если таких фасонов нет сейчас и не было раньше, значит они только ещё будут!

Да, блин, и правда просто, проще уже и некуда… И что теперь?

— Что делать-то будем? — встрял тёзка, обалдев не меньше моего.

— Твои предложения? — соображал я всё ещё не очень, а потому цеплялся за любую возможность потянуть время.

— Ты умный, сам решай, — перевалил на меня ответственность дворянин Елисеев. Вот же гадик мелкий!

— Ты же понимаешь, она не отстанет, — обратил я тёзкино внимание на неизбежное. — Как тогда, после Хвалынцева.

— Тогда ты ей рассказал, — напомнил тёзка. — Сейчас тоже думаешь рассказать?

Нет, ну точно гадик! Сам же не против, но решение хочет переложить на меня! А чего, спрашивается, я хочу от юриста? Ох, да тут не о том думать надо… Тут надо прикинуть, чем может обернуться полное наше открытие перед Эммой, как и отказ от такого, вот что на самом деле важно, а этот балбес ответственностью перебрасывается…

Долго, однако, прикидывать не пришлось. Уйти сейчас в отказ означало бы в лучшем случае отсрочку, а что в худшем, даже предсказать невозможно, хотя женщина обиженная будет даже пострашнее женщины с неудовлетворённым любопытством, а тут же ещё и два в одном получится. Но если я пойду Эмме навстречу и всё расскажу, то…

Так, стоп. То — что? Что я в этом случае потеряю, то есть что потеряем мы с тёзкой? Хм, а ведь похоже, что ничего. Эмма всё равно уверена в правильности своего предположения, так что моё признание принципиально ничего тут не изменит. Молчать она тоже будет, как до сих пор молчит про саму нашу с тёзкой двуглавость. Ладно, с потерями, то есть с их отсутствием, разобрался, самое время глянуть, что мы можем тут получить, и можем ли вообще.

Хм, а ведь можем! Раз до сих пор обнаружить нашу с дворянином Елисеевым особенность только она и смогла, то её помощь в сохранении тайны от всех остальных лишней точно не будет, более того, она, помощь эта, может стать весьма и весьма эффективной. Надо только предметно на эту тему с Эммой поговорить, но это уже когда совсем умотаемся на диванчике…

— Что, молчание — знак согласия? — вклинилась Эмма в наши раздумья.

— Не совсем, — я как раз успел поделиться своими соображениями с тёзкой, а он — признать мою правоту и дозволить мне любые высказывания и действия в данных обстоятельствах. — Да, я из будущего, только не из вашего.

Честно говоря, смотреть на совершенно растерянную женщину мне даже понравилось. Есть, знаете ли, своя прелесть в женской беспомощности…

— Это… это как же так? — Эмма отчаянно захлопала ресницами. Да, это ей не институтские заморочки, такое тут и представить не могут. — Как — из будущего, но не из нашего? Из какого же тогда? Такое вообще разве может быть?

— Может, милая, ещё как может, — улыбнулся я. — Так-то история у нас общая, кроме последних ста сорока лет у вас и двухсот тридцати у нас.

— Ты меня в сумасшедший дом загнать хочешь⁈ — вскинулась Эмма. — Как такое может быть? Чтобы у нас сто сорок лет прошло, а у вас двести тридцать⁈

— Как — сам не знаю, не спрашивай. А что может — оно же так и есть. Когда меня убили, у вас был тысяча девятьсот тридцать второй год, у нас — две тысячи двадцать четвёртый.

— А как же так вышло, что тебя убили там, а ты сейчас здесь? — недоумевала Эмма.

— Не там, — пояснил я. — Каким-то образом мы с тёзкой пересеклись в его, в вашем, то есть, мире. Как меня к вам занесло? Знаешь, если бы я сам это понимал, то оно, может, и получилось как-то иначе…

— Покажешь сейчас, что там у вас носят? — кто о чём, а Эмма опять на вечную женскую тему. Что ж, сама просила — сама и получай…

Я показал. Обстоятельно так показал, хотя, конечно, наверняка что-то и пропустил. Но Эмме хватило. Тут даже без ресничных аплодисментов обошлось, она просто выпала, что называется, в осадок. Сколько она просто лежала, пытаясь осмыслить и переварить показанное, сказать не возьмусь, но долго, очень долго, наше с дворянином Елисеевым тело отлежало плечо, пришлось заворочаться, устраиваясь как-то поудобнее. Но тут Эмма вернулась, наконец, в себя, и началось…

В той жизни пришлось мне как-то побывать на допросе в ОБЭПе. Фирма, где я тогда работал, не слишком осмотрительно перешла дорожку одной госконторе, та и задействовала свои возможности. Неприятный, скажу вам, опыт я тогда получил. Лично мне тогда вывернуться удалось, но потом искал другую работу. Так вот, хоть я до сих пор и вспоминаю тот допрос с лёгким ужасом, ни в какое сравнение с допросом, что устроила мне Эмма, он не идёт. Её интересовало всё — история моего мира, устройство жизни в стране, цены, вообще всё. Вопросы сыпались хаотично, никакой логики в их последовательности не было, но легче от того мне не стало. Наоборот, постоянная смена тем даже малость выматывала. Ну в самом деле, рассказываешь, например, про банковские карты, вспоминаешь, что забыл объяснить разницу между картами дебетовыми и кредитными, собираешься к этому вернуться, но Эмма уцепилась за упоминание покупки по карте мороженого и ей интересно, сколько сортов этого лакомства у нас продаётся, что такое фруктовый лёд, и разговор постоянно перескакивает с одного на другое, потом сразу на пятое, а с него вообще на третье. Бардак, короче.

Прекращать это безобразие я взялся проверенным уже способом — вновь приступил к телу своей женщины. Эмма не противилась, видимо, сама устала от допросного марафона и рада была его закончить. Последовавший марафон другого рода измотал нас уже окончательно, на чём программа пребывания нас с тёзкой у Эммы и завершилась.

— И что дальше? — спросил тёзка уже в машине на обратном пути.

— Да ничего, — ответил я. — Всё то же самое, что и раньше.

— Ты же сам говорил: «Что знают двое, знает и свинья», — напомнил тёзка. — Даже если нас с тобой за одного считать, двое уже есть.

— Предлагаешь рассказать Карлу Фёдоровичу? — подначил я.

— Да что ты! — испуганно открестился от этакой перспективы дворянин Елисеев, не сразу сообразив, что это я так шучу. — Боже упаси!

— Ну да, — согласился я с такой оценкой. — Сейчас об этом и речи быть не может.

— Сейчас? — прицепился он. — То есть, думаешь, потом можно будет?

— Я думаю, для нас тут самое важное — не пропустить момент, когда будет можно, и не упустить время, когда будет нужно, — подпустил я туману.

— И когда же, по-твоему, оно понадобится? — поинтересовался тёзка.

— В одном из двух случаев, — принялся объяснять я. — Или когда будет видно, что Денневитц и сам вот-вот узнает, или когда раскрыть нашу двуглавость будет для нас намного, а лучше бы даже во много раз полезнее и выгоднее, чем продолжать её скрывать.

— А такое вообще возможно? — даже в мысленной беседе недоумение в словах дворянина Елисеева ощущалось чуть ли не на вкус.

— Вообще возможно всё, — философски ответил я. — Тут главное будет не пропустить момент.

— Пожалуй, да, — согласился тёзка. — Но пока оставляем всё, как есть?

— Да, — настала моя очередь соглашаться. — Пока так.

Январь-июнь 2025

Москва

К читателям

Итак, со второй книгой всё. Осталось пройтись мягкой тряпочкой, стирая очепятки и иные мелкие шероховатости. Пока не сделаю эту работу, цена на книгу останется нынешней, по завершении шлифовки поднимется до 150 рублей.

Сейчас я временно переквалифицируюсь из писателей в читатели — очень многим добрым людям обещал прочитать их книги, надо обещания выполнять, пока эти люди ещё остаются добрыми. Но это ненадолго, и уже скоро я возьмусь за третью книгу, начать выкладку которой планирую в августе-сентябре. Как говорится, до новых творческих встреч и следите за новостями!

Ваш автор

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Двуглавый. Книга вторая

Content

Двуглавый. Книга вторая

От автора

Глава 1 О делах новых и старых

Глава 2 Институтский переполох

Глава 3 Наказуемая инициатива

Глава 4 О справедливости

Глава 5 Ученье — свет

Глава 6 Больше знаний — больше вопросов

Глава 7 Дела учебные, лечебные и волшебные

Глава 8 Обо всем хорошем и ни о чем плохом

Глава 9 Отпускник

Глава 10 Плохие новости и хорошая работа

Глава 11 Череда необъяснимого

Глава 12 Тяжело в учении…

Глава 13 И в бою нелегко

Глава 14 Бывают в жизни совпадения

Глава 15 О языке, медицине и не только

Глава 16 Новые открытия и новые тайны

Глава 17 Генерал Гартенцверг

Глава 18 Кто же вы, господин Яковлев?

Глава 19 На грани

Глава 20 Размышления, обучение и вопросы

Глава 21 О разоблачениях и отношениях

Глава 22 Дела институтские

Глава 23 Два доклада

Глава 24 Прием против лома

Глава 25 Вопросы, вопросы, вопросы…

Глава 26 В преддверии новых времен

Глава 27 О доверии и не только

Глава 28 Искали одно, а нашли…

Глава 29 Прошлогодний снег

Глава 30 О плохом прошлом и хорошем будущем

Глава 31 Служебная рутина

Глава 32 Герой вчерашнего дня

Глава 33 Не упустить момент

К читателям

Nota bene