Джеймс Скотт

Оружие слабых

Повседневные формы крестьянского сопротивления

James C. Scott

Weapons of the Weak

Everyday Forms of Peasant Resistance

* * *

All rights reserved

© James С. Scott, 1985

© ООО «Книгократия», 2025

Предисловие переводчика

«Оружие слабых» в антураже глобальной смерти деревни

Великий американский антрополог и политолог Джеймс Кэмпбелл Скотт (1936–2024) не дожил всего несколько месяцев до выхода российского издания своей книги «Оружие слабых» – самой ранней из его работ, на сегодняшний день опубликованных на русском языке[1]. Автор этого предисловия не раз переводил важнейшие для современного социально-гуманитарного знания тексты, слишком долго искавшие путь к русскоговорящему читателю, но, пожалуй, ни разу ещё у меня не было ощущения, что книга, которая ждала своего часа много лет, выходит настолько своевременно. Всё дело в том, что сегодня многие процессы, которые Скотт – выдающийся крестьяновед, по определению Теодора Шанина, – на рубеже 1970–1980-х годов в небольшой деревне на севере континентальной части Малайзии, дошли до своего логического завершения уже в глобальном масштабе, и эта временнáя дистанция лишь подтвердила, что «Оружие слабых» – одна из тех парадигматических работ, смыслы которых только обогащаются по мере того, как момент их написания всё дальше уходит в прошлое. Если здесь допустима такая аналогия, то книгу Скотта можно сравнить с лучшими винами, которые добираются до пика своих свойств далеко не сразу, поэтому их не стоит пить в молодом возрасте. Сейчас, кажется, самое время наконец открыть эту работу, чтобы прочесть её в духе русской революционно-демократической критики середины XIX века, ставя во главу угла не банальное «что хотел сказать автор?», а куда более интересный вопрос: что сказалось по прошествии почти полувека?

«Оружие слабых», в оригинале вышедшее в 1985 году, во многом было продолжением предшествующей книги Скотта «Моральная экономика крестьянства» (1976), которая принесла ему репутацию талантливого исследователя. Но если в этой работе с подзаголовком «Восстания и средства к существованию в Юго-Восточной Азии» Скотт обращался к насильственным формам крестьянского сопротивления, то в «Оружии слабых», написанном по итогам четырнадцати месяцев включённого наблюдения автора за жизнью малайских крестьян, рассматривается противоположная стратегия. Волокита, притворство, неисполнение обязательств, нарочитое следование правилам, мелкие хищения, дуракаваляние, оговоры, поджоги, вредительство – вот лишь некоторые её формы, совершенно рутинные для крестьян не только в Малайзии, но редко попадавшие в фокус исследователей до появления книги Скотта. Кстати, стоит сказать пару слов о том, почему именно Малайзия. В 1960-х годах, когда Скотт учился в аспирантуре в Йеле, эта страна была чуть ли не самой безопасной для проведения исследований в Юго-Восточной Азии – регионе, который Скотт выбрал для себя еще в студенческие годы в Уильямс-колледже в Массачусеттсе. В соседней Индонезии последние годы правления президента Сукарно были ознаменованы кровавыми репрессиями против коммунистов, во Вьетнаме шла в ой на – Малайзия же тем временем демонстрировала явные успехи в «догоняющем развитии». Поэтому для полевых исследований Скотт отправился именно туда, а в 1967 году защитил докторскую о политической идеологии, основанную на интервью с малайзийскими политиками и чиновниками.

Основная посылка «Оружия слабых» предельно проста: крупные формы открытого крестьянского сопротивления – восстания или войны – представляют собой достаточно редкие феномены, возникающие после того, когда все остальные средства исчерпаны, или, грубо говоря, когда допекло. Проверить эту гипотезу очень просто. В самом деле, сколько масштабных крестьянских восстаний в Западной Европе можно вспомнить за последнюю тысячу лет, если извлечь из глубин памяти школьный курс зарубежной истории? Ответ: не больше пяти – французская Жакерия, восстание Уота Тайлера в Англии, Крестьянская вой на в Германии начала XVI века и «Великий страх» 1789 года, когда французские крестьяне после взятия Бастилии принялись громить замки сеньоров и делить землю. Вот, кажется, и почти всё, причём эти выступления длились в лучшем случае пару лет и преимущественно были разгромлены. Спрашивается: неужели крестьяне не сопротивлялись притеснениям всё остальное время? Конечно же, сопротивлялись – только формы этого сопротивления по большей части не становились фактами письменной истории, слишком уж мелкими они казались для её летописцев, в подавляющем большинстве горожан. Изначально на этот пробел в историографии обратил внимание, естественно, не Скотт: ещё в первой половине прошлого столетия великий французский историк, один из основателей школы «Анналов» Марк Блок указывал, что крупные крестьянские движения были лишь единичными событиями в сравнении с той «терпеливой и молчаливой борьбой, которую упорно вели сельские общины». Однако именно Скотту принадлежит честь едва ли не первого систематического описания этих форм сопротивления, причём в тот момент, когда крестьянство столкнулось с куда более опасным, чем феодальные сеньоры и даже глобальный капитализм, противником – с так называемым «государством развития».

* * *

Непосредственным макросюжетом книги Скотта является «зелёная революция» – совокупность процессов повышения производительности в сельском хозяйстве, развернувшихся во второй половине ХХ века преимущественно в странах глобальной периферии (в книге Скотта, написанной до распада СССР, используется более привычный на тот момент термин «Третий мир»). Эта фундаментальная трансформация аграрного сектора, основанная на внедрении новой техники наподобие уборочных комбайнов, новых технологий типа химизации и осуществлении грандиозных инфраструктурных проектов, сначала внесла свою лепту в быстрый рост мировой экономики после Второй мировой войны, а затем, когда эта волна была исчерпана, привела к резкому снижению глобальных цен на продовольствие[2]. Окончательную победу над голодом в масштабе планеты одержать так и не удалось, однако это был уже не тот «Царь-голод», который неотступно сопровождал человечество на протяжении тысячелетий – для десятков миллионов людей, прежде всего в небогатых странах, «зелёная революция» стала решением экзистенциального вопроса повседневного выживания. Этот момент в книге Скотта зафиксирован вполне чётко: в малайской деревне, где он проводил полевое исследование, опасность настоящего голода уже не угрожала никому, даже самым бедным – и это, конечно же, была типовая ситуация рубежа 1970-1980-х годов для тысяч деревень по всему миру.

Однако у «зелёной революции» была и обратная сторона – разрушение социального мира деревни. Этот процесс, представленный в «Оружии слабых» в мельчайших деталях, в течение ничтожного для истории промежутка – каких-то трёх-четырёх десятилетий – обернулся фактической смертью деревни, которую мы наблюдаем сегодня в глобальном масштабе. Чтобы это утверждение не выглядело голословным, обратимся к сравнительным данным о структуре населения малайского штата Кедах, где находится описанная Скоттом деревня с условным названием Седака. Ещё в 2000 году, согласно данным переписи населения страны, доля городского населения в этом классическом аграрном регионе, неофициально именуемом «чашкой риса Малайзии», составляла 39,3 %, однако два десятилетия спустя этот показатель увеличился до 67,3 %, лишь немного не дотянув до среднего по стране (около 75 %)[3]. Процесс необратим: вернуться в прошлое, где подавляющая масса людей жила в деревнях, уже не получится – ни в отдельном взятом штате Кедах, ни во всём мире. Поэтому сегодня «Оружие слабых» читается именно в контексте окончательного распада тысячелетнего аграрного уклада жизни, первые симптомы которого Скотт диагностировал на, казалось бы, совершенно частном примере деревни с несколькими десятками семей.

С чисто исследовательской точки зрения, Скотту сильно повезло, поскольку за десятилетие до него в той же самой деревне успел поработать японский экономист Кензо Хории, сделавший весьма подробное описание её структуры землепользования еще до начала «зелёной революции». Данные куда более подробного исследования, которое провёл Скотт (не поленитесь погрузиться в таблицы в основном тексте и приложениях – это как раз тот случай, который описывается расхожим штампом «говорящие цифры»), продемонстрировали, что всего за несколько лет в Седаке произошла ещё одна аграрная революция.

К концу 1970-х годов деревенские бедняки практически оказались в ловушке безземелья, из которой просматривался только один магистральный выход – перебираться в город без особых шансов вырваться из бедности и там. А что касается зажиточных крестьян-рисоводов, располагавших приличными земельными ресурсами и работавших на коммерческий рынок, то они не просто кратно увеличили свои доходы. Теперь, благодаря механизации и сузившемуся рынку труда, они могли, по сути, обходиться без своих не столь благополучных односельчан, которые стремительно маргинализировались в деревенском социуме, где главной ценностью некогда была классовая солидарность. Унижение от безделья – что может быть хуже для человека, чья жизнь наполнялась смыслом благодаря труду? А вместе с трудом утрачивался доступ и к другим основным факторам производства – земле и капиталу, а главное, к ощущению социального достоинства, которое не зависит от того, сколько денег у тебя в кармане или на счету.

Вот почему бедные крестьяне – если они принимали решение остаться в деревне – могли полагаться лишь на тактику пассивного сопротивления. В ситуации, когда почти никаких рычагов активного экономического воздействия у них больше не было, единственным инструментом в их распоряжении оставалась прежняя система репутаций и уважения. Но и эта традиционалистская реакция в условиях полной перестройки социальных отношений изначально была лишь временным решением. Оснований для уверенности в том, что бедняки Седаки (читай: всего аграрного сектора глобальной периферии) смогут существенно улучшить свои материальные перспективы в деревне, констатирует Скотт уже в начале книги, было мало, – зато имелись все основания рассчитывать на то, что эти люди окажутся проигравшими, как и миллионы крестьян до них.

На первый взгляд, всё это сильно напоминает предшествующие исторические сюжеты о приходе капиталистических отношений в сельскую местность – например, формирование аграрных латифундий в Латинской Америке в XIX столетии, когда сгон с земли обернулся для крестьян социальной катастрофой. Однако, подчёркивает Скотт, эта историческая аналогия в случае Малайзии не вполне уместна. В отличие от Латинской Америки, где крупным латифундистам противостояла огромная масса обездоленных крестьян (что в конечном итоге внесло немалый вклад в Мексиканскую революцию начала ХХ века), структура землевладения и землепользования в Кедахе была куда более диверсифицированной, а возможности для концентрации земель в руках немногих хозяев были очень ограниченными. Свои «социальные бандиты», используя термин Эрика Хобсбаума, в Малайзии, конечно, были, но ни один из них и близко не напоминал легендарных Панчо Вилью и Эмилиано Сапату.

Более сложной представляется параллель между стремительным приходом капитализма в Седаку и пролетаризацией английского крестьянства во времена Промышленной революции XVIII века – здесь я бы позволил себе домыслить эту аналогию, к которой не раз обращается Скотт. Сравнение ситуации, в которой оказались бедные малайские крестьяне в 1970-х годах, с ранним индустриальным капитализмом в Англии требует более углублённого анализа, позволяющего сделать ряд концептуальных выводов о макроисторической трансформации самой капиталистической системы. Отдельные черты сходства наподобие борьбы с машинами как главным источником бедствий и попытками организации труда – свои луддиты и протопрофсоюзные активисты в Седаке, разумеется, присутствовали – не должны заслонять главное: в эти периоды у капитализма были принципиально разные ключевые акторы.

Британским властям два-три столетия назад, наверное, и в голову не приходило, что концептуальной задачей их деятельности является развитие в том специфическом смысле, который это понятие приобрело в ХХ столетии с подъёмом доктрины девелопментализма, подразумевающей, что менее развитые страны могут догнать – а то и перегнать – страны, ушедшие в своём развитии далеко вперед. Такая постановка проблемы в самом деле содержит отдельный вопрос: было ли развитие – понимаемое прежде всего как ускоренное развитие – осознанной задачей «архитекторов» раннего капитализма? Скорее всего, нет – и здесь достаточно привести лишь одну цитату из, пожалуй, главного экономического текста той эпохи – «Богатства народов» Адама Смита. Во введении к своему трактату он указывал, что предметом исследования в его первой части будут «причины прогресса в области производительности труда и порядок, в соответствии с которым его продукт естественным образом распределяется между различными классами и группами людей в обществе»[4]. Слово «естественный» я выделил курсивом неслучайно. Если в территориях глобального капиталистического ядра экономические успехи были действительно достигнуты во многом естественным образом – во всяком случае, без пресловутых планов или долгосрочных стратегий развития, – то не успевшим вскочить на этот поезд вовремя пришлось предпринимать не столь уж естественные усилия по развитию, инициированные «благими намерениями государства», цитируя заглавие, пожалуй, самой известной работы Джеймса Скотта[5].

В интервью, которое автор этого предисловия однажды взял у Вячеслава Глазычева, ныне покойный мэтр российской урбанистики обронил такую фразу: «Управлять развитием, честно говоря, ещё никто не научился»[6] – именно о ней стоит помнить, пытаясь ответить на вопрос о том, почему эти самые благие намерения государства зачастую либо заканчиваются крахом, либо приводят к совершенно иным, незапланированным результатам[7]. Доктрина девелопментализма, исходившая из представления о человеке прежде всего как о homo economicus, предполагала, что ускорение развития может быть обеспечено при помощи копирования технологий и лучших практик – были бы деньги у государства как главного инициатора и субъекта развития, – а управление развитием возьмут на себя соответствующие государственные институты во главе с веберовскими рациональными бюрократами. Однако реальность оказалась гораздо сложнее – анализу этой проблемы, собственно, и посвящено «Оружие слабых», равно как и остальные главные работы Скотта.

Государственные инвестиции в создание в Кедахе ирригационной инфраструктуры, позволившей получать два урожая риса в год, на первых порах действительно принесли желанный результат: в начале 1970-х годов доходы и уровень жизни практически всех крестьян выросли. Но всего через несколько лет оказалось, что интенсификация и механизация производства поставили рисоводов в неравное положение, которое уже было невозможно отыграть назад. И если ещё за несколько десятилетий до этого бедные крестьяне могли уходить на неосвоенное пограничье, чтобы расчищать там земли и начинать жизнь практически с нуля, то теперь этот выход для большинства оказался заблокирован: переселение на новые земли было охвачено государственными программами, попасть в которые могли лишь довольно состоятельные и политически благонадежные селяне.

«Протестуй, не протестуй, неважно – всё равно ничего не выйдет», – эта фраза, которую повторяли бедные крестьяне в разговорах с поселившимся у них под боком американским исследователем, как нельзя лучше передаёт то ощущение социальной клетки, испытываемое многими из нас при встрече с непреодолимыми обстоятельствами, за которыми в конечном итоге стоит государство с его намерениями – в нынешних реалиях уже даже не благими или хотя бы сомнительными, а всё чаще откровенно дурными и вредоносными. Возможности для протеста так или иначе остаются даже в условиях, когда открытое недовольство почти невозможно – в том числе из-за постоянного разрастания репрессивного аппарата, – но местом этого протеста всё реже оказывается реальный социальный антураж. «Мой гнев – в моём сердце» – так сформулировал эту мысль для Скотта один из седакских бедняков. Смерть деревни доводит эту ситуацию, которую Бруно Латур в ином контексте описал формулировкой «Негде приземлиться», до логического предела: в мире, разделённом на национальные государства, каждый из нас в той или иной степени заложник их политики.

* * *

Прежде чем вернуться к этой теме в связи с теоретическими выводами, к которым приходит Скотт, стоит уделить немного внимания его исследовательскому и писательскому мастерству. В работе переводчика результат – и, конечно же, удовольствие от самого процесса – зависят прежде всего от того, удалось ли за несколько месяцев работы над книгой прожить внутри текста на одной волне вместе с её автором и его героями, даже если последними выступают абстрактные концепции. Так вот, за полтора десятилетия работы с переводами мне сложно вспомнить другую книгу, которая настолько бы напоминала целый мир, пусть даже невероятно далекий от собственных жизненных реалий: как говорится, где я – а где малайские крестьяне? Но именно в этом, пожалуй, и состоит главное достоинство книги Скотта. Прочесть её наверняка будет интересно даже тем, кто почти ничего не знает о Малайзии, кроме стандартных общих сведений об этой стране.

Эффект присутствия для читателя автор обеспечивает уже в первой главе, представляя серию зарисовок из повседневной жизни Седаки – от похорон дочери деревенского отщепенца Разака до посиделок местных бедняков, перемывающих кости односельчанам, и баек об одном местном хаджи, который скупил все земли в округе, был настолько скупым, что ходил в обносках, зато имел трёх жен. Всё это читается как хороший реалистический роман старой школы – недаром Скотт постоянно обращается к произведениям Бальзака, Золя, Брехта и Гашека (солдат Швейк для него, конечно же, выступает образцовым героем пассивного сопротивления). И если следующие несколько глав с обилием таблиц и цифр покажутся вам скучными, вернитесь к ним после шестой главы, где Скотт красочно описывает несколько деревенских конфликтов – банальную, казалось бы, «коммунальщину», за которой скрывается драматизм, а то и трагизм жизненных ситуаций их героев.

Вот лишь один из примеров того, как Скотт умеет совмещать дар наблюдения за деталями повседневности с анализом учёного, привыкшего видеть за деревьями лес. Ситуация, описанная в этом фрагменте книги, представляет собой образцовый пример проведения границ – одного из важнейших типов социального действия. Долгое время на въезде в Седаку стоял шлагбаум, который препятствовал попаданию в деревню грузовиков для вывоза риса прямо с полей. Эти ворота, ключ от которых хранился у одного из влиятельных селян, в конечном счёте предназначались для того, чтобы местные жители, занимавшиеся перевозкой риса до главной дороги или мельницы на собственных мотоциклах, не лишились своего небольшого заработка – хотя для многих крестьян эти фактически навязываемые услуги были невыгодны. И вот однажды ещё один уважаемый в Седаке человек, возмутившись предложенными ему расценками на вывоз его риса, нарушил давно установленные границы.

«Фадзил… решил взяться за проблему ворот кавалерийским натиском… Он отправился в Кепала-Батас, где встретился с знакомым китайским рисоторговцем, и тот послал в Седаку грузовик, который следовал за Фадзилом, ехавшим на мотоцикле. Добравшись до ворот, Фадзил слез с мотоцикла и взял ключ от шлагбаума у жены Лебая Пендека, заявив, что получил разрешение от Басира [местного лидера правящей малайской партии ОМНО] его открыть. К пяти часам вечера водитель-китаец и двое сопровождавших его малайских рабочих погрузили урожай Фадзила на грузовик и уехали… Тем временем новости о случившемся быстро распространялись, и вскоре в лавке Басира, где встречались сторонники ОМНО в Седаке, собралось немало разгневанных мужчин. Их настрой не вызывал сомнений. Несколько человек к этому моменту уже снесли пресловутый шлагбаум, как бы позволив себе ещё большее преступление, чем то, что совершил Фадзил. То, что он сделал, говорили они, „неправильно“ и „нечестно“ – более того, он поступил так, „будто это он был главным“, будто „он хотел порулить“. Кое-кто предлагал решить дело насилием: „Его надо застрелить!“, „Застрелить его немедленно!“…

Тем же вечером Басир собрал вместе пятерых человек, чтобы обсудить возникшую проблему. Особый замысел создания этой группы, возможно, заключался в том, чтобы изолировать Фадзила… Басир высказался за то, чтобы ворота были закрыты, но его беспокоили перспективы общего собрания по этой проблеме: если оно состоится, то более богатые крестьяне, поддерживающие ОМНO, которые обычно и ходят на такие мероприятия, действительно могут проголосовать за то, чтобы пускать в деревню рисовозы.

На следующий день после обеда в помещении, выступавшем в качестве сельского актового зала и учебного класса, состоялось небольшое собрание. На нём присутствовали примерно полтора десятка жителей деревни – все из семей, поддерживающих ОМНО, – а также двое посторонних лиц… Ведущим собрания был Акил, сотрудник государственной рисовой мельницы, а не Басир, что, судя по всему, представляло собой попытку выставить решения, о которых вскоре планировалось объявить, в качестве позиции более высокопоставленных должностных лиц… В конце собрания коротко выступил Гаафар – уважаемый в этих местах пожилой государственный муж, – говоривший об исламе, о решении проблем мирным путём, о помощи другим людям и воздержании от эгоистичных действий. Обошлось без голосования – вопрос был закрыт, и через пару дней на въезде в деревню появились новые ворота. Фадзил красноречиво воздержался от участия в небольшом „субботнике“ по их установке».

Сохранение деревенских ворот, констатирует Скотт, определённо было скромной победой закрытой экономики, предполагающей, что первой обязанностью деревни является защита собственных источников оплаты труда и доходов. Ворота, добавляет он, по-прежнему выступали небольшим, но значимым препятствием для полностью «рационализированных» капиталистических производственных отношений. Однако столь архаичный инструмент проведения границ, конечно же, был неспособен сдержать натиск извне такой обезличенной и не знающей границ силы, как капитализм: уже в следующем сезоне расценки на вывоз риса из деревни не выросли, а во многих случаях были ниже, чем прежде.

* * *

Главный вопрос, на который пытается ответить Скотт в заключительной части книги – как и почему люди вообще подчиняются сложившемуся социальному порядку? – выходит далеко за пределы Малайзии и во многом совпадает с проблематикой книги Пьера Бурдьё «Практический смысл», ещё одного интеллектуального бестселлера, в оригинале вышедшего в 1980 году[8]. Две эти работы сближает то, что для ответа на принципиальный для западной социологии вопрос их авторы привлекают незападный полевой материал (в случае Бурдьё это были кабилы, живущие на севере Алжира). Однако есть и принципиальная разница: Скотт гораздо больше внимания уделяет взаимодействию между социальными классами, тогда как его французский коллега видел в проблеме социальных классов в том виде, как она сложилась в марксистской традиции, «исключительную территорию противостояния объективизма и субъективизма, ограничивающую исследование рядом ложных альтернатив»[9]. Напротив, для Скотта при всём его вполне критическом отношении к марксизму классовые конфликты – классовая борьба и даже классовая вой на – выступают фундаментальным фактом социального мира.

Другое дело, что в исторических реалиях подчинённые классы крайне редко могут одержать победу над классами господствующими – именно этот момент и определяет интерес к вопросу о том, как происходит социальное подчинение, и ответ на него выходит далеко за рамки «тупого принуждения экономических отношений», о котором писал Маркс. Поэтому ключевой фигурой, с которой заочно дискутирует Скотт в последней главе «Оружия слабых», оказывается крупнейший теоретик итальянского марксизма Антонио Грамши, запустивший в интеллектуальный оборот понятие «гегемония» – идеологическое господство. Произошло это, так сказать, не от хорошей для ортодоксальных марксистов жизни: внимание Грамши и его продолжателей к идеологии и «надстройке», констатирует Скотт, вынужденно определялось явной долговечностью капитализма. Его материальным противоречиям, изображённым в «Капитале», так и не удалось произвести социалистическую революцию в индустриализированных демократических странах – следовательно, требовались более тонкие инструменты анализа. Однако в итоге Скотт фактически дезавуирует Грамши: проанализировав классовые отношения на совершенно локальном материале, он приходит к вполне глобальному выводу, что само понятие гегемонии нуждается в принципиальном пересмотре для подчинённых классов в целом. Именно здесь у сегодняшнего читателя «Оружия слабых» возникает преимущество временнóй дистанции, поскольку в ситуации глобальной смерти деревни попытка Скотта отбросить само понятие гегемонии выглядит весьма сомнительным начинанием – достаточно лишь обратиться к обществам, где этот процесс уже состоялся, например, к сегодняшней России. Но для начала рассмотрим вкратце собственную аргументацию Скотта.

Если попытаться найти некий общий знаменатель в тех тезисах, которые Скотт выдвигает против понятия гегемонии и связанных с ней терминов типа «ложное сознание» и «мистификация», то напрашивается допущение, что он исходит из вполне гуманистического, просвещенческого представления о человеческой природе – точнее, о природе человеческого разума, способного правильно разобраться в любой ситуации и принять соответствующие решения. Например, Скотт вполне убедительно показывает, что малограмотные крестьяне из Седаки – это далеко не простодушная деревенщина, безропотно принимающая всё, что ей скажут сверху: «большинство подчинённых классов способны на основании своего повседневного материального опыта проникать внутрь господствующей идеологии и демистифицировать её». Кроме того, у подчинённых классов, отмечает Скотт, есть вполне конкретные представления об альтернативах существующему положению дел – в реалиях сельской местности Малайзии речь шла о земельной реформе, которую в той или иной степени поддерживало бедное крестьянство, даже если таких планов и близко не было у существующих политических партий. Подчинённые классы, по мнению Скотта, отнюдь не склонны воспринимать то, что им навязывают, как неизбежность, не говоря уже о том, чтобы видеть в этом некую справедливость. А в формулировке собственных целей они исповедуют куда более реалистичный подход, не требуя, в отличие от радикальной интеллигенции, чего-нибудь типа построения социализма или коммунизма. Поэтому им, настаивает Скотт, совершенно не требуется внешнее руководство в виде авангардной партии, которая поможет подчинённым классам подняться над «непоследовательным» и «фрагментарным», используя формулировки Грамши, осознанием своего положения и установит режим контргегемонии как шаг к будущей революции. Иными словами,

«нет никакого смысла в тщетных надеждах на то, что пролетариат или крестьянство каким-то образом оторвутся от своего упорного преследования приземлённых целей, которое обеспечит им сносные материальные условия и толику достоинства. Напротив, есть все основания видеть именно в этих целях и их неутомимом преследовании во что бы то ни стало важнейшую надежду на более гуманный социальный порядок».

В этих рассуждениях Скотт делает важную оговорку: рассуждения Грамши и его последователей относились преимущественно к зрелым капиталистическим обществам, тогда как ситуация, в которой оказалось крестьянство Третьего мира, больше напоминало положение рабочего класса времен раннего капитализма – здесь как раз уместно вспомнить об аналогиях с Англией времен Промышленной революции. Однако последующая смерть деревни – стремительная урбанизация в глобальном масштабе – явно спутала все карты автора «Оружия слабых», отправив вчерашних крестьян в объятья позднего постмодернистского капитализма с его постправдой, где «всё не так однозначно». Перебравшись в города, эти люди оказались в шатком положении субпролетариата – он же прекариат, которым с легкостью манипулирует власть, вполне осознанно реализующая гегемонистскую политику, в том числе при помощи вездесущей пропаганды, ненавязчиво подбрасывающей мысль о том, что альтернативы нет. А тем, кого не устраивает власть, в широком ассортименте предлагаются популисты, преследующие, по большому счету, единственную цель – занять место существующих элит под антиэлитными лозунгами.

Более того, идеи Грамши, изначально предназначенные для левых, прекрасно пришлись ко двору политикам правого толка – и оказались вполне эффективными, причем тем более эффективными, чем дальше левая альтернатива по ходу нынешнего столетия вырождалась в парад политик идентичности, упражнения в публичных покаяниях на тему деколонизации, расизма или сексизма и прочий активизм любых цветов и оттенков. Вот вполне характерное рассуждение, прозвучавшее в 2006 году во время обсуждения московской лекции Перри Андерсона – крупнейшего, наверное, из ныне живущих специалистов по проблематике гегемонии:

«Где-то между тридцатыми и семидесятыми годами термин „гегемония“ исчез из нашей политической культуры и больше не обсуждался. Его обсуждение и разработка начались только в 70-е и 80-е годы, что уже было несколько поздно. В это время победила некоторая версия, второе издание народничества, пришедшая с Горбачевым и Ельциным. Такой размытый, аморфный дискурс, который прячет центральные понятия: где находится сила, в чьих она руках, кто её применяет, в чьих интересах? Поэтому выход из этого аморфного состояния в конце 90-х годов сопровождался в России интенсивными дискуссиями вокруг понятия „гегемония“, и, во второй половине 90-х годов, могу утверждать ответственно, в Кремле это было одно из наиболее употребительных слов… Сегодня термин „гегемония“ используется в сочетании с понятием преимущественной силы, основанной на консенсусе, на интегрировании разнородных ценностей – для России это особенно важно, потому что у нас общество чрезвычайно фрагментированных ценностей. Разработка этой традиции продолжается, она идет достаточно противоречиво, но можно сказать, что у власти у нас сегодня находятся правые последователи Грамши. Это, безусловно, Путин, это, безусловно, школа гегемонии»[10].

Автор этого высказывания – не кто иной, как покойный Глеб Павловский, один из первых идейных вдохновителей нынешнего российского режима, действительно, пусть и с определёнными оговорками представляющего собой образец той самой гегемонии, о которой писал Грамши. Гегемонии, характерной для позднего капитализма, при котором, как справедливо указывал Скотт, «достигается более высокая плотность институциональных оснований гегемонии (наподобие образовательных учреждений и СМИ) на низовом уровне, вследствие чего они явно становятся более эффективными»[11]. Именно так выглядит власть государства в эпоху смерти деревни, и несомненная ирония истории просматривается в том, что Скотт выполнил своё новаторское исследование в момент, когда для этого процесса, напоминающего коллапс, сложились все предпосылки. Сам Скотт здесь во многом оказался в ситуации, которую констатировал Гегель в своем афоризме «Сова Минервы начинает свой полёт лишь с наступлением сумерек» – наша мысль чаще всего не поспевает за реальностью, и понимание того, что происходит на самом деле, случается лишь после того, как реальность необратимо сложилась. В «Оружии слабых» этому знаменитому гегелевскому парадоксу, конечно же, нашлось место.

Однако всё это, естественно, не означает, что сегодня книгу Скотта надо воспринимать как лебединую песнь уходящей натуре. Вовсе нет: многообразие форм пассивного сопротивления, описанных Скоттом, выступает, пожалуй, лучшим контраргументом против вздорных рассуждений о «генетическом рабстве» и «выученной беспомощности» тех, кто якобы не готов выйти с открытым забралом против репрессивного режима, чтобы обозначить свою «гражданскую позицию» в социальном действии – столь же бессмысленном и беспощадном, как пресловутый русский бунт. Sapienti sat – и в качестве постскриптума ещё одна, пожалуй, самая главная для сегодняшних реалий мысль Скотта, не ограничивающаяся, надо думать, одним крестьянством:

«Повседневные формы сопротивления не попадают в заголовки газет, но точно так же, как миллионы полипов волей-неволей создают коралловые рифы, многочисленные акты крестьянского неповиновения и уклонизма создают собственные политические и экономические барьерные рифы… Всякий раз, когда государственный корабль садится на мель, наткнувшись на такие рифы, в фокусе внимания обычно оказывается само кораблекрушение, а не гигантская совокупность мелких действий, благодаря которым оно стало возможным. Понимание этой тихой и анонимной хаотичной массы крестьянских действий представляется важным в силу хотя бы одной этой причины».

Н. П., октябрь 2024 года

Ясно, что никто из этих Геростратов не решился отправиться в деревенскую глушь и изучить на месте непрерывный заговор тех, кого мы ещё называем слабыми, против тех, которые считают себя сильными, крестьян против богачей… Не является ли существенной задачей… изобразить, наконец, этого крестьянина, который сделал законодательство неприменимым, превратив собственность в нечто существующее и не существующее? Вы увидите этого неутомимого крота, этого грызуна, который дробит и кромсает землю, подвергает её переделам, расчленяет десятину на сотню участков, приглашаемый к этому пиршеству мелкой буржуазией, которая делает из него одновременно своего союзника и свою добычу… Возвышаясь над законом своим ничтожеством, этот Робеспьер с одной головой, с двадцатью миллионами рук, работает неустанно, притаившись во всех общинах и захватив власть в муниципальных советах, сформированный в национальную гвардию по всем кантонам Франции с 1830 года, когда забыли, что Наполеон предпочёл довериться своей злой судьбе, нежели прибегнуть к вооружению масс.

Оноре де Бальзак господину П.-С.-Б. Гаво, посвящение к роману «Крестьяне»

(Цит. по изд.: Бальзак О. Сочинения. М.-Л.: ACADEMIA, 1935)

Не следует, впрочем, предполагать, чтобы когда-нибудь Тонсар, его жена, дети или старуха-мать решились откровенно заявить: «мы станем жить воровством и воровать с ловкостью!» Привычка к хищению развивалась медленно. К сухим сучьям, которые разрешалось собирать в лесу, семья прибавляла сперва лишь очень немного свежих прутьев; затем, по привычке и поощряемые расчётом на безнаказанность, вызванную замыслами, описываемыми в этой правдивой истории, Тонсары за последние двадцать лет начали добывать там всё «своё» топливо и жить почти исключительно воровством. Пастьба коров на чужих лугах, грабёж во время жатвы и сбора винограда, таким образом, постепенно приобрели право гражданства. С тех пор, как семья Тонсаров и все местные лодыри в долине вкусили от этих четырёх прав, завоёванных деревенской беднотой, и доходили прямо-таки до опустошительного грабежа, крестьяне, разумеется, согласились бы отказаться от этих преимуществ лишь под давлением такой силы, которая превзошла бы их наглость.

Оноре де Бальзак, «Крестьяне»

…бинарное разделение между сопротивлением и несопротивлением в действительности отсутствует. Существование тех, кто, казалось бы, не бунтует, представляет собой лабиринт мгновенных, индивидуальных и автономных тактик и стратегий, которые противостоят зримым фактам тотального господства и отражают их, а цели и расчёты, желания и выбор этих людей не поддаются сколько-нибудь простому разделению на политические и аполитичные. Схема стратегии сопротивления как авангарда политизации должна быть должна быть подвергнута пересмотру: требуется принять во внимание такое сопротивление, стратегия которого заключается в уклонении или защите – сопротивление в духе солдата Швейка и Солженицына. Хороших субъектов сопротивления не существует.

Колин Гордон о книге Мишеля Фуко «Власть / знание»

Посвящается Скипу, Бернису и Элинор, с благодарностью Z и другим друзьям из «Седаки»

Предисловие

Ограничения любого исследовательского поля наиболее ярко проявляются в разделяемых его участниками определениях того, что именно считается актуальным (relevant). Основная часть недавно опубликованных работ о крестьянстве – как моих собственных, так и других авторов – посвящена восстаниям и революциям. За исключением неизменно стандартных этнографических описаний родства, ритуалов, земледелия и языка, будет справедливым утверждение, что значительное внимание исследователей уделялось организованным и крупномасштабным протестным движениям, которые представляются несущими – пусть и на короткий срок – угрозу для государства. Можно привести множество усиливающих друг друга оснований для того, почему подобное совместное для исследователей понимание актуальности должно преобладать. Если обратиться к левому флангу, то очевидно, что стимулами для чрезмерного внимания к крестьянским восстаниям выступили вой на во Вьетнаме и ныне угасающие романтические отношения между левыми представителями академической сферы и национально-освободительными войнами. Этому роману способствовали исторические свидетельства и архивы (и те и другие решительно сконцентрированы на интересах государства), где отсутствовали упоминания о крестьянах, за исключением тех эпизодов, когда их действия носили угрожающий характер. В остальных случаях крестьянство фигурировало лишь как субъект, вносивший анонимный вклад в статистику воинского призыва, производства зерновых, сбора налогов и т. д. При таком подходе каждый мог обнаружить что-то своё. Для одних он волей-неволей подчёркивал роль внешних сил – идеологов, радикальной интеллигенции, политических партий – в мобилизации крестьянства, в иных случаях бездеятельного и неорганизованного. Для других этот подход концентрировался именно на тех разновидностях движений, с которыми были наиболее знакомы представители западных социальных наук – у таких движений были наименования, лозунги, организационные структуры и формальное руководство. А кое-кто полагал, что достоинством описанного подхода является изучение именно тех движений, которые, казалось, предвещали крупномасштабные структурные изменения на уровне государства.

Уверен, что при таком подходе упускается из виду тот простой факт, что на протяжении большей части человеческой истории основная масса подчинённых классов редко позволяла себе роскошь открытой и организованной политической деятельности – либо, точнее сказать, такая деятельность была опасной, а то и самоубийственной. Даже в тех случаях, когда подобные возможности действительно существовали, не вполне понятно, нельзя ли было достичь тех же самых целей при помощи других стратегий. В конечном итоге, подчинённые классы в большинстве своём гораздо меньше заинтересованы в изменении более масштабных структур государства и права, нежели в том, что Эрик Хобсбаум метко назвал «действиями в рамках системы… с минимальным ущербом для самих себя»[12]. Формальная и организованная политическая деятельность, даже если она имеет подпольный и революционный характер, как правило, является уделом среднего класса и интеллигенции; искать в этой сфере политическое действие крестьянства – значит во многом заниматься напрасным трудом. В этом также – и не случайно – заключается первый шаг к выводу, что без организации и руководства извне крестьянство в политическом отношении представляет собой пустое место (nullity).

Кроме того, крестьянские восстания – а тем более революции – при всей своей значимости случаются крайне редко. Подавляющее большинство из них бесцеремонно подавляется, а когда – ещё более редкий случай – они действительно оказываются удачными, результаты, сколь бы это ни было печально, редко соответствуют тому, к чему стремилось крестьянство. В чём бы ещё ни состояли достижения революций – и мне бы не хотелось эти достижения опровергать, – в типичном случае они приводят к появлению более масштабного и более доминантного государственного аппарата, способного жиреть за счёт своих крестьянских подданных ещё более результативно, чем его предшественники.

В силу указанных причин мне представляется более важным понимание того феномена, который можно назвать повседневными формами крестьянского сопротивления – прозаической, но постоянной борьбы между крестьянством и теми, кто стремится извлекать из него труд, продовольствие, налоги, рентные платежи и проценты. Большинству форм этой борьбы далековато до открытого коллективного неповиновения – речь идёт о привычном оружии относительно бесправных групп: волокита, притворство, неисполнение обязательств, притворное следование правилам, мелкие хищения, прикидывание дурачком, оговоры, поджоги, вредительство и т. д. Эти формы классовой борьбы в духе Брехта или солдата Швейка имеют определённые общие черты. Для них не требуется значительной координации или планирования (либо таковые отсутствуют вовсе); в них задействуются представления, понятные по умолчанию, и неформальные сети контактов; зачастую они представляют собой форму индивидуальной самопомощи, а также, как правило, избегается какая бы то ни было прямая символическая конфронтация с властями. Понимание этих повсеместных форм сопротивления предполагает понимание многих из тех действий, которые крестьянство исторически предпринимало для защиты своих интересов как от консервативных, так и от прогрессивных порядков. Моя гипотеза заключается в том, что в долгосрочной перспективе именно такие разновидности сопротивления зачастую оказываются наиболее значимыми и наиболее эффективными. Именно поэтому историк феодализма Марк Блок отмечал, что возникавшие раз в несколько столетий великие крестьянские движения были лишь однократными яркими вспышками в сравнении с той «терпеливой и молчаливой борьбой, которую упорно вели сельские общины», чтобы избежать притязаний на создаваемый ими прибавочный продукт и утвердить свои права на средства производства, такие как пашни, леса и пастбища[13]. Во многом такой же взгляд явно уместен и при изучении рабства в Новом свете. Искать борьбу между рабами и рабовладельцами следует вовсе не в редких, героических и заранее обречённых деяниях фигур типа Ната Тёрнера или Джона Брауна[14]. Напротив, необходимо обратиться к повседневным формам сопротивления – к рассмотрению постоянного мучительного конфликта вокруг трудовых отношений, структуры севооборота, автономии и ритуалов. В странах Третьего мира[15] крестьяне редко рискуют вступать в прямую конфронтацию с властями по поводу налогов, моделей севооборота, политики социально-экономического развития или обременительных новых законов – вместо этого они, скорее всего, станут обесценивать эти меры при помощи неподчинения, волокиты и жульничества. Вторжению на землю крестьяне предпочитают её фрагментарный самозахват, открытому мятежу – бегство, нападению на государственные или частные зерновые склады – мелкое воровство. Когда от таких приёмов отказываются в пользу менее практичных действий, это обычно свидетельствует о том, что отчаяние приобрело громадный масштаб.

Подобные малозаметные приёмы прекрасно соответствуют социальной структуре крестьянства – социального класса, разбросанного по сельской местности, не имеющего формальной организации и наиболее приспособленного для продолжительных кампаний по истощению противника в партизанском стиле. Предпринимаемые крестьянами индивидуальные акты волокиты и уловок, подкреплённые почтенной народной культурой сопротивления и тысячекратно умноженные, в конце концов могут привести к тому, что политические начинания, возникшие в мечтах их мнимого столичного начальства, обернутся полнейшей неразберихой. Повседневные формы сопротивления не попадают в заголовки газет, но точно так же, как миллионы полипов волей-неволей создают коралловые рифы, многочисленные акты крестьянского неповиновения и уклонизма создают собственные политические и экономические барьерные рифы. Именно таким способом крестьянство преимущественно и заставляет ощущать своё политическое присутствие. И если продолжить начатую аналогию, то всякий раз, когда государственный корабль садится на мель, наткнувшись на такие рифы, в фокусе внимания обычно оказывается само кораблекрушение, а не гигантская совокупность мелких действий, благодаря которым оно стало возможным. Понимание этой тихой и анонимной хаотичной массы крестьянских действий представляется важным в силу хотя бы одной этой причины.

Для изучения повседневных форм крестьянского сопротивления я провёл два года (1978–1980) в одной деревне в Малайзии – в этой книге она будет называться Седака, чтобы не выдавать её настоящее имя. Это было небольшое (70 домохозяйств) крестьянское сообщество, расположенное в основном районе рисоводства в штате Кедах, где в 1972 году стало внедряться получение двойных урожаев риса. Как и в ходе множества других эпизодов «зелёной революции»[16], богатые становились богаче, а бедные оставались бедными либо становились ещё беднее. В качестве coup de grace [решающего удара – фр.], вероятно, выступило появление в 1976 году на рисовых полях огромных уборочных комбайнов, поскольку это нововведение ликвидировало две трети возможностей заработка для мелких землевладельцев и безземельных батраков (laborers). За два года мне удалось собрать гигантский объём фактологического материала. Моё внимание было направлено как на идеологическую борьбу в деревне, оказывающую поддержку сопротивлению, так и на сами практики этого сопротивления. На протяжении всей книги я попытаюсь поднимать более масштабные вопросы сопротивления, классовой борьбы и идеологического господства, которые придают данным темам практическое и теоретическое значение.

Борьба между богатыми и бедными в Седаке – это не просто борьба за труд, права собственности, зерно и деньги. Это ещё и борьба за присвоение символов, борьба за способы понимания и обозначения прошлого и настоящего, борьба за установление причин и нахождение виновных, провоцирующая споры попытка придать локальной истории односторонне тенденциозный (partisan) смысл. Подробности этой борьбы малоприятны, поскольку к ним относятся перепалки, сплетни, подрыв репутаций, грубые прозвища и жесты, а также презрительное молчание – всё то, что по большей части остаётся за кулисами деревенской жизни. В публичной жизни – то есть в контекстах, определяемых властью, – в основном преобладает тщательно рассчитанный конформизм. Примечательной особенностью этого аспекта классового конфликта является то, в какой степени он требует общего с другими людьми мировоззрения. Например, ни сплетни, ни подрыв репутаций не имеют особого смысла при отсутствии общих стандартов того, что именно является девиантным, недостойным и неучтивым. Ярость споров в некотором смысле зависит от того, что они апеллируют к общим ценностям, которые, как утверждается, были преданы. Предметом полемики являются не ценности, а факты, к которым эти ценности могут быть применены: кто богат, а кто беден, насколько богат и насколько беден, является ли такой-то и такой-то скрягой, отлынивает ли такой-то и такой-то от работы? Помимо санкционирующей силы мобилизованного общественного мнения, значительную часть этой борьбы также можно интерпретировать в качестве попытки бедняков противостоять экономической и ритуальной маргинализации, от которой они ныне страдают, и настаивать на минимальных культурных приличиях, содержащихся в принадлежности к этому малому сообществу. Принятая перспектива равносильна подразумеваемому доводу о ценности «смыслоцентричного» подхода к классовым отношениям. В заключительной главе книги я попытаюсь прояснить последствия этого анализа для более масштабных проблем идеологического господства и гегемонии.

Четырнадцать месяцев, которые я провёл в Седаке, были наполнены той смесью приподнятого настроения, уныния, просчётов и непосильного труда, которые знакомы любому антропологу. А поскольку тогда я ещё не был «членом клуба» антропологов, весь этот опыт был для меня совершенно новым – не знаю, как бы я справился без чрезвычайно практичных лекций по полевой работе, которые прислал мне Фредерик Джордж Бейли. Но даже с учётом его мудрых рекомендаций я не был готов к тому элементарному факту, что антрополог начинает работу в тот момент, когда просыпается утром, и заканчивает её, ложась спать ночью. В первые несколько месяцев в Седаке едва ли не половина моих походов в уборную не имела никакой иной цели, кроме как найти мгновение для уединения. Оказалось, что необходимость соблюдать разумный нейтралитет, то есть прикусить язык, было делом благоразумным и одновременно ложившимся на меня огромным психологическим бременем. Разрастание собственного «скрытого репертуара высказываний» (см. главу 7) заставило меня впервые оценить истинность следующего замечания Жана Дювиньо: «По большей части деревня раскрывает себя перед исследователем, и зачастую именно ему приходится укрываться в укромных местах»[17]. Кроме того, в Седаке у меня нашлись соседи, которые прощали мои неизбежные ошибки, были терпимы к моим проявлениям любопытства, не замечали моей некомпетентности и позволяли мне работать рядом с ними, обладали редкой способностью смеяться надо мной и вместе со мной одновременно, имели достоинство и смелость переступать границы, – эти люди были настолько настроены на коммуникацию, что порой мы говорили буквально всю ночь, если беседа шла оживлённо, а на дворе не стоял сезон сбора урожая, а их доброта была такой, что это они лучше приспосабливались ко мне, чем я к ним. Невозможно найти слова благодарности за то, какое значение для моей жизни и работы имело время, проведённое среди в их обществе.

Несмотря на мои решительные усилия по сокращению рукописи, итоговый текст остался длинным. Основная причина этого заключается в том, что определённая доля повествовательных элементов представляется абсолютно необходимой для передачи того, как выглядит ткань классовых отношений и как они реализуются. Поскольку у всякой истории есть по меньшей мере две стороны, необходимо учитывать и «эффект Расёмона»[18], который создаётся социальным конфликтом. Другая причина для включения ряда повествовательных элементов связана с тем, что ближе к концу книги предпринимается попытка перейти от изучения классовых отношений ближе к «земле» к рассмотрению их с довольно большой высоты. Полагаю, для того чтобы эти более масштабные соображения обрели содержание, им требуются плоть и кровь в виде подробных иллюстраций. Последние выступают не только наиболее удачным способом представить какое-либо обобщение в наглядном виде, но и обладают тем преимуществом, что примеры всегда богаче и сложнее, нежели те принципы, которые из них выводятся.

В тех случаях, когда перевод с малайского языка был непростой задачей, либо там, где малайский оригинал сам по себе представлял интерес, я включал его в основной текст или сноски. Поскольку я никогда не пользовался диктофоном, за исключением записи официальных выступлений лиц, прибывших из-за пределов деревни, я работал по отрывочным заметкам, сделанным во время какого-нибудь разговора или сразу после него. В результате малайский текст получился несколько телеграфным, поскольку восстановить удалось лишь наиболее запоминающиеся фрагменты многих высказываний. Кроме того, в начале моей экспедиции, когда сельский диалект Кедаха был ещё непривычен для моего слуха, многие селяне говорили со мной на упрощённой версии малайского, который они могли бы использовать на рынке. Глоссарий особых слов и выражений кедахского диалекта, встречающихся в основном тексте и сносках, представлен в Приложении D.

Подозреваю, что в силу особых причин эта книга в большей степени, нежели основная часть имеющихся исследований крестьянства, состоялась благодаря тем людям, которые стали предметом её рассмотрения. Когда я приступал к работе, мой замысел заключался в том, чтобы разработать аналитическую часть, написать текст, а затем вернуться в деревню, чтобы собрать реакции, мнения и критические замечания её жителей на краткую устную версию полученных выводов. Затем из этих реакций должна была получиться заключительная глава – своего рода раздел «Возражения селян» или, если угодно, «рецензии» на книгу со стороны тех, кому следовало о ней знать. Пока я собирал такие мнения от большинства жителей Седаки, это действительно были лучшие моменты последних двух месяцев, проведённых мною там. Среди разнообразия реплик, зачастую отражавших классовую принадлежность тех, кому они принадлежали, присутствовало множество проницательных критических замечаний, корректив и предложений по вопросам, которые я упустил. Всё это трансформировало аналитическую часть, но создавало определённую проблему: следовало ли мне представить читателю исходную – причём довольно недалёкую – версию моей работы, и лишь в конце поделиться теми соображениями, которые высказали жители деревни? Именно такой была моя первая мысль, но по мере работы над книгой я понял, что невозможно писать её так, будто я не знал того, что мне известно теперь, поэтому я постепенно контрабандным порядком включал все эти прозрения в свой анализ. В результате мера ответственности жителей Седаки как за аналитическую часть, так и исходный материал исследования снизилась, а исходный разговор с большим количеством собеседников стал в большей степени напоминать внутренний монолог.

Наконец, следует подчеркнуть, что эта книга представляет собой – причём вполне осознанно – исследование классовых отношений в локальном масштабе. Это означает, что отношения между крестьянами и государством, которые могли бы с лёгкостью лечь в основу увесистого тома на тему сопротивления, в нём подчёркнуто отсутствуют, за исключением тех случаев, когда они наталкиваются на локальные классовые отношения. Иными словами, вопросы этнических конфликтов, религиозных движений или протеста, которые почти наверняка приобретут значимость при любом политическом кризисе, также в значительной степени вынесены за скобки. Таким образом, экономические истоки рассматриваемых здесь классовых отношений в микроскопическом срезе – истоки, которые можно легко проследить вплоть до заседаний советов директоров в Нью-Йорке и Токио, – в этой книге не анализируются. Это означает, что официальная партийная политика на региональном уровне или в национальном масштабе игнорируется. С одной стороны, все эти упущения достойны сожаления. С другой стороны, в этой книге была предпринята попытка продемонстрировать, насколько важными, богатыми и сложными могут быть локальные классовые отношения и какие потенциальные знания можно почерпнуть из анализа, в центре которого не находятся государство, официальные организации, открытый протест и проблемы национального масштаба.

* * *

Приведённый ниже невероятно длинный список благодарностей выступает свидетельством того, сколь многому мне пришлось научиться, а также терпения и великодушия моих учителей. Семьям из «Седаки», чьи настоящие имена по понятным причинам я не называю, я лично обязан очень многим, и этот долг тем более весом, что у многих из этих людей моя книга может породить ощущение злоупотребления их гостеприимством. Здесь перед нами, конечно же, человеческая дилемма профессионального внешнего наблюдателя, и я могу лишь надеяться, что они сочтут написанное ниже честной попыткой – при помощи моих собственных скромных усилий – передать то, что я сам увидел и услышал.

Во время работы в Малайзии моей ведомственной принадлежностью была Школа сравнительных социальных наук при Университете Сайнс Малайзия (УСМ) в штате Пинанг, и здесь мне исключительно повезло и как гостю, и как исследователю. Вот имена сотрудников этого учреждения, которым мне хотелось бы выразить особую благодарность за их советы и доброту: Мансор Маричан, Чандра Музаффар, Мохд Шадли Абдуллах, Чиах Бун Кхенг, Ху Кай Джин, Колин Абрахам, проректор, а затем декан Камал Салих и заместитель декана Амир Хуссин Бахаруддин. Подготовиться к полевой работе мне помог Нафисах Мохамед – замечательный преподаватель кедахского диалекта. Центр политических исследований (ЦПИ) УСМ выполнил значительную часть блестящих работ, посвящённых проекту ирригации на реке Муда в Кедахе, да и, пожалуй, работ по аграрной политике в целом, к которым мне доводилось обращаться. Лим Тек Ги и Дэвид Гиббонс из ЦПИ не только помогли спланировать моё исследование, но и стали ценными друзьями и критиками, чьи усилия заметны на всем протяжении книги – даже когда я решил идти своим путём. Кроме того, выражаю благодарность Сукуру Касиму, Харуну Дину, Икмалу Саиду, Джорджу Эллистону и, конечно же, директору ЦПИ К. Дж. Ратнаму. Сотрудники головного офиса Администрации сельскохозяйственного развития долины реки Муда (МАДА)[19] в Телук-Ченгае близ Алор-Сетара неизменно щедро делились со мной своим временем, статистическими данными, а прежде всего своим богатым опытом. Для любого проекта развития территорий найти таких же функционеров, чья образованность, строгость и откровенность соответствовали бы знаниям Афифуддина Хаджи Омара и С. Джигатхисана, будут долгой и непростой задачей. Большую помощь мне оказал и Датук Тамин Еоп, тогдашний исполнительный директор МАДА.

Огромный вклад в моё понимание сельского общества Малайзии внесли те участники «незримой коллегии»[20] авторов, разрабатывающих и описывающих эту тему, чьи пути пересекались с моими. Поскольку круг этих людей значителен, кто-то из них неизбежно не будет назван, а кое-кто, возможно, предпочтёт вообще остаться непричастным к этой компании. Тем не менее я должен упомянуть следующие имена: Сайед Хусин Али, Ван Завави Ибрагим, Шахарил Талиб, Джомо Сундарам, Ван Хашим, Розмари Барнард, Айхва Он, Шамсул Амри Бахаруддин, Диана Вонг, Дональд Нонини, Уильям Рофф, Джудит и Шуичи Нагата, Лим Мах Хёй, Мари-Андре Куиллар, Родолфе де Конинк, Лоррейн Корнер и Акира Такахаси. Кроме того, важные советы и критические замечания мне предоставляли Мансор Хаджи Отман и С. Ахмад Хуссейн, штатные сотрудники Университета Сайнс, направленные в адъюнктуру в Йеле. Наконец, отдельной благодарности заслуживает великодушие Кензо Хории из Института развивающихся экономик в Токио, который ещё в 1968 году провёл исследование землепользования в Седаке и предоставил его результаты, позволившие мне определить основные вехи последующего десятилетия перемен.

Окончательный вариант рукописи подвергся значительным изменениям благодаря детальной критике со стороны коллег. Мне пришлось пойти на болезненные сокращения текста, отбросив тезисы, которые они посчитали смехотворными или неактуальными (или и то и другое сразу), и добавив исторические и аналитические материалы, которые они сочли необходимыми. И даже когда я пренебрегал их мудрыми советами, мне зачастую требовалось усиливать или трансформировать свою позицию, чтобы она была менее уязвима для прямых критических стрел. Впрочем, и этого достаточно: если бы коллеги полностью добились своего, то я бы по-прежнему работал над книгой, пересматривая текст и пытаясь свести к общему знаменателю ту неразбериху, которую они невольно породили. Но теперь мне не терпится воздать коллегам по заслугам – мои благодарности Бену Андерсону, Майклу Адасу, Клайву Кесслеру, Сэму Попкину (да-да, и ему тоже[21]), Мансору Хаджи Отману, Лиму Теку Ги, Дэвиду Гиббонсу, Георгу Элверту, Эдварду Фридмену, Фрэнсис Фокс Пайвен, Джену Гроссу, Джонатану Райдеру, Диане Вонг, Бену Керквлиту, Биллу Келли, Вивьен Шью, Джеральду Джейнсу и Бобу Хармсу. Не буду упоминать имена тех, кто согласился прочитать рукопись книги или даже выпрашивал её, но затем – возможно, увидев объём текста, – передумал. Они и сами об этом знают, а от себя добавлю: пусть им станет стыдно.

Начиная с 1978 года мне лично и моему интеллектуальному начинанию помогали держаться в строю довольно много организаций. В особенности я хотел бы поблагодарить Мемориальный фонд Джона Саймона Гуггенхайма, Национальный научный фонд (грант № SOC 78-02756) и Йельский университет за поддержку во время моей экспедиции в Малайзию. В дальнейшем завершить работу над окончательным вариантом книги и внести большинство правок удалось благодаря докторантской стипендии Exxon, предоставленной по программе «Наука, технология и общество» Массачусетского технологического института (МТИ). Моей плодотворной интеллектуальной работе в МТИ способствовали Карл Кейсен, который с терпением отнёсся к моей увлечённости рукописью, а также Мартин Крейгер, Кеннет Кеннистон, Чарльз Уэйнер, Питер Бак, Лорен Грэхем, Карла Кирмани, Лео Маркс и Эмма Ротшилд. Более чётко сформулировать мою позицию помог симпозиум «История и сознание крестьян в Юго-Восточной Азии», организованный Национальным музеем этнологии в Осаке (Япония) под руководством Сигэхару Танабэ и Эндрю Тертона. Анализ сопротивления, представленный в главе 7, появился благодаря ещё одному, более полемичному семинару, организованному при содействии Совета по исследованиям в области социальных наук и проходившему в Институте социальных исследований в Гааге. Сомневаюсь, что хоть кто-то из участников этих двух мероприятий будет готов полностью согласиться с выдвигаемыми мною тезисами, но мне хотелось бы, чтобы они по меньшей мере знали, насколько ценными для этой книги оказались их тексты и критические замечания.

Также выражаю благодарность следующим изданиям, в которых были опубликованы небольшие фрагменты первых набросков к этой книге: International Political Science Review (октябрь 1973 года), History and Peasant Consciousness in Southeast Asia (под редакцией Эндрю Тертона и Сигэхару Танабэ), Senri Ethnological Studies, No. 13 (Osaka: National Museum of Ethnology, 1984), Political Anthropology (1982) и Kajian Malaysia 1:1 (июнь 1983 года) (на малайском языке).

После того, как рукопись книги ушла в печать, немало наборщиков, корректоров и редакторов вздохнули с облегчением. Среди них с особым восхищением хотел бы поблагодарить за прекрасную работу Беверли Апотекер, Кей Мэнсфилд и Рут Мюссиг.

Отношения между этой книгой и моей семейной жизнью оказались достаточно сложными, поэтому я хотел бы исключить любые банальности, которые обычно звучат в связи с этой стороной работы исследователя. Достаточно будет сказать, что мне никогда и близко не приходилось – хотя я мог приложить к этому все усилия – убеждать Луизу и наших детей[22] в том, что их задача – помогать мне писать книги.

Глава 1

Малокалиберный огонь в классовой войне

Всё это, безусловно, не означает, что «мораль» является некой «автономной областью» человеческого выбора и воли, возникающей независимо от исторического процесса. Такое представление о морали никогда не было достаточно материалистическим, поэтому оно зачастую сводило эту грозную инерцию – а порой и грозную революционную силу – к желанной идеалистической фикции. Напротив, необходимо сказать, что любое противоречие является конфликтом ценностей, а заодно и конфликтом интересов, что внутри любой «потребности» присутствует аффект, или «желание», которое находится на пути к превращению в «долженствование» (и наоборот), что любая классовая борьба одновременно является борьбой за ценности.

Э. П. Томпсон, «Нищета теории»

Разак

В то утро на узкой грунтовой дорожке, которая служит главной улицей этой небольшой деревни рисоводов, было оживлённее, чем обычно. Женщины несколькими группами направлялись на пересадку риса для ирригационного сезона, а мужчины везли на велосипедах детей на утренние занятия в школу в соседнем городке Кепала-Батасе. Мои дети, как обычно, столпились у окон, наблюдая, как всякий прохожий провожает нас взглядом с того момента, как наш дом появится в поле его зрения, и до того, как он исчезнет из виду. За несколько недель эта сцена превратилась в каждодневный ритуал. Жители деревни Седака удовлетворяли своё любопытство, связанное с появлением в их окружении странной семьи. Любопытство моих детей, напротив, было не столь доброжелательным. Они уже стали слегка возмущаться своим положением золотой рыбки в аквариуме, и были убеждены, что рано или поздно какой-нибудь пешеход или велосипедист потеряет осторожность, вытягивая шею в нашу сторону, и свалится прямо в придорожную канаву. Эта комическая возможность овладела их воображением, и они хотели застать тот момент, когда это неизбежно произойдёт.

Но сегодня что-то пошло невпопад. Перед соседним домом образовалась небольшая кучка людей, не нарушавшая тишины, и некоторые прохожие останавливались, чтобы с ними поговорить. Там были Хамзах и его старший брат Разак, а также жена Разака Азиза и деревенская повитуха Ток Сах Бидан[23]. Тональность разговора была слишком сдержанной и серьёзной, чтобы походить на повседневную болтовню, а Азиза, как и другие женщины из бедных семей, в этой время обычно уже уходила заниматься пересадкой риса вместе со своей бригадой. Не успел я выйти на улицу, как вошёл зажиточный землевладелец Хаджи Кадир (мы жили в доме его семьи) и рассказал мне о случившемся: «Умерла маленькая дочь Разака – та, что родилась два сезона назад… Такова уж её судьба, ей не повезло (Хабуан диа, насиб так баик)»[24].

Подробности случившегося были просты. Два дня назад ребёнка свалила лихорадка. В конце сухого сезона лихорадки в Кедахе дело привычное, но здесь, похоже, было нечто большее, чем просто лихорадка – возможно, это корь, предположил кто-то из собравшихся. Накануне девочку свозили к Лебаю Сабрани – чрезвычайно почитаемому религиозному учителю и традиционному целителю из соседней деревни Сунгай-Тонкан. Тот прочитал над ней стихи из Корана и посоветовал поставить припарку на лоб. Позже Разак сообщил мне, что я тоже был причастен к происходившему: если бы я не отправился в другую деревню, он попросил бы меня отвезти ребёнка в поликлинику или в больницу в столице штата, городе Алор-Сетаре. Однако он обратился с этой просьбой к Шамсулу, единственному владельцу автомобиля в деревне, и услышал в ответ, что бензин обойдётся в 15 ринггитов (малайзийских долларов)[25]. У Разака вообще не было денег, либо, насколько я могу судить, достаточного доверия к больницам, чтобы настаивать на своём, и на следующий день, незадолго до рассвета, его дочь умерла.

Я инстинктивно направился к расположенному за домом Хамзаха дому Разака, где тело по традиции должны были выставить на общее обозрение, однако Разак остановил меня и сказал: «Нет, не там. Мы положили её в доме Хамзаха, так будет лучше». Его смущение было заметно по тому, что он избегал смотреть мне в глаза.

В деревне Разак был «опустившимся» (папа-кедана) человеком, а его дом был позорищем не только для него самого – это было общее унижение и для значительной части жителей Седаки. Когда я прибыл в деревню, Разак и его семья жили под домом, а не в нём: две его стены из аттапа[26] и бамбука обвалились, а бóльшая часть крыши рухнула. «Они живут как куры в курятнике, в шалаше, не то что малайцы», – с насмешкой говорили жители деревни. Вскоре после этого Басир, местный лидер правящей партии, памятуя, что Разак вступил в его организацию, и беспокоясь за то, что некоторым малайцам в его деревне приходится жить на земле подобно полевым зверям, добился от главы района выделения скромной суммы из свободных средств на пиломатериалы для ремонта дома. Затем небольшая группа работников-добровольцев – все они были членами правящей партии – починила три стены, оставив завершение ремонта – последнюю стену и крышу – самому Разаку, ведь он и Азиза всё-таки зарабатывали на жизнь тем, что делали крыши из аттапа. Однако крыша так и не была починена, а доски для ремонта последней стены исчезли. Разак продал их односельчанам, причём дважды: один раз – Рокиах, а другой – Камилу, но достались доски только последнему, в связи с чем Рокиах называла Разака «старым лжецом» и говорила, что тот продал бы и собственных детей. Она клялась, что больше никогда не купит у него ничего, если только сначала Разак не представит ей товар.

Когда мы поднялись по лестнице в жилище Хамзаха, я понял, что впервые оказался в доме, представлявшем собой однокомнатное помещение с общей зоной и спальными местами, где жила его семья. Раньше я действительно никогда не заходил в дом Разака или дома шести других беднейших семей деревни. Вместо этого они всегда предпочитали встречаться со мной на улице, где мы сидели на корточках или на простых скамейках. Домой меня не звали, потому что бедняки стеснялись состояния своих жилищ, а кроме того, приглашение гостя в дом подразумевало определённое гостеприимство (кофе и печенье), которое было бы не по карману для их скудных средств. Поэтому я старался встречаться с этими людьми на нейтральной территории – на рисовых полях, на главной сельской дороге, а при случае и в одной из двух небольших деревенских лавок, либо на близлежащем рынке, где дважды в неделю я мог обоснованно выступать в роли хозяина. Для богатых жителей деревни эта проблема никогда не возникала: они вообще не бывали в домах бедняков. Если не брать ситуации, когда в гости друг к другу ходили равные по своему положению люди, то визиты в деревне всегда наносились тем людям, которые располагались выше в статусной иерархии – в особенности во время ритуальных посещений односельчан после завершения мусульманского поста[27]. Фактически именно модель нанесения визитов и определяла статусную иерархию деревни. Этот порядок существенно нарушался только в случае тяжёлой болезни или смерти человека из бедной семьи, когда действие обычных правил гостеприимства приостанавливалось из уважения к драматическим событиям более общечеловеческого характера.

Таким образом, именно смерть Мазнах, дочери Разака, открыла мне и многим другим двери в дом Хамзаха. Девочка лежала на крошечном матрасе, окружённая москитной сеткой, натянутой на стропила. Её тело было завёрнуто в новую белую ткань, а лицо едва виднелось под кружевной шалью наподобие той, что женщины надевают для молитвы. Рядом с сеткой лежали благовония и оловянная тарелка. Каждый новый посетитель, приподняв сетку, чтобы взглянуть на ребёнка, клал на тарелку деньги – от 50 центов до двух ринггитов. Эти взносы на похоронные расходы – так называемые «облегчённые», или «мгновенные», пожертвования (дерма килат) – сейчас были особенно необходимы, поскольку ни Разак, ни многие другие из беднейших жителей деревни не участвовали в ассоциации страхования на случай смерти, которая выплачивает пособия на похороны. К концу дня денег на тарелке было достаточно для совершения ритуала с хотя бы минимальными приличиями.

На полу пустой комнаты сидели десятка два с половиной жителей деревни – в основном женщины – и тихо переговаривались небольшими группами. Несколько оставшихся мужчин беседовали в своей компании, но большинство из них быстро ушли, присоединившись к другим мужчинам на улице. На Разака, сидевшего у двери, никто не обращал внимания, однако то, что он остался в одиночестве, не было коллективным актом уважения к его личному горю. Остальные мужчины всегда держались несколько поодаль от Разака и на пирах, на других похоронах, в сельских магазинах и даже у рыночных прилавков. Сам он тоже не навязывался окружающим. Смерть дочери не стала исключением: мужчины, выходившие из дома Разака, обходили его стороной, словно он был мебелью. В редких случаях, когда с ним кто-то заговаривал, тон этого обращения был недвусмысленным. Несколько мужчин, которые пили охлаждённые напитки и курили в одной из деревенских лавок, приветствовали его появление словами: «А вот и Тун Разак» – после чего все вокруг начинали понимающе улыбаться. Данная формулировка – Тун Разак – представляла собой аристократический титул второго премьер-министра Малайзии[28]: применительно к этому неопрятному, тщедушному и раболепному деревенскому изгою она должна была указывать на его настоящее место. Всякий, кто выставлял угощение по какому-нибудь случаю, платил и за его выпивку, а Разак забирал себе табак и резаные листья нипы[29], из которых делались крестьянские сигареты. Ему не отказывали в минимальных любезностях, но в остальном его игнорировали – точно так же Разак и сегодня мог оставаться невидимым, когда деревня хоронила его дочь.

Сразу на другой стороне сельской дороги, рядом со зданием, в котором располагались сельская администрация, религиозная школа (мадрасах)[30] и молитвенный дом, несколько молодых людей принялись измерять тонкие доски, которые они приготовили для гроба. Яакубу показалось, что доски слишком длинные, и Дауда, сына старосты деревни, отправили обратно в дом Хамзаха с бечёвкой для замеров. Тем временем явился Басир с горячим чаем и специальным холстом, который клали на дно гроба. Разговор, как это часто бывало в кофейнях, переключился на рассказывание историй о многочисленных выходках Разака, большинство из которых превратились в неотъемлемую часть деревенских сплетен. Амин сообщил самую недавнюю из них – речь шла о субсидиях, которые правительство выделяет на благоустройство домов и установку стационарных уличных туалетов[31]. Вместе с другими членами правящей партии – этой привилегии были удостоены только они – Разак стал обладателем фарфорового унитаза. Но, несмотря на недвусмысленные предупреждения о том, что продавать это добро нельзя, Разак обменял этот унитаз с доплатой на пластиковый унитаз Амина, а затем продал его Нору за 15 ринггитов. «Зачем Разаку вообще нужно строить туалет, если у него даже нет дома (Апа пасал бикин джамбан, румах пун так ада)?» – под всеобщий хохот задался вопросом Яакуб.

Затем Яакуб поинтересовался, не видел ли кто-нибудь ещё, как Разак поглощал закуску с карри на свадебном пиру дочери Рокиах двумя днями ранее (самого Яакуба на это мероприятие не приглашали). Шахнон сообщил, что не далее как вчера, когда Разак появился у кофейного ларька на городском рынке, он пригласил его выпить кофе, причём подразумевалось, что платить будет именно Шахнон. Потом, добавил он, Разак ушёл, не только выпив кофе, но и прихватив с собой три пирожных и пару сигарет. Другие участники разговора вспоминали – отчасти эти реплики были полезны для меня, – как Разак взял у Камила плату за кровлю из аттапа, но так и не выполнил заказ, а ещё Камил дал ему денег на покупку особых семян риса, которые, по словам Разака, он может достать у друга в соседней деревне. Когда через неделю Камил поинтересовался у Разака, как идут дела, тот заявил, что его друга с семенами не было дома. На следующей неделе Камил снова начал выяснять, что происходит, но Разак сообщил, что его друг уже продал семена, а деньги так и не вернул. Как утверждали собеседники, Разак неоднократно выпрашивал семена риса для посадки, либо дроблёный рис для своей семьи – и в каждом из этих случаев продавал подаренное, а не сажал или ел. Газали обвинял Разака в том, что тот присваивал листья росшей за его домом нипы для изготовления кровли, никогда не спрашивая разрешения, и клянчил рис в качестве религиозного дара (закята) ещё до того, как урожай был собран. «Моё терпение лопнуло», – добавил Газали, и многие закачали головами.

Когда зажиточные селяне сетуют на всё большую лень и «самодеятельность» тех, кого они нанимают для работы на полях – а такие жалобы звучат всё чаще, – случай Разака всегда оказывается под рукой. У них, конечно, найдутся и другие подобные примеры, но Разак, безусловно, самый расхожий. Односельчане утверждают, что он не раз брал аванс деньгами или рисом, а потом не выходил на работу. Что же касается его бедности, то по этому поводу они настроены скептически. В конечном итоге, у Разака имеется половина релонга земли (0,35 акра [0,14 гектара]), которую он сдаёт в аренду как собственник, а не возделывает этот участок сам[32]. Общий вердикт таков: Разак попросту не в состоянии зажить лучше (Як пандаи пусин)[33]. Когда глава подокруга (пенхулу) Абдул Маджид признавался мне, что бедняки больше не испытывают охоты работать и настаивают на нереальной зарплате, он приводил в пример именно Разака: «Он сам виноват в своих тяготах, сам это заслужил (Диа буат сисах)»[34].

После того как простой гроб был почти готов, Амин, лучший плотник в деревне, стал добавлять какие-то небольшие декоративные штрихи на его торцах. «Не нужно никаких украшений», – сказал Ариффин, и Амин ушёл. Когда они несли гроб к дому Хамзаха, где лежала Мазнах, кто-то из селян оценил работу Амина словом «убого» (лекех)[35].

Когда я возвращался к себе домой, мне повстречалась небольшая компания подруг жены Пака Хаджи Качура, которые обсуждали смерть ребёнка. Все они, кажется, были согласны с тем, что Разак и Азиза во многом были сами виноваты в случившемся. Ведь это они позавчера взяли свою больную дочь на пиршество к Рокиах, накормили её едой, которую ей не следовало есть, и не давали ей спать до самого утра. «Они совсем плохо едят, вот им и приходится таскаться по чужим пирам» (Maканан так джемух, кема тумпан кендури оран), – сказала жена Тока Касима. Я попросил, чтобы они подробно описали для меня скудный рацион семьи Разака. На завтрак, если в доме имелись хоть какие-то деньги, у них были кофе и, возможно, маниока или немного холодного риса, оставшегося со вчерашнего дня. А если денег не было – только вода. А воду, добавил кто-то из женщин, семья Разака пила из той же канавы, которая предназначалась для купания. Какая-нибудь каша появлялась на их столе редко, молоко – никогда, а сахар – в считанных случаях, лишь когда Азиза привозила его от своих родственников в Дулане. Для сравнения, староста деревни Хаджи Джаафар, обычно завтракавший в городской кофейне, ел там кашу или жареный плоский хлеб с сахаром либо карри, разнообразные пирожные и сладости из клейкого риса и пил кофе с подслащённым сгущённым молоком. Обед – основное время приёма пищи среди селян – у семьи Разака, как правило, состоял из риса, овощей, которые можно было бесплатно собрать в деревне[36], и, если позволяли средства, небольшого количества сушёной рыбы или самой дешёвой рыбы с рынка. Никто никогда не видел, чтобы Разак покупал овощи. Свежую рыбу, когда она была доступна его семье, обычно готовили на открытом огне, поскольку они редко могли позволить себе купить самое дешёвое растительное масло за 30 центов. Полуденная трапеза Хаджи Джаафара, напротив, была выражением и его богатства, и довольно шикарных вкусов: аппетитное карри из самой дорогой рыбы и рыночных овощей, а также, по меньшей мере два раза в неделю, мясо – позволить себе эту роскошь за деньги Разак не мог никогда.

Домашнее хозяйство Разака, как и его пищу, отличало не столько то, что в нём было, сколько тем, что в нём отсутствовало. У супругов не было москитной сетки – вот почему руки и ноги их детей часто были покрыты струпьями от старых укусов. Возможно, раз в год они покупали кусок самого дешёвого мыла. За столом им приходилось делить на всех три оловянные тарелки и две чашки. У них не было даже традиционных циновок для сна – вместо них они использовали старую, выброшенную кем-то пластиковую простыню, которую Разак нашёл на рынке. Что касается одежды, то Азиза не покупала саронг[37] со дня своей свадьбы, обходясь вместо этого изношенным куском ткани, который дала ей жена Басира. Одна пара брюк и единственная рубашка Разака были куплены три года назад, когда в ломбарде проходила распродажа ношеной одежды, которая не была выкуплена у ростовщиков. Как заметил Сик Путех, ответственность за эту плачевную ситуацию полностью лежала на Разаке: «У него есть земля, но он не хочет её возделывать… Он всегда ищет кратчайшие пути (Селалу чари джалан пендек)… Он сначала берёт деньги, а потом не хочет приходить молотить рис… Сейчас те, кому тяжело, умнеют; в наши дни стало больше мошенничества».

Звук мотоциклетных двигателей неподалёку сообщил, что тело уже подготовлено к погребению и похоронная процессия вот-вот начнётся. Когда хоронят взрослого человека, гроб обычно несут пару миль до мечети, а позади его сопровождают люди, идущие пешком или едущие на велосипедах и мотоциклах. Но поскольку Мазнах была слишком маленькой и лёгкой, Хамзах, её дядя, взял её тело, завёрнутое в новую батиковую ткань, перекинул его через плечо, как патронташ, и пристроился пассажиром позади Басира, ехавшего на своей «Хонде 70». Простой гроб везли на мотоцикле Амина – его держал поперёк сидения Гани Лебай Мат. Вся процессия, включая Разака и меня, включала одиннадцать человек, и это был первый на моей памяти случай, когда похоронный кортеж полностью состоял из мотоциклов. Жители деревни, а затем и китайские лавочники в Кепала-Батасе ненадолго останавливались, чтобы поглазеть на проезжающую мимо процессию.

Когда мы прибыли на кладбище, расположенное рядом с мечетью, её смотритель Ток Сиак и его помощник всё ещё копали могилу. Тело Мазнах, накрытое хлопчатобумажной простыней, осторожно извлекли из батиковой ткани и положили в гроб на бок таким образом, чтобы её лицо было обращено к Мекке. Чтобы тело не сдвинулось с места, к спине прижали большой ком глины, вынутый из могилы. Затем Ток Сиак стал вычерпывать воду из ямы старой жестянкой из-под печенья: место погребения находилось на земле, осушённой для выращивания риса, а в это время начинались сезонные дожди. Молитвенная церемония, которую возглавил Лебай Сабрани, заняла менее десяти минут. После того как она завершилась, большинство мужчин вошли в мечеть, чтобы помолиться за душу Мазнах. Когда они вышли, Басир вручил им конверты, в каждом из которых, согласно обычаю, находились деньги – один ринггит[38]. Шестеро молившихся мужчин вернули конверты. Жители деревни верили, что эти молитвы помогают облегчить бремя греха и ускорить путь души на небеса – чем больше людей участвуют в молитве, тем быстрее душа совершает этот путь. На обратном пути в деревню я спросил Амина, почему на похоронах было так мало людей. По его словам, поскольку Мазнах была совсем маленькая, на ней было немного грехов, и поэтому не так уж важно, чтобы за неё молилось много людей. Однако это был деликатный вопрос, ведь оба мы помнили, как месяцем ранее, когда хоронили внучку Ток Саха, людей на кладбище пришло в два-три раза больше.

В тот вечер в доме Хамзаха снова были устроены небольшие поминки[39]. На них пришло не более пятнадцати человек, под началом Хаджи Кадира были совершены короткие исламские молитвы и песнопения. На кофе, плоский хлеб с сахаром и крестьянские сигареты ушло меньше 12 ринггитов – эти расходы частично удалось покрыть «мгновенными» пожертвованиями монет. На Разака, как обычно, не обращали внимания – он был незаметен. Позже, когда мы с Яакубом возвращались домой по деревенской дороге, он спросил, не обратил ли я внимание на то, что закончился табак, поскольку Разак припрятал немного, чтобы потом выкурить его самому. «Мелочный человек», – резюмировал Яакуб.

Три или четыре дня спустя Разак рано утром объявился у ступеней моего дома, ожидая, когда я попрошу его подняться. Всякий раз он приходил ко мне достаточно рано, чтобы никого не было поблизости, а если кто-то действительно появлялся, он замолкал и при первой же возможности уходил. Несмотря на то, что сплетни о Разаке давно пробуждали моё любопытство, я уже стал избегать много говорить с ним на людях, чувствуя, что это может лишь раззадорить языки селян. Неужели он использует меня в своих интересах? Какие небылицы и клевету он собирался мне поведать? Неужели я и правда испытывал симпатию к этому ничтожеству?

Разак пришёл поблагодарить меня за значительное участие в расходах на похороны. В день смерти его дочери я незаметно передал пожертвование прямо ему в руки, зная, что, если бы я положил 20 ринггитов прямо на тарелку рядом с телом, меня бы обязательно отругали[40].

Вскоре мы перешли к теме, которую я недавно поднимал в беседах с жителями деревни – к тем гигантским изменениям, которые произошли в Седаке после того, как восемь лет назад там начали внедрять двойные урожаи. Разаку было ясно, что сейчас ситуация в целом хуже, чем до начала программы ирригации: «Раньше было легко найти работу, но теперь в деревне работы нет, а на плантации [каучука и масличных пальм] брать никого не хотят… Бедные беднеют, а богатые богатеют (Оран сусах, лаги сусах; оран кая, лаги кая)»[41]. По словам Разака, проблемы возникли в основном из-за комбайнов, которые теперь убирают и обмолачивают рис одним махом. Раньше его жена могла заработать более 200 ринггитов за сезон на уборке риса, а сам он – 150 ринггитов на обмолоте, но в последний сезон им удалось заработать только 150 ринггитов на двоих[42]. «Люди были недовольны, когда появились машины… Теперь нельзя даже подбирать остатки жнивья (Ла 'ни, каток пун так болех буат)»[43]. Вдобавок Разак был раздосадован тем, что из-за машин деньги исчезали из деревни и доставались каким-то другим людям. Деньги, которые могли получить селяне, занимавшиеся уборкой и обмолотом риса, а затем потратить их часть на местные пиры в Седаке, теперь уходили напрямую хозяевам этих дорогих машин. Как выразился Разак, «они забирают деньги, чтобы пировать самостоятельно (Бава батик кендури депа)».

Теперь селянам было не только всё труднее найти наёмную работу, но и почти невозможно найти землю, чтобы взять её в аренду. В прежние времена, утверждал Разак, землевладельцы сами хотели, чтобы крестьянин брал землю для обработки, и едва ли беспокоились об арендной плате. Сегодня же они обрабатывают всю землю сами либо сдают большие участки в долгосрочную аренду богатым китайским подрядчикам с техникой: «Они не дают [землю] своим людям… Они и пяти центов не дадут тем, кто нуждается (Лима дуит пун так баги сам оран сусах)».

А затем Разак вошёл во вкус и принялся за одну из своих любимых жалоб, которую высказывают и многие другие деревенские бедняки – на растущее высокомерие и скупость богачей. По мнению Разака, это отражается в том, как богачи относятся к благотворительности. То, что Разака должна беспокоить благотворительность, неудивительно – при его-то крошечном участке земли под выращивание риса, четырёх (а после недавних событий трёх) маленьких детях и тщедушной комплекции (а многие ещё и добавили бы – с его нежеланием трудиться). Официальный доход на грани уровня бедности для такой семьи, как у Разака, должен составлять 2 400 ринггитов[44]. Однако в предшествующем году их фактический доход без учёта поступлений от благотворительности составил менее 800 ринггитов – заведомо самый низкий показатель в его деревне. Вряд ли справедливо утверждать, что семья еле сводит концы с концами, ведь смерть Мазнах может выступать свидетельством того, что это не так. Но без небольшой благотворительной помощи, которую они получают, без постоянных поездок Азизы с детьми в деревню её родителей в Дулане, когда заканчивается еда, а возможно, и без выходок Разака, оскорбительных для всей деревни, сложно представить, как остальным их детям вообще удаётся выживать.

Когда другие винили в той ситуации, в которой оказался Разак, его собственные моральные недостатки, он отвечал им той же: «Среди малайцев много бесчестных людей[45]… Теперь малайцы, которые зарабатывают хотя бы три-четыре сотни ринггитов, стали высокомерными (сомбон)[46]… Они не помогают другим. В деревне они вам даже чашки кофе не нальют». Такое обвинение не совсем верно. Судя по тем подсчётам, которые я вёл на протяжении года, семья Разака получила в качестве подарков достаточно риса-сырца и дроблёного риса, чтобы этим можно было прокормиться в течение примерно трех месяцев. В конце Рамадана каждый мусульманин обязан выполнить фитру – религиозный дар в виде риса. Помимо обычных подарков мечети, имаму и деревенскому молитвенному дому, люди часто дарят по одному галлону [4,5 литра] риса своим бедным родственникам и соседям – в особенности тем, кто работал в сезон на крестьянина (farmer)[47], делающего такой подарок. Так вот, Разак получил в качестве фитры почти десять галлонов риса, хотя и не без неприятного осадка. Вместо того, чтобы смиренно ждать, пока его позовут за фитрой – именно так принято себя вести, – Разак ходил от дома к дому и просил отсыпать ему риса. Отказывались лишь немногие[48]: в конечном итоге, в главный мусульманский праздник возможность есть рис должна иметь каждая семья, а благотворитель рассматривает такие подарки как способ не бросать тень на собственное имущество. Правда, через месяц, во второй главный исламский праздник, Разак собрал меньше подарков[49]. Третьим поводом для таких религиозных подарков выступает время сбора урожая, когда всем мусульманам предписано отдавать закят – 10 % от урожая. Несмотря на то, что официальная ответственность за сбор этой десятины не так давно перешла к региональным властям, неформальные выплаты закята по традиционным схемам сохраняются. Этот дар, выступающий важным дополнением к доходам бедных безземельных семей, предоставляется рисом-сырцом (paddy), а не дроблёным рисом (rice). Используя свои привычные агрессивные методы, Разак получал мешок риса-сырца от жившего в городе Яне старшего брата, у которого он работал на молотьбе, и ещё четыре-пять галлонов от односельчан. Время от времени Разак также обращался к своим потенциальным заказчикам с просьбами подарить ему немного риса. Обычно он утверждал, что речь идёт об авансе за его услуги, используя выражения, маскирующие суть предлагаемой сделки, хотя налёт фикции тут был предельно тонким. Люди, которых донимает Разак, говорят, что он «просит милостыню» (минта седеках)[50].

Напористость приносит свои плоды: Разак получает гораздо больше продовольствия, чем многие другие бедняки в деревне, – больше, чем Мансур, Дуллах, Мат «Халус» (Тощий Мат), Пак Ях или Таиб. Для репутации Разака это оборачивается минимальными дополнительными издержками: его положение и так практически соответствует определению человека «на дне»[51]. С другой стороны, дела у Разака и близко не идут так же хорошо, как у его младшего брата Хамзаха, которого часто ставят в пример как достойного бедняка. Хамзах, как и его жена, имеет общепризнанную репутацию трудяги: он служит смотрителем мадрасах и неизменно приходит на помощь в приготовлении пищи во время праздников, помогает людям перемещать свои дома (усун румах)[52] и участвует в починке деревенской дороги. После сбора урожая в прошлом сезоне Хамзах получил от односельчан и родственников восемь мешков риса – отчасти в знак сочувствия к тому, что он проболел целый месяц и из-за этого не мог работать, как обычно. Басир называет его «первым по закяту» (джохан закат), противопоставляя то, что получает Хамзах, мизерным результатам более агрессивного подхода Разака: «Мы не хотим подавать милостыню Разаку – он лжец. Будем давать только честным беднякам наподобие Хамзаха (Kита тa' мау баги седеках сама Разак, диа бохон, мау баги саджа сама оран мискин ян бетул, мачхам Хамзах)». Фадзил, ещё один влиятельный житель деревни, высказывает похожее мнение: «Многие бедняки лгут, обманывают и ленятся… Они ищут тенистое дерево, чтобы под ним пристроиться… Они хотят слопать тех, у кого всё хорошо (Мау макан оран ван ада)»[53]. Однако, поразмыслив, Фадзил отмечает, что в этой ситуации может возникнуть замкнутый круг: «Если мы не подаём им милостыню, потому что они воруют, то, возможно, им придётся воровать и дальше». Среди всех селян, с которыми я беседовал, Фадзил наиболее близко подошёл к открытому признанию того, насколько важна благотворительность для социального контроля над деревенской беднотой.

На политическом фронте Разак поступил так, как должен действовать осмотрительный бедняк, стремящийся защитить свои интересы и интересы своей семьи. Четыре или пять лет назад он сделал взнос в один ринггит за возможность вступить в сельское отделение правящей партии, которая доминирует в политических вопросах и в распределении «хлебов и рыб» на деревенском уровне. По его словам, «если идти вместе со всеми, то можно многое получить. С меньшинством это будет сложно. Я думал своей головой. Я хочу быть на стороне большинства (Себелах оран рамаи, баньяк. Себелах сикит, лаги сусах. Кита пунья фикир отак, кита мау себелах оран баньяк)»[54]. Логика Разака, которую разделяют некоторые, хотя и далеко не все деревенские бедняки, принесла ожидаемые дивиденды. Когда в предшествующем году ирригационный сезон выращивания риса был сорван из-за засухи, правительство разработало программу помощи в трудоустройстве крестьян. При выборе работников для участия в этой программе большое значение имел политический фактор, и Разак оказался в выигрыше. Местное отделение Ассоциации земледельцев наняло его на срок 40 дней ухаживать за домашней птицей за 4,5 ринггита в день, а также ему заплатили 50 ринггитов за помощь в очистке от сорняков участка оросительного канала. Ни у кого из деревенских бедняков, оказавшихся по ту сторону политической линии фронта, дела не шли столь же хорошо. Дерево, при помощи которого был частично отремонтирован дом Разака, появилось благодаря политической влиятельности Басира. Дополнительные бесплатные дрова и тот самый унитаз, проданный Разаком, предоставлялись в рамках программы субсидирования, доступ к которой – по меньшей мере в Седаке – имели только последователи правящей партии. Можно сказать, что Разак знал, с какой стороны намазывать хлеб маслом – хотя эта идиома совершенно не соответствует малайскому рациону питания.

Поскольку Разак извлекал выгоды из местной системы патронажа и благотворительности – пусть эти услуги ему и оказывались с неохотой, – можно было бы ожидать, что он станет придерживаться благоприятного мнения о своём «социальном начальстве». Однако дело обстояло совсем не так. Помимо всего прочего, Разак ощущал, что именно эти люди говорят о нём за глаза: «Я не вхож в дома богатых людей, они не приглашают меня к себе. Они думают, что бедняки – это убогие [вульгарные] люди. Они думают, что мы собираемся просить милостыню. Они говорят, что мы ленивые, что мы не хотим работать; они наговаривают на нас»[55]. Но больше всего Разака оскорбляло то, что те же самые богатые люди не брезговали звать бедняков на помощь, когда в ней нуждались – а когда требовалось ответить взаимностью, этого не происходило: «Они обращаются к нам, когда нужно поймать их [убежавшего] буйвола или помочь перенести их дом, но не приглашают нас на свои пирушки».

От внимания Разака не ускользнуло и то, что и он сам, и многие другие ему подобные являются «людьми-невидимками»: «Богатые высокомерны. Мы здороваемся с ними, а они не здороваются в ответ. Они не разговаривают с нами – они даже не смотрят на нас! Если богатые услышат от нас такие слова, они придут в гнев»[56]. В некоторых отношениях Разак – персонаж особенный, но не уникальный. Вот для сравнения с его высказываниями такое четверостишие, сочинённое сельскими батраками из Андалусии:

Был богачом, но бедным стал —

И что им мир даёт, познал.

Теперь я вижу, что никто

Не смотрит бедняку в лицо[57].

Через неделю после похорон, вернувшись домой с рынка, я обнаружил на дорожке перед домом Хамзы внедорожник, на двери которого присутствовала эмблема министерства здравоохранения Малайзии. Вскоре из-за дома Хамзаха, где жил Разак, вышли две медсестры. По их утверждению, им было поручено проводить расследование каждого объявленного случая смерти маленького ребёнка и пытаться помогать семьям советами по питанию. Они оставили Разаку немного сухого молока, но, кажется, были глубоко обескуражены тем, что увидели и выяснили. «Что же можно поделать с такими людьми?» – задавались они риторическим вопросом, когда садились в машину, чтобы отправиться обратно в столицу.

Хаджи по прозвищу Метла

Прежде чем мы перейдём к рассмотрению значения такого персонажа как Разак, для понимания классовых отношений в Седаке стоило бы представить читателю его символического зеркального двой ника Хаджи по прозвищу Метла – столь же отверженную фигуру, но располагающуюся на противоположном конце социальной пирамиды. Всё, что будет рассказано о нём ниже, я узнал с чужих слов, поскольку этот человек умер лет за пять-шесть до моего приезда в деревню, – но историй о нём ходило много.

Вскоре после моего прибытия в Седаку её житель Лебай Хуссейн пригласил меня на торжество по случаю свадьбы его сына Тахи, который женился на женщине из деревни неподалёку от города Ян Кечил, расположенного в шести милях к югу. Чтобы разместить множество гостей, семья невесты обустроила возле своего дома крытый павильон, где сидели пришедшие на свадьбу мужчины. Основной темой их беседы были виды на предстоящий урожай основного сезона, а также говорили о том, что из-за засухи, погубившей урожай предыдущего ирригационного сезона, многие свадьбы были отложены до того момента, пока не появится возможность собрать урожай основного сезона.

Заметив вдали некий объект, напоминавший огромный новый склад, я поинтересовался у сидевшего рядом человека, что это такое. Тот сообщил мне, что это рисовая мельница, которую строят Хаджи Расид и его брат Хаджи Ани. При упоминании двух этих имён большинство других разговоров в павильоне прекратились – было ясно, что я каким-то образом затронул тему, вызывающую живой интерес. В течение примерно следующего часа мужчины рассказывали друг другу истории о двух братьях, а в особенности об их отце – Хаджи Аюбе. Вообще-то, как я быстро выяснил, имя Хаджи Аюба было беспроигрышной темой, на которую можно было перевести разговор в любой компании, – этого было достаточно, чтобы на вас хлынула небольшая лавина историй.

Тот факт, что Хаджи Аюб в своё время стал самым крупным владельцем земли под выращивание риса, который когда-либо появлялся в штате Кедах – а возможно, и во всей стране, – вызывает мало сомнений. К тому моменту, когда он умер, ему принадлежало более 600 релонгов (426 акров [172 гектара]) рисовых полей, а кроме того, у него были и другие владения – каучуковые плантации и фруктовые сады. Масштабы свершений Хаджи Аюба необходимо рассматривать в контексте общей ситуации в сельском хозяйстве: средний размер земельного надела составляет менее трех релонгов [0,86 гектара], а крестьянин, владеющий землёй площадью 20 релонгов [5,7 гектара], считается довольно богатым человеком. Парламент Кедаха, встревоженный поразительной скоростью, с которой рисовые угодья в этом штате переходили в руки Хаджи Аюба, в какой-то момент фактически запретил ему приобретать новые земли.

Однако истории, связанные с карьерой и деяниями этого рисового барона из Кедаха, касаются не столько его баснословных владений как таковых, сколько его образа жизни и тех способов, которыми он строил свою империю. Столь популярным персонажем разговоров Хаджи Аюб сделался благодаря своей вошедшей в легенду аскетичности. Судя по народной молве, с которой я познакомился в тот день, самый богатый землевладелец Кедаха по собственному желанию вёл образ жизни, который едва ли можно было отличить от образа жизни Разака. Хаджи Аюб точно так же жил в поломанном доме, который никогда не ремонтировался и не перестраивался[58]. Вместо того чтобы покупать фабричные сигареты, он до конца жизни продолжал сам сворачивать крестьянские самокрутки с самым дешёвым табаком и гильзами из листьев нипы, которые он срезал с собственных растений[59]. Подобно беднейшим из бедных, Хаджи Аюб покупал всего один саронг в год, а человек, проходивший мимо него, мог подумать, что это деревенский нищий. Рассказывают, что питался он только сушёной рыбой, за исключением праздничных дней – в этом Хаджи Аюб оставил позади даже самого Разака. Хотя он мог позволить себе роскошный автомобиль, а рядом с его домом проходила асфальтированная дорога, передвигался он пешком или на велосипеде. В этот момент своего рассказа Хаджи Кадир заставил всех присутствующих утихнуть, изображая, как Хаджи Аюб мотался туда-сюда на своём древнем велосипеде «Рейли», сопровождая эту пантомиму громкими скрипящими звуками, которые способны издавать только самые ржавые двухколёсные колымаги. Именно в таком виде рисовый барон Кедаха выдвигался собирать арендную плату с десятков арендаторов, которые ещё не принесли ему деньги добровольно. Дух самоотречения затронул все стороны его жизни, кроме одной: он мог позволить себе иметь трех жён[60].

Шутки по поводу прижимистых повадок Хаджи Аюба, разумеется, были связаны с тем, что они контрастировали с его баснословным богатством. Этот человек определённо стал легендой, поскольку представлял собой эталон богатого скряги – недосягаемый стандарт, в сравнении с которым можно было судить обо всех остальных богатых скупердяях. В этом отношении он был полной противоположностью Разака – но если молва о Разаке не выходила за пределы его деревни, то Хаджи Аюб задавал тон во всей округе, а то и во всём штате Кедах.

Когда рассказчики дошли до описания того, как Хаджи Аюб приобрёл все свои земли, разговор оставался столь же оживлённым, но уже не был таким благодушным. Вероятно, весь этот процесс лучше всего отражало прозвище, под которым этот человек был известен всем – Хаджи Метла (Broom). В данном случае крестьяне предпочли английское слово, поскольку, надо полагать, его звучание («брум») напоминает единое энергичное и размашистое движение. Хаджи Метла в буквальном смысле сметал все земли у себя на пути. О силе этого слова говорит и его добавочное значение, когда говорят, что кто-то «зачистил» покерный стол (то есть смёл с него все фишки в свою пользу) или «очистил поляну» от своих противников[61]. Этот образ приобретает ещё большую силу именно потому, что к нему присоединяется термин хаджи, демонстрирующий уважение к тем, кто совершил паломничество в Мекку. Таким образом, прозвище Хаджи Метла обеспечивало Хаджи Аюбу примерно ту же самую репутацию, что и прозвище Тун Разак для Разака.

Имя Хаджи Метлы вскоре прозвучало вновь, когда я расспрашивал нескольких селян, собравшихся под домом Пака Яха, о предоставлении денег взаймы и практиках кредитования, существовавших до того, как стали внедряться двой ные урожаи. Когда Нор разъяснял мне смысл печально известной системы кредитования пади кунча, он начал свой рассказ с таких слов: «Именно так поступил бы Хаджи Метла». Эта система подразумевала аванс наличными примерно за шесть месяцев до сбора урожая, который нужно было погасить установленным объёмом (кунча) риса-сырца во время сбора урожая – на практике это обычно означало, что эффективная годовая процентная ставка по такой ссуде составит около 150 %. В течение по меньшей мере полувека, вплоть до 1960 года, именно так выглядела стандартная форма сезонного кредита, который предоставляли лавочники, рисовые мельницы, ростовщики и отдельные богатые землевладельцы. Практически все, кто следил за рисовым хозяйством, называли эту систему как основным фактором непреодолимой бедности рисоводов, так и причиной невозможности расплатиться по долгам, из-за чего постоянно нарастала концентрация земельных наделов[62]. Кроме того, было очевидно, что в этих местах имя Хаджи Метлы и система пади кунча означали примерно одно и то же.

Если практика пади кунча находится в опасной близости от строго запрещённого в исламе взимания процентов, то Хаджи Метла, похоже, ещё и стал ростовщиком чистой воды. Тощий Мат рассказывал, что Хаджи Метла регулярно ссужал деньги – обычно по 100 ринггитов – на шесть месяцев, требуя вернуть 130 или 140 ринггитов. По словам Мата, «его сыновья Хаджи Расид и Хаджи Ани делают то же самое. Это грешно[63]. Они занимаются этим уже семь поколений. Их заботит только этот мир». Утверждалось, что отчасти эти заёмные средства сами представляли собой кредиты – иными словами, Хаджи Метла брал деньги у крупных китайских ростовщиков под 40 %, ссужал их крестьянам под 80 %, а разницу забирал себе. В глазах этих селян тот факт, что он работал в сговоре с китайскими кредиторами, находившимися в городе, был ещё худшим проступком, чем если бы он действовал самостоятельно. С другой стороны, то, что китайцы занимаются предоставлением денег под проценты, практически не вызывает нареканий – и это ожидаемо. В конце концов, для китайцев это обычная деловая практика, на которую в их религии нет никаких запретов. Но у малайца – представителя своей общины, своей религии, а в данном случае ещё и хаджи – занятие ростовщичеством наперекор его явному осуждению в Коране вызывает самое глубокое порицание[64].

Однако краеугольным камнем состояния Хаджи Метлы, тем способом, при помощи которого большинство земель попали ему в руки, была практика джуал джанджи (буквально: обещанная продажа)[65]. Нор, Пак Ях и Тощий Мат могут с лёгкостью назвать имена семей в окрестностях, чьи земли при помощи этой практики достались Хаджи Метле. Работала она следующим образом: Хаджи Метла давал человеку в долг значительную сумму, а взамен право собственности на всю или часть земли заёмщика переходило к нему. Письменный договор предусматривал, что если к определённой дате заёмщик отдаст исходную сумму (почти всегда меньшую, чем рыночная стоимость земли), то он сможет вернуть и свою землю[66]. Для заёмщика потеря земли – по меньшей мере в принципе – не была безвозвратной. Но на практике, конечно, займы часто не возвращались, и большинство крупных земельных наделов в Кедахе были приобретены именно по этой схеме. Хаджи Метла и ещё несколько человек, добавляет Нор, изобрели в описанной процедуре новый хитрый ход. За несколько дней до окончательной даты расчётов Хаджи Метла куда-то исчезал, чтобы крестьянин, которому посчастливилось скопить денег для выкупа земли, не смог его найти. А как только срок истекал, он сразу же обращался в суд с требованием передать ему землю неплательщика[67]. С помощью таких ухищрений Хаджи Метла превратил почти все свои займы типа джуал джанджи в сделки по продаже земли. Если вы получали заём от Хади Метлы, вы прощались со своей землёй – чтобы драматически подчеркнуть этот момент, Пак Ях заметил, что посетитель дома земельного магната мог застать его сидящим перед большим шкафом, который сверху донизу был заполнен земельными сертификатами.

Далее три рассказчика принялись за нечто вроде легкомысленного соревнования: кто из них поведает самые вопиющие истории о Хаджи Метле? Последним выступал Нор, описавший, как тот обращался с собственными сыновьями. По словам Нора, Хаджи Метла обычно приходил навестить своего сына Хаджи Ани с мешком, где находилась сотня плодов саподиллы (недорогой коричневатый плод того же вечнозелёного тропического растения, из которого делают натуральный каучук) – якобы в качестве подарка. Но перед уходом он просил Хаджи Ани дать ему взамен сотню утиных яиц. «Что из этого дороже?» – обратился ко мне Нор с риторическим вопросом. Это была не просто очередная история о делишках Хаджи Метлы. В данном случае он нарушил дух дара, чтобы получить барыш, фактически попросил дать ему что-то взамен, а главное – использовал собственную семью в корыстных целях. Итог подвёл Тощий Мат, назвав поведение Хаджи Метлы «политикой достижения успеха (политик хидуп)»[68].

Когда я заметил, что никогда не слышал о настолько «скупом» человеке, Пак Ях поправил: «Не скупой, а жадный» (Букан локек, халоба), тем самым подчеркнув, что Хаджи Метла не столько экономит то, что у него уже есть, сколько грабит других – он «бесстыжий». В некотором смысле это последнее обвинение совпадало с тем, что я слышал и в адрес Разака. Ведь именно стыд, забота о хорошем мнении соседей и друзей и держат поведение людей в рамках моральных границ, созданных общими ценностями. Человек, лишённый стыда, по определению способен на всё что угодно[69].

В конце концов Нор дал понять, что оскорбительно не богатство Хаджи Метлы само по себе, а то, как он его приобрёл и как им впоследствии распорядился: «Неважно, богат ли человек – если это хороший человек, селяне будут ему помогать. Если он устраивает пир, люди принесут ему в дар рис, даже если у него в амбаре уже есть сто мешков. Но если он не добросердечный человек, мы вообще не захотим ему помогать»[70]. Ни богатство Хаджи Метлы, ни бедность Разака не получили бы столь печальную известность, если бы не их бесстыдное поведение – это бесстыдство нарушало любые правила и фактически делало их изгоями: один становился символом жадных богачей, другой – символом цепких бедняков.

Правда, лишь в случае с Хаджи Метлой осуждение приобретает в чём-то мифическое и религиозное измерение. Мне не раз рассказывали, что, когда он заболел, его тело было настолько горячим, что его пришлось перенести в подвал, где было прохладнее. А ещё утверждалось, что в момент, когда его тело несли на кладбище, из свежевырытой могилы уже поднимался дым – а кое-кто говорил, что и огонь. Когда я однажды с нарочитой наивностью спросил у Газали, было ли это на самом деле, тот ответил: «Возможно. Но это могло быть и сказкой (донген)»[71]. Дело, конечно, не в том, насколько правдивы подобные рассказы, а в том, что жители деревни вызывали в своём воображении адское пламя, которое поджидало Хаджи Метлу, чтобы поглотить его ещё до того, как он окончательно отправится в мир иной.

Большинство представителей того класса богатых землевладельцев, среди которых Хаджи Метла был попросту наиболее откровенным, а следовательно, самым уместным примером, также имели в своём имени элемент «Хаджи». Иными словами, эти люди тоже исполнили пятый «столп» ислама, совершив паломничество в Мекку. Некоторые из них на деле совершили даже не одно паломничество. Эта модель связи между религиозным статусом и богатством землевладельцев явным образом возникла в конце XIX века, когда значительная часть рисовой равнины Кедаха была заселена мигрантами во главе с уважаемыми религиозными учителями. Пожалования земли, добровольные дары и исламская десятина позволили значительной части этого класса стать чем-то вроде мелкого земельного дворянства (gentry), а стратегические брачные союзы с чиновниками и низшей аристократией укрепляли их положение[72]. К 1916 году исполняющий обязанности британского советника жаловался на мошенничество со стороны крупных землевладельцев, которые подавали заявки на ряд относительно небольших земельных пожалований, используя подставные имена, чтобы избежать рисков открытого обращения в Государственный совет за предоставлением крупных участков[73]. Тем не менее, как демонстрирует история Хаджи Аюба, классовые барьеры остаются довольно проницаемыми, и многие богатые хаджи в этом регионе появились сравнительно недавно.

Тот факт, что большинство относительно крупных малайских землевладельцев, торговцев рисом, владельцев мельниц и сельскохозяйственной техники также обзавелись титулом хаджи[74], накопив достаточно средств для совершения паломничества в Мекку, придаёт ему весьма двусмысленный статус. С одной стороны, присутствует неподдельное почитание самого акта паломничества и той религиозной харизмы, которую паломники приобретают с его помощью. С другой стороны, не так уж и мало кто из этих паломников накопил необходимый для хаджа капитал лишь благодаря тому, что они десятилетиями использовали сомнительные методы ведения дел, такие как ростовщичество, изъятие земель, заложенных по схеме джуал джанджи, сдача земли в аренду по максимально высоким ставкам, скупость по отношению к родственникам и соседям, минимизация церемониальных обязательств, – у большей части местного сообщества всё это вызывает отвращение. Поэтому неудивительно, что селяне не станут безоговорочно почитать человека, вернувшегося из хаджа, чья поездка в Мекку была оплачена за счёт их земли, труда и арендной платы.

Возможно, именно поэтому слово «хаджи» в просторечии часто сочетается с далеко не благожелательными прилагательными. Например, формулировка хаджи санкут[75] буквально относится к человеку, который носит головной убор и одеяние, подобающее хаджи, не совершив паломничества. Однако этим же выражением за глаза называют тех, кто действительно побывал в хадже, но затем снова ведёт себя так, что его действия нарушают ожидания, которые сообщество возлагает на религиозного человека. Выражения хаджи мердук и хаджи карут[76] обозначают «ложных» или «фальшивых» хаджи, которые совершили путешествие в Мекку, но их поведение не имеет ничего общего со святостью. Поскольку одной из главных целей хаджа, с точки зрения селян, является очищение от греха и подготовка к суду Аллаха, упорство в греховном пути выступает особенно тяжким прегрешением – признаком вероломства. По словам Басира, «Бог не примет таких хаджи. Они просто зря потратили свои деньги. От этого не будет никакой выгоды. Это бесполезно». Грехи такого хаджи более тяжкие, чем у простых мусульман, добавляет Фадзил, давая следующее пояснение: «Он знает, что поступает неправильно, но всё равно так делает. Ложный хаджи – самый худший (Хаджи карут ян терук секали). Он направляется в Мекку, чтобы смыть свои грехи, но тут… Богу не нравятся такие вещи».

Однажды, когда мы сидели компанией из нескольких человек возле небольшой деревенской лавки, принадлежавшей Самату, я спросил Тока Касима, похож ли Хаджи Ани на своего отца. Мы только что поговорили об одном известном чиновнике, который был смещён в связи с подозрениями в коррупции, и Ток Касим решил провести параллель: «Хаджи, который мошенничает и ворует, напоминает чиновника, который делает то же самое. Наказание по исламу более суровое [чем в светском праве] (Хукуман мелаю лаги терук)[77]. Оно хуже, потому что богатым предписано помогать бедным. Те, кто этого не делает, не боятся Бога, они хотят лишь брать [а не отдавать]. Когда мусульманин так поступает, это самое худшее, что может быть».

Титул хаджи может часто употребляться в сочетании с другими прилагательными, большинство из которых имеют отношение к скупости. Это во многом напоминает известную историю о том, что у эскимосов есть огромное количество слов для описания разных видов снега, которые останутся незамеченными в других культурах. В малайском языке точно так же присутствует роскошное лингвистическое пиршество понятий для описания любых возможных масштабов и разновидностей скупости[78]. Почти все эти слова, которые мне время от времени доводилось слышать, употреблялись как меняющие значение существительного «хаджи». Наиболее ходовыми среди таких выражений являются хаджи кедекут и хаджи бахил, обозначающие прижимистого или скаредного хаджи. Одна малайская писательница вспоминала такую частушку, которой в детстве она вместе с друзьями дразнила одного скупого хаджи:

Скупой хаджипроснулся ночью

И деньги стал тайком считать.

Он в рис кладет одну лишь соль

И на полу спит без циновки[79].

Что же касается Хаджи Кадира – зажиточного землевладельца, в чьём доме я остановился, – то я лишь через некоторое время понял, что и он стал объектом подобных шуток, оказавшись в народной молве в той же самой категории. Однажды, когда я отправился в соседнюю деревню вместе с собравшейся на скорую руку футбольной командой Седаки[80], после матча кое-кто из тамошних жителей спросил, у кого я квартирую. Ответив, что мы остановились напротив дома «Пака» Хаджи Кадира, по недоуменным взглядам собеседников я понял, что они не опознают этого человека. Затем я попытался описать местонахождение дома, полагая, что он наверняка хорошо известен в этих краях. Путаница продолжалась до тех пор, пока один человек не сказал: «О, да это же, должно быть, Кадир Чети», – и тогда на лицах моих собеседников появились улыбки, признательные и несколько смущённые. Дело в том, что слово чети обозначает печально известную касту четтиаров из Южной Индии, которая с 1900 года до Второй мировой войны предоставляла значительную часть финансового капитала для сельскохозяйственного производства в Малайе и других территориях Юго-Восточной Азии. Поскольку эта каста всецело специализировалась на профессии, запрещённой Кораном, она превратилась в символ ростовщической эксплуатации и долгового рабства – и по-прежнему так воспринимается.

Хотя в Седаке Хаджи Кадир был единственным человеком, имевшим прозвище Пак Чети, в других деревнях в округе тоже были его обладатели – достаточно упомянуть лишь таких людей, как Хаджи Лах Чети и Пак Али Чети[81]. Как только выяснилось, что теперь я узнал прозвище моего домовладельца, лёд тронулся, и истории о нём посыпались одна за другой. Значительная часть из почти 20 релонгов рисовых полей, которыми Хаджи Кадир владел в окрестностях, была приобретена по схеме джуал джанджи: он давал деньги взаймы, а в назначенный срок не получал их обратно. Именно так потерял свои три релонга, доставшиеся Паку Хаджи Кадиру, отец Абу Хасана – именно поэтому он время от времени просил сдать этот участок ему в аренду, но безрезультатно. Селяне рассказывали, что Хаджи Кадир, как и Хаджи Метла, занимал деньги у одного богатого китайского лавочника в Кепала-Батасе, а затем ссужал их другим людям. Хамзах, его бедный сосед, жаловался, что Хаджи Кадир просит 20 центов за кокос со своего двора, а не просто дарит его, как делают другие. Была у Хамзаха и ещё одна жалоба. В прошлом сезоне он чаще батрачил на Хаджи Кадира, чем на кого-либо ещё из односельчан, и поэтому ожидал, что получит подарок в виде риса (закят) после сбора урожая. Однако он не получил абсолютно ничего, хотя гораздо более бедные фермеры, на которых он также работал, были весьма щедры.

Рацион питания Кадира Чети, как и у Хаджи Кедекута из приведённой выше частушки, в народе был предметом насмешек. Вместо того, чтобы покупать рыбу на рынке, он по собственной воле питался той же самой крошечной и костлявой рыбой с рисовых полей, которую беднейшие жители деревни ели из нужды. Даже его зять Пак Касим не был уверен, что Хаджи Кедекут изменился с тех пор, как совершил паломничество: «Даже китайцы в городе зовут его Чети. Он всегда сидит на одном и том же стуле. Как же он мог измениться?»

Несмотря на то, что в Седаке Хаджи Метла и Кадир Чети были основными персонажами разговоров о скупых хаджи, недостатка в историях о других хаджи из этих мест – как живых, так и уже мёртвых – не было. Хулительные рассказы об этих людях хлынули на меня таким потоком, что в конце концов я от них устал, хотя жители деревни предавались им неустанно. Среди хаджи, ставших героями этих историй, были такие, кто воровал буйволов, безбоязненно брал товар из лавок, не заплатив, собирал для себя урожай, добросовестно выращенный их арендаторами, сдавал всю свою землю в аренду китайцам, а не соплеменникам-малайцам, настаивал на том, чтобы арендаторы платили закят им (хотя обычно в случае благотворительности дело обстоит с точностью до наоборот) – и ещё был по меньшей мере один хаджи, о котором рассказывали, что он ударил ногой женщину, когда та молилась. Разумеется, было и много – возможно, даже большинство – порядочных, набожных и скромных хаджи, чьё паломничество и поведение делали большую честь исламу. Однако факт остаётся фактом: подавляющее большинство богатых землевладельцев, заслуживших враждебное отношение со стороны общества, также относились к этой категории. Был ли этот каскад сюжетов связан просто с неизбежным обилием исходного материала или же с его социальной ценностью в качестве назидательной истории для богачей – как уже состоявшихся, так и будущих, – утверждать невозможно. Подозреваю, что играли свою роль оба эти момента.

Впрочем, были очевидны две вещи. Во-первых, почти все считали, что бесстыдство и жадность – как среди богатых в целом, так и среди богатых хаджи в частности – сейчас проявляются хуже, чем в прошлом. С этим соглашались даже богатые хаджи, хотя они и снимали с себя обвинения. Вот слова Сукура, выражавшие мнение большинства: «В былые времена хаджи были настоящими, а сегодня это уже не так. Они просто носят свои одеяния. Они всего лишь побывали в Мекке [но не совершили настоящее паломничество]. После возвращения они должны вести себя как праведники, а на деле они даже проворачивают схемы пади-чунка. Им просто хочется больше денег. Никаких пределов тут нет»[82]. Во-вторых, очевидно, что после смерти таких хаджи их прегрешения навлекут на себя самые изощренные божьи кары. В чём именно будет заключаться наказание, можно только гадать, но вот слова Абдула Рахмана, представившего это допущение в конкретных подробностях: «Когда они попадут в ад, они будут плавать в крови».

Символический баланс власти

Ценность достаточно приукрашенных, изобилующих деталями и передаваемых из уст в уста рассказов о Разаке и Хаджи Метле гораздо больше, чем просто развлечение. В совокупности они превращаются в перестрелку из малокалиберного оружия, в небольшое боестолкновение в той холодной вой не символов, которая идёт в Седаке между богатыми и бедными. Боевые действия в этой вой не – как и в большинстве других – ведутся на неустойчивой местности, где присутствует множество нейтральных фигур, посторонних лиц и не особо желающих сражаться участников, которые симпатизируют и одной, и другой стороне. Эта вой на – по меньшей мере на данный момент – остаётся холодной как потому, что у многих из её потенциальных участников имеются важные общие интересы, которые могут оказаться под угрозой в случае тотальной конфронтации, так и потому, что одна из сторон – бедняки – не питает иллюзий относительно исхода прямого нападения на другую. Таким образом, «вести с войны» почти целиком состоят из слов, взаимных ложных выпадов, угроз, одной-двух потасовок – а главное, пропагандистских действий.

Истории, циркулирующие о Разаке и Хаджи Метле, возможно, понимаются именно в этом смысле – как пропаганда. Подобно эффективной пропаганде, они выражают – и воплощают собой – целостное высказывание о том, что именно происходит в этом небольшом местечке. Достаточно одного упоминания имени Разака богатыми жителями деревни, как в воображении появляется картина цепких и бесчестных бедняков, которые нарушают общепринятые стандарты подобающего для селян поведения. По мнению состоятельных жителей Седаки, Разак воплощает собой отрицательный образец, в направлении которого, увы, движутся бедняки в целом. А когда бедные селяне просто упоминают имя Хаджи Метлы, в воображении возникает картина жадных и прижимистых богачей, которые точно так же нарушают общепринятые стандарты деревенского поведения. По их мнению, Хаджи Метла – это отрицательный образец, к которому стремятся богатые в целом.

Значительную часть своей символической силы Хаджи Метла и Разак обретают благодаря тому, что это реальные люди, выступающие конкретными человеческими примерами поведения, которое они стали воплощать. За Разаком, ежедневно пополняющим собственную легенду новыми эпизодами, может наблюдать каждый житель деревни. В случае Хаджи Метлы этот опыт не настолько прямой, но лишь в небольшой степени. Его видели или встречали почти все, а истории о том, как он захватывал земли и занимался ростовщичеством, слышал из первых уст каждый взрослый. Учитывая наличие ощутимых почти на физическом уровне местных легенд, которые селяне могут проверить на собственном опыте, подобной пропаганде для изложения своей позиции не приходится полагаться на простую доверчивость. Другой вопрос, конечно, в том, как вы будете понимать эти живые легенды – в чём именно заключается их смысл. Тем не менее исходным материалом для них выступают социальные факты.

Между тем ценность Разака и Хаджи Метлы как социальных символов проистекает как из того, что они даны в ощущениях, так и из их экстравагантности. Именно эта экстравагантность не только обеспечивает историям об этих персонажах увлекательность[83], но и превращает их в эффективные средства пропаганды. В Седаке даже бедняки соглашаются с тем, что Разак из-за своих выходок выходит за рамки приличий. А что касается Хаджи Метлы, то даже Кадир Чети согласится, что он приобрёл своё состояние, нарушая повеления Аллаха и деревенского общества. И богатые, и бедные пользуются именно теми крайними примерами, которые лучше всего пойдут им на руку – примерами, которые придётся признать «другой стороне».

Истории, которые связаны с двумя этими людьми, также следует признать краеугольными камнями некоей выстраиваемой идеологической доктрины. В качестве идеологии эти сюжеты воплощают критику вещей в том виде, как они есть, равно как и представление о вещах в том виде, какими они должны быть. Они представляют собой попытку создания и поддержания определённого представления о том, каким должно быть достойное и приемлемое человеческое поведение. В качестве негативных примеров совершенно неприемлемого поведения истории о Разаке и Хаджи Метле достигают своей цели точно так же, как любая социально санкционированная оценка девиаций помогает установить, какое поведение является нормальным, корректным и предпочтительным. Таким образом, подобные истории можно рассматривать как своего рода социальный текст на тему человеческой порядочности. Они необходимы именно потому, что поддержание того или иного символического порядка всегда столь же проблематично, как и его изменение. Идеологическая работа по восстановлению (repair)[84] и обновлению никогда не завершается.

Имплицитная цель этих конкурирующих идеологий заключается не просто в убеждении, но и в контроле – точнее сказать, они стремятся контролировать путём убеждения. В той мере, в какой им удаётся сформировать поведение людей, они достигают и классовых целей. Если бы истории о Хаджи Метле вразумляли богатых, то они не стали бы ссужать деньги под высокий процент, не стали бы строить планы на чужие земли, были бы более щедрыми в религиозной благотворительности и пирах, нанимали бы больше арендаторов и работников. Для бедняков выгоды от такого расклада очевидны. С другой стороны, если бы они как следует обдумали бесславный пример Разака, то не стали бы назойливо домогаться от богачей подарков, не приходили бы на пиры без приглашения, были бы верными работниками и держали бы своё слово. Для богатых преимущества такого расклада столь же очевидны. В данном случае перед нами нечто вроде символического равновесия. Посыл для богачей звучит так: будете вести себя как Хаджи Метла – можете рассчитывать на то, что окажетесь людьми с такой же запятнанной репутацией, как и у него. А посыл для бедных таков: будете вести себя, как Разак – заслужите такое же презрение, как и он. И если бы желания становились делами, а идеология превращалась в практику, то Седака превратилась бы в маленькую утопию, населённую великодушными и проявляющими сострадание землевладельцами и честными и усердными арендаторами и работниками.

Увы, равновесие здесь лишь символическое. В конечном итоге, эти предостерегающие истории заклинают богатых и бедных отказаться от своих непосредственных материальных интересов ради защиты своей репутации. Но насколько важно иметь доброе имя? Или, наоборот, какова цена плохой репутации? К сожалению, ответ на эти вопросы во многом зависит от того, кем вы являетесь, поскольку цена плохой репутации является прямой производной от тех социальных и экономических санкций, которые могут быть применены для наказания её обладателя. С классовой точки зрения, необходимо задаться вопросом о том, насколько бедные зависят от хорошего мнения богатых и наоборот. В этом отношении репутационная политика является чем-то вроде односторонних отношений[85]. Выходит так, что богатые обладают социальной властью, позволяющей им навязывать своё представление о достойном поведении бедным, тогда как бедные редко в состоянии навязать своё видение богатым. Для бедняков доб рое имя представляет собой нечто вроде полиса социального страхования от тысяч случайностей жизни на земле. Оно складывается из почтительного поведения, прислуживания на пирах и помощи при перемещении домов, готовности работать без особых препирательств по поводу оплаты и молчаливой поддержки деревенских лидеров. Это приносит ощутимые выгоды в части трудоустройства, благотворительности, помощи в случае смерти или болезни, а также доступа к всевозможным субсидиям, которые должна распределять в деревне правящая партия. А выгоды нематериального характера заключается в том, что вам открыт доступ как к неформальным любезностям, так и к ритуалам деревенской жизни. Разак, лишившись своего доброго имени, тем самым приобрёл известную меру свободы нарушать этикет деревенской жизни[86]. Но за эту свободу он платит высокую цену как в труде, так и в плане общественного презрения. Единственная уступка Разака общепринятым формальностям состоит в том, что он расчётливо вступил в правящую партию. Хамзах, напротив, заработал себе доброе имя и сохранил его. Это стоит ему времени и труда, которые он посвящает разным деревенским начинаниям, приготовлению пищи на пирах и уходу за деревенским молитвенным домом (сурау) и помещением для собраний (балай). Как будет показано ниже, ему также стоит определённых неприятных усилий наигранное уважение к своим социальным благодетелям, которое он не всегда испытывает. Однако репутация Хамзаха приносит ему дивиденды в виде обеспеченности работой, подарков в виде закята, помощи, когда он болеет, а также публичного проявления уважения и внимания. Это существенные вознаграждения: их достаточно, чтобы гарантировать, что все бедняки в Седаке – за исключением трех или четырёх человек – решат во многих отношениях соответствовать стандарту достойного поведения, который определяется и навязывается деревенской элитой.

Люди наподобие Хаджи Метлы и Кадира Чети в этом мирке надёжно изолированы от последствий дурной репутации. От бедняков им нужно мало, или ничего не нужно вовсе. Ирония заключается в том, что их изоляция – земля, а также доходы и власть, которые она обеспечивает, – была приобретена лишь при помощи нарушения именно тех правил щедрости и внимания к другим[87], которые могли бы принести им доброе имя. Теперь же они практически не подвержены санкциям.

Впрочем, имеется одно исключение. Пусть богачи могут быть относительно невосприимчивыми к материальным санкциям, но они не могут избежать санкций символических – клеветы, сплетен, очернительства. Но даже на этой небольшой территории борьба идёт неравными силами. Ни в чём это не проявляется столь же очевидно, как в том обстоятельстве, что Разака унижают в лицо, тогда как Хаджи Метлу и Кадира Чети неизменно унижают за глаза. Иными словами, к Кадиру Чети в лицо всегда обращаются как «Пак Хаджи», и я бы удивился, если он вообще знал своё расхожее прозвище. Презрению, которое за ним закрепилось, вообще не требуется достигать его ушей и беспокоить его сон.

Общественное почтение, демонстрируемое по отношению к Хаджи Кадиру, по большей части, конечно же, является «ложным»[88]. Бедные селяне, да и не только они, предпочитают кривить душой, полностью осознавая, к каким негативным последствиям приведёт любой иной образ действий. Например, когда деревенский старик Исхак осмеливается пренебрежительно говорить со мной о Хаджи Метле, в конце он просит меня никому не говорить об этом ни слова в Яне или Менкуане, опасаясь возмездия. Здесь перед нами разница между поведением «на сцене» и «за кулисами»: поскольку почтительность, выражаемая в публичных, наполненных властными отношениями ситуациях, сводится на нет в сравнительной безопасности закулисной частной жизни, постольку можно однозначно говорить о ложном почтении.

Но даже ложное почтение выступает безошибочной демонстрацией социальной власти состоятельных людей. Немаловажный момент заключается в том, что сельская элита продолжает контролировать публичную сцену. Публичный символический порядок поддерживается благодаря внешнему почтению, которому никто не бросает открытый вызов. Таким образом, на этом во многом символическом уровне точно так же, как и в сфере материального обмена, социальный дисбаланс сил дозволяет публичные оскорбления Разака, но не допускает публичных оскорблений Хаджи Кадира или Хаджи Метлы.

Однако лица, облечённые властью в деревне, не обладают тотальным контролем над сценой. Их авторству может принадлежать основной сценарий пьесы, но в его пределах склонные к конфликтам или недовольные актёры находят достаточно пространства для манёвра, чтобы тонкими способами выразить своё пренебрежение к происходящему. Могут произноситься предусмотренные сценарием реплики, делаться соответствующие жесты, но очевидно, что многие актёры попросту отбывают номер и не вкладывают в исполнение своё сердце. Этот тип поведения можно проиллюстрировать банальным примером, знакомым любому автомобилисту или пешеходу. Представьте, что сигнал светофора меняется, когда идущий через перекрёсток пешеход пересёк его наполовину. Пока пешеходу не угрожает непосредственная опасность от встречного движения транспорта, существует вероятность, что за этим последует небольшая драматизация. Один или два шага он поднимает колени чуть выше, имитируя спешку и тем самым по умолчанию признавая приоритет на проезд автомобилиста. Но на самом деле почти во всех случаях – если моё впечатление корректно, – реальное продвижение пешехода через перекрёсток происходит не быстрее, чем если бы он просто двигался в своём исходном темпе. Тем самым возникает впечатление соблюдения правил, но отсутствует его суть. Однако при этом символический порядок – право автомобилиста на дорогу – не оспаривается напрямую – более того, он подтверждается видимостью поспешности[89]. Отсюда совсем немного до ситуации, когда символическое соблюдение правил максимизируется в точности для того, чтобы минимизировать их соблюдение на уровне актуального поведения.

Именно с помощью аналогичных форм минимального соблюдения правил бедные селяне способны незаметно дать понять, что их образ действий (performance) не является искренним. Они могут прийти на пир к богатому односельчанину, но пробыть там ровно столько времени, чтобы быстро поесть и уйти. Они соблюдают обычай принимать приглашение, но это соблюдение граничит с нарушением этикета. Кроме того, они могут принести подарок – деньги или какую-то вещь, – который меньше ожидаемого, но не настолько мал, чтобы его сочли прямым оскорблением хозяина. Они могут поприветствовать крупного землевладельца на сельской дороге, потому что так «положено», но приветствие будет кратким и не настолько тёплым, каким могло бы быть. Все эти и прочие формы неохотного соблюдения правил не доходят до открытого неповиновения и по меньшей мере соответствуют минимальным стандартам вежливости и почтения, которых в обычной ситуации могут потребовать богачи. Тем не менее они заодно сигнализируют о вторжении – пусть и незначительном – «внесценического» отношения в само действо, о вторжении, достаточном для того, чтобы донести его смысл до режиссёров, но не настолько отъявленном, чтобы возник риск конфронтации[90].

Та разновидность конфликта, которую мы рассматриваем, необычайно недраматична. На одном из уровней этот конфликт представляет собой спор за определение справедливости, борьбу за контроль над понятиями и символами, при помощи которых производится оценка текущего опыта. На другом уровне ведётся борьба за уместность того или иного определения справедливости применительно к конкретному случаю, конкретному набору фактов и конкретному поведению. Например, если допустить, что богатым положено быть щедрыми, то является ли отказ конкретного землевладельца сделать подарок нарушением этого принципа – или же это законный отпор человеку, который лишь прибедняется или же благодаря своим неподобающим манерам утратил право на благотворительность? Наконец, на третьем уровне это, конечно же, борьба за землю, труд, доходы и власть в условиях масштабных перемен, вызванных сельскохозяйственной революцией.

Ресурсы, которые привносятся в это соревнование разными его участниками, едва ли выдерживают сравнение. У местной элиты почти всегда имеется собственный способ контролировать экономическую жизнь деревни. Учитывая власть элиты над ресурсами, она заодно может в значительной степени контролировать публичную ритуальную жизнь, то есть поведение большинства бедных представителей общины «на сцене». Контроль элиты ослабевает лишь «за кулисами», где сплетни, байки, клевета и анонимный саботаж высмеивают и отрицают публичный ритуальный порядок. Если вернуться к приведённой выше военной метафоре, то лишь здесь местность относительно благоприятна для непритязательного арсенала обездоленных.

Можно легко задаться вопросом: почему именно здесь, в какой-то деревне, не имеющей особого значения, мы рассматриваем борьбу горстки людей, потерпевших поражение в истории? Последняя формулировка в самом деле вызывает мало сомнений. Бедняки Седаки почти наверняка являются представителями «того класса, по которому прошёлся локомотив исторического прогресса», как выразился Баррингтон Мур[91]. При этом против них выстроились большие батальоны государства, капиталистических отношений в сельском хозяйстве и самой демографии. Оснований для уверенности в том, что они смогут существенно улучшить свои материальные перспективы в деревне, мало, зато есть все основания рассчитывать на то, что эти люди – по меньшей мере в краткосрочной перспективе – окажутся проигравшими, как и миллионы крестьян до них.

Обоснование подобного предприятия должно заключаться именно в его банальности – в том, что указанные обстоятельства выступают нормальным контекстом, в котором исторически происходил классовый конфликт. Внимательно исследовав эти обстоятельства, возможно утверждать нечто значимое о нормальном классовом сознании, о повседневном сопротивлении, о непримечательных классовых отношениях в ситуациях, когда, как это чаще всего бывает, ни открытое коллективное неповиновение, ни восстание не являются вероятными или возможными.

Глава 2

Типичная эксплуатация, типичное сопротивление

Почти неизбежно обречённые на поражение и последующую за ней резню, великие крестьянские восстания были слишком неорганизованными, чтобы достичь каких-либо продолжительных результатов. Терпеливая и молчаливая борьба, упорно осуществляемая сельскими общинами на протяжении многих лет, принесла бы больше, чем эти лихорадочные вспышки.

Марк Блок. «Сельская история Франции»

Как писал однажды редактор газеты «Нива и сад», великие мужи не в чести у простого народа. Он их не понимает и считает всю эту муру лишней, даже героизм. Маленький человек плевать хотел на великую эпоху. Он предпочитает посидеть в уютной компании и съесть гуляш на сон грядущий. Удивительно ли, что великий государственный муж, глядя на эту шатию-братию, аж трясётся от злости: ему ведь просто до зарезу нужно, чтобы его народ, будь он неладен, вошёл в историю и во все школьные хрестоматии. Великому человеку простой народ – всё равно что гиря на ногах. Что ему народ? Это всё равно, как если бы вы подали на ужин Балоуну с его аппетитом одну-единственную охотничью сосиску! Нет, не хотел бы я слышать, как великие люди в своём кругу клянут нас на все корки.

Реплика Швейка из пьесы Бертольта Брехта «Швейк во Второй мировой воине», пер. А. Голембы и И. Фрадкина (Бертольт Брехт. Театр. Пьесы. Статьи. Высказывания. В пяти томах. М.: Искусство, 1964. Т. 4)

Ненаписанная история сопротивления

Идея этого исследования, его проблематика и методы возникли из всё большей неудовлетворённости многими недавними работами – как моими собственными, так и других авторов – по теме крестьянских восстаний и революций[92]. Совершенно очевидно, что стимулом для чрезмерного внимания, уделяемого крупномасштабным крестьянским восстаниям – по меньшей мере среди североамериканских исследователей, – выступили вой на во Вьетнаме и нечто вроде романа учёных с левыми взглядами с национально-освободительными вой нами. В данном случае интерес и источники взаимно усиливали друг друга. Дело в том, что наиболее богатые исторические и архивные материалы относятся именно к тем моментам, когда крестьянство начинало представлять угрозу для государства и существующего международного порядка. Однако в остальные периоды – то есть на протяжении большей части времени – крестьянство фигурировало в источниках не столько в качестве исторического субъекта, сколько как более или менее анонимная масса, вносившая свою лепту в статистику воинской повинности, налогов, трудовой миграции, землевладения и сельскохозяйственного производства.

Между тем при всей значимости крестьянских восстаний такие события, не говоря уже о крестьянских «революциях», на самом деле происходят нечасто и без связи друг с другом. Не только обстоятельства, благоприятствующие крупномасштабным крестьянским восстаниям, сравнительно редки – сами эти восстания, когда они действительно случаются, почти всегда подавляются без особых церемоний. Разумеется, даже неудавшийся бунт может принести какие-то результаты: несколько уступок от государства или землевладельцев, краткую передышку в момент появления новых и мучительных производственных отношений[93] и не в последнюю очередь память о сопротивлении и мужестве, которая может ждать своего часа в будущем. Однако подобные достижения ненадёжны, тогда как массовые расправы, репрессии и деморализация, следующие за поражением, слишком очевидны и реальны. Стоит также напомнить, что даже в те экстраординарные исторические моменты, когда революции, главной движущей силой которых выступают крестьяне, действительно приводят к захвату власти восставшими, их результаты приносят для крестьянства в лучшем случае половинчатые преимущества. Какими бы ещё ни были возможные завоевания революций, они почти всегда создают государственный аппарат с более выраженной принудительный и гегемонистской составляющей – и этот аппарат зачастую способен преуспеть за счёт сельского населения как никакая другая прежняя власть. Слишком уж часто крестьянство оказывается в ироничной ситуации, помогая прийти к власти некой правящей группе, чьи планы по индустриализации, налогообложению и коллективизации чрезвычайно расходятся с воображаемыми целями крестьян, за которые они боролись[94].

В силу всех указанных причин мне стало ясно, что акцент на крестьянских восстаниях неуместен. Напротив, представляется гораздо более важным понять феномен, который можно назвать повседневными формами крестьянского сопротивления – ту простую, но постоянную борьбу между крестьянством и теми, кто стремится изымать у него труд, продовольствие, налоги, ренту и проценты. В большинстве своих разновидностей эта борьба и близко не доходит до открытого коллективного неповиновения – в данном случае имеется в виду обычное оружие тех групп, которые имеют относительно меньше власти: волокита, притворство, притворное следование правилам, мелкие хищения, придуривание, оговоры, поджоги, вредительство и т. п. Эти брехтовские формы классовой борьбы имеют определённые общие черты. Они требуют минимальной координации и планирования либо вовсе обходятся без них, зачастую представляют собой разновидность индивидуальной самопомощи и, как правило, избегают прямой символической конфронтации с властью или нормами элиты. Понять эти обычные формы сопротивления – значит понять, чем именно занята значительная часть крестьянства в периоды «между восстаниями», чтобы по возможности максимально защитить свои интересы.

Как и в случае с крестьянскими восстаниями, чрезмерно романтизировать это «оружие слабых» было бы серьёзнейшей ошибкой. Перечисленные методы могут оказывать лишь незначительное влияние на те различные формы эксплуатации, с которыми сталкиваются крестьяне, – и едва ли способны на нечто большее. Кроме того, крестьянство не обладает монополией на это оружие, что может легко засвидетельствовать всякий, кто наблюдал, как чиновники и землевладельцы сами сопротивляются невыгодной для них государственной политике и ведут в её отношении подрывную работу.

С другой стороны, такие способы сопротивления в духе Брехта не являются тривиальными. Ограничителем имперских устремлений многих монархов в Юго-Восточной Азии[95] – да и в Европе, раз уж на то пошло, – выступали дезертирство и уклонение от воинской повинности и подневольного труда. Лучше всего этот процесс и его потенциальные последствия отражены в работе Ричарда Чарльза Кобба, посвящённой сопротивлению воинскому призыву и дезертирству во Франции после революции и в первые годы империи:

«С пятого по седьмой годы республики всё чаще появляются сообщения из различных департаментов… о том, что всевозможные призывники из того или иного кантона возвращаются домой и живут там, ни о чём не беспокоясь. Более того, многие призывники не просто вернулись домой, а вообще никогда не покидали места своего проживания… На седьмом году республики статистика по самой распространённой форме членовредительства – отруб ленным пальцам правой руки – начинает свидетельствовать о силе того феномена, который можно назвать необъятным движением коллективного пособничества – в него вовлечены семьи, приходы, местные власти, целые кантоны.

Даже в империи с её гораздо более многочисленной и надёжной сельской полицией не удалось лишь более чем на какое-то время замедлить скорость дезертирства – этой своеобразной кровопотери, которая… начиная с 1812 года вновь достигла катастрофических масштабов. Быть может, не найти более красноречивого примера плебисцита о всеобщей непопулярности деспотического режима, а историку не обнаружить более восхитительного зрелища, чем люди, которые решили, что больше не будут сражаться, и без лишнего шума вернулись по домам… По меньшей мере в этом отношении простонародье внесло свою достойную лепту в свержение самого отвратительного режима Франции»[96].

Ещё одним примером решающей роли тихого и необъявленного дезертирства является развал армии и экономики Конфедерации в ходе Гражданской войны в США. По имеющимся оценкам, почти 250 тысяч белых граждан, соответствовавшим критериям призыва, дезертировали или вообще уклонились от этой повинности[97]. Представляется, что причины этого, как и следовало ожидать, имели как моральный, так и материальный характер. Белые бедняки, в особенности жившие в гористой местности, где отсутствовало рабовладение, были глубоко возмущены тем, что им пришлось сражаться за социальный институт, основные выгодоприобретатели которого зачастую имели освобождение от службы по закону[98]. Военные неудачи и ситуация, получившая название продовольственного кризиса 1862 года, побудили многих дезертировать и вернуться к своим семьям, оказавшимся в тяжёлом положении. Что же касается собственно плантаций, то там массовое уклонение от военной службы и бегство были порождены нехваткой белых надсмотрщиков и тем обстоятельством, что рабы естественным образом разделяли цели северян. Как и в случае Франции, здесь также можно утверждать, что Конфедерацию погубила социальная лавина мелких актов неповиновения, совершённых неожиданно возникшей коалицией рабов и мелких фермеров, – у этой коалиции не было ни названия, ни организации, ни руководства, и уж точно за ней не стоял заговор в духе Ленина.

Аналогичным образом бегство и уклонение от налогов выступали классическим фактором, сдерживавшим амбиции и радиус полномочий государств Третьего мира – как доколониального периода, так и колониальных или независимых стран. Например, ниже мы увидим, что в Седаке при сборе предусмотренной исламом десятины риса официально взимается лишь малая часть от того, что положено по закону, – так происходит благодаря сети пособников и очковтирателей, которые превращают закон в набор букв на бумаге. Нет ничего особенно удивительного в том, что значительная часть налоговых поступлений государств Третьего мира собирается в виде пошлин на импорт и экспорт – данная закономерность в немалой степени является следствием того, что их подданные способны сопротивляться налогообложению. Даже при бессистемном ознакомлении с литературой о «развитии» сельских районов можно обнаружить богатый урожай непопулярных государственных схем и программ, которые были мало-помалу сведены на нет пассивным сопротивлением крестьянства. Автор одного из редких по меркам нынешних исследований описаний того, как крестьянам – в данном случае в Восточной Африке – на протяжении нескольких десятилетий удавалось перечёркивать или обходить угрожавшую им политику государства, делает следующий вывод:

«В этой ситуации вполне понятно, что уравнение развития зачастую сводится к игре с нулевой суммой. Как продемонстрировало настоящее исследование, правители далеко не всегда выходят из таких игр победителями. В свете современной девелопменталистской мысли африканский крестьянин едва ли является героем, однако он нередко наносил поражения властям, используя свои навыки обмана»[99].

В некоторых случаях это сопротивление становится активным и даже насильственным. Однако чаще оно принимает форму пассивного неповиновения, неуловимой подрывной деятельности, уклонения и обмана. В качестве примера можно привести настойчивые попытки колониальных властей Малайи удержать крестьянство от выращивания и продажи каучука, которые могли бы составить конкуренцию плантационному сектору за землю и рынки сбыта[100]. С 1922 по 1928 годы, а затем в 1930-х годах были испробованы различные ограничительные схемы и законодательство о землепользовании, но всё это принесло лишь скромные результаты из-за масштабного сопротивления крестьян. Ярким примером оборонительных приёмов, доступных находящемуся в отчаянном положении крестьянству, выступают усилия крестьян так называемых социалистических государств, направленные сначала на недопущение, а затем и на смягчение или даже ликвидацию непопулярных форм коллективного сельского хозяйства. И здесь борьба отмечена не столько массовыми и дерзкими столкновениями, сколько тихим уклонением – не менее массовым и зачастую гораздо более эффективным[101].

Стиль сопротивления, о котором идёт речь, возможно, лучше всего описывается при помощи контрастных парных форм сопротивления, каждая из которых в большей или меньшей степени направлена на одну и ту же цель. Первым элементом в каждой такой паре выступает «повседневное» сопротивление в нашем понимании этого термина; второй элемент представляет собой открытое неповиновение, которое преобладает в изучении политики крестьянства и рабочего класса. К первой сфере, к примеру, относится тихий фрагментарный процесс, при помощи которого крестьяне-сквоттеры часто вторгались на плантации и в государственные лесные угодья, ко второй – открытое вторжение на землю, непосредственно бросающее вызов отношениям собственности. С точки зрения фактического занятия и использования земли, присвоение путем самозахвата может принести больше, чем открытое демонстративное вторжение на землю, хотя де-юре распределение прав собственности никогда не оспаривается публично. Обратимся к другому примеру: к первой из указанных сфер относится всплеск массового дезертирства, которое лишает армию боеспособности, а к другой – открытый мятеж, направленный на устранение или замену командиров. Как уже отмечалось, дезертирство способно принести какие-то результаты там, где мятеж может потерпеть неудачу, именно потому, что оно подразумевает самопомощь и оставление позиций, а не организованную конфронтацию. И всё же массовый отказ от подчинения в некотором смысле более радикален по своим последствиям для армии как организации, нежели замена командиров. В качестве последнего примера из первой сферы можно привести расхищение государственных или частных зернохранилищ, а из другой – прямое нападение на рынки или зернохранилища с целью открытого перераспределения.

С более впечатляющими публичными конфронтациями повседневные формы сопротивления объединяет то, что они призваны смягчить или опровергнуть притязания вышестоящих классов либо выдвинуть притязания по отношению к этим классам. Подобные притязания, как правило, связаны с материальным ядром классовой борьбы – присвоением земли, труда, налогов, рент и т. д. Что же касается наиболее разительного отличия повседневного сопротивления от других его форм, то оно заключается в подразумеваемом по умолчанию дезавуировании публичных и символических целей. Если институционализированная политика имеет формальный и открытый характер, а её задачей являются систематические изменения де-юре, то повседневное сопротивление является неформальным, зачастую скрытым и нацеленным преимущественно на сиюминутную выгоду де-факто[102].

Вполне очевидно, что фактический успех сопротивления зачастую прямо пропорционален символической конформности, за которой оно прячется. Открытое неподчинение почти в любом контексте спровоцирует более стремительную и яростную реакцию, нежели неподчинение, которое может быть столь же повсеместным, но никогда не оспаривает формальные дефиниции иерархии и власти. Для большинства подчинённых классов, у которых, как показывает весь ход истории, имелось мало перспектив улучшения своего статуса, такая форма сопротивления была единственным вариантом действий. Тем не менее потенциальные достижения даже в границах этой символической смирительной рубашки выступают своего рода свидетельством человеческой настойчивости и изобретательности. В качестве примера приведем такое описание сопротивления низших каст в Индии:

«Для людей, пожизненно связавших себя обязательствами быть чьей-либо прислугой, наиболее характерным способом выражения недовольства отношениями с хозяином было небрежное и неэффективное выполнение их работы. Они могли намеренно или неосознанно притворяться больными, несведущими или некомпетентными, что приводило их хозяев в смятение. В ответ хозяин мог отказаться предоставлять слуге дополнительные льготы, однако он всё равно был обязан обеспечивать ему пропитание, если не хотел полностью потерять свои вложения в прислугу. Этот способ пассивного сопротивления, если он не выражался в открытом неповиновении, был почти непреодолим – он укреплял стереотипные представления хавьяков относительно сущности людей из низших каст, но не давал им возможности действовать»[103].

Подобные формы упорного сопротивления особенно хорошо задокументированы в обширном корпусе работ о рабстве в США, где открытое неповиновение, как правило, было безрассудством. История сопротивления рабству на американском Юге во времена до Гражданской войны преимущественно представляет собой череду сюжетов о волоките, притворном выполнении правил, бегстве, дуракавалянии, подрывных действиях, воровстве и, что не менее важно, культурном сопротивлении. Подобные практики редко ставили под сомнение систему рабства как таковую – если это вообще когда-либо происходило, – но всё же позволяли достигать гораздо больших результатов благодаря своей недекларируемой, ограниченной и язвительной манере, нежели те немногие героические и кратковременные вооруженные восстания, которым посвящено так много работ. Сами рабы, судя по всему, понимали, что в большинстве случаев их сопротивление может быть успешным лишь в той мере, в какой оно скрывается за маской подчинения на публику. Можно предположить, что рабы давали своим детям советы наподобие тех, что современные наёмные работники на плантациях в Индонезии определённо слышат от собственных родителей:

«Я призываю их [молодежь] помнить, что они продают свой труд, а тот, кто его покупает, хотел бы увидеть от него какую-то отдачу – поэтому работайте, когда он неподалёку, а после того, как он уйдёт, можете расслабиться. Но убедитесь, что вы всегда производите впечатление, будто заняты делом, когда рядом находятся надзиратели»[104].

Из этой точки зрения проистекают два отдельных наблюдения. Во-первых, характер сопротивления в огромной степени зависит от существующих форм контроля над трудом и представлений о вероятности и суровости ответных действий. Если последствия открытой забастовки, скорее всего, будут катастрофическими – бастующих уволят или посадят в тюрьму, – то трудящиеся могут прибегнуть к снижению темпов работы или к некачественному выполнению задач. Зачастую из-за неанонсированного и анонимного характера таких действий противоположной стороне особенно затруднительно дать оценку вины или применить какие-либо санкции. В промышленности замедление темпов работы получило название «итальянской» забастовки – этот метод в особенности используется в тех случаях, когда работники опасаются репрессий (в качестве примера можно привести Польшу в условиях военного положения в 1983 году)[105]. Разумеется, в качестве способа, позволяющего преодолеть формы сопротивления, которые доступны для работников, получающих почасовую или дневную оплату, часто использовалось введение сдельной оплаты труда. Там, где преобладает такая схема оплаты, как это практиковалось в шелкоткачестве и хлопчатобумажном производстве в Германии XIX века, сопротивление, скорее всего, будет выражаться не в замедлении темпов работы, которое в данном случае не принесет никаких результатов, а в таких формах, как «недовес готовой ткани, низкое качество продукции и расхищение материалов»[106]. Таким образом, всякая форма контроля над трудом или оплаты труда при прочих равных условиях может порождать собственные формы молчаливого сопротивления и «контрприсвоения».

А вот и второе наблюдение: сопротивление не обязательно направлено на непосредственный источник присвоения. Поскольку целью сопротивляющихся, как правило, является удовлетворение насущных потребностей, таких как физическая безопасность, пища, земля или доходы, а добиваться её они предпочитают относительно безопасными средствами, сопротивление может просто следовать наиболее лёгким путем. Прусские крестьяне и пролетарии в 1830-х годах, оказавшиеся в тяжёлом положении из-за карликового размера своих хозяйств и заработков ниже прожиточного минимума, реагировали на это эмиграцией или массовыми браконьерскими промыслами древесины, фуража и дичи. Темпы «лесных преступлений» росли по мере снижения заработных плат, удорожания продовольствия, и в тех местах, откуда было сложнее эмигрировать. Например, в 1836 году в Пруссии было возбуждено 207 тысяч уголовных дел, из которых 150 тысяч относились к «лесным преступлениям»[107]. Таким действиям способствовала атмосфера массового пособничества, основанная на предшествующих традициях свободного доступа к лесным ресурсам, хотя браконьеров мало беспокоило, находились ли кролики или дрова, которыми они промышляли, на землях их конкретного нанимателя или помещика. Таким образом, реакция на присвоение в одной сфере может привести к тому, что его жертвы станут использовать небольшие удачные возможности, доступные в каком-то другом месте, возможно, более доступном и менее опасном[108].

Подобные приёмы сопротивления хорошо соответствуют особой специфике крестьянства, представляющего собой разноплановый подвид низшего класса (diverse class of low classness), разбросанный по сельской местности, зачастую лишённый дисциплины и лидерства, которые могли бы способствовать противостоянию более организованного типа. Обладая такими характеристиками, крестьянство наиболее приспособлено к продолжительным партизанских кампаниям по истощению противника, которые практически не требуют координации. Индивидуальные акты волокиты и уклонизма у крестьян часто подкрепляются многовековой народной культурой сопротивления. В контексте благоприятной субкультуры и понимания того, что риск для любого отдельного участника сопротивления обычно тем ниже, чем больше в это сопротивление вовлечено всё сообщество, возникают правдоподобные основания для утверждения о наличии некоего социального движения. При этом любопытной особенностью данного движения является отсутствие формальной организации, формальных лидеров, манифестов, обязанностей, наименования и лозунгов. В силу их институциональной невидимости действиям, которые не проявляются в массовом масштабе, редко придаётся какое-либо социальное значение – если им вообще уделяется хоть какое-то внимание.

Когда такие мелкие акты сопротивления крестьян умножаются во много тысяч раз, они в конце концов способны разнести в пух и прах политику, существующую в мечтах их столичного начальства. Государство может реагировать на это по-разному. Например, возможен пересмотр политики в соответствии с более реалистичными ожиданиями. Политика может и сохраняться, но при этом подкрепляться позитивными стимулами, направленными на то, чтобы поощрять добровольное повиновение. И, конечно же, государство может попросту предпочесть большее принуждение. Какой бы ни была его реакция, не следует упускать из виду тот факт, что действия крестьянства изменяют или сужают набор политических опций, доступных государству. Именно таким способом, а не при помощи восстаний, не говоря уже о легальном политическом давлении, крестьянство традиционно заставляло ощущать своё политическое присутствие. Иными словами, в любой истории или теории крестьянской политики, пытающейся воздать должное крестьянству как историческому субъекту, следует обязательно учитывать тот феномен, который мы решили назвать повседневными формами сопротивления. Уже в силу этой единственной причины важная задача заключается в том, чтобы не только документировать, но и навести определённый понятийный порядок в этой, на первый взгляд, сумбурной человеческой деятельности.

Повседневные формы сопротивления не добираются до заголовков газет[109]. Подобно тому, как миллионы полипов создают, сами того не желая, коралловый риф, тысячи и тысячи отдельных актов неподчинения и уклонизма формируют собственный политический или экономический барьер. Какое-либо драматическое противостояние случается редко – такие моменты заслуживают особого внимания. А когда – если развить приведённую аналогию – государственный корабль натыкается на этот риф и садится на мель, внимание, как правило, обращено на само кораблекрушение, а не на необъятную совокупность мелких действий, благодаря которым оно стало возможным. Исполнители этих мелких действий стремятся привлечь к себе внимание лишь в редких случаях. Их безопасность заключается в их анонимности. Столь же чрезвычайно редко предать своё неповиновение огласке желают государственные чиновники, ведь это было бы равнозначно признанию того, что их политика непопулярна, а главное, продемонстрировало бы шаткость их власти в сельской местности – ни то ни другое не отвечает интересам суверенного государства[110]. Таким образом, характер самих описанных действий и своекорыстная бессловесность действующих лиц создают нечто вроде заговора молчания, который почти что вычёркивает повседневные формы сопротивления из исторической летописи.

Поскольку письменная история и общественные науки создаются интеллигенцией, использующей письменные источники, которые также формируются преимущественно грамотными чиновниками, эти дисциплины попросту не обладают достаточным инструментарием, позволяющим выявить тихие и анонимные формы классовой борьбы, характерные для крестьянства[111]. Те, кто их практикуют, по умолчанию присоединяются к заговору их участников, которые сами как бы клянутся хранить тайну. На коллективном уровне этот едва ли существующий в реальности сговор способствует появлению стереотипного образа крестьянства, закреплённого как в литературе, так и в истории, как класса, чередующего длительные периоды покорной пассивности с кратковременными, жестокими и тщетными взрывами ярости:

«За ним стояли века страха и покорности, его плечи огрубели от ударов, а его дух был настолько подавлен, что он не чувствовал своего унижения. Его можно было долго бить, морить голодом, ограбить до нитки, – он всё сносил терпеливо в своём сонном отупении, не осознавая сам того, что смутно копошилось где-то в глубине души. И наконец наступал час последней несправедливости или последней обиды, когда он внезапно бросался на своего господина, как потерявшее терпение, доведённое до бешенства домашнее животное»[112].

В этом представлении Эмиля Золя присутствует крупица правды – но лишь именно крупица. Поведение крестьян «на сцене» в периоды затишья действительно рисует картину покорности, страха и осторожности. Крестьянские восстания, напротив, предстают безотчетными рефлексами слепой ярости. Однако в этом сюжете о «привычной» пассивности крестьян отсутствует одна деталь – неспешная, усердная и молчаливая борьба, которая ведётся вокруг рентных платежей, урожая, труда и налогов, где покорность и тупость зачастую выступают не более чем позой – необходимой тактикой сопротивления. А если обратиться к картине периодических социальных взрывов, то в ней отсутствует лежащее в их основе представление о справедливости, которое задаёт направление крестьянским восстаниям, а также их особые цели и задачи, которые зачастую и правда весьма рациональны[113]. Сами эти взрывы нередко сигнализируют о том, что нормальные и преимущественно скрытые формы классовой борьбы потерпели неудачу или достигли некой кризисной точки. Подобные объявления открытой войны, сопряжённые со смертельными рисками, обычно происходят лишь после затяжной борьбы на другой территории.

Сопротивление как идея и символ

До этого момента мы рассматривали повседневные формы крестьянского сопротивления так, будто они представляют собой не более чем совокупность индивидуальных действий или способов поведения. Однако ограничивать анализ исключительно поведением – значит упустить значительную часть сути. Такой подход сводит объяснение человеческих действий до уровня, который можно было бы использовать для объяснения того, как буйвол сопротивляется погонщику, устанавливая для себя терпимый ритм работы, или почему собака крадет объедки со стола. Между тем наша задача заключается в том, чтобы понять сопротивление мышления, сопротивление социальных существ, поэтому мы едва ли можем игнорировать их сознание – тот смысл, который они придают своим действиям. Символы, нормы, идеологические формы, которые создаются людьми, составляют неотъемлемый фон их поведения. Сколь бы частичным или несовершенным ни было их понимание ситуации, люди наделены намерениями, ценностями и целеустремленностью, которые определяют их действия. Всё сказанное настолько очевидно, что едва ли об этом стоило бы говорить лишний раз, если бы не одна прискорбная тенденция в науке бихевиористского толка – интерпретировать массовое поведение исходя непосредственно из статистических бюллетеней о доходах, потреблении калорий, тиражах газет или радиовещании. Таким образом, я стремлюсь не только раскрыть и описать модели повседневного сопротивления в качестве особого типа поведения, имеющего далеко идущие последствия, но и обосновать это описание в анализе смысловых и ценностных конфликтов, в которых возникают эти модели и в которые они вносят свою лепту.

Отношения между мышлением и действием – это, мягко говоря, очень сложная тема, поэтому здесь хотелось сделать акцент лишь на двух довольно простых моментах. Во-первых, ни намерения, ни действия не являются «недвижимыми движителями»[114]. Действия, порождённые намерениями, как бы возвращаются обратно, оказывая воздействие на сознание, а следовательно, и на последующие намерения и действия. Таким образом, акты сопротивления и обдумывание сопротивления (или его значения) постоянно коммуницируют друг с другом, пребывая в регулярном диалоге. Во-вторых, в отличие от поведения, намерения и сознание не связаны с материальным миром. Для человеческих субъектов вполне возможным и привычным является представление о некоем направлении действия, которое в данный момент либо непрактично, либо невозможно. Таким образом, отдельно взятый человек может мечтать о мести или о тысячелетнем царстве справедливости, хотя оно, возможно, никогда не наступит. С другой стороны, по мере изменения обстоятельств существует вероятность для действий на основании этих мечтаний. Царство сознания даёт нам своего рода привилегированный доступ к таким направлениям действий, которые могут – это всего лишь возможность – приобрести правдоподобность в какой-то момент в будущем. Например, каким образом можно дать адекватное объяснение любому крестьянскому восстанию без какого-либо знания об общих ценностях, «закулисных» разговорах и сознании крестьянства, которые предшествовали восстанию?[115] Как, наконец, можно понять повседневные формы сопротивления без указания на намерения, идеи и язык тех людей, которые практикуют эти формы?

Есть и ещё одна причина, определяющая значимость изучения общественного сознания подчинённых классов. Она способна прояснить масштабную дискуссию, идущую как в марксистских, так и в немарксистских исследованиях, в центре которой находится вопрос о том, в какой степени элиты способны навязывать собственный образ справедливого социального порядка, причём навязывать его не просто поведению тех, кто не относится к элитам, а ещё и их сознанию.

Ключевую проблему можно сформулировать просто. Допустим, что мы можем установить, что данная группа является эксплуатируемой, а кроме того, эта эксплуатация происходит в таком контексте, в котором сила принуждения, имеющаяся в распоряжении элит и/или государства, делает любое открытое выражение недовольства практически невозможным. Если, развивая эту аргументацию, предположить, что для наших наблюдений доступно только явно покорное поведение, то возможны по меньшей мере две различные интерпретации такого состояния. Можно утверждать, что в силу господствующей религиозной или социальной идеологии эксплуатируемая группа фактически принимает своё положение как нормальную и даже оправданную часть социального порядка. Данное объяснение пассивности предполагает по меньшей мере фаталистическое принятие этого социального порядка, а быть может, даже активное подчинение ему – марксисты могли бы назвать и то, и другое «мистификацией» или «ложным сознанием»[116]. Как правило, оно основано на допущении, что элитам подчинены не только материальные, но и символические средства производства[117], – и эта гегемония в сфере символического позволяет им контролировать те самые стандарты, по которым оценивается их правление[118]. Как утверждал Грамши, элиты контролируют «идеологические сектора» общества – культуру, религию, образование и СМИ – и благодаря этому способны добиваться согласия со своим владычеством. Создавая и распространяя вселенную дискурса и связанные с ней понятия, определяя стандарты того, что именно является истинным, красивым, моральным, справедливым и легитимным, элиты формируют символическую атмосферу, которая не позволяет подчинённым классам свободно осмыслять собственный путь. Пролетариат, согласно Грамши, в действительности в большей степени порабощён на уровне идей, нежели на уровне поведения. Поэтому историческая задача «партии» состоит не столько в том, чтобы возглавить революцию, сколько в том, чтобы уничтожить символические миазмы, блокирующие революционную мысль. Подобные интерпретации шли в ход для объяснения бездействия низших классов, в особенности в сельских обществах наподобие Индии, где издавна существующая система жёсткой кастовой стратификации подкрепляется религиозными санкциями. Утверждается, например, что низшие касты принимают свою судьбу в рамках индуистской иерархии в надежде получить вознаграждение в следующей жизни[119].

Альтернативная интерпретация этого безропотного подчинения может заключаться в том, что его следует объяснять при помощи отношений, основанных на силе, внутри деревни, а не при помощи крестьянских ценностей и убеждений[120]. С этой точки зрения, аграрный мир вполне может являться миром репрессий (о которых помнят и/ или ожидают их), а не миром согласия или соучастия.

Проблемы, которые ставят эти расходящиеся интерпретации, занимают центральное место не только в анализе крестьянской политики, но и за её пределами – в изучении классовых отношений в целом. Значительная часть дискуссий по этим вопросам велась так, как будто выбор конкретной интерпретации был в большей степени вопросом идеологических предпочтений исследователя, нежели актуального исследования. Не умаляя связанных с этим проблем, я уверен, что существует ряд способов эмпирического решения данного вопроса. Иными словами, возможно утверждать нечто осмысленное по поводу относительной весомости фактора сознания в сдерживании актов сопротивления, с одной стороны, и репрессий (фактических, оставшихся в памяти или потенциальных), с другой.

В конечном итоге, доводы в пользу ложного сознания зависят от символического соответствия ценностей элиты и подчинённого класса, то есть от допущения, что крестьянство (пролетариат) действительно принимает основную часть представлений элиты о социальном порядке. Что ещё может означать мистификация, как не согласие той или иной группы с социальной идеологией, оправдывающей её эксплуатацию? Аргументы в пользу мистификации усиливаются в той мере, в которой мироощущение эксплуатируемой группы находится в существенном символическом соответствии с ценностями элиты, и ослабляются в той мере, в какой эта группа придерживается отклоняющихся от элитных или противоречивых ценностей. Таким образом, детальное изучение субкультуры подчинённых групп и её связи с ценностями господствующей элиты должно принести часть искомого ответа. Доказательства редко будут представлены в окончательном виде, поскольку социальный кругозор любой группы содержит ряд разнообразных и даже противоречивых течений. Примечательным является не просто существование отклоняющихся субкультурных мотивов, поскольку они практически универсальны, а те формы, которые они могут принимать, ценности, которые они воплощают, и эмоциональная привязанность, которую они вызывают. Таким образом, мы располагаем кое-какими ресурсами для решения проблемы ложного сознания даже при отсутствии сопротивления.

Чтобы разбавить этот несколько абстрактный характер приведённой выше аргументации, возможно, будет полезно проиллюстрировать ту разновидность свидетельств, которые могут иметь непосредственное отношение к рассматриваемой теме. Предположим, например, что «на сцене» языковая формулировка, обозначающая издольщину или аренду, которая подчёркивает честность и справедливость этих институтов. Кроме того, допустим, что формулировка, которую арендаторы используют для описания этих отношений за спиной землевладельцев, совершенно иная – циничная и насмешливая[121]. Разве это не правдоподобное свидетельство того, что представления арендатора о данных отношениях в значительной степени демистифицированы – что он не принимает за чистую монету определение аренды в версии элиты? Когда Хаджи Аюба и Хаджи Кадира за глаза называют Хаджи Метла, Хаджи Кедикут или Пак Чети, разве это не достоверное свидетельство того, что их притязания на землю, проценты, ренту и уважение оспариваются по меньшей мере на уровне сознания, пусть и не на уровне действий «на сцене»? А как быть с религиозными сектами низшего класса (достаточно упомянуть только два примера из множества: квакеры в Англии XVII века и приверженцы саминизма на Яве ХХ столетия), которые отказываются от использования почтительных формулировок при обращении к своим социальным лидерам и вместо этого настаивают на простых формах обращения или использовании таких слов, как «друг» или «брат», при описании каждого человека. Разве это не красноречивое свидетельство того, что написанное элитой либретто для иерархии знати и уважения по меньшей мере не исполняется её подданными слово в слово?

Установить, в какой степени и какими способами крестьяне фактически принимают социальный порядок, пропагандируемый элитами, можно при помощи обращения к культуре, которую крестьяне создают на основе своего опыта, – к их «закулисным» комментариям и разговорам, их пословицам, народным песням и народной истории, легендам, шуткам, языку, ритуалам и религии. Отдельные элементы культуры низшего класса, конечно же, более актуальны для рассматриваемой проблемы, чем другие. Для любой аграрной системы можно выявить набор ключевых ценностей, обосновывающих право элиты на почтительное отношение, землю, налоги и ренту, на которые она претендует. Вопрос о том, встречают ли такие ключевые ценности поддержку или сопротивление внутри субкультуры подчинённых классов, по большей части имеет эмпирический характер. Если разбойники и браконьеры превращаются в народных героев, то можно сделать вывод, что нарушения элитных кодексов вызывают компенсаторное восхищение. Если различные формы внешнего почтения высмеиваются приватным образом, это может подразумевать, что крестьяне едва ли находятся во власти естественно установленного социального порядка. Если людей, которые пытаются выхлопотать персональную благосклонность элиты, избегают и подвергают остракизму представители их собственного класса, то перед нами свидетельство существования субкультуры низшего класса, обладаю щей санкционирующей властью. Однако отказ от элитарных ценностей редко бывает всеобъемлющим предприятием, поэтому лишь тщательное изучение крестьянских ценностей может определить основные моменты разногласий и совпадений. В этом смысле точки разногласий приобретают диагностический характер лишь тогда, когда они сосредотачиваются на ключевых ценностях социального порядка, разрастаются и усиливаются.

Опыт и сознание человеческих агентов

Именно эти вопросы я обдумывал более полутора лет, проведённых в деревне Седака, слушая её жителей, расспрашивая их и пытаясь понять проблемы, которые будоражили этих людей во время моего пребывания среди них. Надеюсь, что в результате мне удалось представить близкое к «земле» тщательное описание классовых отношений в этом очень небольшом месте (70 семей, 360 человек), которое переживает чрезвычайно масштабные изменения, вызванные «зелёной революцией», а именно переходом к выращиванию двойных урожаев риса. По большей части (хотя и не в полном объёме) это описание представляет собой рассказ о процессе, который предстаёт проигранной классовой борьбой против капиталистического сельскохозяйственного развития и его человеческих агентов. Само собой разумеется, что я посчитал важным внимательно прислушиваться к тем человеческим агентам, которых я исследовал, к их опыту, их категориям, их ценностям, их пониманию ситуации. Приведу несколько оснований для включения в моё исследование подобного феноменологического подхода.

Первая причина связана с тем, в каком направлении могут и должны двигаться социальные науки. В некоторых наиболее структуралистских вариантах неомарксизма стало модно допускать, что мы можем делать выводы о природе классовых отношений в любой несоциалистической стране Третьего мира непосредственно на основании нескольких диагностических характеристик – господствующего способа производства, способа и момента её включения в мировую экономику или характерного для неё способа изъятия прибавочного продукта. Эта процедура влечёт за собой чрезвычайно редукционистский скачок прямо от одного или очень немногих заданных экономических параметров к классовой ситуации, которая, предположительно, из них проистекает. При таком подходе отсутствуют человеческие акторы – имеются лишь механизмы и марионетки. Разумеется, экономические данности играют ключевую роль – они определяют значительную часть (хотя и не в полном объёме) ситуации, с которой сталкиваются люди, и накладывают ограничения на возможные и вообразимые ответы. Однако эти пределы широки, а внутри них человеческие акторы формируют собственные ответы, собственный классовый опыт, собственную историю. Как отмечает Э. П. Томпсон в своем полемическом высказывании против Луи Альтюссера,

«это [эпистемологический отказ от опыта] также непростительно для марксиста, поскольку опыт является необходимым средним звеном между общественным бытием и общественным сознанием. Именно опыт – зачастую классовый опыт – придаёт окраску культуре, ценностям и мышлению; именно посредством опыта способ производства осуществляет решающее давление на другие виды деятельности… Классы возникают потому, что мужчины и женщины в рамках определённых производственных отношений идентифицируют свои антагонистические интересы и начинают бороться, мыслить и задавать ценности классовыми способами. Таким образом, процесс формирования классов – это процесс самосоздания, хотя и в уже заданных условиях»[122].

Каким ещё образом способ производства может воздействовать на природу классовых отношений, если не в форме, опосредованной человеческим опытом и интерпретацией? Лишь охватив этот опыт во всей его полноте, можно будет утверждать нечто значимое о том, как отдельно взятая экономическая система влияет на тех, кто её формирует, поддерживает или уничтожает. И разумеется, если сказанное верно применительно к крестьянству или пролетариату, то нет никаких сомнений, что то же самое справедливо и для буржуазии, мелкой буржуазии и даже люмпен-пролетариата[123]. Исключить опыт человеческих агентов из анализа классовых отношений означало бы заставить теорию проглотить собственный хвост.

Второе основание для того, чтобы поместить в центр исследования опыт человеческих агентов, связано с самой концепцией класса. Выявить некий класс в себе – группу лиц, занимающих сопоставимое положение по отношению к средствам производства, – дело хорошее. Но что, если такие объективные структурные дефиниции не находят особого отклика в сознании и осмысленной деятельности тех людей, которые получили подобное определение[124]? Вместо простого предположения о полном соответствии между «объективной» классовой структурой и сознанием не будет ли гораздо предпочтительнее понять, как эти структуры воспринимаются человеческими акторами из плоти и крови? В конечном итоге, категория класса не исчерпывает всё объяснительное пространство социальных действий. Нигде этот момент не проявляется в большей степени, как в крестьянской деревне, где класс может конкурировать с родством, соседством, кликами и ритуальными связями как средоточиями человеческой идентичности и солидарности. За пределами деревни конкурировать за лояльность с классом также могут принадлежность к определённой этнической или языковой группе, религии и региону. Категория класса может быть применима к одним ситуациям и неприменима к другим, она может усиливаться другими связями или пересекаться с ними; для одних она может быть гораздо важнее, чем для других. Те, кто испытывает искушение отвергнуть все принципы человеческого действия, которые противоречат классовой идентичности как «ложное сознание», и ждать «детерминации в последней инстанции», о которой пишет Альтюссер[125], скорее всего, предаются напрасным ожиданиям. Между тем беспорядочная реальность множественных идентичностей так и останется тем опытом, который направляет социальные отношения. Ни крестьяне, ни пролетарии не выводят свои идентичности напрямую или исключительно из способа производства, и чем раньше мы обратим внимание на конкретный классовый опыт в том виде, в котором он проживается, тем быстрее мы сможем оценить как препятствия для формирования классов, так и соответствующие возможности.

Ещё одним обоснованием тщательного анализа классовых отношений является то, что в деревне – да и не только там – классы перемещаются под странными и обманчивыми лозунгами. Они воспринимаются не как призрачные и абстрактные концепции, а в слишком человеческой форме особых лиц и групп, особых конфликтов и борьбы. Специфику этого опыта применительно к рабочему классу уловили Фрэнсис Фокс Пайвен и Ричард А. Клоуард:

«Начнём с того, что человеческий опыт лишений и угнетения переживается в конкретной обстановке, а не является конечным продуктом масштабных и абстрактных процессов, – и именно конкретный опыт превращает недовольство людей в конкретные претензии, относящиеся к конкретным целям. Опыт рабочих – это опыт фабрики, стремительного ритма конвейера, начальников цехов, доносчиков, охранников, хозяина и получения зарплаты. Монополистический капитализм не является тем непосредственным опытом, который они переживают»[126].

Точно так же опыт малайского крестьянина – это опыт растущей арендной платы за землю, скупых землевладельцев, разорительных процентов у ростовщиков, комбайнов, вытесняющих крестьян с земли, и мелких бюрократов с их дурным обращением. В опыте малайского крестьянина нет денежных отношений или пирамиды капиталистических финансов, которая делает упомянутых землевладельцев, владельцев комбайнов, ростовщиков и бюрократов лишь второстепенным звеном в сложном процессе. Поэтому не слишком удивительно, что классовый язык в деревне содержит «родимые пятна» своего особого происхождения. Селяне не называют Пака Хаджи Кадира агентом финансового капитала – для них он Кадир Чети, поскольку именно посредством ростовщической касты четтиаров, которая господствовала в кредитовании села примерно с 1910 года до Второй мировой войны, малайский крестьянин получал максимально принудительный опыт встречи с финансовым капиталом. То обстоятельство, что слово «четтиары» несёт аналогичные коннотации и для миллионов крестьян Вьетнама и Бирмы, является данью гомогенизации опыта, который принесло проникновение капитализма в Юго-Восточную Азию. И это не просто вопрос распознавания того, что перед нами некая маскировка, и раскрытия скрывающихся за ней реальных отношений, ведь маскировка, метафора являются частью этих отношений. Малайцы исторически воспринимали ростовщика как собственно ростовщика и как четтиара, то есть как чужеземца и немусульманина. Точно так же малайцы обычно воспринимают лавочника и скупщика риса не только как кредитора и оптового торговца, но и как человека иной расы и иной религии. Таким образом, понятие класса в том виде, в каком он проживается в опыте, почти всегда представляет собой сплав, содержащий неблагородные металлы; его конкретные свойства, его способы применения являются свой ствами сплава, а не чистых металлов, которые могут в нём содержаться. Либо мы принимаем этот сплав таким, каким мы его обнаруживаем, либо нам вообще придётся отказаться от эмпирического изучения классов.

Едва ли стоит сетовать по поводу того, что концепция класса, основанная на опыте, неизбежно оказывается встроенной в конкретную историю социальных отношений. Именно эта укоренённость опыта и придаёт ему силу и смысл. Когда опыт оказывается общим для большого количества людей, символы, которые воплощают классовые отношения, могут обрести необычайно экспрессивную силу. В этом контексте можно вообразить ситуацию, когда недовольство отдельных людей становится коллективным, а коллективное недовольство может принимать характер мифа с классовой основой, который всегда связан с локальным опытом. Например, отдельно взятый крестьянин может быть арендатором у землевладельца, которого крестьянин считает особенно ущемляющим его интересы. Он может роптать, может даже предаваться фантазиям о том, как он расскажет землевладельцу всё, что о нём думает, а то и вынашивать более мрачные мысли о поджоге или убийстве. Если это недовольство является изолированным и личным, то дело, скорее всего, на том и закончится, оставшись лишь в фантазии. Но если множество арендаторов окажется в одной лодке – либо потому, что они арендуют землю у одного и того же владельца, либо потому, что они получают от землевладельцев одинаковое обращение, – то возникает основание для коллективного недовольства, коллективных фантазий и даже коллективных действий. В этом случае крестьяне, скорее всего, станут рассказывать друг другу истории о плохих землевладельцах, а поскольку о некоторых землевладельцах, скорее всего, пойдёт больше дурной славы, чем о других, именно они окажутся в центре сюжетов, оснащённых богатыми подробностями, которые выступают хранилищем коллективного недовольства большей части общины подобными землевладельцами в целом. Именно так легенда о Хаджи Метле превратилась в своего рода кодовое обозначение крупного землевладения во всей округе. Именно так частушки о Хаджи Кедикуте оказываются не столько сюжетом об отдельных лицах, сколько символом целого класса землевладельцев-хаджи.

Если бы в Кедахе когда-нибудь имело место крупномасштабное движение, призывающее к восстанию против землевладельцев (на деле такого движения не было), то кое-что от духа этих легенд, несомненно, отразилось бы в действиях – символическая подготовка дальнейшего пути уже состоялась. Однако следует подчеркнуть ключевой момент: если где и предпринимать попытки обнаружить понятие класса, то оно найдется лишь закодированным в конкретном общем опыте, который отражает как культурный материал, так и исторические данные его носителей. На Западе выражением понятия «пища» чаще всего является слово «хлеб», тогда как в большинстве азиатских стран это рис[127]. В Америке символическим воплощением слова «капиталист» может выступать Рокфеллер со всеми историческими коннотациями, связанными с этим именем, а в Седаке олицетворением плохого землевладельца выступает Хаджи Метла со всеми соответствующими историческими коннотациями.

В силу всех перечисленных причин изучение классовых отношений в Седаке, как и в любом другом месте, с необходимостью должно быть изучением смыслов и опыта в той же самой мере, что и изучением поведения в узком смысле этого слова. Никакой иной процедуры здесь и быть не может, поскольку поведение никогда не является самообъясняющим. Чтобы проиллюстрировать данную проблему, достаточно привести знаменитый пример с быстрым закрытием и открытием одного глазного века, использованный Гилбертом Райлом и развитый Клиффордом Гирцем[128]. Как интерпретировать это телодвижение – как подёргивание глаза или как подмигивание? Простое наблюдение за физическим актом в данном случае не дает никакой подсказки. Если это подмигивание, то что именно оно означает – сговор, насмешку или попытку соблазнения? Какую-то информацию на сей счёт может дать только знание культуры и общих для разных людей смыслов, знание об акторе, его или её наблюдателях и сообщниках – и даже в этом случае необходимо учитывать возможные недоразумения. Одно дело – знать, что землевладельцы подняли плату за аренду земель для рисоводства; другое – знать, что именно такие действия означают для тех, кого они затрагивают. Быть может – это просто возможность, – арендаторы считают повышение арендной платы обоснованным и давно назревшим. Быть может, они видят в этом решении ущемление своих интересов, нацеленное на то, чтобы выгнать их с этой земли. Но может быть и так, что единое мнение отсутствует. Возможность ответа может подсказать лишь исследование опыта арендаторов и того смысла, который они придают указанному событию. Формулировка «возможность ответа» используется здесь потому, что арендаторы могут в собственных интересах представлять своё мнение в ложном свете, а следовательно, интерпретация может оказаться непростой задачей. Однако без этой информации нам приходится двигаться без какого-либо «компаса». Кража зерна, кажущаяся намеренная бестактность, кажущийся подарок – смысл всего этого нам недоступен, если мы не сможем сконструировать его на основании тех значений, которые могут предоставить только человеческие акторы. В этом отношении мы фокусируемся на опыте поведения как минимум в такой же степени, что и на самом поведении, что и на истории, хранящейся в сознании людей, что и на «потоке событий»[129], что и на восприятии и понимании класса в качестве «объективных классовых отношений».

Предпринятый подход, безусловно, в значительной степени опирается на такие парадигмы, как феноменология или этнометодология[130], однако не ограничивается ими, поскольку в том, что люди говорят о себе, лишь ненамного больше истины, чем в том, что их поведение говорит само за себя. У чистой феноменологии имеются свои подводные камни. Поведение, включая речь, в значительной степени является автоматическим и нерефлексивным, основанным на представлениях, которые редко поднимаются до уровня сознания – если это вообще происходит. Внимательный наблюдатель должен дать интерпретацию такого поведения, которая представляет собой нечто большее, чем простое воспроизведение «здравого смысла» участников ситуации. Оценивать подобную интерпретацию следует по меркам её собственной логики, её экономики и её соответствия другим известным социальным фактам. Кроме того, человеческие агенты могут давать противоречивые объяснения собственного поведения или же могут стремиться скрыть своё понимание от наблюдателя или друг от друга. Следовательно, здесь применяются те же стандарты интерпретации, хотя её почва заведомо ненадежна. Помимо этого, в любой ситуации попросту присутствуют факторы, которые проливают свет на действия человеческих агентов, однако они едва ли способны их осознавать. Например, такие факторы, как международный кредитный кризис, изменения мирового спроса на продовольственное зерно, бесшумная фракционная борьба в кабинете министров, влияющая на аграрную политику, небольшие изменения в генетическом составе семенного зерна, могут оказывать решающее влияние на локальные социальные отношения вне зависимости от того, знают ли об этом участвующие в них акторы. Внешний наблюдатель нередко может включить такое знание в описание ситуации в качестве дополнения, а не замены того описания, которое предоставляют сами человеческие агенты. Ведь сколь бы фрагментарной или даже ошибочной ни была реальность, переживаемая в опыте человеческих агентов, именно она обеспечивает основание для их понимания и их действий. Наконец, не существует никакого полного описания пережитой в опыте реальности, никакой «полной словесной фиксации сознательного опыта»[131]. Полнота этой фиксации ограничена как эмпирическими, так и исследовательскими интересами того, кто её выполняет – в данном случае речь идёт о классовых отношениях в широком толковании, – и практическими ограничениями времени и пространства.

Таким образом, в этой книге предпринимается попытка достоверного описания классовых отношений в Седаке, которое в максимально возможной степени опирается на свидетельства, опыт и описания действий, представленные самими их участниками. Во многих фрагментах я дополнял эти описания собственными интерпретациями, поскольку мне хорошо известно, как идеология, рационализнация личных интересов, повседневная социальная тактика или даже вежливость могут влиять на то, что именно говорит участник ситуации. Впрочем, надеюсь, что их описания никогда не замещались моими собственными. Вместо этого я пытался находить подтверждения своей интерпретации, демонстрируя, каким образом она «устраняет аномалии или добавляет информацию к тому наилучшему описанию, которое может предложить участник». Ведь, как утверждает Джон Данн,

«не в наших силах подобающим образом утверждать, что мы знаем, что понимаем того или иного человека или его действия лучше, чем он сам, не имея доступа к описанию, лучшему, чем может представить он сам… Критерием доказательства достоверности описания или интерпретации действия выступают экономность и точность, которые используются при обработке полного текста описания, представленного самим агентом».

Глава 3

Ландшафт сопротивления

Антураж, в котором сегодня живут крестьяне Седаки, лишь в малой степени является творением их рук. Быть может, столетие назад, до британской аннексии этих краёв, когда здесь ещё продолжалась расчистка земель, денежная экономика и производство для рынка были лишь незначительными аспектами натурального хозяйства, а государство вмешивалось в деревенские дела лишь спорадически, утверждение, что первопроходцы Седаки во многом сами создали свой маленький мир, могло бы претендовать на правдоподобие. Но даже тогда, разумеется, они едва ли обладали автономией[132]. Государство уже мобилизовало рабочую силу для рытья водоотводных каналов, тем самым создавая новые земли для выращивания риса и расширяя свою доходную базу. Торговля рисом, которая велась через Пинанг, уже способствовала монетизации экономики, достаточной для того, чтобы она подвергалась воздействию более масштабных рыночных сил. Помимо этих социальных сил, которые формировали мир Седаки, люди прежде всего сталкивались с превратностями капризной природы, которые из года в год определяли, насколько хорошо они питались – и было ли у них пропитание вообще.

Недавний сдвиг был не революционным, но достаточно масштабным, чтобы представлять собой некое качественное изменение. Дело не столько в том, что сельское хозяйство больше не является чем-то вроде азартной игры, сколько в том, что ставки от сезона к сезону теперь окончательно определяются социальными силами, которые возникают далеко за пределами деревни. Всё что угодно – от периода подачи воды, а следовательно, и графика пересадки риса и сбора урожая, до стоимости удобрений и услуг трактористов, цен на рис-сырец, стоимости его помола, условий кредитования и стоимости рабочей силы, – в такой степени является продуктом государственной политики и экономики в целом, что сфера местной автономии ощутимо сократилась.

Здесь нет ни необходимости, ни оснований для подробного описания социальной истории Седаки и вторгающихся в неё внешних сил. В то же время требуется бегло описать основные черты ландшафта, который формируют контекст классовых отношений в деревне. Фон (background) этого ландшафта – базовые очертания постколониального государства и экономики – определённо является рукотворным, однако если исходить из любых прикладных задач, то они представляют собой данность, которую редко (если это вообще происходит) замечают мелкие акторы, находящиеся в центре нашего внимания. В конечном итоге, невозможно ожидать, что рыбы будут говорить о воде, ведь вода – это просто среда, в которой они живут и дышат. Те детализированные знания из области здравого смысла, которыми в чрезвычайном изобилии располагают деревенские жители, по большей части неизбежно основаны на этих грубых чертах их привычного ландшафта. В любом ином контексте многое из того, что они знают, имело бы мало смысла. Характерные особенности этого исходного ландшафта создают ощутимые пределы возможного – по меньшей мере в краткосрочной перспективе, – а также формируют сами возможности и оказывают определяющее давление на природу классовых отношений. Например, именно узаконенная система частной собственности на землю задаёт отношениям между арендодателем и арендатором как потенциал, так и всеобщий масштаб, выступая в качестве фокуса классового конфликта. При этом практика конкуренции на выборах, сколь бы строго эта конкуренция ни ограничивалась, позволяет определёнными способами задавать направление и институциональное оформление политического конфликта. Частная собственность на землю и выборы как порождения социума едва ли неизменны, но до тех пор, пока они сохраняются, они подразумеваются как «естественные» для Седаки факты наподобие глинистых почв или муссонных дождей[133].

В той части этого ландшафта, которую можно назвать средним планом (middle ground), расположены экономические и социальные факты последних примерно десяти лет. Наиболее заметными вехами здесь выступают последствия двойных урожаев для землепользования, доходов, труда, мобильности, стратификации и социальной структуры во всем регионе, небольшой частью которого является Седака. Едва ли менее заметны изменения как в масштабах, так и в характере деятельности государства. Для этого среднего уровня характерен более чёткий фокус: он более ощутимо проявляется в повседневной жизни крестьян, занимающихся рисоводством, выступает той средой, к которой им приходится адаптироваться и, наконец, представляет собой предмет, о котором у крестьян имеются весьма определённые, хотя и разнонаправленные мнения. Чтобы очертить контуры этого среднего уровня, необходимо установить базовые социальные и экономические факты, которые затем подвергаются интерпретациям со стороны деревенских жителей. Например, если многие селяне считают чрезвычайно возмутительной потерю доходов от наёмного труда из-за появления комбайнов, то было бы целесообразно узнать, насколько широко распространена эта картина и как выглядит типичный ущерб. Задача описания этого уровня заключается не в том, чтобы позволить фактам говорить самим за себя – они и так этого никогда не делают, – а в том, чтобы установить нечто вроде исходных условий для переживаемых в опыте данностей, которые формируют точку отсчёта для отношений между классами.

Передний план (foreground) ландшафта – изменения последнего десятилетия в том виде, как они проявили себя в деревне Седака, – будет описан в главе 4. В этой и последующей главах мы рассмотрим антураж, в котором существуют локальный опыт и локальные занятия.

Представленный массив фактов был отобран с учётом двух принципов. Во-первых, я посчитал, что ключевыми фактами для классовых отношений в Седаке выступают масштабные трансформации производственной техники и производственных отношений, связанные с двойными урожаями. Во-вторых, при отборе этих фактов я также руководствовался теми проблемами, которые, судя по всему, волновали самих жителей деревни. Если их огромное беспокойство вызывали уровень арендной платы за землю или потеря работы на сборе урожая, я позволял этому беспокойству оказывать воздействие на мой отбор фактов. Некоторые уместные и даже принципиальные факты, несомненно, были упущены. Однако мне показалось более предпочтительным руководствоваться опытом самих селян, а не своим собственным, ведь именно их опыт выступает основой формирования их реакций.

Фон: Малайзия и рисовый сектор сельского хозяйства

Если бы вам пришлось быть крестьянином где-нибудь в Юго-Восточной Азии, то Малайзия, несомненно, была бы наиболее предпочтительным вариантом практически по любым стандартам. К преимуществам этой страны относятся открытая и динамичная капиталистическая экономика с обилием природных ресурсов, относительно благоприятное соотношение между численностью населения и территорией страны, политическая система, которая пусть и не является демократической, но по меньшей мере допускает определённую оппозицию, и государство, менее хищническое, чем большинство его соседей. В таких сферах, как здравоохранение, образование, водо– и электроснабжение, транспорт, борьба с наводнениями и ирригация, Малайзия почти наверняка сделала для своего населения больше, чем любое другое государство Юго-Восточной Азии[134]. Благодаря темпам экономического роста за последние два десятилетия страна стала вызывать зависть у соседей и превратилась в любимца международных кредитных организаций наподобие Всемирного банка и Азиатского банка развития. С 1960 по 1976 годы валовый национальный продукт (ВНП) на душу населения рос в среднем на 3,9 % – динамка, намного превышающая медианные показатели для стран с низким или средним уровнем дохода, а также аналогичные показатели для индустриальных стран[135]. Таким образом, несмотря на быстрый рост населения (3 % в год), к 1978 году размер ВНП Малайзии на душу населения превысил 1100 долларов США, что вдвое превосходит показатели любой другой крупной страны Юго-Восточной Азии[136].

Из всех стран, экономика которых растёт за счёт экспорта, Малайзия является наиболее показательным примером. В 1980 году эта страна была крупнейшим в мире экспортёром тропической древесины твёрдых пород, олова, каучука и пальмового масла, а с 1975 года она является нетто-экспортёром нефти. Одним из результатов устойчиво благоприятного торгового баланса стало почти четырёхкратное увеличение государственных доходов с 1966 по 1976 годы, что невероятно расширило политические возможности государства и расходы на развитие. Бюджет Малайзии буквально ломится от доходов – по меньшей мере по меркам Юго-Восточной Азии. Ещё одним последствием стало усиление зависимости экономики от рынков сбыта основных экспортных товаров. Сейчас эта зависимость гораздо более диверсифицирована, чем прежде, когда она была основана на олове и каучуке, но всё же имеет выраженный характер. Как часто случается, даже впечатляющий рост импортозамещающих отраслей промышленности не уменьшил зависимость Малайзии от внешней торговли, поскольку такая индустриализация в значительной степени зависела от импорта основных средств производства и промежуточных товаров (в 1974 году на эти группы приходилось почти три четверти стоимости совокупного импорта). Сохранилось и иностранное доминирование в экономике, пусть и в изменённой форме. Закрепившись прежде всего в плантационном секторе, иностранные предприятия стали играть заметную роль как в импортозамещающих отраслях (например, в производстве текстиля и стали, сборке автомобилей), так и в секторах, производящих товары на экспорт (например, электротехнику и транзисторы) в зонах свободной торговли. По состоянию на 1974 год более 60 % акционерного капитала малайзийских корпораций принадлежало иностранцам.

В этом контексте потребности сельского хозяйства с преобладанием мелких производителей в целом и сектора рисоводства в частности никогда не были главным приоритетом ни колониального, ни постколониального государства. Поскольку плантационный сектор выступал основным источником иностранной валюты и государственных доходов, его требования к инфраструктуре, рабочей силе, земле и капиталу всегда были в приоритете. Теперь же, в условиях роста городской рабочей силы, усилия по минимизации трудовых издержек за счёт поддержания низких внутренних цен на рис – основной продукт питания малайзийцев – стали ещё более насущными.

Как и в других странах, капиталистическая модель развития, экономический рост за счёт экспорта и стимулирование иностранных инвестиций заодно привели ко всё более неравномерному распределению доходов. Это происходило несмотря на значительные общие темпы роста и государственные программы, непосредственно направленные на преодоление бедности. Отражением данного процесса выступает нараставший с 1960 по 1970 годы разрыв между средними доходами в традиционном сельскохозяйственном секторе и остальной экономике. Если в 1960 году он составлял порядка 1:2,5, то в 1970 году разрыв увеличился до более чем 1:3[137]. Отражением данного разрыва также выступает увеличение пропасти между доходами людей, находящихся ниже и выше официальной черты бедности. Например, с 1960 по 1970 годы реальные доходы деревенских бедняков фактически сокращались на 0,4 % в год, тогда как доходы остального населения росли примерно на 2,4 % в год[138]. В течение следующих восьми лет (1970–1978 годы) реальные доходы сельской бедноты росли (на 2,4 % в год), однако темпы этого роста были более вдвое ниже, чем у остального населения (5,2 %). За два указанных десятилетия не только заметно увеличилось неравенство в доходах – к 1978 году реальные доходы двух основных групп деревенских бедняков – крестьян, занимающихся рисоводством на мелких участках, и сборщиков каучука, – были ненамного выше, чем в 1960 году. По сути, перед нами модель общего капиталистического роста, которая породила ещё большее неравенство и принесла наименьшие выгоды сельской бедноте[139]. Взаимосвязь между масштабами бедности и моделью роста в Малайзии отражает следующая аномалия: ниже официальной черты бедности находится значительно большая доля сельского населения (44 %), чем в других странах с гораздо более низким уровнем доходов на душу населения.

У любого внимания, которое уделялось сектору рисоводства, было три причины. Во-первых, это интерес государства к обеспечению стабильных внутренних поставок риса[140]. Когда импортный рис был дёшев и имелся в избыточных объёмах, а цены на каучук и олово держались на стабильно высоком уровне, колониальная политика использования экспортной выручки для закупок риса за рубежом представлялась вполне разумной. Однако время от времени допущения, на которых основывалась эта политика, не оправдывались. Например, в 1931 году падение экспортных цен поставило под сомнение способность колонии оплачивать необходимый ей рис. Тогда власти впервые взялись за решение вопроса о самообеспечении рисом. Во избежание ухода земли из-под контроля малайцев и прекращении на ней рисоводства были приняты законы о резервировании земель за коренным населением, а в 1939 году была установлена гарантированная минимальная цена риса. Но, несмотря на эти инициативы, Малайя продолжала импортировать в среднем половину потребляемого риса, поскольку даже в разгар Великой депрессии сбор каучука был более выгодным занятием, чем выращивание этой культуры. Актуальность вопросу самообеспечения вновь придали кризис поставок риса после Второй мировой войны, а затем случившееся в 1954 году падение цен на рис, которое угрожало доходам производителей и вызвало крупные демонстрации крестьян в Алор-Сетаре. В результате для помощи отягощённым долгами крестьянам в выкупе их заложенных земель была утверждена неказистая программа кредитования, а также было принято постановление «О рисоводах», призванное контролировать арендную плату за рисовые угодья и обеспечить гарантии владения землёй. Однако этот указ и по сей день практически остаётся на бумаге. Подобные неэффективные «лоскутные» решения были неизбежны, поскольку государство не было готово резко повышать цены на сельскохозяйственную продукцию, опасаясь, что это повлечёт за собой негативные последствия для заработков работников на плантациях и в городах. Для прогресса на пути к самообеспечению требовалось дождаться появления новых ресурсов и технологии двойного урожая, которые пришли в последние два десятилетия.

Вторым и заведомо наиболее важным стимулом для удовлетворения потребностей рисового сектора стал характер политической конкуренции после обретения Малайзией независимости. В общем приближении Объединённая малайская националистическая организация (ОМНО) – доминирующая с этого момента политическая партия страны – является исключительно малайской партией, которая в вопросе сохранения власти в значительной степени зависит от голосов малайцев[141]. Многие из этих голосов должны отдать ей крестьяне, выращивающие рис, – в подавляющем большинстве они являются малайцами. Разумеется, избирательная система обставлена серьёзными ограничениями. В стране практически отсутствует муниципальное самоуправление, и это гарантирует, что города, населённые преимущественно китайцами, не окажутся под контролем китайских оппозиционных партий. Закон о внутренней безопасности позволяет правительству пресекать деятельность как религиозной, так и левой оппозиции с помощью превентивных арестов. Наконец, из-за неравномерной численности жителей в парламентских избирательных округах голоса малайцев становятся гораздо более влиятельным фактором, чем при иной их «нарезке». Тем не менее начиная с 1957 года избирательная система играет важную роль в легитимации правления малайской политической элиты и коалиционного Национального фронта (Барисан Насионал)[142], в котором эта элита доминирует.

Сочетание трансформированного электорального режима с открытой и ориентированной на экспорт экономикой, которая обострила неравенство в распределении доходов, формирует условия, в которых малайский крестьянин, выращивающий рис, становится важным политическим фактором. Обратимся к следующим фактам. Во-первых, в 1970 году средние доходы на душу населения у малайцев были примерно в два раза ниже, чем у китайцев – другой основной этнической группы[143]. Если рассматривать только бедные домохозяйства, то почти три четверти из них были малайскими, а более четырёх пятых находились в сельской местности[144]. Кроме того, среди крестьян-рисоводов уровень бедности гораздо выше, чем среди любой другой крупной профессиональной группы, причём эти крестьяне преимущественно (84 %) являются малайцами. Примечательно и распределение бедности по регионам: больше всего бедняков сосредоточено в северных штатах Малаккского полуострова (Кедах, Перлис, Келантан и Тренгану), где выращивается основная часть малайзийского риса, а доля малайского населения наиболее велика. Не приходится удивляться, что сочетание значительного бедного сельского населения малайского происхождения и растущего неравенства в доходах сформировало наиболее благоприятную почву для успехов главной малайской оппозиционной партии ПАС (Партай Ислам). После всеобщих выборов 1969 года у ОМНО были все основания беспокоиться по поводу своей политической гегемонии среди малайцев, поскольку ПАС получила практически столько же голосов малайцев, а в прямой борьбе двух партий за 43 мандата в парламенте ПАС, согласно имеющимся оценкам, получила больше голосов малайцев, чем ОМНО[145]. Одно время ПАС контролировала правительства штатов Келантан и Тренгану, а в 1969 году также была в шаге от победы в Кедахе.

Третья причина, по которой правящей партии пришлось противодействовать проблемам бедности и нарастающего неравенства доходов, заключалась в том, что они стали угрозой не только для её электоральной гегемонии, но и для хрупкого мира в самом гражданском обществе. Межэтнические столкновения в Куала-Лумпуре и других городах, последовавшие за всеобщими выборами 1969 года, стали самыми серьёзными подобными событиями за период независимости и послужили сигналом о том, что при помощи модели роста, существовавшей до этого момента, никоим образом нельзя было купить гражданский мир[146]. Состоявшиеся в 1974 году масштабные демонстрации мелких владельцев каучуковых плантаций и сборщиков каучука в Кедахе и других местах ещё больше усилили ощущение необходимости политических изменений. Одним из главных результатов этой озабоченности – если не сказать паники – стало появление курса, ныне именуемого Новой экономической политикой. Она была призвана искоренить бедность к концу столетия и перестроить экономику таким образом, чтобы между расовой принадлежностью человека и его экономической функцией больше нельзя было ставить знак равенства.

Таким образом, основная угроза политической гегемонии правящей партии была сосредоточена в основном в бедных и преимущественно малайских рисоводческих штатах на севере страны, где расовая принадлежность человека в очень большой степени отождествляется с его экономической функцией. Попытки ОМНО обеспечить себе политическую базу в этих районах нашли отражение в мерах, направленных во благо малайских производителей риса. Практически все эти меры можно рассматривать как «мягкие» варианты – под такой формулировкой я имею в виду отсутствие каких-либо попыток реструктурировать как базовую модель отношений собственности, так и связанные с ними права. Перераспределение рисовых или каучуковых наделов никогда не рассматривалось всерьёз, хотя неравенство в обоих этих секторах основано именно на неравном доступе к производительной земле. Реформа системы аренды – куда более скромный шаг – рассматривалась, однако действующий для этой сферы закон был фактически саботирован сопротивлением землевладельцев и неготовностью чиновников внедрять регистрацию договоров аренды либо предельные ставки арендной платы. Столь жёсткие варианты избегались в силу их неудобства, а в известном смысле и отсутствия необходимости в них. Это неудобство (а некоторые предпочтут говорить о невозможности) связано с тем, что источником поддержки ОМНО среди малайцев, проживающих в сельских районах, всегда были влиятельные крупные фермеры и землевладельцы – именно этот класс понёс бы наибольшие потери в случае перераспределения земель или реформы арендных отношений. В свою очередь, отсутствие необходимости в реформах объяснялось тем, что бум общего роста экономики и экспортных доходов приносил необходимые средства для столь обильного лечения симптомов неравномерного развития, что основное заболевание можно было спокойно игнорировать – по крайней мере, на тот момент.

Финансовые и административные ресурсы, выделенные на эти «мягкие» варианты, были вполне впечатляющими. С момента обретения независимости в 1957 году по 1975 год расходы на развитие сельских территорий выросли в реальном выражении более чем в шесть раз. Значительная часть этих средств была направлена на обеспечение инфраструктуры и различных коллективных благ – дорог, школ, больниц, водопроводов, электричества, мечетей, молитвенных домов, помещений для общественных мероприятий, – которое коснулось практически каждой деревни в стране. Естественно, предоставление большинства этих достижений цивилизации было связано с электоральной политикой: мало какой кандидат от ОМНО постоянно не напоминает своим избирателям о том, что именно партия дала им прежде и что планирует дать им в будущем. Хотя подобные меры едва ли можно назвать перераспределительными по своему замыслу, нет никаких сомнений в том, что они ощутимо повысили уровень жизни всех малайцев, проживавших в сельской местности, включая бедняков.

Ещё одной чрезвычайно энергично применявшейся мягкой мерой было создание финансируемых государством программ переселения крестьян на плантации каучука и масляных пальм[147]. С середины 1960-х годов траты на подобные программы приблизились к половине всех расходов на развитие сельских районов, и к 1975 году было переселено более 70 тысяч семей[148]. Доходы переселенцев, которые воспользовались этой возможностью, в особенности в случае с пальмовыми плантациями, намного превышают средние доходы крестьян-рисоводов, так что в Седаке почти каждый молодой житель мечтает о том, чтобы выиграть в эту лотерею. Правда, на деле стать участником таких программ удаётся очень немногим, а те, кто всё же смог это сделать, отнюдь не всегда относится к самым бедным, поскольку отбор переселенцев чрезвычайно политизирован[149]. В то же время остаётся мало сомнений в том, что эти программы оказали определённое влияние на сокращение бедности не только среди самих переселенцев, но и среди тех, кто не смог ими воспользоваться, поскольку эти меры хотя бы немного снизили конкуренцию за землю и работу. Эффект этих программ во многом схож с эффектом промышленного и строительного бума в городах, который оттягивает (временно или постоянно) из сельской местности некую часть рабочей силы, оказавшейся в затруднительном положении. Однако эти земельные схемы представляют собой максимальный предел мягких вариантов: они возможны лишь в стране, которая может позволить себе потратить 40 тысяч ринггитов на каждую семью переселенцев и имеет уйму неосвоенной земли, пригодной для обработки[150].

Помимо обеспечения коллективных благ цивилизации и предоставления ряда альтернативных рабочих мест, государственная политика в секторе рисоводства также напрямую направлена на повышение производительности и доходов рисоводов. Ключевым элементом этой стратегии являются ирригационные проекты в долине реки Муда и города Кемубу (соответственно, в штатах Кедах и Келантан), которые обеспечили возможность выращивать двойной урожай риса на площади примерно 270 тысяч акров [109 тысяч гектаров] примерно для 80 тысяч семей. Внедрение двойного урожая в рамках обоих проектов стартовало в начале 1970-х годов, и на сегодняшний день достигнуты впечатляющие общие результаты. Сочетание второго урожая, удобрений и нового семенного материала позволило увеличить производство риса примерно в 2,5 раза по сравнению с предшествующим уровнем. Средние доходы в реальном выражении выросли более чем наполовину[151]. Но, несмотря на эти успехи в объёмах производства и доходах в двух из беднейших регионов Малайзии, формулировка «мягкий вариант» остаётся уместной. Как будет показано ниже, непропорционально высокая доля прибылей от «зелёной революции» досталась крупным владельцам дефицитных факторов производства – земли и капитала. Беднейшие крестьянские хозяйства получили лишь незначительные выгоды, и сейчас распределение доходов ещё более диспропорционально, чем раньше. Прямые государственные субсидии в виде удобрений и производственных кредитов, предоставляемых через крестьянские организации, распределялись на основе обрабатываемых площадей, что усугубляло преимущества, которыми уже пользовались крупные коммерческие землепользователи[152]. Вряд ли можно было ожидать, что ОМНО пойдёт против интересов своих главных сельских сторонников – богатых земледельцев, которые в любом случае поставляли бóльшую часть попадавшего на рынок риса.

Влияние государственного вмешательства в производство риса на классовые отношения ни в коей мере не ограничивались его последствиями для распределения доходов. В силу самой логики своей политики государство приходило на смену не только частному сектору, но и в некоторой степени даже погоде – решающему фактору для доходов крестьян. Минимальные отпускные цены производителей на рис устанавливались государством с 1939 года, но после обретения независимости уровень цен стал острым политическим вопросом, спровоцировав крупные демонстрации в 1954 году, а затем в 1980 году. Предоставление кредитов на производственные нужды и удобрения, некогда почти без исключения находившееся в ведении китайских лавочников, к 1970 году превратилось в услугу, предлагаемую ассоциациями земледельцев своим членам. В производстве риса, которое некогда также было частной «епархией», сейчас всё больше доминируют крупные государственные мельницы и сушильные предприятия. Для тех, кто ищет работу за пределами сельской местности, которую раньше можно было найти только в частном секторе, государство теперь выступает потенциальным работодателем, предлагая как свои программы переселения, так и возможности краткосрочной занятости, как это было во время засухи 1978 года. Наконец, сам процесс земледелия, когда-то зависевший от наступления муссонных дождей, теперь для обоих сезонов – основного и ирригационного – во многом определяется заранее установленным властями графиком подачи воды. В прошлом государство выступало преимущественно сторонним наблюдателем или посредником в этих отношениях с природой и частным сектором. Теперь же оно является их непосредственным участником, субъектом принятия решений, распределителем и главным фигурантом почти во всех принципиальных аспектах выращивания риса. Буферы между государством и рисоводами по большей части исчезли, в результате чего значительно увеличились как роль политического фактора, так и возможности прямой конфронтации между правящей партией и её крестьянским электоратом.

Все установленные к настоящему моменту меры государственной политики – коллективные блага цивилизации, программы по переселению, ирригация и внедрение двойных урожаев – сыграли определённую, пусть и незначительную, роль в сокращении бедности. В то же время все эти начинания оказались в лучшем случае нейтральными по отношению к диспропорциям в доходах и собственности, а в случае с переселенческими программами и двойными урожаями они способствовали расширению пропасти между богатыми и бедными[153]. Таким образом, их тоже можно квалифицировать как мягкие варианты. Едва ли стоит утверждать, что указанные диспропорции могли иметь непреднамеренный характер, потому что государство продолжало претворять их в жизнь и не предпринимало серьезных усилий, чтобы ликвидировать их воздействие. Ничего подобного! В действительности правящая партия не так давно приступила к реализации систематической политики, направленной на формирование прослойки, которую можно назвать состоятельной малайской «тепличной» буржуазией. Эта политика проводится под лозунгом расширения участия малайцев в современных секторах экономики. В рамках Третьего малайзийского пятилетнего плана (1976–1980 годы) около 1,5 млрд. ринггитов из расходов на торговлю и промышленность направлены на обучение и финансирование малайских предпринимателей, либо на прямые государственные инвестиции в корпорации, которые будут находиться в доверительном управлении малайцев. Другие параметры этой политики включают продажу малайцам акций частных компаний по льготным ставкам, резервирование за малайцами определенной доли государственных контрактов на строительство и различные поставки, а также гарантии предоставления лицензий на определенные виды деятельности преимущественно малайцам. Но сколь бы достойные обоснования для этой политики ни существовали в теории, остается мало сомнений в том, что на практике она оказалась золотым дном для малайцев, имеющих хорошие связи, и за очень короткое время спровоцировала уйму скандалов[154]. Кроме того, эта политика стремительно породила малайский коммерческий класс, представители которого работают по специальным лицензиям в условиях защищенных рынков, получают займы с гарантиями из государственных кредитных фондов и продают товары или услуги – зачастую государству – по фиксированным ценам с гарантированной прибылью. В сельской местности приличное количество богатых крестьян воспользовались возможностью получить займы на таксомоторы, небольшие рисовые мельницы, грузовики, рыбные пруды, что позволило им стать тем самым новым «охраняемым видом» мелкой буржуазии. Поскольку бóльшая часть этого недавно возникшего класса поддерживаемых государством капиталистов связана с правящей партией и происходит из рядов тех, кто уже обеспечил своё благосостояние, характер традиционного классового раскола в сельской местности, в основе которого лежит владение землей, приобрел новое измерение, чреватое новыми возможностями для политического и экономического конфликта.

ОМНО представляет собой хорошо организованную и хорошо финансируемую политическую машину, генерирующую как индивидуальную, так и коллективную лесть, добирающуюся до каждой малайской деревни. После впечатляющей победы на выборах в 1978 году партия контролировала (самостоятельно или вместе со своими партнерами – немалайскими политическими движениями по коалиции Национального фронта (Барисон Насионал) правительства всех штатов на Малаккском полуострове и имела более четырех пятых мест в федеральном парламенте. В большинстве сельских районов ОМНО представляет собой доминирующую фракцию богатых крестьян (многие из них стали заниматься другими видами бизнеса) вместе с их родственниками и приспешниками и имеет поддержку множества мелких чиновников в указанной части страны.

ПАС (Партай Ислам) – основная оппозиция ОМНО среди этнических малайцев – сумела сохранить сильную поддержку среди этой части населения страны[155], несмотря на то, что она не может предложить никаких материальных стимулов, которые обеспечивает контроль ОМНО над правительством. В задачи этого исследования не входит изучение партийной политики как таковой, однако отмечу, что сохранение политической оппозиции ПАС отражает популистскую амальгаму классового и этнорелигиозного протеста, заслуживающую краткого комментария. В сельской местности ПАС и ОМНО, конечно же, можно отчасти рассматривать как группировки, возникшие раньше партий. В частности, многие лидеры ПАС точно так же, как и их коллеги из ОМНО, являются богатыми землевладельцами и фермерами. Но поскольку лидеры ПАС редко обладали доступом к покровительству со стороны властей, у них с меньшей вероятностью имеются какие-то побочные бизнесы, требующие наличия политических связей. А для рядовых членов ПАС, как блестяще показал Клайв Кесслер, эта партия обладает привлекательностью, обусловленной сочетанием классовой проблематики (ПАС ставит вопросы о доходах и экономической безопасности малайских земледельцев, рыбаков и сборщиков каучука), этнических и религиозных вопросов (в повестке партии – уважение к правам и религиозным верованиям коренного населения) и, что не менее важно, более общей политической оппозиции государству и правящей партии, которая, как считается, утратила поддержку большей части малайского населения по обоим указанным направлениям[156]. В отличие от ОМНО, организация ПАС представляется довольно неформальной. Партия в значительной степени опирается на популярных религиозных проповедников и их центры (пондок), которые обнаруживаются по всей сельской местности Малайзии и отличаются от официальных религиозных учреждений, которые, как правило, связаны с ОМНО. Понять потенциальные способы объединения, к примеру, классовых и религиозных вопросов можно, если обратить внимание на призывы, прозвучавшие из уст одного оратора ПАС во время дополнительных парламентских выборов в Кедахе (в городе Букит-Рая) в 1980 году, которые с небольшим перевесом выиграла ОМНО. Выступавший напомнил о банальной прибыли, на которую могли рассчитывать крестьяне от каждого мешка риса или сбора каучука, а затем задался вопросом о том, почему ОМНО выделяет огромные суммы денег на строительство китайских и индийских храмов. «Если цена каучука [за лист] составляет два ринггита, – продолжал оратор, – то власти берут тридцать центов налога, а посредник берет семьдесят центов… Политика правительства основана не на исламе, а на одной лишь собственности». Далее в речи этого представителя ПАС были упомянуты большие дома и «мерседесы» правительственных чиновников, а заодно и то, как они злоупотребляли Кораном ради собственной выгоды. «Они будут первыми, кто попадет в ад!» – добавил он. Именно так популистское понимание ислама, которое естественным образом распространяется на проблемы распределения доходов, занятости и другие классовые вопросы, равно как и на темы благочестия и религиозного права, выступает идеальной средой для политического протеста. Тот факт, то ПАС почти три десятилетия упорно противостоит правящей партии, позволяют предположить, что проблемы, лежащие в основе политической оппозиции, являются побочным продуктом модели развития Малайзии, и если в стране не начнутся гораздо более жесткие репрессии, то они и дальше будут находить институциональное выражение в той или иной форме.

Средний план: Кедах и программа ирригации долины реки Муда

Регион Муда, прилегающий к одноименной реке, по меньшей мере с XIV века является основным рисоводческим районом Малаккского полуострова. Основная часть деятельности по возделыванию риса осуществляется на территории примерно 500 квадратных миль аллювиальной равнины Кедал-Перлис с её обширными запасами плодородной, плотной и содержащей морскую глину почву (см. карту 2). В безупречно ясный день с вершины горы Гунунг-Джерай (пик Кедах) высотой в четыре тысячи футов [1200 метров], расположенной на южной оконечности этой равнины, можно увидеть всю рисовую равнину длиной 40 миль, западной границей которой выступает Малаккский пролив, а восточной – вклинивающиеся в неё предгорья Центрального хребта. Весь этот вид представляет собой одно гигантское рисовое поле, перемежаемое лишь поперечными линиями деревьев, за которыми чаще всего скрываются типичные для этого региона вытянутые в ряд деревни, а также более крупные городские агломерации наподобие столицы штата Алор-Сетара. Вид меняется в зависимости от того, на каком этапе в конкретный момент находится возделывание риса. В основной рисоводческий сезон, когда идут муссонные дожди, долина с затопленными рисовыми полями может показаться огромным мелким озером, почти сливающимся с расположенным сразу к западу от неё Малаккским проливом, а в другие промежутки времени – морем пёстрой зелени, просторным полем с золотистыми созревающими зёрнами, или огромной полосой сухой почвы и стерни, оставшейся после уборки урожая.

Политическая и социальная история долины реки Муда наложила отпечаток на сегодняшние классовые отношения на этой территории по меньшей мере двумя существенными способами. Во-первых, не следует забывать, что ещё немалую часть XX века местный социум формировали первопроходцы и пришлое население – иными словами, это было общество пограничья (frontier). Несмотря на то, что рис в этих краях выращивался с XIV века, значительная часть земель на равнине, прилегающей к реке, была расчищена, осушена и стала возделываться лишь недавно. Каким бы ни был процесс постоянного заселения этой территории, он был резко нарушен сиамским вторжением 1821 года, в результате которого из-за оттока жителей местное население сократилось примерно до 50 тысяч человек – в два раза в сравнении с его численностью до вторжения[157]. Прежняя численность населения Кедаха восстановилась только к началу XX века, когда наступил относительно мирный период, а появление новых систем осушения земли способствовало значительной иммиграции. Именно в этот период (примерно 1880–1910 годы) были заселены многие деревни на равнине (в том числе и Седака), а земли для выращивания риса окончательно превратились в товар, который можно было покупать и продавать. Первоначально султан[158] обычно жаловал земли для освоения и создания каналов своим приближенным приспешникам-аристократам, однако на их место быстро пришла более многочисленная «неаристократическая капиталистическая „коммерческая“ группа землевладельцев»[159]. Значимость описанного сюжета, разворачивавшегося на этом малаккском пограничье, заключается попросту в том, что классовые различия в сельских районах Кедаха определяются вполне прямолинейно – как различия между богатыми и бедными, крупными и мелкими субъектами. В отличие от тех частей Юго-Восточной Азии, которые были заселены гораздо дольше и находились поблизости от монарших дворов, в Кедахе классовая картина не осложнена старинными феодальными различиями между хозяевами и крепостными, аристократами и плебеями[160].

Карта 1. Зона реализации Программы ирригации долины реки Муда на карте полуостровной части Малайзии (отмечена косыми линиями)

Карта 2. Кедах и зона реализации Программы ирригации долины реки Муда (отмечена косыми прерывистыми линиями)

Вторая примечательная особенность истории рассматриваемого нами региона, да и малайской истории в целом, заключается в том, что государство, как правило, не выступало эффективным инструментом эксплуатации крестьянства. Как заключает в своём исследовании доколониальных малайских государств Джон М. Галлик, наиболее распространённой реакцией крестьян на угнетение было «бегство»[161], причём в силу подвижного и пограничного характера малайского общества и ограниченной принудительной силы, имевшейся в распоряжении правителей, это средство обычно было успешным, хотя и болезненным. Например, предпринятые в 1864 году попытки султанского двора мобилизовать принудительный труд (крах) для строительства дороги через Малаккский полуостров спровоцировали массовую эмиграцию на юг, значительная часть работ (если не все целиком) по прокладке огромного канала Ван-Мат-Саман из Алор-Сетара, начатых в 1885 году, была выполнена с помощью оплачиваемых китайских рабочих, несмотря на то, что вдохновителем этого проекта был старший министр (Ментери Бесар) султана. По меньшей мере к концу столетия расширение торговли и рост китайского населения полуострова обеспечили альтернативные источники доходов, в связи с чем в ущемлении малайского крестьянства стало ещё меньше необходимости. Практически все права на сбор податей в Кедахе в это время передавались на основании аукционов предпринимателям, которые затем старались получить прибыль, собирая больше средств, чем составляла арендная плата за эту монополию или «откуп». Самыми значимыми источниками государственных доходов были опиумные и игорные откупы, приносившие более чем втрое больше поступлений в сравнении с пошлинами на экспорт риса-сырца и молотого риса[162]. Поэтому в колониальный период основную тяжесть фискальной политики несли на себе именно бедные китайцы, а не малайские крестьяне. Но, как будет показано ниже, даже после обретения независимости государство – по меньшей мере в фискальном отношении – не слишком обременяло малайское крестьянство. И в этом случае достаточно уникальная модель развития Малайзии во многом позволяла избежать привычной и зачастую жестокой для большинства аграрных монархий борьбы между государством, ненасытно извлекающим принудительный труд и налоги, и крестьянством, которое борется за сохранение своих средств к существованию в неприкосновенности. Даже сегодня фискальная база малайзийского государства в гораздо большей степени держится на экспортно-импортных налогах, акцизах, концессиях и займах, а также на коммерческих сборах, нежели на каких-либо прямых изъятиях у производителей риса. Не будет большим преувеличением утверждать, что современное малайзийское государство зависит от рисоводов в части обеспечения продовольствием и политической стабильности, но не в плане финансовых ресурсов, которые изымаются у крестьян таким способом, что это лишь незначительно влияет на их доходы. Враждебность, подозрительность и недовольство государством едва ли отсутствуют, но, в отличие от других стран Юго-Восточной Азии, за этими настроениями не стоит длительная история прямого угнетения.

К 1970 году численность сельского населения региона Муда заметно превысила полмиллиона человек – подавляющее большинство из них составляли малайцы, которые почти исключительно занимались выращиванием риса. Гораздо меньшее городское население (112 тысяч человек) было разбросано по 19 городским поселениям, где почти в равном соотношении проживали китайцы и малайцы. Ещё задолго до внедрения двойных урожаев политики из Кедаха любили называть свой штат «чашкой риса [рисовыми закромами] Малайзии (джелапан пади Малайсиа)»[163], поскольку этот регион заведомо располагает самыми большими площадями посевов риса среди всех штатов страны и неизменно выступал основным поставщиком этой культуры на внутренний рынок. Коммерческая значимость Кедаха в секторе рисоводства во многом объясняется традиционно высокой урожайностью на единицу площади и сравнительно крупными размерами хозяйств – в совокупности два эти фактора обеспечивают значительный товарный излишек, превышающий потребности самообеспечения производителей. В сравнении с незанятыми в секторе рисоводства доходы крестьянских хозяйств были низкими, но традиционно значительно превышали типовой уровень доходов крестьян, занимающихся рисоводством, в целом по Малайскому полуострову. Развивая один из представленных выше тезисов, можно утверждать, что если бы вам пришлось быть крестьянином-рисоводом где-нибудь в Малайзии, то лучше возможностей для этого, чем на равнине Кедаха, было бы не сыскать.

В силу довольно благоприятных экологических и социальных условий долины реки Муда становится очевидным, что этот регион едва ли был выбран в качестве показательного полигона для демонстрации более впечатляющих форм классового конфликта. Здесь можно обнаружить бедность, но не отчаянную нищету, различные проявления неравенства, но не резкую поляризацию, обременительные рентные платежи и налоги, но не удушающие поборы. Последние сто лет истории Кедаха были наполнены миграцией и бегством крестьян, захватом земель и бандитизмом, характерными для обществ пограничья, а в последнее время к этому прибавились и протесты политической оппозиции – однако здесь не получится отыскать такую же продолжительную историю крестьянских восстаний, как в других частях Юго-Восточной Азии. Одно из преимуществ изучения классовых конфликтов в подобном антураже заключается именно в том, что здесь перед нами нечто вроде сложного случая. Если даже в регионе, где большинство сельского населения, вероятно, живёт лучше, чем всего десятилетие назад, обнаруживается богатая история классового сопротивления, то резонно предположить, что в других рисоводческих территориях Юго-Восточной Азии ненаписанная история сопротивления может быть соответственно более масштабной.

Несмотря на такие преимущества, как хорошие почвы, благоприятный климат и относительное процветание, другие аспекты социальной структуры и экономики равнины Кедаха вызывали беспокойство. Та же почва подходила для выращивания риса, но не слишком годилась для каких-то других занятий – в результате происходило расширение модели монокультуры с сопутствующими ей факторами уязвимости. Несмотря на значительный средний размер земельных наделов (4,0 акра, или 5,6 релонга [1,6 гектара]), большинство крестьян в этом регионе обрабатывали небольшие участки, из-за чего их уровень жизни находился заметно ниже черты бедности, и это же обстоятельство провоцировало ежегодный поток мигрантов в города и на плантации, где можно было найти работу в межсезонье. Выше среднего были не только показатели урожайности, но и доля земель в аренде (35 %), из-за чего многие крестьяне могли лишь с трудом обеспечивать для себя средства к существованию[164]. Почти у половины домохозяйств, занимающихся выращиванием риса, земля, на которой велись работы, находилась в собственности, однако на протяжении последних шести десятилетий таких хозяйств неуклонно становилось всё меньше, поскольку в череде долгов и неурожаев земля мучительно уходила из рук многих крестьян[165].

Отдельные, пусть и не все из этих проблем должна была решить «Программа ирригации долины реки Муда», начатая в 1966 году и заработавшая на полную мощность к 1973 году. В основе этого проекта лежало сооружение двух крупных плотин, водозаборов, магистральных и второстепенных каналов, а также формирование организационной инфраструктуры – всё это должно было позволить получать двойные урожаи риса на площади около 260 тысяч акров [1053 кв. километра]. Как и в других местах, «зеленая революция» в долине реки Муда сопровождалась внедрением новых – быстрорастущих и высокоурожайных – сортов риса, более интенсивным использованием удобрений, новых технологий и механизации, кредитных ресурсов, а также новых каналов переработки и сбыта продукции. К 1974 году в успехе программы были убеждены почти все её главные официальные участники – Всемирный банк, правительство Малайзии и руководство самого проекта. Получения двойного урожая удалось добиться на 92 % территории, охваченной проектом, новые сорта риса были внедрены почти повсеместно, а благодаря новому импульсу для производства этой культуры задача самообеспечения рисом была близка к выполнению. Фрагменты из хвалебного отчёта Всемирного банка, который оказывал проекту основную финансовую поддержку, широко разошлись на цитаты:

«В результате реализации проекта средние доходы крестьянского хозяйства увеличились примерно в два раза, причём как для собственников земель, так и для арендаторов… Если в 1965 году объем производства риса составлял 268 тысяч тонн, то в 1974 году он увеличился до 678 тысяч тонн, а к 1980 году ожидается достижения показателя в 718 тысяч тонн… Благодаря росту занятости в результате реализации проекта безземельные работники и прочие незанятые группы населения получили огромные выгоды… В настоящее время экономическая норма рентабельности составляет 18 % по сравнению с прогнозными 10 % при предварительной оценке[166]. По состоянию на 1974 год проект представляется почти безоговорочно успешным. В таких аспектах, как производство, технологии, занятость и доходы, этот успех подтверждён рядом масштабных исследований»[167].

По состоянию на 1980 год оценка проекта, в особенности с точки зрения занятости и доходов, гораздо менее однозначна, хотя нет сомнений, что без него благосостояние крестьянства в долине реки Муда было бы гораздо хуже как в относительных, так и в абсолютных показателях.

Дальнейшее изложение, по сути, представляет собой попытку установить характер и степень основных изменений в таких сферах, как землепользование, занятость, доходы и институты, которые были прямо или косвенно вызваны «зеленой революцией» в долине реки Муда. Эти изменения могут быть задокументированы – и это уже произошло. Как только перед нами предстанут основные контуры обозначенных процессов, они могут послужить тем исходным материалом, с которым приходится как-то уживаться человеческим персонажам этой мини-драмы.

Многие из впечатляющих перемен, которые состоялись в регионе Муда с момента перехода к получению двойных урожаев в 1970 году, наглядно заметны всякому, кто был знаком с сельской местностью Кедаха прежде. Однако многие из этих изменений связаны не с двойными урожаями, а с одновременными политическими усилиями властей по обеспечению малайцев, проживающих в сельской местности, различными видами инфраструктуры – мечетями, молитвенными домами, электричеством, дорогами, школами, больницами. Другие изменения был обусловлены более непосредственным фактором роста средних доходов, который стал возможен благодаря получению двойных урожаев. Прежде захолустные городки на пересечениях дорог теперь пестрят новыми магазинами и переполненными рынками[168], а на самих дорогах, некогда почти пустынных, началось оживленное движение грузовиков, автобусов, легковых автомобилей, такси, а прежде всего мотоциклов «Хонда 70» – в этих местах они выступают функциональным эквивалентом легендарной фордовской «Модели Т», – которые теперь распространены столь же широко, как и велосипеды[169]. Многие дома, крыши и обшивка которых прежде делались из аттапа, теперь оборудованы крышами из гофрированной жести и обшиты досками[170], а внутри этих домов становится всё больше швейных машин, радиоприемников, телевизоров, мебели, купленной в магазинах, и керосиновых кухонных плит[171].

Сколь бы поразительной ни была визуальная трансформация долины реки Муда, ещё более масштабным был ряд изменений, которые заметны в гораздо меньшей степени. Поскольку речь идёт о катастрофических событиях, которые прежде были в порядке вещей, но теперь стали происходить редко, эти трансформации можно охарактеризовать как благотворное исчезновение. Например, до появления двойных урожаев трети крестьянских домохозяйств в регионе редко удавалось выращивать достаточно риса для обеспечения годового пропитания семьи. И если у таких крестьян не получалось заработать деньги, необходимые для покупки риса на рынке, они были вынуждены питаться тапиокой, кукурузой и маниокой (уби каю) как минимум до следующего урожая. После того, как в регионе случались сильные неурожаи – а таких событий было немало (1919,1921,1925,1929,1930, 1946, 1947, 1949, 1959, 1964 годы), – в таком же положении оказывалось большинство сельского населения, и в этом отношении двойные урожаи стали спасением. Даже мелкие арендаторы, имеющие всего один релонг (0,71 акра [0,29 гектара]) земли, теперь могут выращивать достаточно риса по меньшей мере для того, чтобы прокормить семью, хотя им может отчаянно недоставать денег. Сегодня редкий крестьянин не ест рис дважды в день[172]. Обеспечение полей ирригационной водой и использование удобрений не только привели к определённому повышению урожайности, но и сделали её более надёжной от одного сезона к другому. Однако этот новый сельскохозяйственный режим едва ли можно назвать неуязвимым. Свидетельством тому была состоявшаяся в 1978 году из-за нехватки воды отмена ирригационного сезона, оказавшаяся для крестьян из долины реки Муда болезненным напоминанием о былых временах. Тем не менее даже сельские бедняки уже во многом перестали опасаться, что в будущем останутся без риса.

Судя по отрывочным данным, масштаб такого тесно связанного с неурожаями бедствия, как недоедание, с его неизбежными человеческими потерями – в особенности среди детей – резко сократился, хотя оно и не было ликвидировано. Статистика случаев заболеваний, связанных с качеством питания, и младенческой и детской смертности от соответствующих причин свидетельствуют об их заметном сокращении, которое хорошо коррелирует с прогрессом в получении двойных урожаев[173]. С 1970 по 1976 годы уровень младенческой смертности в долине реки Муда сократился почти вдвое – если прежде он превышал показатели и по Кедаху, и по стране в целом, то теперь был ниже в обоих случаях. Ироничным свидетельством «прогресса» на этой рисовой равнине является следующий факт: если в 1970 году анемия и недоедание были седьмой по распространенности причиной смерти её жителей, то к 1976 году они выбыли из первой десятки, а автомобильные аварии переместились с шестого на второе место.

Ещё одним благотворным исчезновением, которое в значительной степени можно связать с появлением двойных урожаев, стало снижение оттока населения из сельской местности в межсезонье. До 1970 года как временная, так и постоянная миграция были системными характеристиками экономики региона, которые проявлялись в том, что население в долине реки Муда увеличивалось темпами, составлявшими лишь половину естественного прироста, а масштабы оттока населения были самыми высокими среди рисоводческих территорий Малайзии[174]. Кроме того, редкая семья мелких землевладельцев или арендаторов в период между сезонами выращивания риса не отправляла – хотя бы временно – кого-нибудь на заработки, приносившие «живые» деньги. Переход к двойным урожаям принёс временное облегчение и способствовал процессу, который можно назвать «рекрестьянизацией» (repeasantization). Теперь многие селяне впервые смогли позволить себе роскошь оставаться дома на протяжении всего года. Небольшие хозяйства, которые прежде были не в состоянии обеспечивать пропитание в условиях всего одного урожая в год, теперь превратились в жизнеспособные предприятия. Речь шла не только о том, чтобы собирать два урожая с одного и того же участка, но и о возможностях для наемного труда, которые предоставляли два сезона. На руку наемным работникам также сыграли введенные в 1969 году ограничения для трудовых мигрантов из Таиланда и табачный бум в бедном штате Келантан, выступавшем экспортером рабочей силы, – в результате конкуренция за рабочие места впечатляюще сократилась. Однако, как будет показано ниже, эта долгожданная передышка была лишь временной. К 1978 году значительная часть новых рабочих мест, которые появились благодаря ирригация, была уничтожена комбайнами, и принадлежавшие к бедным группам населения региона работники снова отправились в путь.

Если удовольствие оставаться дома крестьяне могли позволять себе недолго, то воздействие двойного цикла рисоводства на землевладение представляется куда более устойчивым. Два урожая в год, более стабильные объемы производства и прекращение беспорядочных колебаний цен на рис-сырец в течение сезона – все эти факторы в большинстве случаев способствовали тому, что крестьяне вырывались из круга долгов, которые после неудачного сезона могли приводить к тому, что их земли доставались кредиторам. Многие крестьяне из долины реки Муда по-прежнему, как правило, берут сезонные кредиты у лавочников и ростовщиков, но такие займы обычно погашаются с каждым новым урожаем и лишь в редких случаях приобретают вид схемы джуал джанджи, которая чревата последующей утратой прав собственности. В результате класс мелких землевладельцев стабилизировался, а процесс пролетаризации в сельской местности замедлился[175].

Отмеченные выше перемены в таких сферах, как доступ к благам цивилизации и потребительским товарам, объем предложения риса, питание, занятость и платежеспособность домохозяйств, можно с полным правом назвать позитивными новыми тенденциями последнего десятилетия в долине реки Муда. Но присутствуют и другие новые тренды, которые можно охарактеризовать как в лучшем случае неоднозначные, поскольку их оценка во многом зависит от того, какое классовое положение вы занимаете. В данном случае наша задача вновь будет заключаться в том, чтобы представить лишь основные задокументированные факты, а их социальная интерпретация будет выполнена ниже, в главе 5. Обращение к ряду статистических показателей по долине реки Муда в целом должно принести определенную пользу, прежде чем мы перейдем на уровень отдельно взятой деревни («передний план»), где подобные данные обретают плоть и кровь.

Землевладение

Первым фактом, знание о котором необходимо иметь применительно к любой ситуации в аграрной сфере, являются способы распределения собственности на основное средство производства – землю[176]. В долине реки Муда это распределение весьма неравномерно (значение коэффициента Джини составляет 0,538), хотя перед нами не та ситуация, которая характерна для латифундий, когда на большей части ландшафта доминируют несколько крупных хозяйств. Кроме того, отсутствуют какие-либо свидетельства того, что после перехода к двойным урожаям распределение прав собственности на рисовые земли стало более неравномерным или концентрированным. Базовая ситуация в этой сфере вкратце представлена в таблице 3.1[177], однако следует помнить, что приведенные в ней показатели охватывают только собственников земель для выращивания риса и поэтому не включают почти 14,6 тысячи «чистых» арендаторов и 8 тысяч домохозяйств с безземельными работниками, на которые приходится 37 % домохозяйств, занятых в секторе рисоводства. Но даже в этом случае обнаруживаются поразительные диспропорции. На крупные наделы площадью более семи акров (10 релонгов [2,8 гектара]) приходится лишь 11 % от общего количества хозяйств, однако они занимают 42 % всех рисовых земель. Именно этот слой относительно зажиточных землевладельцев, наряду с отдельными крупными арендаторами, составляет в рассматриваемом нами регионе ядро класса земледельцев, ведущих коммерческое хозяйство (commercial farming class) – на их долю, возможно, приходится три четверти всего риса, реализуемого в долине реки Муда[178]. На другом конце континуума располагается подавляющее большинство (61,8 %) землевладельцев с наделами, имеющими площадь меньше уровня, необходимого для получения доходов, которые соответствуют черте бедности. Размер владений около 40 % крестьян фактически составляет менее 1,42 акра [0,57 гектара] – для получения дохода на уровне самообеспечения требуется вдвое больше. Эта группа занимает незначительное место в рыночной торговле рисом.

Таблица 3.1. Распределение земель под выращивание риса по размерам наделов, Программа ирригации долины реки Муда, 1975–1976 годы

Вместе с внедрением двойных урожаев стоимость земель для выращивания риса подскочила примерно в пять раз – такая динамика, намного опережающая рост индекса потребительских цен или доходов от выращивания риса, в будущем чревата последствиями для социальной мобильности. До 1970 года у трудолюбивого и бережливого арендатора существовала возможность, пусть и редкая, приобрести небольшой участок земли и за счёт этого улучшить своё положение. Однако при нынешних ценах на землю возможность расширять свои наделы оказалась закрытой практически для всех, кроме самых богатых собственников. Традиционный путь восходящей мобильности – при всех его ограничениях – был совершенно заблокирован.

Размеры хозяйств

Распределение площадей эксплуатируемых земледельческих хозяйств является хорошим индикатором доступа (в силу прав собственности или аренды) к главному фактору производства. Соответствующие сравнительные данные до и после внедрения двойных урожаев приведены в Таблице 3.2[179]. Неравенство фактических размеров хозяйств пусть и не столь заметно, как в случае с правами собственности, но всё же очевидно. Мелкие хозяйства, составляющие почти половину домохозяйств в регионе Муда, обрабатывают всего 17 % рисовых земель, тогда как крупные хозяйства, на которые приходится лишь 14 % домохозяйств, претендуют практически на 40 % рисовых земель. Между двумя указанными группами располагается большая прослойка крестьян-середняков, ведущих хозяйство на скромных участках. Наиболее выразительной тенденцией последнего десятилетия является рост доли мелких хозяйств при отсутствии заметных изменений доли земельных ресурсов, которыми они располагают, в связи с чем средний размер мелких хозяйств снизился до исторического минимума в 1,4 акра [0,57 гектара].

Таблица 3.2. Распределение хозяйств по площади земель, 1966 и 1975–1976 годы

Землепользование

Но наиболее впечатляющие преобразования состоялись прежде всего в социальных механизмах земледелия. Для землепользования в долине реки Муда одновременно характерны сложность и гибкость. Например, не так уж редко можно встретить крестьян, которые обрабатывают часть собственной земли, сдают в аренду небольшой участок, арендуют ещё один участок и даже время от времени собирают за плату урожай на чужой земле. Тем не менее можно выделить три основные группы землевладельцев: собственники-землепользователи, которые обрабатывают собственную землю; арендаторы в чистом виде, которые берут в аренду все обрабатываемые ими рисовые земли[180]; собственники-арендаторы, обрабатывающие земли, которые как арендуются, так и находятся в их собственности. Как показано в Таблице 3.3, наиболее впечатляющей особенностью моделей землепользования начиная с 1966 года является резкое сокращение доли чистых арендаторов. Имеются определённые свидетельства того, что данная тенденция наблюдалась ещё до внедрения двойных урожаев, однако нет никаких сомнений в том, что она чрезвычайно ускорилась с 1970 года[181]. Если в 1955 году чистые арендаторы были доминирующей группой землепользователей в регионе Муда, то к 1976 году на неё приходилось менее четверти земледельцев, при этом чистые арендаторы обрабатывали менее четверти площадей земли. Данная ситуация свидетельствуют о том, что стремительная ликвидация этого класса происходит у нас на глазах. Общая картина, основанная на данных о размерах хозяйств и землепользовании, говорит о постепенной поляризации: увеличение доли мелких хозяйств (в основном под управлением их собственников), которые способны получать доходы лишь на уровне самообеспечения, повсеместное сокращение арендных отношений и расширение группы владельцев более крупных коммерческих хозяйств. Всё это очень во многих аспектах совпадает с результатами «зелёной революции» в других регионах муссонного пояса Азии[182].

Таблица 3.3. Типы землепользования в регионе Муда, 1966 и 1975–1976 годы

В результате этих структурных изменений в нижней части деревенского социума появился многочисленный малодоходный и единый в своей бедности класс мелких земледельцев, в верхней возник крепкий класс капиталистических хозяев, а между ними находилась по-прежнему значительная группа крестьян-середняков. Дать объяснение этим структурным изменениями непросто. Благодаря двойным урожаям, более высокой производительности и механизации возобновление обработки земли становилось всё более выгодным и оправданным для её владельцев. Это обстоятельство способно помочь объяснению того, почему происходило вытеснение с земли арендаторов, а доля собственников-землепользователей как мелких, так и крупных хозяйств росла. Свою роль сыграла и демография. Несмотря на постоянный отток населения из долины реки Муда, с 1957 по 1976 годы местное население выросло почти на 30 %. За десятилетие, завершившееся в 1980 году, население региона выросло более чем на 18 % и составило 539 тысяч человек. Учитывая то, что площадь земель под рисом за этот период оставалась почти неизменной, рост населения побуждал их владельцев забирать сдававшиеся в аренду земли в пользу своих детей и делить между наследниками участки, которые они раньше обрабатывали в одиночку. Это обстоятельство также способствует объяснению активного распространения мелких хозяйств и сокращения количества арендаторов.

Есть все основания для уверенности в том, что описанные тенденции, надёжно задокументированные до 1976 года, в дальнейшем сохранялись, а возможно, и усилились. Ещё более важный момент заключается в том, что дополнительные стимулы для вытеснения мелких арендаторов обеспечиваются произошедшими после 1976 года изменениями технологий, производственных издержек и цен на рис.

Например, использование комбайнов, позволяющее снижать затраты на контроль над посевами и быстро собирать урожай в межсезонье, способствуют тому, чтобы собственники земель возделывают более крупные участки. Учитывая инерционный характер ставок на аренду земель в регионе[183], предоставление бесплатных удобрений в межсезонье 1979 года и 30-процентное повышение отпускных цен производителей на рис в конце 1980 года также внесли свою лепту в то, что самостоятельная обработка полей стала как никогда привлекательной. Это утверждение подтверждается имеющимися в нашем распоряжении свежими данными[184].

Начиная с 1966 года в форме арендных отношений состоялись ещё два заметных изменения, которые, как правило, благоприятствуют крупным арендаторам, располагающим капиталом – в особенности тем, кто относится к группе собственников-арендаторов, – в ущерб арендаторам мелким. Первое из этих изменений касается времени и способа внесения арендной платы за каждый сезон. В 1955 году более трех четвертей арендаторов земель в долине реки Муда вносили арендную плату после сбора урожая в виде фиксированного объема риса-сырца[185] или соответствующего денежного эквивалента. Денежные арендные платежи (сева тунай), не привязанные к тому или иному объему риса, взимались редко – на них приходилось лишь 12 % всех арендных соглашений. Но к 1966 году взимание арендной платы деньгами стало почти столь же распространенным, как и рисом, а к 1975 году три четверти всех договоров аренды предусматривали денежную ренту – таким образом, возникла противоположная модель в сравнении с той, что существовала двумя десятилетиями ранее. Если внесение арендной платы рисом может осуществляться из поступлений от текущего урожая, в связи с чем её размер зачастую может обсуждаться в зависимости от объема собранного риса, в случае денежной аренды арендатору требуется раздобыть капитал до начала сезона, а её размер не подлежит обсуждению. В тот момент, когда землевладелец переходит к денежной аренде, арендатору необходимо единовременно внести двойную плату – за прошедший сезон и за будущий. Последствия такого перехода не исследовались, однако нет сомнений, что приличное количество бедных арендаторов, которые не могли собрать необходимые деньги, уступили своё место тем, кто был в состоянии это сделать[186]. За исключением земель, которые арендуются детьми у своих родителей, арендные отношения в долине реки Муда теперь по большей части представляют собой отношения между арендатором и рантье в чистом виде, когда все риски, связанные с выращиванием риса, несёт исключительно земледелец, выплачивающий арендную плату по неизменной денежной ставке перед началом сезона.

Более знаменательным изменением в арендных отношениях стало всё большее распространение за последние годы такого вида аренды, как паджак, или владения на правах аренды (leasehold). В данном случае речь идёт о долгосрочной аренде земли в течение как минимум двух сезонов, а в действительности она может продолжаться до 10–12 сезонов. Вся арендная плата вносится единовременной суммой и в большинстве случаев оформляется письменным нотариально заверенным договором. В качестве формы аренды паджак существовал давно, зачастую выступая способом, при помощи которого крестьяне скромного достатка собирали значительные суммы на такие цели, как важная свадьба, новый дом, поездка в Мекку или выплата непогашенного долга. Отражением насущных потребностей семей, сдающих землю в аренду, обычно выступали арендные ставки в рамках таких соглашений, которые оказывались гораздо ниже текущей рыночной платы за сезонную аренду. Однако сейчас арендная плата на условиях паджак всё чаще эквивалентна рыночным ставкам или превышает их[187], и к таким соглашениям часто прибегают состоятельные землевладельцы, стремящиеся получить деньги для инвестиционных целей.

Для землевладельца такая разновидность аренды обладает преимуществом по сравнению со схемой джуал джанджи – оно заключается в том, что право собственности на землю сохраняется, даже если права пользования могут передаваться арендатору на много лет. Однако для мелких арендаторов всё это оборачивается тем, что они больше не могут арендовать землю на рыночных условиях. В 1979 году для заключения типового контракта типа паджак на участок земли, к примеру, площадью три релонга на шесть сезонов (три года) требовалось собрать сумму от 2700 до 4000 ринггитов, выплачиваемую вперёд. Поскольку подобная сумма превышает средние доходы крестьян долины реки Муда в два-три раза, для подавляющего большинства мелких земледельцев в регионе она далеко не по карману. Поэтому среди тех, кто берёт землю в долгосрочную аренду, присутствует всё больше богатых малайских землевладельцев и китайских бизнесменов, которые располагают капиталом и техникой (тракторами и комбайнами) и ищут выгодные возможности для инвестиций. Они готовы платить повышенные арендные ставки и предпочитают арендовать большие участки земли для выращивания риса. В результате возникает класс богатых и полностью коммерциализированных арендаторов, появление которого на рынке аренды земли вытесняет мелких арендаторов, не располагающих достаточным капиталом.

Дать оценку того, в какой мере сокращение класса арендаторов до 1976 года было связано с вытеснением многих мелких арендаторов их капиталистическими конкурентами, невозможно. В то же время очевидно, что начиная с 1976 года оно заметно ускорилось. Лишь в немногих, из проведённых с тех пор исследованиях, посвященных сельской местности, не отмечается всё большее использования этого механизма и не высказывается тревога по поводу его вероятных последствий для бедного крестьянства в регионе Муда[188].

Механизация

В традиционных условиях рисоводство на заливных землях может поглощать неимоверные объёмы труда, который по большей части затрачивается на четыре основных этапа выращивания риса: подготовку земли, пересадку растений, сбор урожая и обмолот. Если при выращивании риса используется наёмный труд, то он в основном ограничивается указанными четырьмя операциями, поскольку другие виды работ, такие как прополка посевов или починка плотин, могут удобно распределяться и выполняться силами семей. Испытывавшие нехватку земли крестьянские хозяйства в долине реки Муда, как правило, полагались именно на такие возможности для наёмного труда, позволявшие им свести концы с концами и обеспечить скудное пропитание. Однако внедрение тракторов для подготовки земли и комбайнов для уборки и обмолота фактически ликвидировало большинство из этих возможностей. Единственной немеханизированной земледельческой операцией, обеспечивающей оплачиваемую работу для бедных домохозяйств, остаётся пересадка риса, но даже это занятие сейчас находится под угрозой.

Строго говоря, использование тракторов для подготовки земли не было ни следствием «зеленой революции», ни нововведением, замещающим человеческий труд. В долине реки Муда бóльшая часть рисовых земель вспахивалась тракторами ещё до 1970 года, но для возможности перехода к двойным урожаям принципиальную значимость обрела скорость вспашки. Таким образом, по меньшей мере на начальном этапе тракторы способствовали внедрению двойных урожаев, в результате чего годовой объем оплачиваемого труда по пересадке, жатве и уборке урожая удвоился. Поскольку тракторы помогали создавать гораздо больше рабочих мест, чем ликвидировали, их внедрение в тот момент не вызывало беспокойства[189].

Совсем другое дело – комбайны. В 1975 году практически вся уборка и обмолот риса в долине реки Муда велись вручную. Но к 1980 году примерно 80 % урожая риса убиралось принадлежащими синдикатам огромными комбайнами западного образца стоимостью около 200 тысяч долларов США. Представить себе визуальное воздействие на крестьянство этого умопомрачительного технологического скачка от серпов и молотильных чанов к грохочущим механическим чудовищам с 32-футовыми жатками[190], быть может, непросто, однако подсчитать, как повлияло их появление на распределение доходов в сельской местности, не так уж сложно.

Особенно ощутимые последствия появление уборочных комбайнов принесло для доходов домохозяйств, обрабатывающих участки площадью менее 2,8 акра [1,13 гектара] (на них приходится более 46 % семей в долине реки Муда), и наемных работников (7 %). Первой группе наемный труд на рисовых полях приносил по меньшей мере четверть чистого дохода, а доходы второй группы зачастую полностью формировались из этого источника. Подсчеты, основанные на оценке того, какую часть в общем объеме наемного труда занимают срезание колосьев (обычно этим занимаются женщины) и обмолот (обычно это мужская работа), и на интенсивности использования комбайнов, демонстрируют, что появление комбайнов сократило доходы от наёмного труда в секторе рисоводства на 44 %[191]. Для беднейшей группы мелких земледельцев это означает потерю 15 % чистого дохода в случае арендаторов земли и 11 % в случае собственников-землепользователей. Для наемных работников с полной занятостью появление комбайнов, разумеется, обернулось катастрофическими последствиями – каким образом им удастся выжить в качестве особой группы в этих новых условиях, представить сложно. Таким образом, уборка риса при помощи комбайнов привела к потере почти половины заработков, которую крестьяне долины реки Муда прежде получали за работу на рисовых полях. Потеря объема работ ни в коем случае не была компенсирована повышением ставок оплаты за выполнение тех задач, где по-прежнему требовался человеческий труд.

Прямое воздействие уборки при помощи комбайнов на доходы от наемного труда очевидно и драматично, однако ещё более пагубными могут оказаться косвенные последствия в длительной перспективе. Механизация, способствующая развитию крупномасштабного земледелия и долгосрочной аренды, значительно сократила возможности для мелких арендаторов. Кроме того, она устранила ручную уборку урожая, трансформировала модели привлечения наёмных работников, сократила плату за работы по пересадке риса и трансформировала локальные социальные отношения. К этим последним изменениям, которые редко отражаются в сводных статистических данных по региону, мы ещё вернёмся при детальном рассмотрении Седаки в следующей главе.

От эксплуатации к маргинализации

В предшествующем изложении воздействие двойных урожаев рассматривалось под таким углом, будто этот процесс связан преимущественно с доступом к земле, труду и заработкам. Чтобы выдвинуть предположения, какие последствия он будет иметь и для классовых отношений, стоит сделать небольшую паузу. Трансформации, вызванные «зелёной революцией» в долине реки Муда, почти разорвали узы экономической взаимозависимости между аграрными классами. До появления двойных урожаев, а в определённой степени и даже до 1975 года местные классы, имевшие избыток и недостаток земли, были связаны в таких аспектах, как обмен трудовыми услугами и заработки, обработка земли и арендная плата, – сколь бы в этих отношениях ни присутствовала эксплуатация, они сплачивали людей в одном деле выращивания риса. У богатых землевладельцев и крестьян было больше рисовых полей, чем они могли обработать в одиночку, поэтому им требовались арендаторы, люди, которые возьмут на себя вспашку, пересадку риса, сбор и обмолот урожая. Эти услуги предоставляли бедные и безземельные крестьяне, которые располагали трудовыми ресурсами, но не обладали серьёзным имуществом. В силу того, что в процессе выращивания риса обычно имеются промежутки пиковых трудозатрат, наниматели нередко помогали обеспечивать работников, которые являлись к ним своевременно, скромными подарками и займами – или, в более общем смысле, «обрабатывали» не только землю, но и относительно бедных селян, которые требовались им для того, чтобы земля приносила прибыль.

С приходом механизации аренда земли стала дорогой роскошью. Те арендаторы, которые ещё оставались, за исключением близких родственников землевладельцев, обычно платили фиксированную рыночную ренту, не предусматривающую каких-либо поправок на неурожай, или сами были крупными капиталистическими хозяевами, которые брали землю в долгосрочную аренду. Ещё более важный момент заключался в том, что теперь возделывать землю можно было во многом без привлечения деревенского труда. За исключением работ по пересадке риса и тех случаев, когда рано созревший или полёгший на землю (из-за ветра и/или дождя) урожай приходилось убирать вручную, у крупных хозяев попросту не было особой необходимости нанимать сельских бедняков. А следовательно, у них не было и особых стимулов поддерживать собственную репутацию. Связь между классами ни в коем случае не исчезла полностью, но нет сомнений в том, что она стала гораздо более ограниченной, чем прежде, и все признаки указывают на то, что в дальнейшем она разрушится. Если раньше сельские бедняки были связаны со своими более богатыми нанимателями узами взаимозависимости и эксплуатации, то теперь они оказались брошенными на произвол судьбы и маргинализированными. Они больше не подвергаются эксплуатации и располагают «свободой», но это свобода безработных и лишних людей.

Доходы

Влияние Программы ирригации долины реки Муда на доходы и распределение этих доходов по территории региона лучше всего рассматривать в два этапа: первоначальный (с 1966 по 1974 годы) и последующий (с 1974 по 1979 годы).

Основные сводные данные приведены в Таблице 3.4, которая охватывает пять категорий землепользователей, наиболее распространённых в рассматриваемой местности. Как и все усредненные показатели, эти категории представляют собой абстракции, скрывающие громадное разнообразие обстоятельств и условий, но позволяющие сформировать определённую систему критериев для прослеживания главной тенденции. В тех случаях, где требовались оценочные суждения, они делались таким образом, чтобы избежать занижения доходов мелких земледельцев[192].

Таблица 3.4. Сравнение семейных доходов разных групп землепользователей и категорий хозяйств по площади земель в долине реки Муда, 1966, 1974, 1979 годы

Примечание: данная таблица является сокращённой версией более подробной таблицы, которая приведена в приложении В вместе с источниками и пояснениями.

Первоначально переход к двойным урожаям в регионе Муда привел к фронтальному росту доходов как в номинальном, так и в реальном выражении. Однако это достижение состоялось ценой значительного ухудшения баланса распределения доходов[193]. Больше всего выиграли собственники-арендаторы – наиболее состоятельная группа арендаторов с самыми большими размерами хозяйств: их реальные доходы выросли на 137 %. Доходы средних арендаторов и средних собственников-землепользователей увеличились на 72 % и 89 % соответственно. Напротив, рост доходов мелких арендаторов и собственников земли (т. е. почти половины земледельческих домохозяйств долины реки Муда) был гораздо скромнее: 35 % и 51 %. Однако эти процентные показатели в данном случае вводят в заблуждение, поскольку требуется учитывать разницу в базовых доходах: если реальные доходы типичного собственника-арендатора составляли 2577 ринггитов, то для среднего мелкого арендатора этот показатель был равен лишь 335 ринггитов – восьмикратная разница. Следует также добавить, что и рост доходов, и их диспропорциональное распределение были обусловлены не только производственными эффектами двойных урожаев – в равной степени на эти процессы повлиял двукратный рост цен производителей на рис-сырец в условиях всемирного экономического кризиса и инфляции в 1973–1974 годах[194].

Пятилетний период с конца 1974 года по 1979 год, напротив, характеризовался снижением номинальных и реальных доходов всех категорий земледельцев[195]. Для средних арендаторов и мелких собственников этот процесс привел к тому, что в конце указанного промежутка их реальные доходы превышали показатели 1966 года менее чем на 20 %. Сильнее всех пострадали мелкие арендаторы, поскольку их реальные доходы вообще снизились в сравнении с теми, что были тринадцатью годами ранее. Существенный рост реальных доходов относительно 1966 года наблюдался только у собственников-арендаторов и собственников-землепользователей.

Причины этого отступления по широкому фронту можно свести к трём факторам. Во-первых, эффект предшествующего увеличения производства риса благодаря переходу к двойным урожаям был исчерпан, и на протяжении всего указанного периода урожайность оставалась неизменной. Во-вторых, после 1974 года цены на рис-сырец оставались стабильными в течение последующих пяти лет[196]. При этом стоимость производственных ресурсов для земледельцев продолжала расти, а заодно повышался индекс потребительских цен (на 22 %), в связи с чем реальные доходы всех категорий землепользователей сокращались. Несомненно, снижение доходов крестьянских хозяйств способствовало массовой демонстрации рисоводов, состоявшейся в январе 1980 года – впервые за последние 15 лет, – когда тысячи крестьян собрались в Алор-Сетаре с требованием повышения цен на рис-сырец.

Тенденция к ухудшению баланса распределения доходов с 1966 по 1979 годы представлена в Таблице 3.5, где сравниваются данные о чистом доходе мелких земледельцев во временнóй динамике относительно чистых доходов других категорий землепользователей. Очевидно, что все эти диспропорции, по сути дела, возникли на первом этапе внедрения двойных урожаев. Ирония заключается в том, что на втором этапе эти новые проявления неравенства были приостановлены, хотя и ценой общего снижения реальных доходов – но не развернулись вспять. Мелкие арендаторы, которые в 1966 году имели вдвое меньшие доходы, чем собственники-арендаторы, теперь располагают доходами, составляющими примерно четверть от доходов этой группы. Точнее, доходы тех арендаторов, которым посчастливилось сохранить этот статус, сократились до четвертой части доходов собственников-арендаторов. Доходы мелких собственников-землепользователей – ещё более многочисленной группы – 13 лет назад составляли более половины доходов собственников-арендаторов, а сейчас эта доля равна примерно одной трети. Ухудшение положения мелких крестьян в долине реки Муда является следствием незначительной площади их хозяйств, а также прямого и косвенного воздействия ирригационной программы, которая создает диспропорциональные преимущества для собственников дефицитных факторов производства. Мелкие крестьяне изначально были бедны – теперь же они не просто остаются бедняками, их бедность ещё и выросла в относительных показателях. Исходя из этих данных, не возникает никаких оснований для сомнений в общей оценке «зелёной революции», которую даёт Кейт Гриффин: «Происходящие в настоящий момент изменения содержат тенденцию к увеличению относительного неравенства»[197].

Таблица 3.5. Сопоставление доходов по категориям землепользователей в 1966, 1974 и 1979 годах (в %)

Пропасть, разделяющая крупных капиталистических хозяев, которые реализуют на рынке бóльшую часть риса из региона Муда, и массой мелких крестьян, теперь почти превратилась в бездну – а вдобавок к ней (и в связи с ней) идёт унижение, ведь богатым хозяевам теперь редко приходится хотя бы нанимать бедняков для помощи в выращивании урожая. Если сравнивать текущую ситуацию с 1966 годом, то большинство домохозяйств в долине реки Муда всё равно обладают бóльшим достатком, чем раньше. Но при этом баланс в распределении доходов существенно ухудшился, а значительное меньшинство людей – возможно, 35–40 % населения – по-прежнему имеют очень низкие доходы, которые если и не стали хуже, чем десятилетие назад, то уж точно не улучшились. Учитывая ограниченную способность экономики в целом к поглощению внешних ресурсов, падение заработков из-за внедрения машин и небольшой размер участков, обрабатываемых представителями бедных слоев, их участь едва ли сможет изменить что-либо иное, кроме земельной реформы[198].

Бедность

В природе крупных бюрократических структур – их выдающимся примером является государство – заложено создание серии количественных показателей, при помощи которых можно устанавливать цели и оценивать масштабы их достижения. Например, такое человеческое горе, как бедность, обозначается рядом цифр: определённое количество денег в расчёте на домохозяйство или определённое количество ежедневно потребляемых калорий. В дальнейшем нам ещё представится много случаев для исследования того, что именно означает бедность – каким образом она переживается и понимается людьми, – но в качестве некоего базового уровня, с которого можно начать, обратимся к её грубым количественным характеристикам.

Данные, представленные в Таблице 3.6, основаны на официальных показателях уровня бедности; они демонстрируют, каким образом изменились доходы различных групп землепользователей начиная с 1966 года в сопоставлении с этим стандартом.

Таблица 3.6. Чистые доходы различных групп землепользователей и типоразмеров земледельческих хозяйств, в% от доходов, определяющих уровень бедности в сельской местности

Примечание: Размер доходов домохозяйства, определяющий уровень бедности для сельской местности, составлял 148 малайзийских долларов в 1966 году, 215 долларов в 1974 году и 267 долларов (ринггитов) в 1979 году. Если внести в эти показатели поправку на фактическую урожайность и занизить стоимость рис-сырца, принимая во внимание содержание в нём влаги[199], с одной стороны, и на новые удобрения и новые субсидируемые цены (1981 год), с другой, то доходы мелких собственников и арендаторов в среднем останутся значительно ниже уровня бедности (72 % и 52 % соответственно), тогда как доходы арендаторов и собственников-землепользователей в среднем окажутся несколько выше этого уровня (109 % и 126 %). Значительно выше уровня бедности будут находиться только собственники-арендаторы.

Примечательный и отрезвляющий факт заключается в том, что значительная часть преимуществ, достигнутых в период с 1966 по 1974 годы, к 1979 году была по большей части обнулена. Доходы мелких земледельцев – как собственников, так и арендаторов – не поднялись выше уровня бедности даже в ходе первоначального ценового и производственного бума, а к 1979 году снова оказались намного ниже этой планки. В среднем доходы арендаторов и собственников земли значительно увеличились, но многие из них – если не большинство – по-прежнему находились ниже уровня бедности. В 1979 году в долине реки Муда насчитывалось как минимум 33 тысячи «официально» бедных домохозяйств[200]. Их существование делает проблему бедности в регионе непреодолимой. Бедность сохраняется, несмотря на внедрение двойных урожаев, несмотря на то что регион Муда является благодатной территорией по почвенным условиям, несмотря на плотную сеть учреждений, созданных для удовлетворения потребностей рисоводов, несмотря на государственные программы, направленные на искоренение бедности, несмотря на недавнее повышение цен на рис-сырец и субсидии на удобрения – одним словом, несмотря на все тринадцать лет интенсивного развития сельского хозяйства.

Основная проблема, конечно же, заключается в неравных условиях землевладения и неравных размерах хозяйств, существовавших на начальном этапе реализации программы. Прибыль от новых посевов, ирригации и двойных урожаев в лучшем случае распределяется пропорционально контролю над производственными активами. У мелких земледельцев попросту не было ни земли, ни капитала, которые позволили бы им впечатляюще нарастить свои доходы. Их доступ к земле ограничивали долгосрочная аренда, рост цен на землю и сворачивание арендных отношений. При этом они с избытком располагали таким активом, как труд. Именно он в значительной степени обеспечивал рост их доходов до появления комбайнов. Однако механизация сбора урожая в совокупности с увеличением производственных затрат и потребительских цен постепенно свели скромный прирост их доходов на нет.

Доступ к институтам

Наряду с изменениями в производственной сфере, размерах хозяйств, землепользовании и механизации, «зеленая революция» в определённой мере имела институциональный характер. Как уже отмечалось выше, этот аспект «зелёной революции» наиболее ярко проявился в государственном контроле над подачей воды на поля и растущем участии в помоле риса, организации сбыта, предоставлении кредитов и распределении удобрений. Основной институциональный вектор этих преобразований стала задавать Администрация по сельскохозяйственному развитию региона Муда (МАДА) и 27 её местных отделений, каждое из которых имеет собственную ассоциацию земледельцев (Пер сантан Пеладан). Основной функцией этих местных отделений было распределение среди своих участников кредитов на оплату аренды тракторов, удобрений, пестицидов и пересадки риса. Этими услугами с выгодой воспользовались 15 тысяч крестьян (примерно 25 % крестьянских хозяйств). Ассоциации земледельцев, отнюдь не оставаясь попросту пассивными получателями услуг, стали активными и громкими выразителями интересов крестьян – как в индивидуальном, так и в коллективном порядке. Они стали выступать в качестве некоего функционального эквивалента лобби производителей риса, которое постоянно оказывает давление при помощи ежегодных резолюций, петиций и делегаций, требуя изменений политического характера, которые пойдут на пользу их участникам. Влиятельности ассоциаций способствует атмосфера политической конкуренции, в особенности в Кедахе, где все местные учреждения, за исключением одного или двух, фактически контролируются членами правящей партии.

В ту или иную ассоциацию земледельцев в разное время вступали примерно 40 % крестьян долины реки Муда, однако членство в ассоциациях никоим образом не выступает репрезентативным срезом для всего крестьянства в этом регионе. Данные Таблицы 3.7 демонстрируют, насколько однобоким является состав их участников. На долю крестьян, обрабатывающих менее 2,84 акра (4 релонга) земли, приходится почти половина земледельцев региона, но среди членов ассоциаций они составляют лишь 12,4 %. С противоположной стороны, на долю крупных хозяев, обрабатывающих земли площадью 5,7 акра и более, приходится всего 23 % земледельцев, но среди членов ассоциаций им принадлежит 47 %. Доминирование зажиточных крестьян в земледельческих ассоциациях типично для большинства подобных организаций в странах Третьего мира[201]. Такая ситуация возникла не столько в силу той или иной систематической официальной политики, сколько из-за политики, реализуемой их избираемым руководством[202].

Таблица 3.7. Соотношение между распределением размеров хозяйств, членством в земледельческих ассоциациях и получателями кредитов на производственные цели

Ещё более значительный, чем в случае членства в ассоциациях, перекос в пользу состоятельных слоев крестьянства присутствует в распределении кредитных средств. На крупных земледельцев, обрабатывающих участки площадью более 5,7 акра, приходится менее 23 % крестьян, однако доля этой группы среди получателей кредитов превышает 60 %, а в массе фактически предоставленных кредитов она, разумеется, гораздо выше. Мелкие земледельцы, на которых приходится почти половина населения региона Муда, составляют всего 6 % от общего количества получателей субсидированных кредитов. Тем, кто больше всего нуждается в кредитах на легких условиях, отказано в доступе к этим средствам, тогда как те, кому по силам брать займы в банках или оплачивать производственные ресурсы за счёт собственных сбережений, обеспечены средствами с избытком. Кроме того, растущий уровень просрочек в погашении кредитов свидетельствует о том, что многие крупные земледельцы сумели превратить их в прямые субсидии[203]. Накопленные безнадёжные долги не влекут за собой никаких санкций, поскольку заёмщики, преимущественно относящиеся к рядам местных ставленников правящей партии, практически неприкосновенны. В этом отношении правящая партия ОМНО и правительство штата Кедах являются заложниками интересов относительно процветающей прослойки земледельцев, которая появилась и укрепилась благодаря «зелёной революции».

По мере нарастания экономической дистанции между богатыми и бедными увеличивался и доступ привилегированной группы к механизмам влияния и кредитным средствам. Если рисоводам вообще удаётся добиться, чтобы их интересы были услышаны, то они всё чаще совпадают с интересами крупных фермеров. По отдельным вопросам, таким как субсидированные цены на рис или субсидии на удобрения, здесь может быть мало разногласий, поскольку интересы богатых и бедных в основном совпадут. Однако по многим другим вопросам – механизация, политика оплаты труда в сельском хозяйстве, соответствие критериям предоставления кредита, арендная плата за землю и земельные реформы – интересы богатых и бедных резко противоречат друг другу. Напоминающий мёртвую хватку контроль крупных производителей риса над ассоциациями земледельцев предполагает, что жизненно важные интересы бедных слоев населения региона систематически исключаются даже из политической повестки, а те, кто уже получил наибольшие выгоды от «зелёной революции», будут гнуть свою линию и впредь[204].

Все эти факты, относящиеся к сельскохозяйственному «прогрессу», более чем знакомы из исследований «зелёной революции» в других азиатских странах. Кейт Гриффин приходит к следующему выводу:

«Основной причиной этого [доминирования крупных земледельцев] был перекос в публичной политике, при реализации которой дефицитные ресурсы систематически перенаправлялись в пользу более крупных и более преуспевающих крестьянских хозяйств. Несмотря на то, что такая политика усугубляла неравенство в сельской местности, с точки зрения властей она обладала преимуществом, поскольку стимулировала коммерческое сельское хозяйство и тем самым увеличивала объем излишков для реализации на рынке. Учитывая потребности урбанизированных территорий в дешёвых и обильных товарах первой необходимости… лучшее, что могло произойти, уже произошло: в ходе „зелёной революции“ в сельских территориях усилились местные естественные союзники городских правящих групп, что позволило этим группам сохранить существующее положение вещей, по сути, в основном неизменным»[205].

В регионе реки Муда экономические, политические и институциональные факты тоже сочетаются таким образом, что крайне маловероятно, что по отношению к преобладающему сегодня огромному неравенству будут предприниматься какие-либо действия, не говоря уже о его смягчении.

Глава 4

Седака, 1967–1979 годы

Деревня

Передний план рассматриваемого нами ландшафта формируют «факты» сельского масштаба в том виде, как они проявились за последнее десятилетие. Резкость фокуса здесь оказывается ещё выше, поскольку перед нами именно «факты», которые были непосредственно пережиты селянами – например, изменения в таких сферах, как: формы земельной аренды, механизация, заработная плата, землепользование, кредитование, благотворительность. Эти факты не являются простым воспроизведением среднего уровня нашего исследования в контексте отдельно взятой деревни. Эта деревня, как и любая другая конкретная деревня, в определенной степени уникальна. Иными словами, в Седаке состоялась собственная, особая, «зеленая революция», соответствующая её особой истории, её особому составу действующих лиц. Жители Седаки способствовали выработке именно этого особого локального варианта «зелёной революции» – и именно на него направлена их реакция.

Деревня Седака относится к административному округу Ян, который охватывает южную границу территории Программы ирригации долины реки Муда[206] (см. Карту 2 в предыдущей главе). В самом небольшом городке Ян, расположенном примерно в восьми милях к югу, находится комплекс окружных учреждений, включающий местное земельное управление, полицейский участок и близлежащую больницу. Именно в этот город жителям деревни приходится ездить для оформления и нотариального заверения сделок по долгосрочной аренде земли, а также в случае необходимости заложить золотые украшения в лицензированный ломбард. Если в Яне сосредоточены главные административные функции жизни Седаки, то ещё один близлежащий город, Кепала-Батас, можно назвать основным центром коммерческой жизни. Жители деревни покупают основную часть продуктов питания и различных припасов в его магазинах и на местном рынке, работающем два раза в неделю – по средам и воскресеньям. Кроме того, Кепала-Батас является центром предоставления займов и сбыта риса – этим занимаются как китайские лавочники, которые выдают кредиты и покупают рис-сырец, так и местные ассоциация земледельцев и отделение Администрации по сбыту риса, имеющей на окраине города, неподалеку от деревни, большой комплекс для сушки риса. В Кепала-Батасе также расположена канцелярия главы (пенхулу) подокруга (Муким Сунгай Даун), где рассматриваются мелкие административные вопросы наподобие регистрации или продажи буйволов, и находится родильный дом с государственным младшим медперсоналом, который работает раз в неделю.

Семьдесят четыре домохозяйства Седаки вытянуты вдоль грунтовой колеи протяженностью почти в милю (см. карту 3). Эта колея начинается от дороги с твердым покрытием, соединяющей Ян и Кепала-Батас, и резко обрывается на рисовых полях, отделяющих Седаку от Сунгаи-Бужура – соседнего поселения с восточной стороны. Подобно большинству деревень долины реки Муда, основанных в XX веке, схема расселения в Седаке следует за линейным расположением водоотводных каналов, которые изначально обеспечили возможность для выращивания риса на этих землях. Эта ленточная структура расселения часто противопоставляется схеме нуклеарных, или кластерных деревень, предположительно обеспечивающей более высокую социальную и ритуальную сплочённость[207]. Спору нет: сами жители Седаки не вполне уверены в том, где заканчивается их село и где начинается Сунгаи-Тонкан, деревня, расположенная вдоль главной дороги. Однако в дальнейшем мы ещё увидим, что, несмотря на все эти географические причуды, Седака представляет собой нечто большее, чем просто ряд домов, расположенных в непосредственной близости друг от друга. Пусть даже её границы плохо определены, все проживающие здесь семьи, за исключением лишь нескольких, тем не менее однозначно являются седакцами. Деревня делится на несколько районов, но её ритуальному объединению служат молитвенный дом (сурау) – центр религиозной жизни – и большие пиры, на которые обычно приглашаются все жители. В административном отношении Седака также обычно рассматривается как отдельная единица, а в противном случае жители добиваются признания права своей деревни создавать самостоятельные структуры, как это было до недавнего времени с местной ассоциацией земледельцев. Но самое главное заключается в том, что моральное обоснование существования Седаки признается на дискурсивном уровне. Сборщик исламской десятины (амил), объясняя, почему он не докладывает о тех жителях деревни, которые не выплачивают полную сумму, говорит так: «Мы все живём в одном селе» (Сама-сама дудук кампун). Когда один арендатор рассказывал мне, почему он не пытается расширить своё хозяйство, предложив за землю более высокую цену, чем другой местный арендатор, он использовал такую формулировку: «Я каждый день вижу его лицо» (Хари-хари тенгок мука). А когда правила порой нарушаются, виновного в этом стыдят в точно таких же выражениях.

Если вы станете рассматривать Седаку вдоль дороги, проходящей сквозь село, то не увидите домов – вашему взору откроется только обрамляющий дорогу внушительный свод из кокосовых пальм, банановых зарослей, нипы, а также растущие в канавах вдоль дороги водяные гиацинты и травы. Первым зданием, которое встретится вам в Седаке, будет лавка Идриса близ асфальтированной дороги, ведущей на север к Кепала-Батасу и на юг к Ян-Кесилу. Идрис хорошо устроился: его заведение расположено у дороги и подключено к проходящей вдоль неё электросети, – молодые люди, собирающиеся здесь по вечерам, покупают в лавке напитки и сигареты, а также это единственная точка в округе, где можно раздобыть фруктовое мороженое. Чуть дальше расположено навешенное на петли бревно, которым перекрывают дорогу: его противоположный конец закреплен с помощью цепи и замка, что препятствует въезду грузовиков. Вокруг этих деревенских ворот, как мы ещё увидим, ведется ряд споров. Ключ от хранится в соседнем доме, принадлежащем богатому пожилому земледельцу Лебаю Пендеку, который вместе со своими сыновьями Мусой и Ариффином обладает влиянием в небольшой группе, контролирующей политические вопросы в деревне. На протяжении следующих двух сотен ярдов дома вдоль дороги перемежаются рисовыми полями; жилища состоятельных людей имеют цинковые крыши и обшивку из вагонки (см. иллюстрации на вкладке), а самые бедные довольствуются крышами из аттапа и обшивкой из расщепленного и расплющенного бамбука (пелупох). Состояние домов само по себе является острой политической проблемой (к ней мы ещё обратимся ниже), поскольку местную правящую партию и её сторонников обвиняют в монополизации государственных субсидий на ремонт жилья. Дома проживающих в этой части Седаки безземельного батрака Мансура и бедного мелкого землевладельца Таиба резко отличаются от отремонтированного и свежевыкрашенного жилища верного последователя правящей партии Шамсула. Последний является владельцем шести релонгов (4,2 акра [1,7 гектара]) земли и обладателем исключительно выгодной и желанной для многих работы на принадлежащей государству установке для сушки риса неподалёку от Седаки.

Карта 3. Кампун (деревня – мапай.) Седака

Sedaka household – домохозяйства Седаки, non-Sedaka household – домохозяйства за пределами Седаки, Surau – сурау (молитвенный дом), coffee shop, sundry store – кофейня, магазин товаров первой необходимости, major footpath – основная пешеходная дорога, minor footpath/bund – мелкие проходы/насыпи, house lots, palms, fruit trees – участки с жилой застройкой, пальмы, фруктовые деревья, rice fields – рисовые поля, village gate – ворота на въезде в деревню.

Поблизости от центра деревни находятся два самых основательных дома – каждый с высокой крышей, жалюзи и верандой. Один из них принадлежит Хаджи Кадиру, самому богатому жителю Седаки – с его жилищем резко контрастируют с расположенные по соседству обветшалые дома Хамзаха и Разака. Владельцем второго богатого дома является Хаджи Джаафар, староста деревни (кетуа кемпун). Несмотря на свою влиятельность в этом качестве, Хаджи Джаафар ведёт довольно уединённую жизнь – на людях гораздо больше заметны его женатый сын Дауд, который живёт с ним в одном доме, и Басир, хозяин ещё одной лавки. Свою объединяющую роль Хаджи Джаафар предпочитает подчёркивать, когда устраивает ежегодное пиршество (кендури), на которое приглашается вся деревня, и время от времени возглавляет молитвенные церемонии в деревенском сурау через дорогу (см. фотоиллюстрации). Несмотря на то, что в Седаке проходит множество публичных сборищ, именно сурау выступает единственным специально отведённым для общественных мероприятий местом в селе. Его нижний этаж служит залом для деревенских собраний, классной комнатой для религиозных учителей и помещением для произнесения проповедей и политических выступлений.

При этом местом для неформальных сборищ, где селяне ведут праздные беседы и обмениваются сплетнями, являются столы рядом с двумя небольшими лавками (см. фотоиллюстрации). В каждой из них имеется небольшой запас товаров повседневного спроса: сушеный чили, мыло, спички, керосин, табак, сладости, специи, рыбные консервы – всё это можно купить в любой момент. Мужчины собираются здесь после рабочего дня и в те периоды года, когда работы немного, чтобы скоротать время, покуривая и попивая домашние прохладительные напитки, причем круг присутствующих постоянно меняется: одни приходят, а другие уходят. Басир, владелец первой лавки, является признанным лидером местного отделения правящей партии ОМНО, поэтому в заведении собираются его сподвижники. Точно так же всё устроено и в расположенной неподалёку лавке Самата – за тем исключением, что он и его отец Ток Махмуд, являются непреклонными сторонниками оппозиционной партии, поэтому их посетители набираются в основном из её рядов. Несколько селян, сильно приверженных той или иной партии, из принципа никогда не пойдут в «другую» лавку, хотя большинство утверждают, что посещают обе, поскольку держатся выше столь мелочных соображений.

Три самые известные в деревне и смелые на язык женщины живут в нескольких шагах от лавок, дальше по главной дороге. Все они, если можно так выразиться, выступают «почётными мужчинами» в том смысле, что им пришлось взять на себя мужские роли и обязанности. Рокиах и Росни руководят бригадами по пересадке риса – эта работа требует от них ведения переговоров с крестьянами, при этом Росни – вдова, а у Рокиах муж жив, но считается довольно слабоумным, поэтому она взяла на себя контроль над семейными делами. Третья женщина, повитуха Ток Сах Бидан, тоже вдова – уникальное место в жизни деревни она занимает благодаря своему образованию и четырём с лишним десятилетиям в своём ремесле.

В самом конце главной деревенской дороги находится несколько домов бедных селян, которые по большей части принадлежат к политической оппозиции. Многие из наиболее острых критических замечаний и мнений, которые я слышал в Седаке, высказывал безземельный батрак Пак Ях в беседах со своим таким же бедным шурином Тощим Матом и его другом Дуллахом. На этих людей и других их друзей и родственников, которые время от времени присоединялись посидеть вместе с ними на грубых скамейках под домом Пак Яха, я всегда мог рассчитывать, когда хотел услышать мнения, резко расходившиеся с позициями приверженцев ОМНО в лавке Басира, или состоятельных членов оппозиционной партии, таких как Хаджи Кадир.

По своей структуре расселения, экономике, размерам и истории Седака является вполне типичной рисоводческой деревней в равнинной части Кедаха. Но поскольку таких деревень насчитывается сотни, стоило бы вкратце объяснить, почему я решил поселиться и проводить исследования именно в этом месте. Прежде всего мне была необходима деревня, жители которой так или иначе занимались исключительно выращиванием риса, и Седака этому требованию идеально соответствовала. Из всех отцов местных семейств только двое получают зарплату за свой труд: один из них работает водителем грузовика в ассоциации земледельцев, а другой проверяет содержание влаги в рисовых зернах в местном государственном закупочном комплексе. Однако в свободное время оба эти человека также занимаются земледелием. По сути, в Седаке нет ни одного домохозяйства, которое не занималось бы выращиванием риса в настоящее время или в прошлом, если речь идёт о пожилых супружеских парах. Преимущество монокультуры риса заключается не только в её репрезентативности для большинства деревень в долине реки Муда, но и в том, что задача изучения доходов местных жителей и экономической стратификации решается здесь относительно просто. Для деревень, расположенных на окраинах зоны ирригационной программы, напротив, характерна гораздо более диверсифицированная экономика, в структуре которой могут присутствовать рыболовство, мелкие участки для сбора каучука и работа на плантациях. С другой стороны, община рисоводов вполне напоминает рыбацкую деревню, в которой бывает всего два улова в год.

Следующее моё требование, безусловно, было наиболее строгим: в деревне, где я планировал остановиться, должны были проводиться исследования до 1971 года, когда началось внедрение двойных урожаев, – тем самым появлялась возможность выявить хотя бы основные изменения в локальной экономике. Этому условию соответствовали всего три или четыре деревни, и Седака была первой из них, где я побывал. Местный староста Хаджи Джаафар не только радушно отнёсся к идее поселить в своём селе чужую семью, но и после короткой беседы счёл возможным сдать мне часть большого дома Хаджи Кадира, чьи дети уже выросли и стали жить отдельно. Поскольку столь насущные вопросы были решены без затруднений, а впечатляющий закат и понимание того, что на южной стороне я всегда буду видеть внушительные красоты Гунун-Джерая (главной вершины Кедаха), рождали эйфорию, этого оказалось достаточно, чтобы принять решение в пользу Седаки безотлагательно[208].

Богатые и бедные

Вопиющее неравенство, бывшее неотъемлемой особенностью экономической жизни в Седаке и до внедрения двойных урожаев, сохраняется и сегодня. Оно бросается в глаза в самых тривиальных визуальных свидетельствах: одежда, жильё, продукты питания, мебель, кухонное или сельскохозяйственное оборудование, наличие или отсутствие радиоприёмников, а в отдельных случаях и телевизоров. При ближайшем рассмотрении выясняется, что это неравенство порождается и поддерживается столь же вопиющим неравенством в распределении земельной собственности, размеров хозяйств, а следовательно, и доходов.

В 1978–1979 годах, когда я находился в Седаке, распределение доходов здесь было чрезвычайно непропорциональным. Несмотря на отсутствие сопоставимых данных на 1967 год, всё, что нам известно о распределении земель и размеров хозяйств, свидетельствует о присутствии неравенства как минимум в тех же масштабах. О текущей ситуации можно судить по Таблице 4.1, в которой приводятся суммы чистых доходов каждого домохозяйства в деревне, а также данные о рисовых землях, принадлежащих главам всех домохозяйств и эксплуатируемых ими, и их основных занятиях. Семьи в таблице расположены от самых бедных к самым богатым на основании дохода на одного члена домохозяйства. Обращение к этому списку может пойти на пользу, если у читателя возникнет необходимость в установлении доходов, статуса землепользования, основного источника поступлений домохозяйства, партийной принадлежности и прочих характеристик семей, которые будут постоянно упоминаться в дальнейшем тексте.

Таблица 4.1. Данные о домохозяйствах Седаки (по именам их глав), ранжированные от самых бедных до самых богатых в соответствии с ежегодным чистым доходом на одного человека

а) Сведения о чистом доходе домохозяйств неизбежно содержат тот или иной компонент, точность которого не гарантирована. Поступления от выращивания риса – основная составляющая доходов большинства домохозяйств – могут быть рассчитаны с той или иной точностью. Однако калькуляция доходов от наемного труда и побочных работ несколько менее точна, хотя мною были предприняты усилия по двойной проверке таких цифр. Таким образом, показатели чистого дохода домохозяйств следует считать обоснованными приблизительными цифрами, почти во всех случаях рассчитанными с точностью в пределах 200–300 ринггитов. В связи с этим наличие безупречно точных данных может изменить порядок ранжирования лишь незначительно.

б) В нескольких (а именно пяти) случаях домохозяйства владеют небольшими участками земли под сады или сбор каучука. Эти земли в таблице не учитываются, однако любые поступления от них включены в данные о доходах.

в) В трех случаях политическая приверженность обозначена малайским словом пагар, означающим ограду. Это означает, что глава домохозяйства не связан ни с одной из партий (либо с обеими сразу), а в одном случае симпатии супругов принадлежали разным партиям. Партийные пристрастия, как правило, известны всем жителям деревни, а независимые оценки политической приверженности практически полностью совпадают с мнением селян.

При использовании стандартных государственных методик расчёта подушевых доходов, в рамках которых не проводится различий между детьми и взрослыми, в общей сложности 40 домохозяйств (54 %) Седаки оказались бы ниже официальной черты бедности, составляющей 572 ринггита на душу населения в год. В таблице используется менее строгая формула расчета доходов: малолетние дети в возрасте до шести лет принимаются всего за одну треть взрослого эквивалента, а дети от шести до двенадцати лет – за две трети. При таком подходе за чертой бедности оказываются 22 домохозяйства (30 %) семей Седаки – именно для них, а также ещё восьми-десяти семей с доходами чуть выше уровня бедности проблемы, связанные с приобретением продовольствия и предметов первой необходимости, принимают наиболее острую форму. Болезнь работающего взрослого, неурожай, сокращение доступных работ на сборе риса, повышение арендных платежей или отказ в сдаче земли в аренду для этих семей могут с лёгкостью обернуться катастрофой. Их доходы резко контрастируют с доходами 22 наиболее обеспеченных семей Седаки. Средний чистый годовой доход 22 беднейших семей составляет 2 291 ринггит, тогда как 22 богатейших домохозяйства получают в среднем 6 044 ринггита. Этот контраст становится ещё более выраженным, если рассматривать годовой доход на одного человека внутри каждого домохозяйства: в данном случае 22 самые богатые семьи получают почти в четыре раза больше (1 867 ринггитов), чем бедные домохозяйства (475 ринггитов).

Как и следовало ожидать, неравенство в доходах отражается в неравенстве гарантированного контроля над ключевым фактором производства – землей. 22 самым бедным семьям в Седаке в совокупности принадлежит всего 22,5 релонга земли – в среднем это даже меньше, чем один релонг (0,71 акра [0,29 гектара]) на семью. Если предположить, что домохозяйство занимается только рисоводством, то для получения доходов, соответствующих черте бедности, требуется не менее четырех релонгов. Учитывая это соотношение, можно утверждать, что беднейшие семьи Седаки не владеют и четвертью земли, необходимой для обеспечения их основных потребностей. Напротив, 22 самых богатых домохозяйства владеют в общей сложности более чем 142 релонгами, то есть на каждое из них в среднем приходится почти 6,5 релонга. Диспропорция в размерах хозяйств (включая арендуемую землю) на двух полюсах сельской социальной иерархии в действительности несколько меньше – но лишь потому, что многие более состоятельные семьи владеют достаточными участками земли, чтобы им не требовалось арендовать дополнительные площади под выращивание риса. Тем не менее самые бедные 22 семьи могут арендовать столько земли, что средний размер их хозяйств будет составлять лишь менее двух релонгов (точнее, 1,89 релонга), тогда как у самых богатых семей средний размер хозяйства составляет 7,25 релонга. Иными словами, на практике относительно состоятельным домохозяйствам удается дополнительно арендовать почти столько же рисовых земель, сколько и бедным семьям, хотя первые нуждаются в них гораздо меньше.

Если же взглянуть на представленные выше данные по земельной собственности с несколько иной точки зрения, то в них фактически обнаруживается куда более кричащая несправедливость. Если ненадолго вынести за скобки данные о доходах из Таблицы 4.1 и просто подсчитать домохозяйства, вообще не владеющие землей для выращивания риса, то в эту категорию попадут 30 семей (41 %)[209]. Таким образом, почти половина деревни не обладает инструментами правового контроля над основным для рисоводства производственным активом. Если же обратиться к той половине (37 семей) домохозяйств Седаки, которые владеют наименьшим количеством земли, то окажется, что им принадлежит всего-то семь релонгов. Поскольку общая площадь рисовых земель, принадлежащих всем жителям деревни, составляет 235,5 релонга, перед нами возникает следующая картина: половина селян имеет в собственности менее чем 3 % рисовой земли, находящейся во владении местных. Напротив, десять крупнейших землевладельцев составляют лишь 14 % домохозяйств Седаки, но им принадлежит 133,75 релонга, или 47 % всех рисовых земель, которые находятся в собственности жителей деревни.

Чтобы оценить воздействие двойных урожаев и новых технологий, можно сравнить модель землевладения в 1979 году с ситуацией 1967 года. По сути дела, никаких изменений за последние 13 лет не произошло, то есть распределение земельной собственности, которое с самого начала было крайне неравномерным, осталось тем же самым. А если принять во внимание увеличение численности населения деревни с 56 до 74 домохозяйств, то даже незначительное повышение доли земли, принадлежащей обделенным этим ресурсом домохозяйствам, оказывается обманчивым. Например, к 1979 году безземельная половина деревни увеличилась на девять семей в сравнении 1967 годом – на их долю приходилось ничтожные 3 % рисовых земель. Несмотря на то, что доля безземельных домохозяйств несколько сократилась, сегодня в Седаке насчитывается больше не владеющих землями для выращивания риса семей (30), чем в 1967 году (27).

Соотношение между владением землей и доходами в этой экономической системе, основанной на выращивании одной культуры, очевидно. Лишь четыре из 22 самых богатых семей Седаки не имеют земли в собственности, и во всех четырех случаях эта аномалия объясняется различными сочетаниями малого размера семьи и заработной платы, получаемой из внешних источников, а прежде всего тем, что такие семьи арендуют рисовые земли (в среднем более восьми релонгов на одно домохозяйство). Напротив, отличительной особенностью той половины деревни, которая имеет самые низкие доходы, является отсутствие земли в собственности. Примерно 60 % этих бедных селян вообще не имеют земли, и только три семьи из этой группы владеют участками площадью более двух релонгов.

В ближайшем будущем распределение владения рисовыми землями внутри деревни едва ли заметно изменится. Получение более высоких и более стабильных урожаев в сочетании с традиционной неохотой малайцев расставаться с землей привели к выраженному замедлению процесса концентрации земли за счёт долгового обременения. Хаджи Кадир (№ 74 в Таблице 4.1), ныне являющийся крупнейшим землевладельцем в Седаке, за три десятилетия до 1970 года успел приобрести 25 релонгов у мелких землевладельцев с непосильными долгами в рамках восьми отдельных сделок. Сегодня он питает такой же ненасытный интерес к земле, как и прежде, однако с момента внедрения двойных урожаев ему не удалось прирастить к своим владениям ничего. Дело не только в том, что мелкие собственники, за землями которых мог бы охотиться Хаджи Кадир, реже оказываются в совершенно безвыходном положении. Есть и ещё одна причина: рынок аренды земли в настоящий момент настолько динамичен, что испытывающий трудности мелкий землевладелец способен легче разобраться со своими долгами, сразу сдавая свой участок в аренду на несколько сезонов (по схеме паджак) и при этом сохраняя за собой право собственности.

Таблица 4.2. Распределение собственности на рисовые земли в Седаке, 1967–1979 годы

Аналогичным образом выраженный рост цен на рисовые земли также исключил возможность восходящей мобильности для всех, кроме самых богатых. Такая мобильность за счёт покупки земли определённо не была распространённым явлением даже до перехода к двойным урожаям, однако пять жителей деревни, которым сейчас принадлежат участки площадью от трех до семи релонгов, сумели купить хотя бы часть этой земли. Но с 1970 года ни один мелкий землевладелец из этой категории не прирастил свои владения, и если для этой группы покупка земли фактически стала запретительной, то те, кто имеет в собственности менее трех релонгов – то есть большинство деревенских домохозяйств, – даже не рассматривают такую возможность.

После появления двойных урожаев купить или продать землю смогли только девять жителей Седаки. Модель этих сделок демонстрирует не только снижение темпов концентрации земель, но и тот факт, что даже данный процесс если и замедлился, то его направленность остаётся неизменной. Все без исключения покупатели являются состоятельными людьми, а продавцы преимущественно бедняки. Начиная с 1970 года четыре жителя Седаки приобрели в общей сложности 19,25 релонга земли, преимущественно за пределами деревни. Дауд, сын сельского старосты Хаджи Джаафара (№ 70), при помощи отца приобрел восемь релонгов, в том числе три у одного из односельчан. Нор (№ 68) купил 8,25 релонга также при помощи отца (живущего за пределами Седаки и уже владеющего более чем 50 релонгами), причем вся эта земля находится на некотором расстоянии от деревни. Амин (№ 73) на собственные сбережения приобрел 2,5 релонга местной земли у богатого землевладельца-хаджи в соседней унылой деревне. В совокупности три упомянутых домохозяйства выступают иллюстрацией того, какой именно класс деревенских жителей по-прежнему способен приумножать свои владения: указанные лица принадлежат к трём из шести самых богатых домохозяйств в Седаке. Единственным исключением выступает Фадзил (№ 42), купивший 2,5 релонга у другого жителя деревни, однако это исключение лишь подтверждает правило. Фадзил не входит в десятку самых богатых селян, однако ему принадлежит восемь релонгов земли, а его скромные текущие доходы лишь отражают тот факт, что ему пришлось сдать значительную часть своей земли в аренду, чтобы привлечь капитал для этого приобретения.

Пятеро жителей Седаки продали свои земли. Продажи двух самых крупных наделов, площадью в пять и десять релонгов соответственно, были совершены теми селянами, которые смогли попасть в государственные программы переселения и расстались со своей собственностью в родных местах[210]. Все эти земли, за исключением участка в 2,5 релонга, были проданы состоятельным посторонним лицам по ценам с премией к рынку. Третья продажа (надела площадью в три релонга) иллюстрирует обстоятельства, в которых могут оказаться бедные семьи, по-прежнему вынужденные расставаться со своей землёй. Сонаследницей этих трех релонгов была жена Тощего Мата (№ 6), наряду с ещё как минимум восемью другими братьями и сестрами. Однако наследники не смогли договориться, как поделить между собой рисовые поля, и через год решили продать землю и разделить вырученные деньги. Земля перешла к Дауду, сыну Хаджи Джаафара, то есть переместилась от одного из беднейших домохозяйств к одному из богатейших. Ещё две из упомянутых пяти продаж были совершены двумя бедными овдовевшими сестрами – Хаснах (№ 15) и Салмах (№ 20), каждая из которых продала по половине релонга своему куда более состоятельному брату, жившему в соседней деревне. Обе сделки были проведены в довольно исключительных обстоятельствах – в обычной ситуации ни одна из сестер не стала бы рассматривать возможность продажи[211]. Во всех пяти случаях проданная рисовая земля перешла в руки зажиточных или богатых людей. Двое из продавцов сами были зажиточными селянами, и то, что они решили расстаться с землей, можно рассматривать в качестве инвестиционных решений. Однако для остальных продажа оказалась очередным шагом к безземелью.

Диспропорции, представленные в описанной модели землевладения, иногда могут смягчаться фактической моделью землепользования. Иными словами, если лица, располагающие самыми крупными наделами, сдают значительную часть своих рисовых земель в аренду более бедным крестьянам, фактическое распределение размеров хозяйств может быть более справедливым, чем подразумевает статистика собственности. В случае Седаки фактическое распределение обрабатываемых площадей более справедливо, чем распределение прав собственности, но и здесь присутствуют значительные дисбалансы. Например, десять крупнейших хозяйств, на которые приходится не более 14 % домохозяйств деревни, обрабатывают в общей сложности 115,5 релонга, или 36 % от общей площади рисовых земель, возделываемых селянами. Средний размер этих хозяйств составляет 11,6 релонга (8,2 акра [3,32 гектара]). Напротив, половина деревни (37 семей) с самым мелким размером хозяйств, обрабатывают лишь 58,75 релонга, или всего 18 % рисовых земель, возделываемых жителями деревни[212]. Средний размер такого хозяйства составляет лишь 1,6 релонга, или чуть больше одного акра [0,4 гектара]. В данном случае воспроизводится общая ситуация в долине реки Муда: значительная часть земледельческого населения деревни не имеет доступа к производственным ресурсам, которые позволили бы им уверенно обеспечить средства к существованию. Небольшие участки способны давать многим из этих крестьян ежедневный рацион риса, однако они не смогут сводить концы с концами без тех денег, которые они зарабатывают в качестве наемных работников на рисовых полях или с помощью других занятий.

Как и в случае с данными по землевладению, мы можем сравнить распределение хозяйств по размеру на 1979 год с ситуацией в 1967 году, используя данные Кензо Хории за более ранний период (см. Таблицу 4.3). За относительной стабильностью распределения в процентных показателях скрываются гораздо более впечатляющие изменения. Мелкие земледельцы в Седаке буквально потеряли почву под ногами. Их доля в общей площади обрабатываемых земель сократилась с почти четверти до менее одной пятой, а общая площадь возделываемых ими земель уменьшилась почти на треть. В совокупности с ростом населения деревни это привело к сокращению среднего размера хозяйства в этом оказавшемся в затруднительном положении секторе деревенской экономики с трех релонгов до внедрения двойных урожаев, до каких-то 1,6 релонга в 1979 году. Одного лишь этого изменения оказалось достаточно, чтобы свести на нет дополнительные доходы, который могли принести двойные урожаи[213]. Из приведенных цифр следует, что почву под ногами, в особенности в плане средних размеров хозяйств, во многом потеряли и крупные земледельцы. Правда, значительную часть этих потерь можно отнести на счет единственного крестьянина – Камила (№ 55), который в 1967 году арендовал участок невероятной площадью 38 релонгов, но с тех пор бóльшую часть этой земли вернул себе её владелец, живущий за пределами Седаки, и распределил между своими наследниками.

Таблица 4.3. Распределение размеров рисоводческих хозяйств в Седаке, 1967–1979 годы

* Данные на 1979 год включают десять безземельных семей, см. сноску 212.

Причины этого базового структурного изменения, угрожающего средствам к существованию беднейших жителей деревни, достаточно важны и сложны, чтобы посвятить им более подробный анализ ниже (а ещё ряд причин уже были упомянуты в предыдущей главе). Здесь же достаточно отметить, что свою роль сыграла демография. Многие довольно бедные семьи, перебравшиеся в деревню, либо вообще не имеют земли для работы на ней, либо – более типичный вариант – имеют всего один-два релонга. Кроме того, учтём процессы наследования: многие женатые сыновья и дочери теперь обрабатывают несколько небольших участков, которые их родители когда-то возделывали как единое хозяйство. Наконец, соблазн получения более высокой прибыли побудил землевладельцев, в особенности живущих за пределами деревни, избавляться от арендаторов, чтобы заниматься земледелием самостоятельно либо сдавать один большой участок в долгосрочную аренду (паджак). Свидетельством этого отчасти выступает состоявшееся в период с 1967 по 1979 годы сокращение общей площади рисовых земель, обрабатываемых жителями деревни.

Состав населения деревни

В 1979 году Седака была уже не той деревней, что в 1967 году. Некоторые домохозяйства распались или съехали, хотя количество семей, обосновавшихся в деревне, было ещё больше. Общее число домохозяйств за этот период выросло на 25 % (с 56 до 70), а общая численность населения деревни росла примерно теми же темпами[214]. Достаточно лишь рассмотреть такие изменения в деталях, и мы сможем многое узнать не только о мобильности в малайском обществе, но и о том, как она связана с принципиальными вопросами земли, доходов и родства.

Более подробный анализ изменения состава населения деревни представлен в Приложении А, а для непосредственных целей этого исследования стоит обратить особое внимание на следующие моменты. Если обратиться к тем, кто покидал деревню, то бедняки, как правило, уезжали поодиночке – это были молодые мужчины и женщины, обычно перебиравшиеся на заработки в урбанизированные территории в качестве работников на стройках, чернорабочих, фабричных рабочих и домашней прислуги. Люди, покидавшие Седаку целыми семьями, напротив, как правило, были обеспеченными: они покупали земли в неосвоенных районах или получали статус «переселенцев» на государственных плантациях (ранчанган). По поводу 15 новых семей, перебравшихся в Седаку, важно отметить, что они относятся к беднейшей половине деревни. Как гласит местная поговорка, «у людей есть дети, а у земли детей нет». В экономике деревни отсутствует какая-либо ниша, которая могла бы вместить бóльшую часть уже состоявшегося прироста населения.

Землепользование

Многие крупные изменения в экономической жизни Седаки отражены в основных данных по общим характеристикам землепользования, представленных в Таблице 4.4. Подробные сравнения даны в Таблицах 1 и 2 приложения С, а здесь мы ограничимся лишь наиболее фактурными выводами.

Таблица 4.4. Частотное распределение земледельческих хозяйств в Седаке, 1967–1979 годы

* Термин «держание» (holding) в данном случае подразумевает землю, не только находящуюся в собственности, но и сдаваемую в аренду. Иными словами, крестьянин, который обрабатывает 15 релонгов и сдаёт в аренду ещё 15, оказывается в категории 20±40 релонгов. В таблице в незначительной степени присутствует двойной счёт участков, которые один раз представлены как принадлежащие сельским землевладельцам, а второй раз как земли, обрабатываемые местными арендаторами. Поскольку подавляющая часть арендуемых земель в Седаке арендуется у внешних субъектов, этот двойной счёт не является существенным фактором.

Наиболее очевидной тенденцией последнего десятка лет стало увеличение как количества, так и доли хозяйств небольшого размера при снижении доли крупных хозяйств. Количество хозяйств, обрабатывающих земли площадью в три релонга и менее, удвоилось – с 12 в 1967 году до 24 в 1979 году. Пять из них имеют менее одного релонга земли – Хории в своём исследовании 1967 года мог вполне обоснованно игнорировать этот типоразмер хозяйств. За тот же период средняя площадь этих микроскопических хозяйств сократилась до менее чем двух релонгов, или 1,4 акра [0,57 гектара]. Сокращение размеров мелких хозяйств не является следствием стабильного состава класса мелких землевладельцев, которые вынуждены обрабатывать всё меньше и меньше земли, – напротив, доля земли в держании селян, на которой работают такие мелкие пользователи, выросла почти в два раза, с 7 % до 13 %. Утрата их позиций как класса произошла отчасти потому, что таких земледельцев стало намного больше, а отчасти в силу того, что общая площадь рисовых земель, обрабатываемых сельскими жителями, сократилась почти на 10 % (с 357,75 релонга до 325 релонгов).

Сокращение размеров хозяйств всё большего количества бедных крестьян не сопровождалось одновременным увеличением размеров хозяйств более крупных деревенских земледельцев – в действительности ситуация развивалась почти с точностью до наоборот. До внедрения двойных урожаев в Седаке было 17 крестьян, в чьей собственности и/или под управлением находилось более десяти релонгов – в совокупности они монополизировали более 57 % земли в держании селян (206,5 релонга). Сегодня, когда население деревни увеличилось, таких хозяйств насчитывается всего 13, при этом они обрабатывают лишь 37 % сельской земли (123 релонга). Средняя площадь земель, обрабатываемых этой группой селян, за рассматриваемый период сократилась с более чем 12 релонгов до 9,5 релонга. Таким образом, перед нами возникает следующая картина: сокращение размеров коснулось как мелких, так и крупных хозяйств, однако количество мелких земледельцев удвоилось, тогда как крупных стало меньше.

Если обратиться к среднему размеру хозяйства в Седаке в целом, то обнаружится аналогичная тенденция. В 1967 году площадь среднего рисоводческого хозяйства составляла почти семь релонгов, а сейчас уже менее пяти. Иными словами, размер хозяйства сократился на 32 %, и, если наложить на эту динамику стандартные допущения о прибыльности двойных урожаев, это означает, что более 90 % потенциальной прибыли было ликвидировано просто в силу резкого сокращения размеров хозяйств[215].

Седака оказалась в своего рода демографических и структурных клещах. Численность земледельческого населения деревни выросла почти на треть, тогда как площадь обрабатываемых крестьянами рисовых земель сократилась почти на 10 %. Даже если бы площадь сельскохозяйственных земель не снижалась, один лишь рост населения привел бы к сокращению среднего размера хозяйств с почти 7 релонгов до 5,2. Оставшуюся часть сокращения среднего размера хозяйства до нынешнего уровня в 4,7 релонга можно объяснить утратой почти 33 релонгов из того массива пахотной земли, которую жители деревни обрабатывали в 1967 году. За счёт чего произошло это сокращение? Можно не сомневаться, что оно случилось не потому, что деревенские землевладельцы изымали земли у арендаторов в селе. Площадь земли, которую эти собственники сдают в аренду односельчанам – как правило, своим близким родственникам, – оставалась стабильной на протяжении последних 12 лет. Все деревенские земли, выведенные за этот период из оборота, были, напротив, изъяты внешними собственниками (многие из них довольно богатые люди), которые решили обрабатывать землю сами, передать её своим взрослым детям или сдать её в долгосрочную аренду (паджак) другим крупным землепользователям.

Анализ распределения категорий землепользователей в 1967 и в 1979 годах демонстрирует относительно стабильную модель. Частичным исключением является первое появление в Седаке чистых землевладельцев – пяти домохозяйств, не занимающихся земледелием. Однако двое из этих землевладельцев сдают в аренду крошечные участки, поскольку они настолько бедны, что у них нет средств даже на вложения в посев риса и доведение его до получения урожая. Остальные люди из этой группы – это в основном старики, которые уже не могут заниматься земледелием, а также есть один человек, который из-за долгов был вынужден на какое-то время сдать землю в аренду, чтобы рассчитаться по требованиям кредиторов. Единственным заметным изменением стало незначительное сокращение доли крестьян Седаки, являющихся чистыми арендаторами (с 44 % до 35 %). Зато куда более впечатляющим стало сокращение размеров хозяйств представителей этой группы. Как и в 1967 году, они остаются заведомо самой многочисленной категорией землепользователей, но если в 1967 году они обрабатывали в среднем 6,1 релонга, то к 1979 году средний размер их хозяйств сократился до 4,1 релонга. Если исключить трех арендаторов, которые в настоящий момент обрабатывают более семи релонгов, то средний размер хозяйства остальных арендаторов снизится до 3,3 релонга. Как и в целом в регионе Муда, процесс утраты земель в значительной степени ограничен категорией чистых арендаторов. Несмотря на то, что в абсолютных показателях их стало больше (23 домохозяйства в 1967 году и 26 в 1979 году), они лишились более пятой части земель, которые обрабатывали до внедрения двойных урожаев. Размер хозяйств более мелкой группы чистых собственников-землепользователей в течение того же периода, напротив, оставался небольшим, но стабильным.

Изменения в арендных отношениях

Подрыв положения арендаторов был тесно связан с важными изменениями в форме земельной аренды с момента перехода к двойным урожаям. Как уже отмечалось, одним из ключевых изменений стало фактическое исчезновение так называемой рисовой ренты (сева пади) и замена её рентой денежной (сева-тунаи)[216]. В 1967 году Хории установил, что чуть менее половины (48 %) договоров аренды земли в Седаке формулировались в денежном виде, а не привязывались к рису[217]. Однако к 1979 году исчезновение рисового эквивалента арендной платы было безоговорочным: более 90 % всех договоров аренды теперь предусматривали денежные платежи.

Как показано в Таблице 4.5, до 1970 года выплата арендной платы деньгами до начала посевного сезона была довольно редким явлением. Однако к 1979 году внесение арендной платы вперед стало довольно распространённым явлением – на долю этой схемы стала приходиться почти половина всех договоров аренды. В основном этот сдвиг произошел в первые два года двойных урожаев, когда первоначальные прибыли от новой ирригационной программы позволили большинству арендаторов платить авансом, а арендодателям – требовать арендную плату заранее. Для менее состоятельных арендаторов такая схема была весьма обременительной. Вопрос о том, сколько именно сельских жителей не смогли собрать деньги для оплаты аренды и в результате потеряли землю, как мы ещё увидим, является предметом оживлённых споров, в основе которых преимущественно лежит классовый критерий[218].

Таблица 4.5. Классификация арендных соглашений в Седаке по срокам внесения арендной платы, 1967–1979 годы

*N – количество участков, арендованных в течение отдельно взятого года, превышающее количество крестьян-арендаторов, поскольку многие из них арендуют больше одного участка.

Второе изменение в арендных отношениях заключалось в устранении возможности пересмотра ставок арендной платы из-за неурожая. Используемая в этих местах формулировка «живая аренда» (сева хидуп) подразумевает гибкость арендных ставок, тогда как в случае «мёртвой аренды» (сева маши) они жёстко установлены. К не допускающим изменение условий относятся все арендные соглашения, согласно которым арендная плата должна быть внесена до посадки риса, а также ряд жёстко соблюдаемых договоров о внесении арендной платы после сбора урожая. В последнем случае это особенно характерно для соглашений между землевладельцами и арендаторами, не имеющими родственных связей.

Как видно из Таблицы 4.6, до внедрения двойных урожаев арендные соглашения с негибкими ставками являлись исключением, однако к 1979 году они стали вполне распространенными – теперь на них приходится большинство всех договоров аренды. В зависимости от своих производственных издержек, арендатор, который платит за землю по средним и высоким ставкам, только для выхода на безубыточность должен собрать от семи до одиннадцати мешков риса[219]. Средний урожай риса в Седаке составляет примерно 13–14 мешков, а иногда падает до 7–8 мешков. При старой системе аренды фактическая арендная плата в таких случаях, как правило, снижалась, чтобы хотя бы частично компенсировать потери урожая. Теперь же, когда урожай риса, который даже в условиях ирригации всё равно подвержен капризам природы, оказывается недостаточным, арендатору приходится брать все потери на себя, да ещё и вносить полную арендную плату в преддверии следующего сезона. Несмотря на то, что арендатор почти в любом случае продолжит арендовать землю, издержки в неурожайный год могут приводить к серьезным последствиям: крестьянам приходится затягивать пояса, отправляться на краткосрочные заработки и влезать в новые долги. Между тем отношения между арендодателем и арендатором в таких случаях превратились в жесткий – пусть и неписаный – обезличенный контракт. На смену социальным узам, которые некогда по умолчанию подразумевали корректировку арендной платы в соответствии с реальным положением арендатора, пришли арендные отношения коммерческого толка, в рамках которых арендатору не приходится рассчитывать на снисхождение или получать его.

Таблица 4.6. Классификация соглашений земельной аренды в Седаке по возможности корректировки арендной платы, 1967 и 1979 годы

Примечание: Приведённые показатели для 1967 года являются приблизительными и основанными на данных исследования Хории, который указывает, что, помимо соглашений о долгосрочной аренде, редко корректировались арендные отношения между неродственниками (см.: Horii, «Land Tenure System», 60). Впрочем, в ещё одном фрагменте работы Хории также говорится, что снижение арендной платы возможно лишь в том случае, если она установлена в рисовом эквиваленте. Уверен, что последнее утверждение отчасти ошибочно, поскольку даже в 1979 году арендная плата в денежном выражении в соглашениях между близкими родственниками часто была предметом переговоров. Соответственно, для оценки приблизительной доли соглашений, где арендные платежи не подлежали обсуждению по состоянию на 1969 год, были суммированы соглашения между неродственниками и соглашения о долгосрочной аренде. Данные за 1979 год, напротив, основаны на проведённых мною прямых опросах о возможности корректировки соглашений в каждом отдельном случае.

Несмотря на нехватку земли в Седаке, которая выражается в сокращении размеров хозяйств, средний уровень арендной платы за рисовые земли значительно не увеличился. Если в 1967 году средняя ставка аренды составляла 71 малайский доллар за релонг, то к 1979 году она поднялась до 112 долларов, то есть темпы роста этого показателя были несколько ниже роста общих затрат на производство риса[220]. Для многих арендаторов – в особенности для тех, кто тесно связан с землевладельцами, – расходы на аренду земли в показателях доли выручки от урожая сейчас не более обременительны, чем в 1967 году. Однако тот факт, что рост арендной платы был относительно скромным, никоим образом не означает, что издержки для арендодателей увеличились сопоставимым образом. Наоборот, с переходом к двойным урожаям все землевладельцы благодаря ирригационной программе мгновенно получили постоянное неожиданное удвоение своих годовых доходов от аренды.

В Седаке, как и в остальной части Кедаха, все арендные соглашения, за единичными исключениями, представляют собой устные контракты, которые две стороны заключают неофициально. Такая схема нарушает постановление «О рисоводах» 1955 года (вновь вступившее в силу в 1967 году), где предусматривается регистрация арендных соглашений и устанавливается максимальная арендная плата (пропорционально среднему урожаю) для каждой категории почв. Вряд ли стоит лишний раз напоминать, что сегодня, как и в 1967 году, арендные ставки в Седаке преимущественно превышают этот потолок. Для обеспечения реализации указанного положения не предпринималось никаких серьезных усилий, поскольку это наверняка вызвало бы решительное противодействие со стороны землевладельческого класса, формирующего ядро сторонников правящей партии в сельской местности. Для тех, кто арендует землю у близких родственников, никаких официальных актов не требуется, поскольку их возможности землепользования, как правило, достаточно надежны, а ставки арендной платы являются гибкими и льготными. А для тех, кто платит за аренду по рыночным ставкам, требование регистрировать соглашения было бы первым шагом к незамедлительному расторжению контракта, и в любом случае не имело бы смысла, поскольку регистрация не препятствует владельцу земли возобновить её обработку своими силами либо, как происходит на практике, скрытно настаивать на неправомерно завышенных ставках арендной платы.

В то же время средние показатели арендной платы полностью вводят в заблуждение, поскольку в Седаке и в Кедахе в целом рынок аренды земли крайне фрагментирован, а ставки аренды по состоянию на 1979 год чрезвычайно варьируются – от 200 ринггитов за релонг до практически нулевого значения[221]. Как демонстрируют данные Таблицы 4.7, основные «линии разлома» на рынке земельной аренды проходят по критерию родства. Неравномерные размеры ставок отражают раздвоение системы арендных отношений, где значительная часть (42 %) арендаторов извлекают выгоды из льготных условий, предоставляемых их родителями или бабушками и дедушками. В рамках этого защищенного рынка сезонная плата за аренду рисовых земель оказывается существенно ниже той, что преобладает во внешней среде. Как и следовало ожидать, самые высокие ставки применяются в том случае, когда арендатор и землевладелец не являются родственниками, а примерно посередине между двумя крайними значениями находятся ставки для соглашений, заключаемых между относительно дальними родственниками. Несмотря на коммерциализацию, вызванную «зеленой революцией», в сфере землепользования по-прежнему преобладают арендные отношения между родственниками, на которые приходятся внушительные две трети всех арендных контрактов (аналогичная картина присутствует и во всём регионе Муда) и которые обеспечивают определенную защиту от полноценных эффектов перехода к последовательно капиталистическому земельному рынку. Однако на долю льготных арендных соглашений между близкими родственниками приходится лишь 40 % земли, обрабатываемой арендаторами в Седаке, поскольку средний размер участков, арендуемых у близких родственников, меньше участков, арендуемых у людей, с которыми нет родственных связей.

Таблица 4.7. Ставки аренды земли в зависимости от степени родства между землевладельцами и арендаторами в Седаке, 1979 год

Родство является не единственной социальной связью, смягчающей условия арендных отношений. Если и арендодатель, и арендатор живут в одной деревне, ставки арендной платы обычно ниже рыночного уровня. Например, плата, которую арендатор вносит не доводящемуся ему родственником землевладельцу, находящемуся за пределами деревни, составляет в среднем 129 ринггитов за сезон, тогда как землевладельцу-неродственнику из односельчан в среднем необходимо заплатить 105 ринггитов[222].

Экономическое воздействие арендных отношений в Седаке также проявляется в сроках платежей. Три четверти арендаторов, которые доводятся родственниками своим землевладельцам (за исключением родства между родителями и детьми), имеют возможность платить после сбора урожая – для сравнения, среди тех, кто арендует землю у родственников за пределами деревни, такой льготой располагают менее половины[223]. Всё это выступает ощутимым свидетельством того, что деревня представляет собой серьёзное, пусть и скромное по размерам сообщество. Но, к сожалению, площади земли, доступной на таких условиях, никак не компенсируют нехватку земли и демографическое давление, с которыми сталкивается это сообщество.

За пределами сегмента отношений между родственниками и соседями, обеспеченного определённой защитой со стороны обычаев, рынок земельной аренды находится во власти резких порывов ветра конкуренции. Один из её признаков – средние ставки платы за землю, которая сдаётся в аренду неродственникам. Ещё один индикатор можно определить как арендный рынок землевладельцев-хаджи. Как уже отмечалось выше, многие представители этого зажиточного класса являются акторами, поставившими своё хозяйство на масштабные коммерческие рельсы, которые во многих случаях занимаются и другими смежными видами деятельности наподобие предоставления в аренду тракторов, помола риса и грузоперевозок. В Седаке де-факто имеется девять жителей, арендующих землю у хаджи, с которыми они не состоят в близком родстве. Средняя ставка арендной платы за один сезон для этих девяти арендаторов составляет 140 малайзийских долларов за релонг, что значительно превышает даже средние ставки для всех арендаторов, работающих на участках внешних землевладельцев, с которыми они не состоят в родственных отношениях. Хотя ни один из этих хаджи и близко не ведёт деятельность с таким же размахом, как Хаджи Метла, они составляют ключевой сегмент небольшого, но влиятельного класса землевладельцев, работающих на строгих коммерческих принципах.

Конкуренция за землю нигде не проявляется настолько явно, как во впечатляющей трансформации долгосрочной аренды (паджак), состоявшейся за последнее десятилетие. В 1967 году такую разновидность аренды можно было рассматривать в качестве неотъемлемой части землепользования между родственниками в рамках сложившихся обычаев. Хории обнаружил в Седаке три случая долгосрочной аренды – все соответствующие соглашения были заключены между родственниками, а средняя арендная плата была значительно ниже стандартной для того времени ставки денежной аренды[224]. В связи с этим Хории сделал обоснованный вывод, что такие соглашения аренды на несколько сезонов с оплатой вперед являлись примерами не «безжалостного требования землевладельца о внесении аванса» на крупную сумму, а «проявлением взаимопомощи между родственниками… своего рода системой кредитования натурального хозяйства между землевладельцами и арендаторами, которые доводились друг другу родственниками»[225].

К 1979 году долгосрочная аренда превратилась в принципиально коммерческую сделку, отвечающую новым возможностям получения прибыли, доступным для некоторых землевладельцев и арендаторов в условиях двойных урожаев. Количество случаев аренды по схеме паджак выросло с трёх до семи, площадь соответствующих земель удвоилась (с 10 до 20 релонгов), а особенно поразительный факт заключался в том, средняя ставка арендной платы, скорректированная с учётом сезонности, составила 142 ринггита за релонг – намного выше даже средней арендной платы при заключении соглашений между неродственниками. Если угодно, высокая арендная плата эквивалентна заниженным текущим ставкам по схеме паджак, потому что ряд действующих соглашений был заключен задолго до 1979 года, когда преобладала более низкая арендная плата. Есть и ещё одно основание для подобного рассуждения: можно ожидать, что подобные единовременные и долгосрочные арендные платежи будут дисконтироваться по процентной ставке, близкой к текущему уровню, и в результате произойдёт снижение, а не повышение сезонной арендной платы. О нынешнем уровне арендной платы по схеме паджак лучше всего свидетельствует одно недавно заключённое соглашение, которое позволяет арендатору (Ток Омар, № 37) обрабатывать три релонга в течение двух сезонов за плату в размере 1110 ринггитов, что эквивалентно сезонной ставке аренды одного релонга в размере 185 ринггитов.

Если такая чрезвычайно коммерциализированная схема аренды, как паджак, становится всё более распространённой и в Седаке, и в целом в регионе Муда (с чем соглашается большинство наблюдателей), то она не предвещает ничего хорошего в плане доступа крестьян к земле[226]. Как уже отмечалось выше, в этом аспекте долгосрочная аренда подразумевает, что арендуемая земля больше не будет доставаться преимущественно беднякам – им на смену придут состоятельные коммерческие землепользователи, уже располагающие капиталом для того, чтобы побороться за возможность получить землю на таких условиях. В качестве примера препятствий, с которыми сталкиваются даже крестьяне-середняки, пытающиеся конкурировать на этом рынке, можно привести историю Рокиах – жены Мата Буйона (№ 34). Её брат предложил арендовать 2,5 релонга земли на четыре сезона за единовременную плату в размере 1600 ринггитов. Чтобы собрать эту сумму, пришлось заложить все имевшиеся в доме золотые украшения, а также взять у двух лавочников ссуды на 500 ринггитов под привычные высокие проценты. Теперь же брат Рокиах объявил, что хотел бы продлить срок аренды ещё на один год (плюс 800 ринггитов) до того, как истечёт первоначально установленный период. Если Рокиах не наскребёт эти дополнительные 800 ринггитов, она рискует потерять землю, которая перейдёт к другому арендатору. Даже Лазим, один из крупнейших земледельцев в деревне, с трудом насобирал три тысячи ринггитов за четыре релонга земли, которые он арендовал на семь сезонов у Фадзила. Несмотря на привлекательность такого контракта в долгосрочной перспективе (в пересчете на один сезон арендная плата за релонг составляла всего 107 ринггитов) и тот факт, что Фадзил дал Лазиму отсрочку на один сезон для выплаты остатка в размере 1000 рингтитов, значительную часть первоначального платежа пришлось занять у местного китайского торговца. Таким образом, нет никакой случайности в том, что ни один крестьянин Седаки, берущий землю в долгосрочную аренду, не относится к беднейшей трети домохозяйств, хотя именно эти семьи наиболее отчаянно нуждаются в земле для обработки. О коммерческом характере таких арендных соглашений также свидетельствует тот факт, что теперь они всегда заключаются в письменной форме и нотариально заверяются, даже если стороны являются близкими родственниками[227].

Четверо жителей деревни уже потеряли землю, которую они ранее арендовали, когда владелец настоял на переходе к долгосрочной аренде, а они не смогли найти необходимые деньги. Именно таким способом площадь земель, обрабатываемых селянами, сократилась почти на 18 релонгов. Ещё более тревожны рассказы, которые жители деревни почти ежедневно слышат на рынке или от родственников, о том, что крупные участки земли переходят в руки состоятельных коммерческих арендаторов. Утверждается, что среди них много китайцев, которые уже владеют тракторами, а в некоторых случаях и акциями комбайнового синдиката. Например, один житель близлежащей деревни Сунгай-Буджур сдал китайскому лавочнику, имеющему трактора, в аренду восемь релонгов земли на 15 сезонов за 15 тыс. ринггитов. В Седаке имеется несколько менее масштабный пример: Ток Касим (№ 60) сдал в аренду четыре релонга земли на десять сезонов, чтобы собрать первоначальный взнос в шесть тысяч ринггитов на лицензию для такси, водителем которого теперь работает его сын. Арендатором в данном случае стал владеющий тракторами китаец, для которого Ток Касим выполняет функции посредника, обеспечивая ему заказы на работы по вспашке и собирая за них плату[228]. Как утверждает Ток Касим, он и хотел бы сдать землю в аренду какому-нибудь малайцу, но в тот момент, когда ему требовались деньги, ни у кого из его знакомых их не было. Вдобавок к таким историям селяне ежедневно наблюдают свидетельства конкуренции за сельскохозяйственные земли со стороны коммерческих предпринимателей, находящихся за пределами Седаки. По словам зажиточного землевладельца из Седаки Лебая Пендека (№ 73), не проходит и недели, чтобы китайские торговцы, с которыми он ведёт дела, не спрашивали его, не хочет ли он сдать им землю в аренду.

Дело не только в том, что первоначальные капитальные затраты на долгосрочную аренду любой земли, кроме самых мелких участков, превышают годовые чистые доходы всех домохозяйств в деревне, за исключением лишь немногих. Помимо этого, текущий уровень ставок долгосрочной аренды составляет от 180 до 220 ринггитов за релонг в сезон, и если земля принесет посредственный урожай, то арендатор получит лишь небольшую прибыль или вообще останется без неё. Большинство местных земледельцев, даже если допустить, что у них имеется капитал, побоялись бы столкнуться с таким риском. Конкурировать на этом рынке могут только те, у кого уже есть тракторы и/или комбайны, снижающие производственные затраты, и те, кто обрабатывает достаточно земли, чтобы равномерно распределить свои риски и покрыть краткосрочные убытки. Возникающая в результате ситуация представляется следующим образом: владельцы капитала – машин, рисовых мельниц и денежных резервов – теперь вступают непосредственно в процесс производства и занимаются обработкой земли самостоятельно. Землевладельцы, передающие свои земли арендаторам по схеме паджак, могут быть богатыми или бедными, однако новые арендаторы, которые берут эту землю, всё чаще происходят из рядов наиболее состоятельных малайских и китайских сельских предпринимателей. Право собственности может оставаться в основном неизменным, тогда как концентрация операций – своего рода монополия на узуфрукт [право распоряжения поступлениями от чужой собственности] – стремительно нарастает[229].

Изменения в производстве риса и заработных платах

Для бедных деревенских домохозяйств пять лет, прошедших после перехода к двойным урожаям в Седаке примерно до 1977 года, сегодня выступают предметом обоснованной ностальгии. В те времена было не просто много работы, ведь пересадку, уборку, обмолот и транспортировку с полей теперь требовалось выполнять дважды в год, – помимо этого, пиковые всплески спроса на труд во время посадки риса и сбора урожая настолько улучшили переговорную позицию работников, что их реальная заработная плата существенно повысилась. Если представить себе, как люди оценивали текущую ситуацию, например, в 1976 году, то оснований для оптимизма было предостаточно – в выигрыше оказались почти все. Основные преимущества от возросшей урожайности и повышения цен на рис достались, конечно же, крупным земледельцам и собственникам земли, даже несмотря на то, что часть этой выгоды поглощалась увеличением производственных издержек. Мелкие крестьяне, которые едва зарабатывали на жизнь, впервые обнаружили, что двойной урожай обеспечивает им скромные излишки и даёт некоторое облегчение от растущего долгового бремени. Даже самые бедные жители деревни, у которых было мало обрабатываемой земли или не было её вовсе, и которые в значительной степени полагались на наёмный труд, чтобы прокормить свои семьи, могли найти достаточно работы неподалёку от дома на протяжении двух сезонов выращивания риса, что позволяло им сводить концы с концами, не покидая деревню в поисках заработка каждый год.

Для внешнего наблюдателя всё это выглядело так, будто двойные урожаи придали местному крестьянству более прочную экономическую основу и обеспечили желанную передышку от давления демографических процессов, долгового бремени и необходимости в трудовой миграции. Изнутри реакция жителей Седаки содержала классические признаки крестьянского оптимизма. Они перестраивали свои дома, используя более прочные материалы, более щедро тратились на празднование свадеб и другие церемонии, знаменующие начало новых жизненных этапов, покупали новые велосипеды, а то и небольшие мотоциклы, баловали себя маленькими удовольствиями в еде, одежде, мебели и даже драгоценностях, ездили навещать родственников, которых едва ли видели прежде. Бедные деревенские домохозяйства впервые в жизни обнаружили, что еда, блага цивилизации и ритуалы, привычные для твёрдо стоящих на ногах крестьян-середняков до начала программы ирригации, были им вполне по карману. А те, кто уже достиг достаточного уровня зажиточности, в свою очередь, стремились к тем стилям потребления, ритуалам и вложениям, которые десятилетие назад могли считать возможными лишь самые богатые. Неудивительно, что посреди этой всеобщей эйфории на растущее неравенство в доходах в значительной степени не обращали внимания.

К 1978 и определенно к 1979 году значительная часть этой эйфории рассеялась вместе со многими материальными условиями, которые её обеспечивали. Но если эйфория затронула примерно всех, то разочарование было более избирательным, в особенности коснувшись бедняков. Отпускные цены на продукцию земледелия не менялись с 1974 года, тогда как издержки производства росли, сокращая доходы – для крупных фермеров это было лишь неудобство, однако мелкие арендаторы и собственники земли получили серьезный удар. В 1978 году из-за засухи пришлось полностью отказаться от получения урожая в ирригационный сезон, в связи с чем доходы земледельцев сократились вдвое, а бедняки лишились заработков, хотя они уже оказались в зависимости от этой разновидности доходов. Одновременно те самые экономические силы, которые привели к кратковременному всплеску относительного процветания, стали способствовать изменениям в моделях землепользования и производства, которые сводили это процветание на нет, в особенности для тех представителей крестьянского сообщества, которые получили наименьшие выгоды. Как мы уже могли убедиться, крупные землевладельцы, были воодушевлены серьезными прибылями, позволявшими им либо возобновлять обработку земель своими силами, либо сдавать большие участки состоятельным арендаторам, которые заблаговременно вносили плату за них с премией к рынку. И в том, и в другом случае массив земель, доступный для аренды мелким землевладельцам и скромным арендаторам, сократился.

Примерно в это же время в ландшафте Седаки стали появляться комбайны. Их внедрение во многом стало возможным благодаря тем же самым экономическим силам, за счёт которых которые ранее увеличились доходы сельских наёмных работников. Вложения в крупные комбайны стали прибыльными лишь в рамках относительного увеличения затрат на рабочую силу для уборки урожая и возможности собирать урожай практически круглый год в условиях двойного цикла земледелия[230]. Прямое и косвенное воздействие машинной уборки урожая было гигантским. Главными проигравшими почти без исключений оказались более бедные домохозяйства, чья экономическая безопасность и доходы упали почти до уровня, преобладавшего до 1970 года. Оправившись от сокращения доходов, связанного с полной потерей урожая ирригационного сезона 1978 года, они вскоре осознали, что из-за появления комбайнов эти утраты не удастся компенсировать при помощи ручной уборки уже в 1979 году. Людям снова пришлось затягивать пояса. Праздничные пиры (кендури) и свадьбы были отменены, отложены либо проводились в гораздо меньших масштабах; небольшие удовольствия, которые позволяли себе крестьяне, практически исчезли, и к 1979 году многие бедняки снова отправлялись на временные работы в город в привычных попытках свести концы с концами.

Исследование экономических последствий этих изменений для одной лишь Седаки позволяет наблюдать в уменьшенном виде более масштабные трансформации, описанные в предыдущей главе. Локальные эффекты данного сдвига в производственных методах также выявляют множество других, второстепенных последствий, которые просто теряются в любом агрегированном исследовании региона Муда в целом. В данном случае нас вновь интересуют локальные «факты», однако такие крайне важные вопросы, как их социальный смысл и реакция на них, мы пока отставим в сторону, чтобы рассмотреть их в последующих главах.

Механизация выращивания риса естественным образом представляла самую прямую угрозу для той части населения деревни, которая в наибольшей степени зависела от сельскохозяйственного наемного труда как источника своего дохода. Наиболее негативное воздействие этот процесс оказал на небольшую группу работников, которые зарабатывали только наемным трудом. Правда, в Седаке таких домохозяйств насчитывалось всего четыре, а в регионе Муда в целом оценки доли домохозяйств чистых наемных рабочих колеблются в диапазоне от 7 % до 10 %. Возможно, именно по этой причине сокращению заработных плат, вызванному механизацией, уделялось так мало внимания. Если бы это воздействие ограничивалось только указанной группой, такое невнимание, возможно, было бы оправдано, учитывая динамичный рынок труда за рамками рисового хозяйства. Однако этот процесс гораздо шире – в некоторой степени он охватывает все те семьи, которые исторически зависели от сельскохозяйственного труда в качестве одного из источников своих доходов. Как демонстрируют данные Таблицы 4.8, масштабы этой зависимости в Седаке в течение основного рисового сезона 1977–1978 годов были поразительны.

Таблица 4.8. Доля общих чистых доходов домохозяйств Седаки, полученная от оплачиваемого труда[231] на рисовых полях в основной сезон 1977–1978 годов

Как минимум четверть семей в Седаке следует относить к преимущественно наемным работникам, поскольку из этого источника поступает более половины их доходов. Все эти семьи, за исключением двух, относятся к беднейшей половине деревни, причем у них, как правило, либо так мало земли, либо так много домочадцев (или и то, и другое), что лишь наемный труд на рисовом поле позволяет им держаться на плаву. Ещё девять домохозяйств (12 %) получают от наемного труда более четверти своих доходов, а также имеется 24 домохозяйства, которым этот источник приносит как минимум некую часть денежных поступлений. Таким образом, более двух третей семей в Седаке так или иначе связаны с наемным сельскохозяйственным трудом, а для более чем одной трети эта связь имеет существенный характер. Но даже в этих показателях может присутствовать недооценка принципиальной значимости наемного труда на рисовых полях[232]. В рамках 22 домохозяйств, не имеющих доходов из этого источника, фактически половина приходится на пенсионеров или инвалидов, непригодных для такой работы.

Первым шагом в механизации выращивания риса стало использование тракторов для подготовки полей. Наём тракторов был широко распространен задолго до перехода к двойным урожаям, хотя обычно для таких задач, как разбивание комьев глинистой почвы (ланьяк), выравнивание грунта (менгилин) и боронование (сисир, меньи сир) трактора использовались в сочетании с буйволами. О важности этих животных в выращивании риса ещё в 1967 году свидетельствуют установленные Хории данные, что поголовье буйволов в Седаке было почти сопоставимо с количеством домохозяйств, а большинство жителей деревни, не имевших собственных животных, брали их в аренду. Переход к двойным урожаям способствовал использованию тракторов почти на всех этапах подготовки полей, поскольку для такой структуры земледелия скорость вспашки имеет повышенную ценность. Дополнительные издержки и потеря доходов для владельцев и погонщиков буйволов были значительны, однако крестьяне в Седаке не видели оснований зацикливаться на том, что на тот момент казалось мелкими утратами на фоне куда более существенных выгод.

Потери доходов, понесённые двумя беднейшими домохозяйствами Седаки, имеют совершенно типичный характер. Хамзах (№ 8), младший брат Разака, до внедрения двойных урожаев зарабатывал до 200 ринггитов в год, срезая рисовые стебли и вторичную поросль (мерампут) на полях других крестьян, а также время от времени получал деньги за то, что боронил землю с помощью арендованного буйвола. К 1973 году эти виды работ практически исчезли. Самад (№ 17), в чьём хозяйстве по-прежнему имеется буйвол, подсчитал, что раньше зарабатывал до 500 ринггитов в год, вспахивая и бороня более 20 релонгов для других крестьян по сдельной ставке 25 ринггитов за релонг. Теперь же он считает удачей получить за такую работу и сотню долларов в год и думает, что скоро продаст своего буйвола. Дать усреднённую оценку потерям, понесённым более бедными домохозяйствами Седаки, практически невозможно, поскольку они были постепенными и распределялись неравномерно. Но мы можем использовать данные одного агроэкономического исследования, которое продемонстрировало, что сразу после внедрения двойных урожаев в регионе Муда затраты труда на единицу посевной площади снизились на 17 % – вероятно, аналогичная оценка не будет иметь большую погрешность и в отношении потерь доходов[233]. Почти все тракторы, при помощи которых теперь обрабатываются практически все поля в Седаке, представляют собой большие четырёхколёсные машины, которые принадлежат богатым предпринимателям (как малайцам, так и китайцам), живущим за пределами деревни. Среди жителей деревни владеют тракторами только четверо. Три трактора принадлежат троим самым богатым селянам – Хаджи Кадиру, Лебаю Пендеку и Амину, – хотя эти машины являются двухколёсными моноблоками, которые используются в основном на рисовых землях их владельцев. Напротив, буйволы были распределены по хозяйствам жителей Седаки гораздо более равномерно[234].

Если механизация подготовки полей вызвала в Седаке всеобщее одобрение на фоне новых возможностей для наёмного труда, появившихся благодаря двойным урожаям, то механизация уборки риса спровоцировала гораздо больше разногласий, а то и вспышек конфликтов. Не будет преувеличением утверждение, что коммерческие комбайны заполонили рисовую равнину вокруг деревни. Впервые они появились в период сбора урожая в сезон ирригации в середине 1976 года, хотя тогда их использовали лишь один или два землевладельца, находившихся за пределами деревни. Однако пять сезонов спустя, к началу оросительного сезона 1979 года, урожай при помощи комбайнов собирался уже на 60 % рисовых земель Седаки, а через год этот показатель превысил 80 %.

Первыми жителями Седаки, ставшими нанимать комбайны, были почти исключительно крупные землепользователи, которые обрабатывали площади в шесть релонгов и более. Учитывая размеры их хозяйств, им редко хватало рабочей силы среди членов семьи, чтобы собирать свой урожай самостоятельно либо обмениваться трудовыми услугами (бердерау) с другими соседями. При этом стоимость наёмной рабочей силы для уборки риса на их полях значительно выросла в реальном выражении из-за запрета на использование тайских работников и ограничения притока мигрантов из Келантана[235]. Новый режим двойных урожаев также отдавал приоритет скорости. Новые высокоурожайные сорта риса легче повреждались после созревания; порче урожая способствовало и то, что эти сорта собирались в условиях повышенной влажности – в особенности в ирригационный сезон; а когда сезон начинался поздно, важно было быстро собрать урожай, чтобы подготовить землю к следующей посадке.

Мелкие земледельцы и арендаторы по понятным причинам не испытывали особого желания нанимать комбайны для уборки своего урожая. Для них было более оправданным и важным частично или полностью делать это самостоятельно: более оправданным потому, что они обычно были «богаче» трудом, чем землей, а более важно потому, что большее значение для них имела потенциальная экономия денежных затрат на земледелие[236]. Кроме того, представители указанной группы, конечно же, хорошо осознавали, что комбайны способны угрожать – и действительно угрожают – основным источникам заработков от наемного труда для малообеспеченных семей в деревне. И всё же даже для мелких крестьян ситуация была не столь прямолинейной. Период сбора урожая был заведомо самым выгодным временем для мужчин и женщин из бедных домохозяйств. Женщины, работавшие небольшими бригадами, могли зарабатывать порядка семи ринггитов в день, срезая рисовые колосья, а крепкие мужчины, обмолотив за день восемь-девять мешков риса, могли заработать 16–18 ринггитов – при условии, что они были готовы приступить к работе. Но вот в чём была загвоздка: всякий день, когда они убирали урожай на своей земле или обменивались трудовыми услугами с соседями, они теряли выгодную возможность заработать хорошие деньги в пиковый период спроса на труд. Не исключено, что в индивидуальном порядке использовать комбайн на своём небольшом участке имело смысл в краткосрочной перспективе, разгружая себя, чтобы потратить больше дней на наёмный труд на чужой земле. Но в коллективном плане в долгосрочной перспективе всё это выливалось в действия по принципу «разори своего соседа», поскольку комбайны замещали ручной сбор урожая на всё большей площади рисовых земель Седаки. Для некоторых (хотя и не для всех) мелких крестьян деревни возобладала краткосрочная логика, что привело к неизбежным последствиям.

Общие результаты описанного процесса становятся заметны при сравнении чистых потерь чистых доходов домохозяйств между ирригационным сезоном 1977 года, когда машинная уборка производилась только на 15 % рисовых земель, и ирригационным сезоном 1979 года, когда уже 60 % урожая было собрано комбайнами. Соответствующие данные представлены в Таблице 4.9, но поскольку приведённые показатели фиксировались по памяти людей о своих прежних заработках, их следует рассматривать как грубые приближения[237].

Доля совокупных чистых доходов, полученная от оплачиваемого труда на рисовых полях, 1977 год

Таблица 4.9. Потери чистых доходов домохозяйств Седаки из-за механизации уборки риса (со слов жителей деревни), сравнительные данные за ирригационные сезоны 1977 и 1979 годов

Самые серьезные потери, как и следовало ожидать, понесли беднейшие домохозяйства Седаки. Для домохозяйств, занимающихся исключительно наемным трудом, комбайны представляют собой экономическую катастрофу. Для ещё 22 семей, которым сельскохозяйственный труд приносит более четверти их доходов, механизация несёт суровые и совершенно однозначные последствия, учитывая общий низкий уровень доходов этой группы. Однако для более чем половины деревни (46 семей) использование комбайнов является либо преимуществом, либо – в худшем случае – палкой о двух концах. Этот факт помогает объяснить как то, почему появление механической уборки в целом получило благосклонное отношение, так и классовое основание поддержки и противодействия механизации, к которому мы обратимся в следующей главе.

Характерную модель потери доходов селянами и разнообразие этого процесса лучше всего проиллюстрировать на нескольких конкретных примерах. Карим (№ 10) арендует всего два релонга земли, а его денежные доходы во многом зависели от того, сколько ему платили за работу на молотьбе. До начала масштабного использования комбайнов он мог заработать за сезон порядка 300–400 ринггитов, не покладая рук занимаясь обмолотом риса на полях в Седаке и окрестностях. Теперь же Карим считает удачей, если ему удаётся найти достаточно работы на молотьбе, за которую он получает 100 долларов. «Если бы не машины, я бы работал и потел так же, как и ты», – добавляет он, рассказывая мне о падении своих доходов[238]. А для семьи Карима сокращение доходов оказалось ещё больше, поскольку его жена тоже потеряла работу на жатве риса. Комбайны принесли огромные невзгоды и нескольким женщинам, выполняющим роль глав домохозяйств. Росни (№ 26) – сорокапятилетняя вдова с пятью детьми, о чьём усердии знает вся Седака, – возглавляет бригаду женщин из более бедных семей, которые занимаются пересадкой и жатвой риса. Росни арендует четыре релонга земли, однако ставки аренды высоки, поэтому для содержания своей большой семьи ей приходится существенно полагаться на наёмный труд. В основной сезон урожая 1978 года Росни и её старшая дочь заработали на уборке риса 350 ринггитов на двоих, однако к ирригационному сезону 1979 года расценки за эту работу упали до 70 ринггитов. Снизились даже их заработки на работах по пересадке риса, поскольку двое из прежних нанимателей сразу предпочли засевать поля, просто разбрасывая семена по земле. Из-за того, что сейчас необходимо затянуть пояса, опасается Росни, её тринадцатилетнему сыну, возможно, придётся бросить школу. Для домохозяйств, не имеющих сельскохозяйственных земель, последствия механической уборки оказались почти катастрофическими. Тощий Мат (№ 6), бедный безземельный батрак, мог рассчитывать заработать 300 ринггитов за сезон на обмолоте риса, а его жена могла получить почти такую же сумму на жатве. Теперь же их общий заработок составляет всего 200 ринггитов за сезон. Семья частично компенсировала эту потерю доходов за счёт того, что Мат и его жена стали сажать рис[239] примерно в десяти милях к северу от Седаки, однако они опасаются, что Мату или вообще всей семье придётся уехать из Кедаха в поисках работы. В такой же ситуации оказался Пак Ях (№ 11), ещё один безземельный батрак с ещё более многочисленной семьёй с девятью детьми. Прежде он и его жена, а также их четверо детей трудоспособного возраста могли вместе заработать на уборке урожая 1400 ринггитов. Однако сейчас их совокупный доход от жатвы и обмолота риса упал примерно до 800 ринггитов, а один из сыновей решил полагаться на собственные силы и искать работу в городе.

Падение заработков, подробно описанное выше, стало ещё более серьёзным к основному сезону 1980 года, когда доля деревенских земель, на которых урожай убирался комбайнами, выросла ещё на 20 %. Кое-какую работу на ручной жатве и обмолоту риса ещё можно было найти, но для того, чтобы на неё попасть, селянам приходилось преодолевать немалые расстояния, да и в любом случае это лишь малая часть той работы, которая была доступна прежде. Вопреки ожиданиям, сдельные расценки за ручной сбор урожая – примерно 40 ринггитов за релонг на жатве и 2,5 ринггита за мешок на обмолоте – росли, несмотря на конкуренцию со стороны машин, примерно теми же темпами, что и плата за пересадку риса. Однако эти сдельные расценки обманчивы, поскольку за ними скрывается уменьшающаяся отдача на единицу трудозатрат. Основная часть того риса, который по-прежнему собирается вручную, высаживается на полях, расположенных в недоступных для машин глубинных территориях, либо там, где урожай полёг из-за внезапных ветров или дождей. В результате такие ручные работы зачастую приходится выполнять, стоя в воде по колено, когда рисовые стебли невозможно срезать или обмолотить с легкостью. Поэтому для того, чтобы собрать рис с одного релонга, женщинам может потребоваться почти в два раза больше времени, чем обычно, а мужчины, которые при хороших условиях работы могут намолотить четыре мешка за утро, в лучше случае справляются с двумя мешками. Поскольку оплата по-прежнему делается за объём выполненной работы, а не в почасовом эквиваленте, эффективная ставка заработной платы значительно снизилась. «Сегодня беднякам поручают убирать урожай только в канавах (Ла ни, алур сахаджа баги кат оран сусах)», жалуется Мустафа (№ 45).

Влияние комбайнов никоим образом не ограничивается ручным трудом, который они непосредственно вытесняют. Помимо этого, механизация уборки урожая запустила ряд последствий второго порядка, и как только эти новые возможности претворились в жизнь, они оказались для деревенских бедняков почти столь же разрушительными. Первым из этих последствий стало фактическое исчезновение такой стратегии выживания бедняков, как подбор остатков урожая. В 1978 году, ещё до того, как комбайны получили широкое применение, женщины и дети по меньшей мере из четырнадцати семей Седаки, вооружившись циновками (тикар менкуан) и граблями, регулярно спускались на рисовые поля для сбора рисовых зёрен, которые ещё оставались на уже обмолоченных стеблях. Такая практика была более распространена в основной сезон, когда почва к моменту сбора урожая была сухой, в отличие от межсезонья, когда из-за дождей и грязи подбирать остатки риса было сложно. Как правило, бедной семье удавалось насобирать таким способом три-четыре мешка риса[240]. Для малоземельных или безземельных домохозяйств это было принципиальным дополнением их продовольственного запаса, которое не требовало никаких денежных затрат, а подбирать остатки риса можно было в тот период, когда у женщин имелось мало других возможностей для заработка. По меньшей мере для одной семьи в Седаке это занятие давало основной источник продовольствия. Тощий Мат, его жена и дочь, усердно подбирая остатки урожая на протяжении почти месяца, сумели насобирать 15 мешков риса – достаточный объём, чтобы семья могла питаться в течение значительной части года. Те жители Седаки, которые собирали оставшийся на полях урожай, обычно – и вполне ожидаемо – принадлежали к наиболее бедной части населения деревни: одиннадцать из четырнадцати семей, практиковавших это занятие, относились к половине сельских домохозяйств с самыми низкими доходами.

Теперь, когда из-за появления комбайнов возможность подбирать оставшийся на полях урожай практически полностью ликвидирована, людей, которые занимаются этим после уборки, можно увидеть редко – разве что на тех немногих участках, которые были обмолочены вручную. Возместить часть связанных с этим потерь смогли только Тощий Мат и его жена, которых заставляла искать выход необходимость обеспечивать едой их большую семью. Заметив, что из комбайнов время от времени высыпается зерно, когда они резко поворачивают, застревают или глохнут, они стали ходить следом за комбайнами и провеивать (кираи) небольшие порции риса, остающиеся за машиной[241]. В удачный день эта изобретательная замена традиционного способа подбирать остатки урожая способна приносить Мату и его жене без малого два мешка риса, однако общий результат является неопределённым и нерегулярным. За исключением этой довольно уникальной адаптации к новым условиям, подбор остатков урожая в Седаке полностью остался в прошлом.

После того, как основная часть уборочных работ была механизирована, появились готовые возможности для других – не столь очевидных – изменений в модели наёмного труда, который ещё оставался востребованным. В целом наёмный труд обычно существовал в двух формах. Первая из них, преобладавшая при пересадке и жатве риса (согласно местным понятиям, это работа для женщин), представляла собой групповую сдельную систему, когда руководитель бригады (кетуам кумпулан схаре) договаривался с крестьянином, который заказывал такие работы, о ставке оплаты за один релонг. Вырученные деньги затем делились между всей бригадой. За обмолот, как правило, тоже платили сдельно, однако деньги выдавались в индивидуальном порядке либо группе из двух человек, работавших на одной бадье, исходя из объёма обмолоченного зерна. Другие работы, выполнявшиеся за пределами напряженных периодов посадки и сбора урожая, такие как ремонт дамб, прополка, пересадка растений, копание ям для сбора воды в сухой сезон, оплачивались в соответствии с системой, именуемой купан – фиксированная денежная ставка за утреннюю смену или целый день работы. В те промежутки цикла выращивания риса, когда работы немного, такие заработки были и остаются намного ниже эффективной ставки оплаты труда за уборку и пересадку урожая.

Однако за последние два года система купан всё чаще применяется к той части работ по жатве риса, которые по-прежнему приходится выполнять вручную. Этот сдвиг стал возможен именно потому, что машинная уборка вытеснили достаточно рабочей силы, чтобы существенно укрепить переговорные позиции крестьян, нанимающих работников. Если убирать рис приходится вручную, то теперь можно нанимать женщин на утренние смены. Это приносит двойной результат. Во-первых, так дешевле: если в 1979 году стандартные расценки на оплату труда уборочной бригады составляли как минимум 35 ринггитов за релонга, то в рамках системы купан можно платить 30 ринггитов, а то и меньше. Во-вторых, эта система даёт возможность крестьянину, нанимающему работников, подбирать их в индивидуальном порядке, избегая необходимости вести переговоры с уже сформированной бригадой, которую возглавляют женщины, исповедующие нечто вроде зарождающихся профсоюзных идеалов. К основному сезону урожая 1980 года почти половина риса, собранного в Седаке вручную, была получена именно таким способом, а в некоторых близлежащих деревнях система купан стала стандартной практикой во время жатвы. При пересадке риса она встречается реже, но и здесь, судя по всему, демонстрирует определённые успехи, а экономия для земледельцев (в виде потерь для нанимаемых ими работников) представляется сопоставимой[242]. При обмолоте оплата труда по системе купан происходит ещё реже, но всё же такие случаи имеют место. Предсказать, насколько распространённой станет такая практика при посеве и обмолоте, сложно, но в случае с жатвой она уже сейчас позволяет несколько снизить ставки оплаты работ и ослабляет один из немногих видов неформальной организации труда в деревне.

Более выгодное положение, в котором сейчас оказались земледельцы, нанимающие рабочую силу, проявляются и в других аспектах неформального «трудового контракта» в деревне. До 1978 года всегда было принято, что крестьянин, который нанимает бригаду для пересадки риса, в полдень кормит её полноценным обедом. Но уже в межсезонье 1979 года можно было легко заметить, что такая практика прекращается. В некоторых случаях фермеры, обеспечивавшие людей работой, вместо рыбы с карри или клейкого риса с креветками, которые раньше подавались без ограничений, в одностороннем порядке сокращали рацион работниц до сухарей и чая – теперь женщинам приходилось брать с собой собственную еду. Другие земледельцы предлагали женщинам две сдельные расценки на пересадку риса: 35 ринггитов за релонг без еды или 32 ринггита за релонг с едой. Поскольку в предшествующем сезоне стандартная ставка, включавшая питание, составляла 35 ринггитов, новые расценки фактически снижали издержки при посадке риса. Большинство бригад предпочли отказаться от еды (так или иначе рацион был сокращён до минимально необходимых продуктов), и теперь можно с уверенностью утверждать, что питание для работниц, занимающихся пересадкой риса, осталось в прошлом.

Кроме того, в те времена, когда селяне получали один урожай в год, а также в благодатный начальный период двойных урожаев крестьяне (в особенности, владевшие крупными земельными участками) обычно платили за пересадку риса и сбор урожая задолго до начала соответствующих работ. Этот аванс мог предоставляться рисом или наличными деньгами. Такая практика была выгодна обеим сторонам, поскольку землепользователь гарантировал для себя рабочие руки на своих полях в пик сезона, а работники – особенно в условиях одного урожая – получали столь необходимые им поступления в виде денег или риса в тот момент сельскохозяйственного цикла, когда их семьи были наиболее стеснены в средствах, а их запасы риса были почти исчерпаны. Разумеется, для работников получение платы вперед имело свои издержки, поскольку она была ниже на 30 % по сравнению со ставками, преобладавшими во время сбора урожая. Но к 1979 году, когда внедрение комбайнов значительно сократило спрос на рабочую силу, почти все хозяева отказались от этой практики, резонно посчитав, что даже при необходимости в ручной уборке урожая работников можно легко рекрутировать в любой момент.

После появления комбайнов прекратился или резко утратил своё значение ещё один обычай, тесно связанный с выплатой заработков авансом. Речь идёт о некогда распространённой практике, когда хозяева дарили небольшие объёмы риса сверх зарплаты своим работникам, которые помогали собирать урожай. Такие подарки представляли собой своего рода «исламскую десятину в частном порядке» (закят перибади), и, хотя данная практика никогда не имела всеобщего характера, она была достаточно распространена, чтобы отчасти формировать ожидания многих работников, занятых сбором урожая, относительно количества денег, которые они получат. Для хозяина же такой подарок во многом служил той же цели, что и выплата зарплаты авансом, – это было нечто вроде премии, которая повышала вероятность того, что ему удастся набрать необходимую рабочую силу, когда будет собран следующий урожай. Сегодня такая практика не исчезла полностью, однако уже стала исключением из правил. В случае машинной уборки урожая вопрос о подарках или выплате зарплаты авансом не имеет значения, поскольку в данном случае отсутствует какая-либо рабочая сила, кроме комбайнёров, которые являются хорошо оплачиваемыми специалистами, живущими за пределами деревни. Но сегодня даже при ручной уборке урожая, упаковке риса в мешки или их переноске хозяева делают своим работникам какие-либо дополнительные подарки крайне редко.

Косвенным и несколько замысловатым способом механическая уборка также способствовала учащению так называемого разбросного сева (табор керин) – в настоящий момент эта техника посева значительно сократила последнюю значительную возможность для наёмного труда в выращивании риса, а именно пересадку растений. Поля, засеянные таким способом, в отличие от пересаженных саженцев, вообще не имеют рядов, а растения с гораздо большей вероятностью будут иметь неодинаковую высоту. В силу этих причин задача ручной жатвы и обмолота усложняется, что, как правило, сказывается на издержках на ручную уборку урожая[243]. Однако ни отсутствие рядов на полях, ни неравномерная высота растений не являются препятствием для комбайнов – вне зависимости от того, каким способом происходил посев, плата за машинную уборку с одного релонга является стандартной. Теперь земледелец может разбрасывать семена по полю в полной уверенности, что из-за этого простого решения стоимость сбора урожая не вырастет.

Преимущества «сухого» посева очевидны. Земледелец прежде всего сокращает денежные затраты на пересадку риса, а также экономит время и труд, затраченные на выращивание рассады, уход за ней, извлечение из исходного грунта и пересадку на основное поле. Денежная экономия на этом этапе цикла выращивания риса особенно важна, поскольку расходы на пересадку требуется покрывать за счёт предшествующих накоплений, тогда как расходы на уборку урожая могут быть оплачены из поступлений за выращенный рис. В районе Седаки «сухой» посев также обладает особыми преимуществами, поскольку эта территория получает ирригационную воду одной из последних. При разбросном севе в ирригационный сезон у крестьянина есть больше шансов собрать урожай своевременно, чтобы успеть расчистить и подготовить свои поля к основному сезону, когда рис орошается дождем. Если же из-за нестабильных осадков или плохого отведения воды с полей произойдет полная или частичная гибель урожая, посеянного разбросным способом, то у крестьянина остается альтернатива – перепахать землю и снова провести разбросной сев, либо купить излишки саженцев у соседей и затем пересадить их на поле[244].

Начиная с ирригационного сезона 1979 года прогресс в использовании разбросного сева в Седаке был поразительным для всех и тревожным для многих. В предшествующем сезоне эту технику испробовали для более раннего получения урожая по меньшей мере три крупных землевладельца из соседней деревни Сунгай-Буджур (все они, кстати, имели статус хаджи)[245]. Двое из них получили урожайность выше средней, и их опыт вдохновил Абдула Рахмана (№ 41), владельца 16,5 релонга земли, попробовать использовать эту технику на одном из своих участков. Полученная урожайность оказалась неудовлетворительной (восемь мешков риса на релонг), однако это было связано в большей степени с неспособностью Абдула Рахмана тщательно ухаживать за посевами, нежели с самóй используемой техникой. К основному сезону 1979–1980 годов разбросной сев применяли 17 домохозяйств Седаки, засеявших таким способом примерно 50 релонгов, или 15 % посевных площадей, обрабатываемых жителями деревни. Четыре сезона спустя (основной сезон 1981–1982 годов) рассматриваемая техника использовалась уже почти на 40 % земель Седаки. Явное большинство среди тех селян, которые используют разбросной сев, принадлежат к относительно зажиточным домохозяйствам[246]. Как правило, это жители деревни, которые первыми внедряют новшества и лучше всего подготовлены к тому, чтобы брать на себя риски неустойчивой урожайности. Но даже они едва ли засеивали «сухим» способом больше половины своих земель[247].

Ещё более удивительно то, что к «сухому» способу посева также прибегли несколько беднейших жителей деревни. Однако в каждом из этих случаев решение использовать разбросной сев было не столько просчитанным ходом, сколько реакцией на силу сложившихся обстоятельств. Несколько бедных домохозяйств стали применять эту технику, поскольку у них не было денег на оплату расходов по пересадке и одновременно отсутствовали ресурсы семейного труда, позволяющие либо оказывать взаимные услуги по пересадке (бердерау), либо своими силами пересаживать рис на собственную землю. Например, для Бакри бин Хаджи Вахаба (№ 7), который арендует четыре релонга у своего отца, и чья жена только что родила, засев трех релонгов «сухим» способом выступал способом сэкономить деньги. Вахид (№ 2) находился в другой ситуации: его жена была больна, а сам он считал, что заработает больше, если отправится из деревни работать на стройке в городе в тот самый момент, когда обычно готовятся грядки с рассадой. Поэтому разбросной сев на половине из арендуемых им шести релонгов как позволил Вахиду сэкономить деньги, так и освободил его время для того, чтобы наняться на стройку. Однако большинство бедняков в Седаке неохотно идут на такие риски, если их к этому ничего не принуждает, поэтому использование разбросного сева, скорее всего, пока будет в основном ограничиваться крупными землепользователями. В силу той же причины женщины из бедных семей получали основную часть своих заработков от пересадки риса именно благодаря тому, что выполняли эту работу на землях относительно крупных хозяев. По мере того, как разбросной сев распространяется на всё большее количество земель, у бедных домохозяйств земля уходит из-под ног. Насколько масштабным станет использование этой техники, предсказать невозможно, но, судя по всему, оно пользуется поддержкой сельскохозяйственных властей региона Муда[248].

Таким образом, вторичные эффекты машинного сбора урожая были по меньшей мере столь же масштабными, как и его прямое воздействие. Помимо практически полного устранения ручной уборки и обмолота, появление комбайнов привело к тому, что сбор оставшегося на полях риса стал невозможен. Комбайны ускорили переход к новой форме оплаты труда (купан), которая фактически снижает плату за те немногие виды ручного труда, которые ещё оставались доступными. Они стимулировали расширение разбросного сева, из-за чего заработки за пересадку риса сократились почти наполовину. Механическая уборка способствовала тому, что крупные землевладельцы увольняли мелких арендаторов и сами принимались за обработку земли, а также помогла формированию коммерческого класса арендаторов, располагающих деньгами и техникой, которые могли арендовать большие участки на длительный срок по повышенным ставкам. Большинство этих изменений, пусть и не все, увеличили доходы обеспеченных домохозяйств Седаки, а что касается бедных домохозяйств, то все они без исключения столкнулись со снижением доходов[249].

Между тем в совокупности перед нами не просто количественный рост относительного неравенства, а ряд количественных изменений, которые превращаются в изменение качественное: повышение «степени» приводит к появлению нового «вида». Достаточно лишь отметить, что крупному земледельцу, который засевает свои поля разбросным способом и нанимает комбайн, когда урожай созрел, вообще не нужно давать оплачиваемую работу ни одному из деревенских бедняков. Крупному землевладельцу, в свою очередь, вообще не требуется сдавать землю в аренду своим бедным соседям или нанимать их для работы на своих полях. Традиционная экономическая связь между богатыми и бедными в виде наемного труда и аренды была почти разрушена. С одной стороны, появился всё более коммерческий класс крупных землепользователей, а с другой – гораздо более многочисленный класс, который можно лишь в самом общем приближении именовать «полупролетариями». «Самое общее приближение» (looseness) в данном случае неизбежно, поскольку эти люди по-прежнему держатся за свои небольшие рисовые поля, однако они определенно всё меньше и меньше являются аграрным пролетариатом, поскольку производство теперь осуществляется в значительной степени без их участия. И если они когда-нибудь вообще станут пролетариатом, то это произойдет в городах и на плантациях Малайзии, а не на рисовых полях, где их услуги больше не требуются.

Тем временем уже запущен процесс квазипролетаризации, который связывает многих сельских жителей вовсе не с производством риса, а с городской экономикой за пределами Седаки и даже за пределами Кедаха. Если на первой стадии перехода к двойным урожаям мелкие земледельцы могли позволить себе не отправляться на заработки в города, то на втором этапе этого процесса ситуация драматично развернулась вспять. Постоянный исход населения, являвшийся устойчивой особенностью аграрных территорий Кедаха после Второй мировой войны, снова превратился в демографическое кровопускание. Начиная с 1978 года восемь глав семей Седаки (семеро из них относились к беднейшим сельских домохозяйствам) регулярно покидали деревню в поисках временной работы на стройках в Куала-Лумпуре, Пинанге и других городских центрах. Могло уехать и ещё больше людей, если бы некоторые жители Седаки не считали себя слишком старыми для такого труда или не испытывали неуверенность в том, что найдут работу. Двенадцать женатых мужчин подали заявки на участие в программах переселения за пределы Кедаха, хотя их шансы на успех невелики[250]. В поисках работы в каком-нибудь другом месте из Седаки уехали почти три десятка не связанных узами брака мужчин и женщин – многие временно, а несколько человек навсегда. Несомненно, многие из них в конечном итоге уехали бы в любом случае, однако локальные изменения в землепользовании и занятости, идущие с 1977 года, способствовали тому, что это произошло раньше.

Непосредственной причиной этого исхода стала полная отмена ирригационного сезона 1978 года, случившаяся из-за засухи. Потери всего урожая и отсутствие оплачиваемых работ, которые мог обеспечить этот сезон, оказалось достаточно, чтобы многие мелкие земледельцы и батраки временно отправились в город. А те, кто остался в деревне, накапливая долги, в следующем сезоне не только столкнулись с посредственным урожаем, но и обнаружили, что их доходы в период его уборки существенно сократились из-за конкуренции со стороны комбайнов. Сразу после посадки риса следующего урожая многие из этих людей уехали из Седаки вместе со своими взрослыми сыновьями в надежде возместить свои потери и выплатить долги ростовщикам и лавочникам.

В результате возник, вероятно, самый большой эмиграционный поток селян в поисках работы, о котором только можно вспомнить[251]. За месяц-другой работы большинству женатых мужчин среди тех, кто покинул деревню, удавалось отложить из своих заработков 200 ринггитов, а то и больше для поддержки их семей в Седаке. «Там остались только те, кто не был готов к работе (Тингал оран так парат сабаджа)», – так охарактеризовал ситуацию один из уехавших из деревни мелких арендаторов, пусть его слова и звучат преувеличенно. В близлежащих сёлах этот исход был, пожалуй, ещё более выраженным, и остаётся мало сомнений в том, что для бедных домохозяйств и мелких земледельцев, которые остаются в Седаке, временная миграция в поисках наёмной работы превращается в образ жизни. Пока городская экономика обеспечивает функционирование этого предохранительного клапана, он будет оставаться единственным средством, при помощи которого находящиеся в критическом положении семьи Седаки смогут сохранять точку опоры в сельском сообществе.

Локальные институты и экономическая власть

Ассоциация земледельцев

То гигантское воздействие, которое переход к двойным урожаям в регионе Муда оказал на землепользование, доходы и социальные отношения, неизбежно отразилось и в характере местных институтов. В Седаке этот процесс можно наиболее ощутимо наблюдать на примере краткой истории Ассоциации земледельцев, учреждённой на основании специального закона в 1967 году и изначально предназначавшейся для предоставления образовательных и кредитных возможностей в сфере рисоводства для всех крестьян этой местности. Возможно, ассоциация так и не оправдала первоначальных обещаний, но превосходно послужила другим целям. Местное отделение ассоциации в соседнем Кепала-Батасе теоретически обслуживает более двух десятков деревень с населением около 1800 семей, однако за весь период существования этой организации в неё вступили представители лишь 600 семей. Подавляющее большинство мелких землевладельцев и арендаторов никогда не присоединялись к ассоциации, считая затраты на это слишком большими, а выгоды слишком незначительными. Местные члены малайской оппозиционной политической партии ПАС, включая многих из довольно зажиточных селян, тоже никогда не вступали в Ассоциацию земледельцев, полагая, что ею рулит государство в интересах правящей партии – и в большинстве случаев так оно и было. В результате филиал ассоциации в Кепала-Батасе, как и большинство других её региональных подразделений, стал марионеткой богатых крестьян, связанных с ОМНО.

Сами крестьяне, говоря об Ассоциации земледельцев, называют её аббревиатурой МАДА, имея в виду не саму эту организацию, а государственную структуру – Администрацию сельскохозяйственного развития региона Муда, которая руководит деятельностью ассоциации. Основная функция ассоциации – как в восприятии крестьян, так и на практике – заключается в предоставлении кредитов на производственные цели и удобрений. Кредиты выделяются членам ассоциации для покрытия расходов на аренду тракторов (по состоянию на 1979 год – 30 ринггитов за релонг за два прохода трактора по полю), исходя из площади обрабатываемой земли, а удобрения выдаются в натуральном виде[252]. Когда ирригационный сезон 1978 года был отменен, и крестьяне столкнулись с множеством невзгод, МАДА также распоряжалась крупной программой помощи пострадавшим от засухи (бантуан кемарау), в рамках которой трудовым бригадам щедро платили за работы по очистке водоотводных и ирригационных каналов. Кроме того, МАДА предоставляет небольшие займы для таких начинаний, как обустройство рыбоводческих прудов и разведение мясного скота, а также время от времени организует «учебные туры» за государственный счёт в такие отдалённые территории, как Суматра и Сингапур. Таким образом, МАДА рассматривается не столько как структура, к которой прикреплена автономная Ассоциация земледельцев, сколько как источник кредита и патронажа, распределяемых прежде всего между её членами.

В Седаке все эти милости достаются преимущественно 18 жителям деревни (16 семей), перечисленным в Таблице 4.10. В ряде аспектов эти люди стоят особняком на фоне деревни в целом. Все они, кроме двоих, принадлежат к наиболее зажиточной половине домохозяйств Седаки, а 12 относятся к самым богатым двум десяткам семей. Средняя площадь земель, которые они обрабатывают, составляет 8,3 релонга на одно хозяйство – это намного выше среднего показателя по деревне а целом, – а в совокупности на них приходится 139,5 релонга, или без малого 43 % от общей площади рисовых полей, возделываемых жителями Седаки. В политическом плане все члены ассоциации, кроме двоих, являются одновременно и членами местного отделения правящей партии[253]. По сути дела, в Персатуан Пеладан вступили все из 20 наиболее богатых семей, поддерживающих ОМНО, кроме трех[254], хотя ни одна из семи семей, поддерживающих ПАС, к ассоциации не присоединилась[255]. Таким образом, перед нами следующая картина: членство в ассоциации почти исключительно ограничено классом богатых земледельцев, связанных с доминирующей партией. Эта связь настолько тесна, что именно четверо избранных лидеров местного отделения Ассоциации земледельцев – Дауд бин Хаджи Джаафар, сын Хаджи Джаафара (№ 70), Басир (№ 64), Амин (№ 72) и Фадзил (№ 42) – формируют небольшую клику, которая на практике контролирует в деревне политические вопросы. Что же касается бедных жителей Седаки, то вне зависимости от их партийной принадлежности они почти в полном составе красноречиво отсутствуют в Ассоциации земледельцев – присоединиться к ней отважились только два представителя этой группы[256].

Таблица 4.10. Список жителей Седаки, являющихся членами Ассоциации земледельцев, с указанием владения акциями, площади земель, позволяющих претендовать на получение кредитов, площади фактически обрабатываемых земель, политической принадлежности и уровня доходов, июнь 1979 года

* Главы домохозяйств или (в трех случаях) их непосредственные родственники, являвшиеся членами исполнительного комитета ОМНО в Седаке.

** Сыновья Хаджи Джаафара, т. е. речь идёт о членах одной и той же семьи.

Контроль над местным отделением Ассоциации земледельцев принёс этой небольшой элите значительные прибыли. Наиболее явным образом это обогащение проявляется в такой сфере, как получение кредитов под урожай и на производственные цели. За четырьмя исключениями, члены Ассоциации земледельцев берут кредиты на значительно большие площади земли, чем они фактически обрабатывают (см. Таблицу 4.10). Тем самым они гарантируют себе дополнительные займы по субсидированным ставкам и излишки удобрений, которые могут выгодно продавать крестьянам, не являющимися членами ассоциации[257]. О происходящем прекрасно осведомлены штатные сотрудники офиса МАДА в Кепала-Батасе, где происходит это мелкое, но систематическое мошенничество с кредитами. Занимаясь пособничеством в приписках дополнительных земель, они пытаются сохранить свои посты и избежать конфликтов с сельскими лидерами правящей партии. Например, Дауд бин Хаджи Джаафар, сын старосты Седаки (№ 70), заявляет 30 релонгов земли и получает заём в 900 ринггитов наличными, хотя на самом деле он имеет право заявить лишь семь релонгов и получить 210 ринггитов; Басир (№ 64), владелец лавки и политический авторитет Седаки, обрабатывает только семь релонгов, но берет кредиты под 20 релонгов, что обеспечивает ему оборотные средства по субсидированным процентным ставкам.

Эти кредиты на производственные цели можно назвать «займами» лишь по самым снисходительным меркам. К июню 1979 года для шестерых из 18 членов ассоциации эти займы, по сути дела, превратились в прямые субсидии, поскольку указанные лица просто воспользовались возможностью их не погашать (в Таблице 4.10 они указаны как «не соответствующие критериям»). Ещё как минимум четверо селян не указаны в списке членов ассоциации, потому что какое-то время назад они не смогли рассчитаться по своим займам и больше не утруждают себя уплатой взносов. Из остальных двенадцати членов ассоциации, имевших на середину 1979 года более или менее приличную репутацию, по меньшей мере двое – Басир (№ 64) и Гани Лебай Мат (№ 54) – в следующем сезоне перестали платить по своим обязательствам и лишились права на получение новых займов. В частности, Басир задолжал Ассоциации земледельцев около двух тысяч ринггитов.

Согласно оценкам уполномоченного сельскохозяйственного чиновника, возглавляющего местное отделение ассоциации, критериям предоставления кредитов на производственные цели по-прежнему соответствуют менее половины её членов. Несмотря на смягчение графика выплат после засухи 1978 года, от которой пострадали даже зажиточные земледельцы, просрочка выросла. Однако причины невыплаты займов не имеют ничего общего с платежеспособностью членов ассоциации. В качестве некоей отдельной группы они принадлежат к той зажиточной прослойке населения деревни, для которой самым легким решением является взять в долг у китайских лавочников или – более вероятный вариант – погашать производственные издержки из собственных обильных сбережений. Таким образом, если МАДА в дальнейшем откажется предоставлять им кредиты, эта санкция окажется для них лишь незначительным неудобством, которое к тому же почти не идёт в сравнение с привлекательностью решения попросту присвоить до двух тысяч ринггитов в виде фактической субсидии. Обладая политической мудростью, порожденной опытом, эти люди знают, что их не будут преследовать, и легкомысленно игнорируют периодически приходящие им письма с требованием вернуть долг. Как сетует местный уполномоченный сельскохозяйственный чиновник, «тут замешана политика: если мы примем меры, то [на неплательщиков] будут напирать суды [с требованием погасить долг], а политическая партия ведь хочет получать голоса людей» (Олех Керана политик кампур калау амбил тиндалеан, малеамах нак текан… дан парти политик мау муара)[258]. Логика безупречная, но неполная: судебное преследование с требованием погашения долга оттолкнет от неё не рядовых членов, а именно тот класс крупных земледельцев, которые являются местными лидерами партии в деревне[259]. Безрассудное преследование должников может выступить для самого этого института в качестве coup de grace [смертельного удара – фр.].

Узкопартийный и классовый характер Ассоциации земледельцев никогда не вызывал серьёзных сомнений. С самого начала она управлялась от имени и по поручению класса крупных земледельцев и землевладельцев, связанных с правящей партией. В сельской политике и классовых отношениях этот признанный факт сам по себе выступал не более чем незначительным раздражителем – малоприятным свидетельством того, что небольшая олигархическая группа пользовалась привилегированным доступом к кредитам от Персатуан Пеладан. Однако в середине 1978 года узкопартийный характер МАДА и Ассоциации земледельцев стал более заметным и язвительно декларативным в ходе реализации программы помощи пострадавшим от засухи. К редкой удаче многих земледельцев, засуха совпала по времени с предвыборной кампанией 1978 года, что позволило правящей партии убить двух зайцев одним выстрелом, используя свой патронаж. МАДА – с её отделениями, разбросанными по рисовой равнине региона Муда, профессиональным административным штатом и тесными связями с ОМНО – казалась логичным инструментом для широкомасштабного распределения помощи. Однако результаты продемонстрировали отчетливые признаки политического и классового характера МАДА.

Программа помощи пострадавшим от засухи была задумана как трудоемкий проект общественных работ. На практике же затраты на заработную плату оказались более существенными, чем объем трудозатрат: за два дня работы на расчистке окрестных каналов многие жители Седаки получили до 80 ринггитов, хотя типичный их заработок за день работы составлял не более десяти ринггитов. В Седаке набору работников предшествовало обследование каждого домохозяйства, которое проводили представители Ассоциации земледельцев, задававшие вопросы о численности семей, доходах и обрабатываемых площадях земли, – на основании этих сведений составлялся индекс соответствия критериям программы, исходя из потребностей домохозяйств. Фактически набором работников и контролем за выполнением ими задач занимался избранный глава малого сельскохозяйственного подразделения (Кетуа юнит) – а именно ставленник ОМНО Мат Тамин из соседней деревни Сунгай-Тонкан. Как только работы начались, на близлежащее подразделение МАДА хлынул шквал жалоб, поскольку стало понятно, что при отборе кандидатов большое значение имела партийная принадлежность нуждающихся лиц. Например, тем сельским беднякам, которые были известные в качестве сторонников ПАС, улыбалась удача, если они попадали на общественные работы один раз, тогда как бедняков, связанных с ОМНО, нанимали в среднем дважды[260]. Жалобы поступали не только от членов ПАС: даже мелкие земледельцы, отдававшие предпочтение ОМНО, отмечали, что богатые представители их партии сполна использовали выгодную возможность заработать легкие деньги. Два сына Хаджи Салима, исключительно богатого крестьянина, проживавшего неподалеку от Седаки и имевшего 40 релонгов земли, грузовики и трактора, были наняты на общественные работы дважды. Сын Лебая Пендека (№ 73), самого богатого землевладельца-сторонника ОМНО в деревне, тоже был нанят дважды, а его брат получил контракт на строительство курятника для Ассоциации земледельцев в рамках её программы помощи пострадавшим от засухи, что принесло ему чистый доход более 500 ринггитов. При этом многим членам ПАС, обратившимся за работой, сообщили, что бланки заявок кончились. Обвинения в этой схватке за рабочие места сыпались одно за другим. Руководителям трудовых бригад вменяли то, что они набирали фиктивных работников и прикарманивали себе их жалование, вымогали откаты у тех, кого нанимали реально, и отдавали предпочтение своим родственникам и политическим союзникам. По утверждению селян, каждый из бригадиров, нанимавших работников, «поднял» на программе помощи пострадавшим от засухи от двух до трех тысяч ринггитов. Горький осадок, оставшийся после этих манипуляций вокруг программы, во многом обусловил поражение Мата Тамина от своих же однопартийцев, входивших в Ассоциацию земледельцев, когда несколько месяцев спустя он выставил свою кандидатуру на перевыборы. Младший брат Басира, живущий неподалеку от Седаки и работающий в правительственных органах сотрудником по информационным вопросам, и вовсе заявил, что скандалы с распределением помощи пострадавшим от засухи несут прямую ответственность за низкие результаты ОМНО во многих округах региона Муда на последующих всеобщих выборах.

Правящая партия в Седаке

Упоминая членов отделения Ассоциации земледельцев в Седаке, необходимо иметь в виду, что эти же люди одновременно являются и местными лидерами ОМНО, а также «официальными лицами», выполняющими в деревне административные функции. В частности, 13 из 18 действующих членов Персатуан Пеладан в настоящий момент являются и представителями Деревенского комитета по развитию (Джаватанкуаса Кемаджуан Кампун, ДжКК), избранными туда местным отделением ОМНО, либо занимали соответствующие должности прежде[261].

За исключением лишь трех семей, которые можно назвать «занимающими выжидательную позицию» (fence sitters [буквально: сидящие на заборе][262]), политическая принадлежность каждой сельской семьи общеизвестна. 43 семьи (58 %) в Седаке находятся в лагере ОМНО, а ещё 28 (38 %) отдают предпочтение ПАС. Однако за этими подсчетами скрываются масштабные различия в том, насколько открытым и активным является членство в одной и другой партии. Помимо небольшого ядра активистов каждой партии – в случае ОМНО оно формируется из числа наиболее влиятельных жителей деревни, – существуют и рядовые члены, чья партийная принадлежность имеет преимущественно пассивный характер. В действительности немало селян открыто называют себя лишь последователями (Пак Турут), которые примкнули к ОМНО, чтобы «быть на стороне большинства» (себелах баньяк) и претендовать на мелкий патронаж.

Членам ОМНО доступны значительные выгоды. Для состоятельных селян членство в ОМНО может означать возможность получить лицензию на такси, кредит на развитие малого бизнеса, разрешение на управление небольшой рисовой мельницей или грузовиком, а также работу в местных органах власти. На ежегодном районном собрании ОМНО, проходившем в начале 1979 года, видный партийный лидер из Гуар-Чемпедака открыто жаловался на тех, кто вступил в партию лишь для того, чтобы подать заявку на получение лицензии на такси, а сразу после её получения перестал платить взносы или посещать собрания. Выгоды для рядовых членов более скромны, но не менее важны. Мечту многих молодых людей – стать участником государственных программ переселения на новые земли – могут реализовать только те, кто сделал выбор в пользу ОМНО, поскольку в процессе отбора кандидатов открыто используются политические критерии. Директор близлежащей к Седаке начальной школы предоставляет бедным деревенским семьям несколько небольших целевых субсидий, покрывающих расходы на покупку школьной формы и тетрадей. Эти субсидии выдаются на основании списка, предоставляемого местным лидером ОМНО Басиром, в котором редко присутствуют имена детей из бедных семей сторонников ПАС. Дополнением подобного патронажа, разумеется, выступает распределение займов и рабочих мест, обеспечиваемых Ассоциацией земледельцев, которая осуществляет свои функции через то же самое взаимосвязанное деревенское руководство.

Однако самое заведомо крупное и неоднозначное распределение подобных мер патронажа состоялось в конце 1979 года, когда Седака была выбрана в качестве получателя более 20 тысяч ринггитов в рамках Программы деревенского благоустройства (Ранчанган Пемулихан Кампун, RPK/ПДБ). Как и в случае с программой помощи пострадавшим от засухи, была проведена перепись всех деревенских домохозяйств для установления их доходов и потребностей, после чего семьям были предоставлены субсидии на приобретение пиломатериалов, цинковых кровельных материалов, цемента, септических ёмкостей и туалетов. К этому эпизоду мы ещё обратимся в деталях ниже, а здесь стоит отметить, что средства распределялись по совершенно партийным критериям небольшой «бандой четырёх»[263], которая неформально контролирует местное отделение ОМНО и Деревенский комитет по развитию, в составе Басира, Дауда бин Хаджи Джаафара (сына старосты), Карима и Фадзила. Отбор был настолько тенденциозным, что к началу 1980 года определить политическую принадлежность практически каждого домохозяйства в Седаке можно было во время случайной прогулки по главной деревенской дороге – никаких скрупулёзных интервью для этого не требовалось. Дома с новыми крышами, стенами из новых пиломатериалов, а возможно, и с новыми пристройками принадлежали сторонникам ОМНО, а все остальные – последователям ПАС.

Таким образом, сельская социология ОМНО вполне однозначна. В ней доминируют несколько зажиточных семей, которые в полной мере воспользовались преимуществами своей роли – преимуществами, источником которых почти без исключения выступала та или иная разновидность государственного патронажа. Что же касается рядовых сторонников ОМНО, то к ним в значительной степени относятся семьи, которые тесно связаны с представителями этой мелкой олигархии и/или часто выполняют для них наёмные работы. В частности, 10 из 16 беднейших семей сторонников ОМНО имеют тесные кровные, брачные или трудовые связи с более богатыми домохозяйствами, поддерживающими эту партию, – данное обстоятельство, возможно, и не объясняет лояльность в её отношении, но по меньшей мере способствует её укреплению[264]. На деревенском уровне ОМНО представляет собой лишь конечное звено в необъятной цепочке родственных связей и патронажа, которая распространяется на муким (подокруг), отдельные округа и весь штат. За пределами деревни значение родственных связей уменьшается, тогда как роль патронажа становится первостепенной. На районном уровне лидеры ОМНО набираются преимущественно из числа государственных служащих, школьных учителей и богатых земледельцев, чьи деловые интересы зависят от государственных займов или контрактов. На вершине партийной конструкции ставки, естественно, выше, чем в её основании, однако раствор, поддерживающий исправность этой структуры на каждом уровне, узнаваемо однороден.

Несмотря на ощутимые преимущества членства в ОМНО, в Седаке остается немало членов ПАС, хотя эту оппозиционную силу едва ли можно назвать преуспевающей в институциональном смысле. Десятилетие назад большинство в Седаке составляли именно члены ПАС, однако с тех пор староста деревни Хаджи Джаафар, и несколько семей, занимающих в селе ключевые позиции, перешли на другую сторону, а большинство новых домохозяйств, перебравшихся в Седаку, присоединились к ОМНО. Дрейф в направлении правящей партии резко усилился после всеобщих выборов 1978 года, когда правительство штата Кедах предприняло чистку всех деревенских комитетов развития (ДжКК), чтобы гарантировать, что их членами будут исключительно представители ОМНО. В некоторых деревнях, где преобладала ПАС, это означало либо упразднение таких комитетов, либо – более вероятный вариант – включение в их состав представителей одной или двух сельских семей, поддерживавших ОМНО. В Седаке это повлекло за собой изгнание двух членов ПАС, которые были избраны в состав комитета и до этого момента помогали сохранять на локальном уровне фасад беспристрастности. С тех пор ПАС ведёт в деревне невнятное существование. За исключением общества, предоставляющего пособия в случае смерти (Хайрат Кематиан), которое оплачивает похороны многих членов партии в обмен на небольшой ежегодный взнос, приверженцы этой партии в Седаке преимущественно занимаются тем, что деморализовано ворчат, предаются социальному эскапизму и дискредитации оппонентов. Открытая конфронтация случается редко, хотя некоторые избегают Басира и бойкотируют его магазин. По поводу деревенского комитета у членов ПАС теперь имеется собственная шутка: они расшифровывают его сокращённое название ДжКК как джанган качау керджа ками, что в вольном переводе означает «Не суйте свой нос в наши дела»[265].

При всех материальных стимулах, благоприятствующих членству в ОМНО, тем более удивительно, что весьма значительное меньшинство домохозяйств Седаки до сих пор сопротивлялось подобному обольщению (см. Таблицу 4.11).

Таблица 4.11. Политическая принадлежность домохозяйств Седаки по уровню доходов

Сопротивление в особенности заметно среди беднейших слоев населения деревни: их представители более чем вдвое чаще принадлежат к оппозиции, чем их более состоятельные соседи. То, что большинство селян должны были присоединиться к ОМНО, не требует объяснений, учитывая очевидные преимущества такого решения. Однако причины, по которым большинство деревенских бедняков (и меньшая часть зажиточных селян) решили остаться в лагере ПАС, вопреки своим материальным интересам, требуют анализа. Таких причин, судя по всему, несколько. Одна из них заключается в том, что приверженность селян той или иной партии произрастает из более старых, имеющих семейную основу местных группировок, которые существовали задолго до создания политических партий. Например, Хаджи Кадир, самый богатый человек в Седаке, вместе со своим отцом и двумя братьями составляли нечто вроде миноритарной фракции в деревенской политике на протяжении как минимум трех десятилетий. А поскольку все четыре указанные домохозяйства достаточно состоятельны, это помогает объяснить лишь то, почему фракция ПАС является, так сказать, «указующей», а не привлекательность этой партии для большинства бедных жителей Седаки. Для такого объяснения необходимо опираться на сочетание семейных связей, особых материальных интересов, стратегию ОМНО – и не в последнюю очередь на моральную привлекательности оппозиции. Семейные узы оказывают своё влияние по меньшей мере в четырех или пяти случаях, когда отцы (зачастую не проживающие в Седаке) отдельных жителей деревни были открытыми и ярыми сторонниками ПАС. Однако ничего похожего на рассмотренную выше модель ОМНО не обнаруживается. Родственные или трудовые связи, которые способны правдоподобно объяснить принадлежность к оппозиции, можно найти лишь для семи из 20 беднейших домохозяйств Седаки, отдающих предпочтение ПАС. Ещё более поразительно наличие по меньшей мере пяти относительно бедных членов ПАС, чья партийная принадлежность, некоторым образом, несовместима с их очевидными экономическими интересами – иными словами, доходы этих сторонников ПАС от наемного труда в значительной степени зависят от членов ОМНО.

Во-вторых, многие сторонники ПАС (за исключением самых бедных селян) уже давно являются участниками относящегося к этой партии общества, выплачивающего пособия в случае смерти. В случае выхода из ПАС они автоматически потеряют право на покрытие похоронных расходов, в которое уже вложили значительные средства. Поскольку ПАС успешно удалось связать эту традиционную форму социального страхования с членством в партии, в ОМНО недавно попытались фактически скопировать эту формулу.

В-третьих, в рамках деревенской стратегии ОМНО не слишком поощряется масштабное дезертирство из ПАС. Лидеры ведущей партии Седаки, похоже, приняли на вооружение политику «минимальной выигрышной коалиции», используя меткую формулировку теории игр. Иными словами, установив контроль над деревней, они не стремятся увеличить своё большинство до значительных масштабов, чтобы не слишком сильно размыть и распылить те материальные преимущества, которые даёт членство в их партии.

В-четвертых, ПАС обладает значительной моральной привлекательностью даже несмотря на то, что присоединение к оппозиции способно мало что принести в материальном плане. Эта привлекательность лишь в малой степени проистекает из претензии партии на бóльшую верность догматам ислама. В этом отношении члены ПАС не больше соблюдают внешнюю сторону религиозного ритуала и демонстрируют ортодоксальность, чем представители правящей партии в Седаке. Скорее, речь идёт о некоем сплаве классовых проблем, этнических и религиозных настроений, а также о популистской оппозиции политике властей и неравенству, которым она способствовала. Такая комбинация неудивительна, учитывая то обстоятельство, что ПАС выступает единственным открытым институциональным механизмом оппозиции, который встречает в малайском сообществе терпимое отношение – хотя и не без труда[266]. Когда бедные члены ПАС упоминают ОМНО в локальном контексте, они имеют в виду не рядовых представителей правящей партии, многие из которых столь же бедны, как и они сами, а богатые семьи Седаки, которые управляют её местным отделением, и стоящую над ними коалицию государственных служащих, богатых землевладельцев и бизнесменов со связями, контролирующую ОМНО на уровне района. ОМНО для небогатых сторонников ПАС выступает почти синонимом «имущих» (гологан берада) и «правительства». Несмотря на то, что ПАС не удалось завоевать власть в Кедахе, она привлекает многих бедных земледельцев, поскольку выступает «религиозно окрашенным массовым движением в защиту крестьянских интересов»[267]. Члены партии в Седаке подчеркивают, что она представляет только одну расу и одну религию, тогда как ОМНО с её партнёрами по коалиции не может защищать одних лишь малайцев и их религию. Вопросы расы и религии понимаются большинством бедных членов ПАС таким образом, что они неразрывно соединяются с проблемами классовых отношений и нуждами мелкого крестьянства, которое вполне обоснованно ощущает себя находящимся под угрозой. Таким образом, как мы ещё увидим, представления об эксплуатации, о правах на работу, землю и благотворительность – иными словами, все принципиальные материальные вопросы – находят своё выражение посредством того, что воспринимается в качестве норм малайского сообщества и требований ислама к благочестивому поведению. Когда звучит утверждение, что ОМНО защищает состоятельных людей и практически ничего не делает для помощи менее зажиточным крестьянам, оно одновременно подразумевает, что ОМНО нарушает как малайские, так и исламские ценности[268].

Наконец, было бы ошибочно игнорировать тот элемент чистой гордости и упрямства, который удерживает членов ПАС от перехода в другую партию, несмотря на цену, которую они платят в виде отказа от патронажа ОМНО. Они уже продержались достаточно долго, чтобы теперь возводить в достоинство то, что с точки зрения лидеров ОМНО, вероятно, выглядит необходимостью, и не желают отказываться от общественного и личного удовлетворения от следования своему политическому пути из принципа, без какого-либо материального вознаграждения. Этот дух стоек и достаточно укрепляет людей, чтобы бедняк Таиб, сообщивший друзьям, что подумывает сменить партию по настоянию своей жены, не решился на этот шаг, поскольку, по его словам, он опасается, что его приспособленчество вызовет презрение со стороны друзей из ПАС. Если угодно, то недавние эпизоды, связанные с помощью пострадавшим от засухи и «программой сельского благоустройства», где неприкрыто восторжествовал партийный принцип, способствовали нарастанию ожесточенности и решимости членов ПАС.

Против ПАС выступает грозная коалиция состоятельных семей, которые монополизировали функции ОМНО в сельском сообществе (см. Приложение С, Таблица 4). Одиннадцать жителей Седаки, которые сейчас или в недавнем прошлом были функционерами или членами деревенского комитета по развитию, возделывают в среднем почти 13 релонгов земли (примерно втрое больше, чем среднее местное хозяйство[269]) и, за единственным исключением, принадлежат к самой богатой половине домохозяйств. Есть и ещё одно звено, которое скрепляет их политику: все эти одиннадцать домохозяйств, за исключением двух, связаны с государством в таких сферах, как занятость, лицензии или кредиты[270]. В одном или двух случаях данные связи предшествовали политической активности их обладателей, а для остальных они представляют собой желанные плоды выигрышного выбора. Возможно, что исходно речь шла о простом политическом предпочтении, однако теперь этот выбор настолько зацементирован потоком материальных благ, что стал совершенно необратимым.

Уже упоминавшийся «ближний круг» своих людей, контролирующих не только ОМНО, но и местное отделение Ассоциации земледельцев и Комитет молитвенного дома (сурау), связан плотной сетью родственных связей. Например, Басир доводится племянником старосте деревни (чей сын, в свою очередь, входит в ближний круг), дядей ещё одному участнику этого круга, а заодно и племянником Хаджи Салиму, возглавляющему районное отделение ОМНО. Дед Басира был чиновником на уровне подокруга (пенхулу), а его брат является штатным местным сотрудником Министерства информации. Благодаря своему богатству, семейным связям и примечательной личной энергии Басир почти безраздельно доминирует в местном отделении ОМНО и сельском подразделении Ассоциации земледельцев. Он заседает в исполнительных комитетах государственной начальной школы, частной религиозной школы (Секстах Араб), мечети, кооперативной рисовой мельницы и близлежащего рынка, расположенных в соседнем Кепала-Батасе. Главенство Басира не только признают другие участники ближнего круга – его роль намного затмевает позицию номинального старосты деревни Хаджи Джаафара, который предпочитает оставаться уважаемым сторонним наблюдателем.

Таким образом, от местного политического конкурента предводителей ОМНО отличает не только и даже не столько их богатство. Лидеры ПАС также являются обеспеченными людьми, однако они представляют лишь небольшое меньшинство «ключевых» домохозяйств[271]. Отличительной особенностью лидеров ОМНО в Седаке стала растущая зависимость их домохозяйств от различных форм государственного патронажа и имеющегося у них привилегированного доступа к институтам, которые этот патронаж распределяют – Ассоциации земледельцев, главы подокруга (пенхулу), начальной школы, районной администрации и т. д. Но влиятельность этих людей, конечно же, основана не только на патронаже. Многие лидеры по-прежнему связаны друг с другом и с частью рядовых членов партии родственными отношениями. Такие семейные связи развиваются и расширяются благодаря традиционным деревенским институтам наподобие общества предоставления пособий на случай смерти (хайрат кематиан), «общества тарелок и чашек» (сьярикат пинган манкук), которое предоставляет посуду для пиров, и ассоциаций взаимного кредитования по ротационной схеме (кут)[272] – функционирование этих институтов основано преимущественно на партийной принадлежности.

Однако сегодня партии в деревне во многом не хватает той социальной сплоченности, которую десятилетие назад обеспечивали прочные материальные узы в виде арендных отношений, занятости и благотворительности. До перехода к двойным урожаям патронаж преимущественно был сугубо местным делом: для семей лидеров ОМНО было в порядке вещей способствовать благосостоянию тех, кого они нанимали на различные работы, кому они сдавали в аренду землю и предоставляли небольшие займы и подарки (зачастую это были одни и те же люди). Как уже было показано, экономические возможности, открывшиеся благодаря двойным урожаям, способствовали ослаблению, а то и вовсе ликвидации этой более традиционной основы лидерства. После того, как сельские бедняки стали практически лишним элементом в местном рисоводстве, они оказались ещё более лишними и в социальном плане. Иными словами, если теперь богатые крестьяне Седаки тратят меньше времени и усилий на «обработку» своих более бедных соседей, то так происходит именно потому, что последние больше не обрабатывают их поля.

Голоса бедняков на выборах по-прежнему важны, но их уже невозможно обеспечивать, как прежде, автоматически, благодаря сложившимся экономическим и социальным связям. Богатое крестьянство, которое всегда доминировало в Седаке, теперь – по меньшей мере в политическом плане – всё больше состоит из зависимых посредников, а не самодеятельных покровителей. В настоящий момент эти люди оперируют преимущественно «заёмными» ресурсами, которые поступают непосредственно от государства. Быть может, эти ресурсы и обеспечивают богатым крестьянам необходимые средства для укрепления своего слабеющего социального господства в деревенской жизни, но в то же время эта группа сама стала гораздо более уязвимой. Судьба её представителей теперь во многом зависит от них самих. Пока в Малайзии продолжается экономический рост, пока государство получает доходы, а руководство страны проявляет заботу о своих сельских избирателях, никаких реальных угроз для этой группы нет. Но если какая-либо одна или же все из тех предпосылок, на которых основывается их положение, перестанут существовать, то они окажутся в серьёзной затруднительной ситуации.

Глава 5

История глазами победителей и проигравших

Не бывает такого страха – даже навязанного беспомощным и раненым, – у которого не было бы уродливой обратной стороны: в скрытом жале накапливался яд.

Джордж Элиот, «Даниэль Деронда»

Классификация

Представленных в предшествующей главе кропотливых описаний землепользования, доходов, механизации и политической власти может оказаться достаточно для отдельных весьма ограниченных целей. Преимуществом этих описаний выступает по меньшей мере то, что они демонстрируют, как «большие батальоны» современных аграрных изменений – коммерциализация, капитал и ирригация – задали новый порядок производственных отношений в одной, причем очень небольшой, местности. Однако остановиться на этом означало бы попросту добавить лишь ещё один маленький кирпичик к той конструкции, которая представляет собой историю локальных эффектов «зеленой революции» – историю уже знакомую и несколько деморализующую.

В качестве социальной истории – истории человеческой – это описание недостаточно. К реальной социальной истории оно имеет точно такое же отношение, как описание технических характеристик сборочной линии и штатное расписание к социальной истории труда. Иными словами, в предыдущей главе был представлен не более чем набросок неустранимых условий, с которыми пришлось столкнуться крестьянству Седаки. Если допустить, что события не являются чем-то самообъяснительным, что они не говорят сами за себя, то, увы, столь же верно, что полностью не говорят сами за себя и человеческие субъекты. Будь это так, было бы достаточно просто включить диктофон и предоставить читателю полную расшифровку записи. Данный приём – социолог, выступающий в роли диктофона, – уже опробован с красноречивыми результатами, в особенности той группой специалистов, которую можно назвать школой антропологии Оскара Льюиса[273]. Но даже Льюис посчитал необходимым упорядочивать и редактировать расшифровки, и добавлять к ним предисловие или постскриптум. Полагаю, что эта необходимость возникает по меньшей мере в силу трёх причин. Во-первых, сами человеческие субъекты часто изъясняются при помощи своего рода лингвистической стенографии, содержащей сравнения и метафоры, которые не нужно разъяснять тем, кто находится рядом, однако постороннего они собьют с толку без должного объяснения. Таким образом, тот факт, что какой-нибудь жители Седаки сказал о другом жителе, что тот «ведёт себя как Разак», или когда американец говорит, что какой-нибудь человек «получил страйкаут» [ «вылет» игрока с поля в бейсболе] в процессе поиска работы, останется непрозрачным до тех пор, пока мы не получим какие-нибудь сведения о Разаке и о бейсболе соответственно. Во-вторых, существуют более крупные порядки смысла и взаимосвязанности, которые человеческие субъекты «знают», но не испытывают потребности в их вербализации в само собой разумеющемся мире повседневного дискурса. К этой категории могут относиться, к примеру, стандарты приличия на похоронах или ожидания относительно того, какие подарки уместны для определённых случаев. Можно сказать, что такие стандарты встроены в конкретную модель деятельности и уточняются (если это вообще происходит) лишь в те моменты, когда их исполнение становится яблоком раздора, то есть, когда их больше нельзя принимать как должное. Наконец, наблюдатель может обнаружить определённые темы или ценности, которые предстают объединяющим моментом для того, что в ином случае могло бы показаться отдельными сферами практики, верований или дискурса. Одним из возможных примеров этого являются идеальные представления о том, «что значит быть мужчиной», в некоторых средиземноморских обществах[274].

В данном случае наблюдатель формирует синтез или интерпретацию, которые, возможно, согласуются с протоколом, но вряд ли когда-либо будут осознаваться или артикулироваться теми, кто этот протокол создал. Такие интерпретации, отмечает Гирц, являются «нашими собственными представлениями (constructions) о представлениях других людей [человеческих субъектов, о которых идёт речь] относительно того, что такое есть они сами и их соотечественники»[275].

Неизбежно возникает следующая проблема: как оценивать такие конструкции? На каком основании одна конструкция должна быть предпочтительнее другой? Концептуальный фундамент в данном случае коварен, а доказательства в строгом смысле естественных наук недоступны. Тем не менее определенные стандарты свидетельств и выводов возможны. Подобные конструкции должны быть лаконичными и по меньшей мере согласовываться с теми практиками и верованиями, которые они призваны прояснять. Они должны быть предпочтительными в сравнении с конкурирующими конструкциями в той степени, в какой они заодно придают смысл тому, что в ином случае выступало бы посторонними или аномальными данными из записей человеческих действий. Предметом существенных разногласий выступает последний стандарт, по которому могут оцениваться интерпретации: он заключается в том, что наши толкования или характеристики должны в принципе признаваться правдоподобными теми, чьи действия интерпретируются. Проблема тут, конечно, состоит не только в том, что все человеческие акторы обладают интересами, которые заставляют их скрывать или представлять в неверном свете свои намерения, но и в том, что указанному стандарту также приходится соперничать как с фрейдистской доктриной, полагающей многие мотивации недоступными для актора, так и с концепцией «ложного сознания». Таким образом, настаивать на том, чтобы человеческие акторы подтверждали нашу интерпретацию их действий, быть может, и нереалистично, однако в наших силах – настаивать на том, чтобы наши интерпретации учитывали весь спектр самоописаний, которые эти акторы действительно предлагают.

Последние десять лет были судьбоносным периодом для жителей деревни Седака и их соплеменников на всём протяжении долины реки Муда. Едва ли удастся обнаружить ещё одно десятилетие, на протяжении которого их материальная жизнь и производственные отношения изменились бы столь же драматично, а прежние модели социальной и экономической жизни обрушились бы настолько же радикально[276]. Всем жителям деревни не только пришлось столкнуться с этими грубыми фактами – их ещё требовалось понять и интерпретировать. То, что их интерпретации случившегося и его смысла, представления о том, кто в этом виноват и что всё это предвещает, с неизбежностью сильно различаются, не должно нас удивлять. Значительные различия в интерпретациях свойственны конкретным людям, они зависят от возраста, статуса – и не в последнюю очередь от имущественных отношений, то есть от классовых характеристик. Разительные отличия определяются тем, кто сейчас на коне. Невозможно ожидать, что безземельный батрак будет воспринимать комбайны с теми же невозмутимостью или удовлетворённостью, что и крупный земледелец. И всё же разнонаправленный опыт и интересы этих людей выступают частью одного и того же сообщества дискурса. Их разрозненные и зачастую противоречивые понимания событий нацелены на то, чтобы говорить друг с другом, обращаться друг к другу, и формируются одним и тем же культурным материалом, доступным для всех.

Содержание этой и следующей глав представляет собой попытку описать и проанализировать истоки этого нового классового опыта в Седаке.

Если в предшествующей главе мы рассматривали влияние «зелёной революции» глазами экономического или социального историка, то теперь мы можем посмотреть на те же события предвзятым взором двух групп жителей Седаки – победителей и проигравших. В зависимости от того, к какой из них вы обращаетесь, здесь присутствуют по меньшей мере две «зелёные революции». Но прежде, чем мы начнём погружение в этот материал, следует зафиксировать совершенно очевидную вещь: классовая принадлежность является далеко не единственным социальным опытом, доступным жителям деревни. Различные группировки, соседские и родственные связи – и это лишь некоторые из факторов – формируют собственные линии разлома, которые зачастую не совпадают в точности с классовыми границами.

Кроме того, некоторые цели объединяют селян с их местными противниками в качестве представителей одной этнической группы, одной религии, одной деревни, одного сектора экономики (рисоводства). Эти представленные в опыте другие «я» могут иметь решающее значение в зависимости от конкретной проблемы и контекста. Однако неоспоримый момент заключается в том, что после перехода к двойному сбору урожая отношения собственности стали гораздо более выпуклыми. Впрочем, отношения собственности, как всегда, являются довольно запутанными и не способствуют четкому разделению деревни на две или три части, как будто неким острым социологическим скальпелем. Каждый аспект изменений, состоявшихся начиная с 1972 года, определяет несколько иной набор победителей и проигравших. Например, мелкие землевладельцы, которые хотели бы расширить свои хозяйства за счёт аренды дополнительных земель, могут разделять с бедняками неприязнь к долгосрочным арендным соглашениям, но не разделять их антипатию к использованию комбайнов. И всё же, как мы ещё увидим ниже, в верхнем и нижнем сегментах сельской стратификации присутствует некое совокупное воздействие, достаточное для того, чтобы обеспечить экзистенциальное основания для выработки чего-то напоминающего классовую точку зрения.

В рамках дальнейшего анализа к «бедным», как правило, будут относиться 37 домохозяйств Седаки с наиболее низкими доходами на одного человека. В свою очередь, понятие «богатые» применяется к тем 25 домохозяйствам, которые располагают самыми высокими подушевыми доходами[277]. Несмотря на то, что душевой доход сам по себе является более удачным индикатором классового положения в местном масштабе, нежели совокупный доход или количество земли в собственности, здесь, тем не менее, возникает несколько аномалий, которые напрямую противоречат интуитивным представлениям селян. В таких случаях я следовал мнениям жителей деревни, поскольку они, судя по всему, всякий раз были точны в более широком смысле, нежели мои количественные данные[278]. Расходящиеся точки зрения, рассмотренные ниже, представляют собой, по-видимому, наиболее броские различия в понимании ситуации между богатыми и бедными. Помимо «зоны согласия», мы рассмотрим лишь те представления о переходе к двойным урожаям и его последствиях, которые разделяли богатых и бедных и которых придерживалось значительное число людей из обеих групп.

В глубоко погруженной в более масштабные экономические связи деревне, где часть местных рисовых земель принадлежит внешним владельцам, а жители ищут работу и землю за пределами своей общины, классовые вопросы едва ли могут ограничиваться одной лишь локальной сферой. Тем не менее эти вопросы по большей части имеют четкое локальное проявление. Таким образом, практически каждому изменению в производственных отношениях, вызвавшему негодование бедняков (например, механизация, внесение арендных платежей авансом, сокращение благотворительности, изменения ставок заработной платы), соответствуют как локальные, так и внешние объекты этого негодования. По некоторым вопросам, которые совершенно определенно представляют собой проблемы классового характера – наиболее примечательной среди них является долгосрочная аренда земли, – на местном уровне присутствует немного оппонентов. «Победители» здесь преимущественно находятся за пределами деревни, а бóльшая часть местного населения в целом придерживается единого мнения, хотя, как мы ещё увидим, с совершенно разным уровнем энтузиазма.

Корабли шлют привет и в ночи исчезают[279]

Для того, чтобы проиллюстрировать, каким образом факты, представленные в предыдущей главе, могут приобретать чрезвычайно разные смыслы, можно привести два кратких комментария по поводу текущего положения дел в Седаке. Я сделал выбор в пользу именно этих высказываний, чтобы подчеркнуть стилистику аргументации и контраст, который они привносят. В то же время это не самые разнонаправленные из всех доступных примеров, хотя и не самые схожие – на самом деле они просто вполне репрезентативны. Здесь эти высказывания будут приведены с минимальной интерпретацией – их смысл в контексте более масштабной полемики между победителями и проигравшими станет очевидным лишь позже.

Пак Ях, безземельный батрак с восемью детьми, всегда с огромным трудом сводил концы с концами. О положении этого человека свидетельствует не только его дом, представляющий собой лишь более ухоженную версию жилища Разака, но и его прозвище: односельчане называют его Ях Ботол (Ях Бутылка)[280]. Речь идёт о звуке, который издаёт бутылка с растительным маслом, гремящая в корзине его велосипеда, когда почти каждый день после полудня Пак Ях крутит педали туда-сюда, направляясь к своему дому, расположенному в дальнем конце деревни. Одновременно это прозвище указывает на его бедность, поскольку Пак Ях редко может позволить себе приобретения на более существенную сумму, чем минимальный размер покупки в 30 центов, поэтому ему приходится покупать масло каждый день. Но, в отличие от Разака, он имеет признанную репутацию честного и надёжного работника. Раньше мне доводилось слышать, как Пак Ях горько жаловался на трудности с поиском работы и тщетные попытки арендовать хотя бы небольшой участок земли для выращивания риса. Однако в эту нашу встречу он более рассержен, чем обычно, поскольку ему полностью отказали в средствах, которые недавно распределялись местными лидерами ОМНО в рамках Программы сельского благоустройства. Ничего не досталось и паре его соседей – Нору и Тощему Мату, которые раззадоривают Пака Яха, и он принимается за более глобальную оценку ситуации.

«Богачи отвергают тех, у кого нет денег. Чем больше мы хотим подняться [из нищеты], тем больше нас сталкивают вниз, тем больше жестокости [к нам с их стороны]. Они хотят НАС похоронить (Оран сенан таук оран сусах ке-тефи. Лаги мау анкит, лаги далам; лаги хеджам. Нак бубух клалам буми)». Произнося эту последнюю фразу, Пак Ях делает резкое движение ладонью в направлении земли у своих ног, как будто пытаясь что-то в неё вбить, и добавляет: «Мы хотим подняться выше». Поясняя смысл своих слов на конкретном примере, он отмечает, что раньше у зажиточных селян можно было занять риса, но теперь, утверждает Пак Ях, они продают свой рис за деньги, а потом говорят, что денег у них нет.

Это последнее обвинение, которое я несколько раз слышал и от других деревенских бедняков, заслуживает отдельного комментария. Традиционным способом предоставления ссуд и авансов выступали, разумеется, рис-сырец или шлифованный рис (берас) – основные продукты питания. Денежные займы предоставлялись исключительно редко – точно так же ситуация выглядит и сегодня. Бедняки, судя по всему, считают, что продажа риса за деньги отчасти является попыткой богатых людей избежать их назойливых просьб предоставлять им ссуды. Теперь же богачи, продав бóльшую часть своего урожая, могут утверждать, что риса у них осталось ровно столько, чтобы прокормить свою семью, а деньги уже потрачены. У этой процедуры имеется дополнительное преимущество в плане умышленного сокрытия реального положения дел: выяснить, заполнен ли ваш амбар, как правило, можно, зато узнать, есть ли у вас какие-то наличные деньги, нельзя[281].

Отказ предоставлять ссуды, добавляет Пак Ях, демонстрирует, что «они считают ничтожествами тех, кто испытывает нужду. Они не хотят давать нам слово. Они не хотят, чтобы мы поумнели. [Но] теперь бедные понемногу дают отпор, [и когда] богатые это видят, они ещё больше злятся» (Депа пандан, оран сусах, бина! Чакап, так мау, сердик, так мау, Ла ини, оран сусах берлагак лебих; оран сенан тенгок, лаги марах). Замечание о том, что бедные «дают отпор», почти наверняка относится к открытому недовольству в ответ на распределение государственных средств на ремонт домов по партийному признаку.

«Они утверждают, что мы ленивы, – продолжает Пак Ях, – но нам не дают и шанса продолжить учебу или устроиться на государственную работу [например, участвовать в государственных программах переселения]. Они говорят, что мы не хотим работать, но найти работу трудно». Здесь, как и в других случаях, высказывания Пака Яха и других деревенских бедняков превращаются в спор двух сторон, в диалог, в котором обвинения, выдвигаемые против них богатыми, сначала излагаются, а затем опровергаются. Более того, этот спор ведется именно между богатыми и бедными, хотя непосредственной темой, вызвавшей гнев Пака Яха, была полемика между членами ОМНО, среди которых богаты далеко не все, и членами ПАС, среди которых далеко не все бедны.

В следующий раз, спустя почти месяц, я оказался почти в той же самой компании, собравшейся в полдень у дома Пак Яха, и гнев по поводу партийного распределения патронажа по-прежнему бушевал. Особое возмущение присутствующих вызывало обследование домохозяйств, проводившееся перед предоставлением субсидий – по мнению Пак Яха и компании, это было надувательство. Один из вопросов, который задавал проводивший обследование чиновник, звучал буквально так: «Где вы срёте?» Пак Ях ответил на этот вопрос так: присел на землю, прихлопнул пяткой, а затем добавил, что ему даже «приходится срать на чужую землю (кена берак танах оран)». Именно так на деревенском жаргоне звучит обычное выражение для обозначения настоящей нищеты[282].

Но после того, как деньги распределили, стало ясно, что опрос был издевательством. Деньги «выбросили на помойку», утверждает Пак Ях и разыгрывает короткую пантомиму, изображая чиновника, который проверяет список имён указательным пальцем: «Они говорят, что Пак Ях – обеспеченный, даже Дуллах – обеспеченный, даже Сукур – обеспеченный (Депа ката Пак Ях, сенан; Дуллах пун, сенан, Сукур пун, сенан)». Собравшиеся не могут удержаться от смеха, поскольку знают, что три названных домохозяйства – все они сторонники ПАС и одни из самых бедных в деревне – не получили ничего. А Пак Ях тем временем продолжает свою сценку: «Они говорят, что Лебай Пендек – нуждающийся, у Шамсула такое затруднительное положении, что ему придется дать краску для дома, Абу Хассан тоже нуждающийся». Вся эта троица, разумеется, входит в число самых богатых сторонников ОМНО в деревне – и все они получили помощь. Насмешка столь язвительна во многом потому, что деревенское руководство ОМНО без всякой причины проигнорировало созданное собственными руками внешнее впечатление честных и безличных процедур, чтобы попросту вознаградить самих себя и своих последователей. Но и здесь проблема рассматривается с точки зрения богатых и бедных, в смысле искажения фактов богатыми лидерами ОМНО.

Впрочем, если хотя бы немного послушать, что говорят другие жители деревни, перед нами окажется совершенно другая история. Повод для неё представился необычный – это была не просто случайная встреча, подобно большинству моих разговоров с селянами. Когда однажды вечером со мной сели поговорить Хаджи Кадир, его шурин Ток Касим и его зять Газали, стало ясно, что они хотят сообщить мне нечто такое, о чем они заранее договорились вместе. Их появление, несомненно, имело серьезный контекст. Две предшествующие недели я провел преимущественно на молотьбе риса вместе со многими деревенскими бедняками[283]. Во время этой работы мне довелось познакомиться немало с кем из глав бедных домохозяйств, которых прежде я знал лишь поверхностно. В вопросах, которые я затем стал задавать другим жителям деревни, отразилось их беспокойство по поводу потери работы в связи с появлением комбайнов и сокращения «благотворительных» выплат (закат перибади), которые раньше предоставлялись участникам молотьбы. Поэтому, когда ко мне пришли Хаджи Кадир, Ток Касим и Газали, казалось, что они обеспокоены тем, что у меня сложилась неверная картина происходящего, – вот они и явились, чтобы всё мне объяснить[284]. Как и следовало ожидать, все трое по меркам Седаки были обеспеченными людьми.

Хаджи Кадир (Пак Чети), конечно же, был самым богатым человеком в деревне; его зять обрабатывал земли площадью 8,5 релонга, значительную часть которых он может рассчитывать унаследовать, а его шурин обрабатывал шесть релонгов, которые по большей части находились в его собственности. Наш разговор Хаджи Кадир начал с риторического вопроса: «Почему мы называем некоторых людей бедными, хотя на самом деле они зажиточные, а других – зажиточными, хотя на самом они деле бедные?» После чего ответил на собственный вопрос с помощью нескольких примеров, подобранных с далеко идущими целями: «Скажем, Камил: у него нет никакой земли в собственности, но он справляется, потому что он инициативный (resourceful)[285]. Или вот Мат Хир: у него нет земли, но он тоже инициативный». Два эти примера были одновременно уместными, но при этом избирательными. Камил и Мат Хир относились к пяти главам домохозяйств Седаки, которые не владеют рисовыми землями и не имеют никаких перспектив хоть что-нибудь унаследовать, но всё же располагают доходами, значительно превышающими средние показатели по деревне. Камил на протяжении нескольких десятилетий был крупнейшим арендатором в Седаке и теперь обрабатывал 15 релонгов плодородной рисовой земли, тогда как Мат Хир арендовал лишь два релонга, но имел стабильную и завидную работу у одного успешного китайского лавочника и торговца рисом в соседнем городе. Оба они могли с легкостью обеспечивать свои большие семьи. Однако Камил и Мат Хир являются разительным исключением из общего правила, согласно которому основой богатства в деревне выступает владение землей. И всё же слова Хаджи Кадира подразумевают, что их доход не столь стабилен в сравнении с землевладельцами, и оба должны работать не покладая рук, чтобы его получить.

Приведя эти два случая семей, у которых отсутствует земля, но всё же им удаётся поддерживать благосостояние благодаря своей инициативности, Хаджи Кадир перешёл к обратной стороне медали. Здесь в качестве примеров он привёл Хамзаха и его старшего брата – всегда услужливого Разака: «У них есть собственность, у них есть земля, где-то два или три релонга, но и этого достаточно, чтобы они сдавали её в аренду, как крупные землевладельцы». Далее при энергичном поддакивании своих товарищей Хаджи Кадир заметил, что если бы Хамзах и Разак были умными людьми и думали наперед, то могли бы засеять эту землю и собирать от 20–30 мешков риса в год – и этого было бы достаточно, чтобы прокормить их семьи. А тот факт, что они этого не делают, объясняется не их бедностью, а отсутствием у них «инициативы». Иллюстрации были тщательно подобраны и здесь. Из четырнадцати беднейших жителей деревни какой-либо рисовой землей владеют лишь пятеро – включая Разака и Хамзаха. Строго говоря, ни тот ни другой в действительности землей не владеют, поскольку у них отсутствуют средства для оплаты различных пошлин и исламского налога на наследство (ифараид), необходимой для перехода права собственности от их давно умершего отца[286]. Кроме того, непонятно, получит ли Хамзах право собственности на те два релонга, которые позволила ему сдать в аренду его мать, поскольку на эту землю претендуют ещё два её сына, живущие за пределами Седаки. На момент описываемых событий Хамзах сдавал в аренду свои два релонга, а Разак – свои 0,25 релонга, и оба утверждали, что из-за потери работы во время ирригационного сезона, отменённого из-за засухи, из-за их больших семей и сокращения доходов от наёмного труда они не могут вкладываться в выращивание риса вплоть до получения урожая. В ирригационный сезон 1977 года Хамзах действительно посадил рис, но заявлял, что ему пришлось продать недозревший урожай ещё до его сбора, чтобы прокормить свою семью. Однако Хаджи Кадир и его друзья явно считали, что в превращении Хамзаха и Разака в мелких землевладельцев виновна именно их недальновидность, а не бедность. Вопрос о том, кто здесь прав, вызовет жаркие споры: на него невозможно ответить, используя лишь аргументы финансового характера.

После этого Ток Касим и Хаджи Кадир отдельно обратились к случаю Хамзаха, полагая очевидным, что репутация Разака говорит сама за себя. Они не стали называть Хамзаха ленивым, но утверждали, что он «не очень трудолюбив (так берапа раджин)». «Именно поэтому мы не хотим постоянно ему помогать или давать работу. У него есть собственность – он такой же, как мы», – сказал Ток Касим. А в ответ на мой вопрос, кто же из селян тогда действительно беден, они после некоторой дискуссии между собой смогли назвать трех потенциальных кандидатов: Пак Яха, Мансура и Тощего Мата. По утверждению моих собеседников, все эти люди «отдадут концы», если заболеют и не смогут работать, тогда как у остальных дела идут не так уж плохо, либо они не обладают инициативностью.

После того, как мой вопрос на мгновение отвлек собеседников, Хаджи Кадир, входя во вкус основной темы разговора, вернулся к проблеме, связанной с теми, кто неискренне просит работу и милостыню. В качестве примера он привел своего племянника Хашима из Яна: тот, как утверждает Хаджи Кадир, регулярно приходит к нему незадолго до сбора урожая, объявляя, что поможет молотить рис, и просит часть оплаты вперед. Но, когда подходит время молотьбы, Хашим нередко отправляется в Мегат-Дева в соседнем штате Перлис, где платят за работу больше и закят повыше. Однажды вечером, добавил Хаджи Кадир, Хашим, получив аванс, попросил, чтобы рано утром следующего дня ему приготовили кофе, поскольку он придет молотить. На следующий день Хаджи Кадир увидел, как Хашим идёт вдоль канала к югу от Седаки, но затем он свернул с пути и отправился работать на кого-то другого. Кроме того, Хаджи Кадир подозревал, что рис, который он и ещё двое родственников дали Хашиму перед месяцем Хари Рая (Рамаданом), был продан, а не съеден, и однажды сообщил Хашиму, что тот должен просить рис только у тех, для кого он молотит. Тем не менее, продолжал Хаджи Кадир, на протяжении последнего десятилетия Хашим приходит побираться, как по часам. А когда Хаджи Кадир предложил ему на пару лет сдать в аренду почти два релонга земли, которые принадлежат ему в Мегат-Дева, Хашим отказался. «Ему это было не так уж интересно (Диа так берингат сапай фа)», – заключил Хаджи Кадир.

Таким образом, случай Хашима напоминает истории Разака и Хамзаха. Судя по этому рассказу, ни один из них не был слишком заинтересован в работе и не отличался особой находчивостью – за исключением, быть может, случаев, когда дело касалось просьб о милостыне или об оплате вперёд. В конечном итоге, кое-кто из них – а то и все – люди довольно обеспеченные. И никто из них, судя по их поведению и имеющимся у них ресурсам, недостоин сочувствия и помощи, которые они получали.

Эта заочная дискуссия между Паком Яхом и Хаджи Кадиром примечательна не только тем, что в неё вошло, но и тем, что осталось в ней без внимания. Нельзя не заметить, что такие материальные факты текущей ситуации, как ставки заработной платы, сокращение объёмов полевых работ, фактически выданные и полученные займы и благотворительные меры, в данной дискуссии так или иначе отсутствуют.

Возможно, это просто связано с тем, что все эти факты принимаются как нечто само собой разумеющееся в качестве общеизвестной информации. При этом акцент делается на фактах социальных – на качестве человеческих отношений. Например, Пак Ях, говоря об отказе богатых давать взаймы, концентрируется не на материальных потерях, а на отношении богатых, которые считают бедных «презренными». А Хаджи Кадир, говоря о том, что его донимают просьбами дать взаймы, не столь явно беспокоится по поводу того, во что ему это обойдется, – его больше заботит то, в чём он видит моральные проступки просящих о помощи. Точно так же, как в историях Разака и Хаджи Метлы, здесь присутствует некое высказывание о том, какими должны быть достойные и подобающие социальные отношения.

Поразительна и присутствующая в этих мнениях попытка «расположить» людей с точки зрения как их актуального экономического статуса, так и их социальной репутации. Пак Ях издевается над первыми лицами деревни за преднамеренное искажение «фактов» бедности и богатства в угоду собственным целям. А Хаджи Кадир прилагает немало усилий, чтобы показать, почему многие бедняки сами виноваты в своей бедности, и отличить реальные лишения от притворных. По мере дальнейшего изложения материала читателю станет более понятно, почему эта борьба за «факты» с необходимостью выступает настолько важной особенностью диалога между богатыми и бедными в Седаке.

Две субъективные классовые истории «зелёной революции»

В основе социального опыта класса лежит нарастание специфического для отдельных групп и разделяемого ими понимания истории – именно это понимание и отличает один класс от других. В совокупности эти представления формируют общее мировоззрение, которое воплощает как нормы справедливости, так и их применение к событиям прошлого и настоящего. Например, мы можем охватить значительную часть мировоззрения различных классов во Франции, изучив их взгляды на основные водоразделы истории этой страны: революции 1789 и 1848 годов, Парижскую Коммуну, Народный фронт, режим Виши и события мая 1968 года. В микроскопическом мире Седаки такой исторический водораздел определяется сдвигами в производственных отношениях, связанными с переходом к двойным урожаям. Решающий для классовых отношений характер этим сдвигам придает попросту тот факт, что их воздействие обозначило победителей и проигравших преимущественно по классовым признакам. В качестве некоего набора исторического опыта они предоставили как основание, так и повод для негласной борьбы между богатыми и бедными.

Несмотря на болезненные неудачи, которые бедные претерпели за последние несколько лет, речь не идёт о том, что в долине реки Муда развернется классовая война – сейчас или в обозримом будущем. Напротив, перспектива заключается в продолжении той классовой борьбы, того спорадического сопротивления и тех словесных баталий, которые мы уже наблюдали. Эскалация маловероятна в силу нескольких причин. Во-первых, невозможно отрицать, что почти половина деревни стала жить лучше, чем до перехода к двойным урожаям. Какими бы ни были остаточные проявления недовольства и страхи этих людей, их, в общем и целом, можно считать победителями. Во-вторых, те, кто уже увидел, как изменились их судьбы, редко находятся на грани кризиса, угрожающего их средствам к существованию или их самообеспечению. Сценарии, с которыми они сталкиваются: необходимость затянуть пояса, временная и постоянная миграция, балансирование на грани нищеты в деревне – безусловно, болезненны, однако они не напоминают те драконовские решения, с которыми сталкиваются крестьяне в Индонезии или Индии. В-третьих, для социальной структуры Седаки и других деревень Кедаха не свойственны выраженные и резкие контрасты между небольшим монополистическим классом землевладельцев, с одной стороны, и значительной недифференцированной массой бедных крестьян, с другой. Перед нами не та ситуация, которая существовала в мексиканском штате Морелос в 1910 году[287]. В Седаке социальная стратификация не представляет собой сеть, неразрывную сверху донизу, однако она достаточно разнообразна, чтобы препятствовать формированию внушительного легиона жертв. Потенциальную в ином случае остроту конфликта смягчает наличие сторонних и нейтральных игроков. Наконец, действительно присутствующий локальный конфликт ещё больше смягчается тем обстоятельством, что практически у всех производителей риса, несмотря на их классовые антагонизмы, имеются определённые общие интересы, такие как политическое доминирование малайцев и высокая субсидированная цена на рис-сырец. Все эти факторы способствуют тому, что классовая борьба принимает «тривиальные» формы, а не превращается в бушующий пожар.

Учитывая все эти уточнения, теперь мы можем обратиться к краткому рассмотрению социальной истории «зеленой революции» в Седаке в классовом разрезе. Нас будет интересовать вопрос о том, каким образом каждое из масштабных изменений в производственных отношениях переживалось и интерпретировалось богатыми и бедными – победителями и проигравшими. Из этих интерпретаций, которые можно рассматривать в качестве двух классовых контрапунктов к экономическим фактам, представленным в предшествующей главе, должна возникнуть и возможность построения картины классовых отношений в деревне.

Двойные урожаи и двойная перспектива

На сегодняшний день существуют десятки исследований, посвященных последствиям перехода к двойным урожаям в регионе Муда, и многие из этих работ достаточно проработаны. Практически во всех из них уделено внимание производству, доходам и экономическому росту, что отражает интересы международных организаций-доноров и малайзийского государства. Если рассматривать эти работы в совокупности, то может сложиться впечатление, что в них предлагается более или менее исчерпывающее описание последствий «зелёной революции» в Кедахе.

Однако нас едва ли должно удивлять, что общая оценка двойного цикла рисоводства реальными участниками этой драмы по тональности и содержанию значительно отличается от официальных описаний. В конечном итоге, у этих участников имеются собственные узкие и непритязательные интересы. Не стоит удивляться и тому, что точка зрения обеспеченных людей с неизбежностью резко расходится с точкой зрения бедняков. В ответах сельских жителей на вопрос о воздействии двойных урожаев обнаружится некая ядерная зона общего согласия, которая перетекает в зону разногласий, а также зону различий во взглядах. Именно в этих двух последних зонах имеет решающее значение категория класса.

С тем, что вместе с двойными урожаями пришли некоторые благоприятные изменения, согласны практически все. Люди отмечают такие моменты, как реконструкция и починка домов, появление во многих относительно обеспеченных домохозяйствах мотоциклов, которые до 1972 года были только у двух самых богатых жителей деревни, возможность посещать Алор-Сетар и живущих неподалеку родственников благодаря новым дорогам и автобусному сообщению. Но главное новшество, которое полностью затмевает все эти приятные удобства, заключается в том простом факте, что впервые за то время, о котором существует актуальная память селян, практически у каждого имеется достаточно риса, чтобы питаться им в течение всего года. Возможность напомнить об этом не упускают даже зажиточные обитатели Седаки, ведь они помнят неурожаи, когда запасы заканчивались даже у них. А для бедняков, конечно же, был полностью искоренен главный страх, который всегда мучил крестьянство, и это первое, что приходит им на ум: «Даже бедные теперь могут продержаться, у них есть чем питаться» (Дуллах), «Риса здесь достаточно» (Сукур), «Рис никогда не переводится» (Вахид). Звучащие затем жалобы бедняков на трудности последнего времени следует рассматривать именно на фоне этого кардинального достижения. И всё же было бы тщетно искать в кипах официальных документов какое-либо признание того единственного результата двойных урожаев, который стоит выше всех остальных, когда речь идёт о крестьянах.

За рамками этой узкой, но важной зоны консенсуса оценки расходятся. Ни богатые, ни бедные жители Седаки не испытывают одинакового энтузиазма по поводу изменений, которые принесли двойные урожаи. Жалобы бедняков вполне ожидаемы, учитывая те потери, которые они недавно понесли. Но вот любопытный момент: жалобы звучат и от крупных земледельцев, хотя именно им достались главные выгоды от широко разрекламированной программы двойных урожаев. Поначалу возникает соблазн списать их недовольство на всеобщее человеческое (и уж во всяком случае крестьянское) упрямство, ведь мы лишь скрепя сердце признаемся себе в своей удаче, однако характер жалоб крупных земледельцев безошибочно выдаёт классовую перспективу. Прежде всего, они возмущены исчезновением возможностей покупать землю. Например, Хаджи Кадир утверждает, что дела обстояли «лучше до» введения ирригации, когда «мы могли накопить денег и купить землю всего за тысячу ринггитов за релонг». Камил, арендующий 15 релонгов, ворчит, что сейчас он живёт не лучше, чем десять лет назад, зато земля теперь недоступна. Ностальгию в данном случае вызывают не только те времена, когда земля продавалась по тысяче ринггитов за релонг, но и то, что бедные мелкие землевладельцы тогда были вынуждены из-за долгов отдавать свою землю кредиторам по схеме джуал джанджи. Именно так нажили свои небольшие состояния Хаджи Кадир и другие, но Камил ощущает, что теперь эта траектория мобильности для него закрыта.

На этом их жалобы не исчерпываются. Крупные земледельцы ропщут по поводу высокой стоимости жизни, затруднений и издержек, связанных с поиском полевых работников в тот момент, когда они им требуются, и того обстоятельства, что даже им часто требуются кредиты. Пребывая в более задумчивом настроении, преуспевающие селяне порой сожалеют, что ушли в прошлое досуг и развлечения, которыми они наслаждались в период между сбором урожая и следующей посадкой – в то время, пока большинство их более бедных соседей отсутствовали в селе в поисках работы. Теперь же состоятельные люди заняты делом круглый год. Они в особенности скучают по пирушкам, играм и исламским песнопениям, которые до 1972 года были отличительной характеристикой межсезонья в Седаке[288]. Эти сетования редко бывают слишком уж тяжелыми, ведь ради возвращения этих культурных прелестей никто не готов отказываться от второго урожая риса.

Когда речь заходит о воздействии двойных урожаев на их собственное экономическое положение, высказывания крупных земледельцев Седаки странным образом расходятся с реальными фактами. Все эти семьи, судя по их доходам и имуществу, получили значительные выгоды, однако многие из них не признают каких-либо улучшений, утверждая, что всё осталось примерно так же, как и раньше. При настойчивых расспросах они могут признать, что им стало чуть легче: «Я живу немного лучше», «Нам не приходится сильно экономить», «Нам вполне хватает на еду» (Судах тамбах сжит. Так кена лаян мачам дулу. Болех макан саджа)[289]. Но когда возникает вопрос о том, что ирригация принесла для деревенской бедноты, эти люди высказываются куда менее сдержанно – послушать их, так беднякам стало очень хорошо. Вот одно из таких высказываний: «С тех пор, как появились два сезона, даже кули [безземельные батраки] ездят на мотоциклах». Ещё один зажиточный селянин, сетуя на дороговизну труда, настаивает, что наёмные работники настолько хорошо устроились, что могут позволить себе проявлять разборчивость. Представители этой группы собеседников часто утверждают, что сейчас бедные чувствуют себя столь же комфортно (сенан), как богатые до появления двойных урожаев. По сути, они сильно преуменьшают собственные выгоды и одновременно слишком преувеличивают новоявленное процветание бедняков – с такими примерами мы ещё встретимся.

Для тех жителей деревни, чьи жизненные обстоятельства не столь устойчивы, ситуация выглядит более однозначной. Признавая, что базовый набор продуктов питания им гарантирован, они затем, как правило, делают акцент на том, насколько ухудшились их жизненные перспективы. Как отмечает Хамзах: «Я работаю без продыха, но нет ни шанса на спокойствие». И Хамзах, и другие селяне, оказавшиеся в таком же положении, противопоставляют значительные выгоды богачей собственным затруднениям в обеспечении своих семей предметами первой необходимости, такими как рыба, одежда и школьные расходы. Если богатые жалуются, что у них нет досуга, то у бедных всё наоборот: они жалуются на отсутствие работы. Они могут в мельчайших подробностях перечислить, кто именно их нанимал и сколько они зарабатывали в прошлом, сравнивая эти доходы с нынешним отсутствием работы. Водоразделом для бедных, в отличие от богатых, выступает не переход к получению двойных урожаев, а появление комбайнов. Их ощущение времени, знаменательные даты в их жизни неизбежно оказываются иными, как и их опыт. Большинство бедняков в самом деле почти наверняка живут не хуже, чем до появления ирригационной программы. Однако точкой отсчёта для них выступают первые четыре или пять лет двойных урожаев (1972–1976 годы), когда работы было полно, а заработки были высокими. Свои нынешние трудности бедные оценивают именно с этой точки зрения, и не исключено, что лишь в контексте этих трудностей первые годы ирригации превратились в «старые добрые времена».

По их мнению, в основе такого поворота судьбы лежит не просто безличное функционирование технологических изменений, а устранение зависимых связей людей друг с другом. Следующее высказывание Карима, которого Хаджи Кадир как-то назвал редким образцом трудолюбивого бедняка, отражает точку зрения многих селян его уровня достатка. Раньше, поясняет Карим, «те, кто испытывал нужду, зависели от людей состоятельных (оран сусах-лах бергантун капада оран сенан)». Сам он, как и Пак Ях, приводит в качестве примера выплату оплаты за работы авансом – этого, говорит мне Карим, больше не делается, и теперь в качестве кредитора последней инстанции в распоряжении сельских бедняков имеется только китайский ломбард. «Они [землевладельцы] больше в нас не нуждаются: если мы не приходим молотить рис, они могут просто вызвать машину», – продолжает он. Примерно то же самое сообщает Мансур, ещё один безземельный житель Седаки, сожалея о том, что после уборки риса работникам теперь не выдают подарки (закат перибади) – сам Мансур когда-то получал их от земледельцев, для которых он молотил рис, однако эти люди больше не нуждаются в его помощи. Таким образом, деревенские бедняки не только в точности осознают, что ситуация с заработками, трудом и подарками для них ухудшилась, но и прекрасно понимают, что сами они больше совершенно не являются неотъемлемой составляющей производства риса[290].

От живых рент к мёртвым

Нельзя сказать, что фиксированная денежная ставка арендной платы с внесением платежа до посадки риса не применялась до появления двойных урожаев, однако она стала правилом, а не исключением, лишь с расширением денежной экономики, состоявшимся после 1971 года. Здесь мы вновь сталкиваемся с почти непреодолимой зоной разногласий по поводу фактов, когда требуется установить, какое количество арендаторов действительно лишилось своих хозяйств полностью или частично при переходе на внесение арендных платежей авансом. Соответствующие оценки для Седаки варьируются от максимума порядка десяти хозяйств до минимума в три-четыре хозяйства. Более высокий показатель ближе к общему мнению жителей деревни, тогда как к более низкой оценке склоняется горстка состоятельных селян. Похоже, что разрешить этот вопрос невозможно. Например, Разак когда-то арендовал по традиционной схеме пять релонгов у своего старшего брата, живущего за пределами Седаки, но в 1972 году тот объявил, что забирает эту землю обратно, чтобы отдать её в обработку своему сыну. Разак утверждает, что его брат использовал это решение как предлог, чтобы согнать его с земли, и в качестве доказательства приводит следующий факт: через два сезона его брат опять сдал землю новому арендатору, причём плату требовалось внести заранее. Эта история правдоподобна отчасти потому, что отказ арендатору ради передачи земли собственному ребёнку является одним из немногих способов вытеснения арендатора, который считается законным. Именно по этой причине такое решение часто рассматривается как уловка, используемая землевладельцами, которые хотят действовать незаметно. Однако как в этом деле, так и во многих других, где землевладелец утверждает, что арендатор просто решил отказаться от земли, не может быть никакой уверенности в фактах. Так или иначе, «оценка ущерба», связанная с переходом к схеме сева тунаи имеет значительный масштаб, если прислушаться к мнению большинства жителей деревни, и относительно мизерный, если услышать точку зрения нескольких самых богатых.

Для тех, кто сдаёт в аренду сколько-нибудь значительные площади земли, преимущества системы сева тунаи очевидны. Поскольку арендная плата больше не выражается в рисовых эквивалентах, доход землевладельца больше не оказывается заложником отпускных цен производителя. Если цена на рис растёт, в следующем сезоне денежную арендную плату можно просто повысить, а если она снижается, то арендатору придётся смириться с убытками. Разумеется, в рамках новых договорённостей арендная плата, внесённая авансом, поступает на пять или шесть месяцев раньше, что позволяет землевладельцу использовать капитал гораздо дольше. Прежде всего система сева тунаи позволяет избежать споров и конфликтов в момент обмолота, если урожай был испорчен или случился неурожай. Установление причины неудачного урожая всегда было сложной задачей: то ли это произошло из-за небрежности земледельца, и в этом случае ему не полагалось никаких отступных, то ли это случилось из-за погоды или вредителей – в таких случаях отступные обычно оговаривались. Установление размера отступных также приводило к обмену язвительными обвинениями, в результате чего обе стороны зачастую чувствовали себя несправедливо обделёнными. Теперь же землевладельцу не требуется даже видеть свои поля или выслушивать вызывающие сомнения мольбы арендаторов после неудачного сезона. Недовольному арендатору остаётся только один вариант: отказаться от аренды.

Те, кто принимает точку зрения землевладельца, естественно, в восторге. Камил, сам являющийся крупным арендатором, но имеющий весьма скромную ставку арендной платы (120 ринггитов за релонг в сезон), отмечает, что при старой системе сева пади было распространено «жульничество» (Маса сева пади, пеньева болех типу, сенан-лах!)[291]. Обман мог принимать разнообразные формы: урожай можно было тайно собрать ночью до официального начала уборки, при ослабленном надзоре можно было унести часть зерна во время уборки, небрежный обмолот позволял оставить много риса на стеблях, которые затем можно было подобрать и забрать себе, а главное, надуманные заявления о порче урожая могли покрыть любые из этих ухищрений и тем самым привести к снижению арендной платы. Арендаторы, несомненно, играли с огнём, прибегая к подобным стратегиям: если их использование заходило слишком далеко, арендатора могли прогнать с земли. Однако в условиях системы сева тунаи все эти уловки попросту не имеют значения. Хаджи Салим, очень крупный землевладелец и предприниматель, живущий неподалеку от Седаки, ясно даёт понять, что внесение денежной аренды авансом обеспечивает определённый элемент трудовой дисциплины. По его словам, «эти люди [арендаторы] – прохвосты (оран ини джахат)»[292]. До появления системы сева тунаи, добавляет Хаджи Салим, они могли небрежно обрабатывать землю, а затем требовать снижения арендной платы, утверждая, что рис повредили черви или гусеницы. Однако теперь, «если они вносят деньги вперёд, то им приходится тщательно ухаживать за посевами, тут уже просто не забалуешь. Им приходится относиться к делу чуть более серьёзно (Калу баги дуит дахулу, депа кена джага куат, так болех маин-маин саджа, кена амбит берат сикит)».

Недостатки системы сева тунаи для арендаторов столь же ощутимы, как и преимущества для землевладельцев. Наиболее плачевным знанием об этих недостатках обладают, конечно же, те, кто фактически лишился арендуемых земель, когда внедрялся переход к системе сева тунаи. И даже для большинства арендаторов, которым удалось вовремя собрать деньги, издержки оказались значительными. Как правило, они делали займы под залог золотых украшений своих жён (большинство из них получили украшения в подарок от родителей при вступлении в брак) и платили 2 % в месяц ломбарду в Яне, надеясь на то, что после сбора урожая золото удастся выкупить. Если урожай риса был хорош, такая схема была незначительным неудобством, если урожай был плох, возникал финансовый кризис[293]. Драгоценностей можно было лишиться, главе семьи приходилось уезжать из деревни, чтобы найти работу в каком-то другом месте, либо могло попросту происходить накопление долгов. По мере всё большего распространения системы сева тунаи, она также оказывала незаметное, но при этом неоспоримое воздействие на другие формы аренды. Те, кому посчастливилось обладать соглашениями, по которым арендная плата вносится после сбора урожая, а следовательно, в принципе подлежит обсуждению, всё реже охотно пользуются этой привилегией, опасаясь, что в ответ землевладелец перейдёт на предоплату[294].

Главное возражение, выдвигаемое арендаторами, заключается попросту в том, что арендная плата является фиксированной и не зависит от урожайности риса в конкретный сезон, то есть от платежеспособности арендатора. По их утверждению, «невозможно принимать это в расчёт, невозможно торговаться, невозможно достичь компромисса, ничего невозможно сделать (Як болех рудинглеан, так болех тавар-менавар, так болех толак ансур, так болех апа-апа)». Это не просто констатация факта, представленная в безличной манере. Вот какая фраза чаще всего звучит по поводу системы сева тунаи – настолько часто, что она стала почти лозунгом: «Если рис погиб, это твой [арендатора] недосмотр (Пади росак, хан пунья пасал)». Фраза эта произносится с жестами и мимикой, подражающими бездушному землевладельцу, который сообщает арендатору о суровых реалиях жизни. Разумеется, подтекст этого высказывания предполагает, что любого уважающего себя землевладельца должно беспокоить состояние риса, растущего на его земле, а следовательно, и положение дел у его арендатора.

Таким образом, большинство жителей деревни полагают, что речь в данном случае идёт о трансформации арендной платы, отражающей трансформации в качественных характеристиках классовых отношений, которые не предвещают ничего хорошего. В те времена, когда ставки арендной платы можно было корректировать, отношение землевладельцев к арендаторам именовалось «великодушным» (сенан кира)[295]. Это понятие выступает антонимом к слову беркира («скупой» и «расчётливый»), которое, как мы уже видели, обычно используется, когда необходимо выдвинуть максимально сокрушительное обвинение против богатых. Обладать качеством сенан кира – значит жить в социальном мире, где преобладает дружеская взаимовыручка и никто не пытается извлекать необоснованную выгоду из других. Эта ценность не только соблюдается, но и нарушается, но не делается от этого менее мощной. Вот слова Амина, из которых становится очевидным контраст между прежними и нынешними временами: «Раньше они [землевладельцы] говорили: если урожай будет плохим, [мы] немного снизим [арендную плату]. Тогда можно было торговаться, было сострадание. Теперь же их волнуют только деньги. Они говорят: если тебя не устраивает эта цена, найдется кто-нибудь другой. Это делается совершенно открыто (Ла, депа ката, калау так болех пади, потон сикит. Дулу, болех толак ансур, ада тимбан раса. Ла 'ни, кира дуит саджа, ката, хан так мау ини харга, аку чари оран лаин. Теран-теран)»[296].

Социальная конструкция сева тунаи, появившаяся усилиями нескольких крупных землевладельцев, кладет конец системе, которая позволяла арендаторам избегать последствий собственной неосторожности, обманывая своих благонамеренных арендодателей. А с точки зрения большинства прочих людей, эта конструкция кладет конец такой форме арендных отношений, где землевладелец проявлял должное внимание к обстоятельствам и потребностям своих арендаторов[297].

Комбайны

Месин макан керджа (Машина пожирает работу).

Высказывание нескольких селян

Выше мы уже рассмотрели в ряде подробностей последствия машинной уборки урожая, которые поддаются статистическому анализу. Многие из соответствующих «фактов» – сокращение работ непосредственно на сборе урожая, исчезновение возможности подбирать недообмолоченные остатки риса, увеличение масштабов упущенных доходов и группы, которые были затронуты всем этим самым прямым образом, – были установлены с определённой уверенностью. Теперь же мы перейдём к социальному конструированию этих фактов жителями Седаки. В самом общем приближении имеется по меньшей мере две социальные истории о появлении комбайнов: одну распространяют победители, а другую – проигравшие. Победителями и проигравшими в данном случае выступают не арендаторы и землевладельцы, а крупные земледельцы (собственники или арендаторы земли), с одной стороны, и мелкие земледельцы вкупе с безземельными батраками, с другой. Между этими группами расположена прослойка хозяйств скромных размеров, чьи выгоды и утраты примерно уравновешиваются, поэтому их позиция неоднозначна[298]. Размер хозяйства, разумеется, выступает достаточно надёжным показателем доходов в Седаке, в связи с чем разделение на победителей и проигравших во многом совпадает с разделением на богатых и бедных. Соответствующие социальные истории, связанные с комбайнами, выступают неотъемлемой частью классового конфликта в том виде, как он фактически разворачивается в деревне.

Определённые социальные факты, связанные с комбайнами, настолько очевидны и неоспоримы, что их признают все стороны. Они образуют своего рода зону консенсуса, в основе которого лежит следующий факт: бедные, зависящие от труда по сбору урожая, пострадали, а обеспеченные остались в выигрыше. Насколько велик ущерб, насколько существенны выгоды – вопрос отдельный, однако общее воздействие появления комбайнов не подлежит сомнению. Как отмечает Абу Хассан, имеющий постоянную работу в Ассоциации земледельцев и обрабатывающий шесть релонгов земли, «с момента появления машин, крестьяне, работающие за плату, попросту сидят без дела»[299]. Ток Касим, тоже достаточно обеспеченный житель Седаки, добавляет: «Бедные определённо проиграли». Чаще всего, говоря о машинной уборке урожая, состоятельные люди не столь сдержанно признают потери бедняков, как собственные выгоды. А бедных селян именно комбайн, как правило, заставляет вспоминать слова о том, что богатые становятся богаче, а бедные – беднее. При этом они часто дают понять, что машины приносят богатым не только прибыль, но и удовольствие. Хамзах, безземельный батрак, чётко высказывается о том, где проходит разделительная линия между удовольствием и болью и на чьей стороне находится он сам: «Мои друзья, которые работают за плату, не могли получить достаточно [работы], но те, кто не получает платы, были довольны (Каван ян амбит упах, так дженух, оран ян так амбит упах. серонок)». Даже в том случае, когда бедные и богатые совместно признают определенные социальные факты, в высказываниях бедняков присутствует особый поворот: они склонны связывать свои потери с выгодами для других, а свою боль – с удовольствием других.

Когда речь заходит о том, насколько эффективно и выгодно использование машин, мы оказываемся в зоне взаимных претензий, разделяющих богатых и бедных. Претензии богатых, по сути дела, представляют собой ряд утверждений о преимуществах машинной уборки урожая перед ручной. Крупные земледельцы отмечают прежде всего то, с какой скоростью комбайн собирает и фасует урожай. По их мнению, использование комбайнов позволяет увеличить урожай с одного релонга на один-два мешка риса по сравнению с ручной уборкой, а также отмечается экономия труда и денег в сравнении с необходимостью транспортировать рис с поля на близлежащую насыпь. Последняя операция часто обходится в один-два ринггита за мешок, что значительно повышает себестоимость продукции[300]. Крупные земледельцы, такие как староста деревни Хаджи Джаафар, постоянно подсчитывают финансовые преимущества машинной уборки по сравнению с наемным трудом. Согласно их оценкам, помимо увеличения скорости и пониженного уровня брака, наем комбайна позволяет сэкономить от 18 до 30 ринггитов на релонг в зависимости от сезона, расположения поля, урожайности и других факторов.

Использование машин имеет по меньшей мере два дополнительных преимущества, одно из которых часто упоминается, тогда как другое – и это существенный момент – состоятельные люди никогда не отмечают открыто. Крупные земледельцы с удовольствием освобождаются от проблем управления и надзора, которые возникают вместе с привлечением рабочей силы для сбора урожая. Речь идёт не только о том, что бригаду жнецов и молотильщиков необходимо нанять в подходящий момент, когда такие же работники могут понадобиться другим, но и о наблюдении за тщательностью обмолота, а также об организации обедов и перекусов для работников. Наём комбайна не только экономит труд и средства, но и избавляет от сложной задачи, которая может пойти прахом в любой момент[301]. Наемные работники из Седаки указывают на ещё один фактор, который, по их мнению, побуждает крупных земледельцев заниматься механизацией. Машины, отмечает Карим, не просят плату вперёд и не рассчитывают на получение исламской благотворительности (закят перибади) помимо заработка. Именно этот момент умалчивают обеспеченные люди – возможно потому, что говорить об этом открыто было бы выражением безразличия к проверенным временем обычаям, которые сейчас нарушаются. Как бы то ни было, очевидно, что большинство крупных земледельцев с готовностью перешли от системы сбора урожая, которая связывала их целым рядом привычных социальных связей и обязательств перед более бедными соседями, к системе, в которой необходим лишь один безличный контракт – с агентом, предоставляющим машины. Другие селяне – в особенности те, которые теряют больше всего, – оспаривают если не все, то по меньшей мере некоторые из этих преимуществ и приводят иные недостатки использования машин. Но чаще всего подвергается сомнению тот факт, что использование комбайна позволяет увеличить урожайность. Вполне показательным примером множества подобных дискуссий может служить неприметный спор, который однажды состоялся между Тощим Матом, безземельным батраком, и Газали, который арендует девять релонгов земли. Мат утверждал, что комбайн часто пропускает ряды риса, расположенные поблизости от насыпи, и приминает рис в том месте, где въезжает на поле. Кроме того, по словам Мата, комбайн часто заклинивает и рассыпает рис на поворотах или когда его бункер переполнен. Поскольку Тощий Мат придумал, как подбирать за комбайном остатки риса, он выступает своего рода специалистом в данной области. Однако Газали вежливо не соглашается: по его словам, используя комбайн, он получает как минимум один дополнительный мешок риса, и раз уж на то пошло, то сын его соседа, который в прошлом сезоне молотил для него рис вручную, высыпал много риса из бадьи и оставил много зёрен на стеблях.

Бедняки находят и другие аргументы, помимо этических, пытаясь доказать, что использование комбайнов не отвечает материальным интересам земледельцев. Они довольно обоснованно утверждают, что из-за огромных машин в земле появляются глубокие колеи, в особенности во время ирригационного сезона, когда поля влажные и их с трудом можно выровнять перед новой посадкой. Кроме того, говорится о том, что машины разрушают насыпи, перемещаясь с одного участка на другой, и о неудобствах, связанных с необходимостью координировать время посадки, чтобы комбайн мог пробраться через расчищенные поля к любому участку, который не находится рядом с подъездной дорогой. Но крупных земледельцев, за редким исключением, не волнует этот длинный перечень недостатков комбайнов – они приняли своё решение и довольны его результатами.

Однако более богатые крестьяне в Седаке не пожелают признать, что они фактически лишили значительной части средств к существованию более бедных односельчан лишь потому, что машина оказалась удобнее ручного труда и позволила им сэкономить несколько ринггитов. Признаться в этом означало бы открыто заявить, что их собственная частная выгода в виде экономической маржи имеет первостепенное значение, и открыто снять с себя любую ответственность за благосостояние остальной части их общины. Богатые селяне, как и практически все остальные, признают, что комбайны несут беднякам экономические трудности, однако всеми силами стараются описывать своё поведение так, чтобы оно получало оправдание в выражениях, которые их соседи смогут если не принять, то уж хотя бы понять. Такие попытки предпринимаются при помощи утверждений о нехватке рабочей силы и отсутствии у состоятельных земледельцев иного выбора, кроме использования комбайнов, если они хотят убрать урожай риса в подходящий момент. Так выглядит их вторая – и более существенная – линия социальной обороны, где практичность уступает место необходимости. Как будет показано ниже, эта оборонительная линия находится под постоянным снайперским огнём бедных, однако какой-либо риск её сдачи отсутствует.

Понятие «нехватка рабочей силы» очень заковыристое. На одном уровне оно попросту означает, что отдельные лица платят за труд больше, чем им хотелось бы. Если бы доступных трудовых ресурсов было больше, произошло бы снижение оплаты труда. На другом уровне – более объективном – можно с определённостью утверждать, что нехватка рабочей силы будет наблюдаться в те моменты, когда рис на полях станет гнить из-за нехватки работников. Но так не утверждают даже богатые, поскольку ещё до появления комбайнов в регионе Муда, но уже после перехода к двойным урожаям рис на полях успешно собирался. Богатые делают более нейтральное, но не менее настойчивое заявление: рабочей силы не хватает, поэтому она слишком дорога, а если они будут полагаться на полевых рабочих, то их урожай окажется под угрозой. Например, староста деревни Хаджи Джаафар и его брат Лазим, обрабатывающий 13,5 релонга земли, поясняют, что до появления комбайнов деревенская беднота часто отправлялась молотить рис в другие места, если там платили больше, чем в Седаке. По их словам, созревший рис собирался поздно и был легче, чем требовалось, из-за чего снижалась цена, которую можно было за него получить. «Земледелец оказывался в проигрыше», – добавляет Лазим. Такой же настрой разделяет Ток Касим, утверждающий, что в последний момент ему не хватает ни жнецов, ни молотильщиков, которые не являются на работу, поэтому ему приходится повышать плату, чтобы нанять дополнительных людей. Но даже в таком случае, говорит Ток Касим, его урожай собирался с опозданием. Мат Иса, арендующий пять релонгов и нанимающий комбайн для уборки, утверждает, что предпочел бы брать работников из деревни, но у него нет выбора. Его в особенности беспокоит урожай ирригационного сезона, который начнет прорастать (пади тумбух), если его не обмолотить вовремя – как вспоминает Мат Иса, два сезона назад именно так была испорчена часть его зерна, и государственное предприятие по сушке риса дало за него только полцены. Признавая, что из-за комбайнов жители деревни потеряли работу, Мат Иса добавляет, что без этих машин рабочие бы расслабились и не трудились полный день, поскольку их заработки были бы слишком высокими.

Фактические обстоятельства в данном случае беспокоят меньше, чем аргументы, которые крупные земледельцы приводят от своего лица. Подобно любому публичному объяснению классового поведения, эти доводы обладают определенной правдоподобностью. В регионе Муда в пик сезона сбора урожая рабочих рук не хватало ещё до появления двойного цикла рисоводства. Местная рабочая сила регулярно дополнялась мигрантами из Таиланда и Келантана. С появлением ирригации заработная плата действительно сначала выросла почти в два раза, но в период с 1972 по 1974 годы реальные зарплаты работников, занятых сбором урожая, фактически снизились[302]. При этом отсутствуют какие-либо доказательства того, что ущерб урожаю из-за нехватки рабочей силы был серьезной проблемой начиная с 1972 года и до появления комбайнов[303]. Смысл того, что хотят донести крупные эксплуатанты комбайнов, заключается в следующем: у них связаны руки, и если они не наймут машины, то потеряют урожай – полностью или частично. Если принять это утверждение на веру, оно оправдывает их действия, ведь никто в Седаке не станет винить крестьянина за использование комбайнов, если это единственный способ спасти свой урожай.

Те селяне, чьи доходы в значительной степени зависят от полевого труда, не видят в этом утверждении особого смысла. По словам Рокиах, которая регулярно работает на пересадке и жатве риса, «если они не хотят нанимать машину, они могут нанять селян – людей, ищущих работу, достаточно». Ещё одна женщина, Росни – вдова, которой в Седаке многие восхищаются за её трудолюбие, – считает, что людей, нанимающих комбайны, «интересует только скорость». Как и другие селяне, она имеет в виду, что крупные хозяева готовы пожертвовать благосостоянием деревенской бедноты ради того, чтобы собрать свой рис на два-три дня раньше. Наёмным работникам в деревне совершенно понятно, что богатые используют комбайны не в силу необходимости, а потому, что стремятся к удобству и скорости.

Если копнуть глубже, то обнаружится, что богатые видят в нехватке рабочей силы в Седаке не просто обезличенную статистику, демонстрирующую, что работы слишком много, а рук для её выполнения недостаточно. Вовсе нет: для богатых вопрос заключается в том, действительно ли бедные хотят работать. Типичным выразителем этой точки зрения является Хаджи Салим, имеющий три жены, трактор, грузовик и множество релонгов рисовых полей. В нашей беседе ему приходится признать, что «бедняки едва справляются с тяготами», что «в их жизни нет места роскоши (оран сусах бертахан саджа, мевах так ада)», но он тут же добавляет, что они не станут работать: «Это лентяи (пеньеган пун), они не желают работать; им и так всего хватает, поэтому они не будут работать. В прежние времена кое-кто из них не имел даже сломанного велосипеда, а теперь у них есть мотоциклы (Сетенгах-сетенгах так ада герек бурук пун маса дулу, ла ' на ада мото)»[304]. Это мнение разделяет и Фадзил, лидер ОМНО, имеющий 8,5 релонга земли: «Селяне не появляются на работе, они говорят, что у них лихорадка, что идёт дождь, [но] они ленивы, они отправляются поесть пирожные в кафе или уходят с работы пораньше, чтобы сходить на рынок за рыбой. Потому-то наш рис и пропадает. Они ленивые – кто-то в большей степени, кто-то в меньшей; у них есть по два-три релонга для себя, а работать они не очень-то хотят. Зато машина работает надежно и быстро». Когда к такой постановке вопроса добавляется утверждение о нехватке рабочей силы, оказывается, что на тех, кто использует комбайны, вообще не лежит никакой вины. Ими движет не просто стремление увеличить свою прибыль – они ещё и спасают свой урожай риса, которому угрожает безынициативность местных работников. Любой предприниматель Викторианской эпохи мог бы позавидовать настолько уважительному оправданию собственного поведения.

Стоит отметить, что такие представления находят широкую поддержку и поощрение среди чиновников. Например, глава подокруга (пенхулу) Абдул Маджид утверждает, что селяне не хотят работать: «Люди говорят, что они высокомерны, что они отказываются работать (Оран ката сомбон, тарик дири), что если плата не будет высокой, они даже не появятся. Они хотят [работать] только за высокую плату. С селянами непросто (Оран кампун паях)»[305]. Единственное отличие представлений Абдул Маджида от взглядов Фадзила или Хаджи Салима заключается в том, что высота его должности позволяет ему говорить более глобально о деревенских жителях в целом (оран кампун), не проводя никаких различий между ними. В заключение он сравнивает этих несговорчивых селян с комбайном, который, по словам Абдул Маджида, «быстр, дёшев, и его не нужно кормить». Примерно те же настроения звучали на ежегодном собрании членов Ассоциации земледельцев из Седаки и близлежащего Сунгай-Тонкана, на котором присутствовали почти исключительно преуспевающие хозяева. Исмаил Аршад, депутат парламента от ОМНО по этому избирательному округу и представитель правящей династии Кедаха, выразил их прямо и открыто: «Люди не хотят работать за плату, как раньше. Они работают только по утрам, а потом срываются с места и возвращаются домой (Керджа паги саджа, чабут, балек румах)». Басир, лидер ОМНО в Седаке, искренне согласился с этими словами: «За такими людьми трудно уследить; они забираются на кокосовые деревья [чтобы избежать работы]; им нельзя верить». Чиновники и их состоятельные сторонники не имеют разногласий по этой вопросу: с одной стороны, имеются наемные работники – ленивые, бесцеремонные и не заслуживающие доверия; с другой, имеется идеальный работник – комбайн: экономичный, надежный и быстрый.

Состоятельные жители Седаки хоть и признают, что наемный труд уходит в прошлое, но едва ли станут драматизировать ущерб. Как отмечает Хамид, в селе не так много жителей, чей доход зависит исключительно от наемных заработков. В то же время нет ничего особенно удивительного, что люди, на которых пришелся основной удар механизации, говорят об этом не настолько хладнокровно. В оценках ситуации, которые появляются в их рассказах о стремительном падении доходов за последние три года, постоянно возникает яростная тональность. Следующие слова Рокиах могут служить высказыванием от имени большинства представителей этой группы: «Люди не смогут зарабатывать, если появятся машины и всё у них заберут. Богатые получают больше прибыли, а бедные проигрывают. Вам не удастся заработать и десяти центов. Искать работу бесполезно – её теперь вообще нет»[306]. Хамзах выражается более лаконично: «Нас уничтожают». А завершает эту апокалиптическую картину Тощий Мат: «Появились машины, и что теперь будут есть малайцы? Машины могут отобрать всё». Речь, разумеется, идёт не о голоде, на который намекают слова Мата, а о выборе между жизнью в постоянной нужде в деревне и альтернативой – для молодых – в виде отъезда навсегда или на половину года. Дурные предчувствия селян лишь усиливаются из-за нарастающей тенденции к посеву риса разбросным способом. Именно так действуют крупные земледельцы, переходящие к такой технике на части своих полей или вообще на всех своих землях, что устраняет необходимость в пересадке риса[307].

Подобно тому, как крупные земледельцы видят в «нехватке рабочей силы» человеческую, а не статистическую проблему, бедные видят в появлении комбайнов проблему человеческую, а не техническую. Если богатые полагают, что основную вину за проблемы с рабочей силой несут бедные, то последние возлагают основную вину за механизацию на богатых. На первый взгляд, ответственность за появление комбайнов вполне убедительно можно возложить на кого-то другого, например, на власти, которые стимулируют их использование, и на синдикаты, состоящие в основном из китайских бизнесменов, которые приобретают и применяют такую технику. Однако подавляющее большинство деревенских бедняков сходится во мнении, что вина лежит на тех, кто нанимает комбайны. В ответ на мой вопрос, виновата ли МАДА, Тощий Мат ответил так: «Виноваты не власти, а жители деревни: это они заказывают и используют машины. Если бы они отказались ими пользоваться, машины бы не появились. Как они вообще могут платить за горючее? Это всё равно, что машины просили бы милостыню, а мы бы [её им] подавали». Рокиах, рассказывая о том, как из-за появления комбайнов сократились её заработки на жатве, говорит, что люди в Седаке «не испытывали сострадания» (Так ада тимбан раса), принимая решение использовать комбайны. Подобные замечания можно услышать часто. Например, Карим, предполагая, что богатые предпочитают использовать комбайны, потому что это позволяет им избегать оплаты вперёд и предоставления закята для работников, приходит к такому выводу: «Богачи не утруждают себя [нашими проблемами] (Оран кая так ингат)»[308]. Выяснение, кто виноват, в данном случае, как и в большинстве других, обнаруживает мишень прямо под боком. Подозреваю, дело не в том, что деревенские бедняки считают власти или синдикаты неповинными в своих страданиях, а, скорее, в том, что крупные земледельцы в конечном итоге располагаются в пределах моральной досягаемости; они являются частью сообщества и поэтому не должны безразлично относиться к последствиям своих действий для соседей.

Во многом тот же расчёт, судя по всему, присутствует и в похвалах, воздаваемых тем земледельцам, которые продолжали нанимать местных работников даже после появления комбайнов. В общей сложности в Седаке насчитывается семь или восемь крестьян, которых часто ставят особняком в качестве образцов «сострадания» и «хороших людей»[309]. Эффект этой похвалы заключается в том, чтобы превратить подобных людей в положительные символические примеры точно так же, как Хаджи Метла и Разак используются в качестве примеров отрицательных. Здесь же речь идёт о том, что если бы другие земледельцы проявляли должное внимание к своим односельчанам, то они бы вели себя аналогичным образом.

Это скромное пропагандистское наступление как будто не оказало значительного воздействия на убеждения богатых, если, конечно, не рассматривать их тщательно продуманное обоснование использования комбайнов в качестве определенной оборонительной позиции. Единственным исключением выступает Ток Касим, который явно очень старается найти оправдание тому, что он выступает посредником в привлечении комбайнов, составляющим расписание уборки урожая в окрестностях для своего китайского работодателя и получающим за это вознаграждение в размере пять ринггитов за релонг[310]. По сути, Ток Касим является агентом владельца комбайнов, поэтому он хорошо понимает, что некоторые из его относительно бедных соседей относятся к нему с презрением: «Они говорят, что я неправ (карут), но распоряжение вызвать машину мне приходит от землевладельца. Если этого не сделаю я, это сделает кто-то другой. Мне тоже нужно зарабатывать на жизнь (Кита чари макан джуга)[311]». Здесь Ток Касим явно юлит, одновременно утверждая, что он «просто выполняет распоряжение» и что кто-то должен делать эту работу (почему не он?). Признаки неловкого положения представляются очевидными[312].

В Седаке в целом, но в особенности среди бедняков, присутствует сильное ощущение, что комбайны перевернули вверх дном естественный порядок экономических отношений в деревне. Вектор заработков сменился на противоположный. Традиционно он, как можно догадаться, был направлен от богатых к бедным. Но теперь – подумать только! – этот вектор развернулся в обратном направлении, поскольку земледельцы платят владельцам тракторов и комбайнов, которые намного богаче их самих. Этот парадокс уловил Амин в следующей ремарке:

«В былые времена нужно было искать бедняков и платить им за работу. Но сейчас приходится искать богатых и платить за работу им. Раньше китайцы [владевшие землёй или арендовавшие её] нанимали нас, теперь мы нанимаем китайцев. Даже Пак Ях вынужден платить за работу богатым людям. Бедняки же идут по домам и сидят там тихо».

Фразы «Теперь богатые работают по найму» или «Теперь бедные нанимают богатых» вновь и вновь повторяются с удивлением, отражая иронию ситуации, которая представляется принципиально расстроенной. Для богатых селян это достойный внимания курьез, зато для бедных это горькая ирония: работа и доходы, на которые они традиционно претендовали с полным правом, теперь достаются богатым бизнесменам. Наемные работники в Седаке указывают не на один, а на два ироничных момента, которые в совокупности формируют некий единый довод подобного толка. Первый из них заключается в том, что теперь «машина забирает все деньги». Второй – в том, что «деньги теперь покидают деревню», а по сути, и страну (здесь селяне упоминают Гонконг, Японию, Австралию) и навсегда исчезают из сферы сельского оборота. Подтекст у этого следующий: нанимать на работу односельчан должно быть в приоритете в сравнении с наймом посторонних людей, не говоря уже о машинах, потому что деньги остаются частью местного ритуального цикла религиозных праздников, которые приносят блага для всех.

Взаимосвязь между бедняками и машинной уборкой, пожалуй, лучше всего отражает один небольшой эпизод из местной сельскохозяйственной истории. Во время сбора урожая в межсезонье 1979 года – этот урожай был поздним и довольно влажным – в Седаке прослышали о том, что примерно в четырех милях к югу, в глине рисового поля неподалеку от Сунгай-Керина, застрял комбайн. Сразу же после окончания вечерних работ восемь или десять жителей Седаки отправились на велосипедах и мотоциклах посмотреть, что происходит. Вернувшись через час или чуть позже, они рассказали, что машина действительно застряла, а все попытки механизатора её вытащить приводили лишь к тому, что она увязала всё сильнее. Начиная со следующего дня – и на протяжении последующих полутора недель – толпа зевак из Седаки и окрестных деревень росла. За несколько дней комбайн в Сунгай-Керине превратился в нечто вроде места паломничества. Все попытки извлечь его из земли не увенчались успехом, и хотя каждый день пробовался новый способ – лебёдки, эвакуаторы, тросы, которые крепились к самосвалам, нагруженным для дополнительной тяги, бульдозеры, – всё оказалось безрезультатно. Ежедневно при этом присутствовали два владельца комбайна из синдиката, которые заметно волновались и злились, кричали и жестикулировали своим рабочим, когда каждая новая попытка вытащить машину терпела неудачу. Прибывающая толпа не способствовала их воодушевлению: люди открыто желали неудачи комбайну и его владельцам, благословляя постепенно поглощавшую машину грязь Кедаха. Фактически уже через неделю с расстояния в сто ярдов сквозь рисовые поля можно было разглядеть только кабину – время определённо было на стороне кедахской грязи. Тем временем вокруг злосчастного комбайна, который под слоем грязи теперь по всем статьям напоминал место археологических раскопок, местные работники срезали и молотили рис.

За всё время моей полевой работы я никогда не видел более счастливой, более довольной собой толпы[313]. Вместе с появлением вероятности того, что комбайн действительно будет поглощён землёй, настроение людей становилось всё более и более праздничным. Разговоры велись вокруг гипотез о баснословных суммах, которые ежедневно теряли владельцы комбайна, пока шла уборка урожая, а также строились предположения, что из-за круглогодичного затопления полей начиная с 1972 года и постоянного использования машин такие события могут стать обычным делом. В конечном итоге владельцы комбайна, отчаявшись найти другие решения, наняли бригаду кули, которые буквально его окопали, сделав перед комбайном пологий пандус, по которому его можно было вытащить буксиром[314]. Импровизированное паломничество и празднество внезапно кончились, но краткую интерлюдию поэтической справедливости они уже доставили.

Кроме того, в этой истории важно обратить внимание на то, каким образом комбайновая уборка привела крупных земледельцев и наемных работников к более прямым антагонистическим отношениям. Любой сбой в процессе механизации является неприятностью для крупных сельских хозяев – зато для тех, кто ищет работу в поле, он оказывается благом. Это в особенности заметно в период сбора урожая в ирригационный сезон. Прежде хороший урожай для крупных земледельцев был выгоден и полевым работникам: это означало, что им предстоит больше работы, за которую они получат большее вознаграждение. Однако теперь плохой сезон для крупных земледельцев означает прямую выгоду для наемных работников. Чем больше риса полегло (ребах) под ветром и дождем, чем выше уровень воды на полях, тем меньше возможностей для уборки комбайном, а следовательно, тем больше работы для бедных. Таким образом, исключительно благодаря комбайнам бедняки впервые действительно стали с нетерпением ждать тех разновидностей ущерба для урожая и наводнений, которые отвечают их интересам. Даже погода стала чем-то вроде классовой проблемы.

Почва уходит из-под ног: доступ к рисовым землям

Предположение, что сегодня всё труднее и труднее найти землю, чтобы взять её в аренду под выращивание риса, в Седаке разделяют все – и эта ситуация вызывает столь же всеобщее возмущение. Сельские старожилы до сих пор помнят, как отец Гани Лебая Мата и ещё несколько человек покупали у Тенку Дживы за символическую сумму землю участками по 20–30 релонгов. А крестьяне среднего возраста могут припомнить, что ещё не так давно в деревне не было ни одного человека-арендатора или собственника, – у которого не имелось бы земли для ведения хозяйства. «В те времена, – добавляет Абдул Рахман, – арендная плата назначалась милосердно (сенан беркира), земля была дешёвой, и её было много; богатый человек мог в одиночку обрабатывать в лучшем случае не больше двадцати релонгов». Этот феномен «старых добрых времён», разумеется, является социальной конструкцией, созданной с явной целью сравнения с текущей ситуацией. «Теперь, – говорит Абдул Рахман, завершая своё контрастное сравнение, – один человек может сам обрабатывать пятьдесят или даже сто релонгов – и все деньги и весь рис остаются у него». Ток Махмуд приводит другое сравнение, но оно дополняет то, о чём говорит Абдул Рахман: «Сейчас стало больше людей, арендная плата высока, а у землевладельцев в ходу долгосрочная аренда (паджак)». Возобновление обработки земли крупными землевладельцами и всё большая популярность долгосрочных арендных контрактов по системе паджак – вот две причины в порядке возрастания значимости, которые чаще всего приводятся в качестве объяснения сегодняшнего положения дел, не считая роста населения и системы сева тунаи.

В Седаке эти вопросы не вызывают особых споров[315]. В конечном итоге, в этой деревне отсутствует класс землевладельцев (landlord class), достойный этого наименования. Земля, сдаваемая в аренду жителями деревни, по большей части передаётся детям или внукам на льготных условиях и небольшими участками. Остальная земля либо досталась кому-то по наследству, но находится слишком далеко, чтобы на ней было комфортно заниматься земледелием, либо сдаётся в аренду лишь потому, что её владелец испытывает временные финансовые затруднения. Таким образом, широко распространённое недовольство нехваткой рисовых земель, доступных на вменяемых условиях, направлено почти без исключений на класс крупных землевладельцев, живущих за пределами Седаки. При этом существует выраженная разница в том, с какой страстью и интенсивностью данный вопрос поднимается селянами, – разница эта очень сильно зависит от классовой принадлежности человека. Для примерно десятка благополучных земледельцев, которые имеют в собственности и/или обрабатывают земли площадью больше, чем, скажем, восемь релонгов, указанная проблема не является судьбоносной. Если бы они могли взять в аренду больше земли, кое-кто из них порадовался бы такой возможности, однако это не является вопросом, требующим безотлагательного решения. Но для остальных жителей деревни – в особенности для полностью или почти безземельных – этот вопрос, напротив, очень важен, поскольку от него зависит, есть ли у них вообще будущее в Седаке.

Общераспространенным способом потери земли бедными крестьянами является решение землевладельца возобновить её обработку, отправив своих арендаторов на все четыре стороны. Земли, которые когда-то возделывали мелкие арендаторы, уже вернули себе многие из крупнейших землевладельцев Кедаха, чему способствуют прибыли от двойных урожаев и простота процедуры найма комбайнов[316]. Именно так поступил с землями площадью более сотни релонгов в соседнем Менкуане Хаджи Ани, сын Хаджи Метлы. Ещё один крупный землевладелец из Менкуана – выходец из аристократической семьи, проживающий в Пинанге, – возобновил обработку более 50 релонгов, наняв для этого китайского управляющего. А в Седаке угрозе выселения с земли со стороны её владельца Хаджи Дина подверглись Шамсул и Ток Ахмад – собственник заявил, что хочет обрабатывать землю сам либо поручить это своему сыну. Арендаторы обратились с жалобой в районную администрацию, после чего им посчастливилось достичь компромисса, в результате которого Хаджи Дин возобновил обработку лишь половины земли[317]. Собственников, которые таким способом отбирают большие участки земли, обычно ненавидят за их алчность, поэтому Ток Ахмад осуждает Хаджи Дина: «Ему всё равно, есть мы или нет – он хочет нас съесть (Болех макан, так макан, диа так кира. Диа мау макан кита)»[318]. Но мелкие землевладельцы, возобновляющие обработку земли, не подвергаются такому порицанию, поскольку все понимают, что они тоже могут нуждаться и должны будут обеспечивать своих детей средствами к существованию. Логика здесь, напротив, заключается в том, что люди, имеющие более чем достаточно для собственных нужд, должны сдавать излишки в аренду тем, кто беднее. Если же они отказываются это делать, их называют жестокосердными (керас хати) или жадными (тамак, жалоба).

Высокие арендные платежи и возобновление обработки земли крупными землевладельцами хотя и вызывают серьезную озабоченность, но их полностью затмевает угрожающая тенденция к переходу на долгосрочную аренду (паджак). В отличие от традиционной схемы с таким названием, в рамках которой мелкие землевладельцы, нуждавшиеся в деньгах, сдавали свои небольшие участки в аренду на несколько сезонов за довольно скромную плату, новые контракты долгосрочной аренды предполагают более крупные участки и повышенные ставки. Селяне держат ухо востро, и каждое сообщение о сдаче земли в долгосрочную аренду где-нибудь в окрестностях обычно становится основанием для нездоровых спекуляций. Например, недавнее сообщение о том, что сын Мата Буйона в Сунгаи-Тонкане арендовал на три сезона 3,5 релонга за две тысячи ринггитов, стало прискорбной новостью, ведь в пересчете на один сезон ставка аренды составила более 190 ринггитов за релонг. Большинство жителей Седаки посчитали, что сын Мата Буйона «набрался смелости взять (берани амбит)» аренду по такой цене, однако это решение окажется проигрышной стратегией.

Столь крайнюю обеспокоенность вызывает не просто расчетный размер арендной платы, а необходимость иметь единовременную сумму для заключения соглашения по схеме паджак. Арендодатель Низама Хаджи Захир, который, как мы уже видели, брал повышенную арендную плату на сезонной основе, в начале 1979 года объявил, что хотел бы на два сезона перейти на схему паджак. Хотя ставка была не выше прежней, намерение землевладельца потребовало от Низама незамедлительно собрать более тысячи ринггитов – это удалось сделать, лишь с трудом заняв денег у отца и в ломбарде. Если бы ему не удалось собрать средства, земля перешла бы к кому-то другому. По словам Низама, «этот человек хочет нас эксплуатировать, он хочет забрать всё (Диа мау текан, диа мау макан семуа)». Другие оказались менее удачливы. Например, Самад и Фадзил потеряли арендованные земли, когда не смогли найти капитал для оплаты более продолжительного срока аренды, на котором настаивали их собственники. И в том, и в другом случае право арендовать землю досталось богатому жителю Седаки Гани Лебаю Мату, однако гнев Самада и Фадзила направлен не столько на него, сколько на двух внешних землевладельцев, которые не пошли на компромисс ни по срокам аренды, ни по ставке. Для молодых крестьян, нуждающихся в земле, система паджак является трудно преодолимым препятствием. Например, Мат Насир, недавно женившийся сын Рокиах, последние три года активно искал землю, чтобы взять её в аренду. Не так давно он узнал о возможности арендовать четыре релонга на четыре сезона. Но общая стоимость контракта составляла 2400 ринггитов – несмотря на умеренную ставку в 150 ринггитов за релонг в пересчете на сезон, это выходило далеко за рамки тех средств, которые мог собрать Мат Насир. Даже несмотря на то, что землевладелец был родственником его жены и мог отдать ему предпочтение в качестве арендатора, без капитала пускаться на такое предприятие было бесполезно. Как с горечью заметил Мат Насир, «теперь они в первую очередь думают о своём желудке. Родственники – побоку (Секаран ини, депа мау перут дулу, адек-берадек тотак menu)».

Состоятельные люди озабочены этой ситуацией не меньше, чем относительно бедные селяне, которые больше всего теряют при переходе на аренду по схеме паджак. Беспокойство зажиточных крестьян демонстрирует их реакция на самый обсуждавшийся договор долгосрочной аренды, заключённый во время моего нахождения в Седаке. Сторонами этого соглашения выступили очень богатый малайский землевладелец из Менкуана Хаджи Хассан, доводившийся внуком Хаджи Метле, и его новый арендатор, самый богатый в Кепала-Батасе китайский лавочник по прозвищу Чина Черут[319]. Огромный массив земли площадью 50 релонгов был сдан в аренду на восемь сезонов за единовременную выплату в сумме 88 тысяч ринггитов. Ставка за релонг в пересчёте на один сезон сама по себе была беспрецедентной (220 ринггитов), но самым ошеломляющим была баснословная стоимость соглашения – таких денег и близко не было даже у богатейших малайских землевладельцев в районе. Наряду с историями о других крупных сделках по долгосрочной аренде, заключавшихся между очень богатыми малайскими землевладельцами и китайскими арендаторами (большинство из них были совладельцами комбайновых синдикатов), этот эпизод вызвал у богатых жителей Седаки ощущение отчаяния. Они ещё могли претендовать на то, чтобы собрать средства для долгосрочной аренды гораздо меньших площадей, однако соглашения такого масштаба – как в показателях платы за один релонг, так и в части необходимого объема капитала – отныне, по их догадкам, будут монополизированы богатыми китайцами, располагающими собственной техникой[320]. С такими «аукционными» (лелон) ставками арендной платы, как именует их Хаджи Наян, «взять землю могут только очень богатые; им [землевладельцам] всё равно, какой вы расы, многие [из их арендаторов] китайцы». Таким образом, и у богатых, и у бедных есть предостаточно причин для беспокойства по поводу схемы паджак, хотя они испытывают разные тревоги. Для богатых это означает перекрытие магистрального пути к дальнейшему накоплению капитала, а для бедных – в особенности для арендаторов – угрозу их нестабильным средствам к существованию[321].

Практика долгосрочных арендных отношений в иной форме воспроизводит вывернутые наизнанку социальные отношения, связанные с появлением комбайнов. Прежде состоятельные землевладельцы сдавали свои земли арендаторам, которые были беднее их самих, и подобные отношения отражались в традиционной социальной идеологии аренды. Но теперь землевладельцы сдают землю новой генерации арендаторов, которые обладают сопоставимым – а во многих случаях и ещё большим – состоянием. Мало кто из сельских бедняков упускает возможность заметить с горькой иронией, что сегодня сбор урожая и во всё большей степени аренда земли становятся уделом богатых, а не бедных. Слова безземельного батрака Сукура отражают позицию большинства: «Раньше землю сдавали в аренду беднякам, а теперь её вообще невозможно арендовать. Богатые сдают землю богатым, а бедные сидят на шее (тумпан, live off) у бедных».

На кого следует возложить вину за развитие долгосрочных арендных отношений? Ответ на этот вопрос неочевиден. Можно считать, что ответственность за это несут китайцы, поскольку их, как правило, считают успешными претендентами на заключение таких арендных контрактов. Можно возложить ответственность и на малайских землевладельцев – а может быть, даже на само государство, поскольку оно разрешило аренду типа паджак[322]. На деле самое сильное негодование вызывают малайские землевладельцы, чьё стремление к максимальной прибыли привело их к игнорированию нужд своих родственников, односельчан и соплеменникам. Время от времени я задавал селянам прямой вопрос применительно к какому-нибудь конкретному случаю долгосрочной аренды: кто «виноват» (сапах) – землевладелец или арендатор (китаец)? На этот вопрос почти всегда следовал один и тот же ответ. Вот несколько примеров:

«Виноват землевладелец; он не хочет отдавать [землю] малайцам» (Рокиах).

«Землевладелец. Ему нужны только деньги, вот он и отдаёт землю с молотка тому, кто больше за неё предложит» (Лазим).

«Они [землевладельцы] не хотят сдавать землю соплеменникам» (Разак).

Таиб, один из самых бедных жителей Седаки, узнал, что его живущая неподалеку младшая сестра, у которой есть релонг земли, сдала его в аренду на десять сезонов за 500 ринггитов некоему китайскому лавочнику. В таком же положении оказался молодой крестьянин Мустафа, искавший землю под аренду: его мать сдала свои два релонга на восемь сезонов китайцу, владеющему трактором. Ни Таиб, ни Мустафа не испытывают никаких симпатий к китайцам, занявшим землю, которую они хотели бы арендовать сами, но больше всего их обескураживает то, что их интересы не учитывают ближайшие родственники. «Я даже не могу работать на земле своей матери», – с оттенком беспомощности говорит Мустафа.

С подобной «логикой обвинения» мы уже сталкивались в случае с комбайнами. Чаще всего в качестве объекта порицания выбираются не чужаки, не те, кто находится за пределами деревни – в конечном итоге, эти люди пребывают вне морального поля зрения местного сообщества, и от них можно ожидать лишь то, что они воспользуются выгодными возможностями, которые окажутся у них на пути. Напротив, родственники, односельчане, малайцы воспринимаются как члены сообщества, у которых имеются обязательства друг перед другом, выходящие за рамки непосредственных материальных интересов, в связи с чем можно апеллировать к их чувству ответственности. Например, Мат Насир рассказывал, как он умолял (раю) своего родственника сдавать ему землю в аренду посезонно вместо того, чтобы сдавать её какому-нибудь неизвестному человеку. Когда родственник проигнорировал эту мольбу, Мат Насир совершенно обоснованно почувствовал себя преданным. Такие понятия, как мольба и предательство, попросту неприменимы за рамками воображаемого сообщества. Нет никакого смысла умолять китайца, владеющего комбайном, отказаться от своей прибыли ради сохранения рабочих мест для малайцев или ощущать себя преданным, если он не прислушивается к этой мольбе. Однако для крупного малайского землевладельца, который нанимает комбайн или сдаёт свою землю в аренду китайскому лавочнику, ситуация обстоит иначе. От него можно ожидать чего-то большего: считается, что у него имеются обязательства перед друзьями, соседями и родственниками, и эти обязательства могут быть преданы. В значительной степени именно по этой причине многие изменения, связанные с «зелёной революцией» в Кедахе, оказали более глубокое воздействие на классовые отношения между малайцами, нежели на отношения между расовыми группами.

Ритуалы сострадания и социальный контроль

В Седаке, как и в любом крестьянском обществе, присутствует значительное разнообразие ритуальных связей, которые располагаются за пределами непосредственных производственных отношений и служат как для формирования сообщества, представляющего собой нечто большее, чем просто совокупность производителей, так и для указания на его, сообщества, наличие. Отдельные ритуальные связи, включая дары и обмены между богатыми и бедными, представляют собой чувствительные «барометры», регистрирующие превратности классовых отношений. Они ни в коей мере не связаны с производственными отношениями неким грубым механическим способом, но всё же способны реагировать на изменения в сфере производства. Эти дары и обмены выступают в качестве ценного «окна», заглянув в которое, мы можем увидеть трансформацию классовых отношений. Обращение к дарам и обменам делает очевидным, что по мере того, как бедняки становились всё менее значимой группой в процессе выращивания риса, они заодно и всё больше маргинализировались в рамках ритуальной жизни деревни. Традиционно в Седаке присутствовали три основные формы ритуального вручения подарков, объединявших богатых и бедных. Первую из этих разновидностей жители деревни именуют закят перибади, или «частная» мусульманская десятина, второй тип – седеках, или дары дерма, третий – кендури, или ритуальные пиршества, на которые приглашаются другие селяне. Все они являются либо требуемыми, либо по меньшей мере санкционированными мусульманским законом в том виде, как он понимается в деревне. Ниже я сначала представлю краткое описание каждой формы даров, а затем мы рассмотрим, как они изменились и как эти изменения были восприняты различными классами в деревне.

Закят перибади необходимо отличать от той разновидности исламской десятины, которую большинство крестьян именуют закят раджа – закят, причитающийся султану или правительству[323]. Последний представляет собой «официальный» закят, который должны платить все, кроме самых мелких земледельцев, – этот налог собирается рисом силами уполномоченного местного функционера – амила (в Седаке в этом качестве выступает Басир) – и направляется в Министерство по религиозным делам правительства Кедаха. Несмотря на то, что данные поступления затем идут на те или иные проекты исламской благотворительности, десятина обычно вызывает возмущение земледельцев, которые массово уклоняются от её уплаты, полагая её несправедливой[324]. При этом закят перибади (в действительности представляющий собой разновидность религиозной благотворительности, а не налог, вопреки содержанию самого термина «закят») воспринимается в более благоприятном свете, поскольку не является обязательным взносом, а его получатели находятся где-то неподалеку, зачастую в пределах самой Седаки. Частично закят перибади фактически собирается амилом в тот же самый момент, когда собирается закят раджа. Размер взносов устанавливается дарителем в соответствии с его или её пожеланиями в качестве пожертвований на мечеть (закят месджид) в близлежащем Кепала-Батасе, на деревенский актовый зал, выступающий в качестве молитвенного дома, классной комнаты для религиозных занятий и помещения для собраний (закят мадрасах), и/или пожертвования имаму мечети. Частные пожертвования также передаются лично смотрителю мечети (эту функцию выполняет Ток Сиак) и популярному исламскому учителю Лебаю Сабрани, чьи религиозные занятия посещают многие дети селян. В совокупности эта часть закята перибади, на которую приходится примерно две трети его общего объема, можно назвать дарами за религиозные услуги. Оставшаяся часть передается другим лицам, в особенности более бедным родственникам, соседям, друзьям и наемным работникам, которые помогали с посадкой риса и сбором урожая[325].

Именно эту последнюю категорию можно рассматривать как перераспределительный процесс, хотя речь ни в коем случае не идёт о каких-то огромных количествах риса. Общий объем закята перибади, предоставляемого жителями Седаки, составляет около ПО джутовых мешков риса, или менее 2,5 % от среднего объёма урожая, собираемого в деревне[326]. А в рамках этого количества потенциально перераспределительная доля составляет не более 40 мешков, или менее 1 % урожая. Даже если добавить сюда небольшие добровольные пожертвования молотого риса в пользу нуждающихся жителей деревни, которые делаются непосредственно перед Рамаданом (нечто вроде фитрах перибади), то и в этом случае совокупный объём заметно не увеличится.

Разумеется, закят является одним из пяти столпов ислама – священной обязанностью мусульманина. Религиозные и социальные обоснования, лежащие в основе закята, лучше всего разъясняются в брошюре, которую распространял Религиозный совет штата Кедах[327]. Отметив, что ислам не отговаривает правоверных от обогащения, авторы этого произведения утверждают, что на богатых лежит обязательство делиться частью своего состояния с бедными и неимущими, цитируя следующее предписание из Корана: «Обрадуй же тех, которые накапливают золото и серебро и не расходуют их на пути Аллаха, мучительными страданиями» [Коран, IX: 34, пер. Э. Кулиева][328]. Цель закята, говорится в брошюре, заключается не только в том, чтобы препятствовать скупости (сифат-сифат бахил), но и в том, чтобы способствовать социальной гармонии между богатыми и бедными: «Очистить тех, кто получает закят, от зависти и ненависти к собственникам (туан-туан xарта). Гармонизировать (мерапаткан) социальные отношения между имущими (голонган берада) и неимущими». Селяне воспринимают закят примерно в том же духе, обычно утверждая, что предоставляют закят перибади, дабы «очистить [от греха] (чучи) своё имущество».

Масштабы этого очищения имущества добровольными дарами закята в Седаке сильно различаются. Несколько крупных собственников раздают закят перибади весьма щедро, тогда как от других не дождешься почти ничего. Например, Абдул Рахман раздает более восьми мешков риса-сырца родственникам, работникам и религиозным функционерам, зато Хаджи Кадир даёт меньше одного мешка. Невероятно щедрый в сравнении с их средствами закят перибади раздают несколько довольно скромных крестьян. В частности, Бакри бин Хаджи Вахаб, арендующий всего-то четыре релонга, даёт семьям, которые пересаживали для него рис или собирали урожай, шесть мешков – по одному на каждую семью, – а Росни, работающая по найму и сама арендующая землю, раздаёт шесть мешков, распределяя их между религиозными деятелями, более бедными родственниками и Пак Яхом, который на неё работал[329]. Другие же не дают ничего.

Количество зерна, которое сельские бедняки получают в качестве закята, зависит от их репутации, от того, насколько удачным вышел урожай риса, и от того, сколько времени они работали в определенный сезон. Например, Пак Ях и Мансур получили по три или четыре мешка риса после сбора урожая в ирригационный сезон 1979 года, в ходе которого из-за наводнения было больше ручной работы, чем обычно. И тот, и другой получали закят только от тех, для кого они молотили рис, хотя и не от всех. Хамзах, «первый по закяту», получает несколько больше, но часть зерна ему дарят в знак признания его работы смотрителем деревенского молитвенного дома (сурау). Обедневшие селяне, не располагающие хорошей репутацией, получают гораздо меньше, даже если регулярно работают на молотьбе, – например, Таиб и Дуллах считают за счастье получить больше, чем мешок риса. Примечательный момент здесь состоит в следующем: когда бедные получают закят, он почти полностью поступает от тех, кто предоставляет им работу, а его объём довольно тщательно рассчитывается в соответствии с благопристойностью получателя. Задачей закята является не только «очищение имущества», но и содействие контролю над трудом и социальной конформности.

Такие разновидности милостыни или пожертвований, как седеках и дерма, почти взаимозаменяемы. Седеках, в отличие от закята, не привязывается к урожаю и не всегда выдается рисом-сырцом. Этот вид помощи столь же часто предоставляется просто без просьбы, как и по запросу нуждающихся, а его получателями почти исключительно являются бедняки. Дерма отличается лишь тем, что чаще всего она представляет собой средства, которые собираются от дома к дому в благотворительных целях – как правило, для того чтобы помочь какой-нибудь бедной семье оплатить расходы на похороны, как это было в случае дочери Разака[330]. В исламском контексте и седеках, и дерма считаются «добрыми делами», за которые благодетель – если он совершал пожертвования с чистым сердцем – будет вознагражден. Однако размер таких даров – по меньшей мере в пределах деревни – невелик: например, хватит и порции молотого риса (берас) для нескольких приемов пищи.

Третьей основной формой того, что можно считать «благотворительностью», являются кендури, или пиры, выступающие основанием для значительной части ритуальной жизни деревни. В отличие от занята или седеках, это коллективные ритуалы, в ходе которых происходят молитва и общая трапеза, выставляемая для приглашенных гостей семьёй-организатором такого мероприятия[331]. Возможных поводов для проведения кендури множество, но наиболее распространенными из них (примерно в порядке частоты и значимости) выступают следующие: свадебные торжества (кендури перхавинан, кендури берсандин, кендури эмасхавин); торжественные молитвы в память об усопших, которые нередко сопряжены с праздниками, посвященными какому-либо успеху, например, сдаче экзаменов сыном (кендури кесюкуран, кендури аруджах); торжества по случаю обрезания (кендури берхатан, кендури масук джави); торжества по случаю беременности (кендури манди тиан); празднества, посвященные новорожденным (кендури берендул, кендури буаян); торжества по случаю стрижки младенцев (кендури чукур рамбут); празднования по поводу перемещения дома (кендури усун румах); пиры в честь новоселья (кендури наик румах бару) и празднования по случаю исполнения желаний – зачастую в связи с рождением ребенка желанного пола (кендури берниат). Кендури организуют как богатые, так и бедные, хотя от богатых, естественно, ожидают, что они будут проводить такие мероприятия чаще, с бóльшим размахом и для большего числа гостей. Расходы, в особенности для организаторов со скромным достатком, частично покрываются за счёт пожертвований в натуральном виде или деньгами от гостей, хотя более бедные посетители могут не участвовать в этом, помогая в приготовлении пищи[332]. Для деревенских бедняков кендури – это фактически единственная возможность поесть мясо: по словам Мансура, бедных «влечёт» на пир запах готовящегося мяса. Для состоятельных людей такие ритуальные пиры выступают традиционным способом подтвердить свой статус при помощи показного потребления, пригласив поучаствовать в трапезе своих друзей, соседей, родственников, а зачастую и всю деревню.

Когда среди селян заходит речь о любой форме благотворительности, они практически единодушно сходятся во мнении, что эта разновидность социальных отношений резко пошла на спад. С этим соглашаются даже зажиточные крестьяне, хотя многие из них тут же пытаются отвести от себя персональные обвинения, переводя разговор на тех, кто ещё более обеспечен. Староста деревни Хаджи Джаафар утверждает, что благотворительность стала клониться к упадку после перехода к двойным урожаям. Крупный землевладелец Абдул Рахман, известный своей щедростью, отмечает, что даже закят перибади сегодня дают редко, а седеках и вовсе едва ли присутствует. По его словам, богатые предпочли бы продать свой рис и вложить деньги в покупку или аренду большего количества земли. Общее мнение по этому поводу выражает Мат Иса, довольно обеспеченный арендатор – вот его слова: «Богатые высокомерны (сомбон); они не воспринимают всерьез [отчаянное положение] бедняков, скупятся на седеках и неохотно его подают (Оран кая сомбон; так амбит берат оран сусах. Седеках беркира; сусах баги)». Тем временем деревенские бедняки часто называют вещи своими именами – например, Рокиах говорит, что «богатые не дают бедным ничего».

Относительно кендури также присутствует общее мнение, хотя и не без разногласий. Первоначально благодаря новым прибылям от двойного урожая в 1972 году состоялся всплеск проведения пиршеств, который был беспрецедентным для Седаки и врезался в память селянам. Пак Хаджи Кадир, владевший в те времена громкоговорителем на батарейках, вспоминает, как сдавал его в аренду для кендури более 70 раз всего за год с небольшим. Почти все, включая мелких арендаторов и безземельных батраков, воспользовались своим новоиспеченным процветанием, чтобы совершить ритуалы, которые прежде было невозможно себе позволить. Среди бедных жителей деревни кендури были, конечно же, более скромными, но даже эти люди могли – по меньшей мере какое-то время – воспроизводить те ритуальные приличия, которые помогают установлению полноправного статуса в этом небольшом сообществе.

После этого краткого промежутка эйфории частота и размах пиров, судя по любым описаниям, резко сократились. Мало кто из жителей деревни станет особо спорить с таким рассказом Камила о том, что произошло в дальнейшем: «Раньше кендури были крупными – вплоть до того, что [для покрытия расходов] сдавалось в аренду десять релонгов земли на несколько лет. Теперь же люди стали немного умнее» – точно выясняют, сколько гостей придет, что они принесут с собой и какую часть расходов удастся возместить. «Тогда, – продолжает Камил, – люди не стремились получить прибыль, им не нужен был захудалый кендури – надо было резать корову, а не кур. В те времена люди высмеивали какого-нибудь хаджи, который экономил на пирушке, такими словами: „Эй, такой-то хаджи устраивает кендури с курятиной“, – и ему становилось стыдно. А сегодня такое происходит постоянно». С этими словами соглашается Ток Касим, описывая кендури, который продолжался две ночи и для него были забиты две коровы[333]. Теперь же, утверждает он, кендури длятся всего полдня, а подают одну только курицу. Причина сокращения ритуальных пиров среди бедных крестьян очевидна: по меньшей мере с 1976 года их доходы стал более нестабильными. Для более богатых крестьян сокращение качества и количества кендури – это в большей степени вопрос отношения, нежели ресурсов. Большинство селян согласились бы с тем объяснением, которое даёт Дуллах: «Богатые экономят – они не хотят разбазаривать деньги (Оран кая пакаи нипис; так мау мемхазир дуит)».

Состоятельные земледельцы Седаки отнюдь не лишаются дара речи, когда она доходит до объяснения того, почему бедные получают так мало благотворительной помощи (закят перибади или седеках). По сути, зажиточные селяне приводят три довода, любого из которых будет достаточно для обоснования их позиции. Первый из них представляет собой почти что букву закона, поскольку дееспособные работающие бедняки не относятся ни к одной из восьми категорий, которые, согласно правилам ислама, соответствуют критериям для получения закята. Камил придерживается следующей позиции: поскольку власти примерно десять лет назад установили государственную систему закята, они не одобряют закят перибади вне официальных каналов – имеется в виду, что совершать подобные частные дары не просто неправильно, а в нынешних условиях, возможно, ещё и незаконно.

Второй аргумент, который обычно приводят для пущей убедительности, заключается в том, что в деревне нет практически ни одного человека, действительно нуждающегося в благотворительности. Например, Хаджи Салим, самый богатый человек в округе, задается риторическим вопросом: «Зачем давать закят людям, которые испытывают нужду? У них есть земля, они выращивают рис точно так же, как и мы». В этом высказывании звучит призыв к некоему концептуальному равенству всех рисоводов: мы все, подразумевает Хаджи Салим, стоим здесь примерно на одном основании, а следовательно, какая-либо необходимость в закяте или седекахе отсутствует. Тот факт, что большинство бедняков в Седаке владеют рисовыми землями или арендуют их, сколь бы крошечными ни были их наделы, не подлежит сомнению и позволяет Хаджи Салиму так или иначе абстрагироваться от различия между теми, кто арендует один релонг, и теми, кто владеет двадцатью. К такой же аргументации прибегает Лебай Пендек, ещё один богатый житель Седаки, добавляющий, что люди, которые молотят для него рис, получают за это плату и обычно имеют какую-то собственную землю – следовательно, делать им ещё какие-то подарки было бы «слишком (терлампау)». Если принять его логику, то уместно задаться вопросом о том, почему практика выплаты закята перибади наёмным работникам была настолько широко распространена по меньшей мере до 1975 года. Полагаю, что эта аномалия устраняется, если рассматривать закят перибади в том числе в качестве системы контроля над трудом, в которой была необходимость, когда рабочая сила для уборки урожая была в дефиците, но больше не требуется сейчас, когда можно легко воспользоваться комбайном. Именно в такой логике описывает случившееся безземельный батрак Тощий Мат: «Богатые раздавали закят перибади, чтобы можно было вызвать людей на работу (пангил керджа). Бедняки отправлялись куда угодно: они звали – мы шли. А теперь мы приходим даже без закята перибади, потому что нам нужна работа». Разумеется, нельзя исключать, что богатые жители деревни всегда считали закят, предоставляемый работникам на сборе урожая, неправомерно навязанной издержкой, а возможно, даже формой трудового шантажа. Но теперь разница, вероятно, заключается в том, что благодаря появлению комбайнов они могут оставить несогласие с выплатой закята перибади своим последним словом.

С третьей и последней линией обороны от предоставления закята работникам, собирающим урожай, мы уже сталкивались – речь идёт об утверждении, что многие, если не большинство деревенских бедняков не являются подходящими кандидатами для оказания благотворительности. Например, Хаджи Салим задается вопросом: «Почему это мы должны без веских причин раздавать закят людям, которые не хотят работать?» – и тут же в качестве примера недальновидности бедняков рассказывает о каком-то человеке, который в прошлом году получил в виде закята рис и затем продал его, чтобы купить дорогую (35 ринггитов) пару туфлей. «Он носит более изысканную [обувь], чем состоятельные люди (Диа пакай лаги хебат даирпада оран сенан)». Процветающие селяне, объясняя упадок таких институтов, как закят и седеках, неизменно упоминают вечно услужливого Разака и других деревенских бедняков, которых они считают людьми более или менее недостойными (среди них значатся, например, Дуллах, Мидон, Таиб и Тощий Мат) – к выдвигаемым в их адрес обвинениям относятся ложь (бохон), мошенничество (типу) и лень (сеган). По мере того, как в эту группу начинает включаться большинство бедных жителей деревни, проблема благотворительности решается тем самым одним махом. Состоятельные селяне подразумевают, что оказание помощи таким людям лишь поощряет подобное поведение – и здесь мы также можем наблюдать, как практика закят перибади служит целям социального контроля, а заодно и контроля над трудом. Богатые предупреждают бедных, что право на их милости имеют лишь те, кто строго соответствует их стандартам правильного поведения. Единственным заметным исключением из этой типовой картины выступают случаи, когда своё слово берет смерть, – тогда минимальных приличий удостаивается даже самый бедный житель деревни[334].

Что же касается кендури, то в деревне ещё остаётся несколько состоятельных жителей, которые имеют репутацию людей, не скупящихся на торжества. У Абдула Рахмана, а в особенности у старосты Хаджи Джаафара редкий рисовый сезон обходится без внушительного кендури, на который приглашается вся деревня. Другие зажиточные селяне, как правило, признают – порой с долей смущения, – что поумнели (биджак, чердик) относительно пиров и теперь не станут тратить деньги впустую. В единичных случаях – одним из них выступает Хаджи Наян – землевладельцы совершенно отвергают этот обычай, утверждая, что «кендури устраивают глупцы».

Как можно догадаться, люди, которым закят, подаяния и пиры приносят потенциальную выгоду, придерживаются совершенно иного мнения. Конечно, из их уст звучат сетования по поводу понесенных их семьями потерь доходов, причем каждый из этих людей способен с точностью назвать, сколько зерна они больше не получают в подарок и от кого. Но этим сюжет далеко не исчерпывается: в нём присутствуют также гнев и горечь, которые становятся ещё более унизительными из-за того, что бедняки несли потери в то самое время, когда зажиточные селяне пожинали выгоды двойных урожаев. Вина, как обычно, персонализируется: её возлагают на богатых, чьё стремление к дополнительной прибыли заставило их отречься от своих обязательств перед более бедными соседями. Когда бедные часто говорят, что богатые становятся скупее, они имеют в виду прежде всего отказ от благотворительности. Детали следующего рассказа Сукура, должно быть, знакомы другим бедным крестьянам из Седаки. Он вспоминает, как закят перибади предоставлялся сразу же после обмолота всем тем, кто там работал. Но теперь, говорит Сукур, весь рис уходит на продажу и грузится прямо на машины, направляющиеся на мельницу. После этого у нанимателя остаётся мало зерна – традиционной валюты благотворительности, – а по поводу денег он будет утверждать, что они ушли на погашение долгов. Эта уловка позволяет нанимателю заявлять о собственной бедности, хотя на самом деле, объясняет Сукур, справедливого занята (закят бетул) с десяти релонгов – 15 мешков риса – было бы достаточно, чтобы позаботиться о многих деревенских бедняках.

Сегодня крестьяне гораздо чаще сталкиваются с ещё одной разновидностью унизительного опыта, когда просят седеках, а порой и закят – и получают отказ. Хамзах, один из более «достойных уважения» бедняков, с большей эмоциональностью говорит именно об этом унижении, нежели о выгоде, в которой ему было отказано. Перед сбором урожая прошлого сезона, когда работы было мало, а у его семьи почти закончились рис и деньги, Хамзах попросил у некоторых из своих привычных нанимателей занять ему риса в качестве аванса под будущую оплату его труда. Результаты оказались мизерными: «Мне было неловко просить [о помощи] друзей. Жаль; вот до чего дело дошло: мне приходится каждый день ходить и просить. Мне стыдно (Бераса малуминта каван. Саян; сампаи хари-хари ne минта. Малу)». Когда у Хамзаха умерла мать, ему пришлось просить помочь ему с расходами на похороны. Рокиах, у которой мало что есть за душой, сразу же дала ему 150 ринггитов, но Хаджи Кадир, самый богатый человек в Седаке, на которого Хамзах часто работал, не дал ему ничего: «Я пошёл попросить Хаджи Кадира; он [ничего] не дал, да я и знал, что не даст». Как обычно в таких случаях, отказ представлял собой не прямолинейное отторжение, а холодное отстраненное молчание (сенгап). Позже в этом же году я слышал, как Хамзах жалуется своему другу на то, что Хаджи Кадир обсчитал его с заработком. Он помогал наполнять и зашивать джутовые мешки с рисом, который сыпался из комбайна, рассчитывая получить за это по 50 центов за мешок, или 25 ринггитов за 50 мешков, которые он упаковал. Однако заплатили Хамзаху всего пять ринггитов. В ответ на мой вопрос о том, пожаловался ли он (мерунгут), Хамзах объяснил: «Бедняки не могут [жаловаться]. Если я заболею или если мне понадобится работа, то, возможно, придется снова просить его. Мой гнев – в моём сердце». Именно так выглядят горечь и проглоченная обида человека, который решил строить своё поведение в соответствии с правилами, навязанными богатыми: быть всегда наготове, проявлять осторожность и почтительность – в этом отношении Хамзах отличался от своего брата Разака и других бедняков, которые редко просят о помощи.

Работающий вполсилы вдовец Ток Махмуд, живущий со своей дочерью, испытал такие же унижения и высказывается о них менее сдержанно, чем Хамзах[335]. По его словам, сегодня единственный способ получить рис от богатых заключается в том, чтобы взять деньги и заплатить за него: «Сейчас нам даже неловко просить. Они говорят так: „Ты же тоже выращиваешь рис“. И ещё говорят: „Если у тебя не хватает еды, ты ленивый“. Они никогда не помогают». Как и Пак Ях и другие крестьяне, Ток Махмуд знает, что именно богатые говорят о бедных. Деревенские бедняки оказались в ловушке ситуации, когда прежние установки больше не действуют. Раньше они могли рассчитывать, что наниматель выдаст им закят, и просить предоставить им седеках или оплату авансом с обоснованным ожиданием что-нибудь получить. Теперь же они могут просить, но лишь потенциальной ценой унизительного отказа. Такой отказ сделать подарок означает не просто недополученное просителем зерно – это прежде всего резкий социальный сигнал о том, что отношения между богатыми и бедными, которые просьба подразумевала остающимися в силе, были в одностороннем порядке объявлены недействительными. Богатые дали понять, что больше не несут ответственности за насущные потребности бедных селян.

В упадке цикла праздничных пиршеств в Седаке бедные видят всё те же симптомы социальной отчуждённости и эгоизма состоятельных людей. Нет больше, говорит Тощий Мат, пиров, которые длятся всю ночь, когда гости съедают три или четыре коровы. Вместо этого богатые «думают о деньгах; они просто хотят вкладывать свои деньги (Кира дуит, мау пусин дуит саджа)[336]. Прежде богачи хотели сделать себе громкое имя (буат бесар). Теперь их это заботит совсем немного – они поумнели. Раньше они хотели представить себя в выгодном свете (тунджук-менунджук), а теперь не желают тратить деньги попусту». Там, где раньше богатые могли потратить 2000 ринггитов, добавляет Тощий Мат, теперь они тратят лишь 200. Сукур, ставя себя на место богачей, проделывает в своём воображении их расчеты: «Если кендури обойдется в 500 ринггитов, они задаются вопросом: сколько вещей можно купить на эту сумму? – и вместо кендури решают купить телевизор». Богатые, заключает Сукур, «думают только об этом мире». Для других бедняков самое большое оскорбление – когда какой-нибудь человек нанимает их на работу, но не приглашает на своё пиршество. Как говорит по этому поводу Таиб, «если нужно выполнить какую-то работу, состоятельным людям приходится искать бедняков, а как пировать, они ищут не бедных людей, а левая или хаджи [т. е. тех, кто может возглавить песнопения и читать фрагменты из Корана]».

В последнем высказывании Сукура можно уловить религиозную тональность выдвигаемого им обвинения. Думать о чём-то по ту сторону этого мира – значит думать о суде Аллаха (хукум Аллах), а следовательно, быть щедрым и сочувствующим тем, кому повезло меньше. Выражением этой точки зрения является престиж, которым пользуются немногие благополучные жители деревни (в особенности Абдул Рахман, а также Хаджи Джаафар и Лебай Пендек), продолжающие чтить традицию кендури. Более того, согласно народным верованиям бедняков, наказание за отсутствие щедрости не ограничивается последним судом Аллаха. Например, Хамзах, подобно другим селянам, считает, что щедрость в таких делах, как пиры, закят и седеках, помогает богатым людям защититься от напастей наподобие несчастных случаев и болезней. Вот почему, утверждает Хамзах, те, кто совершают паломничество в Мекку, всегда устраивают кендури перед тем, как отправиться в путь. А когда я вслух задаюсь вопросом, как всё это относится к Хаджи Кадиру, о чьей скупости знают все, но он, судя по всему, обладает крепким здоровьем, Хамзах тут же напоминает мне о том, как его жена долго лежала в больнице, о её падении с лестницы и о постоянных проблемах со спиной у самого Хаджи Кадира. Все эти несчастья, даёт понять Хамзах, являются признаком немилости со стороны Аллаха. Едва ли будет преувеличением увидеть в этой интерпретации некую попытку пусть и слабую, со стороны бедных обнаружить собственную непритязательную форму социального контроля над богатыми. Точно так же не прозвучит преувеличением и предположение, что между верой в то, что скупые богачи будут наказаны и на этом, и на том свете, и фактическим желанием им несчастий и кар, которые они навлекли на свои головы собственным поведением, пролегает лишь очень короткий шаг.

Вспоминаемая деревня

Рассказы богачей и бедняков Седаки, в которых они пытаются осмыслить масштабные изменения, пережитые всеми жителями деревни за последнее десятилетие, перемещают нас в гущу идеологической борьбы, сколь бы незначительной по размаху она ни была. Эта борьба ведется за факты и их смысл, за то, что случилось и кто в этом виноват, за то, как следует определять и интерпретировать нынешнюю ситуацию. Пережив эту историю, каждый житель деревни имеет право – и даже обязан – стать своего рода историком, имеющим корыстные цели. Смысл таких историй не в том, чтобы дать сбалансированную или нейтральную оценку последнего десятилетия, а в том, чтобы занять позицию относительно существующего положения дел – выдвинуть какое-либо требование, воздать хвалу и обвинить, оправдать или осудить.

Как и в любой истории, оценка настоящего неизбежно подразумевает переоценку того, что случилось в прошлом. Таким образом, идеологическая борьба за определение настоящего заодно является и борьбой за определение прошлого. Нигде это не проявляется настолько явно, как в рассказах сельских бедняков, имеющих меньше всего причин для благодарности последнему десятилетию и мрачные текущие перспективы. Их коллективным творением стали вспоминаемая деревня и вспоминаемая экономика, выступающие эффективным идеологическим фоном, на котором можно горевать о настоящем[337]. Они помнят времена, когда арендная плата выплачивалась после уборки риса и начислялась в зависимости от фактического урожая. Они помнят времена до прихода механизации, когда крупные землевладельцы сами искали крестьян, чтобы сдать им свои земли в аренду, а плата за них была скромной. Они помнят времена, когда работы на уборке урожая было хоть отбавляй, а крупные хозяева заискивали перед ними, выдавая оплату вперед, ссуды и подарки в виде закята и закатывая большие пиры, на которые их всегда приглашали.

Дело не в том, что их память неполноценна. Прежние обычаи и практики, на которые ссылаются бедные крестьяне, действительно существовали и шли им на пользу. Однако их память довольно избирательна: она фокусируется именно на тех благодетельных аспектах землепользования и трудовых отношений, которые были подорваны или сметены за последнее десятилетие. То, что крестьяне не останавливают своё внимание на других, менее благоприятных чертах старого порядка, едва ли удивительно, поскольку эти черты не способствуют доводам, которые они хотели бы привести сегодня. Таким образом, их ностальгия – если это слово здесь уместно – является, как и их память, делом весьма избирательным. Основная причина, по которой рассказ о деревенских бедняках отдает ностальгией, заключается в том, что слишком уж много нововведений последнего десятилетия решительно действовали против их материальных интересов. Причин для теплых воспоминаний о старых порядках у бедняков предостаточно. Впрочем, ностальгия, как мы уже видели, не чужда и состоятельным жителям Седаки. Однако она не является настолько выраженной именно потому, что эти люди гораздо больше заинтересованы в нынешних порядках, которые решительно идут им на пользу.

Такие реконструкции прошлого в угоду текущим интересам напоминают изречение Гегеля о том, что «сова Минервы начинает свой полет лишь с наступлением сумерек»[338]. Например, нет никаких сомнений в том, что потери, понесенные бедняками Седаки за последние несколько лет, вдохновили их по-новому – и с сочувствием – взглянуть на прежние порядки. Десять лет назад эти порядки, судя по всему, не вызвали бы таких похвал, ведь на тот момент они выступали частью само собой разумеющихся практик, которые некоторое время руководили процессом производства риса. Такие повседневные режимы были возведены в статус почитаемых обычаев, прав и привилегий лишь на фоне новых угроз, порожденных переходом к двойным урожаям. Только сейчас подвергнутое переоценке прошлое стало необходимым моментом для критического анализа несущего угрозу настоящего.

Идеологическую работу бедняков можно рассматривать в качестве попытки привести в порядок мир, который был буквально перевернут с ног на голову в процессе перехода к двойным урожаям. Везде, куда ни кинь взгляд, бедные крестьяне видят драматичные диаметральные перемены в традиционных производственных отношениях, которые подрывают как источники их существования, так и их статус в деревне. Прежде крупные землевладельцы сдавали землю в аренду более бедным крестьянам, а теперь они всё чаще сдают её богатым предпринимателям, или сами обрабатывают свои угодья с помощью техники. Прежде крупные земледельцы нанимали более бедных соседей, чтобы те пахали и боронили их поля с помощью буйволов, – теперь же они нанимают богатых владельцев тракторов для подготовки своей земли к севу. Прежде более крупные хозяева нанимали более бедных соседей для пересадки своего риса, а теперь многие из них сажают собственные семена разбросным методом. Прежде эти же хозяева нанимали бедняков для сбора и обмолота урожая, а теперь они нанимают выполнять эту же работу богатых владельцев комбайнов. Прежде у зажиточных селян были основательные причины для того, чтобы выдавать авансом плату своим работникам и раздавать им закят, а теперь они уже не видят необходимости в такой щедрости – если у них вообще остались работники. Прежде у богатых селян были веские основания создавать себе репутацию при помощи роскошных пиров – теперь же многие из них считают такие большие застолья пустой тратой денег. В совокупности эти перемены ставят под сомнение практически все предпосылки, на которых было основано управление социальными производственными отношениями до перехода к двойным урожаям.

Новое мироустройство преобразовало и существовавшую прежде классовую структуру Седаки и большинства других деревень рисоводов в долине реки Муда. В рамках этой предшествующей классовой структуры богатые крестьяне и крупные землевладельцы вели единое существование с малоземельными селянами в симбиозе зависимости и эксплуатации. Пока земли было достаточно много, а рабочая сила в пиковые сезоны была в относительном дефиците, эксплуатация имела свои пределы, хотя ростовщичество и неспособность должников платить по своим обязательствам способствовали тому, что концентрация земель продвигалась полным ходом. Указанный симбиоз находил своё выражение в ритуальной жизни деревни – в таких явлениях, как закят перибади, кендури, выдача оплаты за труд авансом, – а также в политической жизни, где местные партийные лидеры, люди неизменно обеспеченные, могли рассчитывать на то, что приведут под своё крыло большинство зависевших от них арендаторов и работников. Крестьяне-середняки, напротив, были несколько более автономны, поскольку они меньше зависели от богатых в плане земли для обработки или платы за труд; к тому же они редко нанимали работников, предпочитая использовать труд членов своих семей или обмениваться трудовыми услугами с другими домохозяйствами.

Новые производственные отношения сломали большинство прямых зависимостей, которые были характерны для предшествующей классовой системы. Деревенские бедняки, поставленные на грань экономического выживания механизацией и изменениями в арендных отношениях, всё чаще оказываются в маргинализированном положении и в ритуальных аспектах. Родство и косвенный патронаж (распределяемый государством через местные элиты) всё ещё связывают многих бедняков с правящей партией, но их субординация больше не встроена в производственные отношения в деревне. До появления двойных урожаев эту группу можно было рассматривать как бедных, второсортных граждан Седаки. Теперь они остаются и бедными – пусть и удалось избавиться от крайностей недоедания и голода – и, безусловно, второсортными, но найти обоснования для того, чтобы называть их гражданами, всё труднее.

Естественно, что в этой экономической трансформации – как и в любой другой, в которой подчинённый класс претерпевает диаметральные изменения в своей судьбе, – возникает вопрос о том, как понимаются и интерпретируются такие изменения. К тяжёлым последствиям ответа на этот вопрос для более масштабных проблем классового сознания, ложного сознания, сопротивления и идеологической гегемонии мы обратимся позже. Здесь же достаточно лишь отметить общую тональность ответа, отражённую в риторике деревенских бедняков.

Какой-либо способ, позволяющий вывести из грубых экономических фактов интерпретацию воздействия «зелёной революции» в Кедахе участниками этого процесса, отсутствует. Подобные факты совместимы с любым количеством интерпретаций. Их можно принимать столь же фаталистическим образом, как принимают засуху или наводнение. Их можно рассматривать как исполнение пророчества или как наказание Аллаха за отклонение от истинной веры. В них можно видеть злонамеренные последствия государственной политики или результат жадности и больших возможностей китайских синдикатов.

На самом деле, как мы уже могли убедиться, в полевых материалах ни одной из этих интерпретаций не принадлежит заметного места – если такое место им вообще находится. Вместо этого бедные группы жителей Седаки рассматривают причины своих нынешних бедствий как в первую очередь личные (то есть как результат человеческой агентности), локальные и в значительной степени ограниченные малайской общиной. Например, всё большее использование долгосрочной аренды и вытеснение более мелких арендаторов рассматриваются как явления, вызванные желанием крупных землевладельцев (в основном малайцев) забрать себе больше прибыли от земледелия. Всё большее использование услуг комбайнов, вытесняющих рабочую силу, также рассматривается как результат того, что крупные хозяева рассчитывают сэкономить деньги и не утруждают себя наймом работников для сбора урожая. Урезание благотворительности на локальном уровне также выступает иллюстрацией новоявленной готовности богачей защищать свои состояния в ущерб собственной репутации. В каждом из этих случаев логика обвинения и осуждения во многом та же самая, что применяется в отношении класса землевладельцев-хаджи, на которых была возложена ответственность за то, что люди лишались заложенных земель. Более отдалённые и обезличенные причины, которые вне всяких сомнений играют здесь свою роль, отодвигаются на второй план представлением, делающим акцент на моральных промахах, эгоизме и нарушении общественных приличий. С точки зрения бедных, богатые предпочли бездушно игнорировать свои обязательства перед соседями – как можно иначе понимать характерную для бедных тенденцию сосредотачиваться на неуважении и презрении, с которыми они сталкиваются в наши дни, как минимум в той же степени, что и на понесённых ими материальных потерях?

Разумеется, подобную логику среди селян задействуют не только бедняки. Более состоятельные земледельцы признают скорость и прибыльность комбайнов, но в то же время настаивают, что бедные стали ненадёжными, привередливыми и праздными работниками, более не заслуживающими внимания с их стороны. Тем самым богатые тоже находят личные и моральные обоснования для драматических перемен в социальных отношениях в деревне.

Однако ни богатые, ни бедные не упускают из виду более масштабные и более обезличенные силы, которые сформировали их жизненные обстоятельства. Как бедняки, так и многие из обеспеченных селян понимают, что за новым мироустройством стоит страстное стремление к накоплению и инвестициям. И те, и другие понимают новые возможности, которые стали доступными благодаря двойным урожаям и механизации. В сознании у каждого жителя деревни присутствуют впечатляющие личная и коллективная экономическая история, изобилующая динамическими рядами данных об удобрениях, семенах, арендной плате, рисе, рыбе, ценах на потребительские товары длительного пользования, ставках заработной платы и урожайности, – пожилые крестьяне могут помнить эту информацию за период до полувека. Как и в любой устной истории такого типа, данные привязаны к событиям: «японские времена [оккупации]» (маса Джепун), «время, когда родился мой первый ребенок», «до двойных урожаев» (се-бе-лум дуа кали пади), – и основное внимание уделяется последствиям этих цифр, например, для доходов, доступа к земле, наличия работы. Бедные точно знают, сколько они потеряли из-за появления комбайнов, а богатые точно знают, сколько они приобрели. В рамках своего локального опыта они понимают, как функционирует капитализм. И богатые, и бедные видят, что китайские предприниматели платят за аренду земли по повышенным ставкам, потому что они владеют сельскохозяйственной техникой и не могут позволить своему капиталу лежать без дела. Как выражаются селяне, «китайцам приходится поддерживать оборот своих денег (пусин дуит)». Они понимают, что владельцы новых средств производства – тракторов, комбайнов и грузовиков – теперь получают доходы, которые прежде предназначались для владельцев буйволов, работников на сборе урожая и носильщиков, а часть прибыли теперь уходит зарубежным производителям. Бедные в полной мере осознают, что многих из них постигла пролетаризация, поскольку они потеряли свои права на аренду земли. Рокиах далеко не единственная в Седаке, кто отмечает, что «нас хотят превратить в кули», – но тут же вызывающе добавляет: «Но это невозможно». Кроме того, бедные понимают, что постепенно маргинализируются, заявляя о том, что у них нет работы, что их оттесняют в сторону (толак menu), что они сталкиваются с перспективами покинуть деревню насовсем.

Таким образом, тот факт, что бедные сосредотачиваются на локальных и личных причинах своих бедствий, не объясняется тем, что они слишком «введены в заблуждение» или не осознают более масштабный контекст аграрного капитализма, в котором они живут. Для описания своего положения эти люди, конечно же, не используют абстрактную и сухую терминологию социальных наук – пролетаризация, дифференциация, накопление, маргинализация. Но их собственные народные описания происходящего: превращение в кули; богатые становятся богаче, а бедные беднее; «оттеснение в сторону» – точны и при этом гораздо богаче эмоциональными смыслами, чем любые формулировки, которые способна предложить академическая политическая экономия.

Выбор – а это именно выбор – в пользу концентрации на более непосредственных источниках трудностей содержит элементы как удобства, так и определенной стратегии. Бедным удобно винить тех, кто несёт самую непосредственную и прямую ответственность за их недавние неудачи. Они наблюдают, как землевладелец-малаец отбирает у них землю, чтобы обрабатывать её самому или сдавать в аренду китайскому предпринимателю, но не наблюдают напрямую, как происходит концентрация капитала в землепользовании. Они наблюдают, как крупный земледелец прекращает нанимать своих соседей и вызывает комбайн, но не наблюдают напрямую за синдикатами или политикой властей, благодаря которой это стало возможным.

При этом выбор бедных имеет стратегический характер, поскольку он фокусируется именно на тех человеческих агентах, которые вполне убедительно располагаются в пределах их социального действия[339]. У них имеются кое-какие надежды, что они смогут повлиять на своего землевладельца или крупного хозяина, на которого они работают, но у них нет ни шанса на то, чтобы повлиять на китайских коммерческих фермеров или на синдикаты владельцев машин. В конечном итоге, люди, которые некогда сдавали беднякам землю или нанимали их на работы, утверждали, что «приходили им на помощь» (толон), тем самым подразумевая нечто вроде noblesse oblige [статус обязывает – фр.] в соответствии с деревенскими нормами. Совершенно логично, что теперь богатые селяне и землевладельцы должны угодить в собственную ловушку и получить обвинение в бессердечном пренебрежении, а то и в презрении к тем, кому они некогда, по их же собственным словам, помогали. Таким образом, деревенские бедняки предпочитают направлять свой гнев в первую очередь на тех, от кого они могут так или иначе потребовать внимания, пусть и поверхностного. Но в ходе капиталистической трансформации сельского хозяйства в регионе Муда их требования встречали всё большее безразличие. Победы бедняков: несколько землевладельцев продолжают сдавать землю мелким арендаторам, несколько человек по возможности нанимают работников на сбор урожая, несколько селян по-прежнему соблюдают традиции благотворительности и больших пиров, – мизерны и, по всей вероятности, имеют временный характер. Ощущение сообщества и обязательств, от которых зависят их притязания, представляет собой быстроисчерпаемый ресурс. Однако это фактически единственный актив, которым располагают[340] бедные в этом арьергардном бою и к которому они, вероятно, предпочтут обращаться вместо более донкихотских целей.

Глава 6

Растяжимая правда: идеология в действии

Нельзя отделить homo faber[человека физического – лат.] от homo sapiens[человека умственного труда – лат. ]. Всякий человек, наконец… развивает некоторую интеллектуальную деятельность… разделяет определённое мировоззрение, имеет определённую сознательную линию морального поведения, следовательно, играет определённую роль в поддержании или изменении мировоззрения, то есть в пробуждении нового образа мыслей.

Антонио Грамши, из «Тюремных тетрадей» (цит. по: Грамши А. Избранные произведения в трёх томах. Том 3. Тюремные тетради. М.: Издательство иностранной литературы, 1959, с. 461–462)

Функционирование идеологии в детерминированных условиях

Переход к двойным урожаям и механизация в Седаке предоставили богатым крестьянам и землевладельцам множество новых беспрецедентных возможностей для обогащения, и этими возможностями – за редкими исключениями – люди охотно воспользовались.

Но для того, чтобы использовать эти новые шансы для накопления капитала, крупные земледельцы и собственники земли отбросили множество экономических и социальных связей, которые прежде соединяли их с более бедными селянами. Вместо деревенских работников им пришлось нанимать машины, пришлось повышать арендную плату вытеснять арендаторов с земли и сокращать свои церемониальные и благотворительные обязательства перед общиной. Тем самым они оказались в определенном идеологическом вакууме. В Седаке и других местах в долине реки Муда мы обнаруживаем зарождающийся аграрный капиталистический класс, который неуклонно избавляется от своих связей с батраками и арендаторами, но действует преимущественно в докапиталистической нормативной среде, что чрезвычайно затрудняет обоснование предпринимаемых им шагов. В этом смысле представители данного класса являются капиталистами, которые вынуждены объясняться, оправдывать своё поведение публично, не располагая преимуществами проработанных доктрин условного малайзийского Адама Смита, не говоря уже о Бентаме или Мальтусе. Как будет показано ниже, обойти этот идеологический изъян удается лишь частично – при помощи довольно мучительной, но при этом творческой попытки богатых земледельцев подогнать факты под свои потребности. В исторически сложившемся, достигнутом в договорном порядке моральном контексте деревенской жизни все составляющие – пусть даже лишь в идеологическом смысле – выстроены против относительно новых форм капиталистического поведения. Этот моральный контекст состоит из набора ожиданий и предпочтений по поводу отношений между состоятельными людьми и бедняками. В общем и в целом эти ожидания выражаются в идиоматике патронажа, помощи, внимания и содействия. Она применяется к занятости, аренде земли, благотворительности, проведению пиров и осуществлению повседневных социальных взаимодействий. Эта идиоматика подразумевает, что те, кто соответствует данным ожиданиям, получат от других уважение, лояльность и общественное признание. Грубо говоря, речь идёт о своего рода «политике репутации», в которой доброе имя предоставляется в обмен на соблюдение определённого кодекса поведения[341].

Ирония заключается в том, что моральный контекст классовых отношений, который ныне нарушают богатые земледельцы, представляет собой социальный артефакт, к созданию которого они сами как следует приложили руку в те времена, когда он служил их целям. Некогда в интересах этих людей было нанимать работников на уборку урожая и обеспечивать их лояльность оплатой вперёд, подарками, такими как закят перибади после сбора урожая, и приглашениями на пиры. Некогда в их же интересах было брать арендаторов для возделывания излишков их земель и корректировать арендную плату в случае неурожая, чтобы удержать хороших земледельцев. В их интересах было не только вести себя подобным образом, но и описывать это поведение такими идеологическими понятиями, как содействие, помощь, доброта и сочувствие. Тем самым они переводили своё поведение, обладавшее явным благоразумием, когда земли было относительно много, а труд был относительно дефицитным, на язык покровительства и великодушия. Всё это не подразумевает никакого цинизма – перед нами лишь универсальная тенденция к приданию собственным действиям наилучшего внешнего выражения. Кроме того, это не обязательно подразумевает, что для более бедных селян эта социальная конструкция поведения богатых была всецело приемлемой, хотя едва ли они стали бы оспаривать её публично.

Следует сделать небольшое уточнение относительно социального масштаба этих декларируемых покровительства и великодушия. С наибольшей силой они распространялись на группы с взаимным родством и на жителей одной и той же деревни. Там, где близкие родственники жили в одной деревне, притязания на внимание были особенно сильны. Чем больше было расстояние от центра этого заколдованного круга, тем слабее были притязания на особое отношение.

В этих пределах как «идеология», так и практика великодушия сегодня представляют собой нечто большее, чем просто увядающую историческую память. Они существуют, пусть и в усечённом виде, в таких формах, как пользование землёй родственников, более низкие ставки арендной платы для жителей деревни, ещё сохраняющиеся проявления благотворительности, сельские праздники и предпочтение в пользу местных при найме работников. Даже механизация не смогла полностью устранить потребности в привлекаемых от случая к случаю трудовых ресурсах, в людях, занимающихся пересадкой риса, или в лояльных политических сторонниках. Таким образом, богатые земледельцы Седаки пока ещё не могут полностью отказаться от докапиталистического нормативного контекста деревенской жизни.

Однако они действительно хотели бы радикально ограничить спектр применения этих ценностей, в которых у них когда-то была гораздо большая личная заинтересованность. Сегодня полноценное использование этих ценностей не позволило бы богатым избавиться от тех социальных обязательств, которые стоят между ними и выгодами от «зелёной революции». В этой главе мы рассмотрим, как богатые принимаются за эту «идеологическую работу» – их стратегию, логику этой работы, сферы её применения и сопротивление, с которым они сталкиваются. Для начала мы обратимся к понятию эксплуатации в том виде, как оно закреплено в языке и практике, а затем рассмотрим, как и богатым, и бедным удается искажать факты таким образом, чтобы эти ценности служили узкопартийным и классовым целям. Поскольку эти ценности обретают форму лишь посредством социальных конфликтов, мы рассмотрим их практическое использование в трёх таких конфликтах: в попытке повысить арендную плату за землю или устранить арендаторов, в полемике о деревенских «воротах», а также во взаимных обвинениях, связанных с распределением государственных средств в рамках Программы деревенского благоустройства. Наконец, мы сможем подробно остановиться на смысле символической и идеологической борьбы в Седаке.

Лексикон эксплуатации

Прежде чем мы перейдем к рассмотрению того, как различные классы сельского населения совершают манёвры, укрепляя или изменяя нормативный контекст локального поведения, принципиально важно установить, что именно представляет собой этот контекст. Убеждения и практики, окружающие классовые отношения, ни в коем случае нельзя назвать «готовым продуктом», поскольку они, как и любой набор норм, являются историческим результатом постоянной борьбы и переговорных процессов. Вместе с тем мы можем выявить общие контуры того, к чему привела эта борьба и за счёт чего сегодня формируется нормативная среда текущего дискурса. Лучшим отражением этой среды, вероятно, выступает лексикон эксплуатации в том виде, как он используется в Седаке.

Как это часто случается, термины и категории, используемые интеллектуалами и/или бюрократами, представляют собой индифферентное руководство к тем терминам, которые не столь примечательные граждане используют для описания той же самой ситуации. Например, в деревне можно редко услышать перегруженный смыслами термин «зелёная революция» (револуси хиджау), который используется в официальных бумагах и документах, описывающих ирригационное рисоводство в долине реки Муда, – вместо этого селяне просто говорят о «двойных урожаях риса» (дуа кали пади). Такое же расхождение между элитарными и «народными» дискурсивными категориями ещё более очевидно в случае с эксплуатацией.

В нормативном малайском языке существует глагол тиндас, мениндас, который можно с точностью перевести как «эксплуатировать, угнетать, сокрушать, несправедливо править». В деревне же его повсеместно используют для обозначения такого банального действия, как раздавливание вши между ногтями. Однако за исключением одного-двух молодых селян, которые явно хотели продемонстрировать мне то, что учились в школе, это слово не используется для выражения понятия «эксплуатация»[342]. Время от времени в деревенских разговорах можно услышать другие слова, несущие практически тот же смысл – например, текан, хеджам, перас, десак, сесак. Каждое из них передает ощущение физического воздействия – давление, сжатие, толкание, удушение, – в связи с чем они выступают подходящим языковым средством для обозначения вымогательства и угнетения. Например, когда Хаджи Захир, владелец земли, которую обрабатывает Низам бин Хаджи Лах, настаивал на повышении арендной платы и заключении двухлетнего соглашения, Низам сообщил мне, что «он хочет всё выжать (текан) и всё сожрать (макан)». А когда местные представители оппозиции жалуются, что лишь члены правящей партии имеют шанс участвовать в программе переселения на государственные земли, Дуллах добавляет такую фразу: «Власти нас реально угнетают (текан сунгох), мы даже пошевелиться (бергерак) не можем». В некоторых высказываниях, намекающих на эксплуатацию, эта физическая метафора получает дальнейшее развитие, подразумевая, что эксплуататоры настоятельно хотят получить то, что им причитается. Например, один деревенский бедняк говорит о чиновниках, которые «сидят на мягких стульях» и «бьют (тутух) по спинам селян», а другой упоминает землевладельцев, которые «пашут на спинах (мененгала атас белакан) селян»[343]. Таким образом, в малайском языке едва ли имеется какой-либо недостаток средств для выражения понятия «эксплуатация». И всё же наиболее последовательно употребляемым глаголом, который чаще всего можно услышать в повседневных разговорах и имеет самый богатый набор коннотаций, является глагол «есть (жрать)» (макан). Получать жалование по-малайски будет «есть жалование (макан гаджи)», получать проценты – «есть проценты (макан бунга)», брать взятки – «есть взятки (макан дуит)», предавать друзей – «есть друзей (макан каван синдири)», загонять кого-то – «есть его кости» (макан тулан), эксплуатировать другого человека – «есть его пот (макан пелух оран)»[344]. Наиболее распространенная формулировка проста: «Он хочет нас съесть» (Диа мау макан кита). В данном случае всегдашнее беспокойство крестьянства о пропитании и обвинение в действиях, равносильным каннибализму, соединяются в мощную многозначительную метафору[345]. Более того, как уже отмечалось выше, эта метафора используется не только бедняками, когда они рассказывают о том, как поступают с ними сильные мира сего, но и богатыми, когда речь идёт о требованиях займов и благотворительности, которые настойчиво предъявляют им бедные.

Впрочем, примечательно то, что местный лексикон эксплуатации в меньшей степени встречается в этой совокупной подборке глаголов, нежели в словах, выражающих понятия скупости и высокомерия. Например, когда арендатор костерит землевладельца за повышение арендной платы, он может за глаза сказать, что собственник земли вымогает (текан) у него деньги или «поедает» (макан) его – но такие слова могут и не прозвучать. Однако арендатор почти наверняка обвинит землевладельца в скупости или жадности (кедикут, кикир, бахил, беркира, локек, тамак, керас хати, танкаи джеринг, халоба), а зачастую и в гордости или высокомерии (сомбон). Деревенский бедняк, чью просьбу о займе или благотворительном пожертвовании отверг его наниматель, в частной беседе может не сказать, что последний его притесняет, однако редко упустит возможность пожаловаться на его скупость и отсутствие стыда. Выражения, в которых формулируются эти закулисные обвинения, составляют ядро «народных» понятий эксплуатации в Седаке. В совокупности они воплощают нечто близкое к идеологии классовых отношений, причем эта идеология не является позицией, монополизированной деревенской беднотой, – в значительной степени её разделяют и богатые селяне.

Это повышенное внимание к скупости, характерное для малайского сельского общества, заметно хотя бы по историям, которые складываются в легенду о Хаджи Аюбе (Хаджи Метле). Не вызывает сомнений, что этот человек эксплуатировал своих соплеменников-малайцев, однако в центре внимания оказывается его непревзойденная скупость. В том, насколько часто обвинения в скупости звучат из уст деревенских жителей, мы уже могли убедиться в предыдущей главе. Когда Низам бин Хаджи Лах жалуется на притеснения (текан) своего землевладельца, он даёт им дополнительное объяснение, указывая на его скупость (беркира) и бессердечность (керас хати). Росни характеризует своего землевладельца как очень расчетливого или скупого (сангат беркира), и делать умозаключение о факте эксплуатации можно лишь исходя из его поведения. Рокиах после неудачного сезона не может рассчитывать на какое-либо снисхождения от своего землевладельца, который доводится ей братом, и также с горечью говорит о его бессердечности (керас хати). Таиб, сетуя на нынешние сложности с получением земли в аренду, как и другие крестьяне, называет причиной этого «жадность» (локек) землевладельцев. Яакуб, чьи доходы формировались наемным трудом, который в значительной степени ушёл в прошлое с появлением комбайнов, связывает их использование с тем, что нынешние крупные земледельцы отличаются «повышенной скупостью» (лаги кедекут). Ток Касим, отмечая, что благотворительность и большие кендури теперь случаются гораздо реже, объясняет это тем, что богатые стали более скупыми (сусах беркира ла'ни). Даже живущий за пределами Седаки богатый землевладелец Хаджи Наян, констатируя, что многим согнанным с земли арендаторам приходится уезжать из села, связывает их бедственное положение с действиями собственников земли, которые возобновили её обработку при помощи машин, поскольку теперь они «более расчётливы» (лаги сусах кира).

Ощутимые изменения в умонастроениях богатых селян и особая форма осуждения этих изменений для долины реки Муда явление не совсем новое. Вот что сообщал Мохзани бин Абдул Рахим в своём исследовании, посвященном кредитованию в соседнем штате Перлис незадолго до введения ирригационного двойного цикла земледелия:

«Всякий раз, когда в деревне заходил разговор о взаимопомощи и предложении денежных ссуд как одном из механизмов такого содействия односельчанам, редко удавалось обойтись без сетований на ухудшение кооперации между сельскими жителями и растущие трудности с получением займов на дружеских условиях. Такие заявления всегда сопровождались указанием на то, что жители деревни становятся всё более расчетливыми (беркира) в подходе к денежным вопросам.

При этом селяне неизменно обращали свой взор в прошлое, к тем, по их словам, „былым дням“, когда люди были всегда готовы предложить помощь»[346].

Что касается, собственно, Седаки, то в исследовании Кензо Хории, выполненном в 1967 году, присутствует более общее указание на «ослабление принципа взаимопомощи», а также упоминается следующий факт: «Система землепользования приближается к той стадии, на которой классовые аспекты отношений между землевладельцами и арендаторами становятся ярко выраженными»[347]. Таким образом, можно сделать обоснованный вывод, что звучащие сегодня обвинения в скупости не являются уникальным порождением «зеленой революции» – они выступают воплощением более длительной этической традиции, возникшей в ответ на давление коммерциализации. Однако воздействие механизации, несомненно, значительно обострило это недовольство и вознесло закулисный хор обвинений на новый уровень.

Как мы уже видели на примере Хаджи Метлы, в любых обвинениях в скупости присутствует четкое представление – в определенном смысле идеология – о том, как должны складываться отношения между богатыми и бедными. В делах с бедняками, в особенности с родственниками и односельчанами, богатым следует быть тактичными (тимбан раса), готовыми прийти на помощь (толон) и бескорыстными (сенан кира – выражение, антонимичное беркира или сусах кира). Такое поведение, по мнению бедняков, подразумевает предоставление работы, земель в аренду, займов, благотворительной помощи и проведение достойных пиров. Состоятельные люди, живущие в соответствии с этим стандартом поведения, могли бы задавать норму поступков, в которых нет места эксплуатации и заслуживающих уважения.

Тот факт, что данные стандарты в значительной степени встроены в сам язык обвинений, находит причудливое подтверждение в выражениях, которые используются для иллюстрации некоторых ключевых понятий в словарях нормативного малайского языка[348].

В каждом приведённом случае «скупость» ассоциируется главным образом с отказом богатых конкретно помогать бедным, сочувствие ассоциируется с благотворительностью, а бедные определяются как люди, которым подобает оказывать благотворительность.

Имеется множество свидетельств того, что выявленное нами нормативное мировоззрение свойственно не только для крестьян долины реки Муда, но и для малайского крестьянского общества в целом[349]. Эти свидетельства содержатся в отчетах о полевых работах, проводившихся в течение четырех десятилетий в различных частях Малаккского полуострова. Классическое исследование Раймонда Фёрта «Малайские рыбаки и их крестьянская экономика», было основано на полевых исследованиях в штате Келантан на восточном побережье полуострова до японской оккупации. Из следующего рассуждения Фёрта о богатстве и благотворительности жители Седаки не почерпнули бы для себя ничего нового:

«В целом состоятельные люди в этих местах накапливали имущество благодаря трудолюбию и экономности. Две эти особенности в сочетании с практикой благотворительности, предписанной богатым, вероятно, в значительной степени объясняют отсутствие какого-либо выраженного чувства обиды на обеспеченных людей со стороны более бедных представителей общины… Зато обиды и критическое отношение действительно появляются в тех случаях, когда богатый человек не демонстрирует свою щедрость, когда „кишка его тонка“, когда он не совершает благотворительность по отношению к бедным, не обустраивает придорожные навесы и молитвенные дома, не организует развлечения на широкую ногу»[350].

Во многом такие же идеалы описывал М. Г. Свифт, в середине 1950-х годов проводивший исследования в Джелебу (штат Негери-Сембилан):

«Отношения богатых с теми селянами, которые не настолько бедны, чтобы сидеть у кого-то на шее, также складываются не слишком хорошо. Поразительно, насколько сильны ожесточение и зависть… Богатые выступают очевидным источником материальной помощи, но, поскольку в каждой деревне таких людей найдётся лишь несколько, к ним постоянно предъявляются требования, тогда как сами они не имеют возможности обратиться за помощью. Получатели помощи принимают её не с благодарностью, а по праву, ведь богатые – это их родственники или соседи, располагающие достатком; сделать небольшой подарок для них ничего не стоит. Такие односторонние отношения порождают недовольство, ведь богатые обижаются на то, что им приходится всё время отдавать, а их добрая натура не находит должного признания. Получатель же помощи обижается на то, что ему приходится о ней просить и не рассчитывать на большее»[351].

В середине 1960-х годов С. Али Хусин провел сравнительное исследование руководства трех деревень, одна из которых находится в пределах 12 миль от Седаки. Соображения по поводу богатства и статуса во всех трех общинах, которые представил Хусин, совпадают с тем, что обнаружили Фёрт и Свифт:

«Богатство само по себе не вызывает огромного уважения и зачастую скептически воспринимается как корень множества зол, к которым жители деревни питают отвращение. Мелочный или расточительный богач презираем, но, с другой стороны, те, кто щедро распоряжается своими деньгами, зачастую пользуются расположением и уважением других»[352].

Наконец, Нарифуми Маэда в своём недавнем социологическом исследовании одной из деревень в штате Мелака (Малакка) изучил практики благотворительности и связанные с ними санкции, придя к следующему выводу:

«Принесение безответных даров поддерживается этосом ислама, а взаимопомощь, которая может с большей убедительностью восприниматься как страховка от будущих непредвиденных обстоятельств, поддерживается ощущением принадлежности к общине. В первом случае [закят раджа] получателем оказывается неперсонифицированный круг лиц из категории бедных и нуждающихся. Во втором случае между тем, кто предоставляет помощь, и тем, кто её принимает, существуют определённые отношения, например, соседские или родственные. От тех, кто в состоянии помочь конкретному человеку, ожидают, что при необходимости эта помощь будет оказана»[353].

Эти разноплановые исследования позволяют предположить, что отношения между богатыми и бедными в малайской деревне определяются совершенно одинаковыми ожиданиями. Суть дела не в том, происходит ли последовательная реализация этих ожиданий на практике, а в том, что они действительно существуют, а случаи их нарушения вызывают негодование и осуждение, которые мы наблюдали выше. Легитимность этих ожиданий гарантирована тремя составляющими. Первое и главное: они соответствуют общепринятым жизненным ценностям малайской деревни. Кроме того, у них имеется мощная поддержка в виде народного ислама, который предписывает богатым благотворительность и сострадание. Наконец, не следует упускать из виду и то, как сохранению этого нормативного наследия способствовали два десятилетия электоральной политики правящей малайской партии ОМНО. Партия сконструировала электоральную машину, основанную преимущественно на политике патронажа внутри малайского сообщества, и полагалась на его щедрость, чтобы добиться для себя почтения и лояльности, необходимых для победы на выборах. Существующая у партии неявная модель отношений между государством и крестьянами примечательным образом напоминает идеалы, рассмотренные выше.

В Седаке эти идеалы постепенно теряют свою санкционирующую силу, однако они ещё далеко не отжили свой век даже среди более состоятельных жителей деревни. По сути дела, именно на них ссылаются всякий раз, когда какой-нибудь крупный земледелец называет «помощью» (толон) работу или закят перибади, которые он предоставляет бедному односельчанину. К этим идеалам обращается разделяемая селянами идеология ислама, которая требует совершать благотворительность в качестве средства «очищения» своего богатства и содействия социальной гармонии. К ним же по умолчанию апеллируют всякий раз, когда возможность арендовать землю предоставляется родственнику или соседу, когда перед праздником Рамадан выдаются займы, когда арендная плата устанавливается ниже рыночного уровня, когда вместо комбайнов используется ручной труд, когда устраивается большой брачный пир. Несмотря на то, что все эти практики находятся под угрозой, они по-прежнему выступают одной из составляющих реальности сегодняшней деревенской жизни. На них также ссылаются всякий раз, когда богатые селяне критикуют ещё более состоятельных внешних игроков за то, что те сдают свою землю огромными участками крупным предпринимателям вместо того, чтобы заботиться о нуждах собственного народа.

Нечто новое об этих идеалах и их функционировании можно узнать из совершенно незаурядных и уникальных эмпирических находок, представленных в ряде недавних публикаций. В частности, Акими Фудзимото исследовал четыре малайзийские рисоводческие деревни (две в провинции Уэлсли и две в Келантане) с целью установить, можно ли в полной мере объяснить при помощи неоклассических допущений о максимизации чистой прибыли такие локальные показатели, как ставки арендной платы, цены на землю, площадь сдаваемых в аренду земель, а также заработную плату и объемы сельскохозяйственного труда в соответствующих общинах[354]. В каждом случае Фудзимото приходил к выводу, что реальные практики не совпадают с допущениями теории, а для объяснения экономически неэффективных результатов требуются предположения о распределении доходов внеэкономического характера. Например, немало землевладельцев действительно приглашали больше арендаторов, взимали меньшую арендную плату, нанимали больше работников за плату, более высокую, нежели та, что соответствовала бы стратегии максимизации их чистой прибыли. Очевидно, что всё это делалось это не столько из великодушных побуждений, сколько в ответ на ощутимое давление, которое оказывали на них соседи и родственники. Возникающий в результате незначительный перераспределительный эффект едва ли достаточен для того, чтобы ощутимо повлиять на уже существующее неравенство, однако он действительно свидетельствует о том, что рассмотренные выше идеалы оказывают влияние на актуальные практики.

Как идеология, которая предписывает состоятельным людям проявлять определенное великодушие, так и её актуальные практики представляют собой сферы постоянного идеологического конфликта, пусть и имеющего низкую интенсивность. Это вполне ожидаемая ситуация, поскольку эти сферы формируют далеко идущие последствия для распределения как земли, работы и доходов, так и престижа, статусов и подчинения. Этот момент нигде не проявляется настолько явно, как в использовании и интерпретации глагола толон («помогать», «поддерживать», «содействовать»), который обычно употребляется для описания подобного великодушия.

Когда «помощь», оказываемая одним жителем деревни другому, описывается словом толон, эта ситуация содержит подтекст взаимности, присутствующей между принципиально равными людьми. Сюда относится ряд распространенных случаев, например, когда один крестьянин ненадолго берет у другого напрокат буйвола или кухонную утварь, когда один сосед срочно просит у другого какой-нибудь недостающий ингредиент для готовки или когда происходит (сегодня это исчезающая практика) взаимный обмен трудовыми услугами при пересадке риса или сборе урожая (дерау)[355]. Важным моментом для задач нашего исследования является то, что толон подразумевает эквивалентную (но не идентичную) ответную услугу со стороны получателя когда-нибудь потом. Подобный способ помощи не предполагает никакого подчинения того, кто что-то получает, тому, кто даёт. Даже когда помощь оказывается явно обеспеченным человеком более бедному соседу или другу, принципиальное равенство, подразумеваемое словом толон, сохраняется. Безземельный крестьянин, выясняющий, можно ли арендовать землю у крупного землевладельца, скорее всего, поставит вопрос так: не «поможет» (толон) ли тот ему? Практически такую же языковую форму принимают просьбы о предоставлении временных ссуд или оплате труда авансом. Во всех этих случаях слово, подразумевающее взаимность, уместно отчасти потому, что в жизненную ситуацию встроена отдача: арендатор будет платить за землю и заниматься её обработкой, заёмщик рассчитывает вернуть долг, а работник будет трудиться за свою полученную вперёд плату. Слово толон используется и в тех случаях, когда более обеспеченный сельский житель просит об услугах у кого-то более бедного. Крестьянин, который обращается к своему соседу за помощью в пересадке риса, починке плотин на поле, жатве или обмолоте, неизменно поинтересуется, не может ли сосед «помочь» ему, даже если эта работа будет оплачена.

Эффект использования слова толон в подобных взаимодействиях заключается в том, чтобы подчеркнуть принципиально равный статус участвующих в них сторон, хотя «факты» в конкретном случае могут выглядеть иначе. Прибегать к такой формулировке выгодно более богатым жителям деревни, поскольку, как мы уже видели, они заинтересованы в том, чтобы минимизировать фактически имеющиеся различия в имуществе и доходах. Для бедных же использование слова толон в буквальном смысле выступает формулой спасения лица, которая избавляет их от унижения неприкрытого восприятия в качестве подчиненных или иждивенцев. Таким образом, обмен «помощью» следует чётко отличать от благотворительных отношений, которые действительно подразумевают подчинение и неполноценность. Просить милостыню (минта седеках) – действие, не предполагающее никаких ответных услуг, – значит поставить себя в постоянное положение должника, а следовательно, и подчинения своему благодетелю[356]. Единственным человеком в Седаке, который регулярно готов идти на такие унизительные шаги, чтобы получить помощь, является Разак.

Кто именно помогает кому и в каком объеме – кто является социальным кредитором, а кто должником? – в отношениях, описываемых словом толон, всегда является спорным социальным фактом. Ситуация ещё больше осложняется тем обстоятельством, что правила игры нарушаются изменениями в землепользовании и демографии. Когда ещё до появления комбайнов рабочих рук на уборке урожая не хватало, по меньшей мере выглядело правдоподобным, что люди, которые жали и молотили рис, оказывали своему заказчику некую услугу, собирая его урожай вовремя. Эта интерпретация нашла отражение в широко распространённой среди земледельцев практике – раздавать работавшим на сборе урожая такой бонус, как закят перибади, непосредственно рисом. Одна из целей этого бонуса, безусловно, заключалась в формировании у наёмного работника чувства благодарности, а следовательно, и социального обязательства проявить такие же расторопность и усердие в следующем сезоне. Однако работники, со своей стороны, стали рассматривать этот бонус – закят – не как подарок, а как право – как часть нормальной, ожидаемой оплаты за работу на сборе урожая. Примерно то же самое можно утверждать и об отношениях арендаторов с землевладельцами, которые сложились задолго до перехода к двойным урожаям. В те времена, утверждают селяне, арендаторов было мало, а земля для обработки имелась в избытке. Учитывая другие выгодные возможности, которые существовали у крестьянина, можно было утверждать, что хороший земледелец, взявший на себя аренду земли, помогал её владельцу. Снижение арендной платы из-за неурожая, с точки зрения землевладельца, могло рассматриваться как милость или уступка, хотя с точки зрения арендатора такая скидка представляла собой основанное на обычае право, неявным образом встроенное в соглашение сторон.

Полагаю, что в ситуациях, когда классы находятся в прямом персональном контакте, их борьба принимает именно такую форму. Представители высшего класса стремятся максимизировать дискреционный – основанный на их собственном усмотрении – характер выгод, имеющихся в их распоряжении, поскольку именно этот аспект их власти обеспечивает наибольший социальный контроль, а следовательно, и послушание. Представители низшего класса, со своей стороны, стремятся преобразовать предоставляемые им дискреционные милости в права, на которые они имеют право претендовать автоматически. Если им это удастся, то больше не останется никаких милостей, которым необходимо воздавать почтение, никакого социального подчинения, никакого унижения. Но наиболее вероятным исходом, конечно же, является продолжение выраженной в языке и жестах борьбы вокруг смысла таких взаимодействий, в которых ни одна из точек зрения не обладает полным превосходством[357].

Сегодня выгодные возможности для наемного труда и аренды земли, конечно же, резко сократились. Теперь вопрос о том, какая из сторон оказывает другой наибольшую услугу, уже не выглядит столь двусмысленно: и арендатор, и наемный работник почитают за счастье иметь землю и работу и признаются – благодаря публичному снисхождению – в собственной обремененности долгами. Землевладельцы и крестьяне, нанимающие работников, могут вполне правдоподобно утверждать – и делают это, – что «помогают» арендатору или батраку, просто нанимая его, даже если арендная плата может быть более высокой и негибкой, а работа относительно нерегулярной и обременительной. Таким образом, смысл «помощи» и её социальный вес в некоторой степени зависят от потребности получателя, а эта потребность, в свою очередь, является порождением того почти монопольного положения по отношению к возможностям получения дохода, которое теперь занимают крупные земледельцы. Бедные жители Седаки, как мы уже видели, втайне негодуют из-за утраты своего статуса, неотъемлемой в новой ситуации, однако надлежащее отношение к собственным средствам к существованию требует от них придерживаться осмотрительного курса, находясь на публике.

Несмотря на то, что использование слова толон сохраняет внешнюю сторону принципиального равенства между жителями деревни, всегда было ясно, что «помощь» будет предсказуемо направляться преимущественно в одном направлении – от относительно обеспеченных к нуждающимся. Это ожидание лучше всего заметно по изумленному гневу, возникающему в тех случаях, когда норма гнусно нарушается. Например, Ток Ахмад и Шамсул на протяжении пяти лет вместе арендовали около десяти релонгов рисовой земли у Хаджи Дина, очень богатого человека из-за пределов Седаки, платя ему по высокой сезонной ставке. Но когда Хаджи Дин объявил, что хотел бы получить от своих арендаторов сверх арендной платы ещё и несколько мешков риса в виде закята, те возмутились. Вот что сообщил мне Ток Ахмад: «Он сам пришёл просить. Он хотел сожрать наш закят! Как такое возможно? Как будто это от нас [ожидается] помощь ему! (Диадатан синдири минта. Диа мау макан закятсама кита. Мачхам мана болех? Мачхам кита толонг диа)»[358]. Сипу негодования Тока Ахмада определяло то, что его слушатель знал, что и закят, и толон по логике должны направляться от богатых к бедным, а не наоборот, как рассчитывал Хаджи Дин. То обстоятельство, что он смог обратиться с подобной просьбой напрямую, является ещё одним свидетельством того, что он не испытывал стыда. Социальные ценности здесь, как и в других случаях, подкрепляются религией. Ислам и в этом отношении, и в других выступает не основанием для покорности и смирения, а набором ценностей, из которых может быть сформировано осуждение богатых. Сложно хоть в чем-то не согласиться с представлением Тока Касима, что «богатым предписано помогать (ди-сурух толон)», а те, кто нарушает это обязательство, «не боятся Бога». Чаще всего об этой норме, конечно же, вспоминают именно бедные жители деревни, однако она прочно укоренилась и в языке их более обеспеченных соседей.

Когда – такая ситуация случается все чаще – состоятельным земледельцам из Седаки не удается помочь своим нуждающимся родственникам и соседям работой, займами, закятом и мелкими услугами, они оказываются уязвимыми для двух обвинений. Во-первых, это уже знакомое обвинение в скупости и прижимистости. Как отмечает Ток Касим, «раньше богатые проявляли щедрость (сенан кира). Мы могли обращаться к ним за помощью (минта толон). Но теперь их сложно просить о содействии. Теперь они следят за каждой копейкой (пакаи нипис)». Абу Хассан, говоря о том, что Хаджи Кадир не хочет сдавать ему в аренду никакую землю, также связывает отказ помочь с обвинением в скупости: «Какое-то время назад люди, у которых было больше земли, хотели помочь (толон) тем, у кого земли не было. Раньше они были щедрыми, а теперь они умные (чердик) и действительно все считают (кира сунгух)».

Второе обвинение более масштабное и вполне показательное – это обвинение в высокомерии, гордости и чванстве, в том, что кто-то ставит себя выше деревенского сообщества, а следовательно, и вне его. Если обвинение в скупости подразумевает отрицание щедрости и помощи, то обвинение в высокомерии предполагает отрицание принципиального равенства жителей деревни. В Седаке обвинение кого-то в чванстве (сомбон, бонгак, бонкак) является, пожалуй, наиболее распространённой и самой вредоносной популярной формой подрыва репутации. Чаще всего, хотя и не всегда, такие действия направлены на состоятельных людей. Противоположное качество – скромность (мерендахкан дири, налу) обладает высокой ценностью, и самому уважаемому человеку среди селян – Лебаю Сабрани – обычно возносят похвалы именно за неё. Благодаря тому, что он является религиозным учителем и обладает целительскими навыками, Лебай Сабрани обрёл огромный престиж, но никогда не держит себя заносчиво.

В простейшем случае обвинение в высокомерии может возникнуть из-за любого отрицания общепринятых приличий взаимодействия в обществе, которые селяне рассчитывают получать друг от друга. Например, такое обвинение может быть выдвинуто против жителя деревни, который при встрече на главной сельской дороге отказывается отвечать на приветствие или отвергает его. Аналогичному риску подвергается всякий, кто не приглашает на пир кого-то из своих соседей. С обвинением в высокомерии может столкнуться даже тот, кто держится особняком и избегает такой мелочи во взаимодействии между селянами, как бойкое подшучивание друг над другом. И, конечно же, каждый – как мужчина, так и женщина, – чей стиль одежды, речь или походка выдают попытку продемонстрировать превосходство, будет выделен из общей массы как сомбон[359]. Нередко этим словом называют молодых людей, которые остаются в деревне учиться (как правило, тщетно) на протяжении нескольких лет, чтобы затем сдать экзамена на аттестат о среднем образовании и искать работу в государственном секторе, – и отказываются работать в поле. Во всех этих случаях речь идёт не о неспособности жителей деревни осознать те имеющиеся различия в доходах, имуществе, образовании, религиозных познаниях или навыках, которые являются неотъемлемой частью деревенской жизни. Напротив, вопрос заключается в том, что от селян требуется действовать таким образом, чтобы их поступки отдавали должное общей локальной принадлежности и взаимности – или, иными словами, признавали принципиальное равенство с другими жителями деревни[360].

Имеется две причины, в силу которых богатые селяне в особенности подвержены обвинениям в том, что они высокомерны (сомбон). Во-первых, именно они с наибольшей вероятностью будут ставить себя выше других и располагают средствами для того, чтобы делать это относительно безнаказанно. Во-вторых, поскольку богатые в большей степени способны помочь своим односельчанам, их гражданские обязательства, если здесь допустима такая формулировка, тоже считаются намного бóльшими. Здесь применима аналогия, согласно которой Седака – это «одна семья» (эту аналогию жители деревни часто используют в контексте указания на чьи-либо недостатки): богатый человек, закрывающий глаза на нужды своих родственников и соседей, тем самым ставит себя выше других и считается высокомерным (сомбон). Как указывает Мохзани в своём исследовании деревенского кредитования, состоятельные люди, которые отказываются давать ссуды своим соседям в неотложной ситуации, будут называться именно словом сомбон[361]. Таким образом, понятия «скупой» и «высокомерный» в применении к богачам образуют некую естественную пару. Тощий Мат, рассуждая о том, как изменились за последнее десятилетие настроения состоятельных людей, говорит: «Теперь они более скупы и более высокомерны», – как будто для него две эти вещи складываются в одну. Мат Иса, указывая в аналогичном контексте на землевладельцев, живущих за пределами Седаки, замечает: «Богатые, как и прежде, высокомерны; они не принимают бедных в расчет», – как будто их бессердечность была просто выражением их чванства.

Представление о том, что богачи, игнорирующие свои обязательства, высокомерны, естественным образом наиболее настойчиво продвигается деревенскими бедняками, для которых нападки на репутацию остаются одним из немногих доступных орудий социальной борьбы. Однако подобное представление едва ли ограничено этой группой, ведь от обеспеченных селян тоже часто можно услышать критику – причем в таких же точно выражениях – крупных внешних землевладельцев, которые возобновляют обработку своих земель или сдают огромные участки коммерческим арендаторам. Но если рассматривать обвинение в высокомерии (сомбон) просто как попытку призвать богатых к порядку, апеллируя к общим ценностям, то можно упустить значительную часть скрывающейся за этим обвинением социальной сути. Чтобы его избежать, богатый селянин должен не только заботиться о самых насущных нуждах своих родственников и соседей, но и делать это в духе, описываемом словом толон, то есть так, чтобы не позорить и не унижать человека, получающего помощь. Благодетель должен действовать таким образом, чтобы сохранить по меньшей мере форму, если не суть, взаимности. Если даже богатый благотворитель будет поступать иначе, это не избавит его от обвинения в высокомерии. Ирония заключается в том, что здесь требуется оказывать покровительство, в котором отсутствует покровительственное отношение (patronage that is not patronizing). Дело обстоит так, будто деревенские бедняки хотят получить свой кусок пирога – и заодно его съесть. Используя символические средства, они пытаются не только обязать богатых к благотворительности и помощи, но и одновременно отрицать ту «социальную премию», на получение которой богатые могли бы рассчитывать в качестве компенсации за свою щедрость[362]. Иными словами, бедняки пытаются защитить свои принципиальные материальные интересы, одновременно минимизируя публичную социальную стигму, которая обычно следует за систематическими отношениями односторонней благотворительности.

Однако обвинение в высокомерии оказывается палкой о двух концах. Если скромные крестьяне Седаки используют его для воздействия на богатых, то последние, со своей стороны, также пользуются им – и более успешно, – чтобы осуществлять социальный контроль над поведением бедных. Богатые земледельцы в своих рассуждениях часто наделяют высокомерием более агрессивных и менее почтительных бедняков, которые нарушают их представление о том, в чём заключается благовидное поведение. Это обвинение в особенности распространяется на тех жителей деревни, которые требуют помощи (толон) или благотворительности, как будто имеют на это право, и, стало быть, не в состоянии проявлять в адрес своих благодетелей должной благодарности в той или иной форме – почтения, оказания небольших услуг, лояльности или социальной поддержки. Кроме того, обвинение в высокомерии распространяется на наемных работников – как мужчин, так и женщин, – которые настаивают на установлении ставок заработной платы ещё до того, как явятся на работу. С точки зрения крестьянина, нанимающего работника, подобные вопросы следует оставить на его усмотрение, а оплата за работу на уборке урожая должна происходить после того, как он продал свой собранный рис. Работники, которые нарушают эти ожидания (зачастую из-за неутешительного предшествующего опыта), считаются «дерзкими» (сомбон). К той же категории относятся бедняки, которые отказываются от работы либо – что ещё хуже – соглашаются взять какую-то работу и не являются на неё. Именно поэтому Лебай Хуссейн в частной беседе сурово осуждает некоторых сельских бедняков, которые уклоняются от работы, но по-прежнему рассчитывают на закят от односельчан. Эти люди, утверждает Лебай Хуссейн, неуживчивы (паях), не склонны к сотрудничеству (рукун тидак мау бикин) и горды (сомбон). В свою очередь, Хаджи Кадир примерно в тех же выражениях критикует безземельного батрака Мата Насира за то, что он хотел бы работать за высокую плату только тогда, когда ему удобно. «Он неуживчивый, скупой и гордый; мы [селяне] не должны быть такими расчётливыми», – заключает Хаджи Кадир.

Из этих и других обвинений, которые мы уже слышали выше, довольно легко складывается портрет «хорошего бедняка» в представлении богатых жителей деревни. Вот набросок этого «идеального типа», который, по сути дела, даёт Шахнон, расхваливая одного человека, прибывающего поработать на него в сезон урожая из деревни своей матери. Этот крестьянин, дальний родственник Шахнон, всегда появляется, когда тому нужна его помощь с обмолотом риса. Он работает усердно, тщательно обрабатывая каждый сноп. Он возвращается каждый день, пока не будет собран весь урожай. Он никогда не спрашивает, сколько и когда ему заплатят за работу, оставляя эти вопросы на усмотрение Шахнона. Наконец, он никогда не просит бонус в виде занята – этот момент также остаётся на усмотрение Шахнона. Для работников из самой Седаки действует схожий – хотя и более обширный – набор критериев. Хороший работник должен не просто соглашаться на любой труд за любую плату, когда его просят, – вдобавок к этому он не должен испытывать склонность к злословию о богатых у них за спиной, как это делают многие бедняки. Хороший работник должен быть почтительным – иными словами, к нему не должны быть применимы определения сомбон или паях.

То, что этот собирательный набросок «хорошего бедняка» представляет собой «идеальный тип», бледной тенью которого является любой реальный бедняк, становится очевидным, если провести классификацию небогатых крестьян по их репутации среди состоятельных односельчан. В этом случае в группе «хороших бедняков» не окажется почти ни одного человека! Абдул Рахим, Хамзах, Мансур и Пак Ях обладают наилучшей репутацией как всегда готовые прийти на помощь работники, с почтением относящиеся к тем, кто их нанимает, – но даже здесь нет общего мнения. При этом немало бедных селян имеют однозначную репутацию гордых и привередливых – в этот список входят Мат Насир, Дуллах, Таиб, Тощий Мат, Рокиах, Росни, Омар, Сукур и, разумеется, Разак. Вполне ожидаемо, что наиболее почтительные бедняки ценятся своими бедными соседями не столь высоко, как богатыми. Мне доводилось слышать, как другие наёмные работники в деревне пренебрежительно отзывались об Абдул Рахиме и Мансуре, называя их «подпевалами» или рабами (тукан сурух, хамба), которые просто делают всё, что им приказывают нанявшие их люди.

В этом крохотном мирке гордости и высокомерия мы вновь сталкиваемся с маломасштабной идеологической борьбой за социальный контроль над бедными деревенскими работниками. Черты почтительности и верного служения, необходимые для того, чтобы считаться одним из «хороших бедняков» в глазах обеспеченных односельчан, другие наемные работники считают унизительными. Поскольку бедняки могут предложить друг другу не так уж много работы или благотворительных услуг, эта борьба оказывается неравной, и по меньшей мере публичное поведение в этой борьбе в значительной степени соответствует ожиданиям состоятельных селян.

Искажение фактов: стратификация и доходы

Нормативный контекст представляет собой именно контекст, а не смирительную рубашку. Он обеспечивает антураж для конфликта между победителями и проигравшими в Седаке. Все стороны этого конфликта являются фигурами бриколажа (bricoleurs)[363] с заданным набором инструментов или набором вариаций на темы, которые в конкретный момент времени в значительной степени уже заданы. К этим темам относятся нормативные ожидания относительно того, что сравнительно состоятельные люди должны быть щедрыми к своим менее обеспеченным соседям и родственникам, что такая щедрость должна принимать уважительные (толон) формы и что ни богатые, ни бедные не должны вести себя высокомерно или постыдно. Вот как выглядят вопросы, формирующие суть этой драмы: кто именно относится к состоятельным людям? Насколько щедрыми им следует быть? Какие формы должна принимать их щедрость? Какие формы помощи совместимы с достоинством и какое именно поведение является высокомерным и постыдным?

В этих широких рамках и богатые и бедные выработали рабочие стратегии, призванные заставить нормативные принципы служить их интересам в максимально возможной степени[364]. Богатые, чьим интересам эти ценности угрожают наиболее непосредственно, пытаются исказить их таким образом, чтобы минимизировать свои обязательства и выставить себя в наиболее благоприятном свете. Конечно, на определенном уровне они всё больше способны просто доминировать – использовать машины, отказаться от найма арендаторов и работников, сократить свои церемониальные и благотворительные обременения. В то же время богатые обеспокоены обоснованием своего поведения не только перед другими, но и перед самими собой, ведь они тоже действуют в тех же самых моральных рамках. Что же касается деревенских бедняков, то искажение и вытеснение уже существующих интерпретаций им требуется в несколько меньшей степени – пусть и лишь в силу того, что эти интерпретации и так работают – по крайней мере, символически – в их пользу. Действуя более прямолинейно, бедные стремятся максимизировать обязательства, причитающиеся им в соответствии с существующими правилами.

Проистекающая из этого более или менее постоянная идеологическая борьба ведется – неизменно безрезультатно – на нескольких территориях. Одной из них, в некоторых отношениях занимающей центральное место, является территория стратификации и доходов. Оценить поведение людей невозможно, пока не станет известно, кто из них богат, а кто беден – и насколько они богаты или бедны. Таким образом, первая проблема, первая территория конфликта связана именно с фактами, которые, будучи однажды установленными, формируют рамочную структуру, где разыгрываются социальные ожидания.

Богатые семьи Седаки на этой территории издают громовой и настойчивый боевой клич: «Мы – небогаты». Этот клич повторяется вновь и вновь в обескураживающем, но последовательном разнообразии форм, которые выходят далеко за рамки простой скромности. Например, богатых никогда не удается подловить на том, что они описывают себя – как индивидуально, так и коллективно – собственно понятием «богатый» (кая). На деле они лишь изредка используют даже слово сенан («благополучный»), который чаще всего употребляется применительно к селянам скромного достатка. Если принять за чистую монету то, что богатые сообщают о своём экономическом положении, то напрашивается вывод, что они едва сводят концы с концами. Например, они, как правило, называют себя имеющими достаточно еды (болех макан) или нормально питающимися (болех макан сахаджа). Довольно обеспеченная (учитывая её небольшое хозяйство), разведённая женщина Чик Ях описывает своё положение формулировкой «едва справляюсь» (тахан дудук). Лебай Пендек, глава второй по размерам состояния семьи в деревне, обрабатывающий 13 релонгов земли и владеющий трактором, признается, что у него есть лишь «небольшой участок рисовой земли» (бендан седикит сахаджа). Крупные земледельцы делают акцент на том, что значительная часть их земель арендуется, а не находится в их собственности, а если им принадлежит значительный участок, то подчёркивается, насколько неплодородна эта земля и сколько детей в их семье[365].

В других аспектах богатые жители деревни также приложили огромные усилия, чтобы сделать акцент на том, что их благосостояние не принципиально лучше, чем у общей массы их соседей. Таким образом, они не упускали возможности указать, что они, как и все остальные, являются земледельцами и точно так же, как и все остальные, сажают рис. Так оно, конечно же, во многом и есть, если вы готовы поставить на одну доску обработку 20 релонгов и половины релонга и не обращать внимание на довольно большое количество жителей деревни, у которых вообще нет земли для работы на ней. В данном случае богатые в полной мере извлекли преимущество из тех скудных фактов, которые по-прежнему обеспечивают теоретическое равенство всех жителей деревни, избегая тем самым выделения себя из общей массы в качестве привилегированных.

Однако местная терминология стратификации не является симметричной. Если богатые утверждают, что «едва справляются», то в описаниях бедных они почти без исключения предстают именно «богачами» (кая). Бедные стараются никогда не давать такое определение публично – оно звучит лишь в частном порядке или в компании других жителей деревни скромного достатка. Публичная сцена и здесь контролируется богатыми селянами, но за кулисами бедные не упускают возможности называть вещи своими именами. Кое-кто, например, Бакар «Халус» (Тощий), говорит о богатых в коллективном смысле как о «группе» – она же класс – «имущих» (голонган берада). То обстоятельство, что бедные называют богатых односельчан именно «богатыми», не является простым следствием их собственного стандарта сопоставления, хотя самые богатые в Седаке – те, кого считают таковыми бедные, – и правда довольно богаты. Бедные же, как мы увидим, имеют личный классовый интерес в том, чтобы подчеркивать и преувеличивать доходы и имущество своих состоятельных соседей.

Если богатые постоянно недооценивают и преуменьшают своё экономическое благополучие, то бедные в Седаке следуют параллельной стратегии – они делают акцент на собственной бедности, настаивая на том, что «мы крайне бедны». Тем самым они презентуют себя другим людям, в особенности богатым, как «нуждающихся» (сусах) или «чрезвычайно нуждающихся» (сангат сусах). Вместо того, чтобы употреблять слово мискин, имеющее значение «бедняк» в нормативном малайском языке, они избегают этого арабского заимствования с его унизительными коннотациями попрошайничества и используют именно термин сусах. Составляя антонимическую пару со словом сенан, он концентрируется на качестве жизни – на том, как трудно сводить концы с концами, – а не на устоявшемся экономическом статусе. Бедные пользуются любой подходящей возможностью, чтобы вновь повторить, что у них мало или совсем нет земли, которую можно обрабатывать, что им не удается найти достаточно работы, что им приходится покупать часть риса, которым они питаются, что возможности взять в аренду дополнительную землю по той ставке, которая обеспечила бы им какую-никакую прибыль, практически исчезла.

Состоятельные жители деревни решительно отвергают эту самохарактеристику, звучащую из уст бедных, видя в ней мошенничество. Следующее рассуждение Хаджи Салима в этом контексте можно назвать прописной истиной, которой придерживаются богатые:

«Раньше здесь были люди, которые нуждались – действительно нуждались. Настолько нуждались, что у них не было еды. Прежде десять процентов жителей должны были покупать рис, но теперь покупать рис не нужно никому. Раньше нуждающихся было много, а обеспеченных – мало. Теперь здесь ещё остается несколько нуждающихся, но их не так много, да и не так уж они нуждаются. Когда мы хотим позвать их [на работу], найти достаточно людей не получается. Им всего хватает (чукуп баньяк), а благодаря новым бытовым удобствам (кесенанган) они могут раздобыть достаточно еды и одежды, даже если не работают. [Именно поэтому] они не так усердствуют (раджин) по поводу работы».

Связь между предположительной нехваткой рабочей силы и благополучием потенциальных работников, которое должно её объяснить, в данном случае особенно важна, поскольку именно Хаджи Салима бедняки резко критикуют за то, что в предшествующем сезоне он получил разрешение завезти тайских рабочих для пересадки своего риса. Однако в том или ином виде его взгляды разделяют почти все обеспеченные земледельцы Седаки. Они хватаются за тот факт, что несколько мелких арендаторов теперь нанимают комбайны, видя в этом свидетельство как их благополучия, так и их лени. Например, Дауд, сын старосты Хаджи Джаафара, отмечает, что Росни и Таиб однажды арендовали комбайн, и называет их ленивыми, ведь «тем, кто обрабатывает всего два или три релонга, полагается (сепатутнья) выполнять свою работу самостоятельно. Если бы им действительно требовались деньги, они бы работали сами». Всякий раз, когда бедняк обедает в кофейне, когда бедные мужчины или женщины носят новую одежду или обувь, когда они покупают что-то, кроме самой дешевой рыбы, когда они отправляются на автобусе навестить родственников, всё это воспринимается как ещё одно свидетельство того, что люди, называющие себя бедными, лишь прибедняются.

Постоянные споры о фактах экономической стратификации были очевидны для меня с самого начала этого исследования. В первые несколько месяцев в Седаке я в обязательном порядке посещал каждую местную семью, чтобы выяснить основные «факты» о её хозяйстве и доходах. В силу местной специфики общения между людьми к большинству таких бесед присоединялись любопытные соседи, которым в тот момент довелось оказаться поблизости. Выяснилась интересная закономерность. Если я спрашивал, например, бедняка, сколько денег он и его жена заработали на посадке риса, жатве, молотьбе и других работах, мой собеседник выполнял в уме арифметические действия и получал – обычно при помощи жены – тот или иной набор цифр[366]. Однако зачастую один или несколько посторонних участников беседы оспаривали эти показатели. Например, когда человек утверждал, что заработал на молотьбе 150 ринггитов, кто-то другой мог сказать: «Нет, чуть больше. Ты, должно быть, молотил пять дней для такого-то и такого-то и ещё неделю для своего дяди и такого-то и такого-то хаджи в Сунгай-Буджуре. В прошлом сезоне ты должен был заработать на обмолоте не менее 200 ринггитов». Лишь через какое-то время я понял, что в качестве этих посторонних лиц неизменно выступали относительно состоятельные жители деревни, которые оспаривали оценку бедняка и всегда утверждали, что тот заработал больше[367]. Подобные разногласия часто разгорались по поводу того, сколько подарков в виде закята перибади бедняк получил от более богатых семей, причем зажиточные люди неизменно утверждали, что фактический объем был на один-два мешка (налех) риса-сырца больше, чем говорил сам собеседник. Такие споры редко были ожесточенными и всегда заканчивались безрезультатно, но каждая из сторон отстаивала собственные данные.

Когда я беседовал с обеспеченными людьми уже об их доходах, урожайности и арендной плате, возникло зеркальное отражение этой картины – с одним существенным отличием. Здесь собеседники тоже приходили к неким цифрам, однако они никогда не оспаривались открыто, как это было в случае с бедными. Вместо этого в течение последующих нескольких дней данный вопрос мог возникнуть в разговоре с другой небольшой группой, либо ко мне в частном порядке мог обратиться кто-то из тех, кто присутствовал во время беседы. Если крупный земледелец заявлял, к примеру, об урожайности в 13 джутовых мешков с релонга на площади в восемь релонгов, другие слышавшие этот разговор могли не согласиться и уточнить, что урожайность составляла 15 мешков с релонга, а ещё, возможно, добавить, что у этого человека имеется дополнительно один-два релонга земли в другой деревне, о которых он не упомянул. Вскоре мне стало понятно, что те, кто приводил скорректированные данные, неизменно относились к более бедному слою жителей Седаки, причем они всегда приводили показатели, ещё сильнее завышавшие доходы и состояния, о которых сообщали более обеспеченные жители деревни. А когда речь заходила о закяте перибади, который, по утверждению крупного фермера, он предоставлял работникам, бедняки – чаще всего они и были эти работниками, – безоговорочно настаивали, что размер таких подарков был меньше заявленного[368].

Тот факт, что и богатые, и бедные крестьяне должны были выдавать себя – передо мной и друг для друга – за несколько более бедных, чем они были, едва ли представляет большой интерес. Это не более чем обычная притворная поза класса, исторически сталкивавшегося с обременительными требованиями, которые он стремится минимизировать. Однако обратим внимание на чёткую закономерность, которая прослеживается как в представлениях каждого из сельских классов о стратификации в деревне, так и в спорах по поводу доходов. В зависимости от того, какой точки зрения вы придерживаетесь, экономический разрыв между богатыми и бедными впечатляюще различается. По мнению богатых, этот разрыв совсем невелик: сами они едва справляются, а те, кто называют себя бедными, на самом деле ведут вполне приятную жизнь. Этой точке зрения соответствует настоятельное утверждение богатых (очевидное из их представлений о последствиях двойных урожаев, подробно описанных в предшествующей главе), что их выгоды были скромны, тогда как у бедных – значительны. Взгляд на стратификацию в Седаке, который продвигают богатые, заключается в том, что в деревне присутствует довольно эгалитарная среда, где все сажают рис, где нет ни настоящей нищеты, ни настоящего изобилия, а те, у кого есть немного больше ресурсов, щедры до неприличия. По мнению же бедняков, экономический разрыв гораздо больше: богатые живут существенно лучше, чем утверждают, а бедные действительно очень бедны. Представление о стратификации в Седаке, которое со своей стороны продвигают бедняки, предполагает огромное неравенство, где несколько привилегированных селян монополизировали землю и доходы, бедные живут впроголодь и не имеют перспектив, а проявления щедрости случаются редко и не имеют особого значения[369].

Классовые проблемы, стоящие на кону в этих расходящихся интерпретациях экономической реальности, уже очевидны. Стимулом для данных интерпретаций выступает тот факт, что «правила игры», навязывающие богатым определенные стандарты великодушия, в значительной степени принимаются большинством участников происходящего. Однако не заданным, не зафиксированным и потенциально подверженным манипулированию в определенных пределах является положение конкретной семьи или домохозяйства в рамках описанной модели установленных обязательств. «Имущие» жители Седаки сводят неравенство к минимуму, поскольку тем самым они заодно минимизируют свои обязательства по предоставлению работы, риса и земли своим более бедным соседям. Если же их соседи не бедны, а сами они небогаты, то вопрос об их обязательствах и вовсе не возникает. В конечном итоге, в порядке мысли, пришедшей задним числом, «имущие» добавляют, что те небольшие различия, которые, возможно, и существуют, возникли в силу таких причин (лень, глупость, непредусмотрительность), которые лишают немногих бедняков в деревне права на особое отношение. В отличие от них, «неимущие» Седаки преувеличивают неравенство, поскольку тем самым они заодно максимизируют те обязательства, которые богатые должны иметь по отношению к ним в соответствии с существующими ценностями. Как только это огромное неравенство принимается как социальный факт, из этого следует, что скупое и эгоцентричное поведение деревенских богачей выступает вопиющим нарушением общего для селян нормативного кодекса. Одним словом, перед нами не какое-то тривиальное расхождение во мнениях относительно фактов, а противостояние двух социальных конструкций фактов, каждая из которых разрабатывается и применяется для продвижения интересов отдельного класса[370].

Рационализация эксплуатации

Совершенно очевидно, что большинство состоявшихся за последнее десятилетие изменений в землепользовании, арендных отношениях и занятости либо нарушили, либо резко ограничили применимость прежних представлений. Далее хотелось бы обратиться к следующему вопросу: какое идеологическое объяснение получили эти изменения, как они были репрезентированы? Каким образом различные классы в самой Седаке и за её пределами заявляли о своих притязаниях и отстаивали их в условиях сопротивления? Рассмотрение этих вопросов с близкой дистанции предполагает наблюдение за функционированием идеологии там, где она действительно имеет важное значение – в рационализации эксплуатации и в сопротивлении этой рационализации.

Здесь мы обратимся к внешним проявлениям, к той маске, в которой, как правило, выступает реализация экономической или политической власти. Вещи в этой сфере редко бывают такими, какими кажутся: нам следует ожидать обманного прикрытия вне зависимости от того, осознается оно или нет. В этом процессе нет ничего удивительного или таинственного. Например, руководитель, уволивший часть своих сотрудников, скорее всего, скажет, что ему «пришлось их отпустить». Такое описание его действий не только подразумевает, что у него не было выбора в этой ситуации, но и то, что людям, которых он «отпустил», была оказана услуга наподобие той, что оказывают собакам на поводке, которых наконец-то отпустили. Но те, с кем был совершен этот великодушный поступок, скорее всего, будут придерживаться иного мнения, а их риторика обычно более красочна: «Меня выперли», «Меня похерили». Жертва может быть оправдана, если она не разделяет точку зрения палача. Какие бы выражения ни использовали вьетнамские крестьяне для описания того, что с ними сотворили американские солдаты, можно не сомневаться, что эти действия не были «умиротворением»[371].

Между тем маскировка имеет диагностический характер. Это в особенности касается тех случаев, когда две стороны находятся в постоянных отношениях – частично антагонистических, частично основанных на сотрудничестве. В этом случае взаимные претензии и встречные требования, скорее всего, будут формулироваться такими языковыми средствами, что у каждой стороны будут основания полагать, что оппонент сочтет их уместными и легитимными. Например, человек, требующий от работодателя повышения зарплаты, скорее всего, будет ссылаться на свою добросовестную работу, лояльность и вклад в развитие компании, а не, скажем, на своё желание приобрести новый автомобиль или дорогостоящую путевку в отпуск. Со своей стороны, работодатель, который намерен отказать в повышении зарплаты, скорее всего, сошлется на отсутствие роста прибыли у компании, на равенство между сотрудниками и то обстоятельство, что и нынешний оклад сравнительно приличен, а не, к примеру, на своё желание увеличить собственную прибыль или инвестировать в новый бизнес. В данном случае интерес представляет не истинная ценность таких утверждений, а то, каким образом они помогают установить то, что именно представляется для каждой из сторон взаимоприемлемой территорией дискурса.

Именно в этом контексте я задался вопросом о том, что происходило, когда землевладелец решал повысить арендную плату, изменить форму землепользования или вообще дать арендатору от ворот поворот. Каким образом такое решение преподносилось, обосновывалось и рационализировалось для арендатора? В каких выражениях арендатор сопротивлялся этому требованию? Подобные случаи являются диагностическими, поскольку они, как правило, включают в себя то, что в принципе может выглядеть как серьёзное нарушение разделяемых сторонами ценностей. За редкими исключениями, кто-то из относительно состоятельных людей в таких столкновениях пытается содрать с более бедного контрагента повышенную арендную плату, либо лишить его или её доступа к средствам производства. Как можно рационализировать такое требование, если оно бросает вызов предписанию, согласно которому зажиточные крестьяне должны по мере своих возможностей помогать менее удачливым соседям и родственникам? Чтобы ответить на этот вопрос, я решил собрать как можно больше описаний того, что на самом деле говорилось при таких конфронтациях.

Повышение арендной платы всегда было деликатным вопросом, но начиная с 1960-х годов оно, конечно же, оно происходило с впечатляющей регулярностью. До этого, когда стоимость земли и цены на рис-сырец менялись незначительно, ставки арендной платы были относительно стабильны, и эта стабильность отчасти объяснялась социальным давлением. Как отмечалось в 1953 году в докладе Комитета по рисоводству правительства Малайзии, произвольное повышение арендной платы случалось редко, «поскольку общественное мнение выступит против любого землевладельца, настаивающего на повышении арендной платы или пытающегося изгнать арендатора, который обрабатывает землю, прилагая к этому стандартные усердие и заботу»[372]. Даже сегодня в Седаке существует единодушное мнение, что в случае повышения арендной платы землевладелец обязан по обычаю предоставить действующему арендатору возможность согласиться на новые условия, прежде чем предлагать землю кому-либо ещё. В Седаке мне известен лишь единичный случай, когда этот обычай мог быть нарушен[373].

То, насколько щекотливым вопросом является повышение платы для арендатора, зависит, конечно же, от множества других факторов – никогда нельзя принимать в расчет некоего абстрактного землевладельца и его абстрактного арендатора, которые противостоят друг другу в некой абстрактной ситуации. К ключевым факторам, влияющим на социальное представление о сделке, относятся цена на рис-сырец[374], близость родственных связей между землевладельцем и арендатором, количество лет, в течение которых арендатор обрабатывает землю, и то, как соотносятся состояния собственника земли и земледельца. Как правило, повышение арендной платы легче всего обосновать, когда цена на рис резко возросла (что увеличивает доходы арендатора при фиксированной денежной ренте), когда землевладелец и арендатор не связаны родственными узами, когда арендатор берет землю на короткий срок и когда землевладелец – такое тоже иногда случается – явно беднее арендатора. Напротив, наиболее сложно обосновать повышение арендной платы в тех случаях, когда присутствуют противоположные условия по всем перечисленным пунктам.

История Росни и её землевладельца Абу Самана, живущего за пределами Седаки, относится именно к категории «щекотливых». Когда год назад Абу Саман решил повысить арендную плату, цена на рис оставалась неизменной с момента последнего повышения ставок в 1974 году до 600 малайзийских долларов (или 150 долларов за каждый из четырех релонгов за сезон). Доходы самой Росни в связи с увеличением производственных издержек снижалась. Хотя между её покойным мужем и землевладельцем существовали лишь довольно отдалённые родственные связи, они с мужем арендовали землю у деда Абу Самана и обрабатывали её больше двух десятилетий. Росни не относится к зажиточным крестьянам: кроме этих четырёх релонгов, у неё нет другой земли, и с тех пор, как она овдовела девять лет назад, ей удаётся растить своих семерых детей лишь благодаря непосильному наёмному труду на пересадке и жатве риса. Напротив, Абу Саман – богатый человек, имеющий более 25 релонгов рисовой земли и лавку, приносящую ему прибыль.

С учётом этих обстоятельств неудивительно, что Абу Саман избегал прямого разговора на тему арендной платы. Вместо этого он предпочёл «дать понять» (чара сембуньи may) через общих знакомых, что хотел бы поднять плату за эти четыре релонга до 700 ринггитов за сезон и теперь сдавать их на два сезона вперёд. Когда Росни рассказывала о том, как владелец её земли ходит вокруг да около, в разговор включился Абдул Рахман, растолковавший мне, почему он так поступает: «Он не хотел появляться лично; ему было неловко (малу) и неохота (сеган), потому что он родственник (адек-берадек денган) Росни»[375]. Эта интерпретация выглядит правдоподобно, потому что такой косвенный подход к делу является обычной практикой в щекотливых ситуациях, когда возможны конфронтация или унизительная отповедь. Например, такой подход выступает способом донести критику в чей-то адрес[376] или начать обсуждение такого деликатного вопроса, как сватовство. Если критика окажется безрезультатной или предложение о браке будет отклонено, инициатор таких действий сможет достойно отступить или даже отказаться от своих начинаний. Обращение Абу Самана к посредникам было верным, хотя и не окончательным знаком его понимания того, что его требование идёт вразрез с тем, что считается правомерным. После того, как Росни не передала свой ответ по тем же каналам, у Абу Самана не оставалось иного выбора, кроме как явиться лично и заявить о своём требовании напрямую.

После требуемых ситуацией любезностей, кофе и пирожных Абу Саман перешёл к сути своего визита, сообщив, что ему необходимо увеличить арендную плату, поскольку, по его утверждению, он «тоже в плачевном положении» (сая пун терук). Его жена болела, ему надо было много заплатить за врача и больницу, он занял денег под залог другой земли, которой владел, и должен был выплатить этот долг или потерять землю. С точки зрения Росни, эта печальная история была совершенно недобросовестным спектаклем, в котором нельзя было верить ни единому слову. Но Росни, конечно же, она не стала открыто оспаривать рассказ Абу Самана и ответила ему, исходя из собственной ситуации: урожай прошлого сезона был неудачным, её старшая дочь была беременна и не могла заработать хоть что-то на пересадке риса, детям требовалась школьная форма, а у неё было мало денег, чтобы продержаться до сбора урожая. В данном случае для нас важно то, что доводы Абу Самана в пользу повышения арендной платы были полностью основаны на его потребностях. Вне зависимости от того, имела ли эта аргументация какие-либо основания (скорее всего, не имела), Абу Саман, по сути, выставлял себя таким же бедным, как Росни – а то и ещё беднее. Тем самым Абу Саман, по сути дела, подтвердил, что ему приходится действовать в нормативных оковах. Единственный способ обосновать получение более высокой арендной платы заключался для него в том, чтобы представить себя как сторону, которая больше всего нуждается в помощи (толон) и сострадании. Здесь преобладает та же логика, что и в случае стратификации и доходов: необходимо следовать рабочей стратегии, которая отдаёт символическую дань уважения общей ценности – богатые должны помогать бедным, – но факты переворачиваются с ног на голову в пользу землевладельца. Однако под конец разговора Абу Саман разыгрывает свою козырную карту упоминая, что его землей интересовался кто-то ещё – больше ему ничего не нужно говорить. Встреча заканчивается безрезультатно, однако всего через неделю Росни отправляет сына с повышенной арендной платой, но не за два сезона, а только за один. Приняв деньги и не направив никакого ответа, Абу Саман, похоже, согласился на этот молчаливо достигнутый компромисс.

К «щекотливым» случаям относится и история Тока Ахмада и Шамсула, которые совместно арендуют шесть релонгов у ещё одного живущего за пределами Седаки землевладельца – Хаджи Дина. Как и Росни, они арендовали эту землю уже долгое время – почти тридцать лет, – а Ток Ахмад состоял в дальнем родстве с её хозяином. По меркам Седаки Ток Ахмад, возделывающий четыре из шести релонгов, относится к крестьянам-середнякам, однако у него нет никакой другой земли, кроме той, что он арендует у Хаджи Дина. В свою очередь, Шамсул является относительно обеспеченным человеком благодаря тому, что получает зарплату, работая специалистом по проверке риса на содержание влаги на близлежащей государственной рисовой мельнице. Однако оба они гораздо беднее Хаджи Дина – бывшего рисоторговца, который владеет по меньшей мере 20 релонгами и двумя тракторами. В отличие от Абу Самана, Хаджи Дин не стал использовать обходные манёвры для повышения платы за свою землю и обратился к арендаторам напрямую[377]. Но его аргументы в пользу необходимости повысить плату до 180 ринггитов за сезон вместо прежних 150 ринггитов отличались от требований Абу Самана лишь в частностях, а не по существу. Хаджи Дин точно так же утверждал, что находится в тяжёлом положении (терук), пояснив, что подорожали материалы для пристройки к дому, которую он планировал возвести, что у него в доме живёт четырнадцать детей и внуков, которых нужно одевать и кормить, и что он задолжал за небольшой участок земли под фруктовый сад. Иными словами, Хаджи Дин заявил, что беден, но его затруднительное положение Тока Ахмада и Шамсула не побеспокоило. В частном порядке они говорили, что Хаджи Дин лжёт (диа мембобон) – в конечном итоге, именно этот человек пытался содрать с них закят – и что они знают, насколько он богат. Однако в присутствии Хаджи Дина они сами апеллировали к бедности: цена на рис не повышалась, стоимость удобрений и аренды тракторов росла, а после сбора урожая из еды у них оставался только рис (тингал маканан сахаджа). С диалогами такого рода мы уже встречались выше: к подобной коммуникации неизбежно вынуждает набор преобладающих ценностей, которые делают правомерным требование уступок, выдвигаемое более бедной стороной. Но если в случае с Током Ахмадом и Шамсулом такое требование по меньшей мере звучит правдоподобно, то поза, которую принимает Хаджи Дин, – это почти в чистом виде постановка, поскольку в рамках существующих ценностей у него нет иного способа обосновать свои притязания.

Опасаясь, что рассказанная им история неспособна вызвать сочувствие у арендаторов, Хаджи Дин прибег к последней угрозе, упомянув, что его внук настоятельно требует обеспечить его землей для занятия сельским хозяйством. Эта угроза не была пустой, ведь прежде Хаджи Дин уже забрал назад четыре из десяти релонгов, которые некогда обрабатывали Ток Ахмад и Шамсул. После такого предупреждения арендаторам не потребовалось много времени, чтобы неохотно согласиться на условия землевладельца.

Другие аналогичные истории можно приводить до бесконечности. Как отмечает Сукур, землевладельцам, которые приходят к арендаторам просить повышенную плату за землю, приходится говорить (кена ката), что у них нет денег, что они находятся в затруднительном положении. Добавляя, что именно в таком «расположении духа» (лагу) Хаджи Кадир отказывал селянам в кредите или авансе, Сукур подтверждает точку зрения, что подобные действия представляют собой обязательный установленный порядок. Разумеется, их результат редко вызывает сомнения, поскольку «арендатор всегда боится потерять землю. Вам придется её взять (терпакса амбит), иначе хозяин найдет другого [арендатора]. Если вы потеряете землю, всё будет кончено, и вы снова будете махать мотыгой за деньги». По словам Вахида, его землевладелец всегда заявляет, что ему «не хватает денег» (дуит тидак чукуп), когда хочет повысить арендную плату, хотя этот человек и его жена являются школьными учителями с постоянной зарплатой, которые на свои сбережения купили много земли для выращивания каучука и риса. Гани Лебай Мат арендует землю у своего двоюродного брата, который то так, то сяк заявляет о своих финансовых тяготах (сесак), когда хочет получать больше арендной платы, несмотря на то что это очень устроенный в жизни человек. Лазим арендует землю у своего брата, получающего приличное жалование, но для обоснования повышения арендной платы он использует ту же самую уловку, утверждая, что находится в затруднительном положении (сесак). И в этом, и в других случаях такие заявления обычно подкрепляется подробностями, призванными оправдать более высокие ставки.

Помимо личных неприятностей – долгов, болезней, расточительного поведения сына, неурожая, – землевладелец, скорее всего, перечислит любые обстоятельства, которые привели к снижению его собственных доходов, например, земельные налоги и инфляцию, а также не оставит без внимания любое повышение доходов арендатора, скажем, благодаря росту цен на рис-сырец или новой субсидии на удобрения. Логика в данном случае заключается в том, чтобы апеллировать к изменениям в соотношении доходов землевладельца и арендатора. Если текущая арендная плата явно ниже средней ставки по округе, землевладелец укажет и на это, а заодно может заявить, что прежде он был слишком щедр. После этого изрядное количество времени обычно уходит на разногласия по поводу того, каков размер средней ставки арендной платы, насколько плодородна земля, вокруг которой идёт спор, какие урожаи она приносила, и какую прибыль получал арендатор после внесения арендной платы и погашения расходов. Как и в случае с доходами, землевладелец завышает качество земли и прибыль арендатора, а последний не упускает возможности попенять на плодородие почвы и преуменьшить свои урожаи и прибыль. В совокупности эти детали представляют собой дополнительные сведения в ходе обмена мнениями, призванного установить, насколько нуждающейся является каждая из сторон в сравнении друг с другом, а это, в свою очередь, выступает основанием, на котором покоятся их общие представления о взаимных обязательствах.

Стандартный сценарий подобных столкновений, пожалуй, наиболее примечателен тем, что он отдает должное – пусть и в такой искажённой и даже циничной форме – щепетильностям докапиталистических времён. Землевладелец крайне редко отказывается от ритуала, выдвигая арендатору предложение без прикрас: бери землю или уходи. Как утверждает Хаджи Наян, такие грубые (касар) подходы действительно имеют место, когда собственник просто говорит: «В этом году я повышаю арендную плату до 175 ринггитов, и если ты не хочешь брать землю, я отдам её кому-то другому». Учитывая нехватку земли и работы, арендатор, конечно же, обычно сталкивается именно с таким принудительным выбором: либо уступить, либо потерять землю. И всё же символические ценности почти всегда остаются в силе, поскольку этого требует нормативная среда. По словам Мата Сарифа, «землевладельцу приходится (терпакса) говорить, что он в затруднительном положении (сусах). А как иначе он сможет поднять арендную плату?» Так действуют даже в тех случаях, продолжает Мат Сариф, когда землевладелец «действительно (себенарня) хочет приобрести дополнительную землю». Разумеется, не мне судить сколько-нибудь обоснованно по поводу того, действительно ли землевладельцы поступают искренне. Однако то обстоятельство, что в их искренности сомневается бóльшая часть тех, кому адресованы их заявления, представляет собой важный социальный факт. Кроме того, совершенно очевидно, что в части ценностей, обычаев или идеологии у землевладельца найдется не так уж много чего-то напоминающего его ресурсы и имущество, что позволило бы ему занять убедительную позицию.

Схожая логика вступает в силу, когда землевладелец хочет внести в условия аренды другие изменения, невыгодные для арендатора. Например, когда живущий за пределами Седаки землевладелец Хаджи Захир объявил о своём желании получить от Низама и его отца арендную плату за восемь релонгов за два сезона вперед (паджак), он поведал историю о финансовых передрягах, достойную бедняка, от которого отвернулась удача. Низам и его отец уверены – и на то у них есть все основания, – что Хаджи Захир просто хочет сразу раздобыть крупную сумму, чтобы ссудить её кому-то другому и получить в пользование землю должника. Когда землевладелец Самата решил собирать арендную плату до начала сезона, а не после сбора урожая, в качестве оправдания этих действий он заявил о своём безденежье. Землевладелец, констатировал Самат, «как ни в чём ни бывало изложил (бача) [заранее заготовленную речь]», намекая на то, что это обычное поведение, которого можно ожидать в данных обстоятельствах.

Такую же социальную логику можно наблюдать в действии всякий раз, когда землевладелец хочет согнать арендатора с земли. Это, конечно же, куда более угрожающий сценарий в сравнении с повышением арендной платы или переходом к долгосрочной аренде (паджак), поскольку для мелкого земледельца такой поворот событий зачастую означает крах. С точки зрения общих ценностей, почти невозможно обнаружить хоть какой-то способ, при помощи которого богатый землевладелец сможет оправдать изъятие у бедного арендатора его средств к существованию. Уточнение «почти» я использую здесь намеренно, поскольку положение землевладельца не является безнадёжным в этическом смысле. Одна из возможностей, которой он может воспользоваться, – это заявить, что ему нужна земля, чтобы предоставить её своему сыну или зятю. То, что обязательства перед детьми должны иметь приоритет над любыми обязательствами перед более бедными, но более дальними родственниками, не говоря уже о посторонних лицах, признается и принимается всеми. Именно на таких условиях фактически и заключается немало устных арендных соглашений: землевладелец соглашается сдать землю с оговоркой, что заберет её частично или целиком, когда его дети женятся или начнут заниматься сельским хозяйством. Например, когда Хаджи Дин в 1975 году забрал четыре релонга у Тока Ахмада и Шамсула, он предоставил единственное приемлемое обоснование, заявив, что один из его сыновей утратил право аренды и теперь ему нужна эта земля, чтобы вести на ней хозяйство. Зная репутацию Хаджи Дина, ни Ток Ахмад, ни Шамсул не приняли его объяснения за чистую монету, а поскольку у них имелся письменный договор аренды – редкий для этих мест случай, – они отправились в окружную администрацию, чтобы подать жалобу. Младший сотрудник администрации, занимавшийся земельными вопросами, настоял на компромиссе: Хаджи Дин забирает только четыре релонга, а не все десять, как он хотел. В следующем сезоне подозрения бывших арендаторов этих четырёх релонгов подтвердились, поскольку сын Хаджи Дина на них так и не появился, а обработкой земли занимался нанятый работник. Спустя ещё один сезон земля была продана богатому малайскому торговцу рисом.

История Таиба, который, лишившись земли, стал безземельным батраком, во многом развивалась по тому же сценарию. Землевладелец объявил, что в конце основного сезона его сын собирается жениться и ему понадобится земля, арендуемая Таибом, чтобы обеспечивать свою новую семью. Поскольку у землевладельца имелось по меньшей мере 15 релонгов рисовой земли, значительная часть которой находилась неподалёку от деревни, где он проживал, Таиб подумал, что он лжёт. Таиб решил действовать по обычной в таких случаях схеме – протестовать, заявляя, что потеря земли обернётся для него катастрофой (в данном случае такой протест был совершенно уместен), – однако это ни к чему не привело. В течение следующего сезона сын собственника действительно обрабатывал землю, время от времени нанимая Таиба для внесения удобрений и боронования. Однако на второй сезон после того, как он лишился земли, Таиб, конечно же, обнаружил, что она была сдана в аренду на десять сезонов китайскому лавочнику, владевшему трактором. Таиб допускает, что именно в этом и состоял изначальный замысел его землевладельца, однако он был слишком смущён (малу), чтобы сразу же выдать свой обман. Другие землевладельцы меньше заботились о внешних приличиях, но разрыв арендных отношений в Седаке в любом случае едва ли обходился без указания землевладельца на обязательства перед своими детьми[378].

Есть, разумеется, и отдельные случаи, когда оправдания землевладельца – это не просто риторика. У некоторых собственников земли нет иного способа обеспечить своих детей, а у кого-то действительно наступают трудные времена, поэтому у них нет другого выбора, кроме как вернуться к самостоятельной обработке земли. Однако зачастую целью собственника является дальнейшая концентрация земли или других производственных активов, либо строительство нового дома или проведение роскошного свадебного пира. Поскольку земля принадлежит ему, а его право распоряжаться землей по своему усмотрению защищено (с небольшими оговорками) силой закона, собственнику вообще не требуется давать каких-либо обоснований своим действиям. Тем не менее он, как правило, апеллирует к тем единственным общим ценностям, которые способны оправдать его поведение в глазах его жертв, драматизируя собственные тяготы или нужды своих детей. Вне зависимости от того, основаны ли подобные утверждения на фактах, они способствуют подтверждению и консолидации существующего символического порядка. Подобно герою Диккенса мистеру Веггу, действия землевладельца надежно причисляют его «к разряду (class) тех многочисленных плутов, которые стараются обманывать себя, чтобы вернее надувать своих ближних»[379]. Что же касается арендатора, то он вносит собственный вклад в ту же самую символическую конструкцию, рассказывая о своих разорении и горестях, хотя в этом случае внешность куда менее обманчива.

Более значительная экономическая власть на стороне землевладельца обычно гарантирует, что исход этой драмы известен заранее. Но так происходит не всегда – все-таки перед нами не чисто театральная постановка. Порой землевладелец по меньшей мере идёт на какие-то видимые уступки. Он может вернуть себе лишь часть той земли, на которую изначально претендовал полностью; он может, как в истории Росни, взять повышенную арендную плату, уступив в вопросе её внесения авансом; он может согласиться на ставку арендной платы, которая немного ниже его первоначального требования. Разумеется, невозможно судить о том, было ли исходное требование блефом, нацеленным на то, чтобы прийти к окончательному соглашению, которое теперь может выглядеть уступкой землевладельца, сделанной им из щедрости. Например, Камил рассказывает такую историю. Его землевладелец Хаджи Азау хотел продать пять релонгов, которые арендует у него Камил, но изменил свои планы, когда он не смог собрать 18 тысяч ринггитов, чтобы выкупить эту землю. Вместо этого собственник решил продать другой участок, где у арендатора действительно были деньги для покупки. Исходя из этого, Камил называет его хорошим (багус) землевладельцем. В целом арендаторы – люди довольно циничные, поэтому не так уж легко поддаются внушению, однако есть и несколько землевладельцев, которые регулярно делают поблажки (сенан кира) своим арендаторам – взимают арендную плату ниже среднего уровня, собирают её после сбора урожая и снижают ставки после плохого урожая. Великодушие таких землевладельцев помогает сохранить в неприкосновенности описанное выше символическое сооружение – они задают новый стимул тем самодеятельным постановкам, устроить которые считает своей обязанностью даже прижимистый землевладелец, оказывающий давление на своего арендатора.

Идеологический конфликт: деревенские ворота

Если более состоятельные земледельцы Седаки действуют в условиях определённых неудобств, то последние выступают, скорее, моментом идеологии, нежели собственно действия. Однако в этой модели присутствует и небольшое, хотя и значимое исключение, касающееся практически единственного коллективного и публичного признания того, что деревня обязана защищать средства к существованию своих жителей. Едва ли удивительно, что это редкое и формальное препятствие капиталистическим производственным отношениям оказалось атакованным. На какое-то время эта атака, как выясняется, отбита. Для прежних ценностей победа была незначительной, однако сама борьба была симптоматичной для тех проблем, которые мы рассматриваем.

То, насколько велики были ставки в игре, пожалуй, лучше всего отражает грубая надпись, украшающая ворота Седаки – деревянный шлагбаум, который преграждает въезд на главную деревенскую дорогу: «ЛОРИ ПАДИ, ЛОРИ ЛАЙН, ДАН КУБОТА ТИДАК БОЛЕХ. ДжККК». В переводе эта фраза значит всего лишь следующее: «Запрещено [въезжать] грузовикам с рисом, другим грузовикам и тракторам», а «подписано» это предупреждение Деревенским комитетом по развитию. Шлагбаум представляют собой одинарную деревянную балку длиной около шести футов, которая перекрывает дорогу и для пущей уверенности заперта на цепь. Он не препятствует попаданию в деревню пешеходов, велосипедов, мотоциклов, небольших мотоблоков и даже автомобилей, но фактически преграждает въезд для грузовиков или больших тракторов. Ключ хранится в доме Лебая Пендека слева от шлагбаума, и водитель любого большого транспортного средства должен остановиться и попросить, чтобы ему открыли проезд. Подобные ворота имеются во многих (хотя и не во всех) соседних деревнях, а в Седаке они существуют по меньшей мере последние пятнадцать лет[380].

Ворота преследует двоякую цель. Во-первых, они предназначены для ограничения движения грузовиков по грунтовой сельской дороге, которая на протяжении большей части года настолько грязная и скользкая, что легко покрывается рытвинами от колёс. В самые дождливые месяцы тяжело груженный грузовик должен остановиться и разгрузить свой кузов – например, дрова, кирпичи, пиломатериалы, цинковую кровлю или мебель, – после чего доставка до места назначения осуществляется пешком или на велосипеде. В другое время за открытие ворот взимается плата в размере трех ринггитов, после чего грузовику разрешается проехать. Эта плата устанавливалась с целью создания небольшого фонда, который ежегодно направлялся на закупку дополнительного покрытия (танах мерах) для ремонта повреждений, нанесённых дороге предшествующим муссоном[381]. Вторая – причем, на мой взгляд, принципиальная – цель появления ворот заключалась в том, чтобы вообще не допускать въезд в деревню грузовиков торговцев рисом и тем самым оградить от посягательств ту плату за вывоз мешков с рисом на главную дорогу, которую получают в основном жители Седаки. Если рис предстояло продать или смолоть в близлежащем Кепала-Батасе (что обычно и делалось) и если при этом не требовалось большого количества джутовых мешков, то имело смысл платить селянам за доставку риса непосредственно на мельницу или покупателю по мешку за одну поездку. Потенциальные доходы жителей деревни от этих услуг были значительны. Раньше молодой человек мог заработать на транспортировке риса до 150 малайзийских долларов за сезон, а теперь, когда в году два урожайных сезона, такой доход удваивается.

Таким образом, ворота представляли собой пример коллективного исполнения принципа толон, выступая защищенной монополией на работу, которая была предназначена только для жителей деревни[382]. В момент своего появления они были особенно выгодны для бедных селян, поскольку джутовые мешки перевозились на велосипедах, имевшихся даже у самых бедных жителей Седаки. Но теперь, как мы убедимся ниже, вместе со всё большим распространением мотоциклов основные преимущества от ворот получают уже другие люди. Сами по себе ворота выступали удачным символом того, что они демонстрировали. Наличие ворот говорило о том, что по меньшей мере в этом небольшом аспекте Седака была закрытой экономикой, что транспортировка (тангун, тарик) риса была исключительным занятием жителей деревни, что местная монополия на такую работу не будет устранена в угоду коммерческим закупщикам риса и мельникам (в основном китайцам), которые могли бы оказывать эти услуги более дёшево. В экономическом смысле ворота, конечно же, представляли собой некую субсидию, которую более крупные земледельцы деревни предоставляли тем из своих соседей, кто занимался перевозкой риса. Размер этой субсидии варьировался в зависимости от расстояния от полей конкретного фермера до ворот и от объема его урожая риса. Вне зависимости от наличия или отсутствия ворот ему приходилось платить за транспортировку (в пересчете на количество мешков) с поля до главной деревенской дороги. Но как только упакованный рис добирался до этой дороги, крестьянин должен был платить перевозчикам за каждый мешок, который они доставляли к её началу, где рис затем по желанию его хозяина можно было погрузить на грузовик либо заплатить самим сельским перевозчикам, чтобы они отвезли его дальше в город. Если бы ворот не было, то есть если бы грузовики торговцев рисом могли подъезжать прямо к ближайшей к рисовому полю крестьянина точке на деревенской дороге, то он мог бы сэкономить без малого два ринггита на мешке. Для крупного хозяина, обрабатывающего, например, восемь релонгов земли, экономия за два сезона могла бы составить до 500 ринггитов. Крестьян, имевших пару релонгов или ещё меньше, всё это не слишком касалось, поскольку они, скорее всего, держали бóльшую часть своего риса дома, а если у них возникала необходимость продать или смолоть какое-то количество риса, они могли вывезти его сами, по мешку за одну поездку.

В конце марта 1980 года, ближе к концу запоздалого сезона сбора урожая, ворота были ненадолго открыты, чтобы пропустить два грузовика торговцев рисом, из-за чего возник ожесточённый спор, последствия которого отзываются в Седаке до сих пор. Первоначально ворота открыл Фадзил, крестьянин средних лет, которому принадлежат 8,5 релонга земли, а также он некоторое время был членом комитета ОМНО (ДжКК), выполняющего функции деревенской администрации. Фадзила недолюбливают даже его соратники по партии: он обладает репутацией одного из двух или трех наиболее небрежных земледельцев Седаки, стабильно получающих низкие урожаи, а также слывёт избалованным (саян манджа) с малых лет как любимый приёмный сын покойного Тока Халима. Но несмотря на то, что Фадзил держит себя высокомерно (сомбон), Басир и другие члены комитета ценят его грамотность и умение выступить перед людьми. Упоминание должности Фадзила в комитете здесь необходимо потому, что в Седаке всем известно, что он выступал за сохранение запрета на въезд грузовиков с рисом и голосовал за это решение несколько лет назад, когда поднимался данный вопрос.

И вот какая история приключилась с Фадзилом. После того, как его урожай был упакован и ещё оставался на полях, он обратился к сыну Лебая Пендека Мусе, который участвует в небольшой бригаде перевозчиков риса, и тот сообщил Фадзилу, что стоимость вывоза одного мешка составит 1,8 ринггита. Фадзил был в ярости – не только потому, что посчитал такую ставку слишком высокой, но и потому, что её размер нередко устанавливает сам земледелец по своему усмотрению. Однако Фадзил не стал торговаться дальше, просто заявив, что цена в 1,8 ринггита за мешок кажется ему слишком большой. Свою точку зрения он пояснил следующим образом: из-за того, что в деревне есть ворота, эти молодые люди могут заниматься «вымогательством» (текан) у крестьян. В предшествующем году, добавил Фадзил, плата составляла всего 1,2 ринггита, и не было никаких оснований для её повышения до 1,8 ринггита, ведь цены как на потребительские товары (харга баран), так и на рис-сырец выросли не так уж сильно[383]. Но и это было ещё не всё: сама дорога, добавил Фадзил, после недавнего внесения дополнительного покрытия стала лучше, в связи с чем гораздо проще вывозить рис на мотоциклах, особенно сейчас, в конце сухого сезона (мусим кемарау), когда дорога не скользкая. Поэтому, настаивал Фадзил, в самом конце сбора урожая, когда риса для транспортировки оставалось не так много, сдельные расценки за вывоз следовало снизить.

Если бы рис вывезли в тот же вечер, дело могло бы кончиться лишь недовольством Фадзила – но перевозчики не явились. Тогда Фадзил снова отправился к Мусе, и тот пообещал, что рис будет вывезен следующим утром. Однако к следующему полудню 50 мешков риса, собранных Фадзилом, так и оставались лежать сваленными в кучу посреди поля, хотя Муса передал, что их вывезут во второй половине дня. К трём часам дня ситуация не изменилась, и Фадзил, по его словам, беспокоился, что ближайшей же ночью мешки могут украсть, а также разглядывал горизонт, нет ли там признаков грозы, которая может замочить его рис. Ненадолго Фадзил задумался, не обратиться ли ему к другой бригаде перевозчиков риса, но решил, что это не лучшее решение. Муса и все его друзья принадлежали к семьям членов ОМНО, которые имели политические связи с Фадзилом и деревенским комитетом, тогда как другая бригада (пуак лаин) относилась к местной фракции ПАС. Поручить людям из ПАС вывозить рис такого верного последователя ОМНО, как Фадзил, было бы серьезным нарушением фракционной лояльности.

Именно в этот момент Фадзил, по всей видимости, и решил взяться за проблему ворот кавалерийским натиском. По его собственному утверждению, он отправился побеседовать с Басиром – тот пусть и не был старостой деревни, но являлся признанным лидером ОМНО, – чтобы объяснить ситуацию и попросить открыть ворота. В этот момент описания событий несколько расходятся. Басир отрицает, что его вообще просили открыть шлагбаум, тогда как Фадзил утверждает, что Басир сказал ему поступить именно так. Как бы то ни было, Фадзил затем отправился в Кепала-Батас, где встретился с знакомым китайским рисоторговцем, и тот послал в Седаку грузовик, который следовал за Фадзилом, ехавшим на мотоцикле. Добравшись до ворот, Фадзил слез с мотоцикла и взял ключ от шлагбаума у жены Лебая Пендека, заявив, что получил разрешение от Басира его открыть. К пяти часам вечера водитель-китаец и двое сопровождавших его малайских рабочих погрузили урожай Фадзила на грузовик и уехали, чтобы доставить его торговцу в город.

Тем временем новости о случившемся быстро распространялись, и вскоре в лавке Басира, где встречались сторонники ОМНО в Седаке, собралось немало разгневанных мужчин. Их настрой не вызывал сомнений. Несколько человек к этому моменту уже снесли пресловутый шлагбаум, как бы позволив себе ещё большее преступление, чем то, что совершил Фадзил. То, что он сделал, говорили они, «неправильно» и «нечестно» (карут) – более того, он поступил так, «будто это он был главным», будто «он хотел порулить» (диа мау джади куаса). Кое-кто предлагал решить дело насилием: «Его надо застрелить!» (Кена пелуру), «Застрелить его немедленно!» (Кена тембак терус.) Неудивительно, что главными подстрекателями выступали люди из той самой бригады по вывозу риса (голонган мото-тарик), состоявшей из сторонников ОМНО, хотя гневом были охвачены все собравшиеся.

Наиболее активные члены ПАС не медлили с ответом. Собравшись в «собственной лавке», принадлежавшей Самату, всего в паре домов от лавки Басира, они с невероятной радостью наблюдали за неподобающим для правящей партии зрелищем открытого столкновения между членами ОМНО. Кое-кто понял, что после того, как ворота проигнорировал один человек, это могут сделать и другие (мула се-оран, хабис), и раз уж заведенный порядок предстоит нарушить, важно, чтобы собственное право пускать в деревню рисовозы застолбили и представители фракции ПАС. Поэтому Низам бин Хаджи Лах – человек, чья антипатия к Басиру вошла в легенду (он не разговаривал с Басиром и ничего не покупал в его лавке), – отправился вызывать грузовик, чтобы вывезти свой рис, который ещё лежал упакованным на поле. В течение получаса после того, как грузовик, вызванный Фадзилом, уехал, прибыла машина, которую заказал Низам, и остановилась напротив лавки Самата. Водитель-китаец, судя по страху, написанному на его лице, предпочел бы в этот момент быть где угодно, только не здесь, и не хотел выходить из кабины. Перед началом загрузки риса поговорить с водителем пришел сам Басир. Он не отдал водителю прямое распоряжение, чтобы тот уезжал, но ясно дал понять, что лучше будет, если водитель подождет, пока селяне сами уладят проблему ещё до того, как за рисом приедут новые грузовики. Водитель воспользовался этой блестящей возможностью и умчался порожняком, даже не задержавшись на несколько минут, чтобы объяснить Низаму своё поспешное отступление.

У Басира были веские причины для того, чтобы попытаться разрядить потенциально насильственный конфликт. Он определённо знал о том, что происходило в соседних деревнях, когда крупные земледельцы пытались уклоняться от оплаты доставки риса до главной дороги. В Дулан-Кечиле один крестьянин, желая сэкономить на местных сдельных расценках на эту услугу, попытался отвезти свой урожай на дорогу на собственном тракторе. Однако местная молодёжь, рисковавшая остаться без причитающейся ей платы, остановила трактор, сняла аккумулятор и пригрозила порезать шины, если его владелец не откажется от своего замысла. В этой ситуации крестьянину пришлось пойти на попятную. В Менкуане несколько лет назад один китайский землевладелец в «сухой» сезон пригнал грузовики прямо на своё большое поле, чтобы сразу отвезти рис на мельницу. Но большой группе местных жителей, предупреждённых об угрозе, после отъезда первой загруженной машины удалось повалить поперёк дороги два больших кокосовых дерева, чтобы не дать выехать другим грузовикам. Эти машины в конечном итоге пришлось разгрузить и вывезти рис на главную дорогу мешок за мешком после того, как многочисленная толпа, из которой неслись угрозы применить насилие, убедила землевладельца, что отвага отнюдь не исключает благоразумия. Помня об этих инцидентах, Басир, несомненно, понимал, что ситуация может легко принять насильственный оборот и с равной вероятностью повлечёт за собой драку как между членами ОМНО, так и между членами ОМНО и ПАС.

Перед Басиром стояла сложная дилемма. В Седаке были и другие крупные земледельцы – включая самого Басира, – которые бы лишь порадовались, если шлагбаум будет демонтирован, к тому же в других деревнях это уже произошло. Однако Басир столкнулся с решительным противодействием со стороны своих непосредственных политических сторонников, многие из которых доводились ему родственниками. Амин, его двоюродный брат, Дауд и Халид, сыновья старосты Хаджи Джаафара, Муса и Сахил, сыновья Лебая Пендека, а также Taxa, сын Лебая Хусейна, составляли самое ближайшее окружение Басира – и одновременно выступали ядром бригады членов ОМНО, занимавшейся вывозом риса. Все они представляли влиятельные семьи, в чьей поддержке нуждался Басир.

Тем же вечером Басир собрал вместе пятерых человек (Лебая Пендека, Таху бин Лебаи Хусейна, Амина, Дауда Хаджи Джаафара и Фадзила), чтобы обсудить возникшую проблему. Особый замысел создания этой группы, возможно, заключался в том, чтобы изолировать Фадзила. Позиция Басира выглядела так: Муса запросил за вывоз риса слишком много, но и Фадзил должен был договариваться о более низкой ставке оплаты, а не заниматься самодеятельностью, открывая ворота. «Настолько важный вопрос не может решаться одним человеком», – считал Басир. Сам Фадзил, понимая, что остальные пойдут против него, попытался обосновать свои действия, но удержался от того, чтобы прямо заявить о причастности Басира к открытию ворот. При этом из уст Басира прозвучало важное дополнение: он знал, что другие видели в его действиях бестактность (так тибан раса) и неотзывчивость (так берсимпати), и всё равно был уверен, что «у нас есть свобода (кита бебас) [открыть ворота]». По словам Фадзила, «в других деревнях ворота уже сняли, и нам придется (терпакса) сделать то же самое». Тем самым он максимально приблизился к решительному заявлению о приоритете собственной экономической свободы действий над правом деревни защищать свои сокращающиеся источники дохода от наемного труда. Лебай Пендек и три представителя бригады перевозчиков ОМНО утверждали, что эту работу следует предоставлять жителям деревни, а не посторонним лицам, а грузовики повредят сельскую дорогу. Наконец, Басир высказался за то, чтобы ворота были закрыты, но его беспокоили перспективы общего собрания по этой проблеме: если оно состоится, то более богатые крестьяне, поддерживающие ОМНО, которые обычно и ходят на такие мероприятия, действительно могут проголосовать за то, чтобы пускать в деревню рисовозы.

На следующий день после обеда в помещении под сурау, выступавшем в качестве сельского актового зала (деван) и учебного класса, состоялось небольшое собрание. На нём присутствовали примерно полтора десятка жителей деревни – все из семей, поддерживающих ОМНО, – а также двое посторонних лиц: Акил, сотрудник государственной рисовой мельницы (ЛПН) и заодно функционер Ассоциации земледельцев и окружного исполнительного органа ОМНО, и Гаафар, отставной подокружной (пенхулу) чиновник из Дулана. Ведущим собрания был Акил, а не Басир, что, судя по всему, представляло собой попытку выставить решения, о которых вскоре планировалось объявить, в качестве позиции более высокопоставленных должностных лиц. Чтобы ни у кого не возникло сомнений в официальном характере мероприятия, Акил продемонстрировал всем отпечатанный протокол[384]. В начале собрания он напомнил о том, что случилось днём ранее, не назвав никаких имён, а затем предоставил слово Фадзилу. Последний, зная, что от него требуется, принёс окольные извинения за свои поспешные действия, но при этом отметил, что многие селяне были возмущены, поскольку лица, занимающиеся вывозом риса и благодаря этому получающие выгоды от наличия ворот, «вместо [оказания услуги] нас надули (макан кита балек)» – в такой степени, добавил Фадзил, что он уже почти хотел нанять другую бригаду грузчиков (чари пуак лаин). Затем Акил приступил к чтению своего протокола, который был полностью посвящен основаниям для сохранения ворот. Во-первых, если пропускать в деревню грузовики для вывоза риса, то будет сильно повреждена дорога, в особенности в сезон дождей. Во-вторых, деревенские мужчины, «чьи заработки зависят от вывоза риса, их потеряют», а в-третьих, крестьяне вместо этого «обратятся к иноплеменникам», которые владеют грузовиками (Оран ян бергантун кепада упах тарик пади судах хилан. Лари ка-банса асин). Кроме того, Акил сообщил, что многие селяне разгневаны на деревенский комитет из-за грызни между его участниками, а действующий глава подокруга Абдул Маджид будет недоволен (тидак пуас хати), если жители Седаки снесут ворота, а в следующем году примчатся к нему за бюджетными средствами на ремонт дороги. В конце собрания коротко выступил Гаафар – уважаемый в этих местах пожилой государственный муж, – говоривший об исламе, о решении проблем мирным путём, о помощи другим людям и воздержании от эгоистичных действий.

Обошлось без голосования – вопрос был закрыт, и через пару дней на въезде в деревню появились новые ворота. Фадзил красноречиво воздержался от участия в небольшом «субботнике» по их установке[385].

Когда по деревне прошла весть о принятом решении, стало ясно, что на собрание не позвали (пангил) представителей оппозиционной фракции ПАС, которые были вне себя от ярости, возмущаясь не столько достигнутым результатом, сколько тем, как правящая фракция обставила дело. Представители ПАС говорили, что на собрание следовало позвать всех и ко всем относиться одинаково (сама-рата) – в данном случае для того, чтобы заявить о своей позиции, они в полной мере воспользовались представлением о принципиальном равенстве всех жителей деревни. Но вместо этого встреча оказалась конфиденциальной (сулит), проблема решалась небольшой компанией, которая «выбрала себя сама» (депа анкат синдири), да и в любом случае состояла в основном из родственников. Все эти заявления, которые делались вне досягаемости ушей представителей ОМНО, строились на противопоставлении «мы-они» (кита-депа)[386]. Особенным насмешкам подвергался Басир – за его необразованность, высокомерие (сомбон) и неспособность предотвращать подобные ссоры внутри собственной фракции. Шукур, харизматичный сторонник ПАС, отметил, что та бесцеремонная манера, с которой Басир и его друзья вели дела, и была причиной того, почему лишь несколько членов ОМНО пришли поучаствовать в починке и выравнивании дороги, когда от властей поступила новая засыпка. В былые времена, добавил Шукур, когда в деревенский комитет входили представители и ПАС, и ОМНО, на помощь приходили все. А теперь даже сборы за въезд грузовиков, сошлись во мнении Шукур и компания, исчезли («неизвестно куда»), а никаких квитанций никогда не выдавалось.

Сохранение деревенских ворот определенно было скромной победой закрытой экономики – принципа, в соответствии с которым первой обязанностью деревни является защита собственных источников оплаты труда и доходов. Победителями в этой ситуации оказались селяне, которые вывозили рис к главной дороге, а проигравшими – как крупные хозяева, которые могли значительно сэкономить, загружая рис прямо в машины, так и владельцы грузовиков – как правило, китайцы, торговавшие рисом, и мельники[387]. Ворота по-прежнему выступают небольшим, но значимым препятствием для полностью «рационализированных» капиталистических производственных отношений. Однако сама незначительность этого препятствия достойна отдельного внимания. Изменения в арендных отношениях и механизация сбора урожая уже уничтожили гораздо больше выгодных возможностей для работы и дохода, чем теоретически мог когда-нибудь вернуть обратно этот старомодный и изолированный рудимент прежних ценностей. Но даже эта маленькая победа не была безоговорочной. Ощутимая угроза, которую несло уже единственное открытие ворот, и вероятность того, что в дальнейшем они могут быть открыты навсегда, оказали своё нацеленное зловещее воздействие. В следующем сезоне сдельные расценки на вывоз риса в деревне не выросли, а во многих случаях были ниже, чем прежде. Непритязательная проповедь Гаафара о пороках эгоизма была адресована в равной степени как Фадзилу, так и людям, которые вывозили рис, – и если бы они не прислушались к его предупреждению, они могли бы убить курицу, несущую золотые яйца.

Было бы грубой ошибкой интерпретировать эту незначительную победу местных правых сил как победу бедняков Седаки в любом возможном смысле. Дело в том, что даже такой мелкий аспект рисоводства, как транспортировка, за последнее десятилетие был полностью механизирован. Теперь весь рис, который перемещается по деревенской дороге, за редкими исключениями вывозится на мотоциклах, а не на велосипедах, а владение мотоциклом (в основном марки «Хонда 70») предсказуемым образом тесно связано с размером доходов. Приведём соответствующую статистику: из 25 самых богатых домохозяйств Седаки свои мотоциклы есть в 19, тогда как среди 25 самых бедных домохозяйств – только в двух. И даже эти два мотоцикла, принадлежащие самым бедным семьям, являются определённым преувеличением.

Мотоциклы, купленные в кредит с погашением частями, настолько часто изымаются за неуплату или стоят без дела, поскольку их владелец не может позволить себе купить запчасти, что их присутствие в хозяйствах бедняков является лишь эпизодическим. Среди крестьян-середняков мотоциклами владеет почти половина. Таким образом, оказывается, что ворота приносят выгоды исключительно для средних, а в особенности для богатых домохозяйств. Этот момент и помогает объяснить, почему ворота были установлены заново. За последние несколько лет круг заинтересованных в них людей изменился: теперь это уже не бедняки и середняки, все как один имевшие велосипеды, а привилегированные селяне, чьи доходы позволяют сделать первоначальный взнос по кредиту на мотоцикл. Следующую гипотезу невозможно проверить, но маловероятно, что если бы рис по-прежнему вывозили на велосипедах, то ворота бы по-прежнему существовали. Ирония заключается в том, что ворота, некогда защищавшие доходы бедных, удалось успешно отстоять именно потому, что теперь они в значительной степени приносят выгоды тем, кто больше всего выиграл от «зеленой революции». Бедняки в рассмотренном нами сюжете, по сути, вообще едва ли фигурируют: они не вывозят рис для других крестьян и сами не продают его в достаточных объемах, чтобы проблема ворот так или иначе их беспокоила[388].

Идеологический конфликт: Программа деревенского благоустройства

Наиболее разъединяющей и скандальной проблемой, сотрясавшей Седаку в период, когда я там находился, было распределение строительных материалов в рамках государственной Программы деревенского благоустройства (Ранчанган Пемулихан Кампун, RPK / ПДБ), которое происходило по узкопартийному принципу. На протяжении нескольких месяцев эта тема обсуждалась в повседневных разговорах и значительно обострила политические разногласия в деревне; несколько раз ситуация оказывалась на грани насилия, а социальные последствия указанной проблемы ощущаются до сих пор. В отличие от истории с воротами, которая случилась через пять месяцев после реализации ПДБ, она явно представляла собой партийный политический вопрос. Однако, как и история с воротами, распределение средств по программе перетекло в идеологическую борьбу, где на карту были поставлены многие из тех же самых принципов. По мере разворачивания фактического распределения помощи происходило нарушение обеих принципов, которые, как было показано выше, оживляют значительную часть моральной риторики в Седаке: принципиальное равенство всех жителей деревни и наличие у обеспеченных селян обязательств по отношению к своим более бедным соседям. Правящая в деревне элита достигла своей непосредственной цели, но обосновать свои действия перед собственной фракцией, не говоря уже обо всех остальных селянах, оказалось затруднительно. Поскольку бедные жители деревни с избытком представлены среди сторонников ПАС, проблема партийности приобрела отчётливо классовые коннотации.

Если рассмотреть этот эпизод более подробно, то станет очевидно, что в нём присутствует интересная параллель с изменениями в производственных отношениях. В последней сфере крупные земледельцы и землевладельцы смогли в той или иной мере добиться своего. Однако оправдание того, что они навязывали всем остальным, потребовало от них искажать факты, апеллировать к необходимости и недобросовестно ломать комедию, не вызывавшую доверия. При распределении благ по Программе деревенского благоустройства влиятельным семьям Седаки также удавалось делать то, что им было угодно. Однако и здесь они были вынуждены прибегнуть к ряду искажений, инсценированных потребностей и довольно неубедительных жестов по спасению лица. Проблема, конечно же, заключается в том, что общие ценности локального социума не оправдывают ни упёртого стремления к прибыли в ущерб соседям, ни грубого отказа в предоставлении благ целой группе жителей деревни. Погоня за прибылью и политический фаворитизм отнюдь не были для Седаки каким-то новым опытом, однако новые выгодные возможности и в том, и в другом случае оказались беспрецедентны и значительно превосходили доступные средства защиты и легитимации их воплощения в жизнь.

Как гласят достоверные слухи, Программа деревенского благоустройства (ПДБ) была детищем нынешнего премьер-министра, профессора Махатхира Мохамеда, ещё когда он занимал пост вице-премьера. Она задумывалась как инструмент политического патронажа и предполагала, что ряд деревень будет отобран на основании их потребностей и политической лояльности для получения единовременной суммы, которая затем будет направлена на невнятно обозначенные цели «развития»[389]. К октябрю 1979 года реализация программы шла уже по всему Кедаху. После затянувшихся переговоров между официальными представителями ОМНО и окружной администрацией в Яне и окрестностях был сформирован список из десятка сел, которым посчастливилось войти в программу[390]. Все они, как утверждалось, были «отсталыми деревнями» (кампун мундур), хотя «отсталости» было недостаточно – деревня также должна была выступать оплотом ОМНО.

Седака, соответствовавшая обоим этим критериям, получила 35 тысяч ринггитов. Деревенский комитет по развитию так и не собрался в полном составе, чтобы обсудить, как распределять выделенные средства. Вместо этого Хаджи Салим, окружной функционер ОМНО и крупный землевладелец, живущий неподалеку от Седаки, вместе с Басиром, Фадзилом, Амином и Даудом бин Хаджи Джаафаром встретились с главой подокруга Абдулом Маджидом, чтобы составить планы. Как и в других деревнях, единовременная сумма предназначалась на разные цели. 15 тысяч ринггитов предстояло потратить на впечатляющие объемы дорожного покрытия для повышения качества сельской дороги и на материалы для обустройства уличных туалетов. Ещё 20 тысяч ринггитов предназначались на материалы для модернизации жилья: доски, оцинкованную кровлю, краску и бетонные сваи. Административными правилами предусматривалось, что домохозяйства, для которых предназначается помощь, будут отобраны на основе обследования каждого дома в деревне – эта задача была возложена на Таху, чиновника окружной администрации и сына местного непоколебимого приверженца ОМНО Лебая Хуссейна. Обследование действительно состоялось посреди атмосферы всеобщих ожиданий – и дурных предчувствий. Как уже отмечалось в предыдущей главе, вопросы касались исключительно потребностей селян: доходы, владение землёй, площадь обрабатываемых угодий, имеющиеся материалы для обустройства жилья, санитарные условия, количество детей, сельскохозяйственные животные и прочий мелкий скот. Как объяснял Taxa, помощь будет предоставляться не наличными деньгами, а в виде купонов специального назначения, на основании которых селяне смогут получать товары в пределах определённой суммы у любого из трех близлежащих поставщиков строительных материалов. В сельском актовом зале (деване) был отгорожен угол, в котором разместилась небольшая контора со столом, стульями и табличкой с надписью: «Пункт руководства содействию благоустройству деревни, кампун Седака».

Очень скоро выяснилось, что худшие подозрения деревенских членов ПАС полностью подтвердились. Обследование был обманом. Это была не программа по «улучшению» жизненных перспектив бедных селян, а программа по улучшению жизненных перспектив исключительно тех, кто принадлежал к ОМНО. Оказалось, что для отбора в программу не требовалось даже быть бедным, поскольку в этом дележе «хлебов и рыб» поучаствовал практически каждый член ОМНО вне зависимости от размера своего состояния. Всего участвовало 44 домохозяйства, получивших как минимум субсидию в размере 200 ринггитов на установку уличного туалета, а в трех случаях до 1000 ринггитов на материалы для обустройства дома и туалет. Распределение средств между домохозяйствами сторонников ОМНО отличалось определенной справедливостью. Бедные домохозяйства, поддерживавшие ОМНО, согласно официальным подсчетам, получили субсидию в среднем на 672 ринггита, для домохозяйств сторонников ОМНО со средними доходами соответствующий показатель составил 486 ринггитов, а для самых богатых домохозяйств последователей ОМНО – 388 ринггитов. За этими средними показателями скрываются значительные различия внутри каждой доходной группы, что, судя по всему, было связано с тем, насколько тесно и активно то или иное домохозяйство было связано с руководством ОМНО. Поскольку среди беднейших жителей деревни слишком многие семьи (16 из 25) поддерживают оппозицию, эта раздача «добычи» по партийному принципу едва ли могла представлять собой перераспределение ресурсов. В круг избранных в результате попал 71 % семей богатых крестьян и середняков, тогда как из беднейших домохозяйств смогли получить хоть что-то лишь 36 %. Посреди этого неравенства члены деревенского комитета не забывали и о себе. Хотя на три четверти он сформирован из представителей 25 самых богатых семей, им, тем не менее, удалось официально вознаградить себя субсидиями в среднем на 579 ринггитов – а неофициально, как мы увидим ниже, они, вероятно, добились ещё большего.

Даже очевидные аномалии в схеме распределения помощи демонстрируют тонкие партийные настройки. Из оппозиционных домохозяйств какие-либо субсидии получили лишь два, и в их числе неслучайно оказались Хамзах (1000 ринггитов) и Рокиах (200 ринггитов) – единственные среди сторонников ПАС в Седаке, кто на всякий случай заодно платил взносы в ОМНО. У Рокиах было дополнительное преимущество, поскольку Тахи, проводивший обследование, был её хорошим приятелем, а для Хамзаха такое преимущество заключалось в том, что он был смотрителем девана и молитвенного помещения и часто работал на землевладельцев-сторонников ОМНО. Помощь получили и двое из трех селян, не определившихся со своими политическими предпочтениями, а именно Камил и Дзулкифли бин Хаджи Вахаб[391], тогда как куда более бедный брат последнего Бакри бин Хаджи Вахаб, оставшийся сторонником ПАС, не получил ничего.

В течение нескольких дней атмосфера была наполнена взаимными обвинениями и ответными выпадами, которые делались отнюдь не только теми, кому вообще ничего не досталось. Почти все эти обвинения были направлены в адрес деревенского комитета и в особенности Басира. Их подозревали в хищениях, получении взяток, коррупции, откатах, нецелевом использовании средств, фаворитизме и нечистоплотности – слов для обозначения всех этих занятий в малайском языке предостаточно[392]. Только эти обвинения могли бы занять целую книгу, хотя для того, чтобы передать дух происходившего, хватит и нескольких примеров. Одно из обвинений, которое отовсюду звучало в адрес Басира и комитета, заключалось в том, что они договорились с китайскими складами пиломатериалов о получении откатов в обмен на разрешение продавцу древесины завышать цены и поставлять низкосортный товар. Вот почему, сообщил Тощий Мат, древесина по большей части поступала короткой длины, кололась, и по своей консистенции напоминала пробку (габус). Все были уверены, что члены комитета получили больше, чем им полагалось «официально». Например, утверждалось, что Басир, который сам говорил, что ему достался только туалет, получил ещё и большую партию пиломатериалов, которые он для отвода глаз спрятал под домом Фадзила. Шамсул, официально получивший субсидию всего на 200 ринггитов, по слухам, стал обладателем различных материалов и краски по меньшей мере на 800 ринггитов. Многие бедные члены ОМНО возмущались, сравнивая то, что получили они и что досталось более состоятельным лидерам партии. По утверждению Карима, он имел право на материалы на сумму 600 ринггитов, а получил только 400, тогда как куда более богатому Фадзилу досталось товара на 750 ринггитов. Рокиах, не обращая внимания на то, что для ОМНО она является ненадежным сторонником, жаловалась, что ей досталось немного – не больше, чем у её более состоятельного соседа Газали. Мансур с возмущением заявил Басиру, что он, безземельный бедняк, получил меньше, чем те, у кого было целых восемь релонгов. В каждом таком случае жалобы – в соответствии с логикой местной благотворительности – были основаны на соотносительных потребностях.

Без острого конфликта не обошлась даже реализация планов по увеличению высоты покрытия и расширению деревенской дороги – для этого в Седаку были доставлены сыпучие материалы в количестве 300 грузовиков. Однако затем они были частично проданы по дешевке отдельным лицам для засыпки участков вокруг их домов. Как утверждает Басир, это было сделано в качестве вознаграждения людям, пришедшим на помощь в засыпке и выравнивании дороги. Однако другие утверждают, что дело обстояло не так: те, кто участвовал в дорожных работах – все они были членами ОМНО, – получили за это плату в размере 200–300 ринггитов. Но, как выяснилось, новая засыпка так и не добралась до дальнего края деревни. Несколько партий дорожного покрытия попросту вывалили и бросили примерно в 80 ярдах от конца деревни, прямо перед домом Тока Радзи. Басир объяснял, что для завершения работ просто не было достаточных средств в бюджете, а тем, кто живёт на самом краю деревни, придётся переместить на дорогу оставшуюся засыпку самостоятельно. Однако у фракции ПАС имелось более простое объяснение. Так уж вышло, что пять из семи семей, которые проживают дальше того места, где была вывалена засыпка, являются твёрдыми приверженцами ПАС – именно в этой части Седаки присутствует максимальная территориальная концентрация домохозяйств, поддерживающих оппозицию. Поскольку в остальной части деревни засыпка в основном распределялась по дороге бульдозером, а человеческих усилий для выполнения этой работы было категорически недостаточно, эти семьи отказались взять и выложить её на дорогу самостоятельно – сделать это, по их утверждению, было бы унизительно (малу). Спустя несколько дней значительная часть засыпки исчезла – она была размещена на огороженной территории домовладения Лебая Хусейна, которая теперь, по словам тех же людей, выглядит, «как сад султана».

Для оптимальной оценки идеологических контуров борьбы вокруг программы деревенского благоустройства необходимо прежде всего уяснить, что партийный раскол между ПАС и ОМНО никогда не был совершенно полноправным. Дело не в том, что сама идея присоединения к сторонникам одной или другой партии нарушает какие-либо деревенские представления о приличии. Совершенно очевидно, что практически каждое домохозяйство в Седаке уже, по сути, давно определилось со своими политическими предпочтениями. В то же время почти все действительно разделяют мнение, что политике должно принадлежать отведенное ей место, что партийная рознь не должна нарушать ритуальное единство и добрососедские отношения, которые, по мнению селян, должны преобладать в сообществе. Подобные благонамеренные надежды, безусловно, не препятствовали вторжению партийных эмоций в социальные отношения в деревне, однако такая установка почти наверняка сдерживала более скандальные формы межпартийного конфликта.

До того момента, когда при реализации ПДБ в деревне возник новый и ещё более глубокий разлом, почти все считали, что та приверженность партийным интересам, которую пробудили предшествующие выборы, несколько ослабла (судах лега седикит). Конец 1960-х и начало 1970-х годов считались периодом худших проявлений фракционности, когда соседи порой отказывались разговаривать друг с другом, а близкие родственники стояли по разные стороны политических баррикад. Важный для нашего исследования момент заключается в том, что о тех временах в деревне всегда говорили с оттенком смущения и стыда. Селяне винили себя в том, что позволили обмануть себя кандидатам и их окружению, которых, в свою очередь, обвиняли в том, что они способствовали атмосфере яростной узкопартийности. Весь упомянутый период и инциденты, которые его омрачали, воспринимались как нечто позорное и достойное сравнения с ситуацией в тех деревенских семьях, где родители и дети или супруги постоянно препираются, кричат и дерутся. Относительное облегчение, которое, как правило, отмечают селяне, было, несомненно, в некой мере связано с вхождением ПАС в правительственную коалицию в 1974 году. Локальные партийные приверженности домохозяйств изменились мало, поскольку они были укоренены в семейных альянсах, существовавших задолго до обретения Малайзией независимости, однако публичные проявления партийного разделения явно стали приглушенными. Когда в дальнейшем ПАС ретировалась из правительственной коалиции (это произошло незадолго до моего появления в Седаке в 1978 году) местная партийная борьба не сразу возобновилась с былой силой[393].

Наиболее неподобающим моментом в предшествующих эксцессах партийности, с точки зрения жителей деревни, было то, что эти эксцессы посягали на их традиционные ритуальные приличия. В качестве примера того, насколько обостренной (терук) ситуация была в те времена, Ток Касим, сам убежденный приверженец ПАС, рассказывает такую историю: во время одного кендури по случаю свадьбы в Седаке непосредственные соседи новобрачных либо не были приглашены, либо решили не приходить, поскольку принадлежали к другой партии. Когда пиршество началось, подчеркнул Ток Касим, прибывали гости, а еда готовилась прямо под окнами соседей, и чувство смущения в конечном итоге стало настолько сильным, что эти люди просто уехали из деревни на день и вернулись только после окончания кендури. Предельно оскорбительным был именно тот факт, что «соседям в одном и том же селе» приходится ссориться. «Если общество в деревне разрушится, мира не будет (Калау масьяракат кампун росак, так джади аман)», – заключил Ток Касим.

В том или ином виде сюжеты наподобие этого, наряду с ценностями, которые они воплощают, представляют собой некий постоянный мотив. У каждого крестьянина найдутся свои истории о Седаке или соседних деревнях из тех времен, «когда ссоры доходили до крайностей» (маса терук бербалах), и всякий раз в них обязательно упоминаются ритуальные пиршества, на которые не допускались либо отказывались приходить соседи или родственники. Дело доходило до того, сетует Рокиах, что соседи могли не прийти даже в тот момент, когда кто-то умирал, а кендури бойкотировали (бойкот) даже родственники[394]. В явном или неявном виде в этом постоянном мотиве проводится различие между ценностями сообщества (масьяракат) и партии (парти), причем приоритет неизменно отдается первым. Например, Лебай Пендек, один из лидеров ОМНО, считает, что «селяне немного поумнели. Раньше они смешивали сообщество с политикой, а [теперь] знают, что сообщество – это нечто иное (Депа may масъяракат лаин дулу чампур секали масъяракат денган политик)». Мансур, безземельный член ОМНО, объясняя, почему он ходит на любые кендури вне зависимости от того, к какой партии принадлежит хозяин, просто говорит: «Меня интересует только сообщество (Кира масьяракат саджа)». В действительности в разговоре с любым из жителей Седаки трудно даже поднять вопрос о партийной принадлежности, не спровоцировав оговорку, что в том случае, когда речь идёт о браке, болезни, похоронах или хотя бы помощи в перемещении дома (усун румах), «то, какую партию вы поддерживаете, вообще неважно». Даже те люди, которых политические страсти время от времени заставляли нарушать это правило, постоянно поддерживают его на словах, тем самым укрепляя его статус в качестве идеала.

В этом контексте становится проще понять основу принципиальных возражений, которые выдвигались против распределения помощи в рамках ПДБ. Громче всех, естественно, возмущались члены ПАС, однако недовольство выражали и многие преданные сторонники ОМНО, причем не только те, кто ощущал себя обделенным персонально. По сути, деньги по программе можно было разделить тремя способами. Во-первых, их можно было преимущественно отдать деревенским беднякам – тем самым было бы реализовано нормативное представление о том, что помощь необходимо оказывать наиболее нуждающимся вне зависимости от их партийной приверженности. Этот принцип, возникший при старом аграрном порядке и применявшийся как к персональным, так и к коллективным обязательствам, мог быть обоснованно распространен и на государственную помощь. Вторая потенциальная возможность заключалась в том, чтобы разделить деньги между всеми жителями деревни без учёта как их потребностей, так и их политических взглядов. Такой подход соответствовал бы нормативному представлению о том, что все жители деревни на некоем уровне принципиально равны. Третья возможность – они и была реализована – предполагала распределение помощи строго по партийным критериям. Этот сценарий, безусловно, был наиболее удовлетворительным для местного руководства ОМНО, но при этом наименее оправданным с моральной точки зрения. Ведь сколь бы прочно партийная приверженность ни укоренилась в Седаке на практике, она не обладает серьёзным моральным весом и её определённо недостаточно для того, чтобы она стала легитимировать действия деревенского комитета. В политической сфере ситуация складывалась точно так же, как и в случае с двойными урожаями. Новые выгодные возможности для занятий, «приносящих прибыль», намного опережали нормативные средства, доступные для оправдания их полного использования в чьих-либо интересах.

Таким образом, первый взрыв осуждения приобрел вид указания на вопиющую несправедливость партийного патронажа. Среди получивших помощь оказались некоторые из самых богатых людей в деревне – Лебай Пендек, Шамсул и Амин, – которые преследовали собственные интересы, тогда как большинству беднейших селян не досталось ничего. В качестве знаменательного примера откровенно бедного человека, которому следовало бы помочь, чаще всего упоминался Пак Ях (Ях Ботол). Разве его дом не находился в аварийном состоянии (бурук) из-за отсутствия у хозяина денег? Ведь программа благоустройства, в конечном итоге, была призвана помочь людям отремонтировать свои дома! Кроме того, Пак Ях выступал ключевым примером благодаря своей репутации честного и трудолюбивого работника, который, более того, нередко батрачил на лидера ОМНО Басира – если кто и заслуживал помощи, так это он. Один лишь этот случай давал многим селянам основание утверждать, что распределение было «нечестным» (так адил), «неподобающим» (так патут) и «неправильным» (так бетул). Среди получивших субсидии членов ОМНО многие всё равно говорили, что в первую очередь следовало помочь бедным. Например, Камил утверждал, что «[только] после того, как помощь будет оказана группам (strata, лаписан), находящимся в наихудшем положении, можно было помогать и тем, кому было полегче». С этим соглашался Мансур, получивший помощь различными материалами на 750 ринггитов как бедный член ОМНО: «Необходимо облегчать положение бедняков вне зависимости от того, к какой партии они принадлежат; начинать надо с бедных, с тех, у кого меньше двух релонгов земли».

Сколь бы члены ОМНО ни были довольны подвернувшимся им счастливым случаем, они остро ощущали смущение перед соседями из ПАС, с которыми поддерживали задушевные отношения. Когда в деревню доставили новые пиломатериалы и началась работа, сторонники ОМНО почувствовали зависть и негодование соседских семей, и это негодование нередко усиливалось гробовым молчанием при встречах на деревенской дороге. Многие осознавали необходимость извиниться перед друзьями из ПАС за то, что им повезло, признав, что деревенский комитет действовал нечестно, но добавив, что они с этим ничего не могут поделать. Отдельные люди успокоили совесть и восстановили дружеские отношения, продав часть своих пиломатериалов задешево соседям-сторонникам ПАС. Другие действительно нанимали какого-нибудь более бедного приятеля, поддерживавшего ПАС, чтобы тот помог с ремонтом или строительством[395]. Иными словами, предпринимались спорадические частные попытки так или иначе нивелировать действия деревенского комитета при помощи перераспределения благ среди нуждающихся семей сторонников оппозиции.

Порицания в адрес ПДБ в связи тем, что программа была не состоянии помочь беднейшим жителям деревни, были тем более уместны, что обследование, предшествовавшее распределению средств, проводилось якобы для того, чтобы установить, какие семьи больше всего нуждаются в содействии. Именно контраст между видимостью беспристрастности обследования и её вопиющим нарушением на практике позволял членам ПАС – и не только им – с достоверностью утверждать, что деревенский комитет открыто не повиновался пожеланиям властей. Значительная часть селян считала, что правительство намеревалось направить деньги бедным вне зависимости от их партийной принадлежности; при этом рассказывались многочисленные истории о деревнях, где субсидии в первую очередь выдавались самым нуждающимся. Например, Яакуб утверждал, что в Мербуке и Дженуне, где у него были родственники, все беднейшие семьи получили самые крупные субсидии, а по словам Мансура, в соседнем Сунгай-Керинге помощь получили почти все[396]. Одновременно, как будто для укрепления убежденности в предательстве деревенского комитета, циркулировала история о селе Сетити-Бату, где какой-то мелкий чиновник, предположительно, провел честное обследование домохозяйств, и туда начали поступать пиломатериалы. Когда заседавшие в тамошнем деревенском комитете члены ОМНО увидели, что происходит, они толпой отправились к депутату парламента Кедаха от этой территории и добились, чтобы упомянутого чиновника перевели на другую работу. Древесину, уже сложенную штабелями у домов членов ПАС, увезли – говорят, что это сопровождалось дракой, – и потом она оказалась у семей, поддерживавших ОМНО. Притворный характер обследования был настолько неоправданным оскорблением, что Тощий Мат, один из самых бедных членов ПАС в Седаке, отправился к главе подокруга Абдулу Маджиду и заявил ему, что если Taxa снова явится проводить ещё одно обследование, то он «его ударит и убьёт» (сая тумбук мампус).

Оценивая ситуацию более реалистично, многие деревенские сторонники ПАС поняли, что в имеющихся обстоятельствах распределение средств только по потребностям, вероятно, было бы невыполнимо, хотя такой подход и соответствовал бы местным ценностям. Все члены ОМНО, конечно же, настаивали на получении своей доли «добычи» – почему бы тогда, говорили они, не раздать её всем поровну? Тощий Мат разгневанно заявил: «Даже если бы раздали всем поровну, это было бы хорошо. Если бы каждый получил по 300 ринггитов, это было бы хорошо. Но мы не получили ничего». Принцип распределения средств равными долями для всех поддерживали многие другие селяне, в особенности рядовые члены ОМНО, для которых чисто партийные критерии были оскорбительны. Джамил, довольно обеспеченный член ОМНО, также считал, что вознаградить всех поровну было бы лучшим вариантом: «По понятиям деревенского общества (кира масьяракат) нужно было всё поделить поровну (кена буат сама-рата)». Абу Хассан хотя номинально и числился членом деревенского комитета, но считал, что «равные доли – это справедливо (Чара рата лаги патут)». Члены ПАС не замедлили напомнить, что для сбора налогов власти используют один стандарты, а здесь, при распределении помощи, применяются другие. Это противоречие лучше всего уловил Исхак, заметивший, что «когда власти взимают земельный и ирригационный налоги, они не смотрят, кто к какой партии принадлежит, а когда они распределяют дерево и туалеты, это делается по партийному критерию». И здесь тоже рассказывались истории о других деревнях и других деревенских комитетах, которые предоставили хоть что-то каждому жителю села.

Довод в пользу равного подхода ко всем был подкреплён слухами о разногласиях в группе сторонников ОМНО, которая собралась в доме Хаджи Салима, чтобы решить, как следует использовать средства ПДБ. Лебай Сабрани, пользующийся огромным уважением религиозный учитель из Сунгай-Тонкана, и Ток Мудин, отвечающий за проведение церемоний обрезания, судя по всему, выступали за то, чтобы предоставить хоть что-то для всех или по меньшей мере включить в список наиболее бедных членов ПАС, таких как Пак Ях. Позже, во время нашего разговора наедине, Лебай Сабрани подтвердил эту информацию. Он предлагал разделить всё поровну, но, по его словам, против были Хаджи Салим и Басир, пояснившие, что, если все члены ПАС что-нибудь получат, они смогут утверждать: вот видите, мы в оппозиции, но всё равно получаем помощь. Хаджи Салим сказал, что так дело не пойдёт, и его позиция была принята. Лебай Сабрани не хотел афишировать своё несогласие, но о его точке зрения было известно, и это во многом способствовало негодованию членов ПАС. Теперь они могли ссылаться на мнение наиболее уважаемого религиозного деятеля в рядах самой ОМНО как на подтверждение того, что с ними обошлись несправедливо. Главными злодеями во всей этой истории оказались Хаджи Салим и Басир. Как утверждали члены ПАС, Хаджи Салим прямым текстом заявил в кофейне на рынке, что «люди ПАС не получат ни единого бревна», а Басир продемонстрировал Taxe секретный (суфит) список семей ПАС, которым ничего не дадут ни при каком условии.

Разговоры были гневными и даже ожесточенными. «Они воюют [с нами], и мы собираемся дать ответ», – заявил Дуллах. Но, за исключением угроз Тощего Мата в адрес Тахи, всё это по большей части благополучно ограничивалось небольшими группами друзей и союзников. Свой гнев они демонстрировали пренебрежительным отношением к членам деревенского комитета при встрече в кофейнях и на сельской дороге. Открытых столкновений избегали, а в комитете по косвенным данным, через «сарафанное радио» (чара сембуньи may), знали о большей части выдвинутых против него обвинений. Отсутствие прямых вызовов проистекало из двух причин – гордости и страха. Ярким примером первой мотивации был случай Росни. Когда я спросил её, жаловалась (мерунгут) ли она Басиру или Амину, на которых часто работает её бригада по пересадке риса, она ответила, что ей было бы неловко (мафу) обращаться с такими вопросами[397]. Басир и Амин, добавила она, сообщили, что для включения в программу ей следует вступить в ОМНО. Однако она этого не сделала. Кроме того, Росни сама починила свой дом и без их досок: «Если бы они оказали мне помощь, я бы её приняла, но я не буду никого умолять (минта) или доставлять неприятности (качау)». Что касается других селян, то, сколько бы жалоб ни звучало от них в беседах с глазу на глаз, они проявляли осторожность, чтобы не спровоцировать открытую конфронтацию с Басиром, который в дальнейшем мог им навредить. Газали, член ОМНО, чья жена была родом из семьи твёрдых приверженцев ПАС, возможно, был довольно расстроен, что не смог подписаться под официальным обращением с жалобой, но ничего не высказал Басиру напрямую. Почему? «Я не хочу рвать связи (пеках перхубунган) с Басиром, поэтому я промолчал».

Однако протест против действий деревенского комитета не ограничивался лишь охаиванием его представителей за глаза и общим возмущением по поводу несправедливости. На неформальном собрании в сельской лавке Самата несколько членов ПАС призвали присутствующих пойти жаловаться в окружную администрацию всей толпой[398]. До этого они узнали, что аналогичная группа из Сунгай-Керина уже отправилась в окружную администрацию в Ян-Бесаре, чтобы выразить протест против того, как там проводится обследование домохозяйств. Однако в Седаке особого энтузиазма по поводу того, чтобы предпринять аналогичные действия, не было. «Это были просто разговоры, у них не было достаточно храбрости, чтобы туда пойти», – отметил Газали. Судя по всему, единственным человеком, который был достаточно разъярен и/или храбр, чтобы протестовать лично, был Тощий Мат, однако он отправился в не в окружную администрацию, а в близлежащее управление подокруга (пенхулу). Наконец, несколько человек согласились составить официальное заявление протеста и направить его копии премьер-министру (ментери бесар) Кедаха, главе администрации округа и Национальному бюро расследований (Биро Сисиатан Насионал, БСН), которое занимается обвинениями в коррупции. Заявление, подготовленное тем же вечером, подписали Мат Иса, Бакри бин Хаджи Вахаб, Мат Наси (все они были членами ПАС) и Газали, член ОМНО, фактически состоявший в деревенском комитете, по меньшей мере номинально. В нём в уважительной форме были представлены жалобы на несправедливое обследование домохозяйств и распределение средств, обвинения в адрес комитета в существующем положении дел, заявление, что в деревне происходит разрушение согласия, и просьба направить кого-нибудь для исправления ситуации[399]. Подобные письма, судя по всему, приходили и из многих других деревень, отобранных для получения субсидий по ПДБ.

Этот протест не принес никаких результатов, хотя утверждается, что через пару недель какие-то представители БСН прибыли в деревню для беседы с Басиром. Сам он это отрицает. Ему, конечно же, известно, что заявления были направлены, но «они не имеют никакого эффекта (так ада кесан)», добавляет Басир с самоуверенной улыбкой.

Хаджи Салим также сообщил мне, что он знает о письмах, в которых содержались обвинения в его адрес и угрозы отдать его и деревенский комитет под суд. Но, по его словам, «если им что-то не нравится, пусть выигрывают следующие выборы и раздают всё своим людям».

Однажды ночью, вскоре после того, как стало понятно, что помощь будет оказана только членам ОМНО, кто-то полностью закрасил вывеску ПДБ в деревенском деване черной краской. На следующий день была вызвана полиция, которая провела небрежные обыски, рассчитывая обнаружить кисти или банки с черной краской в подвале нескольких домов, но тщетно. Злоумышленники (или злоумышленник) так и не были найдены.

Обделенные могли бросать камни в огород противника, игнорируя членов деревенского комитета, когда они проходили мимо, а также при помощи своего рода «ритуального бойкота», – но этим открытый протест по большей части и ограничивался. В маленькой деревне наподобие Седаки такие «занижения» обладают недюжинной силой. Основное бремя общественного презрения принял на себя Басир. Так уж вышло, что в следующем месяце его дочери предстояло выходить замуж, и он счёл своим долгом позвать каждую семью на церемонию, именуемую берсандин. По меньшей мере десять семей вообще не явились на это празднование, хотя большинство из них пришли бы, если бы не вся эта ситуация[400]. Несколько бедняков из сторонников ПАС, например, Пак Ях и Тощий Мат, которые время от времени работали на Басира, посчитали себя обязанными появиться на празднике, но оставались там очень недолго (са'ат саджа), тем самым выразив своё неодобрение происходящего. Хаджи Кадир ограничился лишь закуской из клейкого риса (меньерок пулут саджа), а затем ушёл. Несколько человек, которые на таких мероприятиях обычно помогали с готовкой (например, Мансур), явились лишь в качестве гостей. Из множества утончённых способов исподволь продемонстрировать ту или иную степень презрения пошли в ход почти все. Способ превратить своё появление на празднике в политическую декларацию обнаружили даже те члены ПАС, которые пришли как ни в чём не бывало. Они объяснили своим друзьям из ОМНО, что всю эту кашу заварила не их сторона, что не они пытались «расколоть» (педжах) деревню. Тем самым они продемонстрировали себя с лучшей стороны как защитники деревенских ценностей и заняли позицию морального превосходства над руководством ОМНО.

Это внезапное охлаждение в отношениях между соседями испытал не только Басир. Например, Чик Тун использовала полученные ею пиломатериалы для ремонта и расширения домика, где жил её сын, расположенного напротив старого семейного дома. Теперь она хотела передвинуть это небольшое строение в направлении старого дома и соединить их друг с другом. Для этого потребовалось бы по меньшей мере 70 человек, которые просто подняли бы постройку и перенесли её на нужное место. В связи с этим, Чик Тун организовала особую разновидность пиршества, приуроченную к перемещению дома (кендури усун рунах), пригласила всех своих соседей и приготовила много еды для тех, кто этим займётся. Однако на мероприятие пришли всего три-четыре десятка человек, а большинство семей ПАС, живших в том же конце деревни, что и Чик Тун, демонстративно не явились[401] – было совершенно понятно, что они не хотят помогать перемещать дом, отделанный деревом и цинковой кровлей, которых им не досталось. «Если ОМНО построила ей дом, значит, ОМНО придётся его и перемещать», – эти слова я слышал из уст разных людей. В результате дом просто не удалось передвинуть из-за нехватки людей – сколько бы те, кто за это взялся, ни кричали, ни пыхтели и ни предпринимали всё новые усилия. Чтобы прекратить эту и так крайне неловкую ситуацию, Басир отправил на мотоциклах пять или шесть представителей ОМНО, которым было поручено доставить ещё два-три десятка человек. В течение часа им всё же удалось собрать достаточную подмогу для того, чтобы дом наконец можно было поднять и переместить на новое место. Однако новоявленные помощники по большей части не были жителями Седаки, и остававшиеся в стороне члены ПАС с большим удовольствием рассказывали друг другу об этом небольшом унижении для деревенского комитета и Чик Тун[402].

Обозревая оставшиеся после Программы деревенского благоустройства социальные руины – жалобы, оскорблённые чувства, бойкоты и клокочущую ярость, – Басир признавался мне, что это была политическая катастрофа. Половина членов ОМНО были разгневаны на него, считая себя обделёнными. Кое-кто – например, пользовавшаяся влиянием в деревне акушерка Ток Сах Бидан и её друзья – бойкотировали его лавку. «А хозяин лавки, – напомнил мне Басир, – должен оставаться в хороших отношениях со всеми (кена баик денган семуа)». В целом, заключил он, его «влиятельность» (пенгарух) среди селян упала, несмотря на то что он раздал им «тысячи» ринггитов. Вместо того, чтобы усилить позиции ОМНО, вся эта затея привела к противоположному результату.

Руководя распределением этих «трофеев», Басир и другие члены деревенского комитета должны были явно или неявно обосновывать свои действия. Какие объяснения можно было найти для того сугубо партийного подхода к деревне, который был продемонстрирован? Как можно было объяснить – не говоря уже о придании ему полноправного статуса – тот вопиющий факт, что даже самых бедных членов ПАС обошли стороной, тогда как богатые сторонники ОМНО были вознаграждены? Обоснования, приводившиеся с незначительным успехом, во многом зависели от аудитории, которой они были адресованы. Деревне в целом, включая членов ПАС, было дано одно объяснение, членам ОМНО – другое, а небольшому внутреннему кругу доверенных лиц – и вовсе третье.

Обоснование, которое Басир и большинство членов деревенского комитета публично представили сторонникам ПАС, не имело, что особенно примечательно, вообще никакого отношения к действительности. Вместо реального обоснования Басир и компания прибегли к проверенному временем убежищу мелких чиновников в каком угодно месте – а именно заявили, что просто следовали инструкциям сверху, делая то, что им говорили. Как всегда в таких случаях, объяснение представляло собой попытку морально дистанцироваться от вины, связанной с действиями исполнителей. Как всегда, оно заодно подразумевало, что их руки были связаны, что у них не было выбора в этом деле. Именно так Басир объяснил всем присутствовавшим в его лавке вскоре после того, как программа благоустройства была объявлена, что всё решено «сверху» (дарипада алас). Этим «верхом» в данном случае, сообщил Басир, выступали глава администрации округа и Исполнительный комитет ОМНО по избирательному округу Бахагиан-Джерай, к которому относится Седака. Власти «изучили» вопрос и «отдали распоряжение» (сурух) деревенскому комитету оказывать помощь только членам ОМНО. Это «они хотели расколоть деревню» (Депа ян мау печах кампун). Такую же позицию занял Фадзил, когда, сидя в одной городской кофейне, он обнаружил, что за соседним столиком находятся члены ПАС. «Это всё те, кто сверху, – сказал он. – Это их (салуран) манера поступать. Мы ничего не знали, это их решение». Эта неуклюжая попытка переложить ответственность за реализацию программы примечательна в силу двух причин. Во-первых, это почти наверняка была удобная ложь. Лебай Сабрани и другие лица с серьезными регалиями в ОМНО ясно дали понять, что решения принимались в доме Хаджи Салима в присутствии большинства участников ближайшего окружения Басира. Кроме того, было хорошо известно, что как минимум в нескольких деревнях средства ПДБ распределялись поровну между всеми семьями. А второй примечательный аспект этой попытки избежать вины заключается попросту в следующем: она равносильна четкому признанию того, что по меньшей мере для деревни в целом фаворитизм при реализации программы невозможно оправдать или узаконить. В таком случае единственной остававшейся стратегией было перекладывание бремени ответственности на кого-то другого.

Следующий уровень обоснования возникал в тот момент, когда аудитория состояла исключительно из лиц, получавших различные блага от ОМНО, включая даже тех, кому не давала покоя неприкрыто узкопартийная атмосфера. Здесь определенно имела место попытка легитимации, пусть и лишь для одной группы слушателей. В пику притязаниям самых нуждающихся или требованиям всех деревенских домохозяйств была выдвинута непритязательная метафора из семейной жизни, предполагавшая, что деревня была, по сути, разделена на наших детей и их детей, хороших детей и плохих детей, «настоящих» детей и приемных детей. В разговорах со своими сторонниками Басир часто повторял такую фразу: «Сначала мы должны делиться с собственными детьми (анак синдири), а если после этого что-то останется, то только тогда мы сможем поделиться и с нашими приемными детьми (анак шири)». Этот мотив лишь с небольшими вариациями повторяли ключевые представители деревенского комитета: «Сначала мы должны наделять имуществом своих детей» (Амин), «Мы должны помогать собственным детям. Разве можно что-то отдавать детям других людей (анак оран)?» (Фадзил). Дальнейшее развитие эта тема получила в таком высказывании Хаджи Салима, прозвучавшем, возможно, в том же ключе, в каком он пытался убедить Лебая Сабрани и прочих, что получать выгоды от программы должны только семьи сторонников ОМНО:

«Правительство ОМНО обеспечивает в первую очередь тех людей, которые его поддерживают (сокон). На всех не хватает, поэтому помощь может получить не каждый. Непокорным детям (анак дерхака), выступающим против (паван) отца, придётся подождать; они своевольны (нафсу) и упрямы (керас кепала). Когда детей много, мы должны давать больше тем из них, которые нас слушают, а не тем, кто не следует за нами. Когда наши собственные дети [станут] благоустроенными, только тогда можно будет обеспечивать приёмных детей».

Подозреваю, что эта идея оправданного фаворитизма в семье предназначалась в равной степени как для того, чтобы успокоить членов деревенского комитета, так и для того, чтобы предоставить правдоподобное обоснование более широкому кругу сторонников ОМНО[403]. Например, бедные члены правящей партии могли охотно принять аналогию с приемными детьми, но всё равно обоснованно удивляться, почему при распределении средств между самими её приверженцами имела место такая непоследовательность, когда довольно много состоятельных активистов ОМНО получали больше, чем бедные партийцы. Однако даже здесь можно обнаружить своего рода перестраховку, которая приносит определённую жертву другим деревенским ценностям. Притязания наших собственных детей – или верных детей – первостепенны, но не исключительны, – при этом подразумевается, что все дети, даже приёмные, также имеют право на щедрость «родителей». Последнее часто подчёркивал Басир, рассчитывавший на то, что в дальнейшем будет реализован второй этап ПДБ, когда будет позволено делиться даже с членами ПАС.

Среди наиболее убеждённых и приверженных партийным принципам членов деревенского комитета преобладали более циничные настроения, не предназначенные для того, чтобы публично демонстрировать их даже большинству членов ОМНО. В этом кругу открыто говорилось о возмездии и наказании для сторонников ПАС. Однажды поздно вечером, беседуя со мной и Амином в уединённой обстановке своего дома, Басир заговорил с неприкрыто партийным тоном, который, надо полагать, обычно предназначался только ближайших соратников по ОМНО. Люди из ПАС, сказал Басир, никогда не изменятся: «Даже если отрезать им головы, они не станут другими». Так зачем же им что-то давать? Даже если мы окажем им помощь, продолжал Басир, они всё равно будут жаловаться, как это было в случае с субсидией на бесплатные удобрения, когда они заявляли, что не получили свою долю или что удобрения были смешаны с песком. Они взяли это за «правило (ундан-ундан) – всегда жаловаться», констатировал Басир. А когда я вставил реплику, что даже отдельные члены ОМНО, похоже, считают, что следует помогать всем или по меньшей мере бедным, он ответил: «Это не касается отношений в деревенском обществе. Политика немного другая вещь. Мир так устроен (Ини букан масьяракат, политик лаин сикин, дуниа мачам иту)». В этом своём высказывании Басир максимально приблизился к открытому признанию того, что требования, которые предъявляют деревенские ценности, и требования, предъявляемые политикой, отличаются друг от друга, и в данном конкретном случае первые просто придется проигнорировать.

Наконец, если мы полностью покинем пределы деревни, то даже видимость почтения к местным нормам, как правило, исчезнет. Проведя несколько часов в канцелярии пенхулу Абдула Маджида в Сунгай-Тонкане, во время нашего разговора я деликатно поднял вопрос о жалобах на ПДБ. Его ответ был столь же откровенным, как и его мнение о вытеснении сельских работников комбайнами. Абдул Маджид недвусмысленно дал понять, что ПДБ, по сути, нацелена на то, чтобы взять на измор «непокорных» (пембанкан): «Рано или поздно им придется дать слабину: богатые смогут продержаться, а бедным не удастся делать это долго (Лама-лама депа кена лембут. Оран кая болех тахан, тетапи, оран сусах так болех тахан)». Позиция внешней фигуры освобождала Абдула Маджида от необходимости надевать социальную маску или приукрашивать факты, и он мог говорить без лукавства.

Чем меньше аудитория, чем больше в ней преобладает партийное начало, тем могущественнее и неуязвимее выступающий (например, Хаджи Салим и в особенности Абдул Маджид), тем менее невразумительными становятся объяснения. Крупнейшие землевладельцы и уверенные в себе чиновники могут при желании избежать необходимости объясняться или оправдывать свои действия перед теми, кто находится ниже их, перед теми, чьи принципиальные интересы поставлены на карту. Однако в Седаке щепетильности в значительной степени сохраняются, а также предпринимаются усилия – пусть и неубедительные – по оправданию новых выгодных возможностей для прибыли и патронажа. Нормативный материал, имеющийся в распоряжении селян, увы, не совсем подходит для данной задачи. Победители в большей или меньшей степени обязаны искажать факты, заведомо недобросовестно выступать на публику, заявлять, что их руки связаны, и довольствоваться любыми обрывками моральных оправданий, которые они могут поспешно соорудить на коленке. Их поведение может отвечать более высокому – или по меньшей мере иному – уровню рациональности, но с точки зрения деревни, с точки зрения моральных данностей малайского сельского общества, оно не является убедительным.

Аргументы как форма сопротивления

Совокупность доводов, которые выдвигали и выдвигают деревенские бедняки, обладает для них поразительной последовательностью. Они вычленяют наиболее разрушительные экономические и социальные последствия двойных урожаев и механизации. Для подкрепления своей позиции они постулируют широкий спектр «фактов» о доходах, об уборке урожая комбайнами, об изменениях в землепользовании и занятости. Они продвигают представление о том, что обеспеченные люди в силу обычаев, соседства, родства и принадлежности к одной расе призваны предоставлять работу, землю, ссуды и благотворительные услуги, когда для этого есть возможность. Апеллируя к этим утверждениям, бедняки осуждают тех, чья бессердечность и погоня за прибылью привели этих людей к нарушению того, что бедные считают своими правомерными ожиданиями. Перечисленные темы и подразумеваемое ими утверждение прав во многом очевидны в спорах вокруг сельских ворот и Программы деревенского благоустройства. В первом случае владельцы мотоциклов – семьи, сами по себе благополучные, – успешно воспользовались той логикой, которая некогда защищала деревенских бедняков. Во втором случае моральная логика традиции уступила партийной логике, однако за это пришлось заплатить высокую символическую цену, а произошло это лишь потому, что подключение к программе бедных сторонников ОМНО обеспечило их соучастие или молчание. Подобные – отчасти успешные – попытки сохранить и активизировать определённое мировоззрение и стиль нормативного дискурса, представляют собой форму сопротивления, характер которого выходит далеко за рамки чисто символического.

Мировоззрение бедняков как минимум представляет собой нечто вроде символического барьера для другой скрытой формы дискурса, которая явно легитимизировала бы актуальные практики большинства состоятельных земледельцев. Эта скрытая форма дискурса выступала бы непосредственным языком узких экономических интересов, максимизации прибыли, накопления и прав собственности – одним словом, языком капитализма. Как таковой, этот язык в деревенской жизни не обладает моральным статусом. В действительности это невыгодное в символическом отношении положение, в рамках которого богатые с трудом продвигаются вперед, имеет свои материальные последствия. Ценности, наиболее энергично продвигаемые бедными и негласно признаваемые даже в дискурсе богатых, наделяют репутацией, статусом и престижем тех, кто их соблюдает – и наоборот, тех, кто их систематически нарушает, они превращают в объект диффамации. Многие из богатых людей, вынужденные выбирать, по сути, между своей репутацией в деревне и полномасштабной прибылью от двойных урожаев, придерживаются курса, который не отвергает эти нормы полностью. В конечном итоге, этот выбор оказывается не однократным – его приходится делать изо дня в день в череде множества мелких взаимодействий. Например, в деревне есть семеро земледельцев (включая четверых зажиточных), которых хвалят за то, что они не используют комбайны на части своей земли или на всей целиком – по меньшей мере после ирригационного сезона. Кое-кто сдаёт в аренду соседям или родственникам небольшие участки земли (их площадь редко превышает один релонг), которые те могли бы обрабатывать самостоятельно. Особо известен своей готовностью время от времени сдавать своим более бедным друзьям один-два релонга и брать за них умеренную плату Абдул Рахман. Как демонстрируют и это, и другие исследования, плата за землю, которая сдается жителям деревни, ниже, чем в том случае, если землю арендуют посторонние лица. Некоторых благополучных селян, таких как Лебай Пендек, Хаджи Джаафар и Басир, часто превозносят за то, как часто они устраивают пиры, на которые приглашаются все жители деревни[404]. Известно, что по меньшей мере десять обитателей Седаки (не все из них богаты) гораздо более щедро раздают закят работникам и платят за работу вперед. Ни один из этих фактов не должен заслонять общую для богатых селян, а в особенности для землевладельцев, живущих за пределами деревни, тенденцию – гнаться за прибылью в ущерб собственной репутации. Однако эти факты действительно предполагают, что санкция со стороны мнения местных жителей и обычаев продолжает оказывать небольшое, но ощутимое влияние на поведение людей. Желание заслужить хорошее представление о себе или по меньшей мере отсутствие презрения выступает в деревне той материальной силой, которая стала возможной только благодаря символической мобилизации бедняков вокруг определенных ценностей, сложившихся на основе обычаев[405].

Иными словами, отсрочка полного перехода к капиталистическим производственным отношениям сама по себе является важным и человечным достижением, причем зачастую это единственное достижение, достижимое для находящегося в отчаянном положении крестьянства[406].

Все без исключения ценности, которые отстаивают бедные, тесно связаны с их материальными интересами как класса. Однако если ограничиваться только материальными последствиями этой борьбы, вся её природа будет понята неправильно. Пока мужчины и женщины продолжают обосновывать своё поведение апелляциями к ценностям, борьба за символическое превосходство между различными группами и классами будет оставаться неотъемлемой частью любого конфликта вокруг власти. В этом контексте выводы Э. П. Томпсона, которые содержатся в его рассмотрении плебейской культуры и протеста XVIII века с некоторыми поправками применимы и к Седаке:

«У мелкого дворянства (gentry) было три основных источника контроля – система влияния и привилегий, которая едва ли могла сдерживать непривилегированных бедняков; величие и ужас закона – и символизм их гегемонии. Временами присутствовало тонкое социальное равновесие, в котором правители были вынуждены идти на уступки. Следовательно, борьба за символическую власть может рассматриваться не как способ разыгрывания завуалированных „реальных“ столкновений, а как настоящая борьба сама по себе. Плебейский протест порой не имел иной цели, помимо той, чтобы бросить вызов гегемонистской уверенности дворянства, лишить власти его символических мистификаций или хотя бы просто предаваться святотатству»[407].

Если осознать, что «протест» в Седаке редко проявляется открыто, а «символическая гегемония» богатого класса гораздо более слаба, то присутствие «борьбы за символическую власть» от этого никуда не денется. Вознаграждая – пусть даже символически – тех, чьё поведение больше соответствует их ценностям, и пороча тех, чьё поведение наиболее вопиющим образом нарушает их ценности, деревенские бедняки подрывают моральный авторитет своих врагов, распределяя, по сути, единственные ресурсы, над которыми они имеют тот или иной контроль – репутацию и социальный престиж. В рамках этого процесса они помогают объединению большинства из тех, кто оказался в невыгодном положении из-за двойных урожаев, вокруг определённой интерпретации фактов, определённого набора требований, определённого мировоззрения (worldview) – хотя здесь, вероятно, более уместно будет говорить о «селовоззрении» (villageview). Этот символический барьер едва ли непреодолим, но всё же он выступает реальным препятствием для замыслов богатых[408].

Символическое сопротивление деревенских бедняков столь же важно для тех вещей, которые оно отвергает, как и для тех, которые оно утверждает. К таким отвергаемым вещам почти целиком относятся характеристики, которыми богатые наделяют себя и свои действия. Например, Хаджи Кадира можно называть в лицо Пак Хаджи, но за глаза его называют Пак Чели. Богатые земледельцы могут объяснять использование комбайнов тем, что им не удаётся вовремя найти рабочую силу на месте, но данная версия отвергается теми, кто больше всего пострадал в этой ситуации, кто видит в ней алчное желание быстрого обогащения. Повышая арендную плату за землю, её владельцы могут оправдываться собственной бедностью, но бедные «знают», что это лукавство, и высмеивают то, в какой форме это делается. Этот список можно продолжать до бесконечности, но суть очевидна: самохарактеристики и оправдания богатых оспариваются и ниспровергаются практически на каждом шагу.

Символическое сопротивление бедных прежде всего отвергает категории, которые пытаются им навязать богатые. Бедным известно, что крупные землевладельцы всё чаще считают их ленивыми, ненадёжными, нечестными и жадными людьми. Они знают, что за их спиной звучат обвинения в том, что они сами виноваты в своей виктимизации, а в повседневных социальных контактах к ним всё чаще относятся без особого внимания, а то и хуже – игнорируют. Многое из того, о чём бедные говорят между собой, представляет собой решительное неприятие попыток низвести их до устойчиво неполноценного экономического и ритуального статуса и решительное утверждение их гражданских прав в этом небольшом сообществе.

Для понимания того, что именно стоит здесь на карте, необходимо начать с гораздо более масштабной и глубокой оценки того, что именно означает бедность в указанном контексте. Опасаюсь, что до сих пор я двигался в русле узких представлений, делая акцент на экономических потерях от механизации и изменениях в землепользовании и постоянно указывая на «бедняков» Седаки.

Бедность подразумевает гораздо больше, чем просто нехватку пищевых калорий или денег, и это в особенности верно для Седаки, где никому не угрожает опасность настоящего голода. Для большинства небогатых селян бедность несёт куда более значительную угрозу их скромному положению в сообществе. Для любой крестьянской общины можно выявить набор минимальных культурных норм приличия, которые служат для определения того, что именно означает полноценное гражданство в этом локальном социуме. К этим минимальным культурным приличиям могут относиться ряд важнейших ритуальных обрядов во время свадеб и похорон, способность отвечать взаимностью на определённые подарки и услуги, минимальные обязательства перед родителями, детьми, родственниками и соседями и т. д. Баррингтон Мур-младший помещает такие культурные требования в основу своего анализа народных концепций справедливости:

«Если сосредоточить наше внимание только на низших классах, которые, конечно же, находятся в менее благоприятном положении в части прав собственности… то здесь очень часто будет обнаруживаться представление о том, что каждый человек должен иметь „достаточно“ прав собственности, чтобы играть „приличную“ роль в обществе. Что именно означает „достаточно“, и „прилично“, определяется в традиционных терминах. У крестьянина должно быть достаточно земли, чтобы он мог содержать домохозяйство, а глава этого домохозяйства мог играть приличную роль в деревенском сообществе… Всякий раз, когда нарастание коммерческих отношений угрожало данной разновидности независимости, это вызывало гневное ощущение несправедливости… Важно понимать, что в этом гневе присутствует нечто большее, чем прямой материальный интерес. Испытывающие его люди морально возмущены, поскольку чувствуют, что весь их образ жизни подвергается несправедливому нападению»[409].

Все эти приличия, указывает Мур, подразумевают определенный уровень материальных ресурсов, необходимых для того, чтобы их гарантировать. Опуститься ниже этого уровня – значит не просто стать намного беднее в материальном плане; это означает не дотягивать до того уровня, который в локальном масштабе определяется как полноценное человеческое существование. Это столь же разрушительная в социальном смысле потеря статуса, как и потеря доходов.

В Седаке культурный и ритуальный статус многих бедных крестьян был серьезно подорван ещё до перехода к получению двойных урожаев. Например, в деревне присутствует избыток бедных женщин, которые вышли замуж поздно или этого вообще не случилось. Мужчины порой называют их «неходовыми девицами» (unmarketable maidens, анак тиара так лаку), однако добавляют при этом, что их родители не могут обещать жениху никакой земли, которую можно обрабатывать. Во время праздника Рамадан (Хари Рая Пуаса) немало мужчин из бедных домохозяйств остаются дома вместо посещения более богатых соседей. Некоторые признаются, что поступают так, поскольку им «неловко» (малу), ведь они «не могут позволить себе ответить взаимностью» (так холех мемхалас) в виде сладостей и пирожных, которые надо преподносить по случаю этого большого мусульманского праздника[410]. Праздники, которые деревенским беднякам всё же удаётся отмечать, зачастую представляют собой сокращённые версии стандартных ритуалов с меньшим количеством развлечений и еды. Состоятельные люди обычно воспринимают убогость таких празднований как признак неспособности хозяина держаться с достоинством. Бедняки способны с трудом или вовсе не могут вносить свою лепту в еду для морех [вечерних трапез после молитвы] во время месяца поста. В своих молитвах об исцелении от болезни или о будущем ребёнке определенного пола (обычно мальчике) во время беременности бедные, по сути, избегают обещаний устроить пиршество, если молитва будет услышана, ведь они знают, что не смогут выполнить этот священный обет. Бедные редко устраивают те разновидности кендури, которые часто проводят более богатые селяне, – например, кендури берендул (или буаян) в честь маленьких детей или аналогичный праздник кендури чукур кепала (или рамбут), кендури во славу Аллаха по случаю какого-нибудь успеха или кендури с молитвами за предков. В Седаке имеется по меньшей мере семь семей, которые за последние шесть лет вообще не устраивали пиров, помимо обязательных поминальных церемоний по умершим, – все они относятся к двадцати беднейшим семьям общины. Утрата статуса в культурной парадигме, где организация пиршеств, вероятно, является главной «разменной монетой», является для этих семей суровым испытанием[411]. Из-за отсутствия средств бедные преимущественно не могут участвовать как в ассоциациях, выплачивающих пособия в случае смерти, так и в компаниях, которые закупают кухонную утварь, необходимую для любого серьёзного пиршества, а затем совместно ей пользуются. Бедная крестьянская семья крайне редко может позволить себе обучение кого-то из своих детей на более высокой ступени, чем начальная школа, учитывая связанные с этим расходы. Как уже отмечалось выше, дети бедняков с гораздо большей вероятностью покинут деревню рано и навсегда, поскольку для них нет земли под выращивание риса, на которой они могли бы закрепиться.

Только в этом более широком контексте бедность в том виде, как она присутствует в опыте жителей Седаки, обретает свой полный смысл. Селяне, у которых было мало или совсем не было собственной земли, всегда были низведены до довольно маргинального положения в ритуальной сфере. Но пока для них были доступны аренда земли и работа, им удавалось, пусть и с трудом, обеспечивать минимальные ритуальные приличия. Об отложенном спросе на ритуальные действа, который затем был компенсирован, свидетельствовал всплеск празднеств на протяжении первых четырёх лет перехода к двойным урожаям, когда работы в деревне было предостаточно. Во время этого непродолжительного бума бедняки смогли заявить свои притязания на статус и ритуальное достоинство, которые прежде были доступны только середнякам и богатым крестьянам. Но теперь, когда урожай убирают комбайны, поля засевают разбросным способом, а возможность арендовать землю пропадает, ресурсы для подкрепления этих притязаний либо исчезли, либо стремительно тают.

Культурные и материальные последствия перехода к двойным урожаям здесь, конечно же, неразделимы. Тот скромный ритуальный статус, на который могли претендовать бедняки, был основан не только на их доходах, но и на том обстоятельстве, что они оставались принципиальным элементом в процессе выращивания риса, а следовательно, в них сохранялась необходимость для крупных земледельцев, которые производили бóльшую часть этого риса. То, что к беднякам относились с определенным уважением, приглашали их на кендури, раздавали им небольшие подарки в виде закята после сбора урожая, принимали во внимание их просьбы о займах или оплате работ авансом, во многом было связано с востребованностью их труда. Какое-либо механическое соотношение между ролью бедняков в производстве («базисе», используя марксистскую терминологию) и их ролью в культурной жизни («надстройке») отсутствует, однако нельзя отрицать, что по мере того, как потребность в их труде резко упала, они испытали соответствующие потерю в тех уважении и признании, которые им оказывались. Именно поэтому в разговорах в своём кругу бедняки делают гораздо больший акцент на утрате своего статуса и признания, нежели, собственно, на потерях в доходах. Как иначе можно понять многочисленные высказывания бедняков об унизительном безделье во время сбора урожая, если в прежние времена в это время они были заняты работой? Как иначе можно понять горькие слова бедняков о том, что их не приглашают на кендури, не просто не приветствуют при встрече на деревенской дороге – даже не замечают, обращаются с ними грубо или «выпихивают» (толак menu)? Утрата простой человеческой вежливости, претендовать на которую бедняки считают своим правом, наполняет их гневом по меньшей мере в той же степени, что и падение их семейных доходов. Именно в этом контексте можно рассматривать основные проявления негодования селян по поводу Программы деревенского благоустройства и даже открытия сельских ворот. И каждом из этих случаев сопротивление при помощи обращения к обычаю направлено на попытки аннулировать притязания одной из групп жителей деревни на то, что на локальном уровне считается нормальными гражданскими правами.

На фоне того внимания, которое симпатизирующие левым исследователи, как правило, уделяют экономическим тяготам наподобие низких ставок заработной платы, безработицы, плохих жилищных условий и недостаточного питания рабочих и крестьян, такие более обыденные вопросы, как ритуальные приличия и личное уважение, зачастую полностью упускаются из виду. Зато для самих жертв эти вопросы представляются ключевыми. Например, среди сельских батраков Андалусии, которые в прошлом не раз демонстрировали свою непокорность, одной из главных вещей, вызывающих недовольство, является «практика социального самоустранения высшего класса», именуемая в этих местах словом сепарасъон [отсоединение – исп.]. Как замечает Дэвид Гилмор,

«они осуждают сепарасьон, видя в нём проявление высокомерия и презрения… Горечь реакции рабочего класса отчасти проистекает из глубокого осознания одного морального постулата: бедняки из этого сообщества полагают, что игнорировать того или иного человека означает активно унижать и оскорблять его, намеренно относиться к нему как к какому-то недочеловеческому существу»[412].

Более близкой к теме нашего исследования является прекрасная работа Вана Завави Ибрахима, посвященная работникам на малайских плантациях, которых не так давно набрали из деревень на восточном побережье Малаккского полуострова, где подробно рассматривается реакция на то, что автор именует «статусной эксплуатацией»[413]. Например, одного пожилого малайского работника, который рассчитывал, что к нему будут уважительно обращаться по имени Пак Чик, надзиратель, тоже малаец, подозвал грубой фразой: «Эй, ты, иди сюда» (Хай, му мари сини), и этот человек был глубоко оскорблен тем, что с ним обращались «как с мусором посреди дороги». Во многих жалобах работников из бывших крестьян на невнимательное и грубое обращение делался такой же упор, что и на обычные вопросы оплаты и условий труда.

Чтобы оценить все аспекты идеологической борьбы в Седаке, необходимо одновременно оценить все аспекты угрозы, с которой сталкиваются бедняки. Эта угроза имеет по меньшей мере три стороны: ощутимая угроза навсегда остаться в нищете, не менее ощутимая утрата значимой и уважаемой производительной функции в местном сообществе и связанная с этим утрата огромной части того социального признания и культурного достоинства, которые определяют полноценных людей в этой деревне. Относить подобные вопросы к проблемам выживания (bread-and-butter issues) во многом означало бы упускать их значимость. Когда бедные осуществляют символический подрыв самопровозглашенного статуса богатых, придумывая им прозвища, злобно сплетничая, бойкотируя их пиры, обвиняя в текущем положении дел их жадность и скупость, они одновременно утверждают собственные притязания на статус. Даже в тех нередко случающихся ситуациях, когда бедная семья устраивает праздник, который она с трудом может себе позволить, это выступает небольшим, но важным знаком её решимости не признавать ту культурную маргинализацию, которую подразумевают её скудные средства. Именно в этом смысле словесная война и идеологическая борьба в Седаке выступают особой ключевой составляющей «повседневного сопротивления». Отказ принять то определение ситуации, которое преподносится сверху, отказ мириться с собственной социальной и ритуальной маргинализацией пусть и недостаточны, но безусловно необходимы для любого дальнейшего сопротивления.

Глава 7

По ту сторону словесной войны: осторожное сопротивление и расчётливый конформизм

Швейк ни в коем случае не должен быть хитрым, пронырливым саботажником, он всего лишь защищает те ничтожные преимущества, которые ещё у него сохранились.

Из дневников Бертольта Брехта, 27 мая 1943 года

А наглость, с какой все эти политики, священнослужители, литераторы и прочие поучают рабочего-социалиста, коря его за «материализм»! А ведь рабочий требует для себя не более того, что эти проповедники считают жизненно необходимым минимумом… Как правы рабочие в своём «материализме»! Как они правы, считая, что сначала надо наесться, а потом хлопотать о душе, подразумевая просто порядок действий, а не ценностей!

Джордж Оруэлл. Вспоминая войну в Испании (1943) (пер. А. Зверева, в: Оруэлл, Дж. «1984» и эссе разных пет. М.: Прогресс, 1989)

Из предшествующего изложения можно было бы обоснованно предположить, что борьба между богатыми и бедными в Седаке в основном сводилась к словесным баталиям. Такое допущение не будет совершенно неверным, однако оно подтолкнёт нас на ложный путь. Ведь между бедными и богатыми крестьянами Седаки не просто идёт спор – они ещё и борются друг с другом. В данных обстоятельствах борьба представляет собой не столько ожесточённую схватку, сколько партизанские действия низкой интенсивности по принципу «бей – беги». Полагаю, что та разновидность «борьбы», которая будет описана и проанализирована в этой главе, представляет собой типичное «обыденное» (garden variety) сопротивление, характерное для значительной части крестьянства и других подчиненных классов на протяжении большей части их злополучной истории. Но если обратиться к этому вопросу более конкретно, то здесь мы имеем дело с лишённой драматизма, но повсеместной борьбой против последствий стимулируемого государством капиталистического развития в сельской местности, таких как утрата доступа к средствам производства (пролетаризация), потеря работы (маргинализация) и доходов, а также лишение того незначительного статуса и тех немногих притязаний, о которых бедные могли заявлять до перехода к двойным урожаям. В этом контексте большинство интерпретаций истории капиталистического развития или просто беглый взгляд на актуальные разногласия приведут к выводу, что указанная борьба – дело безнадёжное. Вполне возможно, что так оно и есть – и если так, то бедные крестьяне Седаки оказываются в одной незаурядной и многочисленной компании со своими историческими предшественниками.

Рассмотрев основные причины, в силу которых открытый коллективный протест случается редко, мы обратимся к актуальным моделям сопротивления изменениям в производственных отношениях: поджогам, подрывным действиям, бойкотам, завуалированным забастовкам, воровству и вынужденной взаимопомощи среди бедных. Затем будет дана оценка роли принуждения – тому, что можно назвать «повседневными формами репрессий», – в создании таких завуалированных форм борьбы на фоне явного подчинения. Наконец, мы вернёмся на шаг назад, чтобы рассмотреть в более общих рамках определение сопротивления и причины, по которым многие из рассматриваемых нами действий можно обоснованно назвать именно сопротивлением.

Препятствия для открытого коллективного сопротивления

Очередные примеры сопротивления в Седаке наблюдателю не придётся искать долго и упорно – в действительности их более чем достаточно. Однако всё это формы сопротивления, отражающие определённые условия и ограничения, при которых они возникают. Если речь идёт об открытых формах сопротивления, то они редко бывают коллективными, а коллективные формы редко бывают открытыми. Столкновения редко выходят за рамки «инцидентов», результаты, как правило, неубедительны, и злоумышленники перемещаются под покровом темноты или анонимности, в защитных целях растворяясь в «гражданском» населении.

Для оценки того, почему сопротивление должно принимать именно такие обличья, уместно сделать небольшую паузу и рассмотреть несколько основных «данностей», которые определяют диапазон доступных вариантов. Этот шаг так или иначе предвосхитит последующий материал, а ряд вопросов, поднятых здесь лишь схематично, будут более подробно рассмотрены в этой и следующей главах.

Возможно, наиболее важной «данностью», которая структурирует сценарии, открытые для бедняков Седаки, является попросту сама природа изменений, которые они пережили. Отдельные разновидности изменений при прочих равных условиях более взрывоопасны, нежели другие, – они с большей вероятностью спровоцируют открытое коллективное неповиновение. К этой категории можно было бы отнести те масштабные и внезапные изменения, которые решительно разрушают почти все привычные занятия повседневной жизни и одновременно угрожают средствам к существованию значительной части населения. Однако здесь, в Седаке, опыт изменений, которые составляют «зеленую революцию», был пережит в виде серии разрозненных сдвигов в землепользовании и технологиях. Сколь бы болезненными ни были эти изменения, они, как правило, происходили постепенно и в любой момент времени затрагивали лишь незначительное меньшинство жителей деревни. Например, переход от арендной платы, взимаемой после сбора урожая (сева пади), к фиксированной арендной плате, выплачиваемой до посадки риса (сева тунаи), затронул только арендаторов, а для того, чтобы добиться такой трансформации, понадобилось несколько сезонов, так что лишь немногие арендаторы оказались под угрозой одновременно. Более того, большинству из них удалось сохранить арендуемые земли, даже если для них это означало дополнительное долговое обременение. Если возможно вообразить такую ситуацию, когда один крупный землевладелец потребовал бы перехода на схему сева тунаи от всех арендаторов деревни в один и тот же сезон, то реакция могла быть совершенно иной. По схожему сценарию разворачивалась утрата арендуемых земель, которая произошла, когда землевладельцы решили возобновить их обработку самостоятельно, либо сдать свою землю в аренду по схеме паджак богатым коммерческим земледельцам. Во многом то же самое можно сказать о повышении арендной платы и о замене пересадки риса техникой разбросного сева. Гайки закручивались постепенно и с разной скоростью, поэтому каждый раз жертвами этих процессов становились лишь очень немногие. В этом случае, как и в других, каждый землевладелец или земледелец, настаивавший на изменениях, формировал особую ситуацию, с которой сталкивался кто-то один или, самое большее, несколько человек.

Единственным исключением из этой схемы было появление комбайнов, которое, как мы ещё увидим, спровоцировало процессы, наиболее близкие к открытому коллективному неповиновению. Однако даже в этом случае воздействие не было моментальным, и для многих селян этот процесс не был лишён определённой двусмысленности. В течение первых двух-трёх сезонов экономическое воздействие комбайнов на бедняков было заметным, но не опустошительным. Крестьяне-середняки поистине разрывались между преимуществами быстрого сбора урожая и потерей заработка для себя или своих детей. Несколько самых мелких земледельцев, как уже отмечалось выше, поддались искушению воспользоваться комбайнами, чтобы поскорее отправиться на заработки в город. Но ни в один момент механическая уборка не представляла коллективной угрозы для средств к существованию основной массы жителей деревни.

Ещё одна поразительная характеристика сельскохозяйственной трансформации в Кедахе, чрезвычайно способствующая разрядке классового конфликта, заключается в том, что эта трансформация удаляет бедных из производственного процесса вместо прямой их эксплуатации. В рамках реализации Программы ирригации долины реки Муда крупные земледельцы и землевладельцы устранили один за другим плацдармы потенциальной борьбы за распределение урожая и прибылей от выращивания риса. Вместо борьбы за сдельные расценки за работы на жатве и обмолоте теперь достаточно лишь один раз заплатить агенту, который предоставляет машины. Вместо переговоров о стоимости работ по пересадке риса теперь имеется возможность проводить посадку разбросным методом и полностью избегать конфликта. Вместо напряжённых и склочных споров о сроках и ставках арендной платы появилась альтернатива – нанимать машины и обрабатывать землю самостоятельно, либо сдать их в аренду стороннему лицу за единовременную плату. Даже переход к системе сева тунаи отменяет рассказы о горестях и разорении, которые прежде преобладали в звучавших после сбора урожая обращениях о корректировке арендной платы. Конечно, сами изменения, такие как прекращение арендных отношений, переход к машинной уборке, введение фиксированной арендной платы перед посадкой риса, продавить не так-то просто. Но как только это происходит, бывшие арендаторы или бывшие наёмные работники попросту утрачивают свою значимость – борьбы, которая прежде велась из сезона в сезон, больше нет. А как только происходят разрыв связей и прекращение борьбы в сфере производства, аналогичные действия легко предпринять и в таких сферах, как ритуалы, благотворительность и даже человеческое общение. Этот аспект «зелёной революции» сам по себе во многом объясняет относительное отсутствие массового насилия и в Седаке, и в других местах. Если бы прибыли от «зеленой революции» зависели от необходимости выжимать из арендаторов как можно больше, а не от прекращения отношений с ними или извлечения из работников большего объема труда за меньшую плату, то последствия для классового конфликта, несомненно, были бы куда более драматичными. Как бы то ни было, прибыли от двойных урожаев в гораздо меньшей степени зависят от прямой эксплуатации бедняков, нежели от их игнорирования и вытеснения[414]. Классовый конфликт, как и любой иной, разыгрывается в конкретном месте – на молотьбе, на сборочной линии, в конкретном месте, где устанавливаются сдельные расценки или арендная плата, – то есть там, где на кону стоят принципиальные интересы. В регионе Муда двойные урожаи привели именно к постепенному стиранию с лица земли тех мест, где в прошлом происходили классовые конфликты.

Второе препятствие для открытого протеста уже заложено в постепенном характере влияния двойных урожаев. Воздействие каждого из изменений, которые были рассмотрены выше, опосредовано очень сложной классовой структурой Седаки, где одни классы частично перекрываются другими. Например, здесь имеются обеспеченные арендаторы и очень бедные арендаторы, есть землевладельцы, которые сами (или их дети) одновременно являются арендаторами и батраками, есть мелкие землепользователи, которым для выживания нужна работа по найму, но в то же время они могут нанимать комбайны. Таким образом, любой значимый сдвиг в землепользовании и производстве приводит к появлению не только жертв и выгодоприобретателей, но и значительных групп, чьи интересы не так-то просто различить. Седака – это не мексиканский Морелос, где бедное и в значительной степени недифференцированное крестьянство противостояло общему врагу на сахарных плантациях. По сути дела, лишь в сравнительно редких случаях классовая структура деревни была такова, что могла спровоцировать либо решающий единый раскол, либо почти единообразную реакцию на внешнее давление. Сама сложность классовой структуры Седаки препятствует появлению коллективного мнения, а следовательно, и коллективных действий по большинству вопросов.

Препятствия для коллективных действий, формируемые локальной классовой структурой, усугубляются другими расколами и союзами, которые идут вразрез с классовым разделением. Речь идёт о таких хорошо знакомых связях, как родство, дружба, принадлежность к определённой фракции, патронаж и ритуальные сети, которые мутят «классовые воды» практически в любом небольшом сообществе. Почти без исключения эти связи работают во благо более богатых земледельцев, формируя отношения зависимости, которые удерживают осмотрительных бедняков – мужчин или женщин – от действий, определяемых классовой позицией. Например, бедный безземельный батрак Мансур состоит в родстве с Шамсулом, одним из самых богатых людей в деревне, и может рассчитывать на то, что периодически его будут бесплатно кормить в доме Шамсула, а также время от времени давать случайную работу. Всё это не мешает Мансуру в разговорах с глазу на глаз жаловаться на то, что он потерял работу, и на скупых богатеев в целом, однако действительно помогает объяснить, почему он является членом ОМНО и располагает почтительной репутацией в деревенских политических делах. Тощий Мат чрезвычайно беден, в приватном порядке довольно откровенно высказывается по классовым вопросам и является членом ПАС. Однако он арендует релонг земли у своего тестя Абдула Рахмана, довольно богатого землевладельца из ОМНО, и старается не приводить его в замешательство, устраивая проблемы в деревне. Можно привести и другие подобные примеры, но суть дела ясна. Незначительное меньшинство деревенских бедняков находится в окружении связей родства и/или мелкой экономической зависимости, для которых они не хотели бы создавать риски. Если эти люди не согласны со своим родственником, землевладельцем или работодателем, они, скорее всего, будут проявлять это несогласие с осторожностью. Было бы ошибочно переоценивать подобные связи, поскольку сейчас они определённо более редкие и более хрупкие, чем были прежде, а у многих бедняков такие ограничения и вовсе отсутствуют. Тем не менее они нейтрализуют определённую группу бедных селян[415].

Третье препятствие для открытого сопротивления, вероятно, представляет собой не столько собственно препятствие, сколько жизнеспособную альтернативу. Как напоминает Баррингтон Мур в совершенно другом контексте, «на протяжении столетий одним из наиболее частых и эффективных ответов простого человека на угнетение [было] бегство»[416]. Исторически этот сценарий нигде не был более значимым, чем в Юго-Восточной Азии в целом и в Малайе в частности. Пока существовало сухопутное пограничье, а основой извлечения прибавочного продукта выступал контроль над рабочей силой, а не над землей, та возможность, которую один автор неуклюже назвал «протестом уклонения», всегда оказывалась более привлекательной, чем риск открытой конфронтации[417]. Малайское сельское население – к ошеломлению как своих предводителей-соплеменников, так и колониальных правителей – всегда было исключительно мобильным: люди перебирались в другие мелкие вождества, бросали участки земли, чтобы расчистить новые поляны и поставить усадьбы в лесу, в процессе переходили от одних сельскохозяйственных культур к другим, зачастую меняли свои занятия – и классически «голосовали ногами». В силу особой демографии и социальной организации не будет преувеличением утверждать, что характерным для малайского общества традиционным и приоритетным ответом на угнетение стал «выход», а не «голос»[418]. К счастью для тех, кто сегодня оказался проигравшим в ходе «зеленой революции», этот традиционный вариант по-прежнему доступен многим.

На протяжении самое меньшее полувека демографический рост на территории «рисовой чашки» Кедаха в значительной степени обеспечивал отток населения в другие территории. Выходцы из Кедаха внесли свою лепту первопроходцев в появление новых рисовых полей в Пераке, Перлисе, Паханге, Джохоре и внутренних районах самого Кедаха. В Седаке практически каждая бедная семья в то или иное время подавала заявки на участие в финансируемых государством программах для переселенцев (ранчанган), которые, работая на плантациях каучука и в особенности масличной пальмы, обычно имеют больше доходов, чем те, что можно выжать даже из серьезного рисового хозяйства. Но отбор для таких программ смогли пройти лишь немногие, причем эти люди, как правило, не относились к числу беднейших селян. Тем не менее даже незначительный шанс на то, чтобы стать переселенцем за государственный счёт (пенерока) выступает фактором, предотвращающим более явные проявления локального конфликта. Для детей скромных и бедных селян доступны такие варианты, как работа на фабрике и домашней прислугой (для женщин) и вербовка на работы с полной занятостью в городе (для мужчин). Бедным семьям, которые преимущественно решают оставаться в деревне, краткосрочная контрактная работа в городе предоставляет возможность получать реальные, хотя и недостаточные средства к существованию. Это последнее и наиболее распространенное прибежище не только снижает экономическое давление на бедные семьи, но и устраняет их глав из активного участия в деревенских делах в течение значительной части года. Такие полупролетарии в основном по-прежнему проживают в деревне и могут даже обрабатывать небольшие участки рисовой земли, однако их участие в местных проблемах, способных спровоцировать классовый конфликт, становится всё менее значимым. К радикальному изменению этой картины привело бы, разумеется, резкое падение занятости в несельскохозяйственных секторах, в результате чего проблема поиска работы в деревне и доступа к земле стала бы гораздо более выпуклой[419]. Однако на данный момент возможность совершать вылазки в зону денежной экономики с целью восполнения нехватки средств к существованию в деревне по-прежнему остаётся менее рискованной альтернативой локальному конфликту.

Чтобы из всего сказанного не сложилось впечатление, будто препятствия для классового конфликта в Седаке связаны исключительно со сложной структурой местной стратификации, постепенным характером изменений в производственных отношениях и альтернативных источниках доходов, следует сразу же добавить, что ещё одним весьма существенным фактором являются репрессии – и страх репрессий.

Внушающая ужас роль репрессий в том виде, как они присутствуют в опыте деревенских бедняков, предстанет совершенно очевидной в ряде высказываний, которые будут приведены ниже. Здесь же достаточно просто отметить, что попытки остановить или замедлить нарастание механизации уборки урожая предпринимались в атмосфере страха, порожденной местной элитой, полицией, «особыми отделами» службы внутренней безопасности, системой политических арестов и запугивания. Есть веские основания полагать, что без обоснованных страхов, вызванных принуждением, локальная кампания против комбайнов велась бы более открыто и непреклонно.

Пятое и последнее препятствие открытому сопротивлению имеет смысл лишь на фоне ожидаемых репрессий. Этим препятствием попросту выступает каждодневная неотложная необходимость зарабатывать на жизнь – та необходимость обеспечивать выживание домохозяйства, которую Маркс справедливо назвал «тупым принуждением экономических отношений»[420]. Не имея в настоящий момент никакой реальной возможности напрямую и коллективным образом исправить своё положение, деревенские бедняки не обладают иным выбором, кроме как приспосабливаться, насколько это возможно, к обстоятельствам, с которыми они ежедневно сталкиваются. Арендаторы могут ожесточенно возмущаться арендной платой, которую им приходится вносить за свой небольшой участок, но они либо должны платить, либо потеряют землю; почти безземельные крестьяне могут сетовать на потерю наемной работы, но им приходится хвататься обеими руками за немногие ещё доступные в этой сфере возможности; бедняки могут испытывать глубокую враждебность к клике, господствующей в политических вопросах деревни, но должны проявлять предусмотрительность, если хотят выгодно использовать любое из небольших преимуществ, которые эта клика способна предоставить.

Заслуживают внимания по меньшей мере два аспекта этой неохотно-прагматичной адаптации к реалиям. Первый из них заключается в том, что данный процесс не исключает неких форм сопротивления, хотя, безусловно, устанавливает границы, которые перешагнут лишь безрассудные храбрецы. Второй же аспект состоит в том, что адаптация прежде всего прагматична – она не подразумевает нормативного согласия с описанными реалиями. Для понимания этого момента достаточно лишь осознать наиболее вероятную специфику положения большинства подчиненных классов в исторической перспективе. Их борьба ведется в условиях, которые в значительной степени они не создавали собственными руками, а их насущные материальные потребности требуют каждодневного приспособления к этим условиям. Диссидентствующие интеллектуалы из среднего или высшего классов порой могут позволить себе роскошь сосредоточиться исключительно на перспективах долгосрочных структурных изменений, но крестьянству или рабочему классу не даровано никакой передышки от банального давления необходимости зарабатывать на жизнь. Ниже мы ещё увидим, что поведение жителей Седаки в повседневной общественной жизни в значительной степени «конформно», и у нас нет оснований предполагать, что такое поведение проистекает из некой символической гегемонии или нормативного консенсуса, который сконструирован элитой или государством, – вполне достаточно и принуждения повседневности. Дюркгейм и Вебер, как и Маркс, признавали, «что люди вынуждены вести себя в определенных направлениях независимо от их собственных предпочтений и наклонностей»[421]. Следующее представление Дюркгейма об ограничениях, с которыми в повседневном режиме сталкивается промышленный рабочий класс, можно в ещё более акцентированном виде применить к крестьянству:

«Эта натянутость социальных отношений отчасти происходит оттого, что рабочие классы не согласны с созданными для них условиями, но слишком часто принимают их вынужденно, не имея средств завоевать себе другие»[422].

В долгосрочной перспективе и при определённых обстоятельствах крестьянство и рабочий класс действительно располагают такими средствами, чтобы принципиально изменить своё положение. Но в краткосрочной перспективе – сегодня, завтра и послезавтра – они сталкиваются с ситуацией, которая чрезвычайно резко ограничивает реальные для них сценарии[423]. Те немногие благоприятные возможности для получения земли и работы, которые остаются у бедняков Седаки, сегодня – как и всегда – зависят от снисхождения богатых. Если этот факт отражается в значительной части повседневного социального поведения бедняков, то его можно объяснить ничем иным, как здравым и ловким отношением к выживанию. «Идти напролом» может оказаться малопривлекательным решением в ситуации, где последнее слово в этом выражении следует понимать совершенно буквально.

В попытке остановить комбайн

Наиболее активное сопротивление жителей Седаки было спровоцировано самым внезапным и разрушительным из изменений, связанных с переходом к двойным урожаям – внедрением уборки при помощи комбайнов. Это сопротивление выходило далеко за пределы споров об эффективности данного метода, жалоб на потерю заработков и злословия, направленного против тех, кто нанимал комбайны, – обо всём этом уже говорилось выше. На всей территории, именуемой «рисовой чашкой» Кедаха, предпринимались попытки физически воспрепятствовать выходу комбайнов на поля, имели место случаи поджогов и диверсий, а также широко распространились попытки организовать «забастовки» работников, занимавшихся пересадкой риса, против тех, кто первым нанимал машины. Все эти действия в конечном итоге не смогли предотвратить механизацию сбора урожая риса, хотя вне всяких сомнений на какое-то время её задержали. Пристально рассмотрев формы сопротивления и реакции крупных земледельцев, мы сможем узнать очень многое как о возможностях, так и об ограничениях, которые помогают структурировать это сопротивление.

Комбайны, разумеется, были не первыми машинами, которые покушались на средства к существованию бедных деревенских жителей в долине реки Муда. Как уже отмечалось в предыдущей главе, в некоторых сёлах энергичное и успешное сопротивление был спровоцировано использованием тракторов и грузовиков для транспортировки риса непосредственно с поля в город. Однако угроза, исходившая от комбайнов, была куда более масштабной. Спорадическое сопротивление началось ещё в 1970 году, когда первые небольшие экспериментальные машины, модифицированные на базе японского прототипа, проходили испытания в полях неподалеку от города Джитры. Чиновники Администрации сельскохозяйственного развития региона Муда, которые проводили эти испытания, вспоминали о нескольких случаях вредительства (sabotage)[424], которые они без исключений предпочитали называть «вандализмом». Исполнители этих действий снимали с машин аккумуляторы и бросали их в оросительные каналы, разбивали карбюраторы и другие критически важные агрегаты, такие как распределители зажигания и воздушные фильтры, засыпали в бензобаки песок и грязь, а также бросали в шнеки различные предметы (камни, проволоку, гвозди). Особого внимания заслуживают два аспекта этих диверсия. Во-первых, было понятно, что цели тех, кто их осуществлял, не сводились к банальному воровству, поскольку фактически никакие детали комбайнов украдены не были. Во-вторых, все эти диверсии совершались ночью отдельными лицами или небольшими группами, действовавшими анонимно. Более того, их покрывали односельчане, которые если и были в курсе, кто замешан в этих действиях, то утверждали, что ничего не знают, когда для расследования являлась полиция. В результате привлечь к ответственности так никого и не удалось, но уже начиная с этих первых испытаний комбайнов для их охраны по ночам стали назначать сторожей.

Начиная с 1976 года, когда богатые земледельцы стали использовать комбайны, чтобы взять реванш (vengeance), по всему рисоводческому региону также распространились акты возмездия (vengeance) со стороны крестьян. Бедные жители Седаки могут вспомнить несколько таких случаев, о которых они рассказывают с чем-то вроде ликования. Например, Ток Махмуд поведал мне, что точно знал, как можно заклинить шнек комбайна – куда подложить колючую проволоку или гвозди, – потому что у него имелись друзья (каван), которые этим занимались. Однако Ток Махмуд отказался вдаваться в подробности, поскольку, по его словам, если бы он рассказал об этом открыто, его друзей могли бы арестовать (танкап). Сукур описывал более драматичный инцидент, который случился за два сезона до моего приезда неподалеку от Токаи, всего в нескольких милях к югу от Седаки, где был подожжён комбайн. По его словам, несколько бедняков (оран сусах), окружили ночного сторожа-малайца и стали спрашивать его, кому принадлежит машина (лентера сиапа?). Когда тот ответил, что владельцем является китайский синдикат, они приказали сторожу слезть с комбайна, а затем облили двигатель и кабину керосином и подожгли. На следующий день были арестованы двое молодых малайцев, однако их быстро отпустили за отсутствием улик. Жители Седаки сообщают и о нескольких других случаях, когда комбайнам преграждали путь в ту или другую деревню при помощи поваленных деревьев, а в их шнеках застревала проволока, – такие инциденты были особенно характерны в местах поблизости от Селанкуха.

Я не предпринимал попыток составить полный список подобных инцидентов, которые были запротоколированы, хотя мало кто из крестьян не сможет вспомнить один-два таких случая. Правда, никому на память не приходило, чтобы такое случалось в самой Седаке, хотя здесь, возможно, проявилось понятное нежелание привлекать к себе внимание. При этом общий масштаб диверсий никогда не доходил до того размаха уничтожения машин, которым в 1830-х годах сопровождалось внедрение механических молотилок в Англии[425].

В то же самое время, когда мужчины поодиночке или небольшими группами атаковали машины, женщины стали предпринимать негромкие, но в большей степени коллективные усилия по давлению на тех земледельцев, которые эти машины нанимали. Разумеется, комбайны лишали работы и мужчин, женщин – зачастую из одной семьи, – однако лишь у женщин по-прежнему оставалась сколько-нибудь реальная переговорная сила, ведь в те времена они всё ещё контролировали процесс пересадки риса[426]. Уборкой урожая на чьей-либо земле, как правило, занималась та же самая бригада женщин (такие группы назывались словосочетанием кумпулан шер с использованием английского заимствования), которая ранее пересаживала рис на это же поле. Поскольку использование комбайнов лишало этих женщин примерно половины сезонных заработков, они предсказуемо испытывали недовольство от необходимости пересаживать рис для тех крестьян, которые нанимали комбайны во время сбора урожая. Именно поэтому в Седаке, да и, похоже, во всем регионе Муда женщины из таких бригад решили организовать бойкотирование (на малайском – бойкот), предполагавшее отказ в оказании услуг по пересадке риса тем работодателям, которые нанимали комбайны.

В Седаке отдельные попытки явным образом навязать такой бойкот предприняли три из пяти «бригад совместного труда». Во главе этих групп, насчитывавших от шести до девяти женщин, стояли Росни (вдова), Рокиах (жена Мата Буйона) и Мириам (жена Мата Исы). Остальные две бригады, возглавляемые женами Таджуддина и Ариффина, похоже, не участвовали в этих действиях, однако ни одна из них не согласилась бы сажать рис для крестьянина, которого бойкотировала какая-нибудь из трёх других групп. Почему эту инициативу взяли на себя именно бригады Росни, Рокиах и Мириам, не вполне понятно. В их состав входили женщины из семей, в среднем немного – но лишь немного – более бедных, чем семьи женщин из двух остальных бригад. Кроме того, женщины из бригад Росни и Рокиах в основном представляли домохозяйства сторонников ПАС, но этот момент мог быть связан с родством и соседством в той же степени, что и непосредственно с партийной принадлежностью, да и в любом случае они часто бойкотировали крестьян из собственной политической фракции. Если строить модель сопротивления на основании объяснений, звучавших в самой деревне, то общее мнение было следующим: чтобы содержать свои семьи, Росни и Рокиах приходится много усилий отдавать наёмному труду, и при этом они отличаются «храбростью» (берани)[427].

Формы, которые принимал этот бойкот, весьма соответствовали описанным выше разновидностям осторожного сопротивления. Между крестьянами, которые использовали комбайны, и теми, кто пересаживал для них рис, никогда не было открытого противостояния – вместо этого задействовался уже знакомый нам обезличенный и косвенный подход, описываемый формулировкой чара сембунъи тан – «дать знать». Именно таким способом женщины передавали через третьих лиц, что бригада недовольна (так пуас хати) потерей работ на сборе урожая и ей неохота (сеган) заниматься пересадкой риса на полях тех, кто в предыдущем сезоне нанимал комбайны. Кроме того, женщины уведомляли, что в случае поломки комбайна во время сбора урожая крестьянин, который захочет завершить уборку вручную, может не рассчитывать на то, что его выручат люди, работавшие на него прежде.

Осторожность вновь возобладала, когда в начале ирригационного сезона 1977 года настал момент, чтобы привести эту угрозу в исполнение. Ни одна из трех бригад не дала прямого отказа в пересадке риса для тех, кто в предыдущем сезоне собирал урожай комбайнами. Вместо этого они тянули время: женщины, возглавлявшие группы, сообщали тому или иному крестьянину, нарушившему их условия, что они заняты и прямо сейчас у них не доходят руки до его земли. Поскольку в предшествующем сезоне комбайны использовали лишь около десятка фермеров, у женских бригад было достаточно работы, чтобы всё своё время просто посвятить пересадке риса на полях тех, кто ещё не прибег к механизации[428]. Тем самым женщины не закрывали двери перед теми, кем были недовольны, избегая прямого отказа в услугах по пересадке, который спровоцировал бы открытый разрыв с этими людьми. Крестьяне, которые столкнулись с этой волокитой, были прекрасно осведомлены по поводу слухов о бойкоте и испытывали всё большее беспокойство, поскольку их рассада могла перестоять в питомнике подходящий момент для пересадки, опасаясь, что урожай может не полностью созреть к намеченной дате прекращения подачи воды. И когда они видели, что совсем недавно рядом с их собственными пустыми участками на полях соседей появился пересаженный рис, на душе их не становилось легче.

После более чем двух недель этой войны нервов – кажущегося бойкота, который так и не был полноценно объявлен, – шестеро земледельцев сами «дали знать», что организуют прибытие работников для пересадки их риса из-за пределов Седаки. Как утверждало большинство моих собеседников, в число этих шестерых входили Хаджи Кадир, Хаджи Салим, Ток Касим, Лазим, Камил и Чик Мах – в общей сложности эти люди обрабатывают около сотни релонгов. В свою защиту они утверждали, что настаивали на получении твердых обязательств по дате пересадки риса от местной бригады, с которой они работали, и лишь после того, как для них в очередной раз не нашлось время, они предприняли свои действия. В этот момент бойкот рухнул. Ряды всех трёх бригад стали редеть, поскольку женщины опасались, что навсегда потеряют работу на пересадке риса, уступив её посторонним. Поэтому они поспешно передали, что в течение следующих нескольких дней приступят к работе по пересадке риса на землях тех, кого пытались бойкотировать. Трое из шести крестьян расторгли свои договоренности с внешними бригадами, однако остальные трое не отказались от своих планов, посчитав, что отменять аналогичные договоренности уже поздно, либо потому, что хотели преподать женщинам урок. Люди из-за пределов Седаки, которым было поручено пересаживать рис, прибыли из города Ван, расположенного сразу за пределами территории ирригационной программы, и из Синкира и Мербука, ещё более отдалённых мест. Хаджи Салим, используя свое значительное политическое влияние, договорился с МАДА о том, чтобы привлечь к пересадке риса бригаду тайцев, и в дальнейшем придерживался этой же практики, за которую заслужил резкое порицание.

Безуспешная кратковременная попытка остановить комбайны при помощи коллективных действий стала предметом различных высказываний постфактум – деморализованных или самодовольных в зависимости от того, по какую сторону баррикад оказались те, кто их произносил. Но что бы эти высказывания ни выражали – удовольствие или разочарование, – в кои-то веки они сходились в том, что результат был неизбежен. Те, кто терял от механизации больше всего, осознавали, что на самом деле женщины не могли продвинуться дальше разговоров и угроз. В частности, Вахид утверждал, что слухи о бойкоте были «просто разговорами – они всё равно пересаживали рис. А что они могли поделать?» – с этими словами Вахид вскинул руки вверх. Аналогичную оценку дал Ток Махмуд: «Эту работу взяли другие люди, и как только её не стало, они [женщины] уже ничего не смогли поделать». «Люди не дураки, – добавил Сукур. – Если кто-то не хочет пересаживать рис, работа и деньги достанутся другим». Именно по этой причине, заявил Самад, женщины проявляли осторожность, не собираясь сжигать мосты, и говорили о бойкоте только в том случае, если находились на почтительном расстоянии от ушей (кот джаух саджа) крупных земледельцев. Наконец, вот как Хамзах в том же духе подытожил по поводу того, были ли у женщин шансы продержаться долго:

«Жалуйся, не жалуйся – всё без толку. Ничего нельзя сделать, нельзя победить. Скажете хоть слово – вообще не наймут на пересадку. Если у кого-то сломается комбайн, женщинам даже придется собирать его рис. Если вам туго, придется браться за работу. А если откажетесь (толак), если вы этого не сделаете, это сделают другие. Отказываться могут только состоятельные (сенан)».

Более четкого изображения «тупого принуждения экономических отношений» и представить было бы невозможно. Состоятельные люди не только осознавали это «тупое принуждение», но и делали на него ставку. Как отметил по этому поводу Мат Иса, «они [женщины] ничего не делали – это были всего лишь пустые разговоры (мулут саджа)»[429]. Ток Касим, имевший больше заинтересованности в механизации, поскольку он одновременно был и земледельцем, и дилером сельхозтехники, понял, что бойкот никогда не будет реализован, поскольку «бедным придется работать в любом случае – без этого они не смогут продержаться (тахан)». А Лебай Хусейн сказал, что даже если женщины были «разгневаны», то о бойкоте они могли лишь говорить (сембан-сембан саджа), поскольку были им нужны деньги. В конце своей реплики Лебай Хусейн привел малайскую пословицу, которая в точности описывает затруднительную ситуацию, в которой оказались женщины: «Разозлившись на свой рис, выбрасывают его на съедение курам» (Шарах сама наси, таук, баги аям макан). Ближайший английский эквивалент этой поговорки звучит так: отрежу нос назло лицу[430].

Если немного расширить перспективу, не ограничиваясь нашей отдельной взятой деревней, то перед нами предстанет более масштабная и более удручающая картина. В рассматриваемый период бригады совместного труда из Седаки время от времени нанимались на полевые работы по пересадке риса на расстоянии до 30 миль от Седаки. Как рассказывала мне Росни, однажды некая женщина из Сетити-Бату, где бригада Росни занималась посадкой риса, сообщила ей, что крестьянин, на которого они работали, не смог набрать для выполнения этой задачи местных работниц, поскольку в предшествующем сезоне собирал урожай при помощи комбайна. Узнав об этом, Росни сказала своей собеседнице, что ей «больно на сердце» (сакит хати), однако работа в любом случае почти закончена[431]. Есть все основания предполагать, что были и другие подобные случаи. Таким образом, если взглянуть на ситуацию с этой более широкой перспективы, то окажется, что в других деревнях региона Муда более бедные женщины из Седаки непреднамеренно выступали в роли «штрейкбрехеров». В свою очередь, женщины из этих или других похожих деревень, несомненно, появлялись в Седаке, чтобы нарушить бойкот уже здесь. В данном случае перед нами почти классический пример сокрушительных последствий классовых действий крестьян, когда они ограничиваются – как это обычно и происходит – одной или несколькими деревнями на фоне гораздо более масштабного рынка труда[432].

Подобные попытки бойкота, предпринимавшиеся работниками, имели место на значительной части территории региона Муда. Как признался в нашем разговоре один чиновник из администрации МАДА в штате Кедах, он подозревал, что большинство землевладельцев наподобие Хаджи Салима, обращавшихся в его организацию за разрешением на ввоз тайцев для работ на пересадке риса, на самом деле пытались обойти бойкот, который устраивали местные работники. Поскольку эти люди неизменно относились к довольно крупным земледельцам, они же, скорее всего, при первой же возможности нанимали уборочные комбайны. Обсуждения бойкота, безусловно, велись чрезвычайно широко. Например, Розмари Барнард сообщает, что в 1978 году в одной деревне неподалеку от столицы штата Кедах Алор-Сетара «говорили об объединении сил, направленном на то, чтобы в следующем сезоне попытаться заблокировать комбайны»[433]. В самой Седаке я часто слышал названия деревень, где жители, как утверждалось, не допускали комбайны на местные поля. По словам Лебая Пендека, на всех полях деревни Гелам-Дуа к северу от Седаки урожай по-прежнему собирался вручную. Кубан-Джерай и другие деревни в районе Букит-Рая, где были сильны позиции ПАС, часто упоминались в качестве мест, куда комбайны не могли попасть из-за бойкота и диверсий в отношении машин. В Канконе, также к северу от Седаки, бедняки, говорил Мансур, были «лучше организованы» (лаги тератур), а ручная уборка урожая оставалась обязательной[434]. В соседнем Менкуане пришлось вызывать полицию, чтобы предотвратить почти начавшийся бунт, когда один крупный землевладелец в последний момент попытался распустить работников, нанятых им для сбора урожая, обнаружив, что может безотлагательно воспользоваться комбайном, находившимся где-то поблизости.

Но чаще всего в подобном контексте упоминалась деревня Перматан-Булух, расположенная примерно в 12 милях к северу от Седаки. В этом селе, по утверждению многих людей, бедняки объединились настолько успешно, что комбайны там по-прежнему не использовались. В Седаке работники, занимавшиеся сбором урожая и пересадкой риса, говорили об этой общине чуть ли не с благоговением, поэтому я решил посетить Перматан-Булух, чтобы увидеть всё воочию. Моим спутником в тот день был Амин, чей дядя жил в этой деревне и самостоятельно обрабатывал более десяти релонгов земли. По словам дяди, и сам он, и большинство других крестьян в Перматан-Булухе теперь используют комбайны, а бойкотировать тех, кто это делает, не удалось. И лишь когда я прогулялся по рисовым полям без сопровождения, мне довелось услышать несколько иной рассказ от одного мелкого арендатора. Согласно его утверждению, «бедняки» в Перматан-Булухе фактически не допускали комбайны к уборке урожая риса на протяжении трех сезонов, до 1978 года. В ответ на мой вопрос, как жителям деревни это удалось, мой собеседник ответил, что крупные хозяева «боялись». А когда я спросил, почему они боялись, тот просто сказал такую фразу: Толок путих-путих, – которую можно перевести как «Засверкали мачете» либо «Мачете были очень острыми». Возможно, почувствовав, что уже и так слишком много рассказал незнакомцу, этот крестьянин отказался вдаваться в подробности, однако из его ремарки было ясно, что угроза насилия была здесь значимым фактором. Относительный успех в задержке механизации Перматан-Булухе можно объяснить при помощи ещё двух особенностей этой деревни. Как выяснилось, доля безземельных крестьян и мелких землевладельцев, чьи доходы сильно зависели от наемного труда, здесь была больше обычной. Необычным человеком был и староста деревни – специфика его биографии также могла способствовать солидарности среди бедняков. Как и большинство сельских старост, этот человек родился в зажиточной семье, однако его отец потерял почти всю свою землю из-за долгов, связанных с увлечением азартными играми, и поэтому староста Перматан-Булуха сам посвящал часть своего времени наемной работе на уборке урожая. Но даже с этими особыми «преимуществами» успех сопротивления механизации в Перматан-Булухе был недолгим.

Когда потенциальные участники бойкотов и уничтожения машин в Седаке говорили о собственном опыте или об относительном успехе в этих начинаниях других людей, в их высказываниях можно было расслышать не просто длинную череду слов уныния и отчаяния. Кроме того, там присутствовало нечто большее, чем просто намёк на то, что могло бы случиться – как прежде, так и в дальнейшем, – если бы бедняки действовали с бóльшими единством и силой. Например, для Самада пример Перматан-Булуха выступал чем-то вроде вдохновения: «Если бы мы поступали точно так же у себя, машины бы не появились. Было бы здорово (багус), если бы мы тоже так действовали, но мы не были организованы (так тератур)[435]». Даже Рокиах с презрением говорила о бригадах по пересадке риса в Седаке по сравнению с Перматан-Булухом: «Здесь никто не хотел [доводить дело до конца]. Если бы было общее согласие, если бы люди бастовали, то у [машин] не набралось бы достаточно храбрости, чтобы здесь появиться (Калау берпакат, калау могок, так берани масук)[436]». Эти настроения в точности воспроизводил Мансур, один из немногих батраков в Седаке, вообще не имевших земли: «Люди здесь не объединялись, они боялись и шли только за [богатыми]; если бы они были сильнее, то могли бы воодушевиться». Та же самая оценка существующей разобщённости, наряду с робким ожиданием большей солидарности, была очевидна, когда мой разговор с селянами зашёл о том, что однажды женщин, которые занимаются пересадкой риса, могут вытеснить специализированные машины. Если такие машины появятся, сказал Бакри бин Хаджи Вахаб, женщины будут брать по ринггиту за пересадку каждого маленького пучка (чап) с грядки рассадника. «Это может обернуться войной» (Болех джади игран), – добавил он. Затем слово взял Исхак, более реалистично указавший, что если женщины будут брать по ринггиту за каждую связку, то другие согласятся сделать это за 90 центов, а кто-то и за 80 или 70 центов, и «на том всё и кончится».

Что же касается крупных земледельцев, то они видели в попытке бойкота «одну болтовню» – практически «событие, которого не было». Эта точка зрения не лишена основания, поскольку бойкот никогда не объявлялся открыто и провалился без лишнего шума. Тот факт, что женщины тянули время и прибегали к едва ли правдоподобным оправданиям, означал, что от самого намерения устроить бойкот затем можно будет отмежеваться. Тем не менее проигравшие видели в нём попытку действовать в правильном направлении, которая не удалась. Они не питают никаких иллюзий относительно того, что находятся в слабой позиции, либо по поводу препятствий на своём пути, однако действительно рассматривают скромные успехи в других деревнях как нечто вроде побудительной силы и вдохновения.

«Рутинное» сопротивление

Попытка остановить механическую уборку вряд ли представляла собой материал для сюжета высокой драмы, однако она была по меньшей мере необычной – новой, пусть и в значительной степени тщетной – инициативой. Эта попытка была предпринята на редко замечаемом фоне рутинного сопротивления, связанного с заработными платами, арендными отношениями, ставками аренды и распределением риса, – сопротивления, которое выступает постоянной характеристикой жизни Седаки и вообще любого стратифицированного аграрного антуража. При тщательном исследовании в этой сфере борьбы обнаруживается некая подспудная форма локального тред-юнионизма, которая усиливается как отношениями взаимности среди бедняков, так и значительными масштабами воровства и насилия, направленных против собственности. Как мы увидим ниже, принципиальную угрозу для базовой структуры аграрного неравенства как в материальном, так и в символическом отношении представляют собой очень немногие из этих занятий. Между тем, подлинным их содержанием оказывается постоянный процесс проверки и пересмотра производственных отношений между классами. С обеих сторон – землевладельца-арендатора и земледельца-наёмного работника – предпринимаются нескончаемые попытки ухватиться за любое небольшое преимущество и выжать из него максимум, протестировать лимиты существующих отношений, установить в точности, что именно в пределе может сойти с рук, и сделать этот предел частью принятых или по меньшей мере терпимых «территориальных требований». За последнее десятилетие ход этого пограничного сражения, разумеется, довольно последовательно благоприятствовал успехам крупных земледельцев и землевладельцев. Они не только поглотили крупные фрагменты территории, обороняемой наёмными работниками и арендаторами, но и тем самым – за счёт маргинализации – сократили периметр, вдоль которого продолжается борьба. Но даже на этом сокращённом периметре те, кто рассчитывают вернуть хотя бы небольшой клочок вынужденно утраченного, постоянно оказывают давление. Явной координации для ведения этой борьбы сопротивляющимся требуется немного, ведь для упорства им достаточно лишь простого императива создания сносных жизненных условий.

Цель последующего изложения заключается лишь в том, чтобы продемонстрировать отдельные аспекты и образ действий этого рутинного сопротивления, а не изобразить его полный масштаб, поскольку это может занять целую самостоятельную книгу. Поскольку это сопротивление преимущественно связано с распределением доходов от выращивания риса, лучшим местом, откуда можно начать, окажется само рисовое поле, а точнее, процесс обмолота.

Тред-юнионизм без профсоюзов

В отличие от жнецов, работники, занимающиеся обмолотом риса, нанимаются земледельцами и получают вознаграждение за свой труд в индивидуальном порядке. Они работают попарно на одной молотильной кадке, а затем, в конце дня, делят между собой сдельную оплату. В 1979 году средняя сдельная оплата за намолоченный джутовый мешок риса составляла два ринггита. Сдельная организация труда формирует конфликт интересов между молотильщиком и земледельцем, чей рис требуется обмолотить. Земледелец, естественно, хочет получить весь рис со своего поля и в силу этой причины предпочитает, чтобы работники обмолачивали каждый сноп сжатого риса, пока практически всё зерно не окажется в кадке. Молотильщик, напротив, заинтересован в «живых» деньгах, которые он сможет получить за дневную работу[437]. В зависимости от степени спелости риса примерно 80–90 % зерен выбиваются при обмолоте за первые два или три удара, а чтобы выбить бóльшую часть оставшегося зерна, может потребоваться до шести или семи ударов. Кадка наполняется быстрее, а молотильщик получает за дневную работу больше, если выбивает зерна из каждого пучка риса всего два или три раза, а затем быстро переходит к следующему[438]. Такой подход к работе позволяет обмолотить до десяти мешков за день и получить 20 ринггитов – для сравнения, при тщательном обмолоте каждого снопа заработок составит 10–12 ринггитов. Эта разница принципиальна, если вспомнить, что для бедняков обмолот является самой высокооплачиваемой сезонной работой, и при выполнении большей её части, пока сезон не завершился, из неё можно извлечь дополнительный доход. К тому же конфликт интересов между молотильщиком с его заработком и земледельцем с его рисом на этом не исчерпывается. Молотильщик может, по сути, присвоить тот рис, который он оставил на стеблях, если в его семье есть кто-то, кто подберет недообмолоченные колосья. Чем больше риса бедняки оставляют лежать возле молотильных кадок, тем больше риса женщины из их семей смогут подобрать, когда уборка урожая завершена. Это дает молотильщикам дополнительный стимул оставлять немного рисовых на колосьях.

Разумеется, по поводу того, сколько раз следует выбивать каждый сноп риса в зависимости от сорта и степени спелости, сформированы определённые ожидания. Однако для того, чтобы они были реализованы, требуются постоянный нажим на молотильщиков и постоянный надзор за их действиями. В те первые несколько раз, когда я сам участвовал в обмолоте риса, я терялся в догадках, почему крестьянин, пусть и относительно бедный, не выполнял эту работу самостоятельно. В конечном итоге, рассуждал я, он мог бы сэкономить до 20 ринггитов на плате, которая доставалась другим людям. В конце дня я задал соответствующий вопрос крестьянину (это был Мат Иса), на чьём поле я работал, и услышал в ответ, что без присмотра за молотильщиками он потеряет половину своего риса. Такая оценка определенно была преувеличенной, однако она объясняет, почему большинство мелких земледельцев контролируют работающих на них молотильщиков, а не молотят сами. Пока работники трудятся, крестьянин, заказывающий их услуги, медленно перемещается по полю, напоминая им о своём присутствии. Но когда он оказывается в дальнем углу поля, когда его обзор закрывает циновка, высоко натянутая вокруг кадки, чтобы улавливать разлетающиеся зерна, или когда крестьянин занят приготовлением перекуса для работников, количество ударов, которым подвергают каждый пучок молотильщики, ощутимо сокращается. Выгоды, которых может добиться такими действиями молотильщик, имеют незначительный и ограниченный характер, поскольку земледелец – или, как его называют на малайском, «хозяин риса» (туан пади) – будет обращать внимание на то, как быстро наполняется кадка, может время от времени проверять обмолоченные вязанки, и в любом случае всегда может принять решение не приглашать конкретного работника снова в следующем сезоне[439]. Мне рассказывали, что порой молотильщику, чья работа не нравилась земледельцу, сообщалось, что завтра его услуги не понадобятся, однако такое случается крайне редко. Кроме того, всякий раз, когда это возможно, земледелец избегает нанимать молотильщика, в чьём домохозяйстве есть много людей, подбирающих недообмолоченные колосья. Например, Тощего Мата, чья семья в полном составе подбирает невероятное количество колосьев, в Седаке приглашают молотить редко – если такое вообще происходит. Другие бедняки порой отправляют своих жен или дочерей подбирать колосья на полях, где они работали на обмолоте, однако стараются не возводить это в привычное занятие, чтобы не ставить под угрозу свою занятость.

Теперь, когда доступной работы по обмолоту стало значительно меньше, поле для подобного рутинного сопротивления сузилось, но не исчезло полностью. Компромиссом между пожеланиями хозяина урожая и тем объемом риса, который он способен обеспечить, контролируя молотьбу, выступает то, сколько раз происходит фактический обмолот каждого снопа, – этот компромисс предопределяется не только общим балансом сил, но и ежедневной неослабевающей борьбой на рисовых полях.

Ещё одним средоточием рутинного сопротивления выступает определение ставок оплаты за пересадку, жатву и обмолот риса. Диапазон расценок здесь относительно невелик, поскольку в течение каждого сезона устанавливается нечто вроде общепринятой ставки, основанной на состоянии рынка труда. Однако некоторые вариации и пространство для маневров присутствуют как в начале отдельно взятой фазы, ещё до того, как ставки устоятся, так и при возникновении временной нехватки рабочей силы. Бригады женщин и мужчин, занимающихся обмолотом, невероятно чутко реагируют на сообщения о том, что любой земледелец платит хотя бы немного больше в сравнении со ставкой предшествующего сезона. По словам Росни, «как только кто-нибудь получает [повышенную плату за работу], другим [работодателям] приходится устанавливать такие же расценки (Сату кали дапат, лайн кена турут)». Фактическая общепринятая ставка оплаты за выполнение конкретных задач выступает предметом жарких споров почти каждый сезон: женщина, возглавляющая бригаду, называет самую высокую ставку, о которой она слышала (либо может обоснованно измыслить), а работодатель таким же образом указывает самую низкую. Работников сдерживает перспектива потерять заказ, а земледельца – заинтересованность в том, чтобы его урожай был пересажен или собран вовремя. На руку работникам в этом переговорном процессе играют китайцы, занимающиеся земледелием в этих местах, поскольку они, скорее всего, не будут ориентироваться на средние расценки и заплатят больше[440]. От крупных земледельцев можно довольно часто услышать жалобы на то, что их работники лгут и обманывают (бохон, типу), когда дело доходит до установления общепринятых расценок. Земледельцы тоже держат ухо востро и всякий раз, когда это возможно, пытаются оспорить сообщения о более высоких ставках заработной платы, либо объяснить их указанием на особые условия (например, большая глубина воды, покрывающей посевы, или предоставление работникам крова на время жатвы и обмолота), которые неприменимы к их собственным полям. Преимущества, которые можно получить при помощи этих конфликтующих между собой картин рынка труда, могут показаться незначительными, однако для людей, находящихся на грани бедности, возможность получить даже небольшую выгоду никогда не является чем-то ничтожным. Показатели, которые в статистических данных по региону Муда выступают характеристиками сезонного «рынка труда» – средние расценки за пересадку, жатву и обмолот риса, – на уровне отдельно взятой деревни являются результатом постоянного лавирования.

Вторжение механизации привело к тому, что значительная часть риса-сырца, собираемого вручную, теперь поступает с подтопленных низинных полей или с полей, где тяжелые метелки риса прибиты к земле ветром и дождем. Столь специфические условия в принципе требуют особых расценок оплаты труда, и именно эти особые расценки должны выступать ареной борьбы. В способе её ведения обнаруживаются те же самые элементы «забастовочных» действий и предусмотрительности, с которыми мы уже встречались при описании сопротивления механической уборке урожая. Например, в преддверии жатвы старшие бригад наподобие Росни обычно заранее осматривают поле. Если вода на поле стоит слишком высоко либо рис полёг (или при обеих этих условиях), руководительница бригады редко обратится к земледельцу с прямым предложением повысить ставку оплаты в расчёте на один релонг. Вместо этого она «даст знать» (чара семмбуньи may), что жатва потребует гораздо больше времени, чем обычно, в связи с чем расценки должны быть значительно выше стандартных 35 ринггитов (ставка для основного сезона 1979 года). В распоряжении земледельца имеется несколько потенциальных вариантов «ответа». Например, он может «дать знать», что готов рассмотреть более высокие расценки в зависимости от того, как пойдёт работа, может промолчать, или же может уведомить, что стандартной ставки оплаты, по его мнению, в данном случае достаточно. Но если земледелец предлагает ставку, которая явно не выходит за адекватные рамки, а альтернативные варианты работы недоступны, женщины придут собирать его рис. Если же состояние поля окажется столь же плохим, как предполагалось, или ещё хуже, то в процессе жатвы они, скорее всего, будут открыто роптать, отпуская замечания в таком духе: «Ваш рис – это тяжёлая [работа]; [мы] теряем [свои деньги] (Хан пунья пади сусах, руги)». Тем самым они подают земледельцу явный сигнал, что он рискует потерять своих работников, и реакцией с его стороны часто выступает указание, что оплата труда будет немного повышена, хотя при этом редко уточняется, насколько именно. С другой стороны, если земледелец считает претензии работниц необоснованными, он может просто оставить их без ответа, что будет истолковано как признак отказа. В этом случае женщины сталкиваются с непростым выбором: они могут продолжить работу, демонстрируя недовольство, либо покинуть поле.

Решение бросить работу не принимается наобум, потому что в следующем сезоне этот земледелец вполне может обратиться к услугам другой бригады, а любая потеря заветных заработков на сборе урожая является жертвой собственной выгодой. Если земледелец обладает в целом хорошей репутацией благодаря тому, что прежде платил за работу на своих полях по справедливой ставке, женщины, вероятно, продолжат жатву, хотя и доведут до его сведения своё недовольство[441]. Но если земледелец имеет репутацию скупца, женщины станут саботировать работу – такое случается один-два раза в год. «Забастовка» не анонсируется, хотя все понимают, что происходит. Вместо того, чтобы демонстративно покинуть поле, женщины, скорее всего, не вернутся на работу после обеда или на следующее утро. После этого земледелец обычно направляет какого-нибудь человека к старшей бригады с предложением немного увеличить оплату, чтобы прекратить забастовку. В более редких случаях земледелец может отказаться пойти на уступки, и, если он предпочтет такой вариант, ему придется нанимать работников за пределами деревни, поскольку ни одна местная бригада не согласится прийти на место другой после того, как она приступила к работе.

Разногласия по поводу оплаты за уборку урожая ширятся, поскольку всё больше земледельцев прибегают к технике разбросного сева. Жатва на рисовом поле, засеянном подобным способом, даётся гораздо сложнее из-за отсутствия ровных рядов колосьев и гораздо большего диапазона высоты созревших стеблей. За уборку урожая на полях, засеянных по разбросной технике, в особенности в ирригационный сезон, когда во время жатвы поля увлажнены, женщины запрашивали за свою работу до 60 ринггитов за релонг – и получали такую плату[442]. Кроме того, они понимают, что высокая ставка оплаты за уборку урожая представляет собой заслуженное наказание для тех земледельцев, которые не нанимают бригады по пересадке риса. Однажды бригада Росни запросила 50 ринггитов за релонг за сбор урожая на поле Абдула Рахмана, засеянном разбросным способом. В нашей приватной беседе Росни сказала по этому поводу так: «Если он не хочет платить нам за пересадку, мы вернем то, что нам причитается, на жатве». В свою очередь, земледельцы находчиво реагируют на повышенные издержки при сборе урожая, по возможности переходя к системе, именуемой купан – индивидуальной оплате за утренние работы по единой ставке (3–3,5 ринггита). Такая возможность доступна лишь в том случае, если та или иная стадия выращивания риса на полях земледельца наступает раньше или позже, чем у других, поэтому в момент, когда ему требуется выполнение каких-либо работ, имеется избыток незадействованных трудовых ресурсов. Но даже в этом случае многие женщины, участвующие в бригадах, откажутся пересаживать рис или собирать урожай за оплату по системе купан, поскольку они понимают, что это ещё один способ снижения их заработков и разрушения их зачаточной организации. Судить о том, удастся ли крупным земледельцам установить систему купан в качестве нормы оплаты труда по пересадке риса и сбору урожая, пока рано. В то же время понятно, что основным фактором, препятствующим её принятию, по-прежнему выступает сопротивление женщин из бедных семей работе с такой схемой оплаты труда.

Что касается обмолота, то конфликт по поводу сдельных расценок за этот вид работ во многом соответствует той же схеме, что и в случае жатвы. В нормальных условиях работники могут рассчитывать на то, что намолотят примерно четыре джутовых мешка риса за продлённую утреннюю смену – при стандартной ставке в два ринггита за мешок, преобладавшей в основной сезон 1978–1979 годов, работник получил бы за свой труд не менее восьми ринггитов. Но если рис влажный или недозрелый, а вода на поле стоит высоко, то для обмолота одного-двух мешков может потребоваться целое утро. В таком случае неизбежно возникает открытое недовольство, и крестьянин, нанимающий людей на молотьбу, понимает, что требуется скорректировать расценки[443]. Идти на определённые уступки ему приходится совершенно не по собственной воле, поскольку любая дальнейшая задержка в уборке и сушке урожая неизбежно приведет к его порче. Опять же, как и в случае с жатвой, прямые требования выдвигаются редко, но земледельца заставляют осознать скрытую угрозу. Как правило, он проводит адекватное уточнение расценок (или обещает это сделать), и тогда атмосфера среди молотильщиков улучшается и работы продолжаются. Но если заказчик не повысит сдельные расценки, он может спровоцировать забастовку. Однако в отличие от женских бригад, которые саботируют работу единым коллективом, молотильщики уходят поодиночке, хотя на тех, кто остается, оказывается давление, чтобы они присоединились к прекращению работ. В этом плане исключительные возможности для селян, работавших на обмолоте риса, предоставила уборка в ирригационный сезон 1979 года, поскольку из-за сильных дождей урожай в последний момент масштабно полёг на землю и значительную его часть пришлось собирать вручную или вообще оставить на полях. Земледельцы отчаянно пытались спасти свой рис, а два демонстративных ухода молотильщиков с полей способствовали тому, что минимальные расценки за их работу были установлены на уровне три ринггита за мешок. В каждом из этих случаев все молотильщики договаривались между собой не возвращаться на поле на следующее утро и передавали, что заболели либо получили вызов на другие, более срочные работы. Благодаря своей единодушной позиции они смогли противостоять возможному сценарию, когда в последующие сезоны заказчик больше не пригласит их молотить снова. Ни один из двух земледельцев, столкнувшихся с этой забастовкой, не пытался нанять на молотьбу других односельчан, зная, что на это предложение никто не откликнется[444]. Один из них (Захаруддин) подумывал пригласить внешних работников из деревни, где жила родня его жены, но быстро отказался от этого замысла, убедившись, что они смогут прибыть не раньше, чем через три дня, за которые он потеряет бóльшую часть своего уже собранного урожая из-за влаги. Именно поэтому молотильщики воспользовались довольно уникальной возможностью настаивать на своих требованиях. Впрочем, и сами они, и жницы по-прежнему действовали осмотрительно, по возможности избегая открытой конфронтации и забастовок, поскольку знали, что их дальнейшие заработки зависят от того, удастся ли сохранить определённую доброжелательность в отношениях между ними и работодателями. Тем не менее и в этих рамках приличий они продолжали отстаивать свои интересы, связанные с наемной работой[445].

Принудительная взаимопомощь

Очевидно, что эффект даже тех умеренных форм сопротивления, которые нарастали в Седаке, зависит от определенной степени взаимопомощи среди бедняков. Иными словами, первое – и минимальное – требование классовой солидарности носит негативный характер: бедные по меньшей мере воздерживаются от ценовой конкуренции друг с другом и тем самым препятствуют дальнейшему нарастанию значительной экономической мощи своих работодателей и землевладельцев. «В остальных отношениях, – отмечает Маркс, – они сами враждебно противостоят друг другу в качестве конкурентов»[446], выживая в ущерб друг другу. Актуальную взаимопомощь можно обнаружить в таких действиях, как отказ других женских бригад или молотильщиков выступать в качестве деревенских штрейкбрехеров. Кроме того, как будет показано ниже, взаимопомощь присутствует и в такой принципиальной сфере, как земельная аренда, где крестьяне, нуждающиеся в земле, не изъявляют готовности к ценовой конкуренции с собственными соседями. К этим одобряемым самоограничениям невозможно предъявлять чрезмерные требования, поскольку круг их функционирования очерчен лишь пределами самой деревни, и даже в этом контексте масштаб этого функционирования чрезвычайно ограничен[447]. Тем не менее данные самоограничения препятствуют наиболее губительным эксцессам конкуренции между бедняками за немногие доступные для них выгодные возможности[448].

В данном случае, как и в любых других, эта минимальная солидарность зависит не только от подобающего уважения к своим товарищам, но и от тех санкций, которые могут применять бедные, чтобы держать друг друга в узде. Поскольку для представителей класса, который испытывает хронические затруднения с тем, чтобы сводить концы с концами, искушение идти наперекор остальным всегда является заманчивой перспективой, такие санкции должны обладать достаточной силой, дабы воспрепятствовать неизменно свойственной беднякам взаимной борьбе в духе Гоббса. На том умеренном уровне сдержанности, которого удалось достичь в этой среде, с избытком используются такие социальные санкции, как сплетни, разрушение репутации и игнорирование на публике. Для бедняков – как мужчин, так и женщин – не существует более надежного способа вызвать к себе презрение, чем работать за плату, более низкую, чем преобладающие расценки, либо разжиться работой, которая «принадлежит» кому-то другому на основании обычая. Причем это не просто вопрос репутации, поскольку нарушитель обнаружит, что его или её избегают при обмене трудовыми услугами (дерау), не включают в состав рабочих бригад, не рассказывают о возможностях поиска работы, отказывают в выполнении мелких работ, которые порой требуются беднякам, и не приглашают вступать в «ассоциации взаимного кредитования по ротационной схеме» (куш) в своей округе. По отдельности любая из этих материальных санкций довольно ничтожна, но в совокупности они чреваты потерями определенного масштаба. При этом, как мы ещё увидим ниже, подобные санкции отнюдь не исключают угрозу насилия. Таким образом, бедняк, который испытывает искушение пойти наперекор другим, должен очень тщательно соизмерять свои краткосрочные выгоды с теми потерями, которые могут причинить его разгневанные соседи. При помощи своих оценок и санкций бедняки воздвигли ряд общепринятых запретов, которые обозначают приемлемые пределы своекорыстия.

Лучшие примеры этих ограничений дает рассмотрение ценностей, которые идут в ход в нескончаемом процессе поиска земли потенциальными арендаторами. Поскольку возможность работать на земле слишком значима для благополучия бедняков, они испытывают постоянное искушение выцарапать землю у других семей схожего достатка, согласившись на более высокую арендную плату. В то же время санкции за подобные действия таковы, что случаются они очень редко. Мне часто доводилось спрашивать бедных селян, почему в деревне не предпринималось много попыток отобрать землю у местных арендаторов, предложив за эту привилегию бóльшую плату. Ответы на этот вопрос поражают своим единодушием, ясно давая понять, что такие действия были бы посягательством на другого арендатора. Например, по словам Яакуба, подобные попытки случаются редко, потому что они будут идти вразрез с местным «общественным мнением» (пандан масьяракат). Карим, вечно находящийся в поисках земли для аренды, сообщил, что не станет пытаться её отбирать, поскольку ему будет «стыдно перед своим товарищем (своими товарищами) (малу сама каван)». «В нашем обществе (масьяракат кита) так поступать нельзя», – добавил он. Сукур и Джамил, объясняя, почему такое поведение вызовет презрение, использовали одни и те же слова: «Нельзя резать (потон) своих друзей». Хамзах в своем объяснении того, почему такие действия не предпринимались, сделал акцент на своём ощущении правил приличия, которое должно быть в приоритете среди бедняков: «Наши друзья не согласились бы на такое; устраивать такую драчку (беребут) было бы непристойно (так элок)». Силу этих норм признают даже более богатые селяне – и опасаются их нарушать. Например, Амин заметил, что землевладелец, способствующий подобной игре на повышение ставок, или бедняк, пытающийся таким способом вытеснить другого арендатора, «не будут пользоваться уважением (так хормати). Мы все товарищи; мы одна деревня; такой человек станет ощущать свою вину (хати-нья так ада баик)».

Некоторые селяне намекают, что санкции, сдерживающие подобное своекорыстие, могут выходить далеко за рамки таких вещей, как стыд, репутация и устоявшиеся правила. Например, Самат дал ясно понять, что любой арендатор, который лишится своей земли таким способом, будет «чрезвычайно разгневан и сможет сделать что угодно». Тощий Мат, говоря об арендаторе, которому нанесено оскорбление, выразился чуть более определённо: «Так поступать нельзя. Он разозлится и будет готов взяться за свой мачете (чари голок)».

В этом отношении стоит обратить особое внимание на высказывания Рокиах и Самата, причем не потому, что в них присутствуют какие-то существенные дополнения к репликам, уже процитированным выше, а потому, что в них описывается одна недвусмысленная ситуация, когда запрет на конкуренцию между арендаторами был нарушен. Как пояснил Самат, бедняки редко пытались предлагать ставки аренды выше, чем у действующих арендаторов, поскольку тот, кто на это пойдет, «по нашим понятиям навлечет на себя проклятье (джаханам): [как принято у нас говорить,] между нами всё кончено». Позиция Рокиах была столь же решительной: «Тот, кто крадет землю таким способом, заслужит презрение (денки)». И вот случилось так, что самой Рокиах однажды представился шанс действовать в соответствии со своими убеждениями. До 1975 года она и Самат арендовали соседние рисовые поля у одного и того же землевладельца, проживавшего за пределами Седаки, который сдавал четыре релонга Рокиах и ещё один Самату. Последний, памятуя о том, что когда-то всей этой землей владела его тёща, в преддверии межсезонья 1975 года отправился к нынешнему её хозяину и, предложив платить за аренду на 20 ринггитов больше, убедил его забрать у Рокиах один релонг и передать ему. С того дня никто из членов семьи Рокиах не разговаривал ни с кем из семьи Самата либо с его отцом Током Махмудом. Само собой разумеется, что ни сама Рокиах, известная своими симпатиями к ПАС, ни кто-либо из её семьи больше не появлялись в небольшой лавке Самата, где обычно собирались сторонники этой партии. Кое-кто из жителей Седаки и вовсе утверждал (хотя Рокиах это отрицала), что именно она несла ответственность за неформальный бойкот лавки Самата другими селянами, и это обстоятельство, возможно, объясняет, почему она была на грани краха, пока я находился в деревне[449]. Когда в 1980 году дочь Рокиах выходила замуж, Самат и Ток Махмуд сообщили мне, что из всех семей в деревне на свадьбу не пригласили только их. Рокиах, в свою очередь, утверждала, что она их на самом деле приглашала, но они были слишком смущены и не явились. Один из верных способов выяснить, существует ли та или иная норма, заключается в наблюдении за тем, что происходит, когда она нарушается. В данном случае эпизод с Рокиах и Саматом представляет собой исключение, которое подтверждает правило[450].

Если ещё ненадолго задержаться на этом правиле, то следует чётко указать, что оно не препятствует отдельным формам конкуренции между арендаторами. Например, если землевладелец хочет повысить арендную ставку для своего давнего арендатора до такого уровня, что последний не пожелает работать на этой земле дальше, то другим крестьянам позволено запрашивать возможность аренды на новых условиях. Кроме того, потенциальному арендатору позволено (хотя это и не приветствуется) обращаться к собственнику земли по поводу её аренды, если арендатор, которого землевладелец может выставить, не приходится собственнику односельчанином или родственником. Здесь перед нами та же ситуация, что и в случае бойкота внедрения комбайнов: вне сельского сообщества ограничения, предполагаемые взаимопомощью, разрушаются, а их эффект частично нивелируется конкуренцией за пределами деревни. В то же время внутри деревни не одобряется, когда бедняк проявляет инициативу и пытается «украсть» права аренды, предлагая более высокую плату за землю[451].

Какой практический эффект имеют ограничения, которые бедняки налагают друг на друга? Вероятно, что в той мере, в какой рынок аренды земли по-прежнему имеет довольно локальный характер, эти ограничения, наряду с землепользованием на основании родственных связей, будут несколько сдерживать попытки землевладельца извлекать максимально возможную арендную плату. В довольно многих агроэкономических исследованиях, посвященных региону Муда, действительно отмечается, что ставки арендной платы (даже в тех случаях, когда земля арендуется не у родственников) здесь в целом несколько ниже, чем можно было бы предположить на основании чисто экономического анализа. Эта разница, пусть она и невелика, по меньшей мере частично связана с теми небольшими масштабами локальной взаимопомощи, которую удалось наладить бедным. Если же речь идёт о расценках за работы на пересадке, жатве и молотьбе или об объемах подобной занятости, то воздействие этой взаимопомощи, вероятно, не столь выражено, поскольку рынок труда в большей степени сложился на уровне региона в целом, чем рынок земельной аренды. Таким образом, более серьезным препятствием в данной сфере выступает сам локальный характер взаимопомощи. Тем не менее в отдельных узких, но существенных аспектах взаимопомощь бедняков представляет собой одну из форм повседневного сопротивления, которая предотвращает или по меньшей мере откладывает наихудшие последствия полной «рационализации» производственных отношений в сельской местности.

Самопомощь и/или принудительное взыскание причитающегося

Выше мы рассматривали преимущественно попытки коллективных действий, наряду с теми «санкциями», которые бедняки обращают на своих землевладельцев и работодателей, а заодно и на самих себя во избежание конкуренции по принципу «человек человеку волк». Между тем присутствует ещё одна область сопротивления, более покрытая мраком и остающаяся уделом одиночек – к ней относятся самые разнообразные формы воровства и уничтожение домашней живности. Изучение этой сферы неизбежно носит деликатный характер, поскольку молчание большинства вовлечённых в неё людей усугубляется понятным желанием исследователя избежать опасности. За время пребывания в Седаке я никогда активно не обращался к этой теме, но всё же из разрозненных обрывков разговоров, которые я слушал на протяжении двух лет, сложилась некая общая картина, подразумевающая, что у подобных действий были свои последствия для классовых отношений и сопротивления.

Само по себе сельское воровство ничем не примечательно: это практически постоянная особенность аграрной жизни, причем государству и его агентам нигде и никогда не удавалось поставить её под контроль. Но в тех случаях, когда такое воровство принимает масштабы борьбы, в рамках которой оспариваются права собственности, оно превращается в существенный фактор для любого детального анализа классовых отношений. Несомненно, именно так выглядела ситуация в отдельных регионах Англии, где самым распространённым и наиболее популярным преступлением на протяжении по меньшей мере двух столетий было браконьерство, и во Франции, где «каждый крестьянин, даже самый честный, в глубине души браконьер», как без неуместных преувеличений утверждал Эмиль Золя[452]. Политический и классовый смысл браконьерства здесь был совершенно очевиден, поскольку крестьянство никогда в полной мере не признавало права собственности за теми, кто претендовал на владение лесами, ручьями, «пустошами» и общинными землями, которые прежде находились в совместной собственности сельского сообщества. Браконьерство было не просто неизбежным сценарием существования, но и реализацией того, что считалось естественным правом[453].

До 1950 года воровство в Кедахе было гораздо более привычным делом, чем сегодня. Старожилы Седаки могут вспомнить не столь уж далекие времена, когда «угон» буйвола был настолько обыденным событием, что любой мужчина спал с привязанной к запястью веревкой, продетой через пол его жилища и привязанной к носу его буйвола, чтобы предупредить о появлении похитителей. Кроме того, старожилы могут вспомнить имена и «подвиги» самых знаменитых сельских бандитов, таких как Аван Пох, Салех Туй и Наян, которые добыли себе репутацию «социальных бандитов», грабя богатых и раздавая их добро беднякам[454]. В те времена поселения были меньше по размеру и более разбросанными по территории, а в окрестностях оставалось много нерасчищенных зарослей кустарника и лесов. Многие районы Кедаха обладали всеми признаками пограничья, сельские отделения полиции находились в неудовлетворительном состоянии, а крестьянство отличалось бедностью и мобильностью – всё это и обеспечивало благоприятную среду для бандитизма и воровства скота.

Сегодня же ни физический ландшафт, ни возможность избежать преследования никоим образом не соответствуют благоприятным условиям для бандитов со сколько-нибудь серьезными амбициями. Все земли вокруг Седаки представляют собой однообразный пейзаж и полностью возделываются людьми, а полицейские силы в Кепала-Батасе и Яне гораздо более многочисленны, мобильны и хорошо вооружены. Кроме того, здесь нет провоцирующего классового фактора в виде лишь одного-двух крупных землевладельцев, монополизировавших практически всю землю, которым противостоит поголовно бедное и сплоченное крестьянство. Все эти условия проявляются в той разновидности воровства, которую сейчас можно обнаружить в Седаке: оно совершается анонимно под покровом темноты, и складывается впечатление, что воры делают свою работу в одиночку или в лучшем случае парами, – в полицейских отчетах такие деяния проходили бы под рубрикой «мелкие кражи».

Тем не менее в Седаке регулярно исчезают самые разные вещи. С деревьев и вокруг домов более обеспеченных крестьян постоянно пропадают плоды, и мало кто рассчитывает, что из небольшого урожая манго, папайи, упавших кокосов или бананов удастся собрать больше половины. Обладатели пальм, листья которых необходимы для изготовления циновок, корзин или традиционной кровли из аттапа, всё время жалуются, что эти листья часто исчезают. Крестьяне, которые держат мелкую живность наподобие кур, уток или гусей, сетуют, что кто-то постоянно ворует и яйца, и саму птицу. В засушливый сезон, когда государственные автоцистерны время от времени привозят в Седаку питьевую воду, жителям деревни, желающим её получить, необходимо оставлять возле главной дороги свои пластиковые или металлические канистры (тон аер), поскольку предугадать время доставки воды невозможно. Эти ёмкости, обычно стоящие порядка пяти ринггитов, тоже часто крадут. В несколько большем масштабе порой происходят кражи велосипедов, буйволов и даже мотоциклов (три случая за последние два года).

В этих кражах – как мелких, так и более серьёзных – присутствует закономерность, которая вписана в саму социальную структуру деревни. Мишенью (возможно, за исключением велосипедов) здесь выступают более состоятельные обитатели Седаки. И это неудивительно, учитывая то обстоятельство, что именно относительно обеспеченные люди, скорее всего, располагают большим участком земли с фруктовыми деревьями и пальмами, именно у них больше всего ёмкостей для воды, имеется корм для домашней птицы и, скорее всего, есть буйвол или мотоцикл. Согласно общему мнению, злоумышленников надо искать среди деревенских бедняков. Сама по себе указанная закономерность не выступает доказательством того, что бедные воспринимают подобные кражи как способ сопротивления или некую форму «социального бандитизма». Добыть какие-либо свидетельства на сей счёт мне попросту не удалось. Между тем важно то, что классовый характер воровства встроен в сами отношения собственности, доминирующие в Седаке. Богатые в общем и в целом владеют тем, чем стоило бы поживиться, тогда как у бедных есть все стимулы это сделать. Вспоминается ответ американского грабителя банков Вилли Саттона по прозвищу Обманщик[455] на вопрос о том, почему он занимается своим ремеслом: «Потому, что там лежат деньги».

Если не принимать в расчет исчезновение буйволов и мотоциклов, то другие упомянутые разновидности мелких крах вызывают у обеспеченных селян сожаление, хотя они воспринимаются, скорее, как досадная неприятность, нежели серьезная угроза. Основное беспокойство зажиточных крестьян связано с главным продуктом этой монокультурной экономики – рисом. Преимущества кражи риса для потенциального грабителя очевидны, ведь все козыри на его стороне: рис можно легко воровать небольшими порциями, а как только это произошло, отследить его дальнейшие перемещения практически невозможно.

Количество риса-сырца, украденного за тот или иной отдельно взятый сезон, не столь велико в сравнении с совокупными объемами урожая, однако вызывает тревогу у крупных земледельцев – более того, они полагают, что масштабы воровства растут. Разумеется, какая-либо надежная статистика здесь отсутствует, однако я постарался зафиксировать все пропажи риса, о которых мне сообщалось в течение основного сезона 1979–1980 годов. Самой значительной категорией краж заведомо выступают целые мешки с обмолоченным рисом, оставленные на полях на ночь во время сбора урожая, – соответствующие данные приведены в таблице ниже. К этому общему количеству необходимо добавить рис, который был похищен иными способами. Например, исчезло по меньшей мере четыре мешка риса (два из них принадлежали Абу Хассану), который был разложен на циновках для просушки на солнце. У Хаджи Джаафара и Камила пропало по мешку риса, хранившегося в подвалах их домов. Также мне рассказывали, что в течение указанного сезона примерно такое же количество риса было украдено из амбаров (джелапан)[456]. Ещё немного риса, по словам селян, было срезано на полях – сколько именно, судить сложно, хотя это явно был несущественный объём. Как отмечают жители деревни, на поле вора поджидают проблемы, поскольку при обмолоте издаются звуки, а ещё надо избавиться от соломы, хотя богатые утверждают, что воры на самом деле слишком ленивы, чтобы утруждать себя молотьбой[457]. Наконец, при тщательном учёте украденного риса необходимо заложить определённое количество зерна, которое молотильщики, как утверждается, в конце рабочего дня засовывают в карманы и за пазухи. Большинство земледельцев смотрят на такие мелкие кражи сквозь пальцы, поэтому я не пытался подсчитать, какое количество риса похищается таким способом.

Количество похищенных мешков обмолоченного риса в основной сезон 1979–1980 годов, согласно сообщениям селян

Примерная стоимость в денежном эквиваленте – 532 ринггита Заслуживают внимания определенные факты, относящиеся к общей схеме воровства. Во-первых, за исключением Самата и Фадзила, которые являются лишь умеренно зажиточными крестьянами, все потерпевшие относятся к самой богатой трети домохозяйств Седаки. Это может однозначно указывать на очевидный факт, что такие домохозяйства, скорее всего, располагают более значительным объемом риса, остающегося на поле во время уборки, тогда как мелкие земледельцы, которые едва ли могут позволить себе потери урожая, прилагают все усилия, чтобы быстро доставить обмолоченный рис к своим домам. Конечно же, не приходится сомневаться, что рискам таких потерь наиболее подвержены крупные хозяева с участками, расположенными далеко от их домов, где рис нельзя обмолотить – а следовательно, и складировать – за один день. Но и здесь вновь вступает в силу уже отмеченное выше наблюдение: общая схема воровства представляет собой результат распределения материальных активов – в данном случае определяемого размером хозяйства. К тому же никто не сомневается, что ответственность за подавляющее большинство краж риса несут бедняки – причем бедняки местные.

Общий объём похищенного – вероятно, 20–25 джутовых мешков – составляет менее сотой части риса, собранного за сезон всеми земледельцами деревни. По такой мерке потери довольно незначительны, а несут их в основном те крестьяне, которые получают существенные излишки продукции[458]. Но если оценивать значимость потерь по такому критерию, как возможная прибавка к обеспечению продовольствием нескольких беднейших семей деревни, то они могут выглядеть вполне весомо. Представляет определенный интерес следующее обстоятельство: эти 20–25 мешков риса эквивалентны более чем половине того объема зерна, который земледельцы добровольно раздают в качестве закята перибади после сбора урожая. Подобное сравнение уместно именно потому, что мне дважды доводилось слышать, как бедняки с улыбкой намекали на то, что кражи риса (чуриан пади) представляют собой «закят перибади, который человек берёт самостоятельно» (закат перибади, анкат синдири). Из этого свидетельства совершенно точно не нужно делать однозначные выводы, но вполне вероятно, что некоторые бедняки так или иначе считают подобные действия не столько воровством, сколько присвоением того, на что они, по их мнению, имеют право на основании некогда сложившегося обычая – своего рода принудительным налогом в пользу бедных, заменяющим те подарки и заработки, которые они больше не получают. В связи с этим важны ещё два пункта косвенных доказательств. Только один из земледельцев, у которых пропадал рис – а именно Самат, – был в числе тех, кого бедняки в тот или иной момент хвалили за то, что они не испытывают особой охоты нанимать комбайны для уборки. Все остальные потерпевшие пользовались услугами машин при любой возможности. Кроме того, присутствуют определенные указания на то, что кражи риса могут использоваться в качестве санкций со стороны недовольных работников. Например, Сукур однажды сообщил мне, что земледельцы проявляли осторожность, нанимая на молотьбу людей, которых они обычно приглашали на эту работу прежде, поскольку любой, кого не позвали, мог в гневе украсть рис с полей. Если в этих хищениях риса действительно присутствует некий элемент народной справедливости, то потенциальный масштаб подобного сопротивления значительно сузился благодаря использованию комбайнов, благодаря которым весь урожай земледельца можно собрать и отправить на хранение (или продать) за один день. Таким образом, комбайны устраняют не только ручную жатву, ручную молотьбу, перемещение урожая по полю и подбор оставшихся колосьев, но и воровство.

В отношении богатых земледельцев к подобным кражам присутствует сочетание гнева (это вполне ожидаемый момент) и страха. Например, Хаджи Кадир был настолько взбешен пропажей своего риса, что следующую ночь решил провести на полях, охраняя урожай с дробовиком[459]. Однако он не привел свой замысел в исполнение, рассудив, что одного лишь слуха о том, что он может притаиться на поле, уже будет достаточно, чтобы отпугнуть любого вора. О присутствии элемента страха можно утверждать, в частности, по тому обстоятельству, что в Седаке никогда не было подано ни одного заявления в полицию о кражах риса[460]. Как объясняли богатые земледельцы, если они представят такое заявление и назовут имя подозреваемого, слух об этом быстро разойдётся по округе, и у них есть опасения, что в дальнейшем они станут мишенью для новых краж. Хаджи Кадир и вовсе однажды подглядел, как какой-то человек ночью украл мешок риса с поля его соседа. Однако он не только не вмешался, чтобы предотвратить кражу, но даже не сообщил соседу об этом инциденте, хотя был уверен в том, кто именно своровал рис. На мой вопрос о том, почему он так поступил, Хаджи Кадир ответил, что вор тоже его видел и знал, что тот может донести, и в следующий раз украдет уже его рис. Мат Сариф, у которого в предшествующем сезоне пропало два мешка риса, тем не менее сообщил мне, что не хочет знать, кто это сделал. «Я боюсь, что меня убьют (такут мампус)», – просто добавил этот пожилой и довольно тщедушный крестьянин. Таким образом, горстка относительно дерзких деревенских бедняков, похоже, достигла некоего незаметного баланса страха, позволяющего продолжать подобные мелкие кражи в ограниченных масштабах[461].

Впрочем, существует и более тонкий способ назвать имя подозреваемого, граничащий с уже упоминавшейся выше традиционной формулировкой «дать знать» (чара сембуньи may). Он заключается в обращении за советом к одному из окрестных знахарей (бомох), который приобрел репутацию человека, способного найти пропавшее имущество или опознать вора[462]. Выяснив подробности случившегося, бомох при помощи заклинаний (джампи) заставляет появиться лицо вора в специально приготовленной для этого случая воде. Стоит ли удивляться, что вызванное таким способом изображение, как правило, оказывается лицом человека, которого всё время подозревал обратившийся к знахарю! В случае с украденным рисом цель заключается не столько в том, чтобы вернуть похищенное, сколько в том, чтобы опознать вора. Вернувшись в деревню, крестьянин расскажет своим приятелям, что бомох увидел лицо, похожее на такого-то человека. После того, как новость об этом распространится, подозреваемый в воровстве узнает, что за ним наблюдают, хотя прямого обвинения, не говоря уже о заявлении в полицию, так и не будет сделано. Например, Хаджи Кадир рассказывал, что, когда он обратился к бомоху, тот увидел в воде Таиба и ещё одного неизвестного человека. Хаджи Кадир рассчитывал, что если Таиб действительно был виновен, то это косвенное обвинение предотвратит дальнейшие кражи с его стороны. При этом жители деревни вспоминали о по меньшей мере двух случаях, когда похищенный рис частично или полностью загадочным образом возвращался на место после того, как потерпевший советовался с бомохом. То обстоятельство, что немногие земледельцы, которые действительно прибегают к помощи бомоха, проявляют осмотрительность, ещё раз свидетельствует, что открытая конфронтация считается опасной.

Крупные земледельцы Седаки полагают, что знают, кто именно виновен в большинстве краж. Чаще всего упоминаются три имени: Таиб, Мидон и Дуллах, – хотя это всегда делается с осторожностью, подразумевающей конфиденциальность. Последний из трёх перечисленных селян является единственным «сертифицированным» вором в деревне, поскольку он провёл два месяца в тюрьме за кражу риса из одного домохозяйства в соседнем Сунгай-Буджуре. Как оказалось, пять или шесть лет назад Дуллах украл два мешка с рисом из подвала дома одного крестьянина, а когда возвращался за третьим, тот позвал на помощь соседей, и его схватили. В этом случае была вызвана полиция, и Дуллах получил судебный приговор. Что касается Таиба и Мидона, то их никогда не ловили с поличным, однако они знают, что находятся под подозрением. К числу подозреваемых некогда относился и уже хорошо знакомый нам Разак, однако из-за его плохого здоровья селяне говорят, что он больше не способен справиться с такой изнурительной задачей, как вытаскивание полных мешков с полей. Как отмечалось выше, в представлении богатых крестьян вся эта четверка относится к «полноправным» представителям группы «недостойных» и «бесславных» бедняков. За свою дурную репутацию эти люди платят высокую цену в виде своеобразного социально-экономического эмбарго: никто не хочет сдавать им землю в аренду, их редко приглашают на кендури, редко нанимают на работы, никогда не дают им взаймы и, как правило, отказывают в любых видах занята перибади. Разумеется, есть определённая ирония в том, что если подозрения богатых верны, то эти люд, судя по всему, контрабандным образом помогают себе добывать тот закят перибади, в котором им отказывают открыто[463].

Наконец, имеется ещё один аспект того феномена, который можно назвать тайным и анонимным сопротивлением в Седаке, – он проявляется в том, что бедняки убивают мелкую живность и, реже, крупный скот. Основная часть разношерстного поголовья кур, уток, гусей, коз, буйволов плюс три головы крупного рогатого скота в деревне принадлежит зажиточным домохозяйствам. Для бедняков эти животные доставляют множество существенных неприятностей. Чтобы животные не разбредались по округе, часто используются заграждения и мелкая проволочная сетка, но всё же они периодически забираются в поисках корма на грядки с рассадой, на рисовые поля и в небольшие сады бедняков, причиняя серьёзный ущерб. Всё это, конечно же, касается не только бедных (за самой домашней живностью классовых приоритетов пока не замечено), однако именно у них такие инциденты вызывают наиболее глубокое возмущение. Гнев бедняков проистекает не просто из того обстоятельства, что они в наименьшей степени могут пережить такой ущерб, – он вырастает из некой среды, которую можно назвать «моральной экономией рациона питания». О том, что именно стоит на карте, можно судить по жалобам Хамзаха на кур его соседа Хаджи Кадира, которых он часто обнаруживает на своей кухне, когда птицы клюют рис сквозь маленькие отверстия в сложенных там мешках с рисом. «Его мясо поедает мой рис», – говорит по этому поводу Хамзах. И если вспомнить, что его семья, как и многие другие бедные семьи, ест мясо лишь тогда, когда их приглашают на кендури, несправедливость сразу же становится ощутимой. После одного-двух предупреждений бедняк прибегает к убийству животного, и это происходит с определённой регулярностью. Тот факт, что животное именно убивают, а не крадут, указывает на то, что перед нами протест, а не воровство[464]. Однажды две козы Хаджи Кадира сломали забор вокруг небольшого огорода Рокиах на насыпи канала за её домом и съели там всё, кроме арбузов. Свой гнев Рокиах выразила почти теми же словами, что и Хамзах: «Мясо Пака Хаджи поедает мои овощи». Каждый год в Седаке обнаруживают зарезанными или забитыми до смерти одну-двух коз и довольно много кур (реже жертвами становятся утки и гуси)[465]. Шесть лет назад на рисовом поле одного бедняка нашли зарезанного параном умирающего буйвола Тока Лона – животное оказалось там, порвав привязь. «Убийцу» так и не удалось установить, однако именно этот буйвол был печально известен тем, что уже срывался с привязи и пасся на полях с созревающим рисом. Двойные урожаи в этом смысле привели к значительному ухудшению ситуации, поскольку больше нет долгого сухого межсезонья, когда разная живность могла бродить по стерне без угрозы для посевов. Довольно регулярные убийства животных, как и кражи зерна, представляют собой мелкие инциденты, которые едва ли затрагивают общую структуру отношений собственности и власти. Однако оба эти акта символического сопротивления выступают одними из немногих относительно безопасных методов противостояния, доступных для крестьян, которые стремятся защитить своё обладание средствами существования[466].

Архетипическое (prototype) сопротивление

За пределами моего интереса к доступным для бедняков формам сопротивления осталось любое обращение к множеству конфликтов и стратегий, которые мало связаны с локальными классовыми отношениями, либо вообще не имеют с ними прямой связи. Например, я не рассматривал многочисленные споры по поводу прав на воду, либо способы присвоения земли при помощи перемещения межевых знаков, или постепенного сдвига ограждений на чьём-нибудь поле, позволяющего добавить ещё один ряд посевов риса за счёт земель соседа. Кроме того, за рамками исследования осталось сопротивление деревни в целом исламской десятине или другим государственным инициативам, которые затрагивают всех крестьян, выращивающих рис. Отдельной темой для увлекательного исследования, которое может занять несколько томов, стало бы сопротивление богатых. Некоторые аспекты их сопротивления, касающиеся ставок оплаты труда, занятости и арендных отношений, уже были представлены, однако оно принимает множество других форм, которые вносят свою лепту в доминирование богатых как над локальными институтами, так и над локальной экономикой[467]. Но какое бы место сопротивление в этом более широком смысле ни могло обоснованно занимать в полномасштабном описании социальных отношений в Седаке, оно является второстепенным по отношению к нашей главной задаче.

У рассмотренных выше разнообразных форм сопротивления бедняков имеются определенные отличительные признаки. Вне зависимости от того, шла ли речь о сопротивлении механической уборке урожая, переговорах о ставках оплаты труда, попытках предотвратить разрушительную конкуренцию между бедняками, воровстве или убийстве скота, поразительным моментом является относительное отсутствие какой-либо открытой межклассовой конфронтации. В тех случаях, когда сопротивление приобретает коллективные формы, оно характеризуется тщательной осмотрительностью, а там, где происходит индивидуальное сопротивление либо небольшие групповые нападения на чьё-либо имущество, такие действия анонимны и обычно совершаются под покровом темноты[468]. Благодаря этой расчетливой осторожности и секретности сопротивление по большей части сохраняет ту театральную сцену власти, которая доминирует в публичной жизни Седаки. От любого намерения прорваться на эту сцену штурмом можно отмежеваться, а различные сценарии осознанно остаются открытыми. Публичной позицией бедных по-прежнему выступают почтение и конформизм, пусть и редко сопровождаемые подобострастием. Однако за всем этим можно ясно разглядеть постоянное тестирование границ, происходящее за кулисами, и можно как минимум утверждать, что здесь присутствует нечто гораздо больше, чем просто согласие, смирение и почтение.

В сопротивлении в Седаке практически отсутствуют какие-либо составляющие, которые можно предсказуемо найти в стандартных исторических описаниях конфликтов с участием крестьян. Здесь не происходит никаких беспорядков, демонстраций, поджогов, организованного социального бандитизма, открытого насилия. Сопротивление, которое мне удалось обнаружить, не связано с какими-либо более масштабными внешними политическими движениями, идеологиями или группами профессиональных революционеров, – и в то же время ясно, что подобная борьба происходила практически в каждой деревне рассматриваемого нами региона. Те виды сопротивления, которые мы находим в Седаке, требуют незначительной координации – даже не говоря о политической организации, – хотя и то и другое могло бы пойти сопротивлению на пользу. Короче говоря, всё это формы борьбы, которые практически в полной мере являются исконными для сельской среды. С оговоркой о том, что данный термин следует использовать осторожно, эти действия было бы уместно назвать примитивным – первобытным – сопротивлением или, возможно, ur-сопротивлением[469]. В отличие от подхода Эрика Хобсбаума, использование понятия «примитивный» не подразумевает, что эти формы сопротивления являются в той или иной степени отсталыми и обреченными уступить место более продуманным идеологиям и тактикам[470]. Суть дела заключается лишь в том, что такие формы сопротивления представляют собой почти постоянные, непрерывные и повседневные стратегии подчиненных сельских классов, оказавшихся в тяжелых условиях. Во времена кризисов или судьбоносных изменений они могут дополняться другими разновидностями борьбы, более уместными в этот момент. Однако вероятность того, что эти формы сопротивления исчезнут полностью, пока в сельской социальной структуре будут доминировать эксплуатация и несправедливость, невелика. Они выступают тем неподатливым основанием, на котором могут произрастать другие формы сопротивления, и, вероятно, сохранятся и после того, как эти другие формы потерпят неудачу либо сами породят какую-то новую модель неравенства.

Рутинные репрессии

Формы репрессий в Седаке являются столь же «рутинными», как и формы сопротивления. Поиск более гнетущих разновидностей принуждения, какие можно обнаружить во многих других странах Юго-Восточной Азии – массовых арестов, физической ликвидации противников, введения военного положения и военизированных формирований, уполномоченных похищать и убивать людей, – здесь окажется тщетным. Малайское крестьянство, в отличие от индонезийского, не хранит страшные воспоминания о недавних массовых убийствах[471], которые могут настолько запугать людей, что они перестанут подавать голос[472]. Но вместо подобной широкомасштабной жестокости и нездорового страха в Малайзии присутствует постоянное давление каждодневных репрессий, подкрепляемое совершаемыми от случая к случаю арестами, предупреждениями, усердной работой полиции, правовыми ограничениями и законом «О внутренней безопасности», который разрешает бессрочное превентивное заключение отдельных лиц и вводит значительные запреты на политическую деятельность.

Установить, в какой степени подобные репрессии выступают ограничителем для рассмотренных выше различных форм сопротивления, непросто. Судить о воздействии репрессий можно было бы ретроспективно, если бы они ослабли или прекратились вовсе. Аналогичным образом можно было бы дать оценку тому, был ли существующий уровень репрессий достаточен для сдерживания более угнетенного крестьянства, если бы внезапно улетучились альтернативы сопротивлению, такие как краткосрочная наемная работа в городах. При отсутствии любого из таких естественных экспериментов оценка влияния репрессий будет неизбежно оставаться довольно умозрительной. Тем не менее можно продемонстрировать, что в умах многих сельских жителей присутствует элемент страха, структурирующий их представление о доступных им возможностях.

Атмосфера запугивания заражает в особенности (хотя и не исключительно) тех селян, которые тесно связаны с оппозиционной партией ПАС. Вскоре после выборов 1978 года всех членов ПАС систематически увольняли из каждого сельского комитета в штате Кедах. Этот шаг не только подготовил почву для отказа всем членам ПАС в государственных льготах, но и дал понять, что отныне оппозиция не будет обладать легитимной ролью в политике на уровне деревенских сообществ. В середине 1979 года Управление по делам религий Кедаха предприняло дальнейшие меры, запретив по меньшей мере восьми видным религиозным учителям из ПАС, включая устаза Фавзи из соседнего города Яна, читать проповеди в любой мечети или деревенских мадрасах на территории штата. Общая атмосфера была такова, что с 1978 по 1980 годы многие собрания ПАС в óкруге проводились тайно. В самой Седаке представители оппозиции воспринимали это всеобщее запугивание как постоянную возможность оказаться под арестом по прихоти Басира или других лидеров ОМНО. Например, Низам бин Хаджи Лах, убежденный приверженец ПАС, объяснял, что никогда не заходит что-нибудь купить в лавке Басира, поскольку опасается, что тот заявит, что он украл какой-то товар, и его арестуют. И он, и другие члены ПАС, которые перевозят рис на мотоциклах, вечно обеспокоены тем, что Басир может подстроить такую ситуацию, когда полиция остановит их по пути и оштрафует за неуплаченный дорожный налог и отсутствие страховки. По словам Шахнона, он стал политическим «молчуном» (сенгап), потому что деревенский комитет по собственному желанию может инициировать арест любого члена ПАС, а полиция поверит слову комитета больше, чем любому крестьянину, который поддерживает эту партию. Когда однажды кто-то закрасил вывеску с надписью «Программа деревенского благоустройства» в помещении мадрасах Седаки, на следующее утро была вызвана полиция, которая допросила нескольких членов ПАС. Никого не арестовали, но визит полиции оказал именно тот леденящий эффект, которого добивался комитет. Выше уже упоминалось, что Ток Махмуд боялся сообщить мне имеющиеся у него сведения об умышленной поломке машин из-за страха перед полицией. К особому страху перед деревенским комитетом и полицией в Седаке следует добавить общее подозрение, которое вызывают у крестьян даже самые, казалось бы, безобидные действия государства. Этот момент стало очевиден, когда в феврале 1980 года в деревню приехал какой-то мелкий чиновник из Информационного отдела, чтобы подготовить почву для предстоящей переписи населения, которая проводится раз в десять лет. Бóльшую часть своего выступления он посвятил тому, что отчитывал крестьян за ложные ответы на вопросы анкеты во время прошлой переписи и тщетно уверял их в том, что эта процедура не имеет никакого отношения к налогам и им не следует бояться или спасаться бегством. Таким образом, если отставить в сторону конкретные страхи, то укреплению атмосферы опасений способствует классическое крестьянское недоверие к государству.

Наглядным уроком в части границ допустимого протеста стала реакция властей на крупную демонстрацию, состоявшуюся в столице штата Алор-Сетаре 23 января 1980 года. Не будем надолго останавливаться на истоках и деталях этого протеста, поскольку цель следующего краткого описания состоит в том, чтобы сосредоточиться на страхе, возникшем после демонстрации. Очевидными вопросами, которые её спровоцировали, было требование повысить отпускную цену производителей на рис-сырец и противодействие введенной незадолго до этого схеме купонов, предполагавшей, что два ринггита от цены за пикуль[473] риса-сырца удерживались с продавца и сохранялись для него на специальном счету. Несмотря на то, что такие принудительные накопления должны были приносить прибыль (а не «процент», запрещенный по канонам ислама) и могли быть возвращены через шесть месяцев, эта схема почти повсеместно оказалась непопулярной. Многим показалось, что с её помощью цены производителей была снижены на два ринггита, и было непонятно, удастся ли вообще большинству производителей, которые продавали свой рис китайским посредникам, вернуть свои «накопления»[474]. Определённую легитимность недовольству добавило то обстоятельство, что премьер-министр Кедаха проводил кампанию с обещанием повысить цену на рис-сырец, а ассоциации земледельцев, в которых доминирует ОМНО, сами выступили против системы купонов. Так или иначе, 23 января толпа из примерно десяти тысяч человек собралась перед государственным административным зданием, чтобы выразить протест против системы купонов и потребовать повышения цены на рис на десять ринггитов[475]. Когда премьер-министр наконец появился перед людьми, ему не удалось выступить из-за громкого крика, а затем в дело вмешались полиция и силы борьбы с массовыми беспорядками (Федеральные резервные части (FRU/ФРП) и соединение военизированной полиции), разгонявшие и задерживавшие демонстрантов – некоторые из них тщетно пытались найти убежище в расположенной на другой стороне улицы государственной мечети. Из всех описаний случившегося следует, что это была самая крупная демонстрация рисоводов, состоявшаяся в Кедахе по меньшей мере с 1954 года, когда тысячи земледельцев вышли на демонстрацию с требованием государственной помощи после сезона катастрофического неурожая.

Более 90 человек были задержаны и арестованы на месте. Премьер-министр незамедлительно заявил, что демонстрация была «спровоцирована определенными группами воинствующего толка»[476], и зловеще отметил, что и большевистская, и Французская, и Иранская революции «использовали» крестьянство[477]. В течение нескольких недель после демонстрации были произведены новые аресты и предъявлены обвинения. В Кедахе были задержаны и арестованы семь функционеров ПАС, включая депутата законодательного собрания штата. Для оказания помощи в расследовании в Кедах были направлены 300 сотрудников полиции специального назначения. Согласно заявлению премьер-министра, «стратегия ПАС по формированию атмосферы террора и страха напоминает ту, что взяли на вооружение коммунисты, поэтому всё руководство ПАС в Кедахе должно взять на себя ответственность за… организацию демонстрации»[478]. Ядром заговора была назначена некая загадочная подпольная организация с теми же инициалами, что и ПАС (Перту бухан Анкатан Сабилуллах), подразумевающими «священную войну».

В Седаке последствия полицейских облав ощутили немедленно. Поскольку в близлежащих деревнях мужчин забирали на допросы, слухи распространялись быстро. Троих жителей соседнего Кепала-Батаса и одного из Сунгай-Буджура арестовали, допросили и освободили под залог. Та же участь постигла и хорошо известных членов ПАС из Менкуана, Гуар-Чемпедака, Кампун-Джавы и деревень вокруг Пендана и Букит-Рая, хотя большинство из них вообще не присутствовали на демонстрации. По мере того, как поступали новости о продолжающихся арестах, членов ПАС в Седаке (трое из них действительно отправились на демонстрацию[479]) стал предсказуемо охватывать страх. Таиб, один из местных сторонников ПАС, воспринял реакцию властей как попытку «разбить нас вдребезги» (пукул джаханам кита) и заявил, что намерен раздобыть серп, чтобы защищаться[480]. Сукур, ещё один член ПАС, говорил, что в деревне присутствуют «шпионы» (мата-мата гелап), которые могут вызвать полицию и выдвинуть ложные обвинения: «Представьте себе, что вы ничего не украли, а они утверждают, что это вы вор; они могут делать всё, что угодно, это тирания (аниая)». Но так уж вышло, что ни один человек из Седаки не был задержан или арестован, хотя полицейские из Особого отдела дважды приезжали побеседовать с Басиром и старостой Хаджи Джаафаром. Эти визиты возымели ожидаемый эффект, как, надо полагать, и в других бесчисленных деревнях на рисовой равнине. Многие члены ПАС знали, что одного слова из уст Басира или деревенского комитета достаточно для ареста, и опасались, что станут жертвами. «Конечно, мы боимся; они хотят сокрушить (мениндас) ПАС», – заметил по этому поводу Мустафа.

Разновидности сопротивления и покорности, которые обнаруживаются в Седаке, невозможно понять без указания на этот более масштабный контекст реального и ожидаемого принуждения. Рутинные репрессии делают своё дело ненавязчиво: здесь кого-то арестовали, там побывали сотрудники Особого отдела, ещё где-то прозвучало косвенное предупреждение от главы деревенского комитета – и этого, как правило, достаточно для создания пограничных маркеров, которые ни один осторожный крестьянин не станет нарушать намеренно. Однако благодаря самому наличию довольно стабильных границ дозволенного инакомыслия это в большей степени ситуация страха, а не террора, когда какой-либо предел безопасности отсутствует вовсе. По меньшей мере понятно, что эти границы – созданные, подвижные и порой подкреплённые историческим опытом – служат для препятствия определённым формам открытого протеста и демонстративного неповиновения. Те, кто получил меньше всего выгод от перехода к двойным урожаям, имеют все основания верить в «закон ожидаемых реакций» и избегать ситуаций, чреватых для них опасностью. Когда из уст этих людей звучат реплики наподобие той, что мы уже слышали – «жалуйся, не жалуйся, это ни к чему не приведёт», они имеют в виду не только локальную экономическую власть крупных земледельцев, но и, кроме этого, власть принуждения государства и его локальных агентов. Подразумеваемая этим безропотность выступает «подлинным порождением не культуры, а той властной ситуации, в которой оказываются неэлиты»[481].

Относительную эффективность «тупого принуждения экономических отношений» следует понимать именно на этом фоне более масштабных ограничений для сопротивления. Богатые земледельцы по-прежнему могут по собственному желанию предоставлять или не предоставлять наемную работу на рисовых полях, закят перибади, государственную помощь наподобие занятости, ссуд и субсидий, рекомендации для участия в переселенческих программах, помощь школьникам, займы и краткосрочные кредиты (например, в лавке Басира), а также могут выступать гарантами по кредитам в кризисных ситуациях[482]. Поэтому не слишком приходится удивляться, что немало бедных домохозяйств не хотят открыто оскорблять тех, кто контролирует указанные стратегические активы. Однако эта «благосклонность», потенциально переманивающая бедняков на сторону богатых, неразрывно связана со своей противоположностью. Арендатор, который платит за землю по разумной ставке, может оказаться в ситуации, когда плата будет повышена, либо его договор аренды будет аннулирован. Бедная семья, чья дочь находится в списке на получение пособия на обучение в школе, может быть из него исключена. Человека, которого наняли на временную работу, можно заменить кем-то другим. «Взбалмошного» бедняка, чьим поступкам попустительствуют, могут обвинить в воровстве. Иными словами, эпизодическая благосклонность богатых земледельцев не столь уж сильно отличается от рэкета – и в той мере, в какой она работает, это происходит именно потому, что более масштабный контекст принуждения в классовых отношениях в деревне практически исключает те виды прямого сопротивления, которые могли бы привести к ощутимым изменениям положения бедных. Таким образом, этот контекст принуждения формирует и поддерживает антураж относительного бессилия, внутри которого «тупое принуждение экономических отношений» затем способно изымать свою ежедневную дань[483].

Рутинное повиновение и сопротивление, заметающее следы

Для экономической и политической власти богатых земледельцев в Седаке требуется определенный минимум публичного повиновения со стороны любого благоразумного бедняка – мужчины или женщины. Для тех, кто сегодня регулярно отправляется на заработки за пределы Седаки и мало зависит от помощи или оплаты своего труда в самой деревне, степень этого согласия может быть минимальной. Однако для тех, чьи средства к существованию более существенно связаны с экономикой деревни, принуждение к повиновению является более настойчивым. У мужчин и женщин из этой группы есть все основания для того, чтобы соответствовать стереотипу «бедняков, пользующихся уважением», ради тех преимуществ, которые может принести подобная репутация. Таким образом, локус, где эта аграрная система может изымать свои символические «налоги», следует в особенности искать в кругу тех, кто наиболее близок к указанному стереотипу. Но даже здесь обнаружатся такие повседневные практики почтения и повиновения, которые, быть может, и не вполне циничны, но, безусловно, содержат в себе расчетливость.

Мы уже имели возможность ознакомиться с высказываниями Пака Яха о руководстве ОМНО («Они хотят нас похоронить») и о настроениях деревенских богачей («Они считают, что люди, оказавшиеся в нужде, достойны презрения»), прозвучавшими наедине с его друзьями. Однако Пак Ях не всегда находится в столь надежной компании. Заказчиком значительной части наемных работ, которые ему удается найти, выступает Басир – предводитель тех, кто «хочет нас похоронить». В отношениях с Басиром Пак Ях выступает просто образцом почтительного работника, на которого можно положиться, который никогда не задает вопросов по поводу оплаты и никогда не отказывается от любой работы. Даже на пике своей ярости по поводу того, что его не включили в список на получение субсидий по ПДБ, Пак Ях не осмелился бойкотировать свадьбу дочери Басира, хотя его визит и был кратким. Должная забота о собственных средствах к существованию требует от него публичного образа действий, не соответствующего тем взглядам, которые он высказывает в частном порядке.

Публичное поведение Хамзаха, ещё одного «уважаемого» бедняка, является, если угодно, более деликатным моментом. Хамзах довольно регулярно работает на Хаджи Кадира и Басира, несмотря на то что они являются политическими врагами. Возможно, благодаря тому, что я жил по соседству с Хамзахом и узнал его довольно неплохо, он продемонстрировал обезоруживающую откровенность по поводу того, почему, в отличие от большинства членов ПАС, получал помощь из средств ПБД через Басира и деревенский комитет. По его словам, к нему относились благосклонно, потому что он был беден, потому что работал на Басира и никогда не жаловался, потому что присматривал за мадрасах и «не обращал никакого внимания» (так педули) на политические партии. Кроме того, добавил Хамзах, он покупал товары в обеих деревенских лавках и ходил на кендури ко всем, когда его приглашали. А затем он и правда перечислил скороговоркой те выгоды, которые обеспечили ему тактичность и осмотрительность. Перед последним Рамаданом, когда он был болен и не мог работать, Хамзах получил 20 гантанов [6,2 килограмма] риса, тогда как его брату Разаку досталось лишь пять или шесть гантанов; ему давали больше закята перибади, чем большинству других селян; у него был открыт кредит до 60 ринггитов в лавке Басира; он получал редкую работу, когда другие не могли её найти, а когда он недавно заболел и находился дома, многие жители деревни заглядывали к нему и предлагали свою помощь. Когда слушаешь Хамзаха, складывается впечатление, что перед вами выступает бухгалтер, который осознанно подсчитывает прибыль от своих инвестиций в почтительность и испытывает удовольствие от результатов за финансовый год. Хамзах знает, что Басиру и другим известно о его симпатиях к ПАС, но тут же добавляет, что не является активным сторонником этой партии, ведь «если бы я был убежденным членом ПАС, то люди из ОМНО не захотели бы меня нанимать». Иными словами, манера поведения Хамзаха представляет собой тонко сбалансированные действия канатоходца, призванные благополучно провести его и его семью сквозь неизбежные экономические кризисы. Это не означает, что он не испытывает гнева и негодования – он лишь тщательно контролирует их для собственного же блага. Здесь стоит вновь напомнить слова Хамзаха в ответ на мой вопрос о том, жаловался ли он, когда Хаджи Кадир недоплатил ему за наполнение мешков рисом из комбайна: «Бедняки не могут [жаловаться]. Если я заболею или если мне понадобится работа, то, возможно, придется снова просить его. Мой гнев – в моём сердце». Здесь отсутствует ложное сознание – перед нами попросту неизбежная повседневная позиция бедняка. Хамзах без труда распознаёт ситуации, когда его эксплуатируют или мелочно с ним обращаются; его усилия и его достижение в некотором смысле заключались в том, чтобы проглотить свой гнев, дабы он не угрожал его средствам к существованию[484]. К почтительности Хамзаха можно было бы предъявить те же самые претензии, которые выдвигались к почтительности английской сельской бедноты в XVIII веке:

«И зачастую в этой почтительности не присутствовало ни малейшей иллюзии; при взгляде снизу вверх её можно было рассматривать отчасти как необходимое самосохранение, а отчасти как расчётливое извлечение любых выгод, какие только можно извлечь. В этом смысле бедные навязывали богатым определённые обязанности и функции патернализма точно так же, как им, в свою очередь, навязывалась почтительность»[485].

Потребности бедняков также могут побуждать их активно «обрабатывать» какого-нибудь богатого земледельца. Например, когда Хамзах заболел и больше не мог работать на Хаджи Кадира, в доме последнего стал регулярно появляться Таиб, приходивший по вечерам, чтобы поболтать. Когда я невзначай спросил Шахнона, почему это Таиб, который раньше никогда не заходил к Хаджи Кадиру, теперь постоянно к нему заглядывает, я услышал такое объяснение: Таиб приходит «потрепаться» (сембан[486]) с Хаджи Кадиром и подлизаться к нему (джек) в расчете получить работу. Этот подход оказалась успешным, хотя он, должно быть, потребовал от Таиба определенной силы воли, учитывая те высказывания о Хаджи Кадире, которые я слышал от него в других ситуациях[487].

Элемент повиновения в целях самозащиты наиболее очевиден и в том выборе политической партии, который делался довольно многими деревенскими бедняками. Мансур, ещё один «хороший» бедняк, является членом ОМНО, как и Шамсул, на которого он часто работает. В своем объяснении, почему он, человек, появившийся в Седаке относительно недавно, вступил в ОМНО, Шамсул не скрывает, что в этом был прямой расчет на возможные выгоды:

«Я помню от том, что я бедняк, и рассуждаю так: если я вступлю в ОМНО, то смогу зацепиться за работу на богатого человека. Я смогу взять у него работу за деньги. А если я стану на сторону бедняков, они не смогут позвать меня на работу. Мне приходится самому заботиться о своём хозяйстве, вот почему я и дружу со всеми (Сая ингат, сая оран суса. Сая кира лагу ини: Капау мусук Кати[ОМНО], болех менюмпан керджа оран кая, болех амбик упах сама диа. Калау масук себе суса, депа так болех пангил керджа. Сая пунья румах, кена джага. Пасал иту сая беркаван семуа)».

Менее рассудительное объяснение логики выбора партии даже сложно представить – точно так же выглядела бы и формула перехода из одной партий в другую, если бы логика выгод была обратной.

В качестве примеров, иллюстрирующих расчеты, которые часто лежат в основе членства в ОМНО, можно обратиться к двум недавно состоявшимся в Седаке «обращениям» в иную политическую веру. Дзулкифли бин Хаджи Вахаб является выходцем из семьи убежденных сторонников ПАС, живущей в другой деревне, но в 1979 году он решил перейти в ОМНО. В ответ на свой вопрос, почему он так поступил, я услышал ответ, что «в ОМНО немного лучше – там есть развитие»: под последним Дзулкифли подразумевает государственные субсидии. ПАС, добавляет он, «не может сделать ничего». Для самого Дзулкифли поощрение заключалось в небольшой субсидии в 200 ринггитов по Программе деревенского благоустройства, тогда как его брат Бакри, живущий по соседству и остающийся в ПАС, не получил ничего. Карим, ещё один недавний «перебежчик», объяснял мне, что если бы он остался в ПАС, то «было бы трудно просить о помощи (бантуан)» и «трудно попасть на приём к директору начальной школы [по поводу специальной субсидии из школьных средств для его детей]». По словам Карима, он ушел из ПАС, потому что «там не оказывалось никаких услуг (джаса)», тогда как ОМНО предоставляет «много услуг». И всё же Карим, возможно, ведёт двойную игру, поскольку Шукур и Хаджи Кадир утверждают, что он по-прежнему голосует за ПАС, хотя и уплатил взносы в ОМНО. «Это умный человек, он действительно наш последователь», заключает Хаджи Кадир. Так ли это, непонятно, а сам Карим не намерен вносить ясность в данный вопрос. Впрочем, не подлежит сомнению следующий момент: для каждого жителя Седаки вполне приемлемо, что кто-то из односельчан – в особенности это касается бедняков – может пожелать скрыть свою партийную принадлежность, чтобы претендовать на те блага, которые способно предоставить номинальное членство в партии власти. Именно так уже поступили в собственных интересах Рокиах и Хамзах.

Во многом та же самая логика власти и выгод преобладает в утверждениях рядовых членов ОМНО, что, вступая в эту партию, они попросту хотят быть «на стороне большинства» или «хотят получать льготы». Довольно многие дают понять, что стать на сторону партии власти – это самый безопасный способ поведения: в таких соображениях ожидания получить какие-то выгоды сочетаются с определённой долей страха. Например, Абдул Рахман так объяснял, почему он является членом ОМНО: «Я вижу, [кому принадлежит] власть (куаса), каждый день, что я живу на свете под дланью раджи[488]». Привести какие-либо основания для присоединения к ОМНО, продиктованные общественными интересами, вообще способны не более шести-семи селян, причем большинство из них являются членами деревенского комитета.

Принуждение к почтительности, покорности и политической конформности в Седаке ощутимо и самоочевидно для всех вовлеченных в соответствующие процессы. Учитывая то, что проявляющих покорность ждут вознаграждения, не приходится удивляться, что довольно многие селяне предпочли жить в соответствии со стереотипом «бедняков, пользующихся уважением». Возможно, более удивительным выглядит другой факт: то, что слишком уж много остальных держались довольно отчужденно и отдаленно, сохраняя членство в ПАС, редко заискивая перед деревенским комитетом или богатыми земледельцами, а в некоторых случаях и превращаясь в образцовых «неблагонадёжных» бедняков. Однако даже для тех, кто проявляет подчинение, последнее является рутинным в том смысле, что оно имеет расчётливый характер и не содержит иллюзий.

В этом смысле между рутинным подчинением и рутинным сопротивлением присутствует поразительная аналогия. Если рутинное подчинение осуществляется с расчётливым представлением о структуре власти и распределении вознаграждений в деревне, то рутинное сопротивление функционирует аналогичным образом. Кроме того, рутинное сопротивление точно так же, как и рутинное подчинение, позволяет избегать ненужных рисков. Почти все разновидности сопротивления, с которыми мы встретились в Седаке, представляют собой сопротивление, довольно результативно «заметающее собственные следы». Пренебрежительное невнимание к человеку, идущему навстречу по деревенской дороге, можно в дальнейшем объяснить спешкой или рассеянностью. Ситуацию, которая выглядит бойкотом работ по пересадке риса, можно обосновать задержкой по времени или сложностями с комплектованием рабочей бригады. А что касается таких действий, как воровство, диверсии и вандализм, то они, конечно же, совершенно анонимны. Таким образом, несмотря на присутствие в Седаке изрядного объема сопротивления, здесь практически отсутствуют те, кто публично заявляет о себе в качестве протестующих и смутьянов.

Даже те рассмотренные выше формы сопротивления, которые в большей степени имеют чисто символический характер – злонамеренные сплетни, порча репутации, выдумывание прозвищ и распускание слухов, – следуют той же самой схеме[489]. В конечном итоге, сплетни почти по определению представляют собой историю, рассказанную за глаза о каком-то третьем лице; как только сплетни начинают распускаться, они превращаются в анонимный сюжет без автора, зато со множеством распространителей. Хотя злонамеренные сплетни никоим образом не демонстрируют уважение к тем или иным лицам, они действительно уважают более масштабный нормативный порядок, в рамках которого они функционируют. За каждой отдельной сплетней, которая выступает не просто новостью, стоит неявное утверждение о каком-то нарушенном правиле или норме. Достойным сплетен то или иное событие, по сути, делает лишь нарушение ожидаемого поведения. Упомянутые правило или норма зачастую формулируются или принимают осознанный вид только самим фактом нарушения. В этом смысле содержание нормы определяется отклонением от неё. Например, все могут не обращать внимания на преобладающий дресс-код, пока не произойдет его нарушение, которое спровоцирует суждение о том, что именно является подобающим[490]. Правила грамматики, известные нам совершенно интуитивно, не замечаются до тех пор, пока в чьей-либо речи или на письме не совершается очевидная ошибка. В Седаке значительная часть сплетен и клеветы, связанных с классовыми отношениями, выступает призывом бедняков к соблюдению норм в таких сферах, как земельная аренда, щедрость и благотворительность, предоставление работы и организация пиршеств, – тех норм, которые считались само собой разумеющимися до перехода к двойным урожаям. В то же время сам факт, что сплетни порочат репутацию, утверждает и повышает в статусе некое правило, которое когда-то было общепринятым. Сплетня никогда не бывает «незаинтересованной» – она всегда представляет собой попытку какой-либо группы (класса, фракции, семьи) продвинуть свои требования и интересы против требований и интересов других. Однако эта манипуляция правилами может быть успешной лишь в той степени, в какой происходит обращение к общепринятым стандартам поведения. Таким образом, сплетня выполняет свою вредоносную работу в качестве заведомо слабой социальной санкции, оставаясь в большей или меньшей степени в пределах установленных нормативных рамок. В этом отношении использование сплетен бедняками также демонстрирует своего рода осмотрительность и уважительность, пусть и имеющие манипулятивную природу.

В таком случае сплетни как форма сопротивления представляют собой своеобразный демократический «голос» в условиях, когда власть и возможные репрессии делают опасными открытые проявления неуважения. Богатые, конечно же, могут не скрываясь демонстрировать своё презрение к «недостойным беднякам» гораздо свободнее. Однако для последних именно сплетни выступают способом выражения собственного мнения, презрения и неодобрения, минимизируя при этом риски быть вычисленным и подвергнуться репрессиям. Злонамеренные сплетни в Седаке символически подрывают репутацию богатых точно так же, как анонимные ночные кражи наносят ущерб их имуществу. Общее воздействие такого «ощипывания» на структуру власти не слишком заметно, однако это один из немногих доступных подчиненному классу способов облечь практику сопротивления в надёжное маскировочное покрытие внешнего подчинения.

Нет никаких сомнений, что в силу своей осторожности и анонимности сопротивление в Седаке уступает контроль над «публичной сценой» деревенской элите. Избегающая каких бы то ни было прямых и открытых нападений – как символических, так и материальных, – контролируемая элитой модель публичного взаимодействия сохраняет своё превосходство. Важность доминирования того поведения, которое происходит на сцене, можно оценить, просто представив себе суматоху, которая наверняка бы последовала, если бы селяне, пытавшиеся реализовать необъявленный бойкот, открыто и публично взяли на себя обязательство действовать в рамках этого курса, либо если бы те, кто в приватном порядке осуждал злоупотребления в ходе ПДБ, открыто осудили деревенский комитет во время сельского схода. То обстоятельство, что бедняки решили не сжигать за собой мосты, совершенно понятно, но их осмотрительность сохраняет внешнюю благопристойность, которая обслуживает символические интересы богатых. Внешние стороны важны[491], а «уступки из вежливости (politesse) всегда содержат в себе уступки политические (politiques)», как удачно заметил Пьер Бурдьё[492].

Однако символические «взносы», которые бедняки таким способом выплачивают официально заведенному в деревне порядку, выступают не просто реакцией страха и самосохранения. Например, когда бедняки обращаются к более состоятельным односельчанам, рассчитывая получить от них землю в аренду, работу, заём или благотворительные услуги, они обычно заходят очень издалека, так что главный вопрос задаётся по сути лишь после того, как благоприятный ответ практически гарантирован. Если же ответ, скорее всего, будет отрицательным, подступы к постановке главного вопроса будут без лишнего шума прекращены. Именно так бедняку удастся избежать решительной и унизительной отповеди со стороны богача – а заодно и такой ситуации, когда прямой вопрос предоставил бы богачу возможность отвергнуть правомерность самой просьбы. Как мы уже видели, бедные вынуждены защищать справедливость прежних принципов помощи (толон), поэтому в их интересах избегать создания ситуаций, в которых эти принципы могут быть публично и окончательно денонсированы[493].

Разумеется, при более масштабном рассмотрении все эти формы сопротивления наподобие сплетен и очернения репутации, подразумевающие обращение к общим нормативным стандартам, неуклонно теряют свою санкционирующую силу. Трансформации производственных отношений в сфере рисоводства, значительно снизившие ценность бедных домохозяйств в качестве источника арендаторов и рабочей силы, одновременно привели к тому, что их мнения стали менее значимы. Всё больше и больше богатых теперь могут без последствий игнорировать то, что именно думают о них бедные односельчане, поскольку богатые последовательно оказываются вне досягаемости социальных санкций, которые больше не подкрепляются экономической властью. В этом отношении «политика репутации» утратила значительную часть своей силы в качестве оружия бедняков. Эту ситуацию можно метафорически сформулировать примерно так: часть социального арсенала бедняков состоит из устаревшего оружия, и сколь бы практичным оно ни было до перехода к двойным урожаям, теперь это оружие меньше подходит для той неблагоприятной новой местности, на которой они ведут сражение.

Конформность и частичный репертуар высказываний

В отношениях с более влиятельными односельчанами или людьми из-за пределов деревни бедняки Седаки почти всегда надевают защитную маску, которая легко различима как в их конформности, так и в их сопротивлении. Например, Хамзах скрывает свою ярость в момент, когда Хаджи Кадир ему недоплачивает, но дома, в уединенной обстановке, выплёскивает гнев на несправедливое отношение к себе. В свою очередь, Пак Ях послушно идет на пиршество к Басиру, несмотря на то что закипает от гнева, поскольку его не включили в список на получение субсидий по программе благоустройства деревни. Попытка бойкотировать крестьян, которые использовали машины, была представлена как задержка во времени работ по пересадке риса – позиция, от которой можно отказаться и отмежеваться. Ситуация, которая тянула на забастовку с требованием повысить плату за работы на молотьбе, разыгрывалась так, будто работники либо заболели, либо внезапно вспомнили о каких-то прежних обязательствах. Публичное взаимодействие между богатыми и бедными, сильными и слабыми попросту не обнаруживает «полный репертуар высказываний (transcript)» по поводу классовых отношений в Седаке. Чтобы выйти за пределы той сферы, в которой преобладают наигранные позы и притворство, мне действительно требовалось разговаривать с бедняками наедине или в небольших компаниях, где они находились среди друзей. Только в этом случае и можно было ознакомиться с той составляющей полного репертуара высказываний, которая создала бы угрозу для средств к существованию бедняков, если бы была открыто заявлена в иных ситуациях.

То, что бедные неизбежно кривят душой, оказываясь лицом к лицу с властью, едва ли удивительно. Сокрытие своих подлинных мыслей повсеместно и почти всегда является характерной и необходимой позой подчиненных классов – именно этот факт делает ещё более примечательными те редкие и угрожающие моменты, когда поза отбрасывается. Ни один подробный рассказ о жизни подчиненных классов не может обойти стороной различие между тем, что говорится «за кулисами», и тем, о чём можно без последствий заявлять открыто. История французского фермера-арендатора по прозвищу Старый Тьеннон, родившегося в 1823 году и умершего в начале XX века – один из самых впечатляющих устных сюжетов, которые когда-либо удавалось собрать воедино, – буквально наполнена рассказами о проглоченных обидах[494]. В своих повседневных контактах с землевладельцами, инспекторами, чиновниками и могущественными дворянами этот человек проявлял осторожность, надевая на себя публичную маску почтительности и уступчивости и держа свои опасные мнения при себе:

«Когда он [землевладелец, согнавший с земли отца рассказчика] проезжал через Ле-Кро, направляясь в Мельер, то обычно останавливался, чтобы поговорить со мной, и я заставлял себя выглядеть дружелюбно, несмотря на презрение, которое к нему испытывал»[495].

Старый Тьеннон не понаслышке знал об опасностях чистосердечия благодаря опрометчивости своего отца:

«Мой отец, обычно занимавшийся уходом за лошадьми и другими подобными делами, никогда не упускал случая сообщить хозяину, как досадно было остаться дома, когда в разных других местах нужно было так много сделать. Он был абсолютно несведущ в искусстве притворства, столь необходимом в жизни»[496].

Вероятно, именно это необходимое «искусство притворства» во многом объясняет специфику значительной части консервативной историографии крестьянства. Поскольку источники почти неизменно создаются классами, стоящими выше крестьянства в социальной иерархии, их авторам – совершенно независимо от их идеологических намерений – удастся заметить, скорее всего, лишь тот осторожный и почтительный вид, который крестьяне принимают в присутствии власти. То, что может быть описано в источниках на этой основе, не является ложью, но это в лучшем случае частичная и сбивающая с толку правда, выдающая занятую в силу необходимости позу за всю реальность. В таких случаях перед нами возникает картина сельского общества, искаженная таким способом, который Э. П. Томпсон описывал применительно к Англии XVIII века:

«На поверхности всё предстает как консенсус, почтительность и компромисс; иждивенцы униженно просят о милостях; любая деревенщина бьёт челом; ни одно слово против достославной Ганноверской династии или конституции Славной революции не нарушает спокойствия уютных вод иллюзии. Но затем мы попадаем на какой-то неприметный или скрытый этаж, с которого внезапно на какое-то мгновение видим яростное злословие якобитов или левеллеров. Ни пиетет, ни проклятия не следует принимать за указания на окончательную истину – обстоятельства и подсчёт выгод допускают, что и то и другое может исходить из одного и того же разума»[497].

Даже такого внимательного наблюдателя, как Эмиль Золя, подобная логика рассуждений привела к представлению о крестьянстве как о классе, который колебался между презренной беспрекословной почтительностью и насильственным бесчинством. В такой картине отсутствует основательная середина, в которой конформность зачастую выступает осознанной стратегией, а сопротивление – тщательно перестрахованными действиями, избегающими противостояний по принципу «всё или ничего». Если бы Золя повнимательнее взглянул на почтительность, то смог бы заметить нечто ставшее почти лейтмотивом современных исследований рабства. А именно – разрыв между убеждениями и ценностями, которые могли находить выход в безопасной обстановке невольничьих бараков, и которые эти же невольники – мужчины и женщины – демонстрировали своим типично осмотрительным поведением перед лицом власти[498]. Именно такие принципиальные соображения заставили одного проницательного социолога отвергнуть все те концепции почтительности, которые усматривают в нём некий атрибут или отношение людей, и настаивать на том, что почтительность необходимо рассматривать как «форму социального взаимодействия, которое происходит в ситуациях, связанных с отправлением традиционной власти»[499].

Дело в том, что ситуации, заряжённые властью, почти всегда неискренни: процесс отправления власти почти всегда загоняет ту или иную часть полного протокола в подполье. Поправки на исключительные моменты неконтролируемого гнева или отчаяния необходимо делать всегда, однако нормальная тенденция будет заключаться в том, что при столкновениях с теми, кто облечён властью, зависимое от них лицо раскрывает лишь ту часть своего полного репертуара высказываний, обнаружить которую и безопасно, и уместно. Что именно является безопасным и уместным, конечно же, устанавливается облечёнными властью в довольно одностороннем порядке. Чем больше неравенство сил между двумя сторонами, тем большая часть полного репертуара высказываний, скорее всего, окажется скрыта[500].

Таким образом, возможно представить континуум ситуаций, начиная от свободного диалога между равными, близкого к тому, что Юрген Хабермас назвал «идеальной речевой ситуацией»[501], и вплоть до концлагеря, где бóльшая часть репертуара высказываний жертв загоняется в подполье, после чего остается лишь искусственная пародия на стереотипную напыщенную почтительность, порожденная смертельным страхом. А в наиболее экстремальных ситуациях наподобие террора, который устраивал Калигула, где нет никаких правил допустимого, может быть скрыт и весь репертуар высказываний – в таких случаях от него остается лишь паралич. Между этими крайностями располагается множество более распространенных ситуаций, в которых обычно оказываются подчиненные классы: начальник и работник, землевладелец и арендатор, сеньор и крепостной, хозяин и раб. В каждом из этих случаев более слабая сторона едва ли выскажет то, что у неё на уме; некая часть полного репертуара высказываний будет удержана в пользу «перформанса», что соответствует ожиданиям облечённых властью[502].

Но если наша задача заключается в том, чтобы получить для анализа нечто большее, чем просто этот перформанс, потребуется отправиться за кулисы, где маски могут быть сняты – по меньшей мере частично. Применительно к рабам это означает переместиться из «большого дома» – жилья хозяина – в помещения для проживания невольников, а применительно к рабочему классу – от имеющих инсценированный характер встреч между богатыми и бедными в относительную приватность дома или компании нескольких близких друзей. Именно в этих ситуациях «без масок» то, что привычно подвергается цензуре, наконец частично прорывается на обозрение. Как мы уже видели, значительная часть этого содержимого находится в прямом и резком противоречии с происходящим на сцене властных отношений – например, Хаджи Кадир превращается в Пака Чети. Взаимосвязь между этим лишенным масок, или закулисным репертуаром и тем репертуаром, который исполняется на главной сцене, имеет самое непосредственное отношение к проблеме ложного сознания. Подозреваю, что значительная часть этнографических материалов, подкрепляющих концепции «мистификации» и «идеологической гегемонии», попросту представляет собой результат допущения, что репертуар высказываний в ситуациях, заряженных властью, и есть полный репертуар высказываний. Однако за исключением тотальных институтов, наподобие концлагеря, большинство подчиненных классов способны время от времени возвращаться в не столь ограничивающий свободу социальный антураж. Аргументация в пользу ложного сознания ослабевает в той мере, в какой обнаруживаемый здесь репертуар высказываний заметно отличается от того репертуара, который обнаруживается в контексте властных отношений, или же вовсе его отрицает[503].

Что же касается сильных мира сего, то их публичный репертуар высказываний, вероятно, будет в большей степени совпадать с их полным репертуаром, нежели в случае слабых. В конечном итоге, благодаря своей власти они более вольны говорить то, что думают, относительно безнаказанно. Разака можно без последствий и публично оскорбить таким способом, который не пройдет с Хаджи Кадиром или Басиром. И всё же сильные мира сего тоже несколько ограничены как надлежащим уважением к собственной репутации – товару, имеющему снижающуюся, но реальную ценность, – так и желанием сохранить «театр» власти. Именно поэтому они станут сурово критиковать многих деревенских бедняков в уединении собственных домов, но редко сделают это в лицо. Это также не вызывает удивления. Репертуар высказываний директора завода в разговоре с рабочими отличается от того, что он говорит в безопасности собственного окружения. Репертуар высказываний рабовладельца, когда он обращается к своим рабам, отличается от его неосторожных реплик в беседе с другими рабовладельцами за ужином. Лишь при сравнении «неотредактированного» репертуара высказываний элит с аналогичным репертуаром подчинённых классов и обнаруживается та степень взаимного притворства, которая преобладает в контексте властных отношений. В обычном повседневном протекании классовых отношений эти неотредактированные репертуары никогда не находятся в прямом контакте. В прямую конфронтацию эти репертуары и подразумеваемые ими действия вступают только в редкие моменты исторических кризисов. Когда это происходит, часто звучат предположения, что появилось некое новое сознание, новая ярость, новая идеология, которая трансформировала классовые отношения. Однако гораздо более вероятно, что это новое «сознание» уже присутствовало в неотредактированном репертуаре высказываний, и сама ситуация изменилась таким образом, что позволяет одной или обеим сторонам или требует от них действовать на данном основании.

И богатые, и бедные в Седаке, конечно же, осознают, что происходящее в сфере властных отношений – это ещё не вся история. Они подозревают и зачастую знают, что значительная часть того, о чём говорится в деревне, происходит у них за спиной. Однако их знания не являются симметричными. По меньшей мере здесь у бедных имеется небольшое преимущество – если это слово тут уместно – в области информации. Судя по тем высказываниям бедняков, которые приводились выше, они многое знают о том, что именно думают о них богатые. Их более значительные знания обусловлены не только тем обстоятельством, что деревенская элита может говорить о бедных более свободно и пренебрежительно, но и тем, что для бедных попросту важнее и принципиальнее обращать внимание на всё происходящее вокруг. Богатым, напротив, меньше известно о неотредактированном репертуаре высказываний бедных, поскольку последние более скрытны, а богатые могут позволить себе пропускать всё это мимо ушей. Зная меньше, они вольны подозревать худшее. Но они и в самом деле знают, что не могут с легкостью проникнуть за наигранную позу притворства, хотя и ощущают, что за публичными повседневными ритуалами почтительности и уважения скрываются презрение и гнев. Богатые находятся в той самой ситуации господина, которая представлена Гегелем в его диалектике господина и раба[504]. Само отправление власти препятствует тому, что деревенская элита когда-нибудь узнает, что же на самом деле думают их более бедные односельчане, – и это в глазах элиты нарушает ценность ритуального подчинения и почтительности бедняков. Возможно, именно в силу этой причины наиболее властные элиты прошлого столь часто наделяли свои низшие классы всевозможными злонамеренными силами и намерениями, исходящими из желания возмездия[505]. Ситуация в Седаке не дошла до таких крайностей, однако по форме качественно схожа. Деревенские элиты подозревают бедняков в худшем – в анонимном воровстве, клевете, неблагодарности и притворстве. Однако их страх имеет реальное основание в природе локальных властных отношений[506].

Что такое сопротивление?

Итак, в Седаке мы встретились с обескураживающим диапазоном разновидностей сопротивления и подчинения. При этом установить, где заканчивается подчинение и начинается сопротивление, непросто, поскольку обстоятельства заставляют многих бедняков облекать своё сопротивление в публичный язык конформности. Если обратиться к словарной дефиниции глагола сопротивляться: «Прилагать усилия с целью противостояния или противодействия силе или воздействию чего-либо», – то как можно квалифицировать то изощрённое сочетание внешнего подчинения и нерешительного сопротивления, которые были задействованы в попытке бойкотировать земледельцев, использующих комбайны? На уровне публично доступной информации никакого бойкота не было, и всё же на каком-то другом уровне это действительно была забастовка трудящихся, пусть и окончившаяся неудачно. Но остаются и другие проблемы. Можно ли считать сопротивлением такие индивидуальные действия, как воровство или убийство скота, даже если они не предполагают каких-либо коллективных акций и не бросают открытый вызов базовой структуре собственности и господства? Можно ли назвать сопротивлением такие преимущественно символические действия, как бойкот праздничных пиров или очернение чьей-либо репутации, хотя они, судя по всему, никак или почти никак не влияют на распределение ресурсов? За каждым из этих вопросов стоит тот, что вынесен в заглавие этого раздела: что такое сопротивление? А если сформулировать его точнее, поскольку дефиниции представляют собой исследовательские инструменты, а не цели в себе, то что именно в соответствии с нашими задачами было бы практично считать актами сопротивления?

В первом приближении можно утверждать, что классовое сопротивление включает любые действия (любое действие) представителей (отдельного представителя) подчинённого класса, которые направлены либо на смягчение, либо на отрицание требований (например, арендной платы, налогов, признания авторитета), выдвигаемых к этому классу вышестоящими классами (например, землевладельцами, крупными земледельцами, государством), или на выдвижение собственных притязаний (например, на работу, землю, благотворительность, уважение) по отношению к этим вышестоящим классам. Хотя это определение, как мы ещё увидим, не лишено проблем, у него действительно имеется несколько преимуществ. Оно сосредоточено на материальном основании классовых отношений и классовой борьбы. Оно допускает как индивидуальные, так и коллективные акты сопротивления. Оно не исключает те формы идеологического сопротивления, которые бросают вызов господствующему определению ситуации и утверждают различные стандарты справедливости и равенства. Наконец, это определение делает акцент на намерениях, а не на последствиях, признавая, что многие акты сопротивления могут не достичь предполагаемого результата.

Там, где присутствуют веские доказательства намерения, стоящего за действием, доводы в пользу присутствия сопротивления соответствующим образом усиливаются. Например, вполне очевидно, что женщины из трудовых бригад собирались отказать крестьянам, которые пользовались машинами, в услугах по пересадке их риса и тем самым хотели заставить их вернуться к ручному сбору урожая. Взаимопомощь среди бедняков, препятствующая тому, чтобы между ними возникала конкуренция за права аренды, также явно направлена на предотвращение схватки, которая в дальнейшем навредит всем арендаторам. В каждом из этих случаев намерения не выводятся напрямую из действия, а проистекают из тех объяснений, которые участники ситуаций дают своему поведению. В случае «речевых актов» наподобие очернения репутации или злонамеренных сплетен, направленных против богатых селян, действие и намерение сливаются в единое целое; в осуждения в адрес скупых богачей вписано намерение призвать их к иной норме поведения – либо в противном случае их социальное положение и влияние будет уничтожено.

Однако обязательное требование, заключающееся в необходимости продемонстрировать, что акты сопротивления имеют преднамеренный характер, создает гигантские трудности для описания целой сферы занятий крестьян, которая в Седаке и других местах часто считалась сопротивлением. Обратимся для примера к такому вопросу, как воровство или хищения. Как следует называть бедняка из Седаки, который «присвоил» мешок риса с поля богача – вором tout court [просто-напросто – фр.] или ещё и человеком, который оказывает сопротивление? Как назвать действия молотильщика, который озабочен тем, чтобы оставить много риса на колосьях для своих жены и детей, которые подберут их завтра, – случаем мелкой кражи или актом сопротивления? Здесь возникает две проблемы. Во-первых, это прикладная проблема получения доказательств намерений, стоящих за поступком – что именно он означает для совершающего его лица? Сама природа указанных начинаний такова, что актор едва ли признается в совершении самого действия, не говоря уже об объяснении того, что конкретно он имел в виду. То обстоятельство, что некоторые бедняки в Седаке видели в подобных кражах своеобразное принесение в дар закята, может считаться косвенным доказательством того, что такие воры полагают, будто берут причитающееся им по праву, однако вряд ли этот момент имеет решающее значение. Таким образом, мы можем выявить набор разделяемых всем социальным классом убеждений, которые легитимируют воровство или хищения, однако возможность обнаружить убеждения совершающего их актора представится в редких случаях. О трудностях в доступе к «репертуару высказываний» мелких воришек (в особенности тех, которых ещё не поймали), к сожалению, хорошо известно.

Вторая проблема касается более масштабных вопросов дефиниций и анализа. Мы склонны осмыслять сопротивление как действия, которые подразумевают по меньшей мере некоторые краткосрочные индивидуальные или коллективные жертвы ради достижения более долгосрочной практической цели. Очевидными примерами здесь выступают непосредственные потери от забастовок, бойкотов или хотя бы отказа конкурировать с другими представителями собственного класса за землю или работу. Но когда дело доходит до таких действий, как воровство, мы сталкиваемся с сочетанием немедленной индивидуальной выгоды и чего-то, что может выступать сопротивлением. Как здесь рассудить, какая из двух указанных целей является главной или решающей? На кону тут стоит не мелкий вопрос дефиниций, а интерпретация целого диапазона действий, которые исторически, на мой взгляд, и лежат в основе повседневных классовых отношений. Английский браконьер XVIII века, возможно, сопротивлялся притязаниям джентри на права собственности на охотничью дичь, но при этом почти в той же степени был заинтересован в рагу из кролика. Рабы на юге США до Гражданской войны, тайно резавшие свиней своих хозяев, возможно, утверждали собственное право на достойное существование, но с тем же успехом, несомненно, потворствовали своему пристрастию к жареному мясу. Крестьянин из Юго-Восточной Азии, прятавший свой рис и имущество от мытаря, возможно, протестовал против высоких налогов, но точно так же явно заботился о том, чтобы у его семьи было достаточно зерна до следующего урожая. Крестьянин-призывник, дезертировавший из армии, возможно, был против войны, но точно так же, несомненно, спасал свою шкуру, убегая с фронта. Какой из этих неразрывно связанных мотивов следует принять в качестве первоочередного? Даже если бы у нас была возможность спросить об этом самих акторов и даже если бы они могли ответить чистосердечно, совершенно непонятно, удалось бы им дать какое-либо четкое определение. Исследователи рабства, которые наиболее тщательно изучали этот вопрос (хотя бы из тех соображений, что подобные формы самопомощи зачастую были единственным вариантом, имевшимся в распоряжении рабов), как правило, не принимали подобные действия за «реальное» сопротивление в силу трех причин. Все они перечислены в следующем анализе «бунтарского духа» рабов у Джеральда Маллина:

«При рассмотрении этих наблюдаемых различий в поведении рабов исследователи обычно задаются вопросом о том, являлась ли определенная манера бунтовать сопротивлением отдельным злоупотреблениям рабства или же реальным сопротивлением рабству как таковому. При рассмотрении поведения рабов в свете его политического контекста выясняется, что те, кто выполнял самую чёрную работу – а именно невольники, трудившиеся в полевых условиях, – делали её спустя рукава. Если говорить в целом, то их „лень“, „мартышкин труд“ и мелкие кражи представляли собой некую ограниченную(а возможно, и потворствующую их желаниям) разновидность бунтарства. Их реакции на неожиданные злоупотребления или внезапные изменения в повседневном распорядке плантаций были в лучшем случае лишь символическимиактами, направленными против рабства. Однако организованныеи систематическиеначинания плантационных рабов, направленные на то, чтобы нарушить функционирование хозяйства, их непрестанныедействия по нанесению значительного ущерба урожаю и складам, а также коллективныеночные грабежи, благодаря которым наполнялся товарами чёрный рынок, имели более „политический“ характер по своим последствиям и представляли собой сопротивление рабству как таковому»[507].

Позиция Юджина Дженовезе по данному вопросу отличается в ряде важных деталей, однако и он настаивает на различии между предполитическими формами сопротивления и более существенным сопротивлением системе рабовладения. Как демонстрирует следующий фрагмент из работы Дженовезе, он усматривает это различие как в области последствий, так и в области намерений:

«Строго говоря, лишь восстание представляло собой политическое действие, которое кое-кто предпочитает определять как единственное подлинное сопротивление, поскольку только оно напрямую бросало вызов власти этой системы. С этой точки зрения, те действия, которые другие исследователи именуют „повседневным сопротивлением рабству“ – хищения, враньё, притворство, уклонение от работы, убийства, детоубийства, самоубийства, поджоги, – в лучшем случае можно квалифицировать как предполитические, а в худшем – как аполитичные… Однако „повседневное сопротивление рабству“, как правило, подразумевало приспособление к нему и не имело никакого смысла, кроме как при условии принятия статус-кво, нормы которого в том виде, как они воспринимались или определялись рабами, нарушались соответствующими действиями»[508].

Объединяя эти накладывающиеся друг на друга точки зрения, мы получаем нечто вроде противопоставления реального сопротивления, с одной стороны, и чисто символических, ситуационных или даже эпифеноменальных действий, с другой. Утверждается, что реальное сопротивление (а) имеет организованный, систематический и кооперативный характер, (b) основано на принципах или бескорыстно, (с) несёт революционные последствия и/или (d) воплощает идеи или намерения, которые отрицают основание господства как такового. Напротив, чисто символические, ситуационные или эпифеноменальные действия являются (а) неорганизованными, несистематическими и индивидуальными, (b) конъюнктурными и своекорыстными, (с) не имеют революционных последствий и/или (d) подразумевают по своему намерению или смыслу приспособление к системе господства. Данные различия важны для любого анализа, целью которого является попытка очертить различные формы сопротивления и продемонстрировать, как они связаны друг с другом и с той формой господства, в которой они имеют место. Категорически не соглашусь с утверждением, что формы сопротивления второго типа в конечном счёте являются ничтожными или несущественными, тогда как реальное сопротивление могут составлять лишь первые. Эта позиция, на мой взгляд, даёт совершенно превратное толкование самогó основания экономической и политической борьбы, которую в каждодневном режиме ведут подчинённые классы – не только рабы, но и крестьяне и рабочие – в условиях репрессий. Данная точка зрения основана на ироничном сочетании как ленинистских, так и буржуазных исходных допущений относительно того, что именно конституирует политическое действие. Ниже мы рассмотрим первые три парных сравнения, а последний – самый важный – вопрос о том, являются ли намерения приспособленческими или революционными, будет затронут лишь вкратце – рассмотреть его более подробно нам предстоит в следующей главе.

Начнём с вопроса о тех действиях, которые являются «своекорыстными», индивидуальными и неорганизованными. В логику Дженовезе и в особенности Маллинза встроена гипотеза, что подобные действия в силу самой своей природы не имеют революционных последствий.

Возможно, зачастую так и есть, но столь же верно и то, что в современную эпоху едва ли обнаружится хоть одна революция, которую можно успешно объяснить без указания именно на такие действия, когда они происходят в массовом масштабе. Для примера рассмотрим такую тему, как дезертирство из армии и та роль, которую оно сыграло в ходе революций.

Ярким примером является Русская революция. Летом 1917 года нарастающее дезертирство из армии, рядовой состав которой преимущественно формировали крестьяне, было существенной и неотъемлемой частью революционного процесса как минимум в двух отношениях. Во-первых, именно благодаря крестьянам состоялся крах армии – основного института репрессий царского государства, унаследованного Временным правительством, – института, который подавил предшествующие революционные волнения, состоявшиеся в 1905 году. Во-вторых, дезертиры внесли непосредственный вклад в революционные процессы в сельской местности, участвуя в захватах земли во всех основных губерниях европейской части России. При этом совершенно очевидно, что бегство из царских войск, напоминавшее кровопотерю, было в значительной степени «своекорыстным», «неорганизованным» и «индивидуальным», хотя количество людей, которые бросали оружие и отправлялись домой, исчислялось многими тысячами[509]. Июньское наступление против австро-венгерской армии захлебнулось с огромными потерями солдат и офицеров; хлебные пайки были урезаны, а на фронте вводились «постные дни»; к тому же солдаты знали, что если они останутся на передовой, то могут упустить шанс извлечь выгоду из захватов земли, начавшихся в сельской местности[510]. Дезертирство давало призывникам-крестьянам возможность спасти собственную шкуру и вернуться домой, где был хлеб – а теперь появилась и доступная земля. Риски были минимальны, поскольку дисциплина в армии распалась. Более «своекорыстное» сочетание целей представить трудно, но именно благодаря таким целям, преследуемым неорганизованными массами солдат-крестьян, которые устроили себе «самовольную демобилизацию», революция и стала возможной[511].

Дезинтеграция русской армии представляет собой лишь один из многих примеров того, как совокупность множества мелких своекорыстных актов неподчинения или дезертирства, не содержавших каких-либо революционных намерений, формировала революционную ситуацию. В том же ключе, несомненно, можно проанализировать и роспуск националистских войск Чана Кайши в 1948 году и армии Южного Вьетнама в 1975 году. При этом акты неподчинения и неповиновения в каждой из этих армий (следует добавить, что аналогичная ситуация имела место и в армии США, находившейся во Вьетнаме) задолго до их окончательного разгрома установили четкие пределы того, что именно могли ожидать и требовать от своих «пехотинцев» контрреволюционные силы[512]. Однако подобное сопротивление, конечно же, не является исключительной прерогативой контрреволюции, что среди прочих обнаружили Джордж Вашингтон и Эмилиано Сапата. Вот фрагмент из воспоминаний бывшего солдата армии сапатистов Педро Мартинеса, на основании которого можно предположить, что в высшей степени личная логика его действий не слишком отличалась от логики солдат царской армии, оставлявших фронт:

«Вот где [в сражении при Тисапане] мне наконец всё стало ясно. Это была ужасная битва: стреляли зверски! Это был совершенно кровавый бой, три дня и три ночи. Правда, меня хватило на один день, а потом я оттуда ушёл. Я оставил армию… Я сказал себе: „Пора бы мне вернуться к жене, к моим маленьким детям. Я убираюсь“… Я сказал себе: „Нет, моя семья – это главное, а они сейчас голодают. Самое время уходить“»[513].

Эта бодрящая откровенность Педро Мартинеса напоминает об отсутствии необходимой взаимосвязи между такими банальными вещами, как действия в целях самосохранения и семейные обязательства, с одной стороны, и банальностью последствий подобных действий, с другой.

Несмотря на то, что последствия действий крестьян в собственных интересах имеют важное значение для любого более масштабного анализа классовых отношений или государства, это не предполагает утверждения, что определение сопротивления следует давать только с указанием на его последствия. Подобная точка зрения сталкивается с невероятными затруднениями – как минимум, в силу «закона непреднамеренных последствий». Многие действия, которые почти всякий рассудительный наблюдатель назвал бы актами сопротивления, могут иметь обратный эффект и приводить к совершенно противоположным результатам, нежели те, что были задуманы. Терроризм революционных движений, явно нацеленных на то, чтобы парализовать государство, может вместо этого привести к ещё более ужасной и долговременной диктатуре. Действенная забастовка крестьянских тружеников, явно направленная на повышение заработной платы и увеличение занятости, способна привести к обратному результату – масштабной механизации производства, в результате которой произойдет ликвидация рабочих мест[514].

Таким образом, проблема уже существующих концепций сопротивления заключается не в том, что им неизбежно приходится иметь дело с намерениями и смыслами, а равно и с последствиями. Скорее, проблема состоит в сбивающем с толку, бесплодном и социологически наивном упорном утверждении о необходимости различать «своекорыстные» индивидуальные действия, с одной стороны, и якобы «принципиальные», бескорыстные и коллективные действия, с другой, исключая первый тип действий из категории реального сопротивления.

Одно дело – настаивать на таких различиях как способе сравнения форм сопротивления и их последствий, однако использовать эти различия в качестве базовых критериев для определения того, что именно составляет сопротивление, – значит упускать сами истоки крестьянской политики.

Неслучайно любые лозунги наподобие «Хлеба!», «Земли!» и «Никаких налогов!», которые столь часто лежат в основе крестьянских восстаний, связаны с базовыми материальными потребностями выживания крестьянского домохозяйства. И едва ли тот факт, что повседневная крестьянская политика и повседневное крестьянское сопротивление (а также, разумеется, повседневное подчинение) проистекают из тех же самых фундаментальных материальных потребностей, должен представлять собой нечто большее, чем простую самоочевидность. Чтобы определить источник сопротивления крестьянского домохозяйства требованиям вербовщиков, сборщиков налогов, землевладельцев и нанимателей, достаточно лишь одного допущения – понятного желания крестьянина выжить, то есть гарантировать себе физическую безопасность, продовольствие и необходимый денежный доход.

Игнорировать своекорыстную составляющую крестьянского сопротивления означает не придавать должного внимания одному неустранимому контексту не только крестьянской политики, но и большей части политики низших классов. Принципиальной силой, вдыхающей жизнь в сопротивление крестьян и пролетариев, выступает именно это слияние эгоизма и противостояния. Когда крестьянин прячет часть своего урожая, чтобы уклониться от налогов, он одновременно набивает свой желудок и забирает зерно у государства[515]. Когда крестьянин-солдат дезертирует из армии, поскольку его плохо там кормят, а дома созрел его собственный урожай, он одновременно заботится о себе и лишает государство пушечного мяса. Когда подобные действия происходят редко и имеют единичный характер, они вызывают мало интереса, но, когда они превращаются в устойчивую воспроизводящуюся модель (даже если они не скоординированы, не говоря уже об организации), перед нами сопротивление. Внутренняя природа – а в некотором смысле и «красота» – значительной части крестьянского сопротивления заключается в том, что оно зачастую предоставляет незамедлительные и конкретные преимущества, одновременно отбирая ресурсы у классов-апроприаторов, и требует небольшой явной организации, а то и вовсе обходится без неё. Упорство и сила такого сопротивления напрямую проистекают из того факта, что оно слишком прочно укоренено в той материальной борьбе, совместным опытом которой обладает социальный класс.

Требование какой бы то ни было «принципиальности» или «бескорыстия» от сопротивления низшего класса не просто утопично – оно ещё и возводит навет на моральный статуса принципиальных материальных потребностей. Ещё более фундаментальный момент заключается в том, что такое требование было бы неверным истолкованием основания классовой борьбы, которая прежде всего представляет собой борьбу вокруг присвоения труда, продукции, собственности и налогов. Сутью политики и сопротивления низшего класса являются проблемы «хлеба насущного». С этой точки зрения, потребление выступает как целью, так и результатом сопротивления и контрсопротивления. Как отмечает Утса Патнаик, «потребление есть не что иное, как исторически „необходимый труд“, та доля в чистом выпуске продукции, которую позволено сохранять мелким производителям в виде результата их борьбы с классами, занимающимися присвоением прибавочного продукта»[516]. В таком случае эгоистичным ядром повседневной классовой борьбы оказываются зачастую оборонительные усилия, направленные на то, чтобы снизить масштабы присвоения или нанести ему поражение[517]. Кому-то из наблюдателей мелкие кражи зерна или хищения на площадке для молотьбы могут показаться ничтожными «адаптационными» механизмами, но с более масштабной точки зрения классовых отношений центральным моментом выступает то, как фактически происходит раздел урожая.

Ещё одно преимущество концепции сопротивления, начинающейся с эгоистичных материальных потребностей, заключается в том, что она гораздо больше соответствует тому, как опыт «класса» впервые переживается самими историческими акторами. Здесь можно лишь всецело присоединиться к той оценке, к которой пришел Э. П. Томпсон на основании собственного прекрасного исследования истории рабочего класса:

«На мой взгляд, в теоретических построениях слишком много внимания уделялось „классу“ (причем значительная часть этого внимания банально неисторична) и слишком мало – „классовой борьбе“. На самом деле именно классовая борьба является первичным, а также более универсальным понятием. Классы, скажем прямо, не существуют как отдельные сущности, которые оглядываются вокруг, обнаруживают класс-неприятель, а затем приступают к борьбе. Напротив, люди оказываются в обществе, структурированном определёнными способами (ключевым из них – но не единственным – выступают производственные отношения), они получают опыт эксплуатации (либо необходимости удерживать власть над теми, кого они эксплуатируют), выявляют точки антагонистических интересов, принимаются за борьбу вокруг этих проблем и в процессе этой борьбы открывают себя в качестве классов, приходят к пониманию этого открытия в виде классового сознания. В реальном историческом процессе класс и классовое сознание всегда являются последней, а не первой стадией»[518].

Материальное основание борьбы, конечно же, невозможно отделить от борьбы за ценности – борьбы идеологической. Кроме того, сопротивление каким-либо требованиям или присвоению означает сопротивление оправданиям и обоснованиям, скрывающимся за конкретными требованиями. В Седаке это идеологическое сопротивление обычно скрывается от публичного взора, но среди бедняков составляет принципиальную часть нормативной субкультуры.

Склонность не придавать значения «индивидуальным» актам сопротивления как чему-то несущественному и приберегать термин «сопротивление» для коллективных или организованных действий столь же необоснованна, как и акцент на «принципиальных» действиях. Подозреваю, что привилегированный статус, которым наделяются организованные движения, проистекает из той или иной из двух политических ориентации. Первая из них – по сути, ленинистская – рассматривает единственно перспективные классовые действия как действия, возглавляемые некой авангардной партией, которая выступает в качестве «генерального штаба». Вторая ориентация более прямолинейно вытекает из знакомой и приоритетной открытой институционализированной политики в том виде, как она реализуется в капиталистических демократиях. Но и в том, и другом случае имеет место превратное понимание социальных и политических обстоятельств крестьянского сопротивления.

Разумеется, индивидуальный и нередко анонимный характер значительной части крестьянского сопротивления в высшей степени совпадает с социологией того класса, в рядах которого оно возникает. Представляя собой подвид «низшего класса», будучи разбросанным по небольшим сообществам и, как правило, лишенным институциональных средств для коллективных действий, крестьянство, скорее всего, станет задействовать те средства сопротивления, которые имеют локальную природу и требуют незначительной координации. В особых исторических условиях, таких как сокрушительные материальные лишения, наличие правовых механизмов защиты открытого политического действия или распад репрессивных институтов (реже вступают в силу все три указанных фактора), крестьянство может превращаться в организованное, политическое и массовое движение – и такие случаи имели место. Однако подобные условия крайне редки и обычно недолговечны, даже если они способствуют революциям. В конкретных обстоятельствах места и времени такой политический сценарий преимущественно попросту исключался. Приверженность индивидуальным и незаметным формам сопротивления не только является чем-то ожидаемым от мелких товаропроизводителей и сельских работников с марксистской точки зрения, но и имеет определенные преимущества. В отличие от иерархических формальных организаций, здесь отсутствуют центр, руководство и какая-либо опознаваемая структура, которую можно переманить на противоположную сторону или нейтрализовать. То, чего не хватает такому сопротивлению в плане центральной координации, можно компенсировать при помощи гибкости и настойчивости. При помощи таких форм сопротивления не получится выиграть ни одного спланированного сражения, однако они восхитительно приспособлены к длительным кампаниям на истощение.

Если бы мы ограничили поиск крестьянского сопротивления формально организованной деятельностью, то он в основном оказался бы тщетным, поскольку в Малайзии, как и во многих других странах Третьего мира, организационные структуры такого рода либо отсутствуют, либо являются порождением творчества чиновников и деревенских элит. В результате мы бы просто упустили из виду значительную часть происходящего. Например, история сопротивления государству малайского крестьянства по-прежнему не написана, но когда и если это произойдет, она не будет представлять собой сюжет, в котором значительную роль играют открытые восстания или формальные организации. Применительно к доколониальной эпохе в этой истории описанию сопротивления, возможно, будет посвящено меньше места, чем бегству крестьян и их уклонению от принудительного труда и множества пошлин и налогов. Для сопротивления колониальному правлению были в гораздо меньшей степени характерны открытые столкновения, нежели намеренное и массовое неподчинение наиболее угрожающим особенностям этого режима. К формам этого неподчинения относились, например, постоянное занижение сведений о размере земельных владений и урожаев для минимизации налогов, неустанное игнорирование любых правил, призванных ограничить посадку и продажу каучука мелкими хозяевами, непрекращающееся заселения первопроходцами новых земель, несмотря на множество запрещающих это законов. Многие из этих практик продолжаются и по сей день. Свидетельства этого сопротивления с избытком представлены в архивах[519], но, поскольку его цель заключалась в избегании государства и правопорядка, а не в нападении на них, оно получило гораздо меньше внимания историков, нежели те довольно редкие и мелкие восстания, которые оказывали гораздо меньшее влияние на ход колониального правления. Даже в развитых капиталистических странах «движения» бедняков происходят преимущественно за пределами сферы формальной политической деятельности[520]. Из этого следует, что при наличии убедительных доводов в пользу таких форм политической деятельности среди бедняков в высокоиндустриализированных городских экономиках, обладающих высоким уровнем грамотности и относительно открытой политической системой, для крестьянства в рамках аграрной экономики, где открытая политическая деятельность резко ограничена, эти доводы окажутся куда более убедительными. Формальная политическая активность может выступать нормой для элиты, интеллигенции и среднего класса, которые в странах Третьего мира, как и на Западе, располагают почти что монополией на институциональные навыки такой деятельности и доступ к ней. Однако было бы наивно ожидать, что крестьянское сопротивление в обычных случаях может или будет принимать такую же форму.

Кроме того, не следует забывать, что формы сопротивления крестьянства являются не просто продуктом социальной экологии этого класса. Параметры сопротивления также отчасти устанавливаются институтами репрессий. В той степени, в какой такие институты выполняют свою работу эффективно, они могут сделать совершенно невозможными любые иные формы сопротивления, помимо индивидуального, неформального и скрытого[521]. Таким образом, совершенно правомерно и даже важно выделять различные уровни и формы сопротивления: формальные и неформальные, индивидуальные и коллективные, публичные и анонимные, бросающие вызов системе господства и нацеленные на предельные выгоды. Однако следует с кристальной ясностью понимать, что актуальному измерению здесь поддается масштаб репрессий, который структурирует доступные сценарии. В зависимости от обстоятельств, с которыми сталкивается крестьянство, характер его действий может колебаться в диапазоне от организованной электоральной активности до насильственных конфронтации, скрытной и анонимной волокиты и воровства. В от дельных случаях это колебание может быть вызвано изменениями в социальной организации крестьянства, но столь же (если не больше) велика вероятность, что к ним приведут изменения в масштабе репрессий. Примеры, когда активность крестьянства насильственными мерами низводилась от открытой радикальной политической деятельности в какой-то один момент к настойчивым спорадическим актам мелкого сопротивления в другой, не единичны. И если относить к «сопротивлению» только открытую деятельность, то в таком случае определение того, что является сопротивлением, а что нет, мы отдадим на усмотрение структуре господства.

Многие из форм сопротивления, рассмотренных выше, могут представлять собой индивидуальные действия, однако это не означает, что они не скоординированы[522]. В данном случае понятие координации, взятое из формальных и бюрократических контекстов, вновь мало поможет пониманию действий в небольших сообществах с плотными неформальными сетями и субкультурами сопротивления внешним требованиям, обладающими разнообразием и исторической глубиной[523]. Например, не будет преувеличением утверждать, что значительная часть народной культуры в рамках крестьянской «малой традиции» сводится к легитимации или даже прославлению именно тех разновидностей труднообнаруживаемых и изворотливых форм сопротивления, которые рассматриваются в этой книге. В малайском обществе эта традиция представлена в цикле «Сан Канчиль» – сказках о мышином олене[524], которые знает любой крестьянин. Мышиный олень является образцовой фигурой «трикстера»: это маленькое и слабое, но ловкое существо выживает и побеждает гораздо более могучих зверей благодаря своему уму, лукавству и изворотливости. Не требуется никаких литературных ухищрений, чтобы распознать в этом персонаже народную метафору необходимых навыков выживания крестьянства. Конечно же, у него есть собственные культурные эквиваленты в народных традициях других некогда подчиненных групп – среди множества подобных персонажей можно, к примеру, назвать Тиля Уленшпигеля и Братца Кролика. Такие фигуры по меньшей мере способствуют той разновидности сопротивления, которая чествуется в следующем выражении чернокожих рабов из Южной Каролины:

«У букра [белого человека] есть план, а у ниггера есть хитрость, и всегда, когда букра идет по плану один раз, ниггер обхитрит его дважды (De bukrah hab scheme, en de nigger hob trick, en ebery time the bukrah scheme once, the nigger trick twice)»[525].

В этом и иных отношениях (возьмем, к примеру, рассказы о бандитах и крестьянских героях, религиозные мифы) крестьянская субкультура способствует тому, что притворство, браконьерство, воровство, уклонение от уплаты налогов и воинской повинности и многое другое обретают поддержку. Народная культура не является координацией в формальном смысле, однако она нередко превращается в «общественное мнение», для создания которого в других, более институционализированных обществах потребовалась бы специальная пиар-кампания[526]. Поразительным для крестьянского общества моментом является то, в какой степени весь спектр сложных занятий – от обмена трудовыми услугами до перемещения домов, от свадебных приготовлений до праздничных пиршеств – координируется сетями взаимопонимания и практики. То же самое касается бойкотов, «переговоров» об оплате труда, отказа арендаторов конкурировать друг с другом или заговора молчания, окружающего кражи. Формальные организации не создаются, поскольку в них нет необходимости, но при этом достигается некая форма координации, предупреждающая о том, что происходящее – это не просто индивидуальное действие.

В свете приведенных соображений ненадолго вернемся к вопросу о намерениях. Относительно многих форм крестьянского сопротивления есть все основания ожидать, что их акторы не будут распространяться о своих намерениях. Их безопасность может зависеть от молчания и анонимности, а эффективность самой этой разновидности сопротивления – от внешнего впечатления подчинения; их намерения могут быть настолько встроены в крестьянскую субкультуру и в каждодневную, само собой разумеющуюся борьбу за пропитание и выживание их хозяйств, что остаются невысказанными. Рыбы не говорят оводе[527].

В некотором смысле их намерения, конечно же, вписаны в сами их действия. Крестьянин-солдат, дезертирующий из армии, своим действием, по сути, «утверждает», что цели данного института, те риски и трудности, которые за собой он влечет, теперь не будут доминировать над его семейными или личными потребностями. Сборщик урожая, ворующий рис у своего нанимателя, «заявляет», что его потребность в рисе более важна, чем формальные права собственности его хозяина.

Полагаю, что, когда речь идет о тех социальных контекстах, где материальные интересы классов-апроприаторов вступают в прямой конфликт с крестьянством (арендная плата, оплата труда, занятость, налоги, воинская повинность, раздел урожая), выводы о намерениях могут делаться из характера самих действий. Это в особенности верно, когда присутствует некая систематическая модель действий, которые смягчают или отрицают притязания на производимый крестьянами прибавочный продукт. Наличие доказательств намерений, разумеется, всегда приветствуется, но не следует ожидать слишком многого. В силу этой причины в том определении сопротивления, которое было приведено выше, делается особый акцент на усилиях по недопущению материальных и символических притязаний со стороны господствующих классов. В конечном итоге, цель крестьянского сопротивления в основном заключается не в прямом свержении или преобразовании системы господства, а в выживании – сегодня, на этой неделе, в этом аграрном сезоне. Обычная цель крестьян, используя меткую формулировку Хобсбаума, заключается в том, чтобы «действовать в рамках системы… с минимальным ущербом для самих себя»[528]. Настойчивые попытки крестьян забрать причитающееся им «по кусочку» могут привести к обратным результатам, могут незначительно смягчить эксплуатацию, могут вынудить пересмотреть пределы присвоения, могут изменить ход последующего развития событий и – реже – способствовать краху системы. Так выглядят возможные последствия, однако намерение крестьян, напротив, почти всегда заключается в сохранении своего существования и живучести. В зависимости от конкретных обстоятельств достижение этой цели может потребовать либо мелкого сопротивления, с которым мы познакомились, либо более выраженных действий по самообороне. Так или иначе, в любом случае классы-апроприаторы будут усматривать в большинстве усилий крестьян грубость, обман, отлынивание, воровство и высокомерие – одним словом, все те штампы, призванные оклеветать многоликое сопротивление.

Должно быть очевидно, что сопротивление – это не просто некие действия, которые крестьяне предпринимают для того, чтобы прокормить себя и свои семьи. Многие из их действий, как мы могли убедиться, следует понимать как подчинение, пусть и скрепя сердце. Выживание в качестве мелких товаропроизводителей или батраков может побудить некоторых крестьян спасаться в ущерб своим товарищам. Бедный безземельный батрак, который крадет рис у другого бедняка или предлагает более высокую цену за аренду его земли, решает задачу выживания, но определенно не сопротивляется в соответствии с тем определением, которое было приведено выше. Один из ключевых вопросов, который следует ставить применительно к любой системе господства, заключается в том, в какой степени она добивается успеха в низведении подчиненных классов исключительно к стратегиям выживания по принципу «разори соседа (beggar-thy-neighbor)»[529]. Определённые сочетания атомизации, террора, репрессий и гнетущих материальных потребностей действительно могут привести к достижению заветной мечты господства – заставить подвластных эксплуатировать друг друга.

Допущение, что сопротивлением можно назвать лишь те стратегии выживания, которые отрицают или смягчают претензии классов-апроприаторов, тем не менее оставляет для рассмотрения широкий спектр действий. Их разнообразие скрывает основной непрерывный сюжет, заключенный в истории настойчивых усилий относительно автономных мелких товаропроизводителей по защите своих базовых материальных и физических интересов и самовоспроизводству. В разные времена и в разных местах эти люди защищались от принудительного труда, налогов и воинской повинности традиционного аграрного государства, от колониального государства, от посягательств капитализма, таких как ренты, проценты, пролетаризация и механизация, от современного капиталистического государства, а заодно и, следует добавить, от множества государств, именующих себя социалистическими. Революции – когда и если она действительно случаются – могут устранять многие из худших зол старого порядка, но редко кладут конец крестьянскому сопротивлению – если такое вообще когда-либо происходило. Это объясняется тем, что радикальные элиты, которые захватывают государство в результате революции, скорее всего, представляют себе иные цели, нежели их крестьяне, некогда выступившие на их стороне. В долгосрочных планах этих элит может присутствовать коллективизированное сельское хозяйство, тогда как крестьянство цепляется за свои мелкие наделы; эти элиты могут стремиться к централизованной политической структуре, тогда как крестьянство крепко держится за локальную автономию; эти элиты, вероятно, хотели бы обложить деревню налогами, чтобы провести индустриализацию, и они почти наверняка желают укреплять государство за счет гражданского общества. Именно поэтому столь проницательному наблюдателю, как Горан Хайден, удалось обнаружить примечательные параллели между более ранними формами сопротивления крестьянства Танзании колониализму и капитализму, и его нынешним сопротивлением институтам и политике социалистического государства в этой стране[530]. Хайден даёт увлекательное описание того, как «крестьянский способ производства» срывал планы государства при помощи волокиты, приватизации труда и земли, присвоенных государством, уклонения, бегства и «набегов» на государственные программы в собственных целях[531]. Во Вьетнаме после того, как коммунистическая революция была завершена на юге этой страны вслед за её северной частью, повседневные формы крестьянского сопротивления также сохранялись. Негласное расширение частных земельных участков, исход работников из государственных предприятий для участия в надомном производстве, невыполнение обязательств по поставкам зерна и скота государству, «присвоение» государственных кредитов и ресурсов домохозяйствами и рабочими бригадами, а также неуклонный рост черного рынка свидетельствуют о живучести мелкотоварного производства в социалистических государственных формах[532]. Таким образом, те упорные, настойчивые и непреодолимые формы сопротивления, которые мы рассмотрели, могут представлять собой подлинно долговечное оружие слабых как до, так и после революции.

Глава 8

Гегемония и сознание: повседневные формы идеологической борьбы

А что касается причин социальных изменений, то я смотрю на это так: идеи – это своего рода парламент, но есть и общество за его пределами, и значительная часть этого общества работает над изменениями, не зная, чем занят парламент.

Джордж Элиот, «Даниэль Деронда»

Ни один человек, который хоть ненадолго заглянет под довольно безмятежную официальную поверхность классовых отношений в Седаке, не сможет с легкостью утверждать, что бедные так уж введены в заблуждение по поводу своего положения. Их описания «зеленой революции» и её социальных последствий значительно расходятся с тем, что рассказывают богатые. На первый взгляд, прямолинейные социальные факты касательно того, кто богат, а кто беден – и насколько богат и насколько беден, – подвергаются в этом сообществе сомнению. Бедные – когда им удаётся делать это в относительной безопасности, – демонстрируют впечатляющую способность видеть изнанку благочестия и рациональных мотивов богатых земледельцев и понимать более масштабные реалии накопления капитала, пролетаризации и маргинализации. Они делают акцент на тех ценностях, которые смогут послужить их материальным и символическим классовым интересам, и манипулируют ими. Они отвергают унизительные характеристики, которые используют против них богатые. А в узких рамках, сформированных страхом репрессий и «тупым принуждением экономических отношений», бедные предпринимают действия по защите своих интересов при помощи бойкотов, недекларируемых забастовок, воровства и злонамеренных сплетен.

В последней главе мы попробуем связать эти довольно простые выводы на материале Седаки с более масштабными вопросами классового социального опыта и типичными контекстами классовой борьбы. Кроме того, здесь должна представиться возможность для ряда многозначительных высказываний о классовом сознании, мистификации и идеологической гегемонии. Наша цель заключается в более глубоком восприятии повседневных форм символического сопротивления и способов их артикуляции при помощи повседневных актов материального сопротивления. Крестьяне не совершают прямой переход от потакательства идеологии к напористому классовому сознанию точно так же, как их поведение невозможно рассматривать в виде простых скачков от слепого подчинения к смертоносной ярости и обратно, – что бы там ни утверждали Золя и многие другие авторы. Если за фасадом конформного поведения, навязанного элитами, обнаруживаются бесчисленные анонимные акты сопротивления, то за фасадом символической и ритуальной угодливости точно так же скрываются бесчисленные акты сопротивления идеологического. Две эти формы сопротивления, конечно же, неразрывно связаны друг с другом. Рассмотрение намеченной проблематики в более детальном аналитическом ключе потребует немного отдалиться от Седаки, однако такой подход должен способствовать прояснению спора о том, в какой степени господствующие классы способны навязывать собственное видение справедливого общественного порядка не только поведению, но и сознанию подчиненных классов. Но прежде, чем мы обратимся к этим более масштабным вопросам, для начала стоило бы прояснить характер идеологической борьбы в Седаке.

Материальная база и нормативная надстройка в Седаке

Нет совершенно никаких сомнений в том, что идеологический конфликт, который в настоящий момент разворачивается в Седаке, является реакцией на масштабную трансформацию производственных отношений, возможности для которой открыли переход к двойным урожаям и механизация, поддерживаемая государством. Именно эти экзогенные изменения в материальной базе позволили крупным землевладельцам и земледельцам менять систему землепользования, повышать арендную плату, отказывать арендаторам в продлении соглашений, заменять наёмных работников машинами и либо сдавать в аренду крупные участки на длительный срок, либо возобновлять обработку земли своими силами. Этот сдвиг в балансе экономической власти также позволил богатым земледельцам устранить или урезать множество социальных практик, которые были неотъемлемой частью предшествующей схемы производственных отношений, таких как организация пиршеств, исламская благотворительность, предоставление ссуд и выплата оплаты за работу авансом. Те же самые процессы коснулись даже значительной части общественного признания и уважения, которые прежде оказывались более бедным селянам. Одним словом, суть случившегося заключалась в следующем: те аспекты предшествующих производственных отношений, которые более не подкреплены материальными интересами состоятельных земледельцев, отбрасываются – постепенно или в полном объеме.

Данные трансформации материальной базы и их экономические и социальные последствия для классовых отношений были выработаны в контексте заданной нормативной среды. Относительно последней стоит отметить два общих факта. Во-первых, она представляет собой не некий ценностный консенсус в духе Толкотта Парсонса, где акторы подчиняются нормативному порядку, который тем или иным образом располагается вне и выше их самих, а нормативную среду конфликта и расходящихся интерпретаций. Например, задолго до перехода к двойным урожаям крупные земледельцы считали занят перибади, раздаваемый тем, кто трудился на сборе урожая, милостью или подарком, тогда как сами работники стали рассматривать его как выплату, которая полагалась им по праву. Во-вторых, эта нормативная среда сама по себе отчасти выступала продуктом материальных условий производства, которые существовали до двойных урожаев и механизации. Поэтому здесь мы имеем дело не с чисто ментальными конструкциями за пределами повседневной практической деятельности, а с ценностями, которые были прочно закреплены во множестве обычных материальных практик[533]. Главный момент для целей нашего исследования заключается в том, что крестьяне Седаки реагируют не просто на объективные условия per se [как таковые – лат.], а на ту интерпретацию, которую они придают этим условиям, опосредованную ценностями, заложенными в конкретных практиках.

В связи с этим важно кратко очертить как материальные практики, связанные с производством риса, так и их нормативные интерпретации, преобладавшие до перехода к двойным урожаям. Что касается самих этих практик, то их можно почти в полной мере удовлетворительно объяснить с точки зрения конкретных материальных интересов вовлеченных акторов. В свою очередь, эти материальные интересы в значительной степени были порождением разительного неравенства в распределении средств производства (земель под выращивание риса) ещё до перехода к двойным урожаям. Для крупных земледельцев ключевой производственной проблемой была своевременная и надежная мобилизация рабочей силы для основных операций по пересадке, жатве и обмолоту риса. Жесткий производственный график в условиях естественного орошения полей порождает чётко выраженные пики спроса на рабочую силу, когда в условиях неизбежной спешки для посадки и сбора риса даже при наличии работников-мигрантов требовалось иметь лёгкий доступ к участию в работах местных трудовых ресурсов. Таким образом, для крупных земледельцев формировать лояльную рабочую силу при помощи материальных и символических актов социального уважения и дружбы было обоснованным решением. В первые несколько лет двойных урожаев, когда привозить работников-мигрантов было уже не так просто, а комбайны ещё не появились, данная стратегия стала ещё более насущной. Тот же процесс был очевиден в отношениях между землевладельцами и их арендаторами. В те времена, когда арендовать землю было легко, её владелец был заинтересован в том, чтобы время от времени идти на уступки для удержания порядочного земледельца. К этим мотивам преимущественно строго экономического характера следует добавить стимулы для деревенских элит – они заработали в особенности после обретения Малайзией независимости – к формированию круга лояльных политических сторонников. Этот процесс выступал предварительным условием приоритетного доступа элит к тем выгодам, которые могли предоставлять местные государственные и партийные структуры.

Среди тех, кому требовались земля и работа – или и то, и другое вместе, – преобладал похожий, но ещё более настоятельный расчёт. Для этих людей, которые жили впроголодь и после сбора урожая часто были вынуждены уезжать из деревни на поиски работы в каком-то другом месте, были важны перспективы арендовать землю на постоянной основе или каждый сезон иметь гарантированную полевую работу. Случайные, но неизбежные кризисы, такие как неурожай, смерть или болезни родственников, либо внезапные ритуальные расходы, предполагали, что возможность получать ссуды, благотворительные услуги или экстренную помощь была для домохозяйств не просто каким-то удобством, а, по сути дела, необходимостью[534]. Если они публично приспосабливались к этим социальным производственным отношениям, постоянно стремясь переопределить их в свою пользу, то их поведение также представлялось вполне обоснованным.

Однако простого понимания явно эгоистичного основания этих социальных производственных отношений недостаточно. Ключевой момент для нашей задачи анализа идеологического конфликта заключается в том, чтобы уловить природу нормативного фильтра, через который должны пройти данные эгоистичные действия, и то, как и почему этот маршрут приводит к их социальной трансформации. Иными словами, почему экономическая власть «эвфемизируется» – принимает более пристойный вид – именно таким способом и каковы последствия этого процесса[535]? С одной стороны, действия богатых представляли собой преобразование некой части их непропорционально масштабных экономических активов в различные формы статуса, престижа и социального контроля при помощи действий, которые они выдавали за добровольные акты щедрости или благотворительности. Этот социальный контроль, конечно же, заново конвертировался в использование труда – а следовательно, вновь приносил материальное богатство. Следует ли нам вслед за Бурдьё, задающимся этим вопросом в похожем контексте, видеть здесь просто искусное передёргивание фактов, «замаскированную форму покупки рабочей силы или же тайное принуждение к барщинному труду»? По мнению самого Бурдьё, здесь модно усматривать всё перечисленное,

«только если мы будем соединять вместе в своём анализе то, что соединено вместе в самом предмете, т. е. двойную суть этих внутренне двойственных и неоднозначных практик… Целостная же суть этого присвоения услуг заключается в том, что оно не может осуществляться иначе, как под прикрытием thiwizi[коллективного труда] – добровольной помощи и одновременно барщины, это добровольная барщина и подневольная помощь»[536].

Эвфемизация экономической власти необходима как там, где прямое физическое принуждение невозможно, так и там, где чисто косвенного господства капиталистического рынка ещё недостаточно для того, чтобы присвоение происходило своим чередом[537]. В такой обстановке присвоение должно осуществляться при помощи некой признаваемой обществом формы господства. Это господство не просто навязывается силой – оно должно принимать такую разновидность, которая получает социальное согласие. Если ему вообще суждено функционировать, то для этого требуется, чтобы более слабая сторона – пусть хотя бы публично – безропотно приняла этот эвфемизм.

Центральное значение для нашего анализа имеют три последствия этой эвфемизации экономического контроля. Первое из них заключается в том, что если эвфемизация вообще достижима, то это всегда требует определенных издержек. «Обработка» людей требует не меньше времени, усилий и ресурсов, чем обработка рисовых полей. Крупным земледельцам, стремившимся гарантировать для себя рабочую силу и собственных политических сторонников, требовалось «вручную» шаг за шагом создавать свой социальный авторитет при помощи хорошо продуманных даров, благотворительности, займов, общительности, пиров и других материальных и символических услуг[538].

Второе, тесно связанное с первым последствие заключается в том, что эвфемизация экономического господства могла быть достигнута лишь посредством определенной степени обобществления (socialization) доходов от обработки земли. Понятие «обобществление» используется здесь с осторожностью, поскольку никакого обобществления собственности на средства производства, конечно же, никогда не было. Вместо этого произошло умеренное и продуманное обобществление части собственно урожая и поступлений от него, принимавшее такие формы, как безвозмездные подношения в чрезвычайных жизненных ситуациях, закят после сбора урожая, пиршества, великодушные поступки и т. д. Это ограниченное обобществление богатства, реализуемое, конечно же, в кругу частных лиц, было единственным способом, при помощи которого богатство можно было успешно конвертировать в социальный кредит и трудовые услуги. Здесь перед нами нечто вроде деревенского аналога того, что Маркс называл противоречием между частным характером присвоения и общественным характером производства – за тем исключением, что в данном случае это противоречие между частным характером присвоения и общественным использованием собственности. Если внимательно рассмотреть те обвинения, которые бедные выдвигают против богатых, то они почти без исключения представляют собой доводы именно в пользу общественного использования собственности. Таким образом, обвинения в том, что праздничных пиров становится всё меньше, закят после убора урожая больше не раздается, подавать милостыню (седеках) отказываются, – а следовательно, и более масштабное обвинение в скупости и прижимистости, – напрямую связаны с общественным использованием собственности. Даже основные проблемы производственных отношений – использование комбайнов, переход к долгосрочной аренде (паджак), сбор арендной платы в ускоренно-принудительном порядке и злоупотребления в рамках Программы деревенского благоустройства – можно рассматривать в качестве апелляции к прежним практикам, как основанным на обычаях, так и специфически исламским. Эти практики подразумевали, что имущество и влиятельность богатых оправданы лишь в том случае, если они заодно способствуют обеспечению землей, работой и доходами остальной части сообщества. Возможно, именно поэтому идеологическая борьба в значительной степени ограничивается малайским сообществом – единственной структурой, где использование собственности в интересах сообщества активно поощрялось. Теперь подобные притязания упорно отстаиваются именно потому, что они основаны как на символических, так и на материальных практиках общей, пусть и подвергаемой сомнению традиции.

Третий аспект эвфемизации отношений собственности заключается в том, что этот процесс всегда находится в фокусе символической манипуляции, борьбы и конфликта. Не следует рассматривать указанные модели как просто уловку, мистификацию, как пыль, брошенную в глаза подчиненным классам. Хотя символическое поведение богатых определенно имеет корыстный характер, само определение того, что именно составляет корыстный интерес, является результатом классовой борьбы. Таким образом, всю значимость совершаемого время от времени дара или закята невозможно постичь не только тогда, когда мы рассматриваем его так, каким хотели бы видеть его элиты – как бескорыстное великодушие, – но и когда в нём видится просто циничное прикрытие для присвоения. Более полное представление требует понимания двойной символической манипуляции самой эвфемизацией. Как отмечал Э. П. Томпсон в близком контексте,

«даже „великодушие“ и „благотворительность“ можно рассматривать как просчитанные акты классового умиротворения во времена нужды и просчитанные вымогательства, совершаемые под угрозой бунта со стороны толпы: то, что (сверху) является „актом дарения“, (снизу) выступает „актом получения“»[539].

Теперь попробуем дать краткое обоснование этой гипотезе на конкретном примере из Седаки, с которым мы уже сталкивались – а именно отношений между Хамзахом и Хаджи Кадиром, который часто нанимает его на различные работы. Хамзах знает, что Хаджи Кадир способен предоставить ему, скажем, работу или ссуду под будущую оплату его труда. Кроме того, ему известно, что Хаджи Кадир и другие люди его круга при описании таких действий обычно используют слова наподобие «помощь» (толон) или «содействие» (бантуан). Далее Хамзах использует это знание для достижения своих конкретных целей: обращаясь к Хаджи Кадиру, он задействует все соответствующие языковые формы почтения и вежливости, а также просит его о «помощи» и «содействии»[540]. Иными словами, он апеллирует к тому своекорыстному описанию, которое сам Хаджи Кадир дал бы собственным действиям, чтобы представить их в наиболее выгодном свете. Тех сведений, которые мы имеем о Хамзахе, достаточно, чтобы в целом понять: примерно это и происходит у него в голове на самом деле. Если он выходит из этой ситуации победителем, то достигает желанной цели – получения работы или займа – и в процессе поневоле вносит свою лепту в публичную легитимность тех принципов, к которым умышленно апеллировал. Выяснить, кто именно кем манипулирует в этой небольшой ситуации, непросто – вероятно, лучше всего будет рассматривать её как взаимную манипуляцию символами эвфемизации.

К этому вопросу мы ещё вернёмся, а пока достаточно лишь отметить, что ключевые символы, наполняющие жизнью классовые отношения в Седаке – щедрость, скупость, высокомерие, смиренность, помощь, содействие, богатство и бедность, – не составляют некий набор заданных правил или принципов, которым просто следуют люди, подчинённые существующему порядку. Напротив, эти символы выступают необработанным нормативным материалом, который создаётся, поддерживается и изменяется повседневными человеческими занятиями – а прежде всего подвергается манипулированию в рамках этой деятельности. Выдвигаемый здесь аргумент относительно норм, окружающих отношения между богатыми и бедными, очень напоминает различие, которое Бурдьё проводит между «системами родства», рассматриваемыми как «замкнутый связный набор чисто логических отношений», которым подчиняются, и собственно «родством» как практической деятельностью реальных социальных акторов:

«Таким образом… логические отношения родства, которым структуралистская традиция приписывает почти полную автономию от экономических детерминант и, соответственно, почти идеальную внутреннюю связность, существуют в практическом виде только для и через официальное и неофициальное использование их агентами, которые тем более склонны поддерживать эти отношения в рабочем состоянии и заставлять их работать интенсивнее (а, следовательно, в результате их налаживания, всё более легко), чем более необходимые функции эти родственные связи выполняют – актуально или виртуально, – либо, выражаясь менее двусмысленно, чем более жизненных интересов(материальных или символических) они удовлетворяют или могут удовлетворить»[541].

Тогда, как и в случае с родством, цель социального анализа идеологии классовых отношений заключается не в том, чтобы каким-либо образом попытаться вычленить консенсус оговоренных правил, а в том, чтобы понять, как расходящиеся конструкции этих правил и их применение связаны с классовыми интересами. Таким образом, едва ли приходится удивляться, что бедняки в Седаке непрестанно работают над поддержанием, укреплением и санкционированием определенного представления о том, кто богат, а кто беден, и как тем и другим следует вести себя по отношению друг к другу. Их представление о том, что именно считается приличным поведением, их сплетни, их описания «фактов», использование ими прозвищ, их понимание требований ислама, их забастовки и бойкоты, их выборочные обращения к практикам, определяемым обычаями, – всё это подталкивает к некоему нормативному миросозерцанию, которое служит их материальным и символическим интересам. Поскольку так уж вышло, что трансформация производственных отношений лишила бедняков многих преимуществ, им ничего не остается делать, как заниматься защитой широкого диапазона предшествующих практик.

Зажиточные селяне, со своей стороны, также используют пластичность любого нормативного дискурса, чтобы выставить себя, свои притязания и свои интересы в наилучшем свете. Однако их проблема, как мы уже видели, несколько иная: они неспособны взять и отказаться от прежних практик и стоящих за ними нормативных допущений, но при этом не желают и поступиться той прибылью, которую потребует принести в жертву уважение к этим практикам. Таким образом, богатые в значительной степени вынуждены конструировать «факты», позволяющие им утверждать, что прежние практики теперь неприменимы. Как мы могли убедиться, они заявляют, что различиями в доходах можно пренебречь, что все селяне выращивают рис примерно в одинаковых условиях, а то, как ведут себя откровенно бедные, лишает их морального права на какое-либо сочувственное отношение.

Особого внимания заслуживают следующие два аспекта идеологической позиции богатых. Во-первых, несмотря на то, что этой позиции редко бросается публичный вызов, по неосторожным насмешливым замечаниям бедняков мы знаем, что они едва ли находят её убедительной, не говоря уже о признании её гегемонии. Во-вторых – и это не менее важно, – богатые никогда открыто не отрицают сам принцип, в соответствии с которым они должны проявлять внимание к нуждам бедных, оспаривая лишь конкретные факты и применимость данного принципа к отдельным случаям. Но вот в чём заключается ирония: не отрицая указанный принцип, богатые сами непреднамеренно «способствуют выживанию правила – причем совершенно официальному»[542].

С более масштабной точки зрения, идеологические затруднения богатых земледельцев в Седаке проистекают из того обстоятельства, что их экономическое поведение всё больше основывается на логике новых рыночных возможностей, тогда как их социальный авторитет был основан на традиционных формах господства. Поэтому они сталкиваются с классическим идеологическим противоречием перехода к формам производства, имеющим более выраженный капиталистический характер[543]. Сокращение общественного использования собственности, а следовательно, и социального авторитета имущего класса, соответствует той степени, в какой преобладают новые производственные отношения.

Сухим остатком этого процесса стала утрата крупными земледельцами и землевладельцами, связанными с правящей партией ОМНО, своей социальной хватки в отношении бедняков. Прежде политический контроль ОМНО над сельской местностью был основан на непосредственном социальном контроле, который более состоятельные семьи могли осуществлять над мелкими землевладельцами за счёт отношений экономической зависимости, в особенности в области земельной аренды и занятости. Для ОМНО было достаточно привлечь в свои ряды значительную долю относительно зажиточных селян, а те, кто зависел от них экономически, шли «прицепом», что считалось само собой разумеющимся. По мере того, как «органическая» зависимость в сфере производственных отношений распадалась, поскольку происходило неуклонное отмежевание извлечения прибыли от социального контроля над более бедными односельчанами, эти экономические сети локальной власти становились гораздо более слабыми. Они не исчезли совсем, но их стало меньше, а их надёжность снизилась. К тому же те экономические отношения зависимости, которые ещё сохраняются, теперь часто организованы более строгим образом посредством обезличенных рыночных сил, таких как работа всем купаном [деревней], владение землей на правах долгосрочной аренды, взимание негибкой ренты по рыночным ставкам в полном объеме, в результате чего систематическое социальное подчинение происходит в гораздо меньшей степени.

В этом контексте стоит напомнить, что несправедливое распределение рисовых земель в регионе Муда само по себе никогда не было легитимным. Большинство крупных земельных владений на этой территории были, в конечном итоге, приобретены по схеме джуал джанджи и при помощи других мошеннических сделок – лица, которые всё это проворачивали, выгодно пользовались тем, что мелкие землевладельцы периодически терпели серьезные лишения. Истории о Хаджи Метле выступают роскошной иллюстрацией того, насколько привилегированное положение богатых землевладельцев, влекшее за собой уже не социальный контроль, а социальную власть, вообще основывалось лишь на том, в какой степени их имущество служило практическим потребностям бедных селян в аренде земли, работе и помощи[544]. Возможно, лучшей иллюстрацией этой связи между социальным контролем и использованием собственности в общественных интересах, на котором мы делаем акцент, выступает пример мнимой благотворительности в таких формах, как закят перибади, вручение даров фитры, разовые займы и раздача милостыни. Такие действия предназначены для того, чтобы символизировать и заново утверждать существующую социальную иерархию. Поскольку такие дары исключительно хорошо делятся на отдельные порции и совершаются по собственному усмотрению какого-либо лица, их также можно использовать для того, чтобы оделить избранных «достойных» бедняков привилегированным отношением, что, в свою очередь, усиливает – по меньшей мере публично – их согласие с нормами подчинения[545]. Но как только дальновидное обоснование такой благотворительности теряет свою экономическую и политическую силу, теряется и некий важный элемент социального контроля. В результате многих селян фактически «отпускают на свободу», чтобы они заботились о себе самостоятельно, – именно этот момент богатые земледельцы и пытаются обосновать изо всех сил. Для бедных последствия этой «свободы» столь же экономически болезненны, сколь финансово выгодны для богатых – но в то же время они подрывают основание социального господства имущего класса.

Всё это не подразумевает, что крупные деревенские земледельцы утратили контроль над происходящим в селе, не говоря уже о том, что им противостоит возмутившееся крестьянство. Однако трансформация основания их господства действительно состоялась. Их контроль, некогда встроенный в первичные зависимости производственных отношений, теперь в гораздо большей степени основан на законе, собственности, принуждении, рыночных силах и политическом патронаже. Сами же они стали куда больше зависеть от государства в том смысле, что именно последнее обеспечивает им кредит и производственные ресурсы, резерв их собственных ресурсов покровительства, а в конечном итоге, и ту силу, которая гарантирует им постоянный контроль над такими дефицитными активами, как земля и капитал. Приносящие вознаграждение связи, которые теперь неразрывно соединяют значительную часть этого класса с государством, конечно же, предполагают, что его представители становятся всё более уязвимыми для любых событий наподобие затяжной рецессии или крупных политических изменений, которые могут поставить под угрозу их влиятельность и доступ к указанным благам. Ирония – впрочем, вполне логичная – заключается в том, что этот класс оказался слишком прочно связан с государством именно в тот момент, когда его собственный автономный контроль над подчинёнными классами стремительно размывается. Не обладая экономическим контролем, проистекающим из предшествующих производственных отношений, не имея даже некой идеологической позиции, которая была бы убедительно встроена в реальные практики, эта элита оказалась в ситуации «или пан, или пропал»: её будущее зависит от тех ресурсов для патронажа, получения прибыли и осуществления контроля, которые может предоставить в её распоряжение государство.

Если беднейшие группы сельского населения региона Муда больше не выступают неотъемлемой составляющей производства риса, если они больше не требуются для процесса присвоения прибавочного продукта, то можно поставить резонный вопрос: почему богатые земледельцы вообще утруждают себя обоснованием своей новой модели поведения? Зачем требуется рационализация аграрной системы для тех, кто преимущественно не имеет к ней отношения? Здесь непосредственно вступают в силу два замечания. Во-первых, те оправдания, которые предлагаются для новой модели поведения состоятельных земледельцев, в действительности довольно поверхностны, топорны и прозрачны – для тех, кто оказался в невыгодном положении, они по любым меркам едва ли убедительны. А во-вторых, богатые земледельцы сами являются порождением предшествующей аграрной системы и тех нормативных идей, которые её подкрепляли. Поэтому едва ли стоит удивляться тому, что они предпочтут понять и объяснить новые правила игры в рамках тех категорий, которые им наиболее знакомы.

Однако можно выдвинуть следующее предположение: если необходимости в идеологической гегемонии как части повседневных производственных отношений в рисоводстве становится всё меньше, она, тем не менее, имела историческую значимость для присвоения прибавочного продукта никем иным, как государством. Но применительно к сектору рисоводства для любого промежутка времени после примерно 1900 года даже такое предположение было бы в значительной степени ошибочным. Колониальные и независимые государства Малайского полуострова примечательно мало зависели от систематического присвоения продукции рисоводов. Налоги на рисовые земли, как правило, были минимальными, а цены местных производителей зачастую превышали уровень мирового рынка. Государственные доходы Кедаха даже в начале колониального периода поступали преимущественно из источников, которые не слишком посягали на доходы сельского населения. Например, в 1918и 1919 годах основные источники доходов этого региона обеспечивал «откуп налогов» – поступления от монополий на опиум и азартные игры[546]. Главным пожеланием государства к крестьянству долины реки Муда как прежде, так и сегодня является обеспечение излишков товарного риса по разумным ценам, предназначенных для того, чтобы кормить рабочую силу на рудниках и плантациях, а теперь и в урбанизированных территориях. Однако для подавляющего большинства мелких землевладельцев в регионе Муда даже эта задача в целом не была и не является актуальной: достаточно лишь вспомнить, что основной объём (примерно три четверти) риса-сырца, попадающего на рынок в этом регионе, реализуется небольшим меньшинством (11 %) земледельцев, которые обрабатывают участки площадью более десяти релонгов. Излишки производства теперь, конечно же, можно получать в значительной степени и без труда бедняков – а где-либо ещё эта рабочая сила не требуется. Согласно недавним оценкам, естественного прироста уже существующей рабочей силы, которая в настоящий момент присутствует на плантациях и в крупных городах, в обозримом будущем будет более чем достаточно для удовлетворения трудовых потребностях этих секторов[547]. Очевидный факт заключается в следующем: беднейшие две трети сельского населения региона Муда теперь преимущественно не имеют отношения к процессам производства или присвоения со стороны как богатых земледельцев, так и самого государства.

Поэтому, если мы хотим понять причины тех продолжающихся идеологических усилий, которые предпринимаются местными элитами и государством для обоснования своего господства, искать их в производственных отношениях в секторе рисоводства было бы тщетным начинанием – вместо этого необходимо обратиться к сфере политики. В такой диверсифицированной, открытой и экспортно-ориентированной экономике, как малайзийская, доходы государства в основном формируются за счёт экспортных и импортных пошлин, налога на прибыль компаний, лицензий, концессий, акцизов и займов. Если консервативная малайская элита намерена и дальше пользоваться привилегиями и возможностями, предоставляемыми экономикой и государством, то в качестве основного предварительного условия она должна сохранить над этим государством своё политическое господство. Учитывая преобладающий ныне полуконкурентный характер избирательной системы, эта цель требует политической поддержки со стороны основной массы малайского электората[548]. Для обеспечения этой поддержки необходимы голоса Кедаха и Келантана – штатов с максимальной долей малайского большинства в населении, которые также являются основными регионами выращивания риса. Именно в этом контексте можно понять весьма существенные усилия в области программ развития, субсидий, клиник, школ, кредитов и инфраструктуры, которые государство предприняло, преследуя цель максимально нарастить политическую поддержку. Можно даже утверждать, что задачу эвфемизации господства теперь взяли на себя именно государство и правящая партия, реализуя её посредством своих субсидий для сельских районов, предоставляемых по произвольному усмотрению. Эта эвфемизация совершается, конечно же, при посредничестве локальных элит-сторонников ОМНО, состоящих из богачей и землевладельцев. Тем не менее политический контроль над крестьянством, выращивающим рис, не является самоцелью и способом обоснования модели прямого присвоения. Политический контроль является необходимым предварительным условием для присвоения, которое происходит в другом месте.

Переосмысление понятия «гегемония»

Наше рассмотрение классовых отношений в Седаке позволяет выдвинуть довольно настоятельную гипотезу, что понятие гегемонии – идеологического господства – нуждается в принципиальном переосмыслении. Ниже я рассчитываю продемонстрировать, что такое переосмысление требуется не только применительно к 70 семьям, которые были подробно рассмотрены в этой книге, но и для подчинённых классов в целом.

Само понятие гегемонии в том смысле, как оно используется в этой работе, пришло, разумеется, из работ замечательного итальянского политического активиста и учёного Антонио Грамши[549]. С тех пор как его труды, написанные в тюрьме, обрели широкую известность, данный термин в той или иной форме использовалось многими влиятельными марксистскими учёными-ревизионистами, в том числе у Альтюссера, Милибэнда, Пулантзаса, Хабермаса и Маркузе. Что же касается работ самих Маркса и Энгельса, то главным источником, из которого возникла эта исследовательская традиция, выступает хорошо известный фрагмент из «Немецкой идеологии», который стоит привести подробно:

«Мысли господствующего класса являются в каждую эпоху господствующими мыслями. Это значит, что тот класс, который представляет собой господствующую материальную силу общества, есть в то же время и его господствующая духовная сила. Класс, имеющий в своём распоряжении средства материального производства, располагает вместе с тем и средствами духовного производства, и в силу этого мысли тех, у кого нет средств для духовного производства, оказываются в общем подчиненными господствующему классу. Господствующие мысли суть не что иное, как идеальное выражение господствующих материальных отношений, как выраженные в виде мыслей господствующие материальные отношения; следовательно, это – выражение тех отношений, которые и делают один этот класс господствующим, это, следовательно, мысли его господства. Индивиды, составляющие господствующий класс, обладают, между прочим, также и сознанием и, стало быть, мыслят; поскольку они господствуют именно как класс и определяют данную историческую эпоху во всем её объёме, они, само собой разумеется, делают это во всех её областях, а значит, господствуют также и как мыслящие, как производители мыслей, они регулируют производство и распределение мыслей своего времени; а это значит, что их мысли суть господствующие мысли эпохи»[550].

Гегемония – это просто название, которое Грамши дал описанному процессу идеологического господства. Ключевой стоящей за ним идеей является утверждение, что правящий класс господствует над средствами не только материального, но и символического производства. Его контроль над материальными силами производства воспроизводится на уровне идей в виде контроля над идеологическими «секторами» общества – культурой, религией, образованием и средствами массовой информации – таким способом, что это позволяет ему распространять те ценности, которые укрепляют его положение. Словом, Грамши дал объяснение институционального основания ложного сознания. Для наших целей принципиальным следствием гегемонии является то, что классовая власть осуществляется при помощи не столько санкций и принуждения, сколько согласия и пассивного подчинения подвластных классов. Понятие «гегемония», конечно же, может применяться для обозначения всего комплекса социального господства. Однако здесь данный термин используется в его символическом или идеалистическом смысле, поскольку именно в этом заключается основной вклад Грамши в марксистскую мысль. В действительности именно всепроникающей идеологической гегемонии достаточно для того, чтобы гарантировать гражданский мир и оттеснить принудительный аппарат государства на задний план. «Этот аппарат учрежден для всего общества» лишь «в предвидении возможности наступления такого критического момента в командовании и управлении, когда „свободное“ согласие исчезает»[551].

Насколько добровольной и полной может быть эта гегемония, в точности не вполне понятно даже при пристальном прочтении Грамши[552]. Порой он как будто подразумевает, что гегемония предполагает активную веру в легитимность и превосходство правящей группы, хотя в других случаях намекает, что принятие гегемонии является, скорее, пассивным актом, в котором основные черты социального порядка просто признаются как данность. Между тем Грамши действительно проводит четкое различие между мыслью и действием[553]. Конкретные действия рабочих, защищающих свои материальные интересы, могут, например, предполагать радикальное сознание, однако на уровне идей – собственно, там, где и функционирует гегемония, – зарождающееся радикальное сознание ослабляется субстратом ценностей и восприятий, определённых социумом сверху. Эта блокировка, отмечает Джозеф Фемиа, подразумевает, что «массы западных стран, предоставленные сами себе, бессильны преодолеть своё интеллектуальное и моральное подчинение… Затяжной и утомительный процесс демистификации требует наличия какой-то внешней агентности»[554]. Таким образом, функция революционной партии заключается в том, чтобы предоставить рабочему классу концептуальный аппарат и «критическое сознание», которые он неспособен произвести самостоятельно. Только такая партия и будет в состоянии разрушить гегемонию буржуазии и заменить её собственной гегемонией, причём эта новая гегемония, настаивает Грамши, является не следствием революции, а предпосылкой подлинной революции[555].

Грамши и другие марксисты XX века, конечно же, разрабатывали свой анализ идеологического господства в значительной степени с целью объяснения того, почему материальным противоречиям капитализма в том виде, как они изображались в «Капитале», до сих пор не удавалось произвести социалистическую революцию в индустриализированных демократических странах. Их внимание к идеологии и «надстройке» вынужденно определялось именно явной долговечностью капитализма. Во многих отношениях это внимание было долгожданным и поучительным. Во-первых, оно избегало ловушки более крайних форм экономического детерминизма и предоставляло определённую степень автономии сфере идеологии, понимаемой в широком смысле. В конечном итоге, сами термины «гегемония» и «ложное сознание» выступают явным признанием того, что культуру, ценности и идеологию невозможно воспринимать напрямую, вне объективных материальных условий[556]. Однако многие последователи Грамши, высвобождая давно назревшее поле для анализа идеологического господства per se [самого по себе – лат.], на мой взгляд, заменили материальный детерминизм, которого они стремились избежать, своеобразным детерминизмом идеологическим. Трудам самого Грамши, как ни странно, сложнее предъявить такое обвинение, в отличие от в большей степени чисто теоретических разработок авторов наподобие Милибэнда и Альтюссера, которые следовали этой традиции[557].

Ниже я рассчитываю продемонстрировать, что понятие гегемонии и связанные с ней термины – ложное сознание, мистификация и аппараты государственной идеологии – не только не способны дать правильную интерпретацию классовых отношений в Седаке, но и с высокой вероятностью могут ввести в серьезное заблуждение при понимании классового конфликта в большинстве ситуаций[558].

Во-первых, понятие гегемонии игнорирует то, в какой степени большинство подчиненных классов способны на основании своего повседневного материального опыта проникать внутрь господствующей идеологии и демистифицировать её.

Во-вторых, в теориях гегемонии неизбежное зачастую перепутано со справедливым, хотя сами подчиненные классы редко совершают подобную ошибку – если такое вообще происходит. Данный вывод проистекает из поверхностного изучения публичных действий в ситуациях, направляемых властью, которое упускает из виду как тот самый «скрытый репертуар высказываний», так и необходимость рутинного и прагматичного подчинения «принуждению экономических отношений», а равно и реалии этого принуждения.

В-третьих, гегемонистская идеология должна по определению представлять собой идеализацию, которая тем самым неизбежно создает противоречия, позволяющие критиковать её на ее же собственном языке. В этом смысле идеологический источник массового радикализма следует в той же степени искать внутри господствующего идеологического порядка, что и вне его.

В-четвертых, историческое исследование рядовых участников почти любого массового движения, провозглашающего себя революционным, продемонстрирует, что преследуемые им цели обычно являются ограниченными и даже реформистскими по своей тональности, хотя средства, принимаемые для их достижения, могут иметь революционный характер. Таким образом, «тред-юнионистское сознание» является не главным препятствием для революции, как утверждал Ленин[559], а единственной реалистичной основой для неё.

В-пятых, исторически слом норм и ценностей господствующей идеологии обычно является делом носителей нового способа производства – например, капиталистов, – а не подчинённых классов, таких как крестьяне и рабочие. Таким образом, подчинённые классы зачастую рассматриваются как обращенные в прошлое, поскольку они защищают собственную интерпретацию предшествующей господствующей идеологии от новых и болезненных для них порядков, навязываемых элитами и/или государством.

Проникновение[560]

Если бы в Седаке присутствовала некая господствующая гегемонистская идеология, то она давала бы о себе знать несколькими способами. Как минимум она потребовала бы, чтобы убеждения и ценности аграрной элиты проникали в мировоззрение бедняков и доминировали в нём, с тем чтобы добиться их согласия и одобрения в отношении аграрного порядка, который никоим образом не служит их объективным интересам. Функция этой идеологии заключалась бы в том, чтобы скрывать или представлять в неверном свете те реальные конфликты классовых интересов, которые были рассмотрены выше, и превращать бедных, по сути, в соучастников собственной виктимизации.

Приведенных выше высказываний сравнительно бедных крестьян из Седаки, конечно же, достаточно для того, чтобы с ходу отвергнуть подобную общую характеристику той идеологической ситуации, в которой они находятся. Если здесь и присутствует какое-либо идеологическое проникновение, которое следует принимать в расчет, то это не столько проникновение убеждений элиты в среду бедных, сколько способность бедных вникать почти во всех аспектах в ту картину самовозвеличения, которую преподносят богатые земледельцы, собственники земли и располагающиеся за пределами деревни функционеры. Спору, конечно, нет: права и требования, которые отстаивают бедняки, по сути, те же самые, что преобладали до перехода к двойным урожаям, и в этом смысле их, вероятно, можно рассматривать в качестве апелляции к существующему (или предшествующему) гегемонистскому порядку. К этому вопросу мы ещё вернёмся, а пока следует сразу же отметить, что подобная апелляция отвечает материальным интересам бедных, а богатые по-своему соглашаются с теми же ценностями, хотя их нынешнее экономическое поведение в большей степени основывается на капиталистических принципах. Ирония заключается в том, что в Седаке именно богатым не удаётся встать на сторону идеологии, которая лучше всего объяснила бы их поведение и предоставила ему достоверное рациональное обоснование.

Есть все основания предполагать, что эффективное проникновение бедняков Седаки в суть «официальных» реалий не является чем-то уникальным или редким – в действительности это заурядная вещь. Видеть в крестьянах Седаки каких-то особенно проницательных людей значило бы слишком переоценивать силу весомость и связность какой бы то ни было господствующей идеологии. Здесь можно лишь полностью присоединиться к язвительной критике Пола Уиллиса в адрес Альтюссера:

«Структуралистские теории воспроизводства представляют господствующую идеологию, к каковой относится и культура, как нечто непроницаемое. В этой идеологии всё слишком чётко подогнано друг к другу. Она всегда является заданной наперёд и упреждает любую подлинную критику. В безупречной гладкости процесса, напоминающей бильярдный шар, отсутствуют трещины. Универсальные репродуктивные функции идеологии нивелируют любые отдельные противоречия… Но при этом – и здесь, на мой взгляд, присутствует более оптимистичный момент… – внутри социального и культурного воспроизводства присутствуют глубокие дисфункции и предельно жёсткие трения. Социальные агенты выступают не пассивными носителями идеологии, а активными апроприаторами, которые воспроизводят существующие структуры лишь посредством борьбы, полемики и частичного проникновения в эти структуры»[561].

Проникновение в суть официальных трюизмов, демонстрируемое любым подчиненным классом, следует воспринимать как нечто ожидаемое в силу двух причин. Эти трюизмы едва ли являются столь же непротиворечивыми или единообразными, как их нередко представляют, и при этом подвергаются различным интерпретациям в зависимости от социального статуса акторов. Эти расходящиеся понимания, в свою очередь, укоренены в повседневном опыте. Указанные трюизмы не получаются их адресатами в виде лишенных материальной оболочки символических сообщений – они обретают смысл лишь в контексте непрекращающейся борьбы за защиту материальных интересов[562].

Процесс, посредством которого происходит переосмысление любой системы исходящих сверху политических или религиозных убеждений, её смешение с уже существующими убеждениями, проникновение в её суть и её трансформация, характерен для любого стратифицированного общества. В этом смысле можно утверждать о присутствии в аграрном обществе «народного» (folk) социализма, «народного» национализма и «народного» коммунизма точно так же, как можно говорить о народной религии. Если та разновидность христианства, которую исповедовали и практиковали в своих бараках рабы, весьма отличается от разновидности христианства, которую исповедовали и проповедовали их хозяева, то не следует удивляться, что и у арендаторов имеется собственное понимание патернализма, совершенно непохожее на то, которого придерживаются владельцы их земель[563]. Эти системы убеждений, возникающие за рамками крестьянского класса, трансформируются в соответствии с разнообразными принципами, но в то же время понятно, что их переосмысление в значительной степени происходит в соответствии с материальными и символическими интересами того класса, который их принимает. Возникновение среди подчинённых классов, которым по определению принадлежит наименьшее право голоса в официальном описании реальности, отклоняющихся интерпретаций – идеологической гетеродоксии – едва ли удивительно[564].

Возможно, в рамках этой логики можно продвинуться ещё на один шаг, присоединившись к утверждению отдельных авторов, что нормативная инкорпорация попросту не является «необходимым требованием социального порядка»[565]. В рамках предпринимаемой ими общей критики «тезиса о господствующей идеологии» Аберкромби и его коллеги убедительно доказывают, что ни капитализм, ни феодализм не добились успеха в том, чтобы господствующая идеология была усвоена и принята подчиненными классами. Эту неудачу они объясняют слабостью механизмов социализации (не является ли эта формулировка иносказательным выражением для силы сопротивления?) и эффективностью иных форм принуждения, включая ограничивающие условия, которые порождают феномен, выше получивший название «рутинного согласия». С этой точки зрения, функция господствующей идеологии может в значительной степени заключаться в обеспечении сплочённости господствующих классов, тогда как конформность классов подчиненных, напротив, в первую очередь основана на их знании, что любая иная линия поведения непрактична, опасна – или и то и другое вместе.

Если данная логика применима к рабочему классу развитых капиталистических стран, как это утверждают многие авторы, то в ещё большей степени её, безусловно, можно применить к рабочему классу эпохи раннего капитализма и к крестьянству Третьего мира. Такая постановка вопроса верна потому, что при позднем капитализме попросту достигается более высокая плотность институциональных оснований гегемонии (наподобие образовательных учреждений и СМИ) на низовом уровне, вследствие чего они явно становятся более эффективными[566]. Напротив, если судить по большинству имеющихся описаний рабочего класса эпохи раннего капитализма, то он находился практически вне институциональных рамок капитализма почти во всех отношениях – за исключением своего труда. Как отмечал Энгельс в своём исследовании рабочего класса в Англии XIX века,

«Рабочие говорят на другом диалекте, имеют другие идеи и представления, другие нравы и нравственные принципы, другую религию и политику, чем буржуазия. Это два совершенно различных народа, которые так же отличаются друг от друга, как если бы они принадлежали к различным расам[567]».

Крестьянство же, если угодно, отстоит ещё дальше от институциональных контуров символической власти. Поскольку крестьяне проживают за пределами крупных городов, где располагаются инстанции гегемонии, действуют в основном в рамках устной традиции, которая в определенной степени изолирует их от печатных СМИ, являются, в отличие от пролетариата, старинным классом с собственными культурными традициями и моделями сопротивления, располагают собственными «теневыми» институтами наподобие неофициальных религиозных школ, ритуалов и праздников, они попросту менее податливы для гегемонистских практик. К этому можно добавить, что в силу собственных материальных и символических интересов бедные крестьяне, скорее всего, станут скептически относиться к доминирующей идеологии, которая подводит рациональные основания под их материальные лишения и низкий статус. Учитывая это обстоятельство, можно понять, почему бедные крестьяне, вероятно, будут сопротивляться «символическому включению».

Тот факт, что в случае Седаки проникновение бедняков в суть официальной реальности слишком уж очевидно, является основанием для следующего вопроса: как этот момент может оставаться незамеченным в любой другой сопоставимой ситуации? Правда, его действительно можно упустить из виду, если наблюдать лишь за публичными контактами между богатыми и бедными (с «ограниченным репертуаром высказываний») и полностью игнорировать скрытые под поверхностью инсинуации, разговоры вне контекста властных отношений и анонимные, неафишируемые акты практического рутинного сопротивления, которые случаются ежедневно[568]. Понятно, что оказание поддержки официальным реалиям почти во всех контекстах, направляемых властью, соответствует непосредственным интересам большинства сельских бедняков. Поэтому частичный репертуар, взятый сам по себе, создал бы впечатление мистификации. Однако было бы ошибкой не осознавать, что мистификация и управление производимым впечатлением являются такой же наигранной позой тех, кто лишён власти, как и идеологическое господство богатых. Полагаю, что Грамши делает неверное умозаключение, утверждая, что радикализм подчиненных классов следует в большей степени искать в их действиях, нежели в их убеждениях. Скорее, дело обстоит наоборот: поведение – в особенности в ситуациях, направляемых властью, – как раз и является той сферой, где для подчиненных классов присутствует больше всего ограничений. Зато именно на уровне убеждений и интерпретаций, где они могут проявлять дерзость без каких-либо рисков, подчиненные классы наименее стеснены. Богатые в Седаке, как правило, могут настаивать на конформном публичном поведении и добиваться его, однако неспособны настаивать на идеологической конформности в приватной обстановке, да им это и не требуется[569].

Неизбежность, натурализация и справедливость

Имеется и другая, более утончённая и влиятельная аргументация в пользу теорий мистификации и ложного сознания, которая не зависит от предполагаемой за господствующими классами способности навязывать собственные убеждения классам подчинённым. Если идея гегемонии предполагает, что вышестоящие классы оказывают некое воздействие на нижестоящие, то эта вторая позиция подразумевает, что мистификация представляет собой (по меньшей мере отчасти) нечто причиняемое подчинёнными классами самим себе, учитывая силу обстоятельств. Одним словом, данная аргументация заключается в том, что система социального господства зачастую представляется неизбежной. А как только она рассматривается в таковом качестве, гласит следующий шаг рассуждения, эту систему склоняются считать чем-то естественным даже те, кого она поставила в невыгодное положение, при наличии тенденции видеть во всём естественном заодно и справедливое или легитимное. Наиболее умеренное изложение этой позиции, в котором опущен последний шаг аргументации и тщательно избегается постановка знака равенства между естественным и легитимным, обнаруживается в прекрасном исследовании культуры английского рабочего класса, которое выполнил Ричард Хоггарт:

«Когда люди понимают, что не могут особо ничего поделать с основными составляющими той ситуации, в которой они оказались, это понимание не обязательно сопровождается отчаянием, разочарованием или негодованием, а воспринимается просто как жизненный факт. Тогда люди занимают по отношению к этой ситуации такие установки, которые позволяют им вести сносную жизнь в её тени – жизнь без постоянного и гнетущего ощущения этой более масштабной ситуации. Данные установки перемещают основные составляющие ситуации в область естественных законов, данности здесь и сейчас, той почти неумолимой материи, из которой придётся выкраивать какую-никакую жизнь. Подобные установки предстают в виде фатализма или прямого принятия, вызывающих у людей минимум восторга, но, как правило, не дотягивают до трагизма – всё это слишком напоминает отсутствие выбора у человека, призванного на военную службу»[570].

Последний шаг, который связывает неизбежность со справедливостью и законностью, без колебаний делает Баррингтон Мур, в целом уделяющий больше внимания историческим моделям систематического подчинения:

«Все эти люди ощущали, что их страдания неизбежны, в разных масштабах и разными способами. Некоторым жертвам такие страдания представлялись в той или иной степени неизбежными и легитимными. Люди определённо склонны наделять легитимностью всё, что является или кажется неизбежным, сколь бы болезненным оно ни было, – в противном случае боль может оказаться невыносимой»[571].

Это суждение Мура воспроизводят Фрэнсис Фокс Пайвен и Ричард Клоуард в своём исследовании социальных движений бедняков в Соединённых Штатах:

«Сколь бы тяжёлой ни была их доля, люди обычно сохраняют пассивность, подчиняясь привычным моделям повседневной жизни в своём сообществе и веря, что эти модели неизбежны и справедливы»[572].

Описанное напоминает нечто вроде «натурализации» неизбежного – овеществления «тупого принуждения экономических отношений», которое никуда не исчезнет[573]. Именно в этом духе Бурдьё называет определенные верования «немыслимыми» и говорит о склонности социальных «агентов» «превращать необходимость в добродетель», то есть «отвергать то, что в любом случае отвергается, и любить неизбежное»[574].

Полагаю, что, за исключением очень редких и особых обстоятельств, к которым мы вернемся ниже, все эти тесно связанные аргументы в пользу мистификации либо вводят в заблуждение, либо неверны – или и то и другое одновременно. Во-первых, они не предоставляют убедительной логики объяснения процесса, при помощи которого неизбежное становится справедливым. Во-вторых, они игнорируют огромное разнообразие способов потенциального и актуального отрицания самой идеи неизбежности в исторической практике подчинённых классов. Обратимся к каждому из этих вопросов поочерёдно.

Неотъемлемое правдоподобие аргументации в пользу этой особой разновидности ложного сознания основывается на простом факте: более масштабные контуры той системы стратификации, в рамках которой проходила жизнь большинства подчинённых классов, несомненно, должны были казаться неизбежными, а следовательно, и естественными. Маловероятно, утверждается далее, что неприкасаемые в Индии XIX века, крепостные крестьяне во Франции XIII века, а быть может, даже и нынешние арендаторы в Седаке могли бы всерьез рассматривать возможность повышения своего базового статуса, не говоря уже о том, чтобы жить в мире, где нет каст, сеньоров или землевладельцев. И даже если бы они были способны представить себе нечто подобное, то вряд ли посвятили бы много времени или мыслей возможностям, которые представляются совершенно нереалистичными в качестве практических целей. Насколько я понимаю данную аргументацию, она призывает поверить в то, что для подчиненных классов опыт встречи с более масштабной структурой господства обычно сопоставим с тем, как крестьянин может воспринимать погоду. Если принять эту аналогию ради поддержания дальнейшего хода рассуждения, то совершенно непонятно, почему погода – явление, безусловно, неизбежное, неотвратимое и даже предопределенное, – должна, исходя из этого единственного основания, считаться чем-то справедливым или законосообразным. Гораздо более правдоподобным было бы предположение, что понятия справедливости или легитимности попросту не имеют отношения к некоему феномену, неизбежно присутствующему здесь, подобно погоде. Для того, чтобы ставить знак равенства между справедливостью и неизбежностью, нет никаких логических оснований, и здесь перед нами практически вопрос дефиниций: при отсутствии дополнительных свидетельств, всё, что неизбежно, является просто неизбежным – и не более того. Между тем аналогия с погодой и вправду поучительна – но на другом уровне. Неизбежность погоды не мешала ни одному коллективу традиционных земледельцев персонифицировать эту силу природы, либо разрабатывать ритуалы, чтобы влиять на её действие, либо, если их усилия не увенчивались успехом, проклинать свою судьбу. Таким образом, крестьянство исторически полагало, что даже погода поддаётся человеческому манипулированию, отнюдь не перемещая её в область неизбежного. Если в традиционных обществах и присутствует хоть какая-то «мистификация» законов природы, то она направлена на то, чтобы поставить их под контроль человека, а не наоборот[575].

К критике неизбежности мы ещё вернёмся, а для начала стоит рассмотреть, почему неизбежность столь часто смешивают с легитимностью. Внешний антураж, конечно же, почти всегда как будто подтверждает легитимность неизбежного. Вне зависимости от того, насколько представители подчиненного класса осознают, что с ними обошлись скверно, ежедневной насущной необходимости зарабатывать на жизнь и рисков, которые несёт открытое неповиновение, обычно достаточно, чтобы в протоколах этнографических исследований появлялись систематические искажения в направлении если не принятия неизбежного, то согласия с ним. Но и здесь смирение перед тем, что кажется неизбежным, не эквивалентно наделению его легитимностью, хотя это смирение может столь же эффективно способствовать появлению рутинного подчинения. Определенный тон смирения вполне вероятен в какой-либо ситуации, которую невозможно существенно изменить в краткосрочной перспективе. Когда в разговорах бедняков из Седаки о комбайнах звучит такая фраза: «Протестуй, не протестуй, неважно – всё равно ничего не выйдет», – они попросту выражают реалистичный и прагматичный взгляд на ситуацию в том виде, как она дана им в собственном опыте. Они уже пытались остановить комбайны и потерпели неудачу. Теперь им явно нужно приспосабливаться к последствиям, но это едва ли подразумевает одобрение. В этом смысле положение бедняков в Седаке ничем не отличается от положения большинства подчинённых классов на протяжении большей части исторического времени. Установка на прагматичное смирение, скорее всего, будет преобладать, за исключением тех сравнительно редких моментов, когда какое-нибудь политическое окно возможностей или революционная ситуация создадут новые потенциальные сценарии или возродят прежние устремления[576].

Разумеется, источником согласия может выступать как неохотное смирение, так и активная идеологическая поддержка подобной позиции. Однако даже при наличии самого, казалось бы, преданного согласия не следует делать вывод об идеологической поддержке. Чтобы доказать наличие идеологической поддержки – то есть гегемонии – необходимо представить независимые свидетельства того, что ценности подчиненного класса действительно в значительной степени соответствуют ценностям господствующей элиты. Чтобы подобные свидетельства обладали достоверностью, они должны появляться из таких социальных контекстов, в которых представители подчиненного класса наименее ограничены властными отношениями.

Есть и ещё одна причина того, почему этнографические записи – даже в тех случаях, когда они собираются с расчетом минимизировать ограничения, налагаемые властью, – могут принимать искаженный вид в направлении кажущегося принятия существующего порядка вещей. Так происходит потому, что подобные записи неизменно ориентированы на повседневные реалии и редко содержат подробное обсуждение сценариев, которые представляются недостижимыми[577]. Например, в Седаке мелкие землепользователи не говорят о земельной реформе. Но когда я поднял данную тему в наших беседах с этими людьми, они, как и следовало ожидать, почти единодушно отнеслись к ней с энтузиазмом: из их уст часто звучали предположения, что десяти релонгов земли под выращивание риса было бы достаточно, чтобы обеспечить успешному земледельцу комфортное существование. Однако спонтанно эта тема вообще не возникала, поскольку она имела чисто теоретический характер и никогда не поднималась ни какой-либо из известных им политических партий, ни чиновниками от сельского хозяйства. Вместо этого внимание селян было более реалистично сосредоточено на возможности обеспечить разумные условия аренды в рамках существующей системы землепользования[578]. Так что, сколь бы желательной ни была земельная реформа, в нынешних обстоятельствах это попросту нереалистичная цель.

Куда более умеренное представление о том, что такое гегемония, позволяет утверждать, что именно в этом и заключается главная функция системы господства – в определении того, что реалистично, а что нет, и в вытеснении отдельных целей и устремлений в область невозможного, в область пустых мечтаний, где желаемое выдается за действительное. Несомненно, можно привести множество доводов в пользу этого ограниченного истолкования гегемонии, поскольку такое её понимание признает принципиальное воздействие власти на определение того, что именно является практичным. Но даже если принять эту более правдоподобную концепцию гегемонии, то будут уместны по меньшей мере два уточнения. Во-первых, речь больше не идёт о справедливости и легитимности – остаётся лишь более или менее рациональное понимание того, что именно достижимо в данной ситуации. Во-вторых – и это более важный момент, – данное представление однозначно статично, поскольку систематически исключает из рассмотрения то, каким образом сфера возможного может быть расширена в новых обстоятельствах[579]. Да, в настоящий момент бедняки Седаки не считают земельную реформу реальным вариантом, но верно и то, что их представления о существующем неравенстве, их обиды на крупных землевладельцев и ожесточение, которое они высказывают в разговорах «не под запись», – всё это убедительно свидетельствует о том, что они вполне могли бы выступить воодушевлёнными сторонниками земельной реформы, если бы она стала исторически сложившимся сценарием. То, что сегодня является не более чем досужими умозрениями, завтра может превратиться в реалистичную цель, и о возможной реакции крестьян было бы лучше всего судить не по тому, что именно они считают возможным сейчас, а по их общей оценке того социального порядка, в котором они живут[580].

Например, в 1788 году нельзя было рассчитывать, что французские крестьяне станут говорить о господских зáмках, которые они примутся разграблять уже в 1789 году, как нельзя было представить и русских крестьян, обсуждающих в 1916 году захваты земель, которыми они займутся в следующем году. Между тем, по всей вероятности и в том, и в другом случае можно было бы обнаружить то отношение крестьян к аристократии и правам на землю, которое полностью соответствовало бы их последующим действиям.

После того, как мы продемонстрировали, каким образом прагматичное смирение и относительное отсутствие неправдоподобных в настоящий момент целей из классового дискурса могут имитировать эффекты гегемонии, остается рассмотреть ещё один – последний – аргумент в пользу взаимосвязи между неизбежностью и гегемонией. Речь идёт о сценарии, который выводит Баррингтон Мур на основании описаний происходившего в нацистских концлагерях, и в меньшей степени описаний индуистской кастовой системы. По утверждению Мура, существуют ситуации, в которых угнетение реализуется настолько тотальным и всепроникающим образом, что позы, столь часто необходимые для бессильной угодливости, почтительности и т. д., представляют собой всю реальность, весь репертуар высказываний подчинённых групп. Отмечая, что «носить маску или играть роль постоянно, не приобретая тот характер, который прилагается к роли, очень трудно», Мур, по сути дела, задаётся вопросом о том, что происходит, когда маску приходится носить всё время[581]. Вопрос о легитимности и справедливости, даёт понять Мур, здесь едва ли возникает вовсе, поскольку всё человеческое поведение исчерпывается атрибутами царства необходимости. В этом экстремальном случае можно продемонстрировать, что и делает Мур, что некоторые жертвы действительно начинают отождествлять себя с угнетателем и копировать как его поведение, так и его ценности[582]. Но сама крайность мер, требуемых для достижения этой цели, делает её, на мой взгляд, именно исключением, которое подтверждает правило. Нацистский концлагерь, будучи предельным выражением тотальных институтов, систематически брался за уничтожение всех остатков независимой социальной жизни. Прежде чем предать жертв смерти, их лишали всего имущества и семей, заставляли работать до крайнего истощения, держали на голодном пайке, подвергали жестокому обращению как систематически, так и по настроению, тогда как их жизнь за пределами сна скрупулёзно контролировалась охранниками. Для разрушения любых сетей неформальной солидарности и полной атомизации заключённых не жалели усилий, и фактически единственным остававшимся самостоятельным выбором было самоубийство. Примечательный момент здесь заключается не в том, что подобные крайности порождают определённое «отождествление с угнетателем», а то, что лишь «некоторые заключённые концлагерей пришли к признанию морального авторитета своих угнетателей»[583].

В этом контексте можно было бы сравнить различные формы угнетения по тому, в какой степени они допускают некое подобие автономного социального существования для своих жертв. На основании данного критерия на одном из полюсов континуума будет располагаться концлагерь, а за ним, вероятно, последуют психиатрические лечебницы и тюрьмы для гражданских лиц и военнослужащих. В подобных учреждениях можно с основанием ожидать, что атомизация и почти полный контроль над их обитателями способны привести к появлению у угнетателей извращенного морального авторитета[584]. Однако невозможно отменить тот факт, что любые «рутинные» и общераспространённые в прошлом модели социального подчинения и эксплуатации – рабство, крепостное право, издольщина, да даже и наемный труд – отличаются от концлагеря в том, что их «жертвы» сохраняют значительную автономию для построения жизни и культуры, которые не контролируются господствующим классом в полном объёме[585]. Иными словами, для каждой из этих групп присутствуют ситуации, в которых маска подобострастия, почтительности и символического подчинения может быть сброшена. Эта сфера относительно «безопасного» дискурса, сколь бы узкой она ни была, выступает необходимым условием для формирования символического сопротивления – некоего социального пространства, в котором не преобладают дефиниции и способы осуществления действия, навязываемые господством[586]. Кроме того, это социальное пространство определяется не только отсутствием вертикальных властных отношений, но и наличием санкций и влияния, которые реализуются другими людьми, оказавшимися «в той же лодке»[587]. Вспомним, например, как Пак Ях вместе с несколькими другими батраками и мелкими земледельцами, которые поддерживают ПАС, собираются на ступеньках, ведущих в его дом. В этот момент характер их разговоров не только отличается от того, что можно было бы услышать, если бы в этой компании присутствовали Басир или Хаджи Кадир, – на их содержание ещё и воздействует тот социальный факт, что собравшиеся являются деревенскими бедняками, находящимися в оппозиции ОМНО. Данное воздействие лишь усиливается тем обстоятельством, что эти люди к тому же зависят друг от друга в части широкого спектра мелких любезностей и обменов различными услугами; властные отношения присутствуют и здесь, однако носят более взаимный и сбалансированный характер. Тот или иной социальный контекст требуется не только в процессе осуществления господства с целью его, господства, формирования и поддержания – то же самое необходимо и для осуществления сопротивления[588].

Разумеется, присутствует теоретическая возможность, что дискурс, обнаруживаемый даже в ситуациях «без масок», будет в основном или во всех своих подробностях соответствовать господствующей идеологии. Однако это едва ли вероятный сценарий для всякой ситуации, когда перед нами оказывается любая из тех крупномасштабных структур социального подчинения, которые неизменно подразумевают как присвоение продуктов труда, так и наделение трудящихся низшим, а то и унизительным статусом. Например, имеется ряд свидетельств того, что представители каст неприкасаемых в Индии в значительной степени отвергают ту стигматизированную идентичность, которую приписывает им кастовая система, когда такие действия можно предпринять без рисков[589]. А в работе Дженовезе и его соавторов продемонстрировано, что в бараках, где жили рабы на юге США до Гражданской войны, можно было встретиться с набором ценностей, крайне отличавшихся от тех, что доминировали официально[590]. В этих ценностях присутствовали религиозный акцент на освобождении и равенстве, взятый из текстов Ветхого Завета, оскорбительные представления как о хозяевах, так и о рабстве, а также обоснования таких форм сопротивления, как воровство, мелкие хищения, бегство и отлынивание от работы. Не все эти установки, отмечают Дженовезе и его коллеги, были несовместимы с сохранением рабства как системы, однако они решительно отличались от господствующей идеологии. Субкультура, возникшая в рабских бараках, обычно скрывалась от хозяйских глаз, однако время от времени могла вторгаться на публичную сцену, когда крепкие напитки ненадолго оказывались сильнее обычной осторожности рабов. Как отмечает Маллин в своём исследовании рабства в Виргинии XIX века:

«если большинство людей, выпив, как правило, становятся либо тихими и замкнутыми, либо энергичными и громогласными, то находившиеся под воздействием алкоголя рабы, обращаясь к своим хозяевам – без каких-либо исключений, – всегда демонстрировали „смелость“, „упрямство“, „дерзость“, „беззастенчивость“ или „буйство“»[591].

За исключением тех редких случаев, когда занавес на мгновение приоткрывается, относительно неподцензурную субкультуру подчинённых классов нужно искать в тех закулисных локусах, где она создаётся – во всех тех социальных ситуациях, которые находятся вне непосредственного надзора господствующего класса. Учитывая её пусть неотчётливое, но ощутимое существование в неформальном дискурсе, эта субкультура едва ли окажется систематическим опровержением господствующей идеологии. Не стоит ожидать, что из пабов, где собираются рабочие, явится «Капитал», хотя их посетители могут прийти к чему-то довольно близкому к трудовой теории стоимости! Но указанная субкультура останется неуловимой и замаскированной, если только занавес не будет раздвинут в результате открытого восстания, появления политических свобод или наступления революции, которая позволит ей обрести публичную, институционализированную жизнь. Однако несомненно и то, что господство, пусть оно и может быть неизбежным как социальный факт, едва ли будет ещё и выступать в качестве гегемонистской идеологии в той небольшой социальной сфере, где у лишённых власти есть возможность свободного высказывания.

До сих пор наши рассуждения были сосредоточены на опасности, которую несёт постановка знака равенства между возможным фактом неизбежности и нормами справедливости и легитимности, – даже если этому могут способствовать этнографические данные. Кроме того, мы подчёркивали важность – в любом контексте, за исключением тотальных институтов – некой автономной сферы, где ценности элит могут оспариваться, несмотря на их практическую неизбежность.

Чтобы довести эту критику до конца, требуется также подвергнуть ревизии само понятие неизбежности – термина, который выше принимался как нечто само собой разумеющееся. Вопрос не в том, неизбежна ли какая-либо данная структура господства на фактическом уровне, поскольку никакое положение дел, возможное при определённых исторических обстоятельствах, в некотором смысле не является неизбежным. Проблема заключается в другом: в какой степени система господства может выглядеть неизбежной для тех, кто живёт внутри неё и под её воздействием?

Первая проблема заключается в том, чтобы в точности определить, что именно является «неизбежным». Если понимать неизбежное как некую модель господства во всех его исторических подробностях, то понятно, что в этом смысле никакая система не является неизбежной для тех, кто ей подчинён. Вообразить, что такие освящённые временем системы, как феодализм или рабство, даже во времена своего расцвета, были настолько неизбежны, что люди, жившие в их условиях, не пытались постоянно – и с успехом! – трансформировать их очертания, означало бы необоснованное «овеществление» любого социального порядка[592].

Если же под «неизбежным» понимаются главные характеристики режима господства, а не только его детали, то аргументация в пользу ощущаемой неизбежности становится куда более правдоподобной. С одной стороны, эта аргументация в самом деле и самоочевидна, и принудительна. Как могли те же французский крепостной крестьянин XIII века или индийский неприкасаемый XVIII столетия – в условиях, когда ни тот, ни другой, насколько мы можем судить, не имели никакого опыта иного социального порядка, кроме того, в котором они родились, – как они могли представить себе нечто иное, помимо уже известного им, а именно феодализма или кастовой системы? Один лишь этот небольшой шаг в рассуждении позволяет утверждать, что данные когнитивные ограничения в принципе исключают любое потенциально революционное сознание. Если рыбы не говорят даже о воде, в которой они живут, то можно ли рассчитывать на то, что они будут говорить о воздухе? Именно такой ход мысли, похоже, лежит в основе следующей позиции Жана-Поля Сартра:

«Ибо требуется развернуть вспять общепринятое мнение и признать, что не суровость ситуации или те страдания, которые она навязывает, заставляют людей представлять себе иное положение дел, где всё обстояло бы лучше для всех. Именно в тот день, когда мы оказываемся в состоянии представить себе иное положение дел, наши беды и страдания предстают в новом свете, и мы решаем, что они невыносимы»[593].

Полагаю, что это совершенно неверная позиция. При той интерпретации свидетельств, которая предлагается в настоящей работе, на самом деле более правдоподобным будет утверждение, что всякий раз, когда мы обращаемся к сфере идеологии, ни один социальный порядок не выглядит неизбежным, – даже в этом более масштабном смысле, для всех тех, кто ему подчинен. Уверен: тот факт, что крепостные, рабы или неприкасаемые не обладают непосредственным знанием или опытом иных социальных порядков, не является препятствием для появления у них мышления, обладающее «революционным» качеством. Рассуждение в этом направлении призвано не столько опровергнуть Сартра, сколько продемонстрировать, что способность подчиненных групп воображать ситуацию, когда господствующие идеологии будут обращены вспять и/или подвергнуты отрицанию, настолько распространена – а то и обладает универсальным характером, – что её можно считать неотъемлемой частью их стандартного культурного и религиозного инструментария. Здесь вновь можно поставить с ног на голову то, о чем говорил Грамши: подчиненные классы – в особенности крестьянство – скорее всего, будут более радикальны на уровне идеологии, нежели на уровне поведения, где их более эффективно ограничивает повседневное отправление власти.

Аргументы против неизбежности можно выдвинуть на двух уровнях. Поскольку соответствующее рассуждение уже было гораздо более подробно представлено в другой моей работе[594], ограничусь его кратким изложением. Во-первых, следует отметить, что даже если согласиться с тем, что крепостной, раб и неприкасаемый будут с трудом воображать социальные механизмы, отличающиеся от феодализма, рабства или кастовой системы, им, безусловно, не составит труда представить себе диаметрально противоположное распределение статусов и вознаграждений в рамках такого социального порядка. В очень многих обществах это простое воображаемое действие не является всего лишь абстрактным упражнением – оно исторически укоренено в существующей ритуальной практике. Можно упомянуть лишь несколько подобных примеров: праздник в честь Кришны (Холи) во многих частях Индии, карнавалы в западных и латиноамериканских римско-католических странах, сатурналии в древнеримском обществе, специфические торжества воды в буддийских регионах Юго-Восточной Азии, дионисийские культы в античности – все эти ритуалы в значительной степени подразумевают диаметрально противоположное изменение статусов, нарушение повседневных кодексов почтительности и профанацию существующего социального порядка. В отдельных их формах данные ритуалы переворачивания социального порядка с ног на голову можно рассматривать как санкционированную и удерживаемую в определенных рамках ритуальную попытку временно снять напряжение, неизбежно порождаемое жесткой иерархией. Однако поставить на этом точку означало бы не принимать во внимание как то, в какой мере подобные ритуалы нередко выходят из-под контроля, так и энергичные усилия господствующих элит их ликвидировать или ограничить. Ярким примером этого выступает разворачивавшаяся на протяжении многих столетий кампания руководства Римско-католической церкви по устранению языческих аспектов массовых карнавальных бурлесков и гедонизма с заменой их мистериями и более ортодоксальными ритуалами.

Если для того, чтобы обратить вспять существующий социальный порядок, не требуется огромного скачка воображения, то едва ли стоит удивляться, что этот порядок можно с той же легкостью отрицать. Именно этот момент подразумевают почти все идеологии религиозного милленаризма, которые формировали нормативные основания для многих крупномасштабных крестьянских восстаний на протяжении всей человеческой истории. Зачастую такие движения тесно связаны с рассмотренными выше диаметральными трансформациями социума, однако их не так-то просто отвергнуть, видя в них лишенные содержания ритуалы, если учесть их прикладные последствия для политического контроля. Радикальное ведение будущего, присутствующее в милленаристских и утопических идеологиях, лучше всего понимать как отрицание существующей модели эксплуатации и понижения социального статуса в том виде, как она дана людям в их опыте. В следующем тезисе присутствует риск чрезмерного обобщения, но всё же можно утверждать, что этот рефлексивный символизм нередко подразумевает общество, основанное на принципах братства, в котором не будет богатых или бедных и никаких ранговых различий – за исключением разницы между верующими и неверующими. Собственность в таком обществе, как правило (хотя и не всегда), должна быть общей и совместной. Несправедливые притязания на взимание налогов, рент и дани должны быть ликвидированы. Кроме того, в рамки чаемой утопии могут входить самопроизвольно рождающая свои плоды и изобильная природа, а также радикальное преобразование человеческого естества, в котором больше не будет места жадности, зависти и ненависти. Хотя земная утопия выступает предвосхищением будущего, она зачастую отсылает к мифическому райскому саду, от которого отпал род человеческий. Не будет преувеличением усмотреть в таких распространенных в прошлом идеологиях революционное присвоение религиозной символики, которая ставится на службу классовым интересам.

В архивных материалах милленаристские и утопические доктрины обычно появляются лишь тогда, когда они принимают форму сект или движений, представляющих угрозу для государства. В этом отношении письменные свидетельства демонстрируют пренебрежение к тривиальным формам символического сопротивления в той же мере, что и к повседневному материальному сопротивлению. Профетическая традиция, лежащая в основе подобных сект, может оставаться «спящей» и периферийной на протяжении длительных промежутков времени. Но, как отмечал Марк Блок, эта традиция является непрерывной и глубоко укорененной в народной культуре. Перечисляя крестьянские восстания во Франции начиная с 821 года и вплоть до «полыхающего лета 1789 года»[595], которое Ипполлит Тэн описывал как «стихийную анархию», Блок утверждает:

«Однако в этой „анархии“ не было ничего нового. То, что выглядело в глазах нашего плохо осведомлённого философа невесть откуда взявшимся возмущением, было не более чем воспроизведением традиционного феномена, которое долгое время имел эндемичный характер. Формы, которые принимало восстание (а они почти всегда были одни и те же), также были традиционными: мистические фантазии и мощная поглощенность первозданным (primitive) эгалитаризмом Евангелий, которая овладела скромными крестьянскими умами задолго до Реформации»[596].

С сегодняшней точки зрения, обстоятельства, при которых данные верования вызывали массовое действие, имели все признаки революционных кризисов. Например, и в Европе, и за её пределами голод, эпидемии, войны, вторжения, сокрушительные новые налоги, кризисы жизнеобеспечения или промежутки, когда «традиционные социальные связи ослабевали или разрушались, а разрыв между богатыми и бедными превращался в пропасть»[597], могли становится фоном, на котором ожидания адептов милленаризма превращались в мобилизующие мифы. В создании социальной почвы для действий поборников этих доктрин дерутинизация повседневной жизни, когда обычные категории, при помощи которых воспринимается социальная реальность, более неприменимы, по-видимому, является столь же важным фактором, как и материальные лишения.

Порой высказывались предположения, что милленаризм является особым порождением профетической и апокалиптической традиции иудео-христианского мира. Тем не менее аналогичные религиозные традиции обнаруживаются как в буддийских, так и в исламских регионах Юго-Восточной Азии, а также на Филиппинах, являющихся преимущественно христианской страной. В Бирме, например, вера в новое пришествие справедливого монарха (Сеткья мин), который вернется, чтобы привести мир в надлежащий порядок, существует бок о бок с верой в Будду-освободителя (Будда яза), который возвестит о наступлении буддийского тысячелетия. Среди мусульман Индонезии встречаются традиционные верования как в возвращение монарха-спасителя (рату адил), так и в некоего исламского завоевателя, который сметет с лица земли язычников и восстановит справедливость. Вера в возвращение справедливого монарха, напоминающая веру в царя-освободителя в России, представляет собой яркий пример того, как некогда консервативный миф о священном царстве в руках крестьянства может превращаться в миф революционный миф при помощи своеобразного символического джиу-джитсу. Это царство символически сохраняется per se [само по себе – лат.], однако отрицаются как реальный монарх, так и тот социальный порядок, который он воплощает. Само собой разумеется, что данные религиозные традиции сформировали идеологическую основу для бесчисленных восстаний и в Юго-Восточной Азии[598].

Парадокс милленаристских верований, конечно же, заключается в том, что в них, как правило, содержится предвидение самых радикальных перемен в распределении власти, статусов и богатства – не говоря уже о человеческой природе, – и в то же время они в значительной степени ориентированы на лидерство. В центре практически всех таких движений находится какой-нибудь лидер, пророк, справедливый монарх, спаситель, который исправит ситуацию. По сравнению с повседневными формами сопротивления, которые уклоняются от прямых символических столкновений во имя конкретных постепенных достижений, верования адептов милленаризма устроены по принципу «всё или ничего»[599], и как только они активно идут в ход, их целью является коренное переустройство общества. По сути своей, подобные верования имеют экстралокальный характер и зависят от общей коллективной истории с её враждебными правящей элите (antiestablishment) символами и мифами.

Что касается Седаки, то там едва ли приходится говорить о живой милленаристской традиции. В то же время присутствуют свидетельства, что религиозные пророчества в этой деревне далеко не пребывают в совершенно дремлющем виде. Четверо или пятеро селян рассказывали мне о предсказаниях, звучавших из уст религиозных деятелей (оран алим), которые проповедовали в различных неформальных духовных школах (пондок) на окрестной территории. Как правило, такие пророчества были невнятными, в них предсказывалось много кровопролития, наказание нечестивых, стихийные бедствия типа землетрясений и наводнений, а также часто назывался конкретный год по исламскому летосчислению, когда всё это произойдёт. Иногда такие пророчества циркулируют в виде анонимных «летучих писем» (сурат лаян), якобы составленных в каком-то священном для мусульман месте на Ближнем Востоке под вдохновением, явившимся как видение или во сне (одно из таких писем, оказавшееся у меня в руках, приводится в переводе в приложении Е.) В 1969 году, после того как в нескольких городах Малайзии вспыхнули беспорядки на межэтнической почве, значительная часть Кедаха была охвачена атмосферой тревожного ожидания. Местные религиозные деятели, политики и люди, сведущие в традиционном малайском искусстве самообороны (силат), вступали в группировку под названием Общество Красного пояса (Пертубохан Селендан Мерах) – эта организация, имевшая закулисные связи с политиками из ОМНО в столице страны, заявляла своей целью защиту малайской расы и религии. Для этого в доме Хаджи Салима, ныне видного функционера ОМНО на окружном уровне, была проведена церемония «присяги» по меньшей мере для четырех десятков мужчин из Седаки и Сунгаи-Тонкана. Некий человек, утверждавший, что его направили из Куала-Лумпура, провел посвящение с песнопениями (джампи) и помазанием соком лайма и водой, а заодно продемонстрировал, как красный пояс, который носят члены организации, сделает их неуязвимыми для ран от мачете (голок). Однако в итоге беспорядки на Кедах не распространились, и группировка так и не приступила к действиям.

Смысл этого небольшого описания пророчеств и религиозной мобилизации в Седаке не состоит в утверждении, что подобные исключительные вещи занимают жителей деревни – на самом деле они их не беспокоят. Скорее, требовалось лишь высказать предположение, что пророчества и религиозная мобилизация являются одной из составляющих культурного инструментария малайского крестьянства, пусть и дремлющей в относительно нормальные времена. В 1979 году была запрещена подпольная организация Насрул Хак [Помощь истине – араб.]), которая в Кедахе, как утверждалось, насчитывала 30 тысяч членов. Власти заявили, что эта структура располагает политическими связями, а также ведёт обучение искусству самообороны (силат), а её «несоответствующие исламу» усилия по распространению магических песнопений, вхождения в транс и участия женщин вкупе с неортодоксальной формой одежды представляют угрозу общественному порядку. Примерно в то же время исламский (Сьяриах) суд объявил вне закона мистический культ под названием Ауратис маилийях, который возник в Сике, одном из бедных округов Кедаха, и о котором известно гораздо меньше[600]. Что касается Малайзии в целом, то А. Дж. Стокуэлл зафиксировал документальные свидетельства новых появлений милленаристских и экстатических исламских культов в ходе практически любого кризисного эпизода в истории страны[601]. Если бы я уделял этой теме повышенное внимание, то не сомневаюсь, что обнаружил бы больше документов типа сурат лаян и местных пророчеств[602]. Не исключено, что в каких-нибудь исключительных обстоятельствах подобные маргинальные вещи могли бы быстро переместиться в центр политической сцены[603].

В этом разделе книги мы сконцентрировали всё внимание на вопросе о том, способен ли подчиненный класс, не обладающий опытом других социальных систем или знаниями о них, представить себе господство, в условиях которого он живёт, в каком-то ином свете, нежели полная неизбежность. Исторический факт заключается в том, что подчинённые классы на это способны – и делают это. Все три обратных утверждения, рассмотренные выше, оказались несостоятельными. Не существует никаких оснований для предположений, что подчинённые классы ставят знак равенства между неизбежным и справедливым, хотя прагматическая необходимость в смирении зачастую может создать именно такое впечатление. Нет никаких оснований и для воображаемого представления о том, что какая-либо из общих исторических моделей господства настолько полно контролирует социальную жизнь подчинённых классов, что это исключает появление частично автономных и способных к сопротивлению субкультур. Наконец, не существует каких-либо оснований для допущения, что социальные низы слои настолько охвачены существующей системой господства, что не могут ни вообразить её революционное отрицание, ни действовать на соответствующем основании.

Конфликт внутри гегемонии

До этого момента для поддержания развития аргументации мы принимали как нечто само собой разумеющееся ключевую, по моему мнению, гипотезу в пользу концепций гегемонии и ложного сознания. Эта гипотеза, если сформулировать её в предельно прямом виде, заключается в следующем: если господствующие классы смогут в значительной степени убедить классы подчинённые принять продиктованный их корыстными интересами взгляд на существующие социальные отношения, то в результате возникнут идеологический консенсус и гармония, которые, в свою очередь, заблокируют ощущение конфликтующих интересов, не говоря уже о классовом конфликте. В конечном итоге, гегемония, по сути дела, заключается в неверной репрезентации «объективных» интересов. Как только указанная гипотеза принимается, мы обнаруживаем следующий вопрос: могут ли – и каким образом – подчинённые классы проникать в суть этой гегемонии, нейтрализовать её и подвергать отрицанию? Но является ли достоверной исходная посылка? Я не считаю её таковой по меньшей мере в силу трёх причин, одна из которых является теоретической или концептуальной, а две остальные имеют эмпирический характер. Первоочередного внимания требует теоретическая проблема, поскольку она проистекает из того, в чём именно мне видится недоразумение относительно природы любой якобы гегемонистcкой идеологии.

Это недоразумение лучше всего поддаётся пониманию, если вспомнить об основной особенности идеологической борьбы в Седаке – о том факте, что она почти полностью совершается в нормативных рамках прежней аграрной системы. Иными словами, борьба происходит в пределах, как выразились бы большинство наблюдателей, уже существующей гегемонии[604]. Мелкие землевладельцы, мелкие арендаторы и безземельные батраки постоянно прибегают к ценностям и мотивировкам этого предшествующего социального порядка, чтобы продвигать собственные требования и умалять требования своих противников. Они с избытком используют такие ценности, как помощь (толон) или содействие, посредством которых обычно описывали собственное поведение богатые селяне. Они клеймят богачей, называя их скупыми и бессердечными, и тем самым обращают ценности щедрости и великодушия против тех, кто обосновывал собственное обладание имуществом и привилегиями именно в таких формулировках. Бедняки настаивают – пусть и тщетно – на своих правах на занятость и аренду земли, которые крупные землевладельцы некогда, по их же собственным словам, даровали им из ощущения готовности прийти на помощь. В любом аспекте требования бедных черпают свою нормативную силу и стратегическую ценность из того обстоятельства, что господствующие в деревне элиты продолжают кормить их пустыми намерениями. На практике же какое-либо радикальное сомнение в правах собственности отсутствует – то же самое касается и государства, и его местных функционеров, чья политика направлена на дальнейшее развитие капиталистического сельского хозяйства. Почти всё, о чём говорят бедняки, легко вписывается в декларируемые ценности – а именно в гегемонию – местных элит. И если цели, преследуемые деревенскими бедняками, скромны, то таковы же и средства, используемые для их достижения. Между тем эта скромность средств является результатом не столько незначительных амбиций, сколько иных данностей – наличия экономических альтернатив, доподлинного факта «тупого принуждения» и знания о возможных репрессиях.

Помимо кризисов, выводящих людей из состояния рутинизации, которые, как утверждается, разжигают милленаристские ожидания, столь же скромные притязания можно обнаружить и в сердцевине большинства классовых конфликтов. Однако такие незначительные требования не исключают более насильственных и даже революционных действий, когда для них существуют необходимые условия. Иными словами, симметрия между скромностью целей и скромностью средств не является обязательной. Можно утверждать, что указанные требования возникают из неизбежного разрыва между обещаниями, которые обязательно даёт любая гегемония, и столь же неизбежной неспособностью социального порядка их выполнить – частично или в полном объёме. Правильное понимание любой гегемонистской идеологии подразумевает, что она сама обеспечивает внутри себя топливом для противоречий и конфликтов.

Для понимания того, почему так происходит, достаточно лишь обратиться к одному из важных тезисов фрагмента из «Немецкой идеологии», который был подробно приведён выше: «Господствующие мысли [то есть гегемонистская идеология] суть не что иное, как идеальное выражение господствующих материальных отношений». Грамши гораздо лучше, чем многие из его последователей, понимал, что именно предполагает придание идеального выражения господствующим материальным отношениям:

«Бесспорно, гегемония предполагает, что будут учтены интересы и тенденции тех социальных групп, над которыми будет осуществляться гегемония, что возникнет определённое компромиссное равновесие, то есть что руководящая группа пойдёт на жертвы экономико-корпоративного характера; но также бесспорно, что такие жертвы и такой компромисс не могут касаться основ, потому что если гегемония является этико-политической, то она не может не быть также экономической»[605].

Таким образом, гегемонистская идеология по определению требует, чтобы интересы, которые в действительности имеют частный характер, были переформулированы и представлены как интересы общие. Если эта идеология намеревается стать эффективным инструментом согласия, она должна соответствовать двум критериям. Во-первых, она должна утверждать, что система привилегий, статусов и собственности, которую она защищает, действует в интересах не только элит, но и подчиненных групп, чьих согласия или поддержки необходимо добиться. Ради этого идеология должна, по сути, давать неявные обещания выгод для подчиненных групп, каковые обещания станут той долей в господствующем социальном порядке, которую получат и они[606]. Во-вторых – и этот момент осознавал сам Грамши, – если господствующий класс рассчитывает хоть на малейшую надежду на получение согласия, ему придется выполнить хотя бы часть этих обещаний. Иными словами, гегемония – это не просто символическая кость, которую бросают подчиненным группам: она требует некоторых реальных жертв или ограничений со стороны господствующих групп.

Господствующую идеологию, которая сформировалась в Кедахе до перехода к двойным урожаям и по-прежнему, в общем и в целом, преобладает в качестве нормативной структуры, можно понять именно в этой системе координат. Крупные земледельцы подвели рациональное основание под свой социальный статус, свою собственность и свои привилегии, делая акцент на тех благах, которые они предоставляли остальной части деревни – аренде земель, наемном труде, благотворительности, займах, пиршествах и закяте. Эта рационализация была встроена в конкретные материальные практики и влекла за собой обобществление незначительной части их прибыли в интересах дальнейшего господства. Для вопроса, который мы рассматриваем, не имеет значения, что данная рационализация и связанные с ней практики возникли в результате борьбы, или же что они не посягали на принципиальные интересы аграрной элиты. Ключевой момент, напротив, заключается в том, что сама попытка легитимировать социальный порядок при помощи «идеального выражения материальных отношений» всегда предоставляет подчиненным группам средства, символические инструменты и сами идеи для критики, которая функционирует исключительно в рамках гегемонии. Таким образом, при решении большинства задач подчиненным классам совершенно необязательно выходить за рамки господствующих идеалов, чтобы сформулировать критику власти. Наиболее распространенная форма классовой борьбы возникает из-за неспособности господствующей идеологии выполнить те неявные обещания, которые она обязательно раздает. Господствующая идеология может быть обращена против её привилегированных выгодоприобретателей не только потому, что подчиненные группы вырабатывают собственные интерпретации, понимания и прочтения её двусмысленных формулировок, но и в силу тех обещаний, которые приходится давать господствующим классам, чтобы эту идеологию в принципе можно было пропагандировать[607].

В этом контексте идеология, которая обнаруживается в Седаке, представляет собой тронутую эрозией господствующую идеологию, которая никогда не приносила достаточно благ, а теперь не обслуживает даже интересы относительно крупных земледельцев. Поэтому она выступает в качестве исчезающей, а то и ретроградной традиции, превратившейся в идеологическое оружие, при помощи которого богатые могут быть подвергнуты ещё большей делегитимации. Ирония, конечно же, заключается в том, что это идеологическое оружие, которое бедные ныне находят столь практичным, было на предшествующем этапе разработано и предоставлено им теми же самыми богатыми земледельцами и землевладельцами. «Общая» идеология никоим образом не выступает гарантией согласия или гармонии[608].

Структура идеологического конфликта в Седаке отнюдь не необычна. Например, Дженовезе в своём доскональном анализе рабства в США продемонстрировал, как присущие этому институту правовые кодексы и идеология патернализма – на практике и то, и другое безнаказанно нарушалось – стали использоваться самими рабами для утверждения собственных притязаний на средства к существованию, гуманное обращение и сохранение своих семей. В данном случае, как и в Седаке, значительную часть критики в отношении практик правящей группы можно было почерпнуть непосредственно из ее идеологии[609]. Почти такому же анализу можно почти наверняка подвергнуть ту критику «реально существующего социализма» в Польше, которая нашла выражение в движении «Солидарность»[610]. Какой ещё возможен контекст для объяснения того, что именно привело к восстанию большей части польского гражданского общества против государства, помимо самозваной социалистической системы, которая идеологически настаивала на том, что действует в интересах пролетариата?[611] Польские рабочие в каждодневном режиме сталкивались со свидетельствами, которые шли вразрез с официальной идеологией (хотя в данном случае едва ли приходится говорить о гегемонии): укоренившимися привилегиями и коррупцией, падением уровня жизни трудящихся, специальными магазинами для партийных чиновников, подавлением рабочих протестов и т. д. Это не означает, что американские рабы или польские рабочие не могли представить себе социальный порядок, функционирующий на совершенно иных принципах. Речь идёт лишь о том, что и в том, и в другом случае идеология, сформулированная правящим классом для оправдания собственного владычества, сама предоставляла значительную часть символического «сырья», из которого можно было производить самую убийственную критику и поддерживать её градус.

Подобную логику можно применить к обычным формам недовольства рабочего класса в развитых капиталистических странах. Хотя рабочая сила в таких странах имеет более лёгкий идеологический доступ к радикальным альтернативам, бóльшая часть её критики общественного порядка, по-видимому, основывается на предпосылках, которые также, в широком смысле, взяты из самой правящей идеологии[612]. Не выходя за рамки господствующей идеологии, рабочие могут противопоставлять меритократический идеал реальности «связей», фаворитизма и неравного доступа к высшему образованию, демократическую идеологию «один человек, один голос» – реальности корпоративного влияния на СМИ и выборы, щедрые обещания капитализма – периодическим рецессиям и безработице. Решения, предлагаемые радикальными партиями и интеллектуалами, могут – и зачастую так и происходит – выходить за пределы господствующей идеологии. Но в рамках наших задач понятно, что радикальная критика существующих порядков может возникнуть практически в любом подчинённом классе, который принимает господствующую идеологию близко к сердцу и в то же время в повседневной жизни проникает в суть реалий, которые предательски обманывают или игнорируют неявные обещания этой идеологии. Таким образом, при более пристальном рассмотрении идеологии рабства, коммунизма, либеральной демократии и даже «аграрного патернализма» в духе Седаки могут оказаться провокацией и подстрекательством, а не тем «общим наркозом», каковым, предположительно, является гегемонистская идеология[613].

Эти неявные обещания, воплощенные в любой идеологии, которая притязает на гегемонию, могут показаться – причем даже многим из тех, кто ей подчинен, – не более чем циничным «протекционным» рэкетом. От кого, спрашивается, феодал защищал крепостного, как не от других себе подобных феодалов-мародёров, подобных ему самому? На каком основании можно утверждать, что рабовладелец предоставляет «услугу» по обеспечению пропитанием своих рабов, если они кормят и себя и его? Однако такое лицемерие представляет собой «дань, которую порок платит добродетели», и оно имеет реальные последствия[614]. Для бедняков Седаки тактически обоснованное решение заключается в том, чтобы отстаивать свою позицию, используя формулировки прежних аграрных норм. И это не всего лишь моральные категории, в которых действительно мыслят селяне, – эти формулировки заодно позволяют беднякам присваивать, если можно так выразиться, идеологические ресурсы состоятельных людей и обращать их себе на пользу. Наконец, осмотрительно оставаясь в рамках принятых и знакомых категорий морального дискурса, бедные минимизируют риски более выраженной конфронтации.

Тред-юнионистское сознание и революция

«Обыденное сознание не является единым, неизменным во времени и пространстве мировоззрением… Его наиболее фундаментальное и самое характерное свойство в том, что оно (даже в отдельных индивидах) представляет собой мировоззрение раздробленное, нелогичное, непоследовательное, зависящее от социальной и культурной позиции масс, которым служит философией.

И тем не менее отправным пунктом всегда должно быть обыденное сознание, ибо оно представляет собой спонтанную философию масс и задача в том, чтобы придать ему идеологическую однородность»[615].

С точки зрения Грамши и многих других учёных-марксистов, основное препятствие к радикальным переменам следует искать на уровне идей. В силу собственной «интеллектуальной подчинённости»[616], утверждал Грамши, рабочий класс получает большинство своих идей из вторых рук – от господствующих групп, – а следовательно, неспособен самостоятельно подняться над «непоследовательным» и «фрагментарным» осознанием своего положения. Результатом этого в лучшем случае оказывается своего рода «тред-юнионистское сознание», сосредоточенное на ограниченных и конкретных выгодах, а не «революционное сознание», которое способно сделать возможными радикальные перемены. Именно этим идеологическим изъяном пролетариата, конечно же, и определяется интеллектуальная роль авангардной партии.

За этой позицией стоит ряд допущений, каждое из которых требует внимательного рассмотрения. Первое из них заключается в том, что господствующие классы действительно разделяют чётко определённую и последовательную идеологию. Здесь нет необходимости детально разбирать это утверждение, однако стоит предположить, что такая идеологическая последовательность может присутствовать довольно редко, причём вероятно, даже среди интеллектуалов, чьей «визитной карточкой» является формулирование систем мышления. Иными словами, не вполне непонятно, с каким стандартом идеологической последовательности сравнивается сознание рабочего класса. Второе – несколько более явное – допущение заключается в том, что революционное действие может проистекать лишь из насквозь радикального (марксистского?) сознания, которое не только диаметрально противоположно господствующей идеологии, но и рисует в своём воображении совершенно новый социальный порядок, который займёт её место. Это допущение определённо верно, но тавтологично, если определять революционное действие исключительно с точки зрения сознания акторов. Но если отбросить эту мыслительную уловку, то корректно ли предполагать, что не столь революционное сознание неизбежно приведет к приспособлению к господствующему классу – к реформизму и/или «тред-юнионистской» политике?

Суть моей аргументации вкратце состоит в следующем: между мелкими и ограниченными требованиями, типичными для «реформистского» сознания, и разновидностями действий, предпринимаемых для достижения этих требований, отсутствует необходимая взаимосвязь. Можно продолжить это рассуждение и с определенной уверенностью утверждать, что в большинстве (если не во всех) революционных ситуаций рядовые акторы на самом деле ведут борьбу за довольно обыденные, хотя и жизненно важные цели, которые в принципе – но зачастую не на практике – могут быть достигнуты и в рамках доминирующего социального порядка. Иными словами, к типичному революционному кризису приводят мелкие, но существенные требования, к которым одновременно обращается множество людей и которые можно удовлетворить лишь при помощи революционного действия, поскольку эти требования отвергаются. Складывание революционного кризиса, конечно же, зависит от множества факторов, выходящих за рамки непосредственной тематики этой книги, однако единственным фактором, которого для этого не требуется, являются революционные амбиции рядовых акторов. Соответствие между целями и средствами отсутствует именно в этом смысле. На определенном уровне это не более чем пресловутое обыденное сознание: требования подчиненных классов вытекают из их повседневного опыта и жизненного материала, с которым они сталкиваются. Единственное соображение, в силу которого это общее место заслуживает повторения, заключается в том, что слишком многие теоретические дискуссии, судя по всему, подразумевают нечто иное и навязывают сознанию рабочего класса совершенно надуманные идеологические требования. Насколько я могу судить, ни одно из таких требований никогда не было реализовано силами какого бы то ни было реального рабочего класса.

Теперь ненадолго обратимся к двум конкретным революционным ситуациям и рассмотрим вопрос о сознании рабочего класса в каждом соответствующем контексте. Подготовительную работу проделал Баррингтон Мур в своём исследовании немецких рабочих в Руре, после Первой мировой войны участвовавших в событиях, которые Мур именует «наиболее значительным приближением к стихийной пролетарской революции, имевшим место в каком-либо современном индустриальном государстве»[617]. Кроме того, Мур обращается к российскому пролетариату накануне большевистской революции.

На германском материале Мур обнаружил ряд примечательных свидетельств в опросах с ответами в свободной форме относительно пролетарских ценностей, которые проводились около 1912 года – данные этих исследований и позволили рассмотреть вопрос о сознании рабочего класса. Несмотря на массовую поддержку рабочими Социал-демократической партии Германии, их надежды и устремления носили в основном личный, а не общественный или политический характер. К наиболее распространенным их желаниям относились повышение зарплат, отсутствие нехватки еды, достойное человеческое обращение и – вот ещё что! – собственный дом с какой-нибудь землей. Именно так выглядели скромные амбиции рабочего класса, который на тот момент уже был довольно радикален в своих действиях, а в дальнейшем радикализируется ещё сильнее. Рабочие, вступившие в ряды социалистов, составляли меньшинство, причём подавляющее большинство из этого меньшинства, похоже, совершенно ничего не смыслило в социалистической теории. Даже в случае шахтёров, которые до 1914 года были самой воинственной частью рабочего класса, «отсутствует хоть малейший намёк на то, что они являлись носителями революционных настроений»[618]. Далее Мур отмечает:

«Все свидетельства вновь и вновь демонстрируют, что рабочая масса не была настроена революционно. Она не хотела ниспровергать существующий социальный порядок и заменять его каким-то другим – ив наименьшей степени таким, где у власти находились бы простые рабочие. Однако она была чрезвычайно разгневана. Загнанные в угол, рабочие вели самооборону…

Но даже если признать всё сказанное, с точки зрения политических последствий это не имеет никакого значения. Революционные цели, как правило, навязываются разгневанной массе лидерами, и эта масса выступает в роли динамита для старого порядка, когда другие условия складываются в пользу такой возможности. Я и правда возьму на себя риск предположить, что в ходе любой из великих удачных революций масса их последователей не испытывала осознанного желания опрокинуть социальный порядок…

Если разгневанный маленький человек хочет чего-то нового, то это новое, как правило, сводится к его субъективному представлению о старом порядке за вычетом тех его неприемлемых и тягостных особенностей, которые на этого человека негативно влияют»[619].

По мнению Мура, относить проблематику, скрывавшуюся за почти состоявшейся революцией в Германии, к вопросам «хлеба насущного» и мелочам наподобие достойного обращения, значило бы упускать её значимость[620]. Для рабочего класса, прижатого к стене, это были не просто принципиальные материальные вопросы – они ещё и подкреплялись гневом, возникавшим из ощущения, что постановка таких вопросов легитимна. Справедливым, по сути, будет следующее утверждение: упорное стремление к таким незначительным целям отчасти возникло потому, что они представлялись уместными в нормативных рамках существующего порядка. Требования немецкого рабочего класса в тот период были ненамного более амбициозными или далеко идущими, нежели требования бедняков Седаки. Причина, по которой в первом случае революционная ситуация возобладала, а во втором – нет, сопряжена с множеством других факторов, однако не имеет ничего общего с наличием или отсутствием революционного классового сознания per se [как такового – лат.].

Источником приводимых Муром свидетельств о запросах российского рабочего класса непосредственно перед Октябрьской революцией (а также после Февральской революции) выступают самостоятельные требования фабрично-заводских комитетов, сформированных по всей территории европейской части страны[621]. Данные требования вновь демонстрируют то, что Ленин назвал бы реформистским, тред-юнионистским сознанием. Наиболее популярным из них был восьмичасовой рабочий день, а к другим требованиям относились отмена сдельной оплаты труда, введение минимальной заработной платы, надбавок и выходных пособий в случае увольнения. На рабочих местах трудящиеся настаивали на вежливости со стороны начальства, отмене произвольных штрафов, вычитаемых из их зарплат, обеспечении условий для питания и личной гигиены, а также на обеспечении инвентаря работодателем, а не самими рабочими. Наиболее радикальным их требованием, похоже, была отмена детского труда и дискриминации по половому признаку, однако они полностью поддерживали дифференцированную оплату труда, основанную на уровне компетенций и опыта. Едва ли подобные требования сами по себе предполагали революцию[622] – как следует из итога их анализа, подведенного Муром, «вся направленность этих требований… заключалась в улучшении, а не в изменении условий труда… Вновь перед нами ситуация, когда представление рабочих о правильном обществе… предполагает сохранение существующего порядка при смягчении или устранении наиболее неприятных его особенностей»[623].

Приведенные весомые свидетельства можно дополнить и другими примерами наподобие требований крестьянства штата Морелос во время Мексиканской революции и cahiers de doleances [наказов Генеральным Штатам 1789 года] во время Французской революции[624]. Смысл представления свидетельств требований рабочего класса заключается именно в том, что с точки зрения марксистской теории революционное сознание считается возможным только в рамках этого класса – и никакого иного. Однако даже здесь мы обнаруживаем не только, по большому счету, отсутствие этого сознания, но и вполне неплохую совместимость мелких реформистских требований с революционным действием. Авангардная революционная партия может быть нужна для того, чтобы произошла революция, но её необходимость не возникает из потребности в идеологическом инструктировании подчиненных классов и повышении их сознательности[625]. Революционный конфликт – в той мере, в какой он касается рядовых его участников, – обычно возникает в рамках уже существующей гегемонии, а необычными зачастую оказываются лишь используемые средства. Последнее наблюдение применимо к крестьянским движениям по меньшей мере в той же степени, что и к пролетарским.

Как совершенно корректно отмечает Хобсбаум, «революция может быть де-факто совершена крестьянами, которые не отрицают легитимность существующей структуры власти, закона, государства или даже землевладельцев»[626]. В данном случае можно привести пример крестьянства Морелоса, чьи намерения попросту заключались в том, чтобы вернуть общинные земли, отобранные у них сахарными асьендами, а не разрушить саму систему асьенд, не говоря уже о преобразовании мексиканского государства. Однако их настойчивое упорство в возвращении своих земель способствовало обоим этим более масштабным последствиям. Мелкие, реформистские, «идеологические» цели могут складываться вместе вплоть до того момента, когда их достижение начнет подразумевать революцию, точно так же, как слабые и нескоординированные акты мелкого сопротивления могут сложиться в ситуацию, когда они станут подвергать опасности государственные структуры.

Разумеется, по-прежнему возможно утверждать, что для преобразования множества восстаний в революцию, которая захватит власть и преобразует государство, имеется потенциальная необходимость в той или иной разновидности внешнего руководства наподобие какой-нибудь политической партии или интеллигенции. Здесь нет места для рассмотрения этого частного вопроса, хотя можно сделать такую оговорку: если принять данную аргументацию, то ответ на вопрос о том, считать ли подчиненные классы беспомощными без радикальной интеллигенции или же радикальную интеллигенцию беспомощной без восставших масс, в значительной степени оказывается делом вкуса. Между тем можно с определенностью утверждать, что ни «революционное сознание», ни усложненная идеология в том смысле, как обычно принято понимать эти термины, не являются необходимыми элементами для формирования революционного кризиса, которым такие лидеры могли бы в дальнейшем, предположительно, воспользоваться.

Кто потрясает гегемонию?

Подводя предварительный итог, можно утверждать, что спонтанные идеи промышленных рабочих дофабричного и фабричного типа предприятий, а также крестьян, участвовавших в современных революциях, были преимущественно обращены в прошлое. Всё это были попытки возродить нарушенный общественный договор, чаще всего направленные на то, чтобы устранить недовольства, специфические и конкретные для того или иного рода занятости[627].

Можно ли говорить о том, что в Седаке происходит нарушение некоего общественного договора? Полагаю, что да, при соблюдении ряда условий: если общественный договор понимается как набор практик и связанных с ними норм, если принять, что интерпретация этого договора заметно отличается в зависимости от того, какой класс за неё берётся, и если уяснить, что бедные в значительной степени создали и признали собственную версию этого договора только в контексте его нарушения. Промежуточными агентами этого нарушения почти исключительно выступали крупные земледельцы, которые стремились к увеличению своих доходов, хотя возможность для формирования новых производственных отношений была обеспечена созданной государством программой ирригации. Эти капиталисты-неофиты разрывали арендные соглашения, повышали арендную плату, переходили к долгосрочным схемам аренды земли и прибегали к помощи техники. Именно они последовательно отбрасывали такие обычаи, как раздача закята, благотворительность, предоставление займов и организация больших пиршеств. Именно они своими действиями практически аннулировали то скромное «обобществление» доходов от выращивания риса, которое когда-то служило их интересам. Именно они всё в большей степени монополизировали резервы государственных субсидий и ресурсов, а также политические институты деревенской жизни.

Таким образом, богатые жители Седаки оказались пусть и в могущественном, но аномальном положении. Необходимой предпосылкой их обогащения стал систематический демонтаж тех практик, которые прежде наделяли рациональным основанием их богатство, статус и лидерство. Ценой, которую они заплатили за своё экономическое господство, стали их социальное положение и социальный контроль над более бедными односельчанами – именно такую цену подразумевает тот факт, что они сломали собственную гегемонию. Бедные, напротив, обнаружили в своём распоряжении подходящее в идеологическом отношении прошлое: у них имеется принципиальный интерес в защите как норм, так и практик предшествующего аграрного порядка. В этом контексте полезно различать два типа традиций. Одна – та, которую Бурдьё именует термином докса, – принимается как должное и тем самым воспринимается не как традиция, а просто как нечто, что совершается. Другая же традиция представляет собой воображаемую реконструкцию прошлого в угоду насущным интересам[628] – именно эту разновидность традиции создают и защищают бедняки. Её конструкция, конечно же, не представляет собой цельное полотно – в таком случае она не обладала бы особой идеологической ценностью. Напротив, она является узнаваемым, но при этом тенденциозным слепком предшествующих ценностей и практик, изготовленным для легитимации важнейших классовых интересов.

Если идеологическую ситуацию в Седаке можно считать характерной для раннего капитализма вообще – а моя позиция заключается именно в этом, – то для стандартной аргументации, связанной с господствующими идеологиями, требуется фундаментальная ревизия. Грамши и многие другие авторы выдвигают гипотезу, что ключевой для любого подчинённого класса задачей является формирование контргегемонии, которая в конечном итоге окажется способной преобразовать общество[629]. Такая позиция, возможно, имеет определённые достоинства применительно к зрелым капиталистическим обществам, где уже может присутствовать выработанная идеология. Однако она игнорирует тот главный факт, что исторически именно капитализм трансформировал общества и вдребезги разрушал существующие производственные отношения. Даже беглое погружение в суть дела продемонстрирует, что капиталистическое развитие постоянно требует нарушения предшествующего «общественного договора», который до этого капитализм в большинстве случаев помогал создавать и поддерживать. Таким образом, добиться демистификации существующей гегемонии можно не только «проникновением» в её суть самих подчинённых классов, но и по меньшей мере в той же степени неумолимым презрением к порядкам, неотъемлемо присущим капитализму. Написать историю капитализма можно было бы, по сути, именно в таком ключе. Огораживания, внедрение сельскохозяйственной техники, изобретение фабричной системы, использование паровой энергии, развитие сборочных конвейеров, а сегодня и компьютерная революция вместе с роботами – всё это имело масштабные материальные и социальные последствия, которые подрывали предшествующие представления о труде, справедливости, безопасности, обязательствах и правах.

Только в этом контексте трансформирующей мощи капитализма – его склонности радикально подрывать прошлое и настоящее – и можно вникнуть в конфликт в Седаке. Этот процесс наглядно описан у Реймонда Уильямса:

«С тех пор, как он [капитализм] стал подчинять своему господству одну сферу за другой, он становился бесконтрольно нарушающим порядок и беспокойным, достигая стабильности в отдельных местах лишь для того, чтобы почти сразу от неё уйти, оставляя за собой всевозможные обломки обществ и техники, нарушая преемственность поколений и человеческие поселения, двигаясь с дерзкой уверенностью к своим неизменно новым начинаниям»[630].

Должно быть, именно это также имел в виду Брехт, утверждая, что революционным был не социализм, а капитализм.

В этом контексте вполне понятен отсталый с виду характер идеологии и протеста подчинённого класса – в оборонительную позицию его представителей ставит именно революционный характер капитализма. Если они защищают ту или иную версию предшествующей гегемонии, то так происходит потому, что соответствующие правила игры выглядят ещё неплохо в сравнении с актуальными перспективами, а также обладают определенной легитимностью, укорененной в прежней практике. Защита и выработка общественного договора, отвергнутого капиталистическим развитием, была, пожалуй, наиболее устойчивой идеологической темой крестьян и рабочих эпохи раннего капитализма[631] – от левеллеров и диггеров времен Английской революции, до ремесленников и ткачей, оказавшихся на грани истребления, и до мятежных подручных «капитана Свинга», сражавшихся против механических молотилок. Та же защита ущемленных традиционных прав обнаруживается и в сердцевине получивших популярность интеллектуальных нападок на капитализм со стороны столь отличающихся друг от друга по идеологическим установкам фигур, как Уильям Коббетт, Томас Пейн и Томас Карлейль[632].

В Седаке, как и в Англии XIX века, эти нападки нацелены не столько против капитализма per se [как такового – лат.], сколько против капиталистов. Нарушение с таким трудом завоеванных прежних порядков представляется жертвам капитализма бессердечным и преднамеренным выбором конкретных лиц, а не обезличенным функционированием некоей более масштабной систематической логики. Подобно сельскохозяйственным труженикам из Андалусии, которых описывал Алиер, жертвы видят злой умысел там, где всё сводится не более чем к экономической рациональности:

«Здесь хотелось бы подчеркнуть, что безработица была и остаётся, но трудящиеся связывали и продолжают связывать её с нежеланием землевладельцев обеспечивать их трудом. Как мы уже видели, такая точка зрения не лишена основания, хотя это вопрос не столько отсутствия доброй воли у землевладельцев, сколько решений, которые обладают экономической рациональностью с точки зрения конкретного предприятия»[633].

Однако на каком-то другом уровне персонализация причин страданий отнюдь не является ошибкой восприятия. Выбор, который делали крупные земледельцы в Седаке или Андалусии, пусть, возможно, и был ограничен экономической логикой, но в то же время совершенно явно представлял собой результат сознательного индивидуального решения. Понимая, что ситуация могла быть совершенно иной, люди, персонализирующие проблему, заодно осознают и более масштабный факт, что даже капиталистическая логика является порождением социума, а не какой-то неизменной вещью. Кроме того, не приходится сомневаться, что персонализация, выходящая на первый план в обвинениях в скупости, жадности и жестокосердии – хоть в романах Диккенса, хоть в устах бедняков Седаки, – в гораздо большей степени порождает гнев и возможные ответные действия, нежели в том случае, если бы причины воспринимались как обезличенные и неизбежные. Если персонализация отчасти и является мифом, это миф могущественный и способствующий политическому действию.

Как указывает Баррингтон Мур,

«преодоление этого ощущения неизбежности является принципиальным моментом для возникновения морального возмущения, имеющего политические последствия. Для того, чтобы это произошло, люди должны воспринимать и определять свою ситуацию как следствие человеческой несправедливости – как ситуацию, которую они не должны, не могут и не обязаны больше терпеть. Конечно, подобное восприятие само по себе… не выступает гарантией грядущих политических или социальных изменений. Но без чрезвычайно значительного всплеска морального гнева такие изменения не происходят»[634].

Персонализация вины, которую я наблюдал в Седаке, в значительной степени является естественным следствием переживаемой в этом месте капиталистической трансформации. Как для тех, кто стал жертвой, так и для тех, кто получает выгоды от чрезвычайно абстрактных вещей, которые мы предпочитаем именовать капитализмом, империализмом или «зеленой революцией», сам этот опыт является в совершенно персональной, конкретной, локализованной и опосредованной форме.

Допустим на мгновение, что вместо этого бедные крестьяне из Седаки предпочли бы сделать акцент на более значительных причинах своих трудностей – как мы могли убедиться, они не так уж не осведомлены об этой более масштабной проблематике. Но представим себе ситуацию, что крестьяне, подобно какому-нибудь интеллектуалу, который критикует (или поддерживает) модель развития Малайзии, сосредоточатся на таких вопросах, как накопление национального богатства, рост капиталоемкого сельского хозяйства и меры государственной политики, благоприятствующие интересам состоятельных земледельцев, с целью гарантировать поставку дешевых товаров текущего потребления в городские индустриальные анклавы, – что произошло бы в этом случае? Можно ли представить себе какое-нибудь деревенское протестное движение под знаменами, требующими «остановить аграрный капитализм» или «покончить с товарно-денежными отношениями»? Конечно, это невозможно. Подобные неоспоримые факты слишком абстрактны и далеки – они совершенно неспособны уловить ткань локального опыта. Если бы они и правда находились в центре внимания, то можно представить, что мелкие землевладельцы и безземельные сельские батраки, вероятно, попросту сложили бы руки, смирившись перед теми, по-видимому, непреодолимыми силами, которые станут формировать их будущее. Если же, напротив, рассматривать причины невзгод как нечто персонализированное, как зло, как неспособность конкретных узнаваемых людей в вашем собственном сообществе вести себя подобающе, то такой взгляд вполне может быть предвзятым – но не ошибочным. И едва ли случайно, что это, вероятно, единственный взгляд, который способен послужить – и служит – основанием для повседневного сопротивления.

Подозреваю, что сопротивление в Седаке начинается точно так же, как любое сопротивление подчиненных классов в истории: близко к земле, с прочной опорой на тривиальные, но наполненные смыслом реалии повседневного опыта. Врагами выступают не обезличенные исторические силы, а реальные люди – иными словами, в них видят акторов, ответственных за собственные действия, а не носителей каких-то абстракций. Ценности, которые отстаивают сопротивляющиеся, столь же близки и знакомы для них. Отправной точкой для этих людей выступают те практики и нормы, которые доказали свою эффективность в прошлом, а теперь, судя по всему, сулят несколько сократить или обратить вспять потери, которые несут сопротивляющиеся. Цели сопротивления столь же скромны, как и его ценности. Бедняки стремятся добыть работу, землю и доходы – они не нацелены на крупные исторические абстракции наподобие социализма, не говоря уже о марксизме-ленинизме. Средства, обычно используемые для достижения этих целей, – за исключением тех редких кризисов, которые способны форсировать более серьезные мечтания, – одновременно осмотрительны и реалистичны. При наличии возможности бежать – на пограничье или в города – ей пользуются, а когда прямая конфронтация с землевладельцами или государством выглядит тщетной, её избегают. Все рассмотренные нами формы повседневного сопротивления – как символические, так и материальные – располагаются в огромном пространстве между этими двумя полярными стратегиями.

Такое сопротивление, задуманное и реализуемое без революционных целей на уме, может вносить свою лепту в революционные результаты – а порой это и правда происходит. Ирония заключается в том, что конечная цель в подобных случаях может показаться крестьянству или рабочему классу отнюдь не целью, а необходимым средством для их собственных скромных задач. И даже когда лозунги наподобие «социализма» овладевают подчиненными классами, для рядовых акторов они, вероятно, будут означать нечто кардинально иное, чем для радикальной интеллигенции. Почти наверняка справедливо по отношению к низшим классам в целом прозвучат слова, которые Джордж Оруэлл сказал об английском рабочем классе в 1930-х годах:

«Первое, что бросается в глаза, – глубоким знанием социалистической теории отличаются в основном персоны средних классов…

Вообще, надо усвоить, что пролетарий… исключительно редко является социалистом в прямом и полном смысле… Для трудяг, которых видишь в любом пабе субботним вечером, социализм главным образом означает повышение зарплаты, сокращение рабочего дня и укрощение наглых боссов. Настроенным более революционно (участвующим в демонстрациях, занесённым в чёрные списки) важны ещё лозунги, чтобы сплотиться против угнетения и угрозы насилия. Но, насколько позволяет судить мой опыт, ни один действительный пролетарий не добирается до теоретических основ… Хотелось бы мне встретить прочно подкованного „идеологически“ и продолжающего вкалывать в цеху или забое шахтёра, докера, сталелитейщика.

Одна из параллелей между коммунизмом и католицизмом в том, что лишь образованный слой паствы строго внемлет учению»[635].

Наблюдение за ситуацией представляет собой, конечно же, не более чем позицию в том интеллектуальном разделении труда, которое можно ожидать в любом классовом движении, – в разделении труда между рабочими или крестьянами, чья борьба должна вырастать непосредственно из реалий материальной жизни, и интеллигенцией, чьи взгляды обращены к более отдаленному горизонту. В этом случае, как и в других, разделение труда не только реализует принцип дополнительности, но и содержит внутри себя возможность конфликта.

Правда, крестьянство как класс едва ли обладает перспективным представлением о новом плане целокупной организации общества – и вот что по этому поводу утверждал Лукач:

«Шаткость и неплодотворность для развития позиции других классов (мелкая буржуазия, крестьяне) связаны с тем, что основой их существования не является исключительно их место в капиталистическом процессе производства, что это существование неразрывно связано с пережитками сословного общества. Сообразно с этим их стремления направлены не на содействие капиталистическому развитию или на подталкивание его за собственные пределы, а на то, чтобы либо вообще повернуть его вспять, либо, по крайней мере, не допустить его полного расцвета. Их классовый интерес поэтому направлен лишь на симптомы развития, а не на само развитие, лишь на частные явления в обществе, а не на строение общества в целом»[636].

Однако Лукач мог бы добавить, что и сам рабочий класс – вероятно, в силу разных причин – находится в той же лодке. Если все, что утверждали Мур, Э. П. Томпсон, Оруэлл и Люксембург, справедливо, то рабочий класс тоже имеет дело с «симптомами» развития в том виде, как они проявляются в повседневной жизни. Нет никакого смысла в тщетных надеждах на то, что пролетариат или крестьянство каким-то образом оторвутся от своего упорного преследования приземленных целей, которое обеспечит им сносные материальные условия и толику достоинства. Напротив, есть все основания видеть именно в этих целях и их неутомимом преследовании во что бы то ни стало важнейшую надежду на более гуманный социальный порядок. Собственно, так и выглядит ядро критики – в символе и в действии – любых и всяческих социальных порядков, воздвигнутых над крестьянами и рабочими теми, кто заявляет, что служит их интересам.

Читатель будет прав, если обнаружит в этой книге определенный пессимизм по поводу перспектив революционных изменений, которые обеспечат систематическое и гарантированное уважение настойчивому требованию соблюдать те нормы мелких приличий, которые формируют основу сознания крестьян или рабочего класса. Если революция не в состоянии предоставить хотя бы незначительные удобства и минимальную гуманность, которые вдохновляют на борьбу её акторов, то чего же ещё, спрашивается, она способна достичь? Этот пессимизм, увы, является не столько предубеждением, сколько, полагаю, реалистичной оценкой судеб рабочих и крестьян в большинстве революционных государств – судеб, повергающих в уныние при их сопоставлении с революционными обещаниями[637]. Если до появления таких государств революции были редким событием, то теперь возможность такого сценария представляется почти закрытой – и это обстоятельство даёт ещё больше оснований уважать, а то и чествовать оружие слабых. Тем больше оснований видеть в упорстве самосохранения – в насмешках, язвительности, иронии, мелких актах неподчинения, волоките, притворстве, стойкой взаимопомощи, неверии наставлениям из уст элит, постоянных и мучительных попытках не поддаваться превосходящим силам противника – тот дух и те практики, которые предотвращают худшее и дают надежду на нечто лучшее.

Приложение А

Справка о населении Седаки в 1967–1979 годах

Несмотря на рост населения Седаки, необходимо сразу же отметить, что количество жителей деревни увеличилось существенно меньше, чем предполагают темпы естественного прироста. Если бы динамика складывания новых домохозяйств соответствовала естественному приросту населения, то к 1979 году в Седаке было бы около 83 домохозяйств, тогда как фактические темпы роста их количества были почти вдвое ниже. В этом выводе нет ничего нового или удивительного[638]. На протяжении определенного времени с территории рисовой равнины Кедаха происходил отток населения[639], связанный как с продолжительным бумом в экономике Малайзии в целом и экономике её городов в частности, так и с отсутствием обнадёживающих перспектив для детей арендаторов и мелких землевладельцев даже в условиях двойных урожаев. Исход этой категории населения деревни замедлил регрессивные процессы в локальной экономике, но едва ли повернул их вспять.

Помимо отъезда молодёжи – процесса, попросту уменьшающего количество людей в уже существующих домохозяйствах, – начиная с 1967 года 14 домохозяйств в Седаке прекратили своё существование.

Шестеро семей банально умерли в полном составе[640], а ещё восемь домохозяйств покинули деревню. Четыре из них купили рисовые земли за пределами Седаки, сдав в аренду или продав свои земли в деревне. Три из этих четырех семей приобрели земли в Себеран-Пераке, одном из последних районов «рисового пограничья», где ещё можно купить подходящие участки по разумной цене и расчистить их для обработки. Для такой формы мобильности требовались капитальные активы: одна из указанных семей владела в Седаке десятью релонгами земли, другой принадлежало шесть релонгов, а ещё одна арендовала не менее 15 релонгов. К группе зажиточных семей не относилось лишь одно домохозяйство, у которого было два релонга. Остальным четырём из восьми уехавших семей посчастливилось попасть в программы переселения на государственные плантации (ранчанган). Привлечённые заверениями высоких будущих доходов, они уехали из Седаки, причём три из четырёх указанных семей смогли договориться, чтобы в эти программы также приняли одного или нескольких их братьев. Опять же, по меркам деревни это были отнюдь не бедные семьи. Одной из них принадлежали магазин и небольшая рисовая мельница, двое других имели в собственности почти по пять релонгов земли, а последняя, хоть и владела всего одним релонгом, но, по утверждению жителей деревни, была довольно обеспеченной. Из одиннадцати человек, успешно прошедших отбор для программ переселения, фактически почти две трети относились к верхней половине населения деревни по распределению доходов[641].

Парадокс заключается в том, что подобные переселенческие схемы направлены на помощь деревенским беднякам, но, как и очень многие другие государственные программы, приводят к совершенно противоположным результатам. Чтобы понять, почему так происходит, не надо теряться в догадках. Доходы, которые обещают переселенцам, достаточно высоки, чтобы такие программы были привлекательны для сыновей даже самых богатых жителей деревни. Для подачи заявления требуется совершить как минимум две поездки (обычно в штат Паханг, находящийся на приличном расстоянии от Седаки) и собрать ряд документов, для получения которых, как правило, нужно давать взятки. Отбор для участия в переселенческих программах сопряжен со значительными издержками, и даже если бедные соискатели прилагают усилия, их шансы на успех ниже – по меньшей мере по двум причинам[642]. Во-первых, они с меньшей вероятностью соответствуют требуемым стандартам грамотности, поскольку родители, скорее всего, забрали их из начальной школы в малолетнем возрасте. А во-вторых, они с меньшей вероятностью обладают политическими связями, от наличия или отсутствия которых нередко зависят успех или неудача всего предприятия.

Деревню покидают и богатые, и бедные, но то, как именно это делается, принципиально отличается. Бедные, как правило, уезжают в индивидуальном порядке – так поступают сыновья и (реже) дочери из семей с мрачными жизненными перспективами в деревне. За редким исключением селян, получивших среднее образование, они отправляются на заработки в город, где устраиваются разнорабочими или на стройки, либо в случае молодых женщин – домашней прислугой или на фабричные работы. Что же касается состоятельных селян – если они вообще уезжают, – то зачастую деревню покидает целая семья, перебираясь на купленную ею землю или на участки, выделяемые по программам переселения. Иными словами, бедные уезжают, пополняя ряды пролетариата, а богатые – как имущая, пусть и мелкая буржуазия.

За последний примерно десяток лет в Седаке появилось в общей сложности 28 новых семей. 13 из них возникли в рамках естественного процесса формирования новых семей, включая шестерых сыновей жителей деревни, которые женились и создали самостоятельные домохозяйства, и семерых дочерей жителей деревни, чьи мужья перебрались в Седаку и создали здесь новые домохозяйства. Ещё десять семей переехали сюда, поскольку отец мужа или, реже, жены владел в деревне землей (хотя проживал в каком-то другом месте), которую могли арендовать супруги. Таким образом, в 23 случаях появление новых домохозяйств в Седаке было связано с сочетанием таких факторов, как наличие родственников и доступ к земле (арендованной или унаследованной). Родственные связи в этом контексте имеют решающее значение лишь потому, что обеспечивают доступ к сельскохозяйственным землям. В малайском обществе отсутствуют неукоснительные правила, регламентирующие, должна ли новая семья жить рядом с родителями мужа или жены, поэтому можно с уверенностью утверждать, что почти во всех 23 случаях выбор делался в соответствии с тем, какая сторона могла предоставить больше земли для выращивания риса. Два из оставшихся пяти домохозяйств – это семьи наемных работников в чистом виде, имеющие только участок под их домом на территории деревни, а ещё три относятся к особым случаям[643].

Экономическое положение этих новых домохозяйств позволяет, если можно так выразиться, заглянуть в прошлое десятилетие. Несмотря на то, что появление почти всех новых домохозяйств в Седаке было экономически целесообразным, размер их доходов таков, что большинство из них относится к беднейшей половине деревенских семей. Однако куда более значимым фактором в рамках этой группы является средний размер обрабатываемых земель[644]. За несколькими значимыми исключениями, земли, которые они в настоящий момент арендуют у своих родителей, вероятно, представляют собой максимальные по площади участки, которые они рано или поздно унаследуют, а во многих случаях им достанется и того меньше[645]. Таким образом, по нынешней площади земель этой группы активных производителей риса можно ещё и обоснованно судить о том, какой будет площадь их хозяйств в будущем. В 1979 году средняя площадь хозяйства для этой группы составляла 3,5 релонга, или почти на один релонг меньше среднего по деревне. Но если исключить из этого списка из 28 домохозяйств пятерых находящихся на особом положении крестьян, которые ныне обрабатывают более шести релонгов, то для остальных 23 средняя площадь хозяйства составит всего 2,6 релонга, что значительно ниже площади в четыре релонга – нижнего уровня, который требуется для обеспечения прожиточного минимума.

Положение этих 23 семей иллюстрирует долгосрочную демографическую дилемму сельского хозяйства в Седаке. Используя более антропологическую формулировку, один из авторов назвал её проблемой «уставного капитала» (establishment fund), то есть «издержек по созданию нового домохозяйства, имеющего доступ к средствам к существованию, сопоставимым с теми, которыми располагало предшествующее поколение»[646]. В аграрном общества доступ к таким средствам подразумевает прежде всего доступ к земле. Учитывая исчезновение пограничья, где можно было расчищать новые земли под выращивание риса, и высокий уровень рождаемости, каждое новое поколение оказывается в ситуации, когда ему приходится налегать на ресурсную базу, которая в значительной степени неизменна. Желанную передышку, конечно же, обеспечивают двойные урожаи и динамичная городская экономика. Однако пространство возможностей, которое они предоставляют, в значительной степени сводится на нет тем обстоятельством, что более половины населения в настоящий момент возделывает участки, уже не соответствующие их потребностям, а кроме того, необходимо учитывать влияние структурных изменений, сокративших как объём наёмного труда, так и площадь земель, доступных для аренды. Суровая реальность заключается в том, что для большей части последующего поколения в деревенской экономике попросту отсутствует жизнеспособная ниша.

Приложение В

Сравнение доходов хозяйств по разным категориям землепользователей и площадям обрабатываемых земель в регионе Муда за 1966, 1974 и 1979 годы

а) Источник данных о средней площади рисовых полей за 1966 год: Farm Economy Survey of the Muda River Project, 1966 (Ministry of Agriculture, 1967), Table II. Источник данных за 1974 год: 1975 USM-MADA Land Tenure Study, 153. Для 1979 года было сделано допущение, что площади рисовых полей остались неизменными с 1975 года, поскольку более свежие данные отсутствуют. Таким образом, изменение площади рисовых полей по каждой категории хозяйств с 1966 по 1975 годы отражает фактическую площадь возделываемых земель. Один акр равен 1,4 релонга (0,4 гектара).

b)Для мелких хозяйств численность семей на 1966 и 1974 годы скорректирована для отражения данных, представленных в исследовании USM-MADA Land Tenure Survey.

c) Для получения денежного эквивалента совокупного урожая вводится допущение, что весь собранный рис отправляется на продажу.

d) Неоплачиваемый труд членов семьи в своём хозяйстве не рассматривается как одна из составляющих производственных издержек. В то же время в них включается исламский налог (закят), хотя в строгом смысле он не относится к себестоимости продукции; однако доля валового урожая, отчисляемая в виде закята, в соответствии с результатами последних полевых исследований снижена по сравнению с обычно используемыми показателями. Для арендаторов арендная плата учитывается как часть производственных издержек.

e) Имеются достаточные основания полагать, что эти показатели завышены. Данные об объёмах собранного риса основаны на выборочных обследованиях сбора урожая, в которых соответствующие показатели систематически завышаются примерно на 10 %. Кроме того, данные о выручке от продажи риса не корректируются на сокращение его физического объёма из-за удаления влаги и т. д., в среднем составлявшее 14,5 % для обоих сезонов 1977 года и 17,5 % для 1979 года. Поэтому более реалистичные показатели валовых доходов от риса-сырца должны быть уменьшены более чем на 20 %. Для оценки объёмов чистого дохода от продажи риса необходимо ещё большее сокращение. Соответствующее процентное значение становится больше по мере увеличения доли производственных издержек в валовых доходах от риса.

f) Показатель включает доходы от надомного производства для собственного потребления и продажи, заработки за наёмный труд в других рисовых хозяйствах и иные доходы в виде заработной платы, окладов, денежных переводов, подарков и т. д. Есть основания полагать, что размер «прочих доходов» завышен, в особенности для небольших хозяйств, поскольку в пределах этой группы лишь небольшая доля, как правило, получает регулярную заработную плату от занятости в государственном или частном секторе, после чего рассчитывается средний уровень этой заработной платы для всей категории в целом. Медианный показатель для таких доходов будет намного ниже, в связи с чем их, возможно, необходимо сократить в целом на 20–30 %.

g) В данном случае вводится допущение, что площади рисовых земель, которые находятся в собственности и в аренде, соотносятся в пропорции 50:50.

Приложение С

Сведения об изменениях в землепользовании, чистых доходах и занятии политических постов

Таблица C 1. Землепользование в Седаке, 1967 год

1 релонг = 0,71 акра (0,29 гектара).

Источник: Kenzo Horii, The Land Tenure System of Malay Padi Farmers: A Case Study… in the State of Kedah, Developing Economies 10, no. 1 (1972): 55, с исправлением нескольких очевидных ошибок в итоговых показателях.

a) Отнесение землепользователей к каждой из гибридных категорий определяется в зависимости от того, каким образом обрабатывается бóльшая часть их земли. Например, собственники земли / землевладельцы-земледельцы сдают бóльшую часть своей земли в аренду, тогда как землевладельцы-земледельцы/собственники земли владеют большей частью своей земли и обрабатывают её сами.

b) В общее количество домохозяйств не включены четыре семьи, не занимающиеся сельским хозяйством, в связи с чем итоговый показатель составляет 52 домохозяйства, а не 56.

c) Показатель рассчитан как общая площадь обрабатываемых земель (357,75 релонга), делённая на количество домохозяйств (52).

d) Соответствующий показатель у Хории составляет 3,6 релонга. Обнаружить какие-либо основания для этого значения, исходя из данных, представленных в таблице, не удалось. Соответственно, для собственного подсчёта я разделил общую площадь земель, сдаваемых в аренду (83 релонга), на общее количество домохозяйств, сдающих земли в аренду (13), получив результат 6,4 релонга.

Таблица С 2. Землепользование в Седаке, 1979 год

a) См. примечание a) в таблице C 1.

b) Из общего количества домохозяйств исключены четыре семьи, не занимающиеся сельским хозяйством (наёмные работники), и один пенсионер, поэтому оно составляет 69, а не 74 домохозяйства.

c) Показатель рассчитан как общая площадь обрабатываемых земель (325 релонгов), деленная на количество домохозяйств (69). При исключении из этих расчетов пяти чистых собственников земли данный показатель составит 5,1 релонга.

d) Показатель рассчитан как общая площадь земель, сдаваемых в аренду (105,36 релонга), делённая на общее количество домохозяйств, которые сдают землю в аренду (21).

Таблица С З. Чистые доходы на один релонг земли для различных групп земледельцев в Седаке в зависимости от объёма урожая, 1979 год

a) Джутовые мешки используются в качестве учетной единицы для риса-сырца, поскольку именно в них земледельцы указывают объёмы своих урожаев.

b) К производственным издержкам относятся все входящие затраты плюс арендная плата при её наличии. В части трудовых издержек учитывается только наёмная работа, неоплачиваемый семейный труд исключается.

c) Показатель рассчитан на основании отпускных цен производителей на рис-сырец в 1979 году в пересчёте на стандартный вес полного джутового мешка с допущением, что весь урожай уходит на продажу.

d) «Низкие производственные издержки» подразумевают, что семья, занимающаяся рисоводством, производит пересадку и сбор урожая собственными силами и/ или с использованием обмена (дерау) трудовыми услугами, а не привлекает наёмных работников. Кроме того, низкие издержки предполагают, что поле вспахивается трактором только один раз, вносится несколько меньше удобрений, а расходы на транспортировку риса невелики.

e) «Высокие производственные издержки» предполагают, что при пересадке риса и сборе урожая используется наёмный труд, поле вспахивается дважды, вносится несколько больше удобрений, а также присутствуют повышенные расходы на транспортировку риса.

Пояснения к категориям земледельцев:

A. Включает только мелких землевладельцев, имеющих менее трёх релонгов земли и располагающих значительными трудовыми ресурсами членов своей семьи.

B. Включает многих крупных землевладельцев и/или крестьян, не располагающих значительными трудовыми ресурсами членов своей семьи.

C. Аналогична категории А с уточнением, что земледелец арендует землю по льготной ставке (обычно у собственных родителей или родителей жены).

D. Аналогична категории В с уточнением, что земледелец арендует землю по льготной ставке.

E. Аналогична категории А с уточнением, что земледелец арендует землю по стандартной (без учёта фактора родственных связей) ставке для новых арендных соглашений.

F. Аналогична категории В с уточнением, что земледелец арендует землю по стандартной (без учёта фактора родственных связей) ставке для новых арендных соглашений.

G. Аналогична категории А с уточнением, что земледелец арендует землю по самой высокой ставке для данной территории.

Н. Аналогична категории В с уточнением, что земледелец арендует землю по самой высокой ставке для данной территории.

Рис. С За. Чистый доход на один релонг земли для различных категорий земледельцев Седаки в зависимости от размера урожая, 1979 год.

Net Cash Return – Чистый денежный доход (в ринггитах)

Break-Even Point – Уровень безубыточности производства

Yield (in gunny sacks) – Объём урожая (в джутовых мешках)

Примечание: Количественные данные и пояснения относительно категорий земледельцев см. в таблице С З.

Таблица C 4. Руководители и члены Деревенского комитета по развитию от партии ОМНО в Седаке с указанием позиции по доходам их семей, 1979 год

* Сын чрезвычайно богатого землевладельца, имеющего 45 релонгов земли, два грузовика и небольшую рисовую мельницу; проживает по соседству с деревней. Его отец является избранным главой комитета ОМНО по федеральному парламентскому округу Джерай, в который входит Седака.

Приложение D

Глоссарий диалектных слов, используемых в Седаке

Бан – пронюхать, нечаянно услышать, подслушивать.

Белага – сражаться, противостоять.

Гагах – храбрый, сильный на нормативном малайском языке; в кедахском диалекте это слово используется составе выражения болех гагах, означающего «выйти из положения», «справиться», «пробиться».

Терек – велосипед.

Дангау – сарай, крытый навес, хижина для присмотра за урожаем.

Депа – они.

Дерау – бригада совместного труда во время работ на посадке риса или сборе урожая (реже во время молотьбы), участники которой оказывают друг другу трудовые услуги в эквивалентном объеме без денежных расчетов. От этого существительного образуется глагол бердерау.

Джак – льстить или хвалить, обычно неискренне (от английского глагола to jack up).

Джам – замечать.

Джелапан – небольшой амбар для хранения риса.

Дуит – деньги на нормативном малайском языке, однако на кедахском диалекте это слово может также означать только центы, а не целые ринггиты.

Кат – слово, обозначающее действие, направленное на какого-нибудь человека; например, баги кат диа – «дать [что-нибудь] ему». Разговорный заменитель слова кепада.

Келех – замечать, узнавать.

Керджа купан – работа за фиксированную оплату в течение определённого периода времени (обычно утром).

Кот 'ни – здесь, неподалеку, рядом.

Кумпулан шер – бригада совместного труда (в названии используется английский глагол share): небольшая группа работников (обычно женщин), которые заключают соглашения о выполнении заданий по пересадке или жатве риса за договорную оплату в расчете за релонг земли, после чего заработанное делится между её участниками.

Кут – ассоциация взаимного кредитования по ротационной схеме. Маин кут – участвовать в такой организации.

Ла 'ни – в наши дни, сейчас (па ини).

Меньорок – перекус, небольшой завтрак.

Се-купан – десять центов (от названия старинной монеты).

Тимбун – жир.

Ток – слово, выражающее уважение к родственникам в третьем колене (бабушкам и дедушкам); употребляется аналогичным образом применительно к пожилым людям в целом. Ток сах – без толку. Имеет также значение «не утруждать себя», как в выражении шок сах ne (без толку идти куда-то).

Хабак – рассказывать, давать знать (баги may).

Хабис – буквально: оконченный, израсходованный; примыкая к прилагательному, это слово может использоваться для образования превосходной степени. Например, хабис терук значит «худший».

Хан – ты; используется в разговорной речи вместо слова авак.

Як дан – не иметь времени (что-то сделать).

Приложение Е

Сурат лаян («летучее письмо»)

в переводе с малайского

Уведомление: Этот образец сурат лаян распространялся в окрестностях Седаки в марте 1979 года. По форме он напоминает другие подобные послания, которые рассылаются по той же схеме, что и «письма счастья» в западных странах.

Во имя Аллаха, милостивейшего и милосердного!

[Это письмо переписано слово в слово с одного письма неизвестного автора без каких-либо изменений].

Это послание в виде духовной грамоты направлено из святой земли Мекки всем мусульманам человеком по имени Саид Ахмад. В Индонезию его привез Хаджи Малек из [секты] Хара Бахам Баланганум. Уснув у могилы пророка Мухаммада (да благословит его Аллах и приветствует!), Саид Ахмад услышал, как Пророк заговорил с ним во сне:

«Не стану более ни даровать благословение мусульманам, ни защищать их от Божьей кары, ибо многие из них совершали тяжкие грехи наподобие прелюбодеяния и пьянства, а ещё есть и такие, кто не утруждает себя раздачей закята, кто всегда поклоняется своим корыстным интересам, кто тщеславен. Повелеваю тебе, Саид Ахмад, напомнить об этом всем, кто называет себя мусульманами. Имейте безраздельную веру в Аллаха Всевышнего, имейте терпение в столкновении с трудностями и не позволяйте верующим предавать Аллаха».

Вот знаки приближения Судного дня (киамат):

1. В 1971 году много раз женщины покидали свои дома, не сообщив об этом своим мужьям.

2. В 1972 году были видны две звезды размером с курицу.

3. В 1980 году земля будет находиться во тьме три дня и три ночи; солнце взойдет на западе и сядет на севере, и с этого дня Аллах больше не примет покаяния.

Клятва Саида Ахмада

Клянусь Аллахом, что если я солгал о своём сне, то пусть я буду исторгнут из мусульманской веры, а тот, кто не поверит в мой сон, станет неверным и отправится в ад, когда уже скоро наступит судный день.

Внимание!

1. Всякий, кто именует себя мусульманином, должен отправить это письмо мусульманам из других земель. Прочтите его внимательно, ведь это письмо является духовным посланием и клятвой во имя Аллаха от Саида Ахмада всем, кто исповедует мусульманскую веру.

Саудовская Аравия

2. Читая Коран у могилы пророка Мухаммада, Саид Ахмад уснул и увидел этот сон. 80 тысяч мусульман ушли из жизни, но ни один из них не был человеком истинной веры. Жены не слушают советов своих мужей. Богатые не сочувствуют бедным. Многие не раздают закят, не желают совершать добрые дела. Вот почему Саид Ахмад рассылает эту духовную грамоту правоверным, чтобы они следовали праведному пути, ведь Судный день наступит внезапно. Звезда взойдет на небе, и врата покаяния закроются. Больше уже нечего будет писать, а солнце склонится [к земле].

Прочитав это письмо, любой бедняк станет богачом. Если вы напечатаете и разошлете тридцать копий этого письма, все желания сбудутся. Через две недели тот, кто последует этим инструкциям, будет вознагражден достойной жизнью. Один человек из Бомбея, который разослал это письмо, получил доход от своего дела. Но если найдется кто-то, кто скажет, что это свидетельство ложно, его сын мужского пола умрёт. Всякого же, кто прочтёт эту духовную грамоту, поймёт её и не расскажет о ней другим людям, в жизни ждут всевозможные трудности. Но каждый, кто скопирует и перешлёт это письмо, будет щедро вознаграждён.

Один Аллах знает всё.

Одному Аллаху мы можем поклоняться.

Один Аллах может нас защитить и направить на путь истинный.

Иллюстрации

1. Долина реки Муда, вид с вершины горы Гунун-Джерай (пика Кедах). Вдоль тёмных линий внизу вытянулись различные поселения. Слева расположен Малаккский пролив

2. Главная деревенская дорога. Домов слева и справа от неё не видно из-за листвы

3. Рисовые поля к северу от деревни. На заднем плане – гора Гунун-Джерай. Фото любезно предоставлено Реем Фридменом

4. Бригада по пересадке риса (кумпулан шер) во время перерыва. Слева на заднем плане можно заметить участок, на котором незадолго до этого была проведена пересадка. Фото любезно предоставлено Реем Фридменом

5. Рисоуборочный комбайн. Работники зашивают мешки, наполненные собранным рисом

6. Участники общественных работ по ремонту деревенского административного здания (расположено на заднем плане). Вся бригада состоит из членов правящей партии ОМНО[Крайний справа в заднем ряду – Джеймс Скотт.]

7. Новый уличный туалет, построенный на средства, выделенные по Программе деревенского благоустройства

8. «Оперативный пункт» Программы деревенского благоустройства в помещении административного здания

9. Дом одного из зажиточных земледельцев. Обратим внимание на дощатые стены, ставни, цинковую крышу и веранду

10. Дом бедного земледельца. Фото любезно предоставлено Реем Фридменом

11. Кухня в доме бедной семьи. Пища готовится на огне, который разводится на столе, покрытом песком, препятствующим распространению огня. Фото любезно предоставлено Реем Фридменом

12. Селяне рядом с сурау (сельским административным зданием) после молитвы, посвящённой окончанию месяца поста

13. Коллективное перемещение деревенского дома на другое место – после того, как работа будет завершена, хозяева отблагодарят её участников угощением

14. Перевозка собранного риса на мотоцикле «Хонда 70» к главной дороге. Фото любезно предоставлено Реем Фридменом

15. Один из деревенских хаджи в одежде для поездки в город. Фото любезно предоставлено Реем Фридманом

16. Крестьянин запрягает своего буйвола для транспортировки мешков с обмолоченным рисом с помощью андура (платформы на полозьях, на заднем плане)

Примечания

1

Остальные три книги: Скотт Д. Благими намерениями государства: почему и как проваливались проекты улучшения условий человеческой жизни. М.: Университетская книга, 2005 (оригинал – 1988 год); Скотт Д. Искусство быть неподвластным. Анархическая история высокогорной Юго-Восточной Азии. М.: Новое издательство, 2017 (оригинал – 2008 год); Скотт Д. Против зерна: глубинная история древнейших государств. М.: Дело, 2020 (оригинал – 2017 год).

2

Мировой индекс реальных цен на продовольствие Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН, в 1960-х годах находившийся на равновесном уровне около 100 пунктов (относительно средних значений за период 2014–2016 годов), резко вырос после «нефтяного шока» 1973 года, однако затем началось его быстрое снижение, и с середины 1980-х по середину 2000-х годов значение индекса стабильно находилось ниже 80 пунктов. Соответствующая инфографика представлена по адресу: https://www.fao.org/worldfoodsituation/foodpricesindex/ru.

3

Сводные сведения по переписям населения Малайзии 2000 и 2020 годов со ссылками на данные национального статистического управления см. по адресу: https://en.wikipedia.org/wiki/Demographics_of_Malaysia. Динамика этой демографической трансформации значительно опережает среднемировую: по данным Всемирного Банка, за тот же период доля горожан в структуре населения планеты увеличилась с 46,7 % до 56 %, см.: https://tradingeconomics.com/world/urban-population-percent-of-total-wb-data.html.

4

См. Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: АСТ, 2020. С. 7. Можно также привести такую примечательную характеристику, которую дал один английский историк курсу премьер-министра Роберта Уолпола, при котором в первой половине XVIII века были заложены основания для превращения Великобритании в «мастерскую мира»: «Политика Уолпола была исключительно проста – избегать войны, поощрять торговлю, сокращать налоги, а во всём прочем – статус-кво, никаких новшеств. Как он верно сказал, „я не святой, не спартанец, не реформист“».

5

Хотя оригинальный заголовок этой работы совершенно другой – Seeing Like A Statе (Видеть, как государство).

6

См. Глазычев В. Агломерация – это договор. Интервью для журнала «Эксперт ЮГ». https://glazychev.ru/publications/interviews/2011-08-15_interview_aglomer_eto_dogovor.htm.

7

В подтверждение этой мысли на более знакомом читателю российском материале можно привести длинный шлейф уголовных дел, тянущийся за так называемыми «институтами развития» как на федеральном, так и на региональном уровне. Декларации государства о намерении что-нибудь «развивать» чаще всего предсказуемо оборачиваются привычно неэффективным освоением бюджетных средств.

8

Скотт активно цитирует более раннюю версию этой работы – «Очерк теории практики», вышедшую на английском в 1977 году.

9

Бурдьё П. Практический смысл. СПб.: Алетейя, 2001. С. 84.

10

Стенограмма лекции Перри Андерсона «После гегемонии». Москва, 11 октября 2006 года. См.: http://www.inop.ru/reading/page114/.

11

В «Оружии слабых» Скотт использует формулировку «поздний капитализм» без каких-либо ссылок на экономистов Вернера Зомбарта и Эрнста Манделя, в чьих работах она появилась впервые, но это не мешает его книге занимать достойное место в ряду таких важнейших исследований этого феномена, как «Постмодернизм, или культурная логика позднего капитализма» Фредерика Джеймисона или «Состояние постмодерна» Дэвида Харви.

12

Eric Hobsbawm, «Peasants and Politics», Journal of Peasant Studies 1, no. 1 (1973): 3-22.

13

Marc Bloch, French Rural History, trans. Janet Sondheimer (Berkeley: Univ. of California Press, 1970), 170.

14

Нат Тёрнер (1800–1831) – чернокожий предводитель восстания рабов в американском штате Виргиния в августе 1831 года, которое продолжалось два дня; после подавления восстания Тёрнеру удалось скрыться, однако через два месяца он был пойман и казнён. Джон Браун (1800–1859) – белый американский аболиционист, делавший ставку на вооружённую борьбу за освобождение рабов; после неудачного нападения на арсенал в Западной Виргинии был предан суду и казнён – прим. пер.

15

Книга Скотта была написана до распада СССР, когда под влиянием популярных в 1950-1970-х годах теорий догоняющего развития, одной из разновидностей доктрины девелопментализма, все страны мира с условно западной точки зрения делились на «первую» (капиталистическую), «вторую» (социалистическую) и «третью» (все остальные) когорты. После распада социалистического лагеря последнюю группу в зависимости от идеологических предпочтений стали называть либо странами с формирующимися рынками, либо странами глобальной периферии – прим. пер.

16

Понятием «зелёная революция» именуется комплекс изменений в сельском хозяйстве развивающихся стран в 1940-1970-х годах, который привёл к значительному повышению аграрной производительности и резкому увеличению предложения продовольствия в глобальном масштабе. К основным компонентам «зелёной революции» относились внедрение более продуктивных сортов растений, новых технологий севооборота, расширение орошения и мелиорации земель, применение удобрений и пестицидов, механизация и т. д.

Для понимания исходных условий того сценария «зелёной революции», который описывает Скотт, необходимо вкратце описать традиционный способ выращивания риса в большинстве стран Азии:

«Вначале поля затопляют водой, затем вспахивают для образования мягкой илистой почвы, под которой часто находится более плотный и компактный слой, препятствующий уходу воды в нижележащие горизонты. Через 20–60 дней после посева рисовые ростки пересаживают в поля пучками от двух до четырёх растений – произвольно распределёнными или в рядах, разделённых узкими промежутками. Для подавления роста сорняков участок на весь период до созревания урожая затопляют водой на глубину от 5 до 15 сантиметров.

Такая система в течение тысячелетий позволяла выращивать рис с получением небольших, но относительно стабильных урожаев. Когда в ходе „зелёной революции“ были внедрены высокоурожайные сорта, минеральные удобрения и методы химической борьбы с вредителями, продуктивность многих рисовых полей в Азии из расчёта на гектар в течение 20 лет удвоилась» (бюллетень Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН «Сохранить и приумножить на практике: кукуруза, рис, пшеница. Практическое руководство по устойчивому производству зерновых». Рим, 2016. С. 44).

Основная специфика «зелёной революции» в штате Кедах заключалась в создании профинансированной государством ирригационной инфраструктуры, которая позволила получать второй урожай риса в течение «сухого» (ирригационного) сезона в дополнение к основному сезону, когда поля увлажняются естественным образом за счёт дождей – прим. пер.

17

Jean Duvignaud, Change at Shebika: Report from a North African Village (New York: Pantheon, 1970), 217.

18

Имеется в виду композиция знаменитого фильма Акиры Куросавы «Расёмон» (1950), основанного на новелле Акутагавы Рюноскэ «В чаще», где одно и то же событие изображается с точки зрения разных персонажей – прим. пер.

19

Регулярно используемое в книге сокращённое название этой организации приводится в соответствии с английской аббревиатурой MADA (Muda Agricultural Development Authority) – прим. пер.

20

Имеется в виду кружок английских учёных-натурфилософов и интеллектуалов середины XVII века, на базе которого в 1660 году было создано Лондонское королевское общество – первая современная национальная академия наук – прим. пер.

21

Скотт намекает на академическую дискуссию, которая развернулась после выхода его книги «Моральная экономика крестьянства» (1976): спустя три года масштабную критику этой работы предпринял политолог Сэмюел Л. Попкин в монографии «Рациональный крестьянин: политическая экономия сельского общества во Вьетнаме» – прим. пер.

22

В браке с Луизой Гловер Гёринг у Джеймса Скотта было трое детей; вскоре после смерти Луизы в 1997 году спутником жизни Скотта стала профессор антропологии Анна Цзин (Лёвенхаупт) – прим. пер.

23

Список dramatis personae [действующих лиц – лат.] этого исследования, а также карта деревни и её окрестностей представлены в главе 4 [Транслитерация малайских имён, топонимики и фраз на малайском языке выполнена в соответствии с рекомендациями, приведёнными в работе: Сердюченко Г. П. Русская транскрипция для языков зарубежного Востока. М.: Наука, Главная редакция восточной литературы, 1967. С. 298–301 – прим. пер.].

24

Здесь и в других фрагментах текста в тех случаях, когда это представляется важным либо при потенциальном наличии обоснованных расхождений во мнениях относительно перевода, в скобках приводится малайский оригинал. Краткий глоссарий слов местного диалекта штата Кедах, которые могут быть незнакомы носителям нормативного (городского) малайского языка, также представлен в Приложении D.

25

В последние годы британского колониального правления в Малайе её денежная единица называлась долларом, это же название сохранилось и после провозглашения независимости Малайской Федерации в 1957 году. В тот момент, когда Скотт проводил своё исследование, новое название валюты Малайзии – ринггит, – официально введённой в 1975 году, ещё не окончательно прижилось (в частности, её условное обозначение M$ использовалось до начала 1990-х годов). При этом название разменной монеты – сен (цент) – осталось практически неизменным (в оригинальном тексте она именуется символом Ȼ). Поскольку в ряде фрагментов книги также приводятся различные показатели в долларах США, во избежание смешения двух валют «малайзийский доллар» здесь и далее переводится как «ринггит» применительно к контекстам после 1975 года – прим. пер.

26

Длинные прямоугольные «черепицы», сшитые из стеблей и листьев пальмы нипа, которые служат крышей, а иногда и стенами жилища бедняков.

27

Этот период назывался Хари Рая Пуаса или просто Хари Рая.

28

Имеется в виду Абдул Разак бин Хусейн (1922–1976), глава правительства Малайзии в 1970–1976 годах, выходец из аристократической династии в султанате Паханг – прим. пер.

29

Мангровая пальма, произрастающая на побережьях и в устьях рек Индийского и Тихого океанов – прим. пер.

30

Двухэтажное здание, построенное при поддержке государства около полутора десятилетий назад, обычно называли словом мадрасах, поскольку его первый этаж регулярно использовался для религиозных занятий, а также для деревенских собраний. Верхний же этаж использовалось исключительно как молитвенное помещение (сурау), особенно в месяц поста (см. соответствующую иллюстрацию во вкладке).

31

В рамках этой схемы, получившей название Ранчанган Пемулихан Кампун (Программа деревенского благоустройства), предоставлялись гранты отдельным сёлам по всей стране. В Седаке помощь распределялась строго по партийному принципу. К этому эпизоду мы ещё вернёмся в главе 6.

32

Сам Разак утверждает – и небезосновательно, – что он слишком слаб и болен, чтобы заниматься земледелием, да и в любом случае у него нет денег на покупку трактора, удобрений или семян.

33

Подтекст этой фразы заключается в том, что Разак не прилагает усилий, не «крутится».

34

Затем Абдул Маджид поведал о многих семьях местных китайцев, которые начинали с нуля, а теперь разбогатели. Возможно, приведённую фразу можно перевести так: «Он притворяется, что ему тяжело», поскольку глагол мембуат-буат («притворяться») иногда сокращается просто до буат.

35

В Кедахе это слово имеет значение «вульгарный, простой, потрёпанный, неизысканный» и по своему использованию очень напоминает слово касар в нормативном малайском языке. Его по-разному применяют к людям, праздникам, товарам, музыке, одежде, человеческому поведению и т. д.

36

Такие овощи, которые можно есть сырыми с рисом, именуются общим термином улам. К овощам этого типа, которые можно раздобыть в Седаке, относятся канкон, даун семамак, даун пегага, бебуас, даун путат и банановый спадикс. Кроме того, Разак и его жена иногда ловили на удочку рыбу, обитавшую в воде на рисовых плантациях. Однако после того, как произошло внедрение двойных урожаев и участились случаи использования пестицидов, такой рыбы стало меньше, а её употребление в пищу действительно может иметь серьёзные долгосрочные последствия для здоровья бедняков, которые продолжают её есть.

37

Традиционная одежда жителей Юго-Восточной Азии и Океании наподобие длинной юбки, представляющая собой полосу цветной хлопчатобумажной ткани, которая обёртывается вокруг пояса у мужчин или середины груди у женщин и прикрывает ноги до щиколоток – прим. пер.

38

Эти молитвы после погребения называются Доа Талкин, а те, кто в них участвуют, получают разные подарки в зависимости от статуса покойного. Данная традиционная практика подвергается нападкам со стороны мусульманских фундаменталистов, которые хотели бы очистить малайские религиозные обряды от доисламских элементов. В соседнем штате Перлис обычай Доа Талкин был официально запрещён.

39

Этот ритуал (кендури арвах) обычно проводят на первый, второй, третий, седьмой, четырнадцатый, сороковой и сотый день после смерти в семье. Кендури арвах может совершаться и в другое время (чаще всего после сбора урожая), иногда он совмещается с праздниками благодарения. Кендури, во многом как и селаметан в Индонезии, определённо является домусульманским обычаем, который был тщательно интегрирован в ислам.

40

Добавлю, что во многом я отдал эти деньги ради очистки совести, ведь я чувствовал свою вину за то, что накануне меня не было в деревне, хотя я мог бы отвезти ребёнка в больницу. Ещё одним основанием для конфиденциальности было моё ощущение, что если бы я открыто положил такую большую сумму на тарелку, то тем самым принизил бы меньшие взносы, которые для других представляли собой жертву, более чем сопоставимую с моей по меркам их доходов, и публично поставил бы Разака в положение человека, находящегося передо мной в постоянном долгу.

41

Отметим следующий значимый момент: применительно к своему социальному классу Разак употребил слово сусах, которое можно перевести как «стеснённый в средствах», а не мискин («бедный»), и слово кая («богатый») применительно к состоятельным людям, а не сенан («благополучный»), составляющее логическую пару с понятием сусах. К этому вопросу мы ещё вернёмся в главе 5.

42

Данные о снижении заработков селян после появления комбайнов приведены в главах 3 и 4. Однако Разак был тщедушен – а многие добавили бы, что и ленив, – и мог молотить рис за сдельную оплату лишь наполовину медленнее, чем его младший брат Хамзах.

43

Для тех крестьян, у которых было мало земли (арендованной или собственной) или не было её вовсе, подбирать остатки жнивья было традиционным способом добывать рисовые зерна, остававшиеся на колосьях после первого обмолота, при помощи повторной такой процедуры. Но теперь машины разбрасывают срезанные рисовые стебли по всему полю, не допуская появления куч соломы, которые прежде, когда урожай собирали вручную, оставляли рядом с молотильными кадками.

44

Этот показатель определяется как «доход, достаточный для приобретения минимального продовольственного набора для обеспечения хорошего питания членов семьи и минимальных потребностей в одежде, ведении домашнего хозяйства, транспорте и связи». Цит. по: International Bank for Reconstruction and Development, Malaysia: Selected Issues in Rural Poverty, World Bank Report 2685-MA, vol. 2 (Washington, D. C.: World Bank, 1980), 4.

45

В данном случае Разак использовал выражение так бетул, справиться с точным переводом которого в данном контексте затруднительно. Человек, которого называют словом бетул, считается заведомо честным и добросердечным.

46

Наряду с обвинением в скупости, это, пожалуй, самое серьёзное персональное обвинение, которое распространено в сельском обществе. Люди, которых называют этим словом, по сути, самоустраняются из общины, демонстрируя своим поведением превосходство по отношению к товарищам. Антонимом слову сомбон выступает выражение мерендахкан лири – «вести себя скромно», «не возноситься».

47

Определение farmer, постоянно используемое Скоттом применительно к жителям Седаки, занимающимся сельским хозяйством на собственной или арендованной земле, в настоящем переводе чаще всего передаётся как «земледелец», реже – «крестьянин» или «хозяин». От использования варианта «фермер» переводчик решил воздержаться, учитывая ряд коннотаций этого слова в современном русском языке. Чаще всего оно подразумевает частного предпринимателя из стран с развитым капиталистическим аграрным сектором (США, Австралия, Италия и т. д.), ведущего хозяйство преимущественно хуторского типа, т. е. в той или иной степени обособленное от сельских поселений. Напротив, «фермеры» Седаки проживают преимущественно на территории деревни, оставаясь включёнными в её социальные связи, а формирующуюся здесь модель землевладения и землепользования Скотт относит к раннекапиталистическому типу. Кроме того, Скотт называет термином farmer как богатых крестьян, зарабатывающих на продаже риса, так и бедняков, выращивающих рис в основном для собственного потребления – прим. пер.

48

Можно только догадываться, сколько добра смог бы раздобыть Разак, веди он себя не так агрессивно. Подозреваю, что гораздо меньше, хотя выяснить это уже не представляется возможным.

49

Имеется в виду праздник Хари Рая Хаджи, когда паломники отправляются в Мекку. По этому случаю обычно делаются пожертвования в объёме четверти галлона риса (чупак).

50

Действиям Разака очень важно дать социальное определение. В интерпретации Георга Зиммеля «никто не является бедным в социальном смысле, пока ему не оказана помощь… И этот момент имеет общую силу: рассуждая социологически, бедность не является первой, а уже затем приходит помощь… Нет, бедным называется человек, который получает помощь» (Georg Simmel on Individuality and Social Forms, edt. Donald N. Levine (Chicago: Univ. of Chicago Press, 1971), 175). Точно так же в Седаке ни один человек не является нищим, пока его не станут воспринимать как просящего милостыню.

51

Ту странную силу, которой могут пользоваться бесстыжие люди, уловил Эрвин Гоффман: «Чуть-чуть недостаёт восприимчивости, достоинства, самообладания и хороших манер – и человек утрачивает доверие как партнёр, способный принять в свой адрес намёк, или послать намёк, спасительный для других. Такой человек становится поистине социально опасным: с ним невозможно поладить, он всё время поступает по-своему» (Erving Gofman, Ritual Interaction: Essays in Face-to-Face Behavior (Garden City: Anchor Books, Doubleday, 1967), 40 / Гофман Э. Ритуал взаимодействия: Очерки поведения лицом к лицу. М.: Смысл, 2009. С. 57).

52

В данном случае это выражение надо понимать буквально: весь дом отделяется от опор и переносится на новое место большой группой людей, иногда насчитывающей 120 человек.

53

Глагол, использованный в этой фразе, буквально означает «съесть», но зачастую (как в данном случае) он употребляется в значении «эксплуатировать», «нажиться на ком-то».

54

Слово кита, буквально означающее «мы», в местном диалекте часто используется в смысле «я» или «моя семья».

55

В данном случае Разак употребил слово лекех – то же самое, которое прозвучало при виде гроба Мазнах и которым описывалось поведение самого Разака. Говоря о том, что богатые наговаривают (slander) на бедняков, Разак использовал слово менгумпат.

56

На мой взгляд, в данном случае невозможно определить, имеет ли употреблённое Разаком слово кита значение «я», или же в этом высказывании он имеет в виду и других таких же бедных людей, как он сам. То, насколько глубоко унизительно быть незамечаемым, невидимым, не получать ответного приветствия, лежит в основе концепции диалектики самосознания у Гегеля. Именно такое банальное действие, как приветствие, ясно демонстрирует, что наша собственная самооценка зависит от того, что мы получаем признание со стороны другого, даже если это признание, как в знаменитом гегелевском примере с поединком[Имеется в виду фрагмент из «Энциклопедии философских наук», где Гегель указывает, что поединок как стремление представить себя «человеком, который ни в чём не уронил своего достоинства, остался совершенно незапятнанным», относится «к уже более или менее развёрнутой форме гражданского общества и государства» (Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 3. Философия духа. М.: Мысль, 1977. С. 243) – прим. пер.], должно достигаться ценой нашей жизни. См. например: Hans Georg Gadamer, Hegel's Dialectic. Five Hermeneutical Studies, trans. Christopher Smith (New Haven: Yale Univ. Press, 1972), chap. 3.

57

Цит. по: Juan Martinez Alier, Labourers and Landowners in Southern Spain, St. Anthony's College, Oxford, Publications, No.4 (London: Allen & Unwin, 1971), 206.

58

Состояние дома Хаджи Аюба – это зачастую первое, что вспоминают, когда начинают о нём говорить. Напротив, даже скромные крестьяне, получив в 1971 году первые доходы от двойного урожая, направили часть своих начальных вложений на ремонт жилья или возведение пристроек к домам.

59

В Седаке и правда, не найти бедного крестьянина, который не смог бы купить на рынке за десять центов пачку сигарет с гильзами из нипы.

60

Скупец выступает символом чистого накопления в том смысле, что приобретение денег и имущества становится для него самоцелью, а не средством получения удовольствия, которое они могут обеспечить. В этом плане три жены Хаджи Аюба (на одну меньше, чем максимально допускается Кораном), возможно, представляли собой просто ещё одну составляющую накопления. В связи с этим см. эссе Георга Зиммеля «Скупец и транжира» (Georg Simmel, «Miser and Spendthrif», in Georg Simmel on Individuality and Social Forms, University of Chicago Press, 1971: 179–186).

61

Малайские глаголы со значением «подметать» (сапу, меньяпу) несут в себе такую же метафорическую силу. Например, для описания ситуации, когда какой-нибудь богатый человек взял в аренду всю доступную землю в округе, говорят так: Диа сапу семуа («Он все смёл»).

62

См., например, следующие документы: Unfederated Malay States, Annual Report of the Advisor to the Kedah Government, December 11, 1912, to November 30, 1913, W. George Maxwell (Alor Setar: Government Printer, 1914), 23; Annual Report of the Advisor to the Kedah Government, 1914, L. E. D. Wolferston (Alor Setar: Government Printer, 1915), 14 и Government of Malaysia, Report of the Rice Production Committee, 1953 (Kuala Lumpur: 1954), vol. 1, p. 82. Комитет по рисоводству правительства Малайзии описывал эту систему следующим образом: «Некое лицо берёт в долг, например, 50 малайзийских долларов в качестве кредита на посевной сезон и обещает выплатить кунчу (160 галлонов) дроблёного риса при сборе урожая, что эквивалентно 102 долларам по текущей гарантированной правительством минимальной цене, хотя по среднерыночной цене стоимость такого объёма составляет 140 долларов». Стоит отметить, что здесь отсутствует неизбежная симметрия между выгодой ростовщика и бедственным положением заёмщика. Высокие процентные ставки в сельских районах Юго-Восточной Азии зачастую отражали актуальную стоимость денег и высокий риск того, что должник не расплатится по обязательствам. Таким образом, несмотря на то что такие процентные ставки могли быть карательными для мелких землевладельцев, они не предполагали баснословной прибыли для кредитора.

63

Термин харам в данном случае означает нечто запрещённое исламским законом, однако сила этого слова в его актуальном употреблении транслирует глубокую греховность взимания процента; выражение макан бунга буквально означает «поедать» процент.

64

Один из множества соответствующих фрагментов из Корана гласит: «Те, которые пожирают лихву, восстанут, как восстаёт тот, кого сатана поверг своим прикосновением. Это – потому, что они говорили: „Воистину, торговля подобна лихоимству“. Но Аллах дозволил торговлю и запретил лихоимство. Если кто-нибудь из них после того, как к нему явится предостережение от Аллаха, прекратит, то ему будет прощено то, что было прежде, и его дело будет в распоряжении Аллаха. А кто вернётся к этому, те станут обитателями Огня, в котором они пребудут вечно» (Коран, сура II: 275, пер. Э. Кулиева).

65

Аналогичные практики можно было обнаружить по всей колониальной Юго-Восточной Азии, например на Филиппинах, во Вьетнаме и Бирме.

66

Фактические сроки формальной передачи собственности и права пользования землёй, пока она находится в «залоге», варьируются, но основные механизмы остаются неизменными.

67

Теоретически заёмщик мог внести требуемую сумму на счёт типа эскроу (условного депонирования) и уведомить об этом суд, тем самым сохранив свою землю, однако лишь редкий крестьянин знал о такой возможности, не говоря уже о том, чтобы воспользоваться ею.

68

Перевести это выражение непросто: оно также подразумевает, что Хаджи Метла озабочен исключительно тем, чтобы достигать успеха в этом мире в ущерб своей бессмертной душе.

69

Как лаконично выражаются марокканские крестьяне, те, у кого нет стыда, делают то, что им заблагорассудится (см.: Paul Rabinow, Refections on Fieldwork in Morocco (Berkeley: Univ. of California Press, 1977), 158). Эта народная мудрость, пройдя по извилистой дорожке, возвращается в социальную науку в следующем виде: «Подвергнуть человека остракизму – значит вывести его из-под социального контроля… Ему больше нечего терять, если он будет вести себя конформно, а быть может, он даже сможет что-то приобрести, досаждая другим» (George C. Homans, «Status, Conformity, and Innovation», in Te Logic of Social Hierarchies, ed. Edward O. Lauman et al. (Chicago: Markham, 1970), 599).

70

Для сравнения можно привести такое замечание Эммануэля Леруа Ладюри из его работы, в которой описывается альбигойская деревня XIII века на юге Франции: «Богатство само по себе не было реальным объектом нападок. Вот что ненавидели жители Монтайю: недостойные богачи, церковники и монахи-попрошайки обросли нездоровым жиром, эксплуатируя деревню и не давая взамен никакой духовной поддержки или хотя бы тех услуг помощи и защиты, которые обычно оказывали зажиточные семейства или богатые местные аристократы» (Emmanuel Le Roy Ladurie. Montaillou: Promised Land of Error , trans. Barbara Bray (New York: Braziller, 1978), 341).

71

Данное слово можно по-разному переводить как «легенда», «сказка», «миф» – во всех этих случаях истинность того, что рассказано, находится под сомнением.

72

См.: Affuddin Haji Gmar, Peasants, Institutions, and Development in Malaysia: Te Political Economy of Development in the Muda Region, MADA Monograph No. 36 (Alor Setar: MADA, 1978), 50–56.

73

Unfederated Malay States, Annual Report of the Acting Advisor to the Kedah Government, 1916, G. A. Hall (Alor Setar: Government Printer, 1917), 2.

74

Но не все обладатели этого титула в обязательном порядке являются состоятельными людьми. Иными словами, многие лица, совершившие хадж, являются людьми довольно скромного финансового достатка, которые ради того, чтобы отправиться в паломничество, пошли на значительные жертвы, включая продажу земли. Некоторым после этого так и не удаётся восстановить своё финансовое положение.

75

Глагол санкут означает «повесить что-то на крючок», а от этого основного значения образовалось производное – «набросить на себя одежду». Кроме того, не исключено, что санкут в данном случае представляет собой искажённое слово сонкок – малайская шапка; иными словами, здесь подразумевается самозванец, который носит маленькую тюбетейку хаджи, не совершив паломничества в Мекку.

76

Слово мердук означает вещь или имущество, лишённые ценности, а карут имеет значение «лживый» или «неправдивый».

77

Дословный перевод – «наказание у малайцев», но по смыслу речь идёт о религии, поскольку понятия «малаец» и «мусульманин» являются синонимами. Поэтому выражение масук мелаю, которое дословно означает «стать малайцем» и применяется в отношении представителей других рас, которые сочетаются браком с малайцами, правильнее переводить как «стать мусульманином».

78

Вот далеко не исчерпывающий список соответствующих слов: кедекут, кикир, бахил, беркира, локек, тамак, танкай джерин (существительное), керас хати (это выражение также означает «упрямый»).

79

Хаджи Кедекут, бангун малам

Кира дуит, диам-диам

Макан наси, лаук гарам

Тидур лантаи, так ада тилам.

80

Вот наши результаты за «сухой» сезон 1979 года: две победы, пять поражений и одна ничья – автору, стоявшему на воротах, не приходится приписывать больших заслуг в этих достижениях.

81

Представляется, что это слово широко распространено – по меньшей мере на северо-востоке Малайзии. Мохзани бин Абдул Рахим приводит список малайских ростовщиков в Перлисе (штате, граничащем на севере с Кедахом и занимающем часть той же самой рисовой равнины), в котором половина фигурантов имеет прозвище Чети, см.: Mokhzani bin Abdul Rahim, Credit in a Malау Peasant Society (Ph. D. diss., University of London, 1973), 393–394.

82

Последнюю фразу на малайском (Баньяк мана пун так болех чукуп) трудно передать на английском, поэтому я представил довольно вольный перевод (the sky's the limit). Более буквальный перевод прозвучит так: «Сколько ни давай, всё будет мало».

83

В разговорах, как и в художественной литературе, причуды и зло всегда более увлекательны, чем нечто заурядное и святое – как иначе объяснить содержание массовых печатных изданий? Калибан всегда интереснее Ариэля[Слуги колдуна Просперо из пьесы Уильяма Шекспира «Буря»: Калибан – вероломный дикарь, Ариэль – дух воздуха – прим. пер.], а Мефистофель интереснее Ангела Света.

84

В данном случае этот термин отсылает к социологии Эрвина Гоффмана – имеется в виду восстановление нормативного порядка, нарушенного сбоями в ритуале человеческого взаимодействия, например, в результате оскорбления или вызывающего поведения. Ещё одной ключевой темой Гоффмана, принципиальной для всей аргументации Скотта, является разница между поведением «на сцене» и «за кулисами», о которой идёт речь ниже – прим. пер.

85

Анализ и эмпирические исследования «репутационной политики» см. в: F. G. Bailey, Gifs and Poison: Te Politics of Reputation (New York: Schocken, 1971).

86

В данном случае вполне уместно вспомнить поговорку «свобода – это просто ещё одно название ситуации, когда нечего терять». См. также: A. Solzhenitsyn, Te First Circle, trans. Tomas P. Whitney (New York: Bantam, 1968), 96 / Солженицын А. И. В круге первом. М.: Наука, 2006. С. 63[Имеется в виду следующая цитата: «Свобода погубила бы людей. Только дубина, увы, может указать им истину».].

87

Малайский эквивалент выражения «внимание к другим» (consideration) звучит как тимбан раса – буквально: «взвешивать чувства (других людей)».

88

Этот краткий анализ «почтения» основан на следующих работах: Howard Newby, «Te Deferential Dialectic», Comparative Studies in Society and History 17, no. 2 (April 1975): 139–164 и Erving Gofman, «Te Nature of Deference and Demeanor», American Anthropologist 58 (June 1956): 473–503.

89

Встречается и обратный случай, когда пешеход открыто отказывается демонстрировать даже видимость спешки или фактически замедляет движение. В данном случае происходит прямое попрание права автомобилиста на дорогу, открытое нарушение символического порядка. Тем самым сообщество пешеходов заявляет о своём приоритетном праве на дорогу. Такой открытый дерзкий вызов приглашает вступить в игру «кто первый струсит», в которой у автомобилиста, увы, обычно больше технических возможностей для победы.

90

Подобным формам «протеста в рамках соблюдения правил», как может догадаться читатель, было посвящено значительное внимания в исследованиях, посвящённых рабству. Двумя их прекрасными примерами являются следующие работы: Eugene Genovese, Roll, Jordan, Roll: Te World the Slaves Made (New York: Pantheon, 1974) и Lawrence W. Levine, Black Culture and Black Consciousness (New York: Oxford Univ. Press, 1977).

91

Barrington Moore, Jr., Social Origins of Dictatorship and Democracy (Boston: Beacon, 1966), 505 / Мур-младший, Б. Социальные истоки диктатуры и демократии: Роль помещика и крестьянина в создании современного мира. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2016. С. 451.

92

См., например, следующие работы: Barrington Moore, Jr., Social Origins of Dictatorship and Democracy (Boston: Beacon, 1966) / Мур Б. Социальные истоки диктатуры и демократии. Роль помещика и крестьянина в создании современного мира. М.: Высшая школа экономики, 2015; Jefrey M. Paige, Agrarian Revolution. Social Movements and Export Agriculture in the Underdeveloped Wo r l d (New York: Free Press, 1975); Eric R. Wolf, Peasant Wars of the Twentieth Century (New York: Harper & Row, 1969); James С. Scott, Te Moral Economy of the Peasant (New Haven: Yale Univ. Press, 1976); Samuel L. Popkin, Te Rational Peasant (Berkeley: Univ. of California Press, 1979).

93

Один из примеров того, как крестьяне добиваются таких врéменных преимуществ, рассмотрен в следующей прекрасной работе: E. J. Hobsbawm and George Rude, Captain Swing (New York: Pantheon, 1968): 281–299.

94

Некоторые из этих вопросов рассмотрены в работе: James C. Scott, «Revolution in the Revolution: Peasants and Commissars», Teory and Society 7, nos. 1–2 (1979): 97-134.

95

См. соответствующие прекрасные описания и анализ в работе: Michael Adas, «From Avoidance to Confrontation: Peasant Protest in Precolonial and Colonial Southeast Asia», Comparative Studies in Society and History 23, no. 2 (April 1981): 217–247.

96

S. R. C. Cobb, Te Police and the People: French Popular Protest, 1789–1820 (Oxford: Clarendon, 1970), 96–97. Захватывающее описание членовредительства с целью избежать призыва представлено в романе Эмиля Золя «Земля» (Emile Zola, Te Earth, trans. Douglas Parmee (Harmondsworth: Penguin, 1980) / Золя Э. Земля. Пер. Б. В. Горнунга. в: Золя Э. Собрание сочинений в 18 томах. Том 12. М.: Правда, 1957).

97

См. следующее великолепное исследование: Armstead L. Robinson, Bitter Fruits of Bondage: Slavery's Demise and the Collapse of the Confederacy, 1861–1865 (New Haven: Yale Univ. Press, forthcoming), chaps. 5,6.

98

В центре этой проблемы находился вызвавший большое негодование «Закон о двадцати неграх», который предусматривал, что белый мужчина призывного возраста мог быть освобождён от военной службы, если ему требовалось надзирать за рабами в количестве от 20 человек. В совокупности с тем, что люди из богатых семей отправляли служить вместо себя «заместителей», этот закон способствовал распространению убеждённости, что «воюют богачи, а сражаются бедняки» (см.: Ibid., chap. 5).

99

Goran Hyden, Beyond Ujamaa in Tanzania (London: Heinemann, 1980), 231.

100

Лучшее и наиболее полное соответствующее описание можно обнаружить в работе: Lim Teck Ghee, Peasants and Teir Agricultural Economy in Colonial Malaya, 1874–1941 (Kuala Lumpur: Oxford Univ. Press, 1977). См. также убедительную аргументацию в работе: Donald M. Nonini, Paul Diener, and Eugene E. Robkin, «Ecology and Evolution: Population, Primitive Accumulation, and the Malay Peasantry» (Typescript, 1979).

101

Детальное и увлекательное описание того, как китайские производственные бригады и их руководители до начала реформ в 1978 году могли оказывать некоторое влияние на определение того, что считать «излишками» зерна, которые требовалось продавать государству, см. в работе: Jean C. Oi, State and Peasant in Contemporary China: Te Politics of Grain Procurement (Ph. D. diss., Univ. of Michigan, 1983). Те, кто практиковал подобное сопротивление, называли почти все его формы «мягким противостоянием», давая понять, что оно окажется успешным лишь в том случае, если будет поддерживаться «внешняя манифестация» соблюдения правил (см.: Ibid., 238).

102

В данном случае можно провести интересную параллель с рядом феминистских исследований крестьянского общества. Во многих (хотя и не во всех) крестьянских обществах мужчины, скорее всего, будут доминировать во всех формальных и открытых случаях отправления власти. Женщины же, как иногда утверждается, могут реализовывать значительную власть, пока они не бросают открытый вызов формальному мифу о мужском господстве. Иными словами, «реальные» достижения возможны до тех пор, пока не ставится под сомнение более масштабный символический порядок. Во многом точно так же можно утверждать, что крестьянство зачастую считает тактически удобным и необходимым оставлять формальный порядок без изменений, направляя свое внимание на политические цели, которые, быть может, никогда не получат официального признания. Подобная феминистская аргументация представлена в следующей работе: Susan Carol Rogers, «Female Forms of Power and the Myth of Male Dominance», American Ethnologist 2, no. 4 (November 1975): 727–756.

103

Edward B. Harper, «Social Consequences of an Unsuccessful Low Caste Movement», Social Mobility in the Caste System in India: An Interdisciplinary Symposium, ed. James Silverberg, Supplement No. 3, Comparative Studies in Society and History (Te Hague: Mouton, 1968): 48–49, курсив добавлен[Хавьяки – община брахманов из штата Керала на юго-западе Индии – прим. пер.].

104

Ann Laura Stoler, Capitalism and Confrontation in Sumatra's Plantation Belt, 1870–1979 (New Haven: Yale Univ. Press, 1985), 184.

105

См., например, следующую статью: «Polish Underground Backs Call for Slowdown», New York Times, Aug. 18, 1983, p. A6, в которой отмечается, что «прежде рабочими использовалась тактика замедления работы, которую в Польше называют итальянской забастовкой, поскольку она снижает риск репрессий».

106

Peter Linebaugh, «Karl Marx, the Theft of Wood, and Working Class Composition: A Contribution to the Current Debate», Crime and Social Justice (Fall-Winter, 1976): 10. См. также блестящий анализ сдельной оплаты труда, который выполнил венгерский рабочий-поэт Миклош Харасти: Miklos Haraszti, A Wоrker in a Wоrker's State, trans. Michael Wright (New York: Universe, 1978).

107

Ibid., 13. В Бадене в 1842 году один приговор по таким делам приходился на каждых четырех жителей. В Англии на протяжении трех столетий браконьерство было, пожалуй, самым распространённым преступлением в сельской местности, против которого вводились многочисленные репрессивные законы. См., например, данные, которые собрали Дуглас Хей и Э. П. Томпсон в следующей работе: Douglas Hay and E. P. Tompson, Albion's Fatal Tree: Crime and Society in Eighteenth-Century England by Douglas Hay, Peter Linebaugh, John G. Rule, E. P. Tompson, and Cal Winslow (New York: Pantheon, 1975).

108

В Германии в этот период похищение древесины, судя по всему, редко происходило из общинных лесов. Само собой разумеется, что в ситуации, когда бедняки выживают за счёт того, что отнимают ресурсы у других людей, находящихся в таком же положении, о сопротивлении говорить уже не приходится. Один из ключевых вопросов, которым следует задаться по отношению к любому подчинённому классу, заключается в том, в какой степени этот класс при помощи внутренних санкций способен предотвратить конкуренцию в собственных рядах – конкуренцию, которая может служить лишь интересам классов-апроприаторов[Такая формулировка при переводе термина appropriating classes (вместо «присваивающие классы») позволяет внести дополнительный смысловой оттенок: Скотт использует более мягкий термин «апроприация» (присвоение) там, где ортодоксальные марксисты, скорее всего, говорили бы об «экспроприации» (изъятии) прибавочного продукта – прим. пер.].

109

Как отмечают Эрик Хобсбаум и Джордж Руде, эту форму сопротивления не принимали во внимание не только консервативные элиты, но и левые силы, сосредоточенные в городах: «Историки социальных движений, похоже, реагировали на это явление во многом так же, как и прочие городские левые, к кругу которых традиционно принадлежало большинство этих историков. Иными словами, им, как правило, были неизвестны подобные явления, пока они не проявлялись в достаточно выразительной форме или в достаточно большом масштабе, чтобы на них обратили внимание городские газеты».

110

Но и здесь есть свои исключения. В этом плане несомненную пользу могут принести свидетельства, зафиксированные на локальном уровне, поскольку действующие на нём чиновники пытаются объяснять своему начальству в столице причины недостаточных показателей – к примеру, налоговых поступлений или воинского призыва. Можно представить и неформальные, устные свидетельства, такие как неофициальные заседания кабинета министров или отдельных министерств, созываемые для решения проблем, связанных с провалами политики, которые вызваны неповиновением сельских жителей.

111

К частичным исключениям, которые приходят на ум, относятся антропология, поскольку её настоятельный принцип заключается в тщательном наблюдении в полевых условиях, а также история рабства и советской коллективизации.

112

Zola, Te Earth, 91 / Золя. Земля. Ч. 1, гл. V, пер. с фр. Б. В. Горнунга.

113

Я никоим образом не намерен утверждать, что насилие, порождаемое местью, ненавистью и яростью, не играет никакой роли – моя позиция заключается лишь в том, что это насилие не должно исчерпывать тему крестьянского сопротивления, как это подразумевается у Золя и других авторов. Можно лишь согласиться с Коббом (Cobb, Police and the People, 89–90), что Джордж Руде (George Rude, Te Crowd in History, 1730–1848, New York: Wiley, 1964) хватил лишнего, изображая бунтовщиков в качестве здравомыслящих, цивилизованных и буржуазных политических субъектов.

114

Формулировка Фомы Аквинского, который использовал её в качестве первого из пяти доказательств бытия Бога: ничто не может начать движение само по себе, для этого необходим первоначальный источник движения – прим. пер.

115

Во избежание имплицитного и одностороннего подхода к сознанию как феномену, который предшествует поведению и в некотором смысле определяет его, можно с тем же успехом сделать шаг назад и задаться вопросом о конструкции этого сознания. В основание такого исследования обязательно должны быть положены социальных данности касательно положения конкретного актора в социуме. Общественное бытие обусловливает общественное сознание.

116

Аргументацию в этом духе см. в работе: Richard Hoggart, Te Uses of Literacy (London: Chatto & Windus, 1954): 77–78.

117

В рамках марксистской традиции можно в особенности сослаться на работы Антонио Грамши (Antonio Gramsci, Selections from the Prison Notebooks, ed. and trans. Quinten Hoare and Geofrey Nowell Smith (London: Lawrence & Wishart, 1971), 123–209 / Грамши А. Избранные произведения в трех томах. Том 3. Тюремные тетради. М.: Издательство иностранной литературы, 1959, с. 111–216 и Дьёрдя Лукача (Georg Lukacs, History and Class Consciousness: Studies in Marxist Dialectics, trans. Rodney Livingston (Cambridge, Mass.: MIT Press, 1971) / Лукач Д. История и классовое сознание. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2018). Маркс, насколько мне известно, никогда не использовал термин «ложное сознание», хотя его «товарный фетишизм» можно интерпретировать и в этом смысле. Однако товарный фетишизм мистифицирует в особенности буржуазию, а не только подчинённые классы. Критическое рассмотрение понятия «гегемония» в его возможном применении к крестьянству см. в: James C. Scott, «Hegemony and the Peasantry», Politics and Society 7, no. 3 (1977): 267–296, а также главу 7 настоящей работы.

118

Другие объяснения того же самого феномена см., например, в следующих работах: Frank Parkin, «Class Inequality and Meaning Systems», in Frank Parkin, Class Inequality and Political Order (New York: Praeger, 1971), 79-102 и Louis Dumont, Homo Hierarchicus (London: Weidenfeld & Nicholson, 1970) / Дюмон Л. Homo Hierarchicus. Опыт описания системы каст. М.: Евразия, 2001.

119

В то же время обратим внимание на усилия низших каст по повышению своего ритуального статуса, а среди неприкасаемых в последнее время заметна тенденция вообще порывать с индуизмом и обращаться в ислам, где не проводится кастовых различий между верующими.

120

См., например, работу: Gerrit Huizer, Peasant Mobilization and Land Reform in Indonesia (Te Hague: Institute of Social Studies, 1972).

121

Ярким примером, за который я признателен Бенедикту Керквлиту из Гавайского университета, в данном случае выступает земельная аренда в Центральном Лусоне (Филиппины).

122

E. P. Tompson, Te Poverty of Teory and Other Essays (New York: Monthly Review Press, 1978), 98, 106–107.

123

Данное утверждение справедливо и для той регулярной модели человеческой деятельности, которую мы именуем институтами. В качестве примера, на который стоит как следует обратить внимание структуралистам, можно привести государство.

124

См. убедительную аргументацию в этом направлении в следующей работе: James Brow, «Some Problems in the Analysis of Agrarian Classes in South Asia», Peasant Studies 9, no. 1 (Fall 1981): 15–33.

125

Рассуждая о структуре уровней (инстанций) общественного целого, Альтюссер указывал на принцип, или закон, детерминации в последней инстанции неэкономических структур экономикой (см., например, Альтюссер Л. Ошибки классической экономии: набросок понятия исторического времени, в: Неприкосновенный запас, 2022, № 2 (142). С. 23) – прим. пер.

126

Frances Fox Piven and Richard A. Cloward, Poor People's Movements: Why They Succeed, How They Fail (New York: Vintage, 1977), 20, курсив добавлен.

127

Как известно, «не хлебом единым жив человек». Однако «хлеб» может означать нечто большее, чем просто еду – например, это слово может быть синонимом средств к существованию или денег: «Уважаемый, не могли бы вы одолжить мне немного хлеба?» В малайском обществе пословица Джанган пека периок наси оран («Не разбивай чужой горшок с рисом») означает «не угрожай чужому источнику средств к существованию».

128

Cliford Geertz, Te Interpretation of Cultures (New York: Basic, 1973), 6–9 / Гирц К. Интерпретация культур. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2004, с. 12–14[Гирц обращается к термину Райла «насыщенное описание», иллюстрируя его следующим примером: «Представьте себе… двух мальчишек; каждый быстро смыкает веки правого глаза. В одном случае это непроизвольное моргание, в другом – тайный сигнал приятелю. Оба движения как таковые идентичны; с точки зрения „феноменалистического“ наблюдения, т. е. их фотографической фиксации, отличить, кто из мальчиков моргнул, а кто подмигнул, невозможно… В то же время, пусть неподдающаяся фотографической фиксации, разница между обычным морганием и подмигиванием огромна; увы, это хорошо понимает каждый, кто хоть раз по ошибке принял одно за другое» – прим. пер.]. Великолепное обобщение этой интеллектуальной позиции представлено в следующей работе: Richard J. Bernstein, The Restructuring of Social and Political Theory (Philadelphia: Univ. of Pennsylvania Press, 1978), 173–236. Как отмечает Бернстайн, «эти преднамеренные описания, значения и интерпретации не являются просто субъективными состояниями разума, которые можно соотнести с внешним поведением; они формируют занятия и практики нашей социальной и политической жизни» (рр. 229–230).

129

Cliford Geertz, «Blurred Genres: The Refiguration of Social Tought», American Scholar 49, no. 2 (Spring 1980): 175.

130

См., например, работу Roy Turner, ed., Ethnomethodology: Selected Readings (Harmondsworth: Penguin, 1974).

131

John Dunn, «Practising History and Social Science on 'Realist' Assumptions», in Action and Interpretation: Studies in the Philosophy of the Social Sciences, ed. C. Hookway and P. Pettit (Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1979), 160.

132

Описания Кедаха в конце XIX века см. в следующих работах: Sharom Ahmat, «Te Political Structure of the State of Kedah, 1879–1905» Journal of Southeast Asian Studies 1, no. 2 (September 1970): 115–128 и Zaharah Haji Mahmud, «Change in a Malay Sultanate: An Historical Geography of Kedah before 1939» (Master's thesis, University of Malaya, 1965).

133

Именно в этом – и только в этом – смысле можно говорить о «ложном сознании». Но даже в этой сфере крестьяне вполне способны представить себе иную систему собственности или политическую систему без выборов и высказать своё мнение по этим вопросам. Впрочем, подобные рассуждения имеют мало практического значения для контекста повседневных социальных действий.

134

Соответствующие свидетельства для указанных сфер см. в работе: Jacob Meerman, Public Expenditure in Malaysia: Who Benefits and Why, A World Bank Research Publication (London: Oxford Univ. Press, 1979).

135

Kevin Young, Willem C. F. Bussink, and Parvez Hassan, Malaysia's Growth and Equity in a Multiracial Society, A World Bank Country Economic Report (Baltimore: Johns Hopkins Univ. Press, 1980), 24.

136

Far Eastern Economic Review, Asia 1980 Year book (Hong Kong: South China Morning Post, 1981), 10.

137

Young et al., Malaysia's Growth, 31. К «традиционному сельскохозяйственному сектору» в данном случае не относятся плантационные хозяйства, где в 1970 году были заняты лишь 18 % аграрных трудовых ресурсов.

138

Источник данных оценок: International Bank for Reconstruction and Development, Malaysia: Selected Issues in Rural Poverty, vol. 2, World Bank Report No. 2685 MA (Washington: World Bank, 1980), 3, 13–14. Показатели, приведённые ниже в этом абзаце, взяты из того же источника.

139

Более обнадёживающая картина появляется при переносе акцента с доходов на такие блага цивилизации, как медицинское обслуживание и образование, поскольку именно в этих сферах государственная политика оказала существенное влияние на ситуацию. Кроме того, без государственных программ, направленных на сельскую бедноту, статистика доходов была бы, конечно же, ещё более удручающей.

140

Прекрасное описание политики в сфере рисоводства см. в: Otto Charles Doering, III, «Malaysian Rice Policy and the Muda Irrigation Project» (Ph. D. diss., Cornell University, 1973).

141

Исторически территория нынешней Малайзии была регионом активной китайской торговой колонизации. Вскоре после провозглашения независимости от Великобритании в 1957 году в стране стали нарастать межэтнические конфликты, которые в 1965 году способствовали отделению Сингапура, населённого преимущественно китайцами. По данным переписи населения Малайзии 2021 года, на долю малайцев приходилось 69,7 % жителей страны, китайцы составляли 22,5 %. Самая высокая доля китайского населения (более 40 %) была зафиксирована в столице Куала-Лумпуре и штате Пинанг – прим. пер.

142

Эта коалиция была создана в 1970 году на основе Союзной партии, представлявшей собой объединение партий трех основных этнических групп Малайзии – Объединённой малайской национальной организации, Китайской ассоциации Малайзии и Индийского конгресса Малайзии. В настоящее время Национальный фронт насчитывает более десяти партий – прим. пер.

143

См.: Young et al., Malaysia's Growth, 104–105 и Meerman, Public Expenditure, 89. Во втором случае источником данных отчасти является работа: Sudhir Anand, Inequality and Poverty in Malaysia: Measurement and Decomposition (New York: Oxford Univ. Press, forthcoming).

144

В данном случае бедность понимается не как официально установленный доход для определения уровня бедности, а как нижние 40 % в распределении доходов (Ibid., 90–91).

145

Разумеется, ОМНО получила многие из этих мандатов благодаря голосам немалайского населения, см.: K. J. Ratnam and R. S. Milne, «The 1969 Parliamentary Elections in West Malaysia», Pacifc Afairs 43, no. 2 (Summer 1970): 219–220.

146

Эти беспорядки, оказавшиеся важным политическим водоразделом, в значительной степени были ограничены городами на западном побережье Малаккского полуострова. Именно в этих территориях множество китайцев и малайцев не только проживали по соседству, но и ощущали экономическую конкуренцию друг с другом. Сельские районы были вовлечены в эти события по меньшей мере тремя способами. Во-первых, масштабная миграция малайцев из сельских районов со стагнирующей экономикой рассматривалась как источник политической нестабильности в городах. Во-вторых, бедность в таких секторах, как выращивание риса, производство каучука и рыболовство, сама по себе представлялась фактором, повышающим риск межэтнического насилия в сельской местности. В-третьих, бедность в сельских районах почти наверняка должна была повысить привлекательность малайской оппозиционной партии, которая тогда именовалась ПМИП (Панмалайская Исламская партия).

147

Colin MacAndrews, Land Settlement Policies in Malaysia and Indonesia: A Preliminary Analysis, Occasional Paper Series, No. 52 (Singapore: Institute of Southeast Asian Studies, 1978), 7.

148

Ibid., 45, 47.

149

R. Tillainathan, «Public Policies and Programmes for Redressing Poverty in Malaysia: A Critical Review», in Some Case Studies on Poverty in Malaysia: Essays Presented to Ungku Aziz, ed. B. A. R. Mokhzani and Khoo Siew Mun (Kuala Lumpur: Persatuan Ekonomi Malaysia Press, 1977), 245–260.

150

Рассчитано по данным работы: MacAndrews, Land Settlement, 46 (table 3) и 47 (table 5).

151

Эта оценка относится к самой крупной программе, реализованной в долине реки Муда, поскольку данные о росте доходов в районе остаются предметом дискуссий.

152

Теоретически субсидия на удобрения, введённая в 1979 году, ограничивалась шестью акрами (8,5 релонга) [2,4 гектара] на одного крестьянина, но крупные хозяева при молчаливом пособничестве земледельческих организаций быстро нашли способы обойти этот лимит. Подобно предшествующему закону «О рисоводах», данное ограничение осталось на бумаге. Ещё в 1955 году правительственная комиссия по рисоводству ясно давала понять, что ссудный фонд, который предоставлялся ею для выкупа заложенных земель, был предназначен для крестьян, ведущих коммерческое хозяйство, а не для тех, кто выращивает рис для самообеспечения (см.: Doering, «Malaysian Rice Policy», 65–66).

153

В то же время можно утверждать, что такие коллективные блага цивилизации, как поликлиники и начальные школы, действительно носили перераспределительный характер в том смысле, что прежде бедные были в наибольшей степени лишены этих услуг, а теперь стали основной группой, получающей от них преимущества.

154

См. упоминания о скандале вокруг банка «Керджасама Ракьят» и наживе на продаже малайцам акций различных компаний в: Far Eastern Economic Review, Asia 1980 Yearbook, 228, 237.

155

Например, по меньшей мере в четырёх парламентских округах в Кедахе – Джерлун-Ланкави, Куала-Кедахе, Влу-Муде и Джерае (где расположена Седака) – преимущество ОМНО в 1978 году было настолько незначительным, что это свидетельствовало о победе ПАС в борьбе за большинство голосов малайцев в этих территориях, однако в итоге ПАС проиграла, поскольку китайское меньшинство в каждом случае голосовало за ОМНО. Несмотря на то, что ПАС по итогам этих выборов потеряла места в парламенте, она получила 38,5 % от общего числа голосов, или всего на 1 % меньше, чем в 1969 году, когда она была близка к победе в Кедахе (см.: Ismail Kasim, The Politics of Accommodation: An Analysis of the 1978 Malaysian General Election, Research Notes and Discussion Paper, No. 10 (Singapore: Institute of Southeast Asian Studies, 1978), 73–74).

156

Clive S. Kessler, Islam and Politics in a Malay State: Kelantan 1838–1969 (Ithaca: Cornell Vniv. Press, 1978).

157

R. D. Hill, Rice in Malaysia: A Study in Historical Geography (Kuala Lumpur. Oxford Univ. Press, 1977), 54.

158

Правители Кедаха носили титул султана с 1136 года. В описываемый период султаном Кедаха был Абдул Хамид Халим (правил в 1881–1943 годах), при котором Кедах в 1909 году перешёл из сиамского сюзеренитета под британский протекторат – прим. пер.

159

Hill, Rice in Malaysia, 53.

160

Для сравнения можно привести прекрасный анализ политики в штате Келантан на восточном побережье Малаккского полуострова, выполненный Клайвом Кесслером. Он демонстрирует, что сильная оппозиция правящей партии на этой территории проистекала не только из классовых проблем. В качестве дополнительного фактора выступало энергичное возмущение, направленное против аристократических семей в столице штата, которые установили господство над колониальной бюрократией в собственных интересах. Нечто подобное можно обнаружить и в Кедахе, однако здесь подобная картина не столь ярко выражена (см.: Kessler, Islam and Politics).

161

John M. Gullick, Indigenous Political Systems of Western Malays, London School of Economics Monographs on Social Anthropology, no. 17 (London: Athlone, 1958), 43. Ограниченные способности доколониального малайского государства по извлечению доходов были связаны не с отсутствием каких-либо амбиций и хищнических притязаний, а с нехваткой средств для реализации своей воли.

162

Sharom Ahmat, «The Structure of the Economy of Kedah, 1879–1905», Journal of the Malaysian Branch of the Royal Asiatic Society 43, no. 2 (1970): 13.

163

С историей заселения этой территории малайцами и выращивания здесь риса читатель может ознакомиться в следующих работах: Hill, Rice in Malaysia; К. К. Kim, The Western Malay States, 1850–1873: The Effects of Commercial Development on Malay Politics (Kuala Lumpur: Oxford Univ. Press, 1972); Sharom Ahmat, «The Political Structure of the State of Kedah, 1879–1905», journal of Southeast Asian Studies 1, no. 2 (1970); R. Bonney, Kedah, 1771–1821: The Search for Security and Independence (Kuala Lumpur: Oxford Univ. Press, 1971); Zaharah Haji Mahmud, «Change in a Malay Sultanate».

164

Источником данных, приведённых в этом абзаце, выступает следующая эталонная работа по сельскохозяйственной экономике региона Муда до внедрения двойных урожаев: S. Selvadurai, Padi Farmingin West Malaysia, Bulletin No. 27 (Kuala Lumpur: Ministry of Agriculture and Fisheries, 1972).

165

Неравные условия землевладения, а следовательно, и бедность значительной части населения региона Муда – решению именно этих проблем была призвана способствовать ирригационная программа – были исторически обусловлены спецификой исходного захвата земель, усугублённого указанным долговым циклом. Как ещё в 1913 году отмечал британский советник в Кедахе У. Джордж Максвелл, «большинство рисоводов в настоящий момент находятся в лапах китайских агентов, торгующих рисом» (см.: Unfederated Malay States, Annual Report of the Advisor to the Kedah Government, December 11,1912, to November 30, 1913 (Alor Setae: Government Printer, 1914), 23). См. также: Federated Malay States, Report of the Rice Cultivation Committee, 1931, H. A. Tempany, Chairman (Kuala Lumpur: 1932), 40.

166

International Bank of Reconstruction and Development, Malaysia Loan 434 MA: Muda Irrigation Scheme Completion Report, no. 795-MA (Washington, D. C.: June 1975), ii, цит. по: S. Jegatheesan, The Green Revolution and the Muda Irrigation Scheme, MADA Monograph No. 30 (Alor Setar: Muda Agricultural Development Authority, March 1977), 3–4.

167

В дополнение к работе Jegatheesan, Green Revolution см. также: Food and Agriculture Organization/ World Bank Cooperative Program, The Muda Study, 2 vols. (Rome: FAG, 1975) и Clive Bell, Peter Hazell, and Roger Slade, The Evaluation of Projects in Regional Perspective: A Case Study of the Muda Irrigation Project (Baltimore: Johns Hopkins Univ. Press, forthcoming).

168

Количественные показатели, демонстрирующие воздействие программы на региональную экономику, представлены в работе: Bell et al., Evaluation of Projects, chap. 7.

169

Количество мотоциклов, зарегистрированных в Кедахе и Перлисе, резко увеличилось с 14 292 в 1966 году до 95 728 в 1976 году – более чем в шесть раз. За этот же период количество частных автомобилей выросло более чем в четыре раза, автобусов – почти в четыре раза, а автомобилей коммерческого назначения – почти в три раза. См.: Economic Consultants Ltd., Kedah-Perlis Development Study: Interim Report (Alor Setar: December 15, 1977), 90.

170

Статистические данные по материалам для обустройства жилья и годам внедрения двойных урожаев см. в: Food and Agriculture Organization/World Bank Cooperative Program, Muda Study, 1:26 и 2: tables 19,20.

171

Ibid., 2: table 21.

172

В то же время можно с уверенностью утверждать, что за эти выгоды пришлось заплатить значительную цену, пожертвовав разнообразием питания. Переход к двойным урожаям привёл к прекращению выращивания многих овощей, которые раньше сажали в межсезонье. Также сократилось поголовье мелкой домашней живности наподобие уток, гусей и кур, поскольку земель, где их можно держать на подножном корму в межсезонье, стало меньше, а пестициды опасны для водоплавающих птиц. Рыба, которая водится на затопленных рисовых полях – некогда основной продукт питания бедняков, – стала менее распространённой и часто заражена пестицидами. Для тех, кто может позволить себе покупать овощи, рыбу, а иногда и мясо на рынке, последствия всего этого не были значительными. Однако для людей скромного достатка результатом перехода к двойным урожаям, скорее всего, окажется в лучшем случае однообразное питание, а в худшем – недостаток питательных веществ и/или токсичность потребляемых продуктов.

173

Ajit Singh, «Laporan Kesihatan Kawasan Kedah-Perlis, 1970–1977» (Alor Setar: Jabatan Pengarah Perkhidmatan Perubatan dan Kesihatan, October 1978, mimeo). Данные показатели не имеют решающего значения, поскольку рассматривались только три района, включая Кота-Сетар, где расположена наиболее урбанизированная зона региона. В Кота-Сетаре сокращение смертности, связанной с качеством питания, было гораздо более впечатляющим, чем в Кубан-Пасу или Яне – округе, где расположена Седака.

174

Economic Consultants Ltd. Kedah-Perlis Development Study, 17.

175

Точные данные недоступны, однако, как будет показано ниже, статистика распределения собственности на земли под выращивание риса с 1966 по 1976 годы свидетельствует если не об активном распространении, то как минимум о сохранении мелкого землевладения. Правда, такие хозяйства возникают и в результате дробления собственности при передаче земель по наследству.

176

Источником данных, приведённых в этом и последующих разделах, в основном выступает следующий превосходный детализированный доклад: D. S. Gibbons, Lim Teck Ghee, G. В. Elliston, and Shukur Kassim, Hak Milik Tanah di Kawasan Perairan Muda: Lapuran Akhir («Землепользование на ирригационных территориях региона Муда: окончательная версия доклада»), Pt. 2, Findings (Pulau Pinang: Pusat Penyelidekan Dasar and Universiti Sains Malaysia, 1981). В дальнейшем этот документ будет упоминаться в сносках как USM-MADA Land Tenure Study (Исследование землепользования, выполненное USM-MADA). Его основой выступило обследование всех крестьянских хозяйств в регионе Муда, проведённое в 1975–1976 годах. Чтобы прийти к выводам о трансформациях в землепользовании с течением времени, авторы провели сравнение с предыдущими выборочными обследованиями, которые проходили в регионе. Исходя из целей настоящей книги, в документе можно отметить лишь два недостатка: в нём отсутствует информация для периода после 1976 года, а масштаб исследования ограничен вопросами собственности на землю, размера участков и землепользования. Таким образом, для получения данных после 1976 года и в связи с проблемами, которые не рассматриваются в указанном исследовании, мне пришлось опираться на другие, не столь всеобъемлющие источники. Благодаря той тщательности, с которой были собраны, проверены и интерпретированы основные данные этого доклада, он предстаёт образцом для исследований на материале других регионов.

177

USM-MADA Land Tenure Study, 145. Представленные в таблице непривычные количественные показатели для выделения различных категорий размеров земельных наделов обусловлены тем, что исходные данные собирались в соответствии с местными единицами измерения площади (один релонг равен 0,71 акра). Таким образом, площади от 0,01 до 2,83 акра эквивалентны 0,01-3,9 релонга; от 2,84 до 7,09 акра – от 4,0 до 9,9 релонга; свыше 7,1 акра – 10 релонгам и более.

178

Какие-либо сводные показатели для всей долины реки Муда, похоже, отсутствуют, однако данная доля, вычисленная в ходе тщательного исследования отдельных районов, вероятно, близка к общей картине. См.: Masanabu Yamashita, Wong HinSoon, and S. Jegatheesen, «MADA-TARC Cooperative Study, Pilot Project ACRBD 4, Muda Irrigation Scheme, Farm Management Studies» (May 1980, mimeo.), 5. В дальнейшем эта работа будет упоминаться как MADA-TARC Farm Management Studies, 1980 (Исследования экономики и организации сельскохозяйственного производства, выполненные MADA-TARC, 1980).

179

USM-MADA Land Tenure Study, 167.

180

Ibid., 164.

181

Ibid., 167 (также приводятся сопоставимые показатели за 1955 и 1972–1973 годы). Что именно произошло с этими бывшими арендаторами, непонятно. Некоторые из них, несомненно, стали безземельными сельскими батраками, а другие, в особенности молодые люди, временно или постоянно отправлялись на заработки в город. Небольшая часть арендаторов, возможно, перестала активно заниматься сельским хозяйством, а замены этим людям не появилось.

182

См.: Keith Griffin, The Political Economy of Agrarian Change: An Essay on the Green Revolution (Cambridge, Mass.: Harvard Univ. Press, 1974), chap. 3. Имеется и единственное исключение. В отдельных случаях «зелёная революция» приводила к почти полной ликвидации мелких собственников-землепользователей, однако в долине реки Муда эта группа оказалась чрезвычайно устойчивой, несмотря на её всё нарастающую маргинализацию в экономическом отношении.

183

Большинство арендаторов земли в долине реки Муда имеют родственные связи с её владельцами и платят им по ставкам ниже рыночного уровня. В связи с этим см. прекрасное тематическое исследование: Mohd. Shadli Abdullah, «The Relationship of the Kinship System to Land Tenure: A Case Study ofKampung Gelung Rambai, Kedah» (Master's thesis, Universiti Sains Malaysia, 1978) и весомый анализ данного феномена в других регионах Малайзии в работе: Akimi Fujimoto, «Land Tenure, Rice Production, and Income Sharing among Malay Peasants: Study of Four Villages» (Ph. D. diss., Flinders University, Australia, 1980). Парадоксальным образом для владельца земли проще не повышать арендную плату, которую должны платить его родственники-арендаторы, а изъять у них землю, чтобы обрабатывать её самостоятельно, – селяне признают, что у хозяина земли и его детей в данном случае имеется приоритет перед более дальними родственниками. Это и объясняет, почему землевладельцы не могут попросту выгодно воспользоваться дефицитом земли и повышенными доходами от обработки земли, извлекая в полном объёме экономическую ренту из арендаторов, которые доводятся им близкими родственниками.

184

Значимость комбайнов как фактора, влияющего на решение землевладельцев сдавать в аренду меньше земель, рассмотрена в недавнем исследовании Розмари Барнард на материале одной деревни неподалёку от Алор-Сетара, см.: Rosemary Barnard «Recent Developments in Agricultural Employment in a Kedah Rice-Growing Village», 30 (Paper presented at the Second Colloquium of the Asian Studies Association of Australia, James Cook University, August 29–31, 1979). Нарастающее вытеснение арендаторов с земли также отметил глава сельскохозяйственного отдела Администрации сельскохозяйственного развития долины реки Муда Афифуддин Хаджи Омар в следующем докладе: Afifuddin Haji Omar, «The Pivotal Role of an Integrated Institutional Reform in Socioeconomic Development of Rice Peasantry in Malaysia» (Paper presented at Conference on Development: The Peasantry and Development in the ASEAN Region, University Kebangsaan Malaysia, Bangi, May 26–29, 1980), 12.

185

Статистические данные о рисовой и денежной ренте за период с 1955 по 1976 годы см. в: USM MADA Land TenureStudy, 66. Термин «рисовая рента» (сева пади)в исследованиях всегда трактуется таким образом, как будто она действительно выплачивается в натуральной форме. Однако, судя по моему опыту, «рисовая рента» стала подразумевать лишь то, что арендная плата устанавливается в показателях рыночных цен на заранее определённый объем риса и обычно вносится землевладельцу наличными деньгами. Следует также отметить, что рисовая рента не представляла собой соглашение о разделе урожая, поскольку она устанавливалась как фиксированный объём зерна, а не как фиксированная доля урожая, которая в абсолютных показателях менялась бы в зависимости от того, сколько риса удалось собрать.

186

Единственные количественные данные, которыми я располагаю, относятся к Седаке, где с земли был вытеснен, возможно, каждый седьмой арендатор, однако экстраполировать подобные показатели на всю долину реки Муда было бы рискованно.

187

Авторы исследования землепользования, выполненного USM-MADA, к своему удивлению, обнаружили, что арендная плата за паджак составляла 122,74 ринггита за основной сезон, тогда как при аренде земли от сезона к сезону ставка составляла 112,49 ринггита. Одна из интерпретаций, предложенных в указанном исследовании, заключается в том, что подобные арендные соглашения «являются чрезвычайно коммерческими по своему характеру сделками, заключаемыми между землевладельцами, которые реагируют на рыночные условия аренды, и состоятельными арендаторами (в том числе, возможно, из немалайских этнических групп, которым труднее раздобыть землю и которые беспокоятся о получении той или иной степени гарантии землепользования)» (USM-MADA Land Tenure Study, 72).

188

Например, Мохаммад Шадли Абдаллах обнаружил, что в деревне Гелун-Рамбал примерно треть договоров аренды заключалась в форме владения на правах аренды (паджак) (см.: Mohd. Shadli Abdullah, «Relationship of the Kinship System», 110). Дайана Вонг, проводившая исследование в этой же деревне несколько позже, указывает, что «переход к аренде типа паджак представляет собой всё более тревожную тенденцию» (Diana Wong, «A Padi Village in North Malaya» (1980, mimeo.), 18). Йон Р. В. Дане в своём исследовании, посвященном крестьянским организациям, отмечал, что систему паджак всё больше использовали даже бедные землевладельцы, чтобы получить наличные деньги и одновременно избежать многочисленных притязаний своих родственников на аренду их земли задёшево (см.: Jon R. V. Daane, Farmers and Farmers Organizations: A Study of Changing Resource Use Patterns in the Muda Area, Preliminary Report No.2 (August 1978, mimeo.)). Афифуддин Хаджи Омар также с беспокойством отмечал такую тенденцию: профсоюзы, владеющие комбайнами, арендуют большие участки земли за повышенную плату (см.: Afifuddin Haji Omar, «Pivotal Role», 12). Акимо Фудзимото установил, что в провинции Уэллесли, этой чрезвычайно коммерциализированной зоне выращивания риса к югу от Кедаха, 24 % арендных контрактов представляли собой аренду на долгосрочных условиях (см.: Fujimoto, «Land Tenure», 80). Единственное исключение зафиксировано в выполненном Розмари Барнард повторном исследовании деревни Асам-Риан, где за последнее десятилетие система паджак, судя по всему, исчезла (см.: Rosemary Barnard, «The Modernization of Agriculture in a Kedah Village, 1967–1968» (Paper presented at Second National Conference of the Asian Studies Association of Australia, University of New South Wales, Sydney, May 15–19, 1978, mimeo.), 19–20).

189

В то же время можно отметить показательные изменения в перераспределении доходов, которые повлекло за собой использование тракторов. До их появления крупные землепользователи для вспашки (менгемхур) и боронования (менйисир) своих земель нередко нанимали на месте небогатых крестьян, имевших буйволов. В результате происходило незначительное перераспределение доходов. Однако при использовании тракторов плата за обработку земли обычно достаётся сторонним бизнесменам и богатым крестьянам, владеющим этим дорогостоящим видом основного капитала.

190

Увы, похоже, никто не догадался, что собрать устные рассказы об их появлении на полях в 1975 году заслуживало внимания.

191

На оплату таких работ, как пересадка риса, срезание колосьев, обмолот и перевозка урожая по полю, приходится около 90 % расходов на наёмный труд при выращивании риса в долине реки Муда. А из них срезание и колосьев и обмолот – процедуры, которые выполняются комбайнами в рамках одной операции, – составляют около 55 %. Кроме того, комбайны в значительной степени устраняют необходимость в перевозке урожая по полям, поскольку они доставляют рис-сырец непосредственно к насыпям или обочинам дорог. Однако эти потери в той или иной степени компенсируются занятостью на упаковке риса. По состоянию на 1980 год уборка при помощи комбайнов велась примерно на 80 % рисовых земель в регионе Муда. Если допустить, что этот показатель, скорее всего, останется неизменным, то чистые потери доходов от наёмного труда можно оценить в 44 % (80 % от 55 %). Данные о доходах крестьян за 1974 год, то есть до начала использования комбайнов, демонстрируют, что заработки от наёмного труда по выращиванию риса для мелких крестьянских хозяйств (менее 2,84 акра земли) составляли примерно 350 ринггитов в год. Снижение этого дохода на 44 % в абсолютных показателях означает сокращение до 196 ринггитов. Для арендатора, относящегося к этой категории крестьян, потеря общего чистого дохода составит 15 %, а для собственника-землепользователя – 11 %. Для крестьян, зарабатывающих только наёмным трудом, потери окажутся гораздо больше. Поскольку перечисленные группы составляют более половины населения долины реки Муда, находящегося ниже официальной черты бедности, последствия для доходов оказываются серьёзными. Подробное исследование влияния на заработную плату уборки урожая при помощи комбайнов см. в: «MADA-TARC Farm Management Studies, 1980», 47–54.

192

Например, есть значительные основания полагать, что валовые доходы от выращивания риса могут быть завышены без малого на 20 % из-за различий между данными обследования урожайности и фактической урожайностью, а также из-за снижения продажных цен с поправкой на содержание влаги в рисовых зёрнах. «Прочие доходы» для большинства земледельцев почти наверняка также завышены, поскольку средние показатели увеличиваются благодаря тем немногим крестьянам, у которых имеются постоянное жалование или зарплата за пределами их хозяйства. Приведённая здесь картина, возможно, даже более оптимистична, чем это позволил бы более полный учёт.

193

С этим выводом соглашаются авторы практически все основных исследований, проведённых на территории региона. В частности, в отчёте по Кооперативной программе Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН и Всемирного банка говорится: «Однако это увеличение доходов на уровне хозяйств не отличалось равномерным распределением в рамках и без того неравномерной модели распределения доходов, то есть данное распределение стало ещё менее сбалансированным» (Food and Agriculture Organization/World Bank Cooperative Program report, Muda Study, 1:2). См. также: Afifuddin Haji Omar, «Peasants, Institutions, and Development: The Political Economy of Development in the Muda Region» (Ph. D. diss., Cornell University, 1977), 339–340 и Clive Bell, «Some Effects in the Barter Terms oflrade on a Small Regional Economy» (Washington, D. C: Development Research Center, World Bank, July 1979, mimeo.), 32.

194

Превосходный скрупулёзный анализ относительного влияния производства и цен в данный период см. в работе: Jegatheesan, Green Revolution, 31–50.

195

Как отмечает С. Джигатхисан, «при актуальных количественных оценках чистого дохода к подобным показателям (урожайность, размер хозяйств, землепользование, себестоимость производства, цены на рис-сырец) всегда необходимо относиться с осторожностью, однако пока не прозвучало никаких опровержений того, что они демонстрируют устойчивое снижение средних чистых доходов крестьянских хозяйств в долине реки Муда с 1975 года из-за относительно статичной урожайности, стабильных цен на рис-сырец и растущих производственных издержек» (Jegatheesan, «Monitoring and Evaluation in the Muda Irrigation Scheme, Malaysia» (n. d., circa 1979, mimeo.), 39). Авторы другой работы (Bell et al., Evaluation of Projects, chap. 9, p. 35), рассматривая один смежных вопросов, оценивают отток капитала из долины реки Муда, последовавший за приростом производственных показателей, и приходят к пессимистичным заключениям относительно возможности самоподдерживающего роста региональной экономики: «Представляется практически неизбежным вывод, что эффект всего проекта был окончательным и бесповоротным».

196

В 1981 году, уже после того, как моё исследование было завершено, правительство Малайзии повысило цену на рис-сырец примерно на треть. Само по себе это изменение должно было привести к восстановлению средних реальных доходов до уровня 1974 года или чуть выше. Однако распределение доходов оказалось бы ещё более неравномерным. Отчасти повышение официальных субсидируемых цен было, несомненно, мотивировано состоявшимися в январе 1980 года в Алор-Сетаре демонстрациями земледельцев с соответствующими призывами.

197

Griffin, Political Economy, 73.

198

По поводу критериев установления уровня бедности идут определённые дискуссии: кое-кто утверждает, что для сельских районов с относительно невысокой стоимостью жизни эта планка должна быть ниже. Не претендуя на собственное суждение по данному вопросу, полагаю очевидным, что у властей могут присутствовать серьёзные политические причины для установления достаточно высоких критерий уровня бедности, чтобы придать обоснование некоторым программам, направленным на привлечение голосов малайцев. Если совершенно не касаться вопроса о том, каким может быть правильный уровень бедности, то следует добавить, что с учётом официальных критериев оценка в 30 % является довольно консервативной. Именно к такому выводу пришли авторы наиболее тщательного из недавних исследований бедных домохозяйств в долине реки Муда, в ходе которого был проведён повторный опрос семей, которые уже опрашивались десятилетием ранее, в 1972–1973 годах. Это исследование подтверждает, что половина или даже больше населения региона по-прежнему находится за официальной чертой бедности, а «низовая» занятость, появившаяся благодаря двойным урожаям, досталась в основном более состоятельным домохозяйствам, а не тем, кто в ней больше всего нуждается. См. великолепный предварительный доклад по указанному исследованию: Sukur Kasim, «Evolution of Sources of Income in the Muda Irrigation Project (1972/73-1981/82)» (Paper presented at Conference on Off-Farm Employment in the Development of Rural Asia, Chengmai, Thailand, August 1983, mimeo.).

199

Сразу после сбора риса фактическое содержание в нём влаги обычно превышает 20 %, тогда как для длительного хранения влажность необходимо снизить до 12–14 %. Поэтому после сбора урожая рис требуется как можно скорее высушить (оптимально – в течение 24 часов) во избежание возникновения плесени, а также его прорастания. Это обстоятельство во многом объясняет подробно описанный в главе 6 конфликт вокруг транспортировки собранного риса с полей – прим. пер.

200

Этот весьма консервативный показатель получен путём сложения количества мелких крестьянских домохозяйств с количеством наёмных работников, не занятых в сельском хозяйстве. Небольшая доля мелких крестьянских домохозяйств в действительности, несомненно, находится выше уровня бедности. В то же время немалое количество средних арендаторов и собственников-землепользователей с хозяйствами площадью более трех акров [1,21 гектара] находятся ниже уровня бедности.

201

Как отмечают Норман Апхофф и Милтон Эсмен, «если такие организации обретают институциональное оформление, они превращаются в механизмы влияния крупных и средних земледельцев, тогда как мелким крестьянам придётся вновь полагаться на традиционные зависимые связи со своими покровителями либо полностью рассчитывать на собственные скудные ресурсы» (см.: Norman Uphoff and Milton Esman, Local Organization for Rural Development: Analysis of Asian Experience (Ithaca: Rural Development Committee, Cornell University, 1974), 66).

202

Первоначально участие в ассоциациях и ежегодные членские взносы обходились в символическую сумму (три ринггита), но, когда их участники стали подписываться на акции различных компаний, от новых членов стали требовать приобретать пакеты, эквивалентные по стоимости тем, которые уже находились на руках у лиц, вступивших в ассоциации раньше. В настоящее время за членство в ассоциациях чаще всего необходимо платить более 30 ринггитов, а нередко эта стоимость достигает 100 ринггитов. Мелким земледельцам, чьи остатки по кредитам на производственные цели с учётом размером их хозяйств могут составлять менее 100 ринггитов, это условие фактически препятствует вступлению в ассоциации. И даже если бы они оформили членство в них, то им бы приходилось ежегодно изымать из своих кредитных остатков не менее 15 ринггитов на обязательное приобретение акций – в силу этого участие в ассоциациях для данной группы оказывается менее привлекательным, чем привычная альтернатива в виде кредита у лавочников. Источниками этих сведений являются следующие работы: USM-MADA Land Tenure Study, 68 и Zakaria Ismail, «Institutional Short-term Production Credit Programme in Muda Scheme», MADA Monograph No. 38 (Alor Setar: MADA, n. d., ~1977), 24.

203

Свидетельства растущей просрочки по кредитам вплоть до 1977 года представлены в работе: Но Nai Kin «Implementation and Supervision Problem of Institutional Padi Production Credit in MADA's Farmers' Association», MADA Monograph No. 35 (Alor Setar: MADA, 1978), app. 2. Кроме того, имеются свидетельства, позволяющие предположить, что такие просрочки более характерны для крупных, а не мелких земледельцев, см.: Mohd. Noh Samik, «Delinquent Loanees» (Alor Setar: MADA, Bahagian Pertanian, n. d.).

204

Убедительный анализ сельскохозяйственной политики государств Третьего мира и её последствий для распределения доходов, власти и развития см. в: Robert H. Bates, Markets and States in Tropical Africa (Berkeley: Univ. Of California Press, 1981).

205

Griffin, Political Economy, 128.

206

Выборочные данные, собранные в 1982 году, демонстрируют, что округ Ян, до внедрения двойных урожаев бывший относительно бедным по меркам региона Муда, за последнее десятилетие, видимо, получил меньше преимуществ, чем другие территории. В 1982 году именно здесь была самая высокая доля бедных домохозяйств: более 75 % семей в округе находились ниже официальной черты бедности. Кроме того, только один из четырёх других изученных округов демонстрировал столь же слабые результаты работы по снижению уровня бедности. Большинство домохозяйств округа Ян безоговорочно называли себя «находящимися в затруднительном положении» (сусах), несмотря на то что реальные доходы большинства семей на этой территории несколько выросли. Относительно невзрачные результаты можно объяснить следующими обстоятельствами: экономика округа Ян слишком зависит от монокультуры (выращивание риса), соотношение между численностью населения и площадью земель находится на сравнительно высоком уровне, а также район достаточно изолирован от городских видов занятости. Соответствующие подробности см. в следующей работе: Sukur Kasim, «Evolution of Sources of Income in the Muda Irrigation Project (1972/7-1981/82)» (Paper presented at Conference on Off-Farm Equipment in the Development of Rural Asia, Chengmai, Thailand, August 1983, mimeo.). В этом отношении Ян и Седака, вероятно, несколько беднее, чем более репрезентативные территории в рамках программы ирригации долины реки Муда.

207

Afifuddin Haji Omar, «Irrigation Structures and Local Peasant Organisations», MADA Monograph No. 32 (Alor Setar: MADA, 1977).

208

Я был не первым иностранцем, поселившимся в Седаке. В конце 1966 года и середине 1967 года там уже в течение двух месяцев жил японский исследователь, профессор Кензо Хории, собиравший базовые экономические данные о землевладении, землепользовании и социальной организации. Хотя Хории находился в Седаке меньший период времени, чем я, а его интересы неизбежно были более узкими, его исследования предоставили мне бесценные исходные сведения, на основании которых я мог сделать выводы о влиянии двойных урожаев. Многие из приведённых ниже исторических сравнений базируются на информации, которую великодушно предоставил мне Хории. Вот две наиболее важные опубликованные на английском языке работы, основанные на этих данных: Kanzo Horii, «The Land Tenure System of Malay Padi Farmers: A Case Study… in the State of Kedah», Developing Economies 10, no. 1 (1972): 45–73 и Rice Economy and Land Tenure in West Malaysia: A Comparative Study of Eight Villages. I. D. E. Occasional Papers Series No. 18 (Tokyo: Institute of Developing Economics, 1981).

209

Этот факт означает, что ситуация в Седаке близка к нормативному показателю для всего региона долины реки Муда, где на долю чистых арендаторов и чистых наёмных работников в рисовом секторе приходится 37 % (см. главу 3).

210

Однако гораздо более распространена ситуация, когда люди, переселяющиеся на новое место по таким программам, сохраняют свои земли и сдают их в аренду.

211

Исключительность обстоятельств заключалась в том, что ещё один их брат, проживавший на государственной каучуковой плантации в другом районе Кедаха и унаследовавший соседние земли, которые он стал обрабатывать, попросту забрал эти два небольших участка и возделывал их сам. Всевозможные уговоры не увенчались успехом, после чего обе сестры, опасавшиеся идти в полицию или суд, зная о репутации своего брата как человека, склонного к насилию, в конце концов решили продать свои участки другому брату, поскольку они не могли обрабатывать их в течение пяти сезонов. В 1981 году этот брат, купивший землю, так и не смог приступить к работе на ней и затеял дорогостоящий судебный иск, чтобы добиться соблюдения своих прав собственности. Этот случай иллюстрирует слабое влияние государства и его агентов на обеспечение соблюдения прав собственности, когда любой готов применить насилие, чтобы нарушить их функционирование. Однако, по словам жителей Седаки, этот случай довольно исключительный.

212

В эту группу включены десять семей, которые вообще не обрабатывают землю. Обычная практика при механической калькуляции распределения размеров хозяйств предполагает включение в расчёты только тех семей, которые обрабатывают хотя бы немного земли, однако в полученных результатах недооценивается масштаб нехватки земли. Семь из десяти указанных семей с радостью воспользовались бы шансом арендовать землю, если бы она была доступна, и только три из них являются земледельцами-пенсионерами, которые решили больше не заниматься сельским хозяйством.

213

Двойные урожаи при прочих равных условиях не просто приводят к удвоению доходов. Для получения двойных урожаев необходимы входящие затраты, включающие удобрения, подготовку земли при помощи тракторов и возросшие издержки на рабочую силу, – всё это отнимает часть новых преимуществ. Согласно первоначальной оценке, чистая прибыль от рисовых земель в Кедахе благодаря ирригации выросла на 60 %. Иными словами, 1,6 релонга при двойном урожае будут эквивалентны 2,66 релонга при получении одного урожая. Таким образом, двукратное сокращение среднего размера наделов мелких земледельцев Седаки привело к ухудшению их положения в части доходов от своих хозяйств, несмотря на то что они собирают два урожая в год.

214

Увеличение количества домохозяйств с 56 до 74 подразумевает прирост в 32 %, однако в мои данные включены четыре «пограничных» домохозяйства, которые Хории решил не рассматривать как относящиеся к Седаке.

215

Средний размер хозяйства в 4,7 релонга на 1979 год в условиях двойных урожаев будет эквивалентен площади в 7,5 релонга при получении одного урожая (см. сноску 213 выше). Однако в 1967 году средний земледелец в Седаке имел 6,9 релонга обрабатываемой земли, или 92 % от данного показателя.

216

Вот один из фрагментов исследования Хории: «В связи с фиксированной арендной платой в натуральном эквиваленте (сева пади) важно отметить, что фактическая оплата производится деньгами, вырученными от продажи указанного количества риса-сырца (padi). Арендаторы продают установленный в соглашении объём риса торговцам сразу после сбора урожая и используют полученные от этого деньги для оплаты землевладельцу» (Horii, «Land Tenure System», 57, 58).

217

Ibid., 57.

218

Разумеется, это не просто связано с тем, насколько хорошо вы помните конкретные факты, – это ещё и вопрос интерпретации фактов. Одни селяне – как правило, зажиточные – могут утверждать, что смена арендаторов произошла из-за личных разногласий по иным вопросам или из-за того, что предыдущий арендатор больше не хотел обрабатывать землю. В то же время другие – как правило, более бедные – могут утверждать, что речь идёт именно о внесении арендной платы авансом. Более подробно вопрос о том, как «социальные факты» становятся предметом различных интерпретаций на классовом основании, рассмотрен в главе 5.

219

См. приложение С, таблицу С З и рис. С За, где приведены типичные показатели доходов сельских земледельцев в различных исходных условиях.

220

Для подсчёта средней ставки на 1967 год были использованы совокупные данные об арендной плате в рисовом и денежном эквивалентах.

221

Вопрос о безвозмездной аренде – такая схема почти всегда реализуется между родителями и детьми – не так уж прост. Многие экспресс-обследования отношений землепользования с проведением формальных запланированных интервью как будто указывают на то, что подобным способом «арендуется» довольно много земли. Как правило, родители утверждают, что не взимают никакой арендной платы со своих детей, а дети, в свою очередь, говорят, что ничего не платят родителям. Подобная ситуация соответствует разделяемым всеми селянами ценностям, связанным с отношениями, которые должны существовать между родителями и детьми. Однако на практике при ближайшем рассмотрении выясняется, что лишь в немногих из подобных арендных соглашений действительно отсутствует арендная плата. Единственным исключением является распространённая практика, когда родители, имеющие достаточно земли, бесплатно сдают участок в аренду только что создавшим семью сыну или дочери на первый год их брака в качестве свадебного подарка. Если не считать этого исключения, то дети почти всегда что-то платят за землю каждый сезон – либо в натуральной форме, если они живут в одном доме с родителями, либо в денежной. Эта плата рассматривается обеими сторонами как подарок, а не как рентный доход, поскольку её размер зачастую остаётся на усмотрение сына или дочери. И даже если плата не взимается вовсе, обычной ситуацией является оказание трудовых услуг в домашнем хозяйстве или на поле, либо дети время от времени делают родителям подарки, отчасти связанные с получением от них земли. Свидетельства подобной практики в других районах Кедаха представлены в следующих работах: Mohd. Shadli Abdullah, «The Relationship of the Kinship System to Land Tenure: A Case Study of Kampung Gelung Rambai» (Master's thesis, Universiti Sains Malaysia, Penang), 108, 134–135 и Diana Wong, «A Padi Village in North Malaysia» (1980, mimeo.).

222

Ставки арендной платы за землю в Седаке в зависимости от родства и местожительства (в ринггитах за релонг)

* В скобках указано количество случаев

223

Показательны даже исключения из данной закономерности. Лишь четверо из 27 арендаторов, доводящихся близкими родственниками землевладельцам, вносят арендную плату до начала сезона, причём в трёх из этих случаев родители, сдающие землю в аренду, настолько бедны, что их дети платят вперёд, чтобы им помочь. Атмосфера готовности идти на уступки по-прежнему присутствует, однако в этих случаях арендаторы делают уступку своим родителям. Среди арендаторов, не доводящихся родственниками землевладельцам, только шестеро из 21 имеют возможность вносить арендную плату после сбора урожая, и здесь также присутствуют особые обстоятельства. В пяти из этих случаев земля сдавалась в аренду одной и той же семье на протяжении более двух десятилетий – эта ситуация обеспечивает такой масштаб знакомства и доверия, который редко встречается в большинстве арендных соглашений между неродственниками. Оставшийся аномальный случай относится к землям с такими опасностями наводнений и гибели урожая, что никто не стал бы идти на риск брать их в аренду, если бы ставки арендной платы нельзя было скорректировать после сбора урожая.

224

Два из этих трёх случаев относились к китайским землевладельцам, которые располагали письменными контрактами со своими арендаторами, регулируемыми законом «О рисоводах». В двух этих случаях элемент доверия дополнялся возможными опасениями землевладельца, что в том случае, если сроки арендной платы изменятся, арендатор может усомниться в неправомерно высокой арендной плате, которая на тот момент взималась за эти участки.

225

Horii, «Land Tenure System», 62.

226

См. прим. 53 к гл. 3. Не исключено (хотя доказательства этого отсутствуют), что повышенная арендная плата при расчёте на один сезон объясняется более высокой средней производительностью арендуемых земель.

227

Арендаторы, конечно же, настаивают на заключении письменного контракта, чтобы защитить свои права на обработку земли в течение указанного количества сезонов. Рассказывают несколько историй том, как в своё время долгосрочные арендаторы, не настоявшие на заключении письменного контракта (сурат перджанджиан), в один прекрасный день обнаружили, что их арендодатель продал землю до истечения срока действия соглашения.

228

Какие-либо надёжные сведения (как локальные, так и по региону Муда в целом), указывающие на то, насколько масштабно китайский деловой класс представлен на рынке долгосрочной аренды, отсутствуют. До тех пор, пока они не появятся, невозможно установить, являются ли описанные впечатления местных жителей точными либо – если они действительно точны – репрезентативными.

229

Эта монополия на узуфрукт, судя по всему, принимает и другую форму, а именно продажу «зелёного» риса на полях синдикатам, владеющим комбайнами. В рамках этой практики, которую селяне именуют джуал покок пади, урожай на полях продаётся со скидкой после пересадки, но ещё до уборки. К такому решению прибегают не только земледельцы, испытывающие финансовые затруднения, но и крупные хозяева, которым нужны наличные до сбора урожая. Утверждается, что эта практика широко распространена в Менкуане, расположенном строго на юг от Седаки, а в самой Седаке за время моего пребывания имели место не менее шести подобных случаев. Как и в случае со схемой паджак, продавец несозревшего риса может быть беден или богат, однако покупатели почти без исключений являются состоятельными людьми. В связи с этим следует добавить, что отсутствуют какие-либо свидетельства того, что мелкие земледельцы и мелкие арендаторы с меньшим капиталом получают худшую урожайность в сравнении с крупными хозяевами, хотя они, несомненно, продают на рынке меньшую долю своей продукции.

230

Разумеется, это был не весь список факторов. Свою роль сыграли и значительный рост цен на рис в 1973–1974 годах, и ограничения для участия тайцев в сборе урожая в совокупности с сокращением мигрантской рабочей силы в Келантане. Снизив или отменив импортные пошлины на уборочные машины, федеральное правительство также сократило капитальные затраты для синдикатов, которые их закупали.

231

К такому труду относятся прежде всего пересадка, жатва, обмолот и транспортировка риса по полям. Кроме того, имеются не столь распространённые виды работы по найму: боронование с помощью буйволов, извлечение из земли, связывание и транспортировка саженцев, ремонт насыпей, пересев (сулам) на поврежденных участках после пересадки, прополка и разбрасывание удобрений. В этот список работ не входит транспортировка упакованного в мешки риса после того, как он вывезен с поля.

232

Во-первых, гораздо больше селян ищут наёмную работу на полях как в пределах деревни, так и за её пределами, когда рис приносит плохой урожай. Между тем показатели, приведённые в Таблице 4.8, демонстрируют значимость наёмного труда в ходе удачного сезона. Кроме того, к 1977–1978 годам уже стали появляться комбайны, в результате чего поступления от наёмного труда для отдельных домохозяйств несколько сократились. Взаимные трудовые услуги (дерау) – на тот момент довольно распространённая практика среди мелких держателей земли как при пересадке, так и при уборке риса – в данном случае также не учитываются, поскольку деньги в этом случае не переходят из рук в руки. В противном случае зависимость от доходов от наёмного труда выглядела бы ещё более существенной, если исходить из того, что этот обмен услугами в некотором смысле «оплачивается» – в том объёме, в каком он снижает производственные издержки. Кроме того, я решил не включать в таблицу поступления от наёмного труда молодых людей, которые обычно остаются у них в качестве карманных денег и не передаются в бюджет домохозяйства. Поскольку такие заработки, в особенности в более бедных семьях, в некоторой степени снижают расходы на содержание детей, их можно было бы с основанием включить в представленные в таблице показатели, в результате чего значимость наёмного сельскохозяйственного труда выросла бы ещё больше. Наконец, приведённые в таблице данные были собраны уже после того, как в сферу наёмного труда уже вторглись комбайны. Таким образом, показатели за 1973–1974 годы продемонстрировали бы более значительную зависимость от наёмного труда.

233

Clive Bell, Peter Hazell, and Roger Slade, The Evaluation of Projects in Regional Perspective: A Case Study of the Muda Irrigation Project (Baltimore: Johns Hopkins Univ. Press, forthcoming), chap. 2, p. 40. В период с 1970 по 1973 годы затраты труда только на подготовку земли сократились наполовину.

234

Сегодня буйволы почти окончательно превратились из капитального актива в нечто вроде финансового пассива. За последний десяток лет их поголовье в Седаке сократилось с 42 до 22 единиц – следствие не только снижения их хозяйственной ценности, но и возросших затруднений с кормлением и разведением этих животных. Расходы на вспашку и боронование, которые прежде в основном не уходили за пределы деревни, теперь достаются состоятельным внешним владельцам тракторов – нового фактора производства. В мукиме [подокруге] Сунгай-Даун, в который входит Седака и многие другие деревни, количество буйволов сократилось с 1670 голов в 1970 году до 1014 голов в 1977 году, или почти на 40 %. Нынешние владельцы по-прежнему используют их для боронования своих и чужих земель, а также для перевозки рассады или собранного риса по затопленным полям на тележках-волокушах (андур). Временные трудозатраты на содержание буйвола также значительно возросли. До появления двойных урожаев буйволов можно было выпускать пастись на стерне, вдоль насыпей и каналов. Но теперь, когда рис выращивается в течение двух сезонов, нужно либо заготавливать и доставлять им корм, либо как следует их привязывать, чтобы они не испортили чужой урожай. За последние семь лет был по меньшей мере один случай, когда какой-то житель деревни, предположительно, обнаруживший, что буйвол уничтожает посевы на его поле, ударил животное ножом и бросил умирать. Кроме того, возникли трудности с разведением буйволов, поскольку площади для открытого выпаса теперь ограничены.

235

Затраты на жатву и обмолот одного релонга посевов риса с 1971 по 1976 годы выросли более чем в два раза – с 28 до 60 ринггитов. Для сравнения, индекс потребительских цен за этот же период вырос всего на 44 %. См.: S. Jegatheesan, «Progress and Problems of Rice Mechanization in Peninsular Malaysia», Working Paper No. 17 (Persidangan Padi Kebangsaan Malaysia [Malaysian National Conference on Paddy], Kuala Lumpur, February 26–28, 1980), 11.

236

С Джигатхисан (см.: Jegatheesan, «Progress and Problems», 2), сообщает, что на 1975 год в регионе Муда хозяйства размером менее двух релонгов использовали наёмный труд лишь на 39 % от общего объёма труда, требуемого для земледелия, тогда как в хозяйствах площадью более 15 релонгов на долю наёмного труда приходилось почти 90 % от общего объёма необходимых трудозатрат.

237

Например, крестьянин мог утверждать, что в 1977 году он заработал на обмолоте риса где-то от 200 до 250 ринггитов, а в текущем сезоне (1979) – всего лишь 100 ринггитов. В действительности такой ответ демонстрирует лишь порядок величин и может отражать доходы, которые крестьянин, как правило, рассчитывал получить до 1978 года. Несмотря на приблизительный характер этих оценок, они, скорее всего, достаточно точны, учитывая поразительную способность крестьян помнить информацию о ценах и заработках в течение длительных промежутков времени.

238

Здесь Карим несколько съязвил в мой адрес, поскольку эта реплика прозвучала сразу после того, как я закончил помогать давить недозрелый рис большим пестиком (антан), чтобы приготовить лакомство под названием эмпин, которым многие питаются в деревне до сбора урожая, и о том, как я сильно вспотел во время этой работы, в деревне хорошо знали. На малайском слова Карима звучали так: «Калау месин так мусук, сая пун керджа, берпелох мачам Джим». В этой реплике также присутствовал намёк на унижение от безделья – ниже мы встретимся с такими же настроениями среди других трудившихся на сборе урожая работников, которые были вытеснены машинами.

239

Как правило, пересадка риса является исключительно женской работой. Но если речь идёт о самых бедных семьях, то и в этом, и в других случаях тендерные принципы разделения труда обычно нарушаются: мужчины занимаются пересадкой и/или жатвой риса, а женщины порой, бывает, даже молотят. В прошлом бедные супружеские пары мигрантов из Келантана постоянно занимались жатвой и обмолотом риса, не обращая внимания на какое бы то ни было тендерное разделение труда.

240

Расчётная ставка оплаты за такие работы довольно высока. За четыре утренних смены на уборке урожая в среднем можно собрать один джутовый мешок риса, за который платят 35 ринггитов, или почти девять ринггитов за утреннюю смену – в три раза больше, чем стандартная на тот момент ставка оплаты за утренние работы.

241

Мат называет эти остатки словосочетанием тахи месин, или «то, что выпало из машины».

242

Например, Хаджи Кадир во время основного сезона 1978–1979 годов посадил по такой схеме три релонга риса, что позволило ему сэкономить семь ринггитов на релонг в сравнении с наиболее распространённой ставкой оплаты бригадного труда. Судя по всему, имеются три причины того, почему при пересадке риса система купан используется реже, чем во время жатвы. Во-первых, при посадочных работах гораздо важнее контроль качества. Во-вторых, поскольку посадка по-прежнему осуществляется в основном вручную, а избыток рабочей силы в этот период не настолько выражен, заказчик реже может диктовать свои условия работнику. Исключение составляют те земледельцы, которые сажают рис гораздо раньше или позже остальных, а следовательно, в их распоряжении имеется избыток рабочей силы на выбор. Наконец – и это обстоятельство, возможно, имеет решающее значение, – эффективная ставка оплаты (доходность в расчёте на один час) работ по пересадке риса уже ниже, чем при оплате работ на жатве, поэтому переход на систему купан не принесёт практически никакой экономии. В настоящее время работы по пересадке включают также прополку и связывание саженцев в пучки – всё это обходится заказчикам примерно в 35 ринггитов за релонг. Переход на систему купан в любом случае повлечёт за собой сдельную оплату за прополку и связывание саженцев (по шесть центов за пучок, примерно 240 пучков на релонг, или 14,4 ринггита) и оплату работы десяти женщин в утреннюю смену (по три ринггита на человека, или в совокупности 30 ринггитов), что в общей сложности составит 44,4 ринггита. Система купан представляется выгодной только в тех случаях, когда на прополке и связывании саженцев может быть задействован труд членов семьи – именно так и выглядит случай Хаджи Кадира.

243

Так происходит в особенности в тех случаях, когда урожай необходимо собрать в пик уборочного сезона. Лишь немногие земледельцы – те, которые разбрасывают семена по полям довольно рано, а следовательно, их урожай созревает раньше, чем у других, – могут воспользоваться преимуществом уборки до сезонного пика спроса на рабочие руки и нанять по схеме купан женщин, которые в ином случае останутся без работы, что позволит им заплатить за уборку урожая меньше, чем при использовании контрактной системы. Но обычно крестьяне избегают сажать рис слишком рано (или слишком поздно), поскольку поля, созревающие наиболее рано (или наиболее поздно), становятся жертвой вредителей наподобие крыс и птиц. Кроме того, те, кто собирает ранний урожай – если только их земли не расположены вдоль дорог, – не могут нанимать комбайны, поскольку эти машины не смогут въехать на поле, не уничтожив недозрелые посевы одного или нескольких соседних земледельцев.

244

У разбросного сева также имеются свои недостатки, которые, наряду с возможными выгодами этой техники, активно обсуждаются в деревне. В центре этих дискуссий находится вопрос о том, на какую урожайность можно рассчитывать при её использовании. Одни селяне утверждают, что урожайность при разбросном севе сопоставима с той, что получается при пересадке риса, или ещё выше, чем при пересадке, тогда как другие заявляют, что она ниже. Если исходить из моих собственных наблюдений, то урожайность может колебаться от шести-восьми джутовых мешков с релонга до восемнадцати-двадцати. Разумеется, следует помнить, что экономия на производственных затратах, которая становится возможной благодаря разбросному севу, подразумевает, что чистыми потерями для крестьянина не обернётся урожайность на уровне лишь немного ниже, чем в случае пересадки риса на поле. Однако не подлежит сомнению и то, что при «сухом» посеве урожай гораздо менее предсказуем в сравнении техникой пересадки, а следовательно, сопряжён с более значительными рисками. Несколько бедных крестьян, попробовавших сажать рис «всухую», потеряли значительную часть своего урожая и теперь опасаются пробовать эту технику снова. Если отвлечься от преимуществ и недостатков разбросного сева, то эта возможность доступна не всем жителям деревни. Для «сухого» посева требуется довольно ровная поверхность поля и уверенный контроль над подачей воды. Если у крестьянина нет прямого доступа к какому-нибудь каналу, примыкающему к его полю, то в течение ирригационного сезона потребуется подводить воду через поля других крестьян, а для этого необходимо получить их разрешение и координировать с ними свои действия. Такое разрешение можно и не добыть. Перечисленные технические и социальные структуры налагают определённые ограничения на возможное расширение использования разбросного сева.

245

Данная техника не являлась новой – она была известна всем, но прежде использовалась лишь изредка. Несомненно, эксперименту способствовал ряд следующих обстоятельств: ирригационный сезон 1978 года был отменён из-за засухи, следующий основной сезон из-за сухости почвы начался поздно и грозил пересечься с очередным ирригационным сезоном, а также теперь можно было убирать урожай комбайнами.

246

Например, в основной сезон 1979–1980 годов восемь из семнадцати хозяйств, использовавших разбросную технику сева, принадлежали к числу 25 самых богатых семей Седаки (по доходу на душу населения), тогда как среди 25 самых бедных семей её применяли только три.

247

Для использования разбросного сева существуют и другие причины. Зажиточный селянин Нор обрабатывает шесть участков, расположенных далеко друг от друга, поэтому создание шести отдельных грядок с рассадой или транспортировка зрелых саженцев из одного большого питомника на отдельные участки потребовали бы много времени и/или денег. В связи с этим Нор решил провести на значительной части своих земель разбросной сев. Ещё один или двое жителей Седаки с землями, расположенными на возвышенности (которые обычно требуется засаживать позже остальных, из-за чего они несут ущерб от крыс), обнаружили, что разбросной сев позволяет им собирать урожай раньше, синхронно с окружающими полями.

248

Например, в руководстве по эксплуатации проекта «Муда II» присутствует раздел под названием «Повышение квалификации и службы сельскохозяйственной поддержки», в котором, в частности, есть следующий фрагмент: «[Специалист по агрономии риса] несёт ответственность за постоянное улучшение всех аспектов практик сельскохозяйственного управления, включая более качественную подготовку земли и лучшие техники посадки риса, такие как возможность прямого посева». Несмотря на эти указания, по состоянию на 1983 год МАДА фактически не заняла какую-либо «официальную» позицию по разбросному севу.

249

В представленном выше описании не упоминалась ещё одна форма «механизации», не связанная с уборкой урожая комбайнами, но также существенно сократившая доходы бедных домохозяйств. Речь идёт о повсеместном использовании мотоциклов вместо велосипедов при перевозке джутовых мешков с рисом с насыпей или из амбаров на главную дорогу, где их забирают грузовики, или же рис напрямую доставляется на мельницу. Этот вид работ, именуемый селянами словом тарик, раньше выполнялся на велосипедах, которые обычно имелись и у богатых, и у бедных. Теперь же перевозка риса, которая нередко приносила бедным семьям порядка 100–200 ринггитов за сезон, осуществляется почти исключительно на мотоциклах. Однако владение мотоциклами распределено среди домохозяйств крайне неравномерно. Более трех четвертей из 28 мотоциклов, имевшихся в Седаке на 1979 год, принадлежали самой богатой половине деревенских домохозяйств, и только у одной семьи из 25 самых бедных домохозяйств есть одна такая машина. В результате доходы от столь выгодного вида работ не уходят за пределы деревни, но теперь фактически поступают исключительно в пользу относительно обеспеченных семей.

250

Теоретически переселенцы должны быть моложе 45 лет, хотя на практике за взятку можно изменить дату рождения в удостоверении личности (Кад пенгеналан) на более позднюю.

251

Единственным возможным исключением является ситуация, возникшая после сильной засухи и неурожая 1954 года в Кедахе, когда многие трудоспособные селяне покинули свои деревни в поисках работы на каучуковых плантациях и в городах.

252

Начиная с 1979 года удобрения предоставляются через МАДА всем земледельцам вне зависимости от того, являются ли они членами ассоциации, и это ещё больше снижает потенциальные выгоды от вступления в её ряды.

253

Двумя исключениями выступают Мат Буйон, член оппозиционной ПАС, который в своё время платил взносы в ОМНО, чтобы сохранить для себя отходные пути, и в любом случае не расплатился по первоначальному займу от МАДА, а также Камил – он занимает откровенно выжидательную позицию, рассматривая возможность перехода в лагерь ОМНО.

254

Две из этих аномалий также легко объяснимы. Во-первых, это вдова Ток Мах, не ставшая вступать в организацию, которая почти полностью состоит из мужчин, а во-вторых, это Газали, который скрытно поддерживает членство в OMHO, но при этом является зятем самого богатого в деревне землевладельца-сторонника ПАС и хотел бы избежать слишком открытой ассоциации своей персоны с местной элитой правящей партии.

255

Четыре из этих семи семей, по сути, являются одним кланом: в него входят Хаджи Кадир, его отец, его сестра и её муж, а также его дочь и её муж.

256

Одним из указанных исключений является Мат Буйон, чьё особое положение упомянуто выше в сн. 47; второй такой случай – Лебай Хусейн, который доводится шурином старосте деревни Хаджи Джаафару, а его сын является казначеем местного отделения OMHO. Оба они находятся очень близко (№№ 34 и 35 соответственно) к средней группе населения деревни по распределению доходов.

257

Благодаря тому, что начиная с основного сезона 1979–1980 годов всем крестьянам выдавались бесплатные удобрения, это преимущество было устранено, а погашать займы от МАДА стало менее привлекательно.

258

Аналогичные примеры для Африки см. в работе: Robert Η. Bates, Markets and States in Tropical Africa (Berkeley: Univ. of California Press, 1981), chap. 7. 57.

259

К тому же не будет случайностью, если такие действия почти наверняка подточат членскую базу Ассоциации земледельцев, тем самым ослабив её и без того пустые претензии на то, чтобы выступать от имени всех крестьян в регионе Муда.

260

Восемь членов ОМНО из 20 самых бедных жителей деревни были наняты в среднем два раза, тогда как для 12 членов ПАС из 20 наиболее бедных жителей деревни этот показатель составлял в среднем 0,9 раза.

261

См. Таблицу 4.10.

262

Местное малайское слово пагар, которым называют таких людей, также означает «забор».

263

Ироничный намёк на четверых представителей китайской элиты во главе с Цзян Цин, последней женой Мао Цзэдуна, которые после смерти Мао в 1976 году пытались перехватить власть в КНР, но потерпели поражение во фракционной борьбе внутри Компартии Китая, были сняты со всех постов и подвергнуты показательному процессу – прим. пер.

264

В список этих десяти семей входят Вахид (№ 2), Мансур (№ 9), Мат Сариф (№ 12), Самад (№ 17), Ток Зайнах (№ 21), Ариффин (№ 27), Харун Дин (№ 31), Лебай Хуссейн (№ 35), Али Абдул Рахман (№ 36) и Ток Омар (№ 37). Двое из оставшихся шести – Разак (№ 1) и Бакри бин Хаджи Вахаб (№ 7) – не так давно переметнулись в ОМНО из ПАС и не скрывают своего желания воспользоваться такими благами, как ссуды на обучение в школе, кратковременные общественные работы и т. д.

265

В данном случае малайский каламбур более убедителен благодаря использованию для выражения значения «мы/нас/наш» слова ками, а не кита. Оно употребляется, когда человек (люди), к которому обращаются, явно исключён из группы, рассматриваемой как «мы».

266

Об этом свидетельствовало повсеместное разочарование в ПАС на местах, когда она на некоторое время вошла в правящую коалицию. Случаев, когда люди действительно покидали партию, было немного, но её члены с горечью отмечали, что лидер ПАС Датук Асри занимается макан гаги дераджаан – получает (буквально: «поедает») жалование от правительства.

267

См.: Clive S. Kessler, Islam and Politics in a Malay State: Kelantan 1838–1969 (Ithaca: Cornell Univ. Press, 1978).

268

Многие из выводов, к которым пришёл в своём исследовании, посвященном Келантану, Клайв Кесслер, применимы и к Кедаху. Многие лидеры ПАС, отмечает Кесслер (ibid., 125), происходят из рядов религиозных учителей, предводителей молитвенных собраний и традиционных вождей – значительная часть этих людей ощущает угрозу со стороны государственных служащих и уполномоченных государством предпринимателей, которые, похоже, взяли верх в обществе. Таким образом, в кругу лидеров ПАС присутствует определённый аспект вытесненной элиты. Кроме того, как утверждает Кесслер, ПАС воплощает собой «возрождение и объединение радикальных и исламских разновидностей малайского национализма (р. 126)».

269

Этот средний показатель является завышенным – в особенности потому, что членом комитета является сын Хаджи Салима – очень состоятельный предприниматель, владеющий 45 релонгами и формально проживающий за пределами деревни.

270

Шамсул, нынешний председатель местного отделения ОМНО, работает на государственной рисовой мельнице. Казначей отделения Taxa бин Лебай Хуссейн работает на полставки в районной администрации. Абу Хасан, член Исполнительного комитета, водит грузовик Ассоциации земледельцев. Юнус бин Хаджи Салим имеет государственную лицензию на деятельность торговой точки на рынке. А ещё пятеро, включая заместителя председателя отделения, имеют крупные кредиты от Ассоциации земледельцев.

271

В этом отношении Седака, пожалуй, представляет собой вполне особый случай. Одно прекрасное исследование крупных землевладельцев в долине реки Муда продемонстрировало, что они более или менее равномерно распределены между двумя основными малайскими партиями – ОМНО и ПАС (см.: Mansor Haji Othman, «Hak Miltik Tanah Padi dan Politik dt Kedah» (Master's thesis, Universiti Sains Malaysia, 1978), chaps. 1–3).

272

Эта широко распространённая в Юго-Восточной Азии схема взаимного кредитования предполагает, что все члены ассоциации регулярно вносят средства в общий фонд и по очереди снимают накопленные суммы – прим. пер.

273

Американский антрополог Оскар Льюис (1914–1970) внёс значительный вклад в развитие подхода устной истории в полевых исследованиях – прим. пер.

274

Когда звучат подобные заявления, безусловно, необходим здоровый скептицизм. Это в особенности касается тех случаев, когда, предположительно, объединяющие темы отрываются от своих исторических корней и выглядят витающими над культурой, подобно некоему гегелевскому духу. Данный сорт «идеализма» превращает человеческих акторов в простые векторы или пешки идей, которые в конечном итоге сами являются человеческими творениями. Такие идеи заслуживают того, чтобы их вообще воспринимали всерьёз лишь в том случае, когда они прочно связаны с историческими условиями, которые благоприятствовали их появлению и воздействию и могли бы – в случае изменения условий – влечь за собой ослабление или исчезновение этих идей.

275

Clifford Geertz, «Thick Description: Toward an Interpretive Theory of Culture» chap. 1 in The Interpretation of Culture (New York: Basic, 1973), 9 / Гирц К. Интерпретация культур. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2004. С. 16.

276

Можно с уверенностью предположить, что таким же десятилетием перемен был период с 1940 по 1950 годы, включавший времена японской оккупации Малайи.

277

Однако на практике источником непропорционально большого количества фактического материала выступает более бедная группа «бедных» и более богатая группа «богатых». Полагаю, это связано с тем, что классовые интересы людей, находящихся на противоположных концах классового спектра, вполне недвусмысленны, а кроме того, в рамках исследования я решил посвятить больше времени тому, чтобы выслушать наиболее бедных и наиболее богатых.

278

Например, Хамид (№ 38) находится в средней части списка жителей Седаки по распределению доходов, но почти все селяне считают его обеспеченным человеком, поскольку ему принадлежат почти десять релонгов земли и трактор. В то же время утверждается, что Хамид был вынужден сдавать свою землю в аренду из-за пристрастия к азартным играм, в связи с чем сейчас он кажется беднее. Аналогичным образом обстоит дело в случае Фадзила (№ 42) и Абдула Рахмана (№ 41), двух крупных землевладельцев. Правда, первому пришлось сдать в аренду часть своей земли, чтобы изыскать средства для совершенной не так давно покупки рисовых полей, тогда как у второго случилась череда неурожаев. И всё же оба они считаются состоятельными людьми. Ещё один аномальный случай – Ток Махмуд (№ 56), который всегда был довольно беден, однако теперь, после того как он овдовел, в его доме осталась лишь одна внучка. В результате Ток Махмуд располагает достаточно высоким душевым доходом, хотя односельчане, обращаясь к его жизненной истории в более долгосрочной перспективе, относят его к беднякам.

279

Перефразированная цитата из одного из стихотворений цикла «Истории придорожной гостиницы» классика американской поэзии Г. У. Лонгфелло. Полностью этот фрагмент выглядит так:

Корабли, что в ночи плывут среди океана,

Шлют при встрече привет, и вновь в ночи исчезают —

Лишь гудок вдалеке и тусклый проблеск сигнала.

Так по жизни скользим, друг друга мельком встречая:

Только слово и взгляд, и снова ночь вековая (пер. Ирины Зиле) – прим. пер.

280

Малайские уменьшительные имена, как правило, представляют собой последний слог полного имени: например, Осман превращается в «Ман», Закария – в «Я», а Ахмат – в «Мат». К этим уменьшительным именам обычно добавляется ссылка на какую-либо личную особенность человека либо его отца или деда. В частности, Мат Дин за глаза именуется Мат Кабур (последнее слово обозначает жука, обитающего на кокосовой пальме, на которого, как утверждается, похож этот человек), Мат Сариф известен под прозвищем Мат Рабит (рабит означает «разорванный» – условное обозначение его заячьей губы), а Джамил имеет прозвище Джамил Пак Нгах, указывающее на его отца, которого как среднего сына в своей семье называли Нгах – сокращённая версия слова тенгах, имеющего значение «средний».

281

Бедняки, конечно же, могут догадаться, что тот или иной человек богат, по изобилию его урожая, однако они, как правило, не в состоянии знать о его долгах, которые, возможно, пришлось выплачивать. Таким образом, в одном из аспектов масштабное использование наличных денег знаменует некую трансформацию деревни: теперь её жителям легче прятать своё богатство. Более того, в крестьянских сообществах знание о том, насколько богата та или иная семья, не является уделом праздных – это принципиальная информация, на основании которой формулируются претензии и обязательства между соседями. Следующий отрывок из Золя вполне применим к описанию любой крестьянской деревни: «Фанни и Делом, сидя в углу с Жаном и Троном, подсчитывали с точностью до одного су денежное состояние новобрачных и на что они могли надеяться в будущем. Это длилось бесконечно долго, они принимали в расчёт каждый квадратный сантиметр земли, так как им было известно имущество всех роньских жителей, вплоть до их белья» (Zola, The Earth, trans. Douglas Parmee (Harmondsworth: Penguin, 1980), 194 / Золя Э. Земля. Пер. Б. В. Горнунга. в: Золя Э. Собрание сочинений в 18 томах. Том 12. М.: Правда, 1957. Ч. 5, гл. V). В прошлом о состоянии семьи рисоводов можно было сделать вывод по количеству риса, хранящегося в её амбаре. Как гласит малайская пословица, «если амбар пуст, то и желудок пуст (джелапан косон, перуm пун косой)».

282

Эта формулировка является почти точным смысловым эквивалентом американского сленгового выражения, в котором говорится, что какой-нибудь человек настолько беден, «что у него нет даже горшка, куда можно отлить».

283

Ритм ручной молотьбы обычно требует, чтобы на каждой молотильной бадье работали два человека: один подносит связки рисовых стеблей, а другой молотит зерно в бадью. Всякий раз, когда я обнаруживал нечётное количество работников, я присоединялся к «лишнему человеку», если получал приглашение. Хотя я работал гораздо медленнее, чем большинство крестьян, мой партнёр оставался в выигрыше, поскольку получал сдельную оплату (на тот момент – два ринггита за мешок) за зерно, которое намолотили мы оба.

284

Моё присутствие, конечно же, выступало стимулом для небольшой «презентации» крестьян. Мнения, которые они высказывали мне, отличались от тех, которые они бы потрудились представить напрямую Паку Яху. В этом смысле их высказывания имеют искусственный характер, будучи мнениями, призванными произвести впечатление и убедить постороннее лицо, которое может оказаться влиятельным. Однако примечательно то, что, излагая свою позицию, они обязательно возвращались к ценностям и нормам, укоренённым в деревенской жизни, и делали более явными – для ничего не знающего об этом собеседника – те вещи, которые в их собственном разговоре, вероятно, можно было передать простым жестом или фразой.

285

Слово «инициативный» представляется лучшим вариантом перевода выражения пандаи пусин, буквально означающего «ловко перемещаться». Его идею также передают такие слова и выражения, как «суетиться», «быть прилежным» или «работать на себя».

286

Этот процесс, известный среди местных под названием амбит куаса (получение официального права собственности на землю), обойдётся примерно в 50 ринггитов на юридические издержки плюс 1 % от оценочной рыночной стоимости земли в виде мусульманского налога на наследство.

287

Один из ключевых центров Мексиканской революции 1910–1920 годов, где возникло массовое демократическое движение во главе с Эмилиано Сапатой. Во время революции экономика Морелоса была полностью реорганизована в результате национализации сахарной промышленности и повсеместного перераспределения земли от латифундий в пользу крестьянства. Скотт имеет в виду, что в Кедахе с описанным выше многообразием форм землепользования отсутствовала одна из главных предпосылок Мексиканской революции – происходивший на протяжении десятилетий правления президента Порфирио Диаса массовый сгон крестьян с земли латифундистами – прим. пер.

288

Чаще всего они упоминают праздник кендури берендул, буквально «праздник колыбели», посвященный новорождённым младенцам, в ходе которого происходит церемония стрижки, а для девочек обрезания. Во время моего пребывания в Седаке этот праздник отмечался всего дважды. Среди игр, о которых упоминали селяне, были маин гасин, или соревнования с юлой, и берсилат, малайско-индонезийское искусство самообороны – сегодня и то и другое встречается очень редко. К исламским песнопениям из Корана относятся бердикир и берзанджи, которые порой по-прежнему исполняются на праздниках в деревне, зачастую группами, которым платят за выступление. Все эти действия именуются словом хиборан, или «развлечения».

289

Слово лаян означает «тонко нарезать», то есть «урезáть рацион», «экономить».

290

Разумеется, это в особенности верно применительно к чистым наёмным работникам в Седаке, но то же самое можно утверждать и в отношении более многочисленных малорентабельных мелких землевладельцев и арендаторов, которые традиционно рассчитывали получать большую часть своего дохода от заработков на полевых работах.

291

Камил в данном случае имеет в виду издольщину, хотя это явление уже давно не относилось к стандартному значению термина сева пади.

292

Эту фразу можно перевести и так: «Эти люди валяют дурака».

293

В качестве примера можно привести Вахида: он арендует шесть релонгов земли и, несмотря на свою большую семью, обычно мог рассчитывать на то, что окажется в среднем диапазоне по доходам населения деревни. Однако в течение последних двух сезонов он получал довольно низкие урожаи (девять или десять мешков на релонг), при этом арендная плата, не подлежавшая обсуждению, была довольно высокой. В результате доходы Вахида упали до минимума, и он открыто обсуждает возможность отказаться от двух из трех арендованных участков и работать значительную часть года в Пинанге.

294

Так происходит и во многих случаях, когда арендодатель является близким родственником арендатора.

295

Выражение сенан кира буквально можно перевести как «беззаботно относящийся к расчётам».

296

По меркам Седаки, Амин является состоятельным человеком, однако он ещё и арендует 7,5 релонга земли, поэтому может судить о данной проблеме с точки зрения арендатора.

297

Здесь мы опять обнаруживаем картину, которую можно уподобить кораблям, сигналящим друг другу и исчезающим в ночи – и расстояние между ними чрезвычайно связано с категорией класса. В данном случае, как всегда, предпринимается некая реконструкция истории. Отдельные землевладельцы, не допускавшие снижения арендной платы после неурожая, присутствовали и в рамках системы сева пади. Карим помнит одного из них, который после неурожая обнаружил, что во внесённой арендной плате – в этом случае она была установлена в натуральном эквиваленте – не хватает четырёх гантагов риса (ничтожный объём). Однако землевладелец всё равно явился за этим рисом, утверждая, что он «был обещан». Суть дела заключается в том, что теперь, когда арендаторы столкнулись с системой сева тунаи, прежняя система предстала перед ними в относительно розовом цвете.

298

К ним также следует добавить нескольких, а именно пятерых мелких земледельцев, которые используют машины, поскольку последние быстро освобождают их время, которое можно посвятить наёмной работе в каком-то другом месте, и/или потому, что у этих крестьян мало или совсем нет рабочих рук в собственном домохозяйстве, которые позволили бы им либо обмениваться трудовыми услугами (бердерау), либо собирать урожай своими силами.

299

Здесь Абу Хассан в определённой степени демонстрирует своё школьное образование, используя для обозначения крестьян слово петани. Этот термин, распространённый в официальной речи и газетах, нечасто используется самими селянами, которые с большей вероятностью будут называть себя «деревенскими жителями» (оран кампун). Комбайн в повседневном обиходе именуется просто месин или месин пади.

300

Если поле очень влажное, то мешки часто транспортируют на деревянных полозьях (андур), запряжённых буйволами. В иных случаях их на собственных спинах переносят мужчины к узким насыпям, после чего мешки перегружаются на велосипеды, а затем, на больших насыпях, на мотоциклы или грузовики. Сдельная оплата труда зависит от расстояния и вида транспорта. Если плата за перенос одного мешка составляет 1,5 ринггита, то общие затраты на один релонг при средней урожайности в 24 мешка выйдут примерно в 15 % от общего объёма производственных издержек и в 12–13 % от чистой прибыли для арендатора с обычной ставкой арендной платы.

301

В частности, крупные земледельцы, описывая ручную уборку урожая, нередко используют слово реньях («хлопотный», «громоздкий»), тогда как использование машины требует всего одной операции.

302

Clive Bell, Peter Hazell, and Roger Slade, The Evaluation of Projects in Regional Perspective: A Case Study of the Muda Irrigation Project (Baltimore: Johns Hopkins Univ. Press, forth coming), chap. 2.

303

Вполне возможно, что некоторые земледельцы порой действительно несли убытки из-за задержек в сборе урожая в межсезонье. Однако какие-либо сведения о том, что сельскохозяйственные власти считали это серьёзной проблемой в промежутке с 1972 по 1977 годы, отсутствуют. С другой стороны, вполне достоверно выглядит гипотеза, что сейчас, когда миграция из Таиланда резко сократилась, исчезновение комбайнов привело бы к серьёзным потерям урожая.

304

Следует добавить, что у Хаджи Салима есть особые причины защищать свою позицию. Во время основного сезона 1979 года он обратился в головной офис Программы ирригации региона Муда за разрешением на работу на пересадке риса для тайских мигрантов, утверждая, что не может найти помощь на месте. Но после того, как Хаджи Салим привёз более десятка тайцев, на него обрушилась резкая критика со стороны деревенских бедняков, которые были уверены, что он просто хотел найти более дешёвую рабочую силу, чем та, которую можно было обнаружить поблизости, и засадить всю свою землю одновременно, чтобы затем собрать урожай за один проход комбайна.

305

Слово паях также можно перевести как «хлопотливый» или «суетливый». Этим словом обычно описываются маленькие дети, предъявляющие требования и досаждающие своим родителям.

306

Фраза «Искать работу бесполезно» в оригинале звучала как «Так паях чари микан», или «Бесполезно искать еду». Словосочетание чари макан является универсальным малайским выражением, означающим «зарабатывать на жизнь» – иными словами, оно охватывает не только работу, но и товары, в особенности продукты питания, которые эта работа позволяет купить.

307

В случае разбросного сева (табур керин) социальное конструирование происходит во многом по той же схеме, основанной на классовых различиях, что и в случае приведённого выше заочного диалога о комбайнах. Вопрос о том, растёт или снижается урожайность при разбросном севе в сравнении с ручной пересадкой, является предметом постоянных дискуссий и споров, причём большинство крупных земледельцев отдают предпочтение этой технике, а большинство наёмных работников и мелких хозяев выступают против неё. Для многих деревенских бедняков разбросной сев является coup de grace [последним ударом – фр.] по их средствам к существованию; как утверждает Рокиах, «если семена будут разбрасывать по полю, нас это убьёт (мампус)».

308

Эту фразу можно перевести и более буквально: «Богатые люди не помнят (не задумываются) о таких вещах».

309

К ним относятся Таджуддин, Бакри бин Хаджи Вахаб, его брат Дзулкифли бин Хаджи Вахаб, Ток Махмуд, Самат, Лебай Пендек, Абдул Рахман, Басир и Камил. За исключением Басира (которому в силу его политической роли, возможно, приходится нанимать больше рабочей силы, чем хотелось бы), эти земледельцы не отличаются от своих соседей ничем выдающимся, кроме, пожалуй, активной общественной позиции. Но даже в этом списке всё не столь однозначно, поскольку кое-кто предполагает, что отдельные его фигуранты нанимают односельчан на самом деле потому, что их земли слишком заболочены для использования машин и т. д.

310

Как и в случае с тракторами, посредниками, работающими с комбайнами (берокар), всегда являются живущие в деревне малайцы, которые затем несут личную ответственность за получение оплаты. Любая недостача берётся из их кармана. Именно так владельцы машин используют взаимные обязательства между малайцами из одной деревни. Обмануть владельца машины с оплатой было бы заманчиво, но обмануть своего соседа – совсем другое дело. Дауд, сын Хаджи Джаафара, также является посредником, работающим с комбайнами и тракторами.

311

Эта формулировка или более распространённое выражение сама-сама чари макан («Всем нам приходится зарабатывать себе на жизнь») выступают стандартными защитными формулами, используемыми для оправдания таких занятий, которые в глазах других людей могут представляться социально вредными.

312

Некоторые жители деревни утверждают, что ещё одним проявлением «изворотливости» является довольно распространённая практика продажи риса-сырца, ещё находящегося в поле (джуал покок пади). Тем самым землевладелец избегает порицания, передавая урожай ещё до его сбора другому лицу – зачастую владельцу машины. Если такая схема действительно применяется, то она обладает множеством параллелей с системой техасан на Яве. Её задача заключается в том, чтобы избежать порицания не за использование комбайнов, а за наём посторонних людей, которые собирают урожай серпами. Так или иначе, имеется множество других причин, по которым земледелец может захотеть продать свой урожай на корню.

313

Ещё одним потенциальным исключением был несчастный случай, когда офицер местной полиции из участка в Кепала-Батасе разбил свой новый «вольво», купленный по специальной программе автокредитования для государственных служащих, при столкновении с грузовиком, который разворачивался перед ним, чтобы подъехать с товарами к магазину. Этот полицейский, совсем недавно принятый на службу, имел дурную репутацию – он вымогал взятки у живших неподалёку мотоциклистов. Большинство владельцев мотоциклов систематически нарушают закон, поскольку не платят государству необходимый дорожный налог и страховые взносы, что и делает их лёгкой добычей.

314

Сам я не присутствовал в тот момент, когда комбайн был наконец освобождён, однако многие были уверены, что его владельцы от отчаяния наняли малайского бомоха – специалиста по традиционной медицине и лечебным ритуалам, – чьи заклинания в основном и помогли вытащить его из глины.

315

Впрочем, есть и другие деревни (например, Менкуан непосредственно к югу от Седаки), где проживают крупные землевладельцы, которые либо сами занимаются сельским хозяйством, либо сдают большие участки в долгосрочную аренду (паджак). В таких деревнях некоторые из конфликтов, к описанию которых мы вскоре обратимся, будут носить внутренний характер.

316

Вахид и другие селяне утверждают, что всё более частая схема продажи урожая на поле (джуал покок пади) представляет собой видоизменённый вариант той же самой практики. В этом случае землевладелец подготавливает поле, высаживает рис, а затем продаёт недозревший урожай какому-нибудь предпринимателю, зачастую китайцу, имеющему собственные комбайны. Тот, кто посадил рис, быстро возвращает свои деньги и избегает значительной части рисков, связанных с уборкой урожая. Эта практика, распространённая в Менкуане, находится где-то посередине между полноценным выращиванием риса и арендой, но в любом случае мелкий арендатор исключён из описанной схемы.

317

Это стало возможным благодаря тому, что, в отличие от большинства арендных соглашений, данный контракт был долгосрочным и действительно был зарегистрирован в соответствии с законом «О рисе-сырце» 1955 года. Этот закон регулирует ставки арендной платы и порядок прекращения арендных отношений, хотя в большинстве случаев платежи, даже если аренда регистрируется, значительно превышают максимальный размер, предусмотренный законом. Закон допускает возобновление использования таких участков арендодателем, но в случае подачи жалобы местный земельный чиновник (обычно это младший окружной сотрудник), скорее всего, будет стремиться к компромиссу или отсрочке решения. Такая отсрочка, например, объясняет, почему упомянутая выше аристократическая семья возобновила обработку только 50 релонгов из более чем 100 релонгов, принадлежащих ей в Менкуане.

318

Здесь стоит отметить гибкое использование глагола «есть» (макан) в смысле потребления пищи и в смысле эксплуатации.

319

Своё прозвище этот человек получил потому, что изо рта у него всегда торчала сигара (чирут).

320

При ставке арендной платы в 220 ринггитов за релонг и без учёта процентов по единовременной сумме в том случае, если бы она была заимствована, чистый денежный доход составил бы всего 71 ринггит за релонг при условии средней урожайности в 14 джутовых мешков. На столь низкую норму прибыли согласился бы только человек с капиталом, способный распределить свои риски, к примеру, на 100 релонгов. С другой стороны, при наличии доступа к тракторам и комбайнам с минимальными затратами (на обслуживание, топливо и амортизацию) прибыль с одного релонга будет существенно выше. Хотя многие состоятельные малайцы владеют тракторами, лишь немногие в Кедахе являются членами комбайнового синдиката. Таким образом, механизация оказала двойное воздействие: произошло повышение уровня безубыточности арендной платы для крупных арендаторов и увеличение оптимального размера хозяйства.

321

Бедные и скромные крестьяне Седаки, арендующие землю на долгий срок, нередко горько жалуются на то, что землевладельцы по собственной прихоти увеличивают срок соглашения на несколько дополнительных лет. Например, до истечения срока аренды остаётся три-четыре сезона, но тут внезапно приходит владелец земли и объявляет, что хотел бы немедленно получить плату ещё на несколько сезонов. Арендатор торопится собрать необходимую сумму, опасаясь потерять землю по истечении срока действия договора. Когда такие внезапные требования подвергаются осуждению, обычно это делается исходя из богатства землевладельца – подразумевается, что последний не имеет права предъявлять подобные требования к арендаторам, которые беднее его. В частности, Рокиах, арендующая землю у своего младшего брата (проживающего за пределами Седаки), который часто является с просьбой продлить договор, отмечает, что у него имеются каучуковая плантация, автомобиль и три жены – Рокиах предосудительно называет его «очень скупым» (сангат беркира).

322

Одно из оснований, по которым ответственность можно возложить на государство, заключается в том, что закон «О рисе-сырце» 1967 года фактически запрещает долгосрочную аренду, ограничивая срок действия арендных соглашений одним годом.

323

Необходимо напомнить, что Малайзия является выборной федеративной конституционной монархией, которая включает 13 штатов и три федеральные территории; девять штатов являются монархиями, а главы семи из них, включая Кедах, носят титул султанов – прим. пер.

324

Уклонение от уплаты закята раджа само по себе заслуживает отдельного исследования как пример сопротивления крестьян государству. Здесь же можно отметить лишь несколько деталей. Из тех 17 мелких земледельцев Седаки, чей урожай риса достаточен для того, чтобы обложить их закятом раджа, но составляет менее 50 джутовых мешков, выплачивают амилу хоть что-то только трое. Что же касается середняков и зажиточных крестьян, то никто из них, включая даже самого амила, не платил закят, причитающийся государству, в полном объёме. Для всей деревни фактически выплачиваемый закят раджа составляет что-то около 15 % от необходимого объёма в случае, если бы правила строго соблюдались. Селяне жалуются, что этим налогом систематически облагаются только земледельцы, выращивающие рис, тогда как других, более богатых лиц (переселенцев по государственным программам, работающих на плантациях каучука и масляных пальм, бизнесменов и землевладельцев, не занимающихся возделыванием земли) он касается редко. Жители Седаки также указывают, что ничего из этих поступлений никогда не возвращалось обратно в деревню, подозревая, что значительная их часть куда-то исчезает по пути в Алор-Сетар.

325

Эти группы нередко пересекаются между собой. Например, земледелец может предоставить закят перибади брату или племяннику, которых он нанял в качестве наёмного работника и которые заодно могут быть его соседями.

326

Причём не всё из этого распределяется внутри деревни, поскольку подарки часто делаются родственникам и наёмным работникам, живущим за пределами Седаки. Впрочем, точно таким же образом бедняки из Седаки получают определённый объем закята перибади от своих родственников и нанимателей, проживающих в других местах. Приведённые здесь показатели неизбежно приблизительны, поскольку объёмы закята, отданного или полученного любым лицом, зачастую выступают предметом спора: богатые нередко преувеличивают свою щедрость, а бедные преуменьшают то, что им досталось.

327

Badan Dakwah Islamiah, Pejabat Zakat Negeri Kedah, Panduan Zakat (Alor Setar: Majlis Ugama Negeri Kedah), 72. Дата публикации не указана, приблизительно – 1970 год.

328

Ibid., 5.

329

Закят, по сути дела, представляет собой перемещение зерна между мужчинами. Поэтому, за редкими исключениями, закят не получают вдовы или разведённые женщины, относящиеся к группе бедных наёмных работников.

330

Время от времени пожертвования от дома к дому собирают пожилые мусульмане, живущие за пределами деревни, надеясь таким способом насобирать средства на паломничество в Мекку. Такие пожертвования, как и пожертвования религиозным школам, тоже именуются дерма. Таким образом, этот термин, судя по всему, имеет более специфические религиозные коннотации.

331

Реже одно совместное (берпакат) празднование устраивают несколько семей. В качестве соответствующих примеров можно привести кедури кеках (церемониальная стрижка, хотя как минимум в Седаке она считается религиозным праздником, в ходе которого от трёх до семи семей режут какое-нибудь крупное животное и устраивают пир, чтобы помолиться за души своих предков), кендури масук джави (церемония обрезания) или кендури толак бала – пир, который проводится в поле для предотвращения таких напастей, как засуха. Последний праздник, многими представителями властей считающийся исчезнувшим и не приветствуемый официальным исламом, за время моего пребывания в Седаке проводился дважды. В обоих случаях поводом для него стал поздний приход дождей.

332

Мне доводилось слышать, что в некоторых деревнях проведение кендури – в особенности по случаю свадеб (кендури берсандин) – может оказаться прибыльной затеей, когда приглашается много гостей из города, которые внесут по десять ринггитов, а то и больше на покрытие расходов. Однако если бегло взглянуть на подарки (которые обычно фиксируются в письменном виде для последующего взаимного дара конкретному гостю, когда тот сам устроит пир) и расходов на проведение кендури, то можно предположить, что в Седаке такое едва ли возможно. Разнообразные платные развлечения также предлагаются во время крупных кендури.

333

Основным критерием для условного ранжирования кендури, почти безошибочно указывающим на уровень их великолепия, являются виды и количество животных, забитых для пиршества. Иными словами, когда говорят, что кендури уложился в два десятка кур, имеют в виду, что пир был скромным. В порядке убывания престижа ценности мяса соответствующий список выглядит так: буйвол, коровы, козы и овцы, куры и, реже, рыба – повседневный продукт питания. Согласно деревенским преданиям, мифический «всем кендури кендури» былых времён устроил султан Кедаха, выдававший замуж свою дочь: говорят, чтобы расплатиться за пир, он продал Пинанг и провинцию Уэлсли, а съедено было более двухсот буйволов.

334

Другим возможным исключением является время перед Хари Рая Пуаса (праздничным днём по случаю завершения месячного поста), когда преобладает настрой большей щедрости, сопоставимый, вероятно, с рождественской атмосферой в христианских странах.

335

После того, как Ток Махмуд овдовел, для его скромного домохозяйства из двух человек более чем достаточно четырёх релонгов земли, три из которых он обрабатывает. Однако десять лет назад Ток Махмуд был значительно беднее из-за своей большой семьи.

336

Слово пусин буквально означает «вращать» или «прясть», а здесь используется в смысле «вращения» денег, чтобы они никогда не лежали без дела и всегда умножались.

337

Чтобы эта форма сознания не выглядела специфически крестьянской, стоит вспомнить, что Фрэнсис Хёрн считает это присвоение прошлого в воображении ключевым элементом начальной солидарности английского рабочего класса, см.: Francis Hearn, Domination, Legitimation, and Resistance: The Incorporation of the Nineteenth Century English Working Class (Westport, Conn.: Greenwood, 1978), chap. 1.

338

См.: Гегель Г. В. Ф. Философия права. Пер. Б. Столпнера. М.: Соцэкгиз, 1934, с. 18. Этой метафорой Гегель дополняет свою предшествующую мысль о том, что «философия всегда приходит… слишком поздно. В качестве мысли о мире она появляется лишь тогда, когда действительность закончила свой процесс образования и завершила себя» – прим. пер.

339

В этом контексте стоит вспомнить анализ Георгом Зиммелем различий между классовым конфликтом при раннем капитализме и на той его стадии, которую он именует «зрелой». В последнем случае условия труда, утверждает Зиммель, рассматриваются в качестве продукта «объективных условий» или «форм производства»: «Личная ожесточённость как в генеральных, так и в локальных сражениях значительно уменьшилась. Предприниматель больше не воспринимается как кровопийца и проклятый эгоист». Если этот более масштабный, более «объективный» взгляд возобладает, он, вероятно, сможет снизить градус конфликта. Однако есть сомнения по поводу того, является ли он более «объективным»: достоинством «личного» взгляда, сколь бы узким он ни был, является признание того, что процессы наподобие рынка и технологических инноваций, представляют собой творения социума. См.: Georg Simmel on Individuality and Social Forms, ed. Donald N. Levine (Chicago: Univ. of Chicago Press, 1971), 88.

340

Институциональные факторы, конечно же, тоже имеют решающее значение. При наличии какого-либо движения или политической партии, выступающих в поддержку гарантированного землепользования, земельной реформы или полной занятости в сельских территориях, сфера убедительных действий могла бы значительно расшириться. А так, ни ОМНО, ни ПАС – партии, где доминируют довольно состоятельные крестьяне и землевладельцы, – к классовым проблемам в долине реки Муда не обращались.

341

См.: F. G. Bailey, Gifts and Poison: The Politics of Reputation (New York: Schocken, 1971).

342

Сам этот термин используется как в научных работах левого толка на малайском языке, так и время от времени в выступлениях политических лидеров оппозиции. Власти, опасаясь марксистской тональности, которую приобрело это слово, употребляют его редко, причём, как правило, только для осуждения посредников-китайцев, по поводу которых утверждается, что они эксплуатируют малайских крестьян, рыбаков и сборщиков каучука.

343

В этом же значении также иногда используется слово габус (на кедахском диалекте оно произносится как габуих) – «тереть» или «чистить».

344

Широко распространено и понятийное представление об эксплуатации как процессе высасывания крови: ущемляющих чьи-то права землевладельца или ростовщика могут называть «наземной пиявкой» (тинтах дарат) или обвинить в том, что они сосут кровь (исап дарах). Пиявка в указанном выражении именуется наземной, чтобы не смешивать реальное живое существо, обитающее в воде или во влажных местах, и его человеческий аналог на твёрдой почве.

345

Тот же глагол с аналогичной коннотацией в прошлом встречался и в других регионах Юго-Восточной Азии. Например, в Бирме доколониальной эпохи окружной чиновник именовался мио-са – «пожирателем» округи, а тайский эквивалент этого выражения звучал как кин муан. Малайского чиновника, назначавшегося султаном для управления округом, называли Акан Пемаканья. В большинстве подобных формулировок использование глагола «есть» также подразумевает, что соответствующее лицо занимается чем-то противоположным честному труду.

346

Mokhzani bin Abdul Rahim, «Credit in a Malay Peasant Society» (Ph. D. diss., University of London, 1973), 255, курсив добавлен. См. также работу Клайва Кесслера, где рассматриваются массовое осуждение «грубого материализма» и использование слова кира: Clive S. Kessler, Islam and Politics in a Malay State: Kelantan 1838–1969 (Ithaca: Cornell Univ. Press, 1978), 221.

347

Kenzo Horii, «The Land Tenure System of Malay Padi Farmers: A Case Study… in the State of Kedah», Developing Economies 10, no. 1 (1972): 68.

348

Определения таких слов, как кедекут, бахил, мискин и сеган, приведены в: Awang Sudja, Hairul and Yusoff Khan, Kamus Lengkap (PetalingJaya: Pustaka Zaman, 1977), 449, 55, 701 и 974. Определение выражения тимбан раса см. в: Tenku Iskandar, Kamus Dewan (Kuala Lumpur: Dewan Bahasa dan Pustaka, 1970), 1255.

349

Доводы в пользу того, что подобные идеалы актуальны во многих контекстах, связанных с крестьянами, см. в моей работе: James С. Scott, The Moral Economy of the Peasant: Subsistence and Rebellion in Southeast Asia (New Haven: Yale Univ. Press, 1976), chaps. 1 and 6.

350

Raymond Firth, Malay Fishermen: Their Peasant Economy. London: Routledge & Kegan Paul, 1971, reprint (first published 1946), 295, курсив добавлен.

351

M. G. Swift, Malay Peasant Society in Jelebu, London School of Economics, Monographs on Social Anthropology, No. 29 (New York: Humanities Press, 1965), 153, курсив добавлен.

352

S. Ali Husin, Malay Peasant Society and Leadership (Kuala Lumpur: Oxford Univ. Press, 1975), 76. В этом контексте см. ещё одну работу этого же автора: S. Ali Husin, Kemiskinan dan Kelaporan Tanah di Kehntan («Бедность и нехватка земли в Келантане») (Petaling Jaya: Karangkraf Sdn. Berhad, 1978).

353

Masuo Kuchiba, Yoshihiro Tsubouchi, and Narifumi Maeda, eds., Three Malay Villages: A Sociology of Paddy Growers in West Malaysia, trans. Peter and Stephanie Hawkes (Honolulu: Univ. of Hawaii Press, 1979), 278–279.

354

Akimi Fujimoto, «Land Tenure, Rice Production, and Income Sharing among Malay Peasants: Study of Four Villages» (Ph. D. diss., Flinders University, Australia, 1980).

355

Для таких взаимодействий часто используется двойное слово толон-менолон, подчёркивающее взаимность.

356

Однако даже здесь в рамках народного ислама считается, что получатель милостыни на самом деле оказывает услугу подающему, предоставляя ему возможность совершить достойное с точки зрения религии действие и тем самым получить вознаграждение (пахала) от Бога.

357

Одним из лучших исследований данного процесса является эссе Георга Зиммеля «Бедняк», см.: Georg Simmel, «The Poor», in Georg Simmel on Individuality and Social Forms, ed. Donald N. Levine (Chicago: Univ. Of Chicago Press, 1971) pp. 150–178. Ещё один проницательный анализ, в центре которого находятся аналогичные отношения между персоналом и заключёнными в тюрьмах, представлен в работе: Thomas Mathiesen, The Defenses of the Weak: A Sociological Study of a Norwegian Correctional Institution (London: Tavistock, 1965), 155–164.

358

На самом деле Хаджи Дин, конечно же, явился за тем, что именуется «чаевыми» (дуит тех) – некой премией за привилегию сохранить аренду земли, которую он решил взыскать в натуральном виде и придать ей легитимное обличье закята. Можно ожидать, что подобные просьбы – если они вообще делаются – будут формулироваться не прямым текстом, учитывая то, насколько они оскорбительны в моральном отношении.

359

В качестве примера можно привести двух девушек-подростков, которые жили в деревне и ходили в близлежащую школу (Секстах Араб). Однажды им пришло в голову носить школьную форму – халат и особый головной убор – как обычную одежду, даже когда в школе не было занятий. Эти девушки явно пытались продемонстрировать свою набожность, сделав сознательный выбор в пользу исламской одежды. Однако односельчане истолковали их действия как попытку поставить себя выше других в религиозном плане. За этим последовала буря негромких издевательств и избегания, которую девушки храбро выдерживали более недели, но затем они сдались и вновь стали носить обычный саронг без головного убора, когда находились не в школе.

360

Разумеется, объектом обвинений в высокомерии зачастую выступают посторонние лица, с которыми селянам также приходится иметь дело. К этой группе, среди прочих, относятся районные чиновники, делопроизводители в районной администрации, сотрудники Ассоциации земледельцев, персонал государственной рисовой мельницы, медсестры и врачи в больницах и поликлиниках. Разница заключается в том, что от таких посторонних лиц высокомерие можно ожидать, а любые их действия, в которых высокомерие отсутствует, являются желанным исключением. Но в пределах деревни высокомерие, напротив, выступает исключением нежелательным.

361

Mokhazani, «Credit», 71.

362

Термин «социальная премия» позаимствован из великолепной диссертации Брайана Фигана, см.: Brian Fegan «Folk Capitalism: Economizing Strategies of Wet Rice Farmers in a Philippine Village» (Ph. D. diss., Yale University, 1979), 317–325.

363

Термин «бриколаж» – конструирование предмета или объекта из подручных материалов, а также сам этот предмет или объект – в антропологию ввёл Клод Леви-Стросс, видевший в нём специфику мифологического мышления. Согласно Леви-Строссу «мифологическая рефлексия выступает в качестве интеллектуальной формы бриколажа» (Леви-Стросс К. Первобытное мышление. М.: Республика, 1994. С. 130) – прим. пер.

364

Интересный анализ французской деревни, в котором социальная идеология патрона и клиента рассматривается в качестве символического оружия в затяжном конфликте, представлен в работе: Alain Morel, «Power and Ideology in the Village Community of Picardy: Past and Present», pp. 107–125, in Robert Forster and Orest Ranum, eds., Rural Society in France: Selections from the Annalei (Baltimore: Johns Hopkins Univ. Press, 1977). Как отмечает Морель, «Две эти идеологии – идеология „достойного работника“ и идеология патрона-нанимателя как „отца деревни“ – выступают частью консенсуса, той рамочной структуры, которая позволяет обеим сторонам разрабатывать собственные стратегии, поскольку каждая из них может рассчитывать на определённые предсказуемые реакции».

365

Разумеется, вопросы, связанные с богатством и доходами, имеют, по сути своей, сравнительный характер, и у богатых в Седаке стандарт такого сравнения в определённой степени отличается от стандарта, который используют бедные. По сравнению, скажем, с действительно крупными землевладельцами за пределами деревни наподобие Хаджи Метлы, с государственными служащими, имеющими стабильное жалование, или с китайскими лавочниками и торговцами богатые жители Седаки в самом деле не так уж хорошо устроились. Хотя нечто подобное и присутствует в их декларируемой скромности, этот момент, как мы увидим ниже, выступает не единственной и даже не главной причиной того, как они сами описывают своё положение. Кроме того, можно вообразить, что по большей части эта картина попросту является попыткой пустить пыль в глаза наивному непосвящённому, который вызывал здоровые подозрения. Тем не менее такая картина самопрезентации сохранялась ещё долгое время и после того, как богатые селяне узнали, что я ознакомился с их реальным экономическим положением, – и поддерживалась, в особенности в любой ситуации, в которой присутствовали другие жители деревни.

Немногие богатые селяне, прежде всего Хаджи Джаафар и Хаджи Кадир, в наших беседах с глазу на глаз отбрасывали притворство и время от времени хвастались тем, что им удалось нажить. Я воспринимал это как попытку стать вровень или обойти гостя из внешнего мира, получавшего, как им казалось, царское жалованье. Однако всякий раз, когда ситуация выходила на публику, осторожная скромность по поводу финансового положения вновь брала своё. Случайное исключение из этой картины минимизации доходов и имущества появлялось в те моменты, когда возникал вопрос об урожаях риса. Здесь репутация человека как грамотного земледельца вступала в конфликт с его стремлением преуменьшить своё состояние и порой одерживала победу.

366

Большей частью денежных ресурсов малайской семьи, как правило, распоряжаются женщины. Тонкий анализ исторической модели тендерных экономических ролей в малайском мире см. в работе: Marie-Andre Couillard, «A Brief Exploration into the Nature of Men! Women Relations among Pre-Colonial Malayan People» (Paper presented at Second International Conference of the Canadian Council for Southeast Asian Studies, Singapore, June 1982).

367

Читатель может задаться обоснованным вопросом: как в таких сложных условиях мне вообще удавалось установить факты? Это была непростая задача, однако споры, как правило, касались периферийной части доходов – в зависимости от того, чьё мнение принималось, расхождение редко превышало 10 % в сторону увеличения или уменьшения среднего показателя. Многие факты можно было проверить путём непосредственного наблюдения, с помощью расспросов людей, менее всего заинтересованных в сокрытии информации, или с помощью актуальных письменных свидетельств (в случае земель в собственности или официальных договоров аренды по схеме паджак) – всё это позволяло сформировать относительно достоверную оценку. Данные о фактической обработке земли – расходы, урожайность, возделываемая площадь – было легче всего установить путём наблюдений на протяжении двух лет, а труднее всего было точно зафиксировать доходы, полученные за пределами деревни, – тем не менее для перепроверки некоторых сведений я позаботился о том, чтобы расспросить внешних нанимателей и людей, работавших вместе с отдельными селянами.

368

Установить истину здесь вновь было непросто, хотя расхождения были невелики. Тем не менее, поскольку я провёл в Седаке четыре сезона сбора урожая, значительную часть этой информации можно было получить прямыми или косвенными способами. Например, наблюдая за фактическим объёмом подарков в виде закята перибади, я обычно мог определить их наиболее вероятный масштаб для предыдущего сезона, учитывая то, какие на тот момент были урожайность и цена на рис. Относительно размеров закята перибади зажиточные селяне действительно приводили наиболее завышенные сведения, хотя по мере того, как они понимали, что у меня появляется всё большее знакомство с действующими в деревне закономерностями, они уже не так их преувеличивали.

369

Обобщая эти мнения, я просмотрел свои полевые записи, дабы убедиться, что подобных взглядов действительно придерживалось значительное большинство богатых и бедных. По поводу без малого 11 из 37 беднейших домохозяйств нельзя было утверждать, что они придерживаются общего мнения среди бедняков; семеро глав семей из этих 11 домохозяйств, по сути, не выражали несогласие с данным мнением, однако по многим из рассмотренных выше вопросов высказывались сдержанно или хранили молчание. Что же касается наиболее обеспеченных домохозяйств, то существенно расходились с общим мнением лишь главы четырёх из них.

370

С трудом поддаётся классификации в предложенных терминах группа крестьян, которых можно назвать «середняками» – это примерно два десятка домохозяйств, находящихся на шкале стратификации непосредственно ниже 20 самых богатых семей. Их представления о деревенской стратификации являются неоднозначными или смешанными; если здесь вообще присутствует какая-то общая тенденция, то она заключается в том, что эта группа видит ситуацию, скорее, в соответствии с представлениями более богатых селян.

371

Блестящий анализ социальной функции эвфемизмов, используемых группами, облечёнными властью, см. в работе: Murray Edelman, «The Political Language of the Helping Professions», Politics and Society 4, no. 3 (Fall 1974).

372

Government of Malaya, Report of the Rice Production Committee, 1953 (Kuala Lumpur: 1953), vol. 1, pp. 45–46.

373

Лебай Хуссейн и его сын Taxa утверждают, что Ток Мах передала Пак Яху три релонга, которые они обрабатывали, не предоставив им возможности согласиться на более высокую арендную плату. В своё оправдание Ток Мах заявляет, что сообщила им о намерении повысить плату и восприняла их недовольство как отказ. Как было на самом деле, мы, возможно, никогда не узнаем, но для наших целей здесь важно то, что Ток Мах признает обычай, утверждая, что сначала предоставила арендаторам право отказаться, и они это сделали.

374

Рост арендной платы, произошедший после резкого повышения отпускных цен производителей в 1973 году, в целом считался правомерным при условии, если он был умеренным. Обоснование таких действий заключалось в том, что новоявленные прибыли можно было бы справедливо разделить между землевладельцем и арендатором.

375

Тактика, именуемая сембуньи-тау, используется для того, чтобы начинать обсуждение деликатных вопросов даже между теми сторонами, которые находятся в близком родстве и постоянно видятся друг с другом. Например, когда Хаджи Кадир решил, что хотел бы получать от своего зятя Газали арендную плату перед началом сезона, а не после сбора урожая, он попросил свою жену сообщить об этом её невестке, а та, в свою очередь, донесла информацию до жены Газали. В следующем сезоне Газали внёс арендную плату заранее, но между двумя непосредственными сторонами не было сказано ни слова напрямую. Если бы Хаджи Кадир не получил плату, то выбор для него стоял бы между простым отказом от своего замысла и прямым предложением.

376

Именно таким способом неизменно передавались критические замечания по поводу моих частых коммуникативных промахов в начале моего пребывания в Седаке. Например, когда я время от времени безрассудно насвистывал какую-то мелодию в доме Хаджи Кадира, где я остановился и жил вместе с хозяевами, он предпочёл сообщить мне через своего шурина Шахнона, что свистеть в доме опасно, поскольку считается, что это может привлечь в жилище змей.

377

То обстоятельство, что начиная с 1955 года это арендное соглашение заключалось в письменном виде на срок не менее двух сезонов (т. е. по схеме паджак), возможно, исключало неформальный подход к решению проблемы, поскольку сторонам в любом случае пришлось бы заключать новое соглашение.

378

Так происходит даже при наличии иных вполне правомерных оснований для того, чтобы попросить арендатора с земли. У Разака, помимо Хамзаха, есть ещё один брат, живущий за пределами Седаки, который однажды сдал Разаку землю в аренду. Как утверждают жители Седаки – и нет основания им не верить, – Разак действительно редко вносил оговорённую плату за эту землю. Если бы его брат забрал землю только по этой причине, его действия уже получили бы оправдание с точки зрения местных ценностей, однако, помимо этого, он сообщил Разаку, что должен забрать землю для своего сына. Обязательство обеспечивать землёй сыновей или зятьёв при любой возможности является настолько строгим, что родители подвергаются критике, когда этого не делают, а немало сыновей не вносят плату за землю регулярно, зная, что их родителям будет непросто прекратить арендные отношения, даже если те бедны. Родители, со своей стороны, редко передают детям формальное право собственности на землю задолго до своей смерти, поскольку вопрос наследования выступает одной из немногих материальных санкций, которая имеется в распоряжении родителей, чтобы гарантировать себе достаточное содержание в старости.

379

Charles Dickens, Our Mutual Friend (Harmondsworth: Penguin, 1971), 97 / Диккенс Ч. Наш общий друг. Часть первая. Пер. М. А. Шишмаревой. С.-Петербург. Типолитография Товарищества «Просвещение».

380

Когда именно шлагбаум был воздвигнут, в точности не помнит, похоже, никто, но большинство сходится во мнении, что его появление было связано с постепенным улучшением качества дороги, проходящей рядом с деревней, и сопутствующим ростом движения грузовиков. Таким образом, суть дела заключалась в том, что до начала 1960-х годов не существовало какой-либо реальной угрозы для транспортировки товаров на велосипедах, а не в том, что селяне решили защитить эту возможность для наёмной работы только в этот момент. Жители Седаки также соглашаются, что изначально их беспокоило то, что крестьяне, которые возделывали землю поблизости от деревни, но не проживали там, первыми воспользуются грузовиками для перевозки риса.

381

Этот материал (танах мерах буквально значит «красная земля») невозможно достать в непосредственной близости от деревни. Местные почвы, состоящие из морской глины, в сухой сезон затвердевают до консистенции бетона, однако не подходят для дорожного покрытия, поскольку при намокании становятся чрезвычайно вязкими и скользкими. Танах мерах обычно используется не только для шоссе и небольших дорог с интенсивным движением, но и для возведения приподнятых объектов вокруг домов и под ними.

382

Имеется ряд свидетельств, что похожие обычаи соблюдаются и за пределами Кедаха. Например, Фудзимото сообщает, что в деревне Гуар-Ток-Саид в провинции Уэлсли «среди жителей существовала договорённость, что в период продажи риса грузовики рисоторговцев должны останавливаться за пределами села, чтобы можно было доставлять мешки с рисом к машинам, тем самым обеспечивая работой местных, в особенности молодых парней… Дорога была узкой, поэтому грузовику было трудно въехать в деревню, но такая возможность, безусловно, существовала». «Землевладение» (Fujimoto, «Land Tenure», 196).

383

Это рассуждение Фадзила – важный момент, поскольку оно демонстрирует уверенность в том, что ставка сдельной оплаты должна быть привязана к стоимости базовых потребительских расходов – то есть к потребностям, – а работники должны получать свою долю в любом увеличении прибыли земледельца, индикатором которого выступают отпускные цены на его продукцию.

384

Как в дальнейшем признался Басир, этот документ был составлен в то же утро им самим, Даудом бин Хаджи Джаафаром и Акилом.

385

При этом обсуждалось несколько изменений в режиме функционирования ворот. Ключ от шлагбаума по-прежнему должен был оставаться у Лебая Пендека, которому причиталось 20 % сборов с грузовиков, получившим разрешение на въезд в деревню. Для Шамсула и Тока Ахмада, чьи поля находились непосредственно за воротами, предполагалось ввести исключение из общих правил.

386

Фракционные эмоции в этот момент были раскалены не только из-за проблемы с воротами, но и из-за того, что различные блага по только что завершившейся Программе деревенского благоустройства (Ранчанган Пемулихан Кампун, РПК) распределялись почти по сугубо партийным критериям. Описание и анализ этого эпизода будут представлены ниже.

387

Свои победители и проигравшие могут быть и в пределах одной состоятельной семьи. Например, Лебай Пендек является крупным земледельцем, но у него ещё есть двое сыновей, которые зарабатывают тем, что перевозят рис на своих мотоциклах. Позиция Фадзила становится более понятной, если принять во внимание, что у этого крупного земледельца нет детей, занимающихся вывозом риса. Что же касается крестьян-середняков, то их хозяйства в меньшей степени выигрывают от сокращения расходов на вывоз – просто потому, что они продают меньше риса. Тем не менее середняки всё равно могут выступать против ворот, в особенности если в их семьях нет никого, кто мог бы заниматься транспортировкой риса.

388

Строго говоря, бедняки по-прежнему вывозят рис (в особенности после межсезонья, когда поля увлажнены) непосредственно от поля до любой дорожки, по которой можно проехать на мотоцикле. Однако необходимость в такой транспортировке существует вне зависимости от того, есть ворота или нет.

389

Д. С. Гиббоне и Родольф де Конинк эмпирически продемонстрировали, что в регионе Муда лояльным селянам и земледельцам, то есть лицам, связанным с ОМНО, систематически отдаётся предпочтение в качестве получателей государственной помощи. См.: D. S. Gibbons, Rodolphe de Koninck, and Ibrahim Hassan, Agricultural Modernization, Poverty, and Inequality: The Distributional Impact of the Green Revolution in Regions of Malaysia and Indonesia (Farnborough: Saxon House, 1980), chap. 7.

390

Помимо Седаки, в этот список входили деревни Сунгай-Керин, Бедон, Сетити-Бату, Дулан-Бесар, Перопук, Синкир-Гентин, Paгa, Кампун Кубан Пасу и Селанкух.

391

Третий из неопределившихся, Мустафа, доводится зятем Камилу. Поскольку на момент обследования он находился с женой в доме своего тестя, собираясь перевезти жену и маленького ребёнка в деревню своих родителей, его посчитали неподходящим кандидатам по двум пунктам. Но если и этого оказалось бы недостаточно, то о Мустафе было известно, что он сильно симпатизирует ПАС.

392

К некоторым из наиболее часто используемых выражений относятся следующие: макан расуах, тумбук русук, пеньелевенган, берселинкух, cyan, чари кепентинган дири, типу, пилех-касих.

393

Многие члены ПАС в Седаке восприняли решение Датука Асри и других лидеров партии войти в правящую коалицию как предательский шаг. Ощущение, что их продали, было настолько сильным, что когда Асри позже вернулся в оппозицию правительству, местные сторонники ПАС были настроены скептически. Это не привело к тому, что они прекратили членство в партии, прочно встроенное в местные реалии, однако действительно поколебало их веру в успех её дела. Многие говорили, что Асри «брал жалование у государства» (судах макан гаджи кераджаан).

394

Вполне ожидаемо, что худшим примером узкопартийности, который только могут вообразить селяне, является ситуация, когда родственники, поддерживающие разные партии, отказываются приходить на похороны человека из противоположного лагеря. Солидарность, окружающая похоронные обряды, как будто является высшим вместилищем как деревенских, так и религиозных ценностей, и как только происходит её нарушение, нечто теряется безвозвратно. Похожие сетования жителей Келантана описаны в работе: Kessler, Islam and Politics, 55.

395

Переговоры по таким вопросам имели деликатный характер, поскольку большинство членов ПАС были слишком горды, чтобы принять такую помощь из вторых рук.

396

Ещё в пяти-шести деревнях, для которых мне удалось собрать надёжную информацию, распределение средств, вероятно, также в значительной степени происходило по партийным критериям. Тем не менее слова Мансура соответствуют действительности, поскольку относительно деревни Сунгай-Керин известно, что примерно 90 % её жителей являются сторонниками ОМНО.

397

Помимо прочего, Росни добавила, что в последнее время эти двое её избегали – предположительно потому, что им было бы трудно оправдать перед ней своё поведение.

398

Как мне рассказывали с чьих-то слов, один из собравшихся сказал: «Давайте пойдём толпой и встретимся с ними (Мари кита перги рамаи джумпа)».

399

Я не видел этого письма собственными глазами, так как не сохранилось никаких его копий, однако все четверо подписавших заявление рассказывали мне о его содержании. Они были особенно горды тем, что у них хватило смелости поставить под ним подпись, указав свои имена и номера удостоверений личности.

400

Среди них были семьи Шукура, Росни, Исхака, Самата, Тока Махмуда, Тока Касима, Османа Хаджи Исмаила и Нора.

401

Среди тех, кто демонстративно отсутствовал, были Пак Ях, Дуллах, Тощий Мат, Бакри бин Хаджи Вахаб, Дзулкифли бин Хаджи Вахаб, Шахнон и Мат Иса. Однако Самат и Таиб на пиршество пошли.

402

Количество людей, которых можно собрать на такое мероприятие, является важным индикатором престижа и дружеских связей семьи хозяев празднества. Однако в этом случае незначительное число пришедших в большей степени наводило тень на репутацию деревенского комитета, чем Чик Тун.

403

В одном или двух случаях звучали доводы, что даже если бы членам ПАС помогли, они не ответили бы тем же (балас буди) или никогда бы не поблагодарили. Здесь в действие вступал принцип взаимности, соединённый с метафорой неблагодарного или мятежного ребёнка.

404

В случае Басира эту похвалу несколько нивелирует понимание его односельчанами того обстоятельства, что его двойная позиция в деревне как лавочника и политического лидера требует от него больше усилий, чем от других, и эти усилия по большей части воспринимаются как корыстные.

405

Это социальное давление, разумеется, не является чисто символическим, поскольку на некоторых стадиях выращивания риса по-прежнему требуется труд сельских жителей. Помимо этого, как мы увидим ниже, социальное давление усиливается ещё и угрозами насилия и воровства.

406

Эти попытки задержать капиталистические производственные отношения нередко и, на мой взгляд, ошибочно используются для демонстрации высшей исторической роли пролетариата. См.: Georg Lukacs, History and Class Consciousness: Studies in Marxist Dialectics, trans. Rodney Livingstone (Cambridge: MIT Press, 1971), 59 / Пукая Д. История и классовое сознание. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2018[Имеется в виду следующий фрагмент из Лукача: «Если с точки зрения определённого классового положения вообще невозможно воспринять тотальность данного общества, если даже вменяемое положению класса додумывание до конца его интересов не схватывает тотальности данного общества, то этот класс может играть лишь подчинённую роль, он не способен вмешиваться в ход истории, задержать или подстегнуть его. Такие классы вообще обречены на пассивность, на бесхребетные колебания между господствующими и революционными классами. А их возможные выступления должны характеризоваться пустой элементарностью, бесцельностью; даже тогда, когда эти классы случайно одерживают победу, они обречены в конце концов на поражение» – прим. пер.]. Критику данной точки зрения см. в моей работе: James S. Scott, «Hegemony and the Peasantry», Politics and Society 7, no. 3 (1977): 267–296 и в главе 8 этой книги.

407

Е. P. Thompson, «Eighteenth-Century English Society: Class Struggle without Class», Social History 3, no. 2 (May 1978): 158-59.

408

Кесслер в своём исследовании социальной основы оппозиционной деятельности ПАС в Келантане убедительно излагает суть проблемы, подчёркивая слияние символического и материального действия: «[В этой работе] также удалось обойтись без столь же вынужденного различия между инструментальными и символическими политическими действиями и целями, между материальными и идеальными факторами. Локальные проблемы суть не что иное, как национальные проблемы в определённом обличье, конкретные и непосредственно воспринимаемые, и артикуляция ответов на них, выраженная на характерных диалектах конкретных контекстов, совершенно реальна… Символы и символическое действие жизнеспособны лишь тогда, когда они связаны с реальными проблемами и народным опытом их решения. Они имеют реальную основу, а заодно и реальные последствия» (Kessler, Islam and Politics, 244).

409

Barrington Moore, Jr., Injustice: The Social Bases of Obedience and Revolt (White Plains: M. E. Sharpe, 1978).

410

В Америке, возможно, сопоставимым унижением для бедных христиан является невозможность дарить своим детям подарки, которые практически полностью стали определять смысл празднования Рождества. Жертвы, на которые пойдут эти люди, чтобы обеспечить минимальные приличия, включая принятие на себя обязательств, по которым придётся расплачиваться в будущем, не меньше, чем те жертвы, на которые пойдут бедные малайцы, чтобы раздобыть надлежащую для празднования Хари Рая пищу. В том же ключе нередко звучит утверждение, что в Центральной и Южной Америке обращение в протестантизм особенно привлекательно для бедняков, которые не в состоянии нести расходы на ритуальный цикл, ныне ассоциирующийся с католицизмом. Принимая такое решение, бедняки превращают свою нужду в добродетель и придают достоинство неучастию в католических ритуалах.

411

Немало таких людей, у которых нет земли для ведения сельского хозяйства – ни арендованной, ни собственной, – тем самым исключаются как из практик обмена трудовыми услугами, так и из празднований наподобие кендури толак бала, во время которых возносятся молитвы о дожде или совершаются действия, призванные отразить отдельные аграрные бедствия.

412

David Gilmore, «Patronage and Class Conflict in Southern Spain», Man (N. S.) 12 (1978): 449. Баррингтон Мур в своей подробной истории движения рабочего класса в Германии, охватывающей период с 1848 по 1920 годы, подчёркивает, насколько часто в высказываниях самих рабочих появлялось требование того, что Мур называет «достойным человеческим обращением». В описании рабочих советов после Первой мировой войны Мур приходит к следующему выводу: «Гнев рабочих проистекал, по сути, из сочетания двух вещей: явных материальных лишений и того, что сами они называли отсутствием достойного человеческого обращения. Последнее оскорбляло их чувство справедливости. На их языке это, судя по всему, означало неспособность относиться к рабочему как к человеку в рамках обычных повседневных взаимодействий, которая проявлялась в чрезмерной грубости, отсутствии вежливых форм обращения и т. п.».

413

Wan Zawawi Ibrahim, A Malay Proletariat: The Emergence of Class Relations on a Malay Plantation (Ph. D. diss., Monash University, 1978), 398 et seq.

414

Как однажды с горечью отметил в нашем разговоре недавно уволенный работник фабрики, «единственная вещь, которая хуже эксплуатации, – это отсутствие эксплуатации».

415

Практически само собой разумеется, что и без того невзрачные возможности для совместных действий среди деревенских бедняков совершенно исчезают сразу за пределами их сообщества. Даже те ценности, которые бедные используют для обоснования своих притязаний на работу, землю и благотворительность, призваны применяться в основном в самой деревне. У большинства бедняков есть родственные связи в других местах, но это связи семейные, а не классовые. При наличии общенационального или хотя бы регионального политического механизма, который обеспечивал бы эффективное выражение классовых интересов бедных по таким вопросам, как земельная реформа, механизация и занятость, он, несомненно, нашёл бы много последователей. Но исламская партия ПАС не является таким механизмом, поскольку в ней доминируют крупные землевладельцы, а социалистическая партия (Партаи Ракьят) в силу репрессий и религиозно-общинной розни так и не смогла по-настоящему закрепиться в Кедахе.

416

Barrington Moore, Jr., Injustice: The Social Bases of Obedience and Revolt (White Plains: M. E. Sharpe, 1978), 125.

417

Внятное рассмотрение данной модели для Юго-Восточной Азии в целом см. в работе: Michael Adas, «From Avoidance to Confrontation: Peasant Protest in Precolonial and Colonial Southeast Asia», Comparative Studies in Society and History 23, no. 2 (April 1981): 217–247.

418

Термины «выход» и «голос» позаимствованы из исследования Альберта О. Хиршмана, см.: Albert О. Hirschman, Exit, Voice, and Loyalty: Responses to Decline in Firms, Organizations and States(Cambridge, Mass.: Harvard Univ. Press, 1970) / Хиршман А. О. Выход, голос и верность. Реакция на упадок фирм, организаций и государств. M.: Фонд «Либеральная миссия», 2009.

419

Благодаря сильной валютной позиции и диверсифицированному экспорту Малайзия оказывается в менее уязвимом положении, чем многие другие страны Третьего мира, и всё же она подвержена рискам любого глубокого и продолжительного спада. В последние два года (1981–1982) из-за недостатка частных инвестиций и экспортных поступлений, и вызванной этими обстоятельствами необходимости сокращения государственных расходов эта уязвимость стала всё более очевидной.

420

Karl Marx, Capital, vol. 1. Harmondsworth: Penguin, 1970, 737.[В каноническом русском переводе «Капитала» И. И. Степанова-Скворцова несколько иная формулировка: «Слепая сила экономических отношений закрепляет господство капиталистов над рабочими» (Маркс К. Капитал. Т. I. M.: Государственное издательство политической литературы, 1951. С. 747) – прим. пер.]

421

Nicholas Abercrombie, Stephen Hill, and Bryan S. Turner, The Dominant Ideology Thesis (London: Allen & Unwin, 1980), 46. В своём анализе феодализма, раннего и позднего капитализма эти три автора выдвигают убедительные доводы в пользу того, что концепция «господствующей идеологии» или «гегемонии» в том виде, как её предъявляют известные современные марксистские авторы наподобие Луи Альтюссера, Никоса Пуланзаса, Ральфа Милибэнда и Юргена Хабермаса, не является логически неопровержимой и эмпирически убедительной. К проблемам «гегемонии» и «ложного сознания» мы вернёмся в следующей главе.

422

Emile Durkheim, The Division of Labour in Society (New York: Free Press, 1964), 356, цит. в: Abercrombie et al., Dominant Ideology Thesis, 43 / Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. M.: Канон, 1996. С. 364.

423

См. два исследования, где в разных контекстах делается акцент как на репрессиях, так и «принуждении экономических отношений»: Juan Martinez Alier, Labourers and Landowners in Southern Spain, St. Anthony's College, Oxford, Publications, No. 4 (London: Allen & Unwin, 1971) и John Gaventa, Power and Powerlessness: Quiescence and Rebellion in an Appalachian Valley (Urbana: Univ. of Illinois Press, 1980).

424

Как мы увидим ниже, термин sabotage точно описывает такие ситуации, поскольку этим словом исходно называли действия французских рабочих XIX века, которые разрушали машины, бросая свои деревянные башмаки (сабо) в технические сооружения[В английском языке базовыми значениями слова sabotage являются «вредительство», «диверсия», «подрывная деятельность», а не намеренное неисполнение каких-либо обязанностей («саботировать процесс»), как в русском – прим. пер.].

425

См. исследование, ныне ставшее классическим: Е. J. Hobsbawm and George Rude, Captain Swing (New York: Pantheon, 1968). He пытаясь провести неизбежно натянутое сравнение, можно отметить, что действовавшие в сельской местности луддиты начала XIX века имели несколько преимуществ перед крестьянством Кедаха, когда ситуация доходила до мобилизации против механических молотилок. Английских луддитов в гораздо большей степени затронули пролетаризация и зависимость от наёмного труда; они могли рассчитывать на ряд традиционных правовых мер защиты, которые усиливали их притязания на заработок в размере прожиточного минимума; наконец, им противостоял репрессивный аппарат, ещё не слишком прочно закрепившийся в сельской местности. Разумеется, английские луддиты тоже потерпели поражение, но победить их удалось лишь военной силой, по меркам того времени беспрецедентной. В Кедахе сопротивление было куда более спорадическим и кратким, хотя те, кто устраивал диверсии, точно так же, как и английские луддиты, предпочитали анонимность, которую обеспечивали действия под покровом темноты. К 1979 году проявления этой формы сопротивления сократились до мизерных масштабов после публичных предупреждений со стороны должностных лиц и усиления охраны самих машин.

426

Разбросной сев (табор керин) стал представлять серьёзную угрозу для пересадки риса вручную лишь к 1979 или 1980 году.

427

Как уже отмечалось, Росни – вдова, а муж Рокиах считается человеком довольно слабоумным, поэтому именно она обычно воспринимается как глава домохозяйства, принимающая все основные решения. В Седаке к таким женщинам, в особенности если они преодолели детородный возраст, относятся практически как к «почётным» мужчинам и не предъявляют к ним многие из привычных требований скромности и почтения, следование которым ожидается от женщин в малайском обществе.

428

Не всех земледельцев в Седаке в описываемый сезон можно было четко разделить на две группы – на тех, кто нанимал комбайны, и тех, кто обращался к женским бригадам. Дело в том, что по меньшей мере четверо крестьян на одних участках использовали комбайны, а на других – ручной труд. В двух из этих случаев решения были основаны на степени готовности урожая на каждом поле в те моменты, когда были в наличии свободные комбайны, либо на возможности машинной уборки на конкретном участке (если он находился на мягкой заболоченной почве либо был окружён другими участками или незрелым рисом). В оставшихся двух случаях решение почти наверняка представляло собой попытку принимавшего его крестьянина перестраховаться и избежать угрозы бойкота.

429

В конце своего высказывания Мат Иса употребил идиому пади тумпах, буквально означающую «засоренный рис», однако его переносный смысл, вероятно, лучше всего передает английское выражение, означающее «одна шелуха» (just chaff), из поговорки о зернах и плевелах.

430

Русский аналог: назло мамке отморожу уши – прим. пер.

431

Ещё больше усложнял ситуацию тот факт, что поле, на котором они занимались посадкой риса, принадлежало брату одной из женщин, работавших в бригаде.

432

Данный момент выступает благотворным напоминанием об ограниченном характере локальных или деревенских исследований, где рассматриваются лишь локальные фрагменты какого-либо социального класса, который присутствует на более обширных территориях, а его представители не знакомы друг с другом лично. Более точное представление о классе фактически будет содержать не только пространственное, но и временнóе измерение, поскольку к классу арендаторов концептуально должны относиться как те, кто арендует землю в настоящий момент, так и те, кто обладал этим статусом когда-либо прежде. В этом контексте пространственное измерение класса как будто само по себе способно выступать доводом в пользу роли какой-либо элиты или интеллигенции в координации и объединении разрозненных действий представителей этого класса. Но, как мы увидим ниже, данный вывод не обязательно достоверен.

433

Rosemary Barnard, «The Modernization of Agriculture in a Kedah Village, 1967–1978» (Paper presented at Second National Conference of the Asian Studies Association of Australia, University of New South Wales, Sydney, May 15–19, 1978), 33.

434

Этот момент открыто подчеркнул штатный руководитель подразделения МАДА в Кепала-Батасе, когда объяснял мне, почему попытка бойкота не имела «никакого эффекта» (так ада кесан). Благодаря улучшению дорог с твёрдым покрытием, добавил этот чиновник, крупные земледельцы теперь могут привлекать рабочую силу из гораздо более отдалённых мест.

435

Слово тератур в данном контексте можно также перевести как «дисциплинированный».

436

Могок является стандартным малайским словом, обозначающим забастовку.

437

Такая ситуация в особенности характерна, когда сезон выдаётся напряжённым, и после завершения молотьбы для какого-то одного земледельца можно взять и другую аналогичную работу. Зачастую молотьба фактически является утренней, а не занимающей весь день работой, поскольку физически это настолько тяжёлый труд, что молотить начинают на рассвете и заканчивают вскоре после полудня. Иногда, если лунный свет достаточно ярок, молотьба выполняется вечером, чтобы использовать преимущества прохладного воздуха.

438

Конечно, среди молотильщиков присутствует и некий элемент соперничества, которое можно наблюдать по ситуациям, когда каждая пара соревнуется за то, чтобы обмолотить как можно больше риса на конкретном поле.

439

Когда молотьбой занимается близкий родственник земледельца, последний закрывает глаза на определённую часть подобных действий, и если этот родственник беден, он может в полной мере воспользоваться данной поблажкой. Многие крестьяне говорили мне, что предпочитают нанимать не родственников (либо и вовсе сдавать землю в аренду людям, не доводящимся им родственниками), поскольку в таком случае проще настаивать на том, чтобы работник тщательно относился к своему труду. Кроме того, утверждают крестьяне, если на молотьбе работают родственники, то другим молотильщикам оказывается значительно легче подражать тому, как они выполняют свою задачу. Ещё одна причина того, почему привлечения родственников к обмолоту по возможности избегают, заключается в том, что им сложно отказать в праве подбирать недообмолоченные колосья на земле заказчика работы.

440

Не вполне понятно, связано ли это с тем, что китайцы обладают более значительными и более разнородными состояниями либо, что более вероятно, с их стремлением как внешних игроков получить абсолютную гарантию доступа к рабочей силе, когда она им потребуется. Так или иначе, считается, что именно китайцы задают тон в установлении ставок заработной платы.

441

Такую позицию женщин, возможно, лучше всего описывает английская поговорка «Обманешь меня раз – позор тебе, обманешь меня дважды – позор мне» [наступить на те же грабли].

442

Участницы бригад часто отмечают, что после перехода к двойным урожаям пересадка и жатва стали поглощать больше времени, поскольку количество рисовых кустов на один релонг значительно увеличилось. В сравнении с 1969 годом расценки за пересадку и жатву стали выше, однако, по утверждению женщин, это лишь отражает инфляционные процессы и дополнительные трудозатраты.

443

Для сравнения можно привести одно описание более бурной реакции русских крестьян, работавших на сборе урожая, на стандартные сдельные расценки в ситуации, когда посевы были побиты градом, в связи с чем для уборки требовалось гораздо больше времени. См.: Timothy Mixter, «Of Grandfather Beaters and Fat-Heeled Pacifists: Perceptions of Agricultural Labor and Hiring-Market Disturbances in Saratov, 1872–1905», Russian History / Histoire Russe 7, Pts. I & II (1980): 139–168. В этом случае более масштабные насильственные действия, предпринятые трудовыми бригадами, по-видимому, были в особенности связаны с тем обстоятельством, что эти люди были привлечены для работ из других мест и не были знакомы с их заказчиками.

444

В этом контексте стоит отметить, что в Седаке имеется всего один человек, которого можно считать «крепостным» (tied) работником, трудящимся почти исключительно на одного богатого человека, – а именно Абдул Рахим, «приёмный» сын Хаджи Салима. Другие деревенские бедняки воспринимают положение этого человека с презрением, называя его «рабом» (хамба) – отчасти потому, что он обязан принимать любые условия, которые навязывает его работодатель.

445

Имеется ряд признаков того, что молотильщики были не столь требовательны, когда их заказчиком выступал какой-нибудь относительно бедный крестьянин, располагавший репутацией хорошего человека, и более придирчивы, когда имели дело с богатыми и скупыми.

446

Karl Marx, Pre-Capitalist Economic Formations, trans. Jack Cohen, with an Introduction by E. J. Hobsbawm (London: London & Wishart, 1964), 133 / Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология, в: Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Издание второе. М.: Государственное издательство политической литературы, 1955. Том 3. С. 54.

447

Например, если бригада не соглашается прийти на смену своим «бастующим» товарищам, это не означает, что в следующем сезоне она не примет предложение работы от какого-нибудь крупного земледельца, который хотел бы нанять новых работников взамен тех, которые доставили ему неприятности в предшествующем сезоне.

448

Разновидность взаимопомощи, преобладающая в Седаке, представляет собой один из вариантов феномена, который применительно к югу Испании Хуан Мартинес Алиер именует термином унион [союз, согласие – исп.]. Как отмечает Алиер, «работники употребляют слово унион, когда пытаются объяснить существование норм, делающих обязательными – или по меньшей мере достойными одобрения – такие способы поведения, которые направлены на сохранение или повышение ставок оплаты труда либо на сокращение безработицы. Во многих случаях такие способы поведения противоречат интересам отдельных работников и даже могут повлечь за собой определённые риски или жертвы». Несмотря на то, что подобные нормы порой нарушаются, они, по-видимому, лучше всего функционируют в небольших деревнях. Вот слова одного из работников, которые приводит Алиер: «В нашей деревне очень редко приходится работать за меньшую плату, чем наиболее распространённая ставка, потому что у нас небольшое село, а люди друг друга знают. Так не поступают – иначе о вас сложится дурное мнение» (Alier, Labourers and Landowners in Southern Spain, 122, 136).

449

Лавка окончательно обанкротилась и была закрыта через год после моего отъезда, когда Самат больше не мог получать товары в кредит из-за своих просроченных долгов.

450

Правило, о котором идёт речь, относится к более обширной категории норм, обычно вырабатываемых подчинёнными классами для того, чтобы сузить пределы своей эксплуатации. Как отмечал Баррингтон Мур, «вызов моральному авторитету прецедента, тем привычным способам поведения, которые подвластные сформировали для защиты собственных интересов, по отношению как к начальствующим, так и к целостности собственной социальной группы, обычно вызывает реакцию морального возмущения. (Это верно и в тех случаях, когда вызов исходит от представителя самой подчинённой группы, например, когда рабочий демонстрирует неуместный энтузиазм и превышает неформально сложившиеся нормы выработки)» (Moore, Injustice, 30–31). В данном случае Самат и является этим самым неуместным энтузиастом от сельского хозяйства, нарушающим одно из тех мелких, но принципиальных правил, которые выработали бедняки, чтобы обеспечить себе определённую защиту.

451

Вспомним эпизод, описанный в предыдущей главе (сноска 373), когда Ток Мах забрала права аренды трёх релонгов земли у Лебая Хуссейна и его сына Тахи и передала их Паку Яху Это неоднозначная история, поскольку Пак Ях, похоже, обратился к Ток Мах по поводу земли лишь после того, как она сообщила, что Лебай Хуссейн больше не хочет арендовать её по предложенной ею новой ставке. Лебай Хуссейн и Taxa дали ясно понять, что возлагают вину не на Пака Яха, а на хозяйку их земли, то есть Ток Мах, которая решила интерпретировать их исходное недовольство новой арендной ставкой как прямой отказ. Данная норма является столь же строгой, как и норма, согласно которой арендаторы не должны пытаться перебивать друг друга более привлекательной ценой, и в данном случае, судя по всему, была нарушена первая, а не вторая из этих норм.

452

Emile Zola, The Earth, trans. Douglas Parmee (Harmondsworth: Penguin, 1980), 317 / Золя Э. Земля. Пер. с фр. Б. В. Горнунга, в: Золя Э. Собрание сочинений в 18 томах. Том 12. М. Правда, 1957. Ч. 4, гл. III. Аналогичные художественные свидетельства на материале сельской Франции представлены в романе Оноре де Бальзака «Крестьяне» (Honore de Balzac, Les Paysans (Paris: Pleiades, 1949 / Бальзак О. Крестьяне. M. – Л.: ACADEMIA, 1935). Соответствующий английский материал см. в работе: Douglas Hay, «Poaching and the Game Laws on Cannock Chase», in Albion's Fatal Tree: Crime and Society in Eighteenth-Century England, by Douglas Hay, Peter Linebaugh, John G. Rule, E. P. Thompson, and Cal Winslow (New York: Pantheon, 1975), 189–253.

453

Утверждается, что Маркс однажды сообщил Энгельсу, что «именно изучение законодательства о краже леса и положения крестьянства в Мозеле заставило его перейти от чисто политической системы взглядов к изучению экономики, а от неё – к социализму» (Peter Linebaugh, «Karl Marx, The Theft of Wood, and Working Class Composition: A Contribution to the Current Debate», Crime and Social Justice 6 (Fall-Winter, 1976): 5-16).

454

Великолепное описание деяний Наяна и Салеха Туя см. в работе: Cheah Boon Kheng «Social Banditry and Rural Crime in Kedah, 1910–1929: Historical and Folk Perceptions» (Paper presented to Conference of International Association of Historians of Asia, Kuala Lumpur, 1980).

455

Вилли Саттон (1901–1980), ограбивший более сотни банков, при совершении своих преступлений часто переодевался в полицейских, охранников, уборщиков или курьеров, за что также заслужил прозвище Актёр – прим. пер.

456

Это грубая оценка. Для того, чтобы осуществить такую кражу нужно раздвинуть доски амбара либо проделать в них отверстие, через которое можно собирать рис. Многие земледельцы периодически делают отметки уровня риса внутри амбара, однако выяснить в точности, сколько именно было украдено, трудно. Как правило, такие рисовые амбары имеются только у зажиточных фермеров, а бедняки держат рис в углу своего жилища. Однажды так пытались обворовать Исхака, но неудачно, потому что он проснулся от шума под своим домом и бросился вниз, обнаружив там две пары брошенных тапочек и два полных мешка с рисом.

457

Большинство из шести или семи соответствующих случаев, о которых мне довелось слышать, касались краж у китайских землевладельцев или арендаторов, которые проживали за пределами Седаки. Провернуть дело скрытно и обмолотить рис украдкой при таких кражах не составило бы слишком серьёзной проблемы.

458

Согласно всем имеющимся сообщениям, потери от краж в основной сезон 1978–1979 годов были значительно больше, чем в тот сезон, для которого мне удалось собрать данные. Причина, как подозревают источники этих сообщений, заключается в том, что предшествующий ирригационный сезон пришлось отменить из-за засухи, поэтому семьи деревенских бедняков столкнулись с ещё большими лишениями, чем те, что они испытывали за всё время после перехода к двойным урожаям.

459

Хаджи Кадир является единственным человеком в Седаке, имеющим огнестрельное оружие. В Малайзии использование огнестрельного оружия жёстко контролируется по меньшей мере со времён «чрезвычайного положения» 1950-х годов. Например, при покупке новых боеприпасов владелец оружия должен предъявить все пустые гильзы в доказательство того, что патроны не были переданы кому-то ещё.

460

Подобные заявления подавались в других местах, но в каждом из трёх случаев, о которых мне довелось узнать, речь шла о кражах трёх мешков и более.

461

Для сравнения можно привести описанные Жоржем Лефевром санкций mauvais gré [неприязни – фр.], при помощи которых относительно бедные крестьяне силой продлевали существование общинных представлений о собственности. Исполнители этих санкций явно «начинали с предупреждений (вырытая перед домом могила, подброшенная на порог пуля, незажжённый факел в соломенной крыше), а затем при необходимости прибегали к более насильственным демонстрациям „неприязни“ (изувеченные домашние животные, уничтоженный урожай, сожжённый амбар), нацеленным на то, чтобы выгнать арендаторов, которые соглашались на повышение арендной платы». Эти параллели будут поразительны для всякого, кто знаком с ирландской аграрной историей. См.: Georges Lefebvre, Les Paysans du nord pendant la revolution française (Paris: F. Rieder, 1972), 93ff., цит. в: David Hunt, «Charting the Peasant Route in the French Revolution» (November 1982, mimeo.).

462

В классической малайской народной сказке «Пак Белалан» бомох превратил это ремесло в прибыльный рэкет. Его сыновья крадут у деревенских жителей буйволов и привязывают их в лесу, а затем обеспокоенные владельцы животных платят Паку Белалану за то, что тот может выяснить, где именно они находятся.

463

В этом контексте можно вспомнить, что бедняки порой называют кражу риса занятом, «который забираешь для себя», а Фадзил, один из зажиточных селян, признавал, что между упадком благотворительности и воровством может существовать определённая связь.

464

Случаи, когда кур крадут, тоже имеют место, но не в таких ситуациях. Если ты украл курицу, то её нужно продать, потому что запах мяса, готовящегося в доме бедняка, был бы неопровержимой уликой против него.

465

Поскольку в таких случаях животное не было забито надлежащим образом путём истечения крови (сембелих), мусульманин не может употреблять его в пищу, даже если обнаружит его сразу после смерти.

466

Увлекательное исследование сельской преступности и сельских беспорядков в гораздо большем масштабе, но по-прежнему без какой-либо координации см. в работе Neil В. Weissman, «Rural Crime in Tsarist Russia: The Question of Hooliganism, 1905–1914», Slavic Review 37, no. 2 (1978): 228–240.

467

В центре любого такого исследования оказались бы способы, при помощи которых богатые земледельцы могут обращать в своих интересах государственную политику и программы – схемы кредитования, государственные субсидии на удобрения, субсидии на развитие, зачисление в школы, заявки на участие в программах переселения, субсидии малому бизнесу, лицензии на рисовые мельницы и организацию сервисов такси, службу в государственном секторе.

468

Некоторые интересные параллели представлены в работе: Е. Р. Thompson, «The Crime of Anonymity», in Albion's Fatal Tree, by Hay et al., 255–344.

469

Используемый в этой формулировке немецкий префикс указывает на древность, исконность, первобытность, архетипичность чего-либо – прим. пер.

470

См.: Е. J. Hobsbawm, Primitive Rebels: Studies in Archaic Forms of Social Movement in the 19th and 20th Centuries (New York: Norton, 1965). На мой взгляд, эта проницательная в остальных отношениях книга Хобсбаума чрезмерно перегружена однолинейной теорией истории низшего класса, предполагающей, что на смену любой примитивной форме сопротивления со временем придет более прогрессивная, пока в итоге не будет достигнута зрелая марксистско-ленинская стратегия.

471

Имеются в виду антикоммунистические репрессии в последний период правления президента Сукарно, начавшиеся после неудачной попытки государственного переворота в сентябре 1965 года. Согласно наиболее распространённым оценкам, количество их жертв составило более полумиллиона убитых и около миллиона заключенных – прим. пер.

472

См., например, работу Ann Stoler, «The Limits of Class Consciousness in North Sumatra» (Mimeo. 1979).

473

Единица массы в некоторых странах Юго-Восточной Азии, равная примерно 60 килограмм – прим. пер.

474

На тот момент лишь 11 % риса, который выращивался в Кедахе, продавалось напрямую государственному зерновому агентству ЛПН. Остальной рис продавался преимущественно частным торговцам, причём значительная часть этого объёма уходила не за наличные деньги, а в счёт погашения накопленных долгов в лавках рисоторговцев.

475

Это краткое описание основано на рассказах жителей Седаки, четверо из которых присутствовали на демонстрации (пертунджукан перасаан), должностных лиц МАДА из окрестностей Алор-Сетара и материалах газет Utusan Malaysia, Berita Harian, The Star и Straits Times за указанный период.

476

«Curfew Sekitar Alor Setar», Berita Harian, Jan. 24, 1980, p. 1.

477

«Tunjuk perasaan issue padi bukan politik». Utusan Malaysia, Feb. 7, 1980, bahagian kedua, p. 4.

478

«MB: PAS out to create fear, terror», Straits Times, Mar. 20, 1981, p. 1.

479

Это были Мустафа, Бакри бин Хаджи Вахаб и Мехат, сын Хаджи Кадира, а также на демонстрацию поехал Газали, член OMHO.

480

Выбор в пользу серпа (сабит) был намеренным, поскольку это слово также обозначает полумесяц – символ ПАС.

481

John Gaventa, Power and Powerlessness, 145. Гавента приводит интересный анализ того, как миазмы репрессий и контроля могут становиться «самоподдерживающими», однако, на мой взгляд, ему так и не удалось адекватно рассмотреть проблему «ложного сознания». Специфически малайзийское представление о том, что пассивность малайских крестьян коренится в культуре, а не в «обстоятельствах», рассмотрено в следующей работе: Chandra Muzaffar, Protector, An Analysis of the Concept and Practice of Loyalty in Leader-Led Relationships within Malay Society (Pulau Pinang: Aliran, 1979).

482

Например, когда умерла мать Хамзаха, он не мог приобрести необходимые для похорон предметы, потому что его кредит у лавочников был исчерпан. Тогда Басир согласился поручиться (сангуп) за Хамзаха в лавках, где были куплены саван, холст на днище гроба и еда для поминок. Значительная часть этого долга была погашена за счёт денег, которые оставили люди, пришедшие на похороны.

483

Перри Андерсон, рассматривая взаимоотношения между согласием и принуждением, использовал аналогию, которая будет уместной и здесь. Бумажные деньги, отмечает он, обеспечены золотом и обращаются благодаря этому обеспечению, однако в обычные времена это золото незаметно, и лишь во время кризисов, когда наступает коллапс бумажных денег, на смену им приходит ажиотажный спрос на золото. Согласие, как и бумажные деньги, обычно является преобладающим состоянием, но так происходит потому, что его «формирует молчаливая, незримая сила, которая придает… [ему] действенность – а именно монополия на легитимное насилие со стороны Государства… Лишившись этой силы, система культурного контроля мгновенно станет хрупкой, поскольку исчезнут пределы возможных действий, направленных против неё» (Perry Anderson, «The Antinomies of Antonio Gramsci», New Left Review 100 (1976): 43).

484

Роберт Коулз занимает примерно такую же позицию в отношении американских чернокожих в следующем фрагменте: «До последнего времени ненасильственные действия были естественными для негров, поскольку их единственной альтернативой было обратить собственные страдания на себя, превратив их в угрюмое отчаяние. Теперь негра не разгневать. На некоторых уровнях своего сознания, которые находятся вне поля зрения как белого человека, так и его собственного, негр всегда был зол». Robert Coles, Children of Crisis: A Study of Courage and Fear (Boston: Little Brown, 1967), 322, курсив оригинала.

485

Ε. P. Thompson, «Eighteenth-Century English Society», 163. Соответствующие современные свидетельства см. в: Howard Newby «Agricultural Workers in the Class Structure», Sociological Review 20, no. 3 (1971): 413–439. Во многом такая же аргументация предельно детально представлена для рабства в США в следующей работе (в особенности в первой ее части): Eugene D. Genovese, Roll, Jordan, Roll: The World the Slaves Made (New York: Pantheon, 1974).

486

Этот глагол может быть переходным со значением «уболтать кого-либо».

487

Для меня этот успех был совершенно неожиданным, поскольку ранее Хаджи Кадир ясно намекал, что Таиб несёт ответственность за кражу его риса. У меня тут же возникла гипотеза, что Таиб в данном случае использовал собственную версию защитного рэкета, однако проверить её невозможно.

488

В исламской доктрине понятие «раджа» (араб. «ожидание хорошего») означает надежду на спасение и прощение Всевышнего – прим. пер.

489

В этом фрагменте книги автор должен выразить глубокую признательность рассмотрению сплетен в следующей работе: John Beard Haviland, Gossip, Reputation, and Knowledge in Zinacantan (Chicago: Univ. of Chicago Press, 1977).

490

Ibid.,160.

491

Решительный прорыв этих внешних оболочек во многих случаях может оказаться равносильным объявлению войны. Приведем три кратких показательных примера из других контекстов. Одним из наиболее эффективных и подстрекательских приёмов, использованных оппонентами Индиры Ганди на последних всеобщих выборах в Индии перед её смертью, были действия недружественной ей публики в толпе, пришедшей послушать её выступление: когда Индира начала обращаться к собравшимся, тысячи этих людей молча повернулись к ней спиной. На Яве в 1965 году, во время расправ над подозреваемыми в симпатиях к коммунистам, сообщалось о таких случаях. Крестьянки время от времени выстраивались вдоль дорог, когда по ним проезжали грузовики с солдатами и вспомогательными отрядами из гражданских лиц, и демонстрировали жест полнейшего презрения к ним, задирая саронги, чтобы показать им свой зад, – немало женщин заплатили за такие действия жизнью. В польском городе Лодзь после объявления военного положения и запрета профсоюза «Солидарность» тысячи разгневанных граждан демонстрировали свое презрение к государственным новостным программам, выставляя телевизоры в окна экраном наружу ровно в 7:30 вечера, когда начинались официальные новости.

492

Pierre Bourdieu, Outline of a Theory of Practice, trans. Richard Nice (Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1977) / Бурдье П. Практический смысл. СПб.: Алетейя, 2001. С. 135.

493

См., например, Erving Goffman, Interaction Ritual: Essays on Face-to-Face Behavior (Garden City: Anchor Books, Doubleday, 1967), 30, 106–107 / Гофман Э. Ритуал взаимодействия: Очерки поведения лицом к лицу. М.: Смысл, 2009. С. 46, 129–130[В первом из указанных фрагментов Гоффман пишет: «Проявления такта в практике работы лица часто основываются на негласном соглашении вести дела на языке намёков – языке недомолвок, двусмысленностей, продуманных пауз, изящно сформулированных шуток и т. п. Относительно такого неформального общения существует правило: посылающий сигнал не должен вести себя так, словно официально передает информацию, на которую намекает; а получатели сообщения вправе вести себя так, словно они формально его и не получали. Таким образом, то, что сообщается посредством намеков, можно отрицать; его не обязательно замечать» – прим. пер.].

494

См.: Emile Guillaumin, The Life of a Simple Man, ed. Eugene Weber, rev. trans. Margaret Crosland (Hanover, New Hampshire: University Press of New England, 1983) (имеется русский перевод: Гильомен Э. Исповедь простого человека (воспоминания фермера). М., Петроград: Государственное издательство, 1923).

495

Ibid., 83. Другие соответствующие примеры см. на pp. 38, 62, 64, 102, 140, 153.

496

Ibid., 48, курсив добавлен.

497

Thompson, «The Crime of Anonymity», 307[Приведённый фрагмент из работы Э. П. Томпсона наполнен иронией в отношении интерпретации английской истории в духе либеральной ортодоксии, предполагающей, что Славная революция 1688–1689 годов открыла для Англии магистральный путь к капиталистическому развитию и мировому лидерству. В действительности, в первой половине XVIII века власть Ганноверской династии была достаточно шаткой, о чём свидетельствовали два восстания якобитов (в 1715 и 1745 годах) – сторонников свергнутого Славной революцией короля Иакова II Стюарта и его наследников – и серия беспорядков в сельской местности. Участники одного из таких восстаний, состоявшегося в Шотландии в 1724 году, называли себя левеллерами («уравнителями») в память о крупнейшем социальном движении времён Английской революции 1642–1649 годов. В следующей главе также будет упомянуто ещё одно английское движение революционного периода – диггеры (копатели), или истинные левеллеры, которые придерживались более радикальных взглядов и пытались осваивать невозделанные общинные земли (за что и получили свое название) – прим. пер.].

498

См., например, следующие работы: Lawrence W. Levine, Black Culture and Black Consciousness (New York: Oxford Univ. Press, 1977); Genovese, Roll, Jordan, Roll и Gerald W. Mullin, Flight and Rebellion: Slave Resistance in Eighteenth-Century Virginia (New York: Oxford Univ. Press, 1972).

499

Howard Newby, «The Deferential Dialectic», Comparative Studies in Society and History 17, no. 2 (April 1975): 146.

500

Здесь следует сделать некоторые уточнения. В ситуациях, где присутствует баланс сил, но каждая из сторон может нанести другой существенный ущерб, значительная часть полного репертуара высказываний также будет скрыта. Сверхдержавы, каждая из которых может уничтожить другую, разыгрывают свои карты, держа их «ближе к орденам». Таким образом, беспрепятственная коммуникация с наибольшей вероятностью может сложиться между двумя акторами, которые не только равны по силе, но и не могут ощутимо повлиять друг на друга при помощи своей силы. Отметим также, что данное правило менее применимо к ситуациям, когда отправление власти прочно институционализировано и законосообразно. В таких случаях более слабая сторона может быть не столь сдержанной, чтобы скрывать те составляющие своего репертуара высказываний, которые явно выходят за очерченные рамки властной сферы. Наконец, из действия этого правила можно также исключить ситуации власти, для которой благожелательность является нормой, наподобие отношений между родителями и детьми. Надёжное знание того, что родитель будет действовать в интересах ребенка, может позволить последнему продемонстрировать свой полный репертуар высказываний, не опасаясь преследования. Однако в случае безответной любви более слабая сторона вынуждена скрывать те фрагменты своего репертуара высказываний, которые едва ли помогут завоевать любовь заветного человека.

501

См. следующие работы: Jurgen Habermas, Knowledge and Human Interests, trans. Jeremy J. Shapiro (Boston: Beacon, 1971) и Jurgen Habermas, «Towards a Theory of Communicative Competence», Inquiry 13 (1970): 360–375.

502

To, какая именно часть полного репертуара высказываний удерживается, невозможно вывести путём простого установления того, что перед нами властные отношения. Например, отдельные формы рабства или крепостничества, вероятно, будут в этом плане значительно различаться. Более того, в рамках той или иной отдельно взятой формы подчинения конкретное лицо, скажем, раб-кузнец, обладающий редкими и ценными навыками, может пользоваться большей относительной автономией. Кроме того, большинство форм подчинения могут в значительной степени допускать беспрепятственную коммуникацию в тех сферах, которые определяются как нейтральные к властным отношениям. Наконец, рассуждая более умозрительно, есть ощущение, что там, где властная ситуация загоняет в подполье большую часть репертуаров высказываний подвластных, разрешённые ритуальные поводы, когда можно нарушать правила, зачастую способна предоставлять культура. Римские сатурналии, придворные шуты, христианская традиция карнавала, индуистский праздник весны Холи – всё это ритуалы, которые позволяют подвластным на короткий промежуток времени поменяться ролями с властвующими. В этом ключе см. мою работу: James С. Scott, «Protest and Profanation: Agrarian Revolt and the Little Tradition», Theory and Society 4, no. 1 (1977): 1-38, и 4, no. 2 (1977): 211–246.

503

Разумеется, аргументы в пользу идеологической гегемонии становятся более сильными в той мере, в какой репертуар высказываний за кулисами подтверждает и подкрепляет действия на сцене. Однако подлинный интерес заключается в детальном анализе взаимосвязи между двумя репертуарами, которые, скорее всего, не будут ни полностью идентичными, ни полностью противоречащими друг другу. В настоящем исследовании мне бы хотелось совершенно избежать намёков на то, что антрополог, прибывший в деревню извне, был допущен к скрытым репертуарам высказываний различных её жителей в полном объёме. Статус чужака даёт определённые преимущества, но, безусловно, препятствует доступу к другой информации. Например, я всегда понимал, что большинство жителей Седаки довольно неохотно говорят о целительстве и магических практиках, которые, полагали они, я мог бы счесть суевериями.

504

См., например, гл. 2 работы George Kelly, Hegel's Retreat from Eleusis (Princeton: Princeton Univ. Press, 1979), а также Hans-Georg Gadamer, Hegel's Dialectic (New Haven: Yale Univ. Press), 54–74 и G. W. F. Hegel, Phenomenology of the Spirit, trans. A. V. Miller, with analysis and foreword by J. N. Findlay (Oxford: Clarendon, 1977), 111–119, 520–523 / Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа. Пер. Г. Г. Шпета. М.: Наука, 2000. С. 101–106, 246–248.

505

По меньшей мере правдоподобным выглядит предположение, что здесь присутствует нечто вроде нечистой совести, знающей, что бедные должны возмущаться своей маргинализацией в экономической и социальной жизни деревни. Такая интерпретация очень во многом совпадает с исследованием одержимости духами среди низкостатусных женщин и мужчин в различных культурах, которое выполнил И. М. Льюис. Применительно к культу низшей касты наяров[Наяры – этноклановый альянс индуистов, проживающий в штате Керала и включающий несколько каст – прим. пер.] в Индии он пришел к следующему выводу: «Таким образом, как зачастую происходит в других местах, с объективной точки зрения, эти духи могут рассматриваться как своего рода „совесть богачей“… Их злонамеренная сила служит выражением тех чувств зависти и обиды, которые, по мнению представителей высшей касты, должны испытывать менее удачливые низшие касты по отношению к своим старшим». I. M. Lewis, Ecstatic Religions: An Anthropological Study of Spirit Possession and Shamanism (Harmondsworth: Penguin, 1971).

506

Интересное описание этого процесса применительно как к классовым, так и к тендерным отношениям см. также в работе: Elizabeth Janeway The Powers of the Weak (New York: Morrow Quill Paperbacks, 1981), chaps. 9-10.

507

Mullin, Flight and Rebellion, 35, курсив добавлен.

508

Genovese, Roll, Jordan, Roll, 598.

509

См.: Allan Wildman, «The February Revolution in the Russian Army», Soviet Studies 22, no. 1 (July 1970): 3-23; Marc Ferro, «The Russian Soldier in 1917: Undisciplined, Patriotic, and Revolutionary», Slavic Review 30, no. 3 (September 1971): 483–512; Barrington Moore, Jr., Injustice, 364 и Theda Skocpol, States and Social Revolutions (Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1979), 135–138 / Скочпол Т. Государства и социальные революции: сравнительный анализ Франции, России и Китая. М.: Издательство Института Гайдара, 2017. С. 190–192. Среди исследователей существует общее мнение, что большевистская пропаганда на фронте не была значимым фактором, который провоцировал дезертирство.

510

Захваты земли и разграбление дворянского имущества хотелось бы назвать революционным деянием, и по своим последствиям в 1917 году оно, безусловно, и было таковым. Однако в значительной степени это были спонтанные действия, неподконтрольные какой-либо партии, и крайне маловероятно, что люди, которые захватывали землю, сознательно видели в себе творцов революционной – не говоря уже о большевистской – власти (см.: Skocpol, States, 135, 138).

511

См.: Е. Н. Carr, The Bolshevik Revolution: 1917–1923, vol. 1 (Harmondsworth: Penguin, 1966), 103 / Kapp Э. История Советской России. Книга 1. Большевистская революция: 1917–1923. М.: Издательство «Прогресс», 1990. Т. 1. С. 92. Если попытаться обнаружить более ранние исторические примеры, напоминающие это описание «самовольной демобилизации» русских крестьян, то к ним можно вполне уверенно можно отнести и массовое и непрестанное бегство крепостных на пограничье Российской империи в XVIII веке. Попытка удержать крепостных и их труд, возможно, представляла собой ключевой фактор внутренней политики российского государства на протяжении всего этого периода. Как напоминает Джером Блюм, «тот факт, что беглым крестьянам и их возвращению было посвящено больше законов, чем любому другому предмету, сам по себе свидетельствует о масштабах бегства» (Jerome Blum, Lord and Peasant in Russia: From the IX to the 19th Century (Princeton: Princeton Univ. Press, 1961), 553).

512

Первоначальные успехи «Солидарности» в Польше также можно во многом объяснить тем обстоятельством, что непопулярный режим не мог рассчитывать на собственную армию для активного подавления мятежного гражданского населения и вместо этого был вынужден полагаться на ненавистный людям полицейский спецназ ЗОМО.

513

Oscar Lewis, Pedro Martinez: A Mexican Peasant and His Family (New York: Vintage, 1964), 102.

514

Более неправдоподобной, но всё же возможной является обратная ситуация, когда некое действие, которое ни в коем случае, даже если напрячь воображение, не получится назвать актом сопротивления, может запустить цепочку событий, ослабляющих классовое господство сельской элиты. В качестве соответствующих примеров можно привести совершенно непреднамеренный поджог пахотных земель аристократа или несчастный случай на охоте, когда крестьянин убивает губернатора провинции. Таким образом, любая дефиниция сопротивления требует хоть какого-то указания на намерения акторов.

515

Такое сопротивление, опять же, не является монополией низших классов. В развитых капиталистических странах к особым формам сопротивления также относятся уклонение от уплаты налогов и так называемая «теневая экономика», хотя наибольшую энергию и успехи в этих сферах демонстрируют средние и высшие классы.

516

Utsa Patnaik, «Neo-Populism and Marxism: The Chayanovian View of the Agrarian Question and Its Fundamental Fallacy», Journal of Peasant Studies 6, no. 4 July 1979): 398–399.

517

На заводе или на «государственных сельхозпредприятиях» это «эгоистичное ядро классовой борьбы» может включать обратную апроприацию (reappropriation) времени для использования в собственных целях в формах, которые могут показаться совершенно ничтожными. Например, Алф Лудке и Шелби Каллэм утверждают, что «грубые развлечения» на немецких фабриках и другие примеры «артикуляции и утверждения индивидуальных потребностей» следует рассматривать как «политическое поведение». По мнению этих же авторов, сопротивление дисциплине и иерархии нашло своё выражение не только в стенах фабричных цехов, но и в отпоре самой социалистической партии, «соответствующем массовому отсутствию интереса к любой формальной и ставящей во главу угла государство политике» (Alf Ludke and Shelby Cullam, «Cash, Coffee-Breaks, Horse-Play: Eigensinn and Politics among Factory Workers in Late 19th and Early 20th Century», Davis Center Seminar, Princeton University, April 2, 1982, mimeo).

518

Е. P. Thompson, «Eighteenth-Century English Society», 149.

519

Уклонение от уплаты налогов становится очевидным из регулярных отчётов о задолженностях по земельному налогу в Кедахе и свидетельств о систематическом предоставлении недостоверных данных об урожаях. Например, в одном из отчетов отмечается: «Лица, занимающиеся посадкой риса, с подозрением относятся к сбору статистики, видя в ней возможное основание для последующего налогообложения, и сообщают минимальные сведения о своём урожае» (Unfederated Malay States, Annual Report of the Advisor to the Kedah Government, 1921 (Alor Setar: Government Printer, 1922), 38). В аналогичном отчете за май 1930 – май 1931 годов занижение данных составляет 15–18 % (р. 8), а по некоторым районам – почти 50 % (р. 55). Для обхода схем ограничения выращивания каучука с 1913 года до Второй мировой войны см. следующие работы: Lim Teck Ghee, Peasants and Their Agricultural Economy in Colonial Malaya, 1874–1941 (Kuala Lumpur: Oxford Univ. Press, 1977) и Donald M. Nonini, Paul Diener and Eugene E. Rabkin, «Ecology and Evolution: Population, Primitive Accumulation, and the Malay Peasantry» (Typescript, 1979).

520

«Каковы бы ни были интеллектуальные источники этой ошибки, последствия приравнивания социальных движений к организованным движениям – а следовательно, и требований, чтобы у протестов были лидер, конституция, программа законодательных нововведений или по меньшей мере лозунг, дабы они были признаны таковыми, – заключаются в отвлечении внимания от множества форм политического брожения. Ещё одним последствием такого уравнения оказывается отнесение этих форм к относительно смутным сферам социальных проблем и девиантного поведения. В результате такие события, как массовые прогулы в школах, рост числа прогулов на рабочем месте, увеличение числа заявок на государственное пособие или распространение неплатежей в арендной сфере, редко привлекают внимание политических исследователей. Если решить директивном порядке, что никакой политики во всём этом по определению нет, то они совершенно не нуждаются в объяснении – по меньшей мере в смысле политического протеста» (Frances Fox Piven and Richard A. Cloward, Poor People's Movements: Why They Succeed, How They Fail (New York: Vintage, 1977), 5. 107).

521

В этом же контексте см. следующую прекрасную статью: William M. Reddy, «The Textile Trade and the Language of the Crowd of Rouen 1752–1871», Past and Present 74 (February 1977): 62–89. Как утверждает Редди, что именно отсутствие организации в поведении масс оказалось для него благоприятным фактором – массы стали ценить и использовать спонтанность, зная, что это наиболее эффективное и наименее затратное средство протеста. Культурное взаимопонимание было развито настолько хорошо, что любое справедливое недовольство могло, по утверждению Редди, объединить толпу без какого-либо планирования или организации, не говоря уже о формальном руководстве.

522

Фрэнсис Хёрн в своей интерпретации истории рабочего класса XIX века обнаруживает сердце и душу его прямого действия именно в таких неформальных структурах ритуала и сообщества. Их разрушение к середине столетия, уверен Хёрн, стало ключевым фактором «приручения» рабочего класса: «В любых обществах формальные организации, которые серьёзно угрожают стабильности существующих порядков, если не запрещены напрямую, то подлежат правовым санкциям, которые ограничивают сферу их деятельности… В силу этой причины для долгосрочных коллективных действий необходимы неформальные и зачастую непрозрачные структуры и институты жизнеспособного сообщества» (Francis Hearn, Domination, Legitimation, and Resistance: The Interpretation of the 19th Century English Working Class, Contributions in Labor History, No. 3 (Westport: Greenwood, 1978).

523

Более развёрнутые аргументы в этом направлении см. в следующих работах автора: Scott, «Protest and Profanation», и Scott, «Hegemony and the Peasantry», Politics and Society 7, no. 3 (1977): 267–296.

524

Мышиный олень (малый оленёк, или яванский малый канчиль) – самое маленькое парнокопытное животное в мире, имеющее длину тела около полуметра и вес от 1,5 до 2,5 килограмма – прим. пер.

525

Levine, Black Culture and Black Consciousness, 81.

526

Наглядный и подробный анализ того, как народные верования и ритуалы могут быть мобилизованы для обслуживания целей политики и социального класса, прекрасно представлен в следующей работе Maurice Agulhon, La République au village: Les populations du Var de la Révolution à la Seconde République (Paris: Pion, 1970).

527

В этом фрагменте Скотт излагает концепцию, практически идентичную теории габитуса (допредикативных социальных установок) Пьера Бурдьё, которая представлена, в частности, в его работе «Практический смысл», основанной на исследовании сообщества кабилов в Магрибе – прим. пер.

528

Eric Hobsbawm, «Peasants and Politics», Journal of Peasant Studies 1, no. (1973): 7.

529

Этому английскому выражению по смыслу соответствует русская идиома «умри ты сегодня, а я завтра» – прим. пер.

530

См.: Goran Hyden, Beyond Ujamaa in Tanzania (London: Heinemann, 1980). Ещё одна актуальная в данном контексте работа – Issa Shivji, Class Struggles in Tanzania (London: Heinemann, 1976). Схожее описание созданной государством организации сельского хозяйства в Алжире и попытках от нее уклониться см. в работе: Peter Knauss, «Algeria's Agrarian Revolution: Peasant Control or Control of Peasants», African Studies Review 20, no. 3 (1977): 65–78. В ней приводятся такие слова одного из участников государственного кооператива: «Раньше мы были хаме [арендаторами] у крупных землевладельцев… Теперь мы хаме у государства… Все, кто работают, это знают».

531

После того, как в 1967 году правящая партия Танзании ТАНУ объявила о программе строительства национальной версии коммунизма («Уджамаа»), в стране прошла национализация различных предприятий, в сельской местности стали создаваться колхозы. Эти действия вызвали масштабное сопротивление, а ряд планов, например, по полной национализации розничной торговли, кончились крахом – прим. пер.

532

См., к примеру, статьи Кристин Уайт и Адама Ффорде в готовящемся к публикации выпуске journal of Peasant Studies.

533

См., например: Nicholas Abercrombie, Class Structure and Knowledge (Oxford: Blackwell, 1980), 68.

534

Как мы уже могли убедиться, класс бедняков также был способен распознать и резко возмущаться тем способом, при помощи которого богатые землевладельцы могли извлекать выгоды из таких займов по схеме джуал джанджи, присваивая себе права на новые земли и тем самым укрепляя основание экономической зависимости в деревне.

535

Термин «эвфемизация» принадлежит Пьеру Бурдьё, см.: Pierre Bourdieu, Outline of a Theory of Practice, trans. Richard Nice [Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1977], 191[В работе «Практический смысл», которая в значительной степени совпадает с цитируемой Скоттом книгой «Очерк теории практики», Бурдьё даёт следующее определение эвфемизации: «Элементарная форма объективации, ведущая к юридическому оформлению приемлемых практик» (Бурдьё П. Практический смысл. СПб.: Алетейя, 2001. С. 217). В приведённом ниже фрагменте Бурдьё, процитированном по этому переводу, едва ли имел в виду барщину (corvée) в том смысле, как этот термин понимается в русском контексте (обязательная работа крестьянина на землевладельца) – скорее, имеется в виду принудительный труд во всём его многообразии – прим. пер.]). Представленные в этом и последующем абзацах рассуждения в значительной степени опираются на проделанный Бурдьё тонкий анализ докапиталистических форм господства.

536

Ibid., 179 / Бурдьё. Практический смысл. С. 231–232), курсив в оригинале. Кроме того, Бурдьё уточняет, что «мягкие и скрытые формы принуждения тем вероятнее утверждаются как единственный способ осуществления господства и эксплуатации, чем труднее реализуется и сильнее осуждается людьми грубо-непосредственная эксплуатация. Отождествлять эту, по сути, своей двойственную экономику с её официальной сутью (щедрость, взаимопомощь и т. д.), т. е. формой, которую должна принять эксплуатация, чтобы состояться, было бы столь же ошибочно, как и сводить её к одной лишь её „объективной“ сути, усматривая в khammes [клиенте, крепостном] разновидность раба и т. д. Дар, щедрость, показное распределение, крайним случаем которого выступает потлач, – всё это операции социальной алхимии, которые можно наблюдать всякий раз, когда прямое применение открытого физического или экономического насилия влечёт за собой негативные санкции, и которые, как правило, приводят к трансформации экономического капитала в символический капитал» (Ibid., 192)[В «Практическом смысле» этот фрагмент присутствует лишь частично, завершаясь утверждением, что «„экономический“ капитал действует только в эвфемизированной форме капитала символического» (Бурдьё. Практический смысл. С. 252).].

537

В этом смысле ошибочной является марксистская позиция, в соответствии с которой феодальное господство представляет собой прямое и неприкрытое присвоение, тогда как капиталистическое господство действует посредством заколдованной формы товарного фетишизма, в которой рабочий «выглядит» продающим свой труд как товар. «Дар» как замаскированное присвоение можно рассматривать как функциональный эквивалент товарного фетишизма при капитализме. Однако, как мы увидим ниже, это не является доводом в пользу ложного сознания.

538

Полагаю, можно обоснованно утверждать, что целокупность этих услуг – в смысле их издержек – не превышала того, что потребовалось бы для достижения тех же целей в условиях свободных рынков оплаты труда и аренды земли. Однако суть дела заключается не в том, что эти традиционные формы присвоения менее обременительны, а в том, что они были необходимы в конкретных обстоятельствах.

539

Е. P. Thompson, «Eighteenth-Century English Society: Class Struggle without Class», Social History 3, no. 2 (May 1978): 150.

540

На практике Хамзах, скорее всего, будет нащупывать путь к постановке своего главного вопроса, намекая на работы, которые он может выполнить, либо указывая на собственные финансовые затруднения, чтобы заранее определить, есть ли у его вопроса хорошие шансы на успех. Если ему покажется, что ответ будет отрицательным, он не пойдёт дальше, поскольку прямое «нет» поставит под угрозу возможность повторного обращения в дальнейшем.

541

Bourdieu, Outline, 37–38 / Бурдьё П. Практический смысл. С. 68 (с дополнениями, присутствующими в «Очерке теории практики»).

542

Ibid., 40–41 [без параллельного фрагмента в «Практическом смысле»].

543

Raymond Williams, The Country and the City (New York: Oxford Univ. Press, 1973), 182. Их положение напоминает ситуацию, в которой оказались английские землевладельцы в начале XIX века, описанную Реймондом Уильямсом: «И всё же в английском аграрном капитализме всегда присутствовало противоречие: его экономика была устроена рыночным образом, тогда как его политика воплощалась самозваной аристократией и представляла собой власть эсквайров (squirearchy), настоятельно требуя совершенно иных – „традиционных“ – механизмов дисциплины и контроля». Несмотря на то, что в Седаке едва ли присутствует аристократия, тем не менее понятно, что механизация и долгосрочная аренда земли вкупе с их последствиями для связей подчинения и зависимости несовместимы с «традиционными механизмами дисциплины и контроля».

544

Бедные селяне, несомненно, относились к таким рационализациям скептически. Между тем суть дела заключается в том, что в любой структуре организованного неравенства единственное возможное оправдание привилегии должно заключаться в её социальной функции. Когда практичные и своекорыстные действия богатых, подкрепляющие эту систему доводов, в значительной степени отбрасываются и остаётся одна риторика (что, собственно, и происходит в Седаке), социальный авторитет имущего класса неизбежно страдает.

545

См., например, следующие работы: Howard Newby, «The Deferential Dialectic», Comparative Studies in Society and History 17, no. 2 (April 1975): 161–164 и Brian Harrison, «Philanthropy and the Victorians», Victorian Studies 9, no. 4 (June 1966): 353–374. В ещё одном глубоком исследовании аграрного «патронажа» со стороны землевладельцев, выполненном Рональдом Херрингом, ресурсы, выделяемые на такую деятельность, предложено называть «фондом легитимности» (см.: Ronald Herring «Landlordism as a Social System: Quiescence and Protest in Kerala» (Paper presented to Annual Meeting of the Association for Asian Studies, San Francisco, March 23–27, 1983).

546

См., например, доклады из серии Unfederated Malay States, Annual Report of the Advisor to the Kedah Government за соответствующие годы. Эта модель актуальна и по меньшей мере для значительной части того периода, когда Кедах находился под тайским контролем.

547

Такой вывод напрашивается из следующего документа: Kedah Penis Development Study: Interim Report, by Economic Consultants Ltd. (Alor Setar: 1977), хотя составившие его консультанты ожидают, что модель оттока населения, аналогичная предшествующему опыту, будет столь же актуальна. Даже в колониальный период потребность в городских работниках и трудовых ресурсах для плантаций удовлетворялась в основном за счёт мигрантов из Китая и Индии, а не малайского населения.

548

Нисколько не сомневаюсь, что если бы этому политическому господству что-либо серьёзно угрожало на выборах, то и без того ограждённая от рисков избирательная система была бы быстро демонтирована, как это произошло после беспорядков 1969 года.

549

См.: Antoni Gramsci, Selections from the Prison Notebooks, ed. and trans. Quinten Hoare and Geoffrey Nowell Smith (London: Lawrence & Wishart, 1971)[Основная часть фрагментов из «Тюремных тетрадей», которые приводит Скотт, цитируется по следующему русскому изданию: Грамши А. Избранные произведения в трех томах. Том третий. Тюремные тетради. Пер. с итальянского В. С. Бондарчука, Э. Я Егермана, И. Б. Левина. М.: Издательство иностранной литературы, 1959, которое по расположению заметок Грамши сильно отличается от английского. Отсутствующие в нём фрагменты цитируются по более позднему русскому изданию: Грамши А. Тюремные тетради. В 3 ч. Ч. 1. М.: Политиздат, 1991 – прим. пер.]. Перри Андерсон отмечает ироничную деталь: понятие «гегемония» было впервые использовано большевиками для обозначения господства, которое пролетариат должен установить над крестьянством, чтобы победить врагов революции. По сути, это подразумевает политический контроль, но не обязательно согласие с гегемонией. См.: Perry Anderson, «The Antinomies of Antonio Gramsci», New Left Review 100 (1976): 6[Эта работа Перри Андерсона не переведена, однако, для того чтобы поместить рассуждения Скотта в более широкий контекст, чрезвычайно полезна его более поздняя книга: Андерсон П. Перипетии гегемонии. М.: Издательство Института Гайдара, 2018 – прим. пер.].

550

Karl Marx and Friedrich Engels, The German Ideology (London: Lawrence & Wishart, 1965), 61 / Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология, в: Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Издание второе. М.: Государственное издательство политической литературы, 1955. Том 3. С. 45–46.

551

Gramsci, Selections, 12 / Грамши. Тюремные тетради. С. 465.

552

См. великолепное рассмотрение этого вопроса в работе Joseph Femia, «Hegemony and Consciousness in the Thought of Antonio Gramsci», Political Studies 23, no. 1 (March 1975).

553

Gramsci, Selections, 326–327,419.

554

Femia, «Hegemony», 35.

555

Gramsci, Selections, 57, 207. Помимо прочего, это подразумевает, что революционная партия каким-то образом сможет создать собственные отдельные институты, которые будут сопротивляться их инкорпорации правящим классом до того, как произойдёт революция. По поводу того, как именно это может произойти, в работах Грамши нигде нет чёткого указания.

556

См., например, работу Philip Carl Salzman, «Culture as Enhabilments», in The Structure of Folk Models, ed. Ladislav Holy and Milan Stuchlik, ASA Monograph No. 20 (New York: Academic, 1981), 233–256.

557

Вероятно, нет ничего совершенно удивительного в том, что интеллектуалы, ещё более далёкие от политической борьбы и от собственно рабочего класса, ухватились за анализ, который наделяет почти принудительным воздействием продукт их собственного класса – то есть идеологию!

558

Некоторые фрагменты нижеследующего анализа появились благодаря общей критике концепции гегемонии в ее различных обличьях в работе: Nicholas Abercrombie, Stephen Hill, and Bryan S. Turner, The Dominant Ideology Thesis (London: Allen & Unwin, 1980), а также более полемичным и увлекательным нападкам Э. П. Томпсона на Альтюссера в работе: Е. P. Thompson, The Poverty of Theory and Other Essays (New York: Monthly Review Press, 1978), 1-210.

559

Одной из главных работ Ленина, посвященных критике тред-юнионизма, является книга «Что делать?», где он, в частности, обвиняет так называемых легальных марксистов в том, что они «развращали социалистическое сознание, опошляя марксизм, проповедуя теорию притупления социальных противоречий, объявляя нелепостью идею социальной революции и диктатуры пролетариата, сводя рабочее движение и классовую борьбу к узкому тред-юнионизму и „реалистической“ борьбе за мелкие, постепенные реформы» (см. Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Издание пятое. М.: Государственное издательство политической литературы, 1963. Т. 3. С. 17) – прим. пер.

560

Термин «проникновение» в используемом здесь значении заимствован из двух источников: Anthony Giddens, Central Problems in Social Theory: Action, Structure, and Contradiction in Social Analysis (Berkeley: Univ. of California Press, 1979), и Paul Willis, Learning to Labour (Westmead: Saxon House, 1977). Автор в особенности признателен Уиллису за его исследование культуры школ для рабочего класса, представляющее собой примечательное сочетание тщательного этнографического описания и тонкого идеологического анализа, который прочно опирается на классовый опыт.

561

Willis, Learning to Labour, 175. Как указывает Гидденс, один из его «ключевых теоретических постулатов» заключается в том, что «каждому социальному актору известно очень многое об условиях воспроизводства того общества, членом которого он или она является» (Giddens, Central Problems, 5, а также см. р. 72).

562

Неспособность связать идеологию с актуальным классовым опытом зачастую приводит к необоснованным выводам. Николас Аберкромби и его коллеги, анализируя работы других исследователей, приходят к выводу, что «рабочие нередко станут соглашаться с элементами господствующей идеологии, в особенности когда они сформулированы в виде абстрактных принципов либо отсылают к неким общим ситуациям (что, как правило, имеет место в обследованиях путём опросов с использованием стандартизированных анкет). Однако затем рабочие становятся на сторону ценностей, отклоняющихся от господствующих. Так происходит в те моменты, когда какая-либо ситуация касается их непосредственно, либо когда эти ценности выражаются в конкретных формулировках, соответствующих повседневным реалиям» (Abercrombie et al., Dominant Ideology Thesis, 141). Чуть ниже (р. 144) отмечается, что «путаницы» в идеологии рабочего класса не больше, чем такой же путаницы, которую можно обнаружить среди господствующих групп.

563

О рабовладельческом обществе см.: Eugene D. Genovese, Roll, Jordan Roll: The World the Slaves Made (New York: Pantheon, 1974). В целом указанный процесс рассмотрен в моих следующих работах: James С. Scott, «Hegemony and the Peasantry», Politics and Society 7, no. 3 (1977) и James C. Scott, «Protest and Profanation: Agrarian Revolt and the Little Tradition», Theory and Society 4, nos. 1 and 2 (1977). К другим работам, напрямую затрагивающим данную тему, относятся: R. С. Cobb, The Police and the People: French Popular Protest, 1789–1820 (Oxford: Clarendon, 1970); McKim Marriott, «Little Communities in an Indigenous Civilization», in Village India, ed. McKim Marriott (Chicago: Univ. Of Chicago Press, 1955) и Christopher Hill, The World Turned Upside Down (New York: Viking, 1972).

564

«В целом чем меньше вознаграждений общество предлагает какой-либо отдельной группе… тем более автономной эта группа окажется по отношению к нормам данного общества» (Lee Rainwater, Crucible of Identity: The Negro Lower Class Family, Daedalus 95 (1966): 212, цит. в: Lawrence W. Levine, Black Culture and Black Consciousness (New York: Oxford Univ. Press, 1977), 283).

565

Abercrombie et al., Dominant Ideology Thesis, 50.

566

Исключением, возможно, является религия, но здесь достаточно лишь просто взглянуть на то, как рабочий класс эпохи раннего капитализма и крестьянство создавали собственные находившиеся вне официальной ортодоксии секты и религиозные интерпретации, такие как революционные милленаристские верования[Термин «милленаризм» исходно связан с доктриной Тысячелетнего (лат. millenarius) Царства Божия на Земле, возникшей ещё среди первых христиан. В период раннего капитализма (XVI–XVII века) к милленаристским движениям и сектам относились анабаптисты времён Крестьянской войны в Германии и ряд групп пуритан во время Английской революции – прим. пер.]. См., например, увлекательное рассмотрение овладевающих человеком «внешних духов» и форм одержимости этими духами, характерных для низкостатусных женщин (а заодно и мужчин) во многих обществах, в следующей работе: I. M. Lewis, Ecstatic Religion: An Anthropological Study of Spirit Possession and Shamanism (Harmondsworth: Penguin, 1971).

567

Friedrich Engels, The Condition of the Working Class in England (Moscow: Progress Publishers, 1973), 162–163 / Энгельс Ф. Положение рабочего класса в Англии по собственным наблюдениям и достоверным источникам, в: Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Издание второе. М.: Государственное издательство политической литературы, 1955. Том 2. С. 356. Этот культурный разрыв отмечался и консерваторами, например, в романе Бенджамина Дизраэли «Сибилла, или Две нации», который с одобрением цитирует Энгельс.

568

Гидденс в своём описании рабочего класса отмечает: «Неверное принятие за нормативный консенсус прагматичного, ироничного (например, работа в строгом соответствии с инструкциями), шутливого и дистанцированного участия в рутинных практиках отчуждённого труда было одной из огромных ошибок ортодоксальной академической социологии 1950-60-х годов» (Giddens, Central Problems, 148).

569

Соответствующий чрезвычайно подробный и убедительный анализ представлен в исследовании сельскохозяйственных работников в Андалусии, которое выполнил Хуан Мартинес Алиер, см.: Juan Martinez Alier, Labourers and Landowners in Southern Spain, St. Anthony's College, Oxford, Publications, No. 4 (London: Allen & Unwin, 1971), chap. 1.

570

Richard Hoggart, The Uses of Literacy (London: Chatto & Windus, 1954), 77–78, курсив добавлен.

571

Barrington Moore, The Social Bases of Obedience and Revolt (White Plains: M. E. Sharpe, 1978), 458–459. В ещё одном фрагменте Мур отмечает: «То, что является или кажется неизбежным, заодно должно быть каким-то образом справедливым» (Ibid., 64). Мур, как обычно, настолько щепетильно подбирает доказательства, фальсифицирующие гипотезу, что его смелое утверждение несколько смягчается при анализе конкретных примеров, которые он приводит. Появление во втором предложении приведённого выше фрагмента таких уточнений, как «некоторые» и «в какой-то степени», более точно выражает позицию Мура, чем последнее предложение. Стоит отметить, что единственное основание, которое Мур приводит для трансформации неизбежного в «справедливое», напоминает аргументацию Хоггарта, – а именно речь идёт о желании жертв каким-то образом избежать постоянных психологических терзаний от жизни в невыносимой ситуации, которую, тем не менее, нужно терпеть.

572

Frances Fox Piven and Richard A. Cloward, Poor People's Movements: Why They Succeed, How They Fail (New York: Vintage, 1977), 6.

573

Можно было бы ожидать подобных выводов от учёных консервативного толка, если бы не то обстоятельство, что сама рассматриваемая проблема требует предварительного опознания ситуаций, которые можно описать как сопровождаемые эксплуатацией. Особым соображением для подборки приведённых фрагментов различных работ было то, что всех соответствующих авторов можно охарактеризовать как учёных левого толка, которые разрабатывают социалистическую проблематику в широком смысле. Этот общий процесс во многом соответствует тому, что имел в виду Бурдьё, утверждая, что «всякий установленный порядок склонен производить… натурализацию собственного произвола» – эффект, порождаемый отчасти «ощущением границ» и «ощущением реальности» (Bourdieu, Outline, 164).

574

Ibid., 77 [В русском переводе «Практического смысла» (с. 104) соответствующий фрагмент выглядит следующим образом: «Наиболее невероятные практики исключаются ещё до какого-либо рассмотрения как немыслимые посредством того непосредственного подчинения порядку, который заставляет делать из нужды добродетель, т. е. отказываться от невозможного и хотеть неизбежного»; при этом Бурдьё определяет нужду, ставшую добродетелью, важнейшим для своей социологии термином «габитус» – прим. пер.].

575

См., например, Maurice Godelier, «Fetishism, Religion and Marx's General Theories Concerning Ideology», in Maurice Godelier, Perspectives in Marxist Anthropology, trans. Robert Brain, Cambridge Studies in Social Anthropology, No. 18 (Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1977), 169–185.

576

Например, Аберкромби, Хилл и Тернер в своём анализе «бездействия» английского рабочего класса в течение нескольких десятилетий после 1850 года не обнаруживают никаких свидетельств результативной индоктринации или нормативного одобрения – скорее, происходило «фактическое» принятие «экономического порядка капитализма и его социальной организации, в основе которой лежит классовое разделение» (Abercrombie, Hill, and Turner, Dominant Ideology Thesis, 122). Джон Гавента в своём исследовании шахтёров Аппалачей также обнаруживает установку на смирение и даже деморализацию. Однако эта установка, отнюдь не будучи свидетельством идеологической гегемонии или одобрения, «не является иррациональной… Она была постепенно внушена исторически посредством повторяющегося опыт неудач» (John Gaventa, Power and Powerlessness: Quiescence and Rebellion in an Appalachian Valley (Urbana: Univ. Of Illinois Press, 1980), 254). Наконец, подчинение и легитимность последовательно различаются в детальном исследовании Альера, посвященном сельскохозяйственным труженикам Андалусии: «Андалусские трудящиеся предпочитают поведение, совместимое с сохранением системы латифундизма и основанной на ней социальной структуры, однако у них также имеются ценности, которые способны привести к поведению, несовместимому с её сохранением. То, что трудящиеся не берут эти формы поведения на вооружение, связано с наличием механизмов контроля, который представляет собой не социальные санкции, вытекающие из системы ценностей агрогородка, а политический контроль, осуществляемый из столицы провинции и из Мадрида; кроме того, отсутствие такого поведение связано с тем, что работники со страхом вспоминают времена после 1936 года[Имеются в виду события Гражданской войны в Испании. Андалусия была одним из первых регионов страны, который капитулировал перед франкистами: последний оплот республики на юге Испании, город Малага, пал в феврале 1937 года. Владельцы крупных земельных владений, формировавшихся в Андалусии ещё начиная со средних веков, в дальнейшем выступали одной из главных опор режима Франко – прим. пер.]» (Alier, Labourers and Landowners in Southern Spain, 314–315).

577

Именно такое внимание к повседневности и порождает представление о том, что традиционные социальные структуры принимаются в порядке фатализма (резеки на малайском языке). Разумеется, нет никаких сомнений в том, что на практике адаптация к обстоятельствам, которые невозможно изменить (по меньшей мере в краткосрочной перспективе), навязывается принудительно. Однако, как будет показано ниже, это не основание для умозаключения, что здесь надо ставить точку.

578

Сознаю, что ни один социальный контекст не является совершенно свободным от властных отношений. К тому же мнения, выражаемые теми, кто лишён власти, зачастую не выходят за рамки мнений людей с таким же статусом. Никакого «истинного» репертуара высказываний в смысле репертуара, полностью свободного от ограничений, не существует. Поэтому здесь мы сравниваем относительные степени ограничений.

579

Точно так же работники из Андалусии нечасто обсуждают тему репайто (распределения земель), хотя когда-то давно это было реальным сценарием и до сих пор считается единственным справедливым решением проблемы неравенства.

580

Здесь можно на какое-то время вынести за скобки тот факт, что нередко именно действия подчинённых классов могут оказывать влияние на формирование новых возможностей, в том числе зачастую и тех, которые не предвидели непосредственные акторы.

581

Ещё один способ сформулировать данную проблему предполагает сосредоточение на неизбежной двойственности – или множественности – сознания подчинённого класса. Как мы уже видели на примере Хамзаха и других бедняков, значительная часть повседневной борьбы за выживание включает необходимость прибегать к нормативной системе господствующего класса – угодливости, почтительности, подобострастно-вежливым формам обращения и т. д. В то же время почти всегда обнаружатся и ценности, действующие за кулисами, которые могут противоречить подобным позам. И всё же не вполне оправданно рассматривать первый набор ценностей как просто неискренние позы, а второй – как истину. В ситуациях, когда отправление власти носит вполне всепроникающий характер, сфера закулисного дискурса может быть ограничена укромными уголками и закоулками социальной жизни, в результате чего формулы для действия, навязываемые элитами, становятся гегемонистскими на практике. Арнольд Стрикон, описывая один агрогородок в Аргентине, отмечает, что у гаучо имеется два набора терминов стратификации: один из них полностью сформулирован на языке патронажа, а другой имеет классовую основу. Однако доминирует в повседневной жизни в локальном контексте первый из них, определяя как объяснения, так и замыслы действий представителей низшего класса. Второй набор терминов более уместен для редких случаев выборов регионального и национального уровня. Наблюдатель мог бы сделать правдоподобный вывод, что здесь доминирует традиционное клиентелистское сознание, однако такое умозаключение было бы попросту равносильно наблюдению господства ситуационного контекста, актуального для этого стиля действий. Если бы ситуационный контекст, актуальный для классового дискурса, проявлялся чаще, то же самое произошло бы и с классовой терминологией и классовыми действиями. В таком случае мы бы наблюдали не столько изменение сознания как такового, сколько сдвиг относительной частоты ситуационных контекстов, актуальных для одного стиля действий, в отличие от другого. См.: Arnold Strickon, «Folk Models of Stratification, Political Ideology, and Socio-cultural Systems», Sociological Review Monographs, No. 11 (1967), 93-117.

582

Moore, Injustice, 464.

583

В своём анализе Мур (см.: Moore, Injustice, 64) в значительной степени опирается на следующую работу: Bruno Bettelheim, The Informed Heart: Autonomy in a Mass Age (Glencoe, 111.: Free Press, 1960) / Беттельхейм Б. Просвещённое сердце. Автономия личности в тоталитарном обществе. Как остаться человеком в нечеловеческих условиях. M.: МИФ, 2024. О том, как различные формы морального и организованного сопротивления могут произрастать в чуть менее жестоких условиях, см.: Emmanuel Rigelblum, Notes From the Warsaw Ghetto, trans. Jacob Sloan (New York: Schocken, 1974).

584

Вероятно, это в особенности характерно для психиатрических учреждений и тюрем для гражданских лиц, где по меньшей мере присутствует идеология, утверждающая, что эти организации функционируют в конечном итоге во благо тех, кто там пребывает. Однако даже здесь контроль не является тотальным, а сопротивление имеет явный характер. См., например, следующие работы: Erving Goffman, Asylums (New York: Anchor Books, Doubleday, 1961) / Гоффман Э. Тотальные институты: очерки о социальной ситуации психически больных пациентов и прочих постояльцев закрытых учреждений. М.: Элементарные формы, 2019 и Jack Henry Abbot, In the Belly of the Beast (New York: Vintage, 1982).

585

Часто отмечается, что такая автономия является не просто дисфункцией контроля, а необходима для самого функционирования того или иного института.

586

Господствующий класс может прилагать усилия для того, чтобы наводнить это социальное пространство шпионами. Эффект их присутствия может заключаться не столько в той информации, которую они доложат, сколько в том, что сам страх перед этими соглядатаями способен нейтрализовать потенциальную сферу автономного дискурса.

587

Таким образом, заметные преимущества для классовой мобилизации имеются в деревне с однородным классовым составом, подчинённой одному землевладельцу, который проживает в каком-нибудь другом месте. Эти преимущества не ограничиваются тем обстоятельством, что все жители такой деревни находятся в более или менее одинаковом материальное положении – помимо этого, у них имеется сфера автономного дискурса, границы которой совпадают с границами самой деревни.

588

Изобретательные психологические эксперименты предоставляют достаточно материалов для вывода, что сопротивление господству заметно возрастает, как только появляется малейшая возможность социальной поддержки такого сопротивления со стороны равных по статусу. См.: Stanley Milgram, Obedience to Authority: An Experimental View (New York: Harper & Row, 1974), 116–121 / Милгрэм С. Подчинение авторитету. Научный взгляд на власть и мораль. М.: Альпина нон-фикшн, 2016.

589

Joan P. Mencher, «On Being an Untouchable in India: A Materialist Perspective», in Beyond the Myths of Culture: Essays in Cultural Materialism, ed. Eric B. Ross (New York: Academic, 1980), 261–294.

590

Genovese, Roll, Jordan, Roll. 58.

591

Gerald W. Mullin, Flight and Rebellion: Slave Resistance in Eighteenth-Century Virginia (New York: Oxford Univ. Press, 1972), 100.

592

В этом рассуждении Скотт пытается найти выход из тупика, в который зашли дискуссии о механизмах смены социально-экономических макроформаций («способов производства») в рамках ортодоксального марксизма к концу 1970-х годов. Серьёзным прорывом в обсуждении этой проблематики, заставившим существенно пересмотреть роль исторического детерминизма (а в какой-то степени и неизбежности) в таких трансформациях, стало появление концепции «капитализма поневоле» Ричарда Лахмана, который продемонстрировал значительную роль цепочек непредвиденных обстоятельств в переходе от феодализма к капитализму. См.: Лахман Р. Капиталисты поневоле. Конфликт элит и экономические преобразования в Европе раннего Нового времени. М.: Территория будущего, 2009 – прим. пер.

593

Jean-Paul Sartre, Being and Nothingness (London: Methuen, 1957), 434–435, цит. в: Bourdieu, Outline, 74 [В существующем русском переводе трактата Сартра «Бытие и ничто», выполненном В. И. Колядко (М.: Республика, 2004. С. 446), этот фрагмент выглядит так: «Поэтому здесь нужно изменить общее мнение и признать, что не длительность ситуации или страданий, которые она вызывает, является мотивом для понимания другого положения вещей, где будет лучше всем; напротив, начиная с того дня, когда мы смогли постигнуть другое положение вещей, новый свет падает на наши мучения и страдания, и мы решаем, что они невыносимы»].

594

См.: Scott, «Protest and Profanation», 224–242.

595

Имеется в виду несколько месяцев, известных в истории Французской революции как период «Великого страха», когда крестьяне, узнав о взятии Бастилии в Париже, принялись грабить и жечь имущество сеньоров без масштабных репрессивных санкций со стороны властей – прим. пер.

596

Marc Bloch, French Rural History: An Essay on Its Basic Characteristics, trans. Janet Sondheimer (Berkeley: Univ. of California Press, 1970), 169.

597

Norman Cohn, The Pursuit of the Millennium (London: Seecker & Warburg, 1957), 32.

598

Бирманские и индонезийские примеры см. в следующих работах: Е. Sarkisyanz, Buddhist Backgrounds of the Burmese Revolution (The Hague: Martinus Nijhoff, 1965) и Sartono Kartodirdjo, Protest Movements in Rural Java: A Study of Agrarian Unrest in the 19th and Early 20th Centuries (Singapore: Institute of Southeast Asian Studies, 1973).

599

В прошлом немало милленаристских сект встраивались в социальную структуру в виде более или менее оседлых сообществ уездного масштаба, которые стремились либо вести свою жизнь в относительной изоляции от остального общества, либо преобразовывать мир одним лишь собственным примером благочестия и т. д. Мирный исход для таких сект, по-видимому, зависит от отношения к ним государства как минимум в той же степени, что и от её исходных верований.

600

Judith Nagata, The Reflowering of Islam: Modern Religious Radicals and Their Roots (Vancouver: Univ. of British Columbia Press, forthcoming), chaps. 3, 6.

601

A. J. Stockwell, British Policy and Malay Politics during the Malayan Union Experiment, 1945–1948, Malaysian Branch of the Royal. Asiatic Society, Monograph No. 8 (Kuala Lumpur: Art Printing Works, 1979), 151–161.

602

В Малайзии редкий месяц обходится без газетных сообщений о правоохранительном преследовании какого-нибудь религиозного проповедника, обвиняемого в распространении лжеучений. В 1979 году один из таких проповедников, мусульманин из Камбоджи, повёл своих учеников на штурм полицейского участка в штате Паханг.

603

Вера в неуязвимость, порождаемую как магическими средствами, так и с помощью божественного волеизъявления, является стандартной особенностью большинства милленаристских практик. Кроме того, эта вера выступает иллюстрацией последнего – ключевого – элемента отрицания неизбежности. Эффект идеологии милленаризма заключается в отрицании не только конкретного социального порядка как такового, но и той самой силы, которая служит для его поддержания в устойчивом состоянии. Разумеется, добыть неуязвимость на уровне религиозной идеологии и на практике – это, увы, совершенно разные вещи, о чём свидетельствует трагическая судьба подавляющего большинства тех, кто присоединялся к восстаниям под знамёнами миллленаризма.

604

Проблематичен и сам термин «гегемония», поскольку зачастую он подразумевает, что гегемонистская идеология является творением исключительно элиты, тогда как в действительности она всегда порождается предшествующей борьбой и компромиссами, которые постоянно проверяются и уточняются. Свет на эту проблему проливает рассмотрение «контрапунктов» в работе: W. F. Wertheim, Evolution or Revolution (London: Pelican Books, 1973).

605

Gramsci, Selections, 161 / Грамши. Тюремные тетради. С. 149.

606

В этом же разделе «Тюремных тетрадей», рассуждая в особенности о государстве, Грамши делает похожее замечание по поводу господствующих идеологий: «[Побеждающая партия порождает], помимо единства экономических и политических задач, также духовное и нравственное единство, ставя все вопросы, вокруг которых кипит борьба, не в корпоративном плане, а в плане „универсальном“ и добиваясь таким образом гегемонии основной социальной группы по отношению к ряду других зависимых групп… То есть интересы доминирующей группы конкретно сочетаются с общими интересами зависимых групп. Государственная жизнь рассматривается при этом как процесс, в результате которого постоянно образуются системы непрочного равновесия между интересами доминирующей группы и интересами зависимых групп… В подобных системах равновесия интересы доминирующей группы превалируют, но лишь до определённой границы, то есть не настолько, чтобы удовлетворять мелкие экономико-корпоративные интересы» (Gramsci, Selections, 181–182 / Грамши. Тюремные тетради. С. 169). Таким образом, ключевая функция господствующей идеологии заключается в дисциплинировании элит, с тем чтобы их краткосрочные интересы не ставили под угрозу стабильность социального порядка в целом.

607

См. в этом контексте рассмотрение Гидденсом борьбы рабочего класса за универсализацию того, что исходно выступает «секционными» интересами буржуазии: Giddens, Central Problems, 193ff.

608

В данном случае понятие гегемонии, на мой взгляд, вновь демонстрирует недостаточную рефлексивность, поскольку и «компромисс», и «жертвы экономико-корпоративного характера», о которых писал Грамши, в той же степени достигаются при помощи сопротивления и борьбы, что и осуществляются или навязываются элитой. Иными словами, борьба подчинённых классов помогает определить, какой именно компромисс сделает возможным согласие.

609

См., например, следующую работу: Frank Parkin, Class Inequality and Political Order (New York: Praeger, 1971), 72-102. Уиллис (Willis, Learning to Labour, ПО) сделал бы куда более смелое заявление: если бы господствующий класс действительно преуспел в насаждении господствующей идеологии, то он столкнулся бы с гораздо большей яростью и инакомыслием рабочего класса. В частности, Уиллис утверждает, что если бы дети английского рабочего класса верили в то, чему их учили в школе (например, в то, что результатом хорошей успеваемости в классе и следования школьным правилам станет восходящая социальная мобильность в трудовой карьере, где вознаграждение приносят компетенции и навыки), то в дальнейшем они бы ощущали себя куда более жестоко обманутыми. Иными словами, Уиллис делает неявное утверждение, что для социальной стабильности и принятия правил игры требуется, чтобы идеология школы была не в состоянии производить впечатление на молодёжь из рабочего класса. Та рабочая молодёжь, которая доставляет наибольшие проблемы для школьного начальства, действительно начинает свою трудовую карьеру с совершенно циничными настроениями, но при этом без устремлений, которые могут оказаться обманутыми ожиданиями. На мой взгляд, работа Уиллиса «Приучение к труду» является лучшим из ныне доступных исследований гегемонии в любом контексте.

610

Термин «реально существующий социализм» взят из книги Рудольфа Баро «Альтернатива в Восточной Европе», см.: Rudolf Bahro, The Alternative in Eastern Europe, trans. David Fernbach (London: Verso, 1981)[Рудольф Баро (1935–1997) – политический диссидент и философ-самоучка из ГДР, разработавший собственную концепцию «реального социализма», работая на управленческих постах крупных промышленных предприятий. Идеи Баро, навеянные знаменитой книгой Карла Виттфогеля «Восточный деспотизм», во многом созвучны работам таких критиков коммунистической номенклатуры, как диссиденты из этого «нового класса» Милован Джилас и Михаил Восленский – прим. пер.].

611

См. готовящуюся к изданию книгу о «Солидарности» Романа Лабы. Остающаяся в рамках гегемонии социалистическая критика жизни трудящихся в Венгрии представлена в примечательной работе Миклоша Харасти «Рабочий в государстве рабочих», см.: Miklos Haraszti, A Worker in a Worker's State, trans. Michael Wright (New York: Universe Books, 1978).

612

На эту тему см., например, следующие работы: Abercrombie et al., Dominant Ideology Thesis, 17; Richard Hoggart, Uses of Literacy и Charles Sabel, Work and Politics: The Division of Labor in Industry (Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1982).

613

Томас Матисен в своём прекрасном исследовании заключённых одной тюрьмы в Норвегии подчёркивает, что на практике между ними, людьми, равными по статусу, присутствует незначительная солидарность, но в то же время широко распространена установка на «выискивание недостатков». Под этим Матисен подразумевает готовность заключённых хвататься за нормы, продвигаемые самим тюремным персоналом, и на каждом шагу обвинять его в нарушении собственных же стандартов. В этом случае прогрессивная (патерналистская?) идеология тюремного начальства предоставляла эффективное «сырье», служившее интересам заключённых. Заключённые постоянно настаивали на равенстве «по умолчанию», автоматической реализации прав, правилах, основанных на продолжительности срока заключения, и установленных минимальных требованиях по профсоюзной линии, тогда как сотрудники тюрьмы стремились поддерживать меры контроля по собственному усмотрению в соответствии с тем, как это делало бы их руководство. См.: Thomas Mathiesen, The Defenses of the Weak: A Sociological Study of a Norwegian Correctional Institution (London: Tavistock, 1965).

614

См.: Moore, Injustice, 508 и 84, а также: James С Scott, The Moral Economy of the Peasant: Subsistence and Rebellion in Southeast Asia (New Haven: Yale Univ. Press, 1976), chap. 6. В этом контексте интересно, что в царской России православных священников время от времени избивали крестьяне, когда урожай, находившийся под ритуальной защитой представителей церкви, не задавался.

615

Gramsci, Selections, 419, 421, курсив добавлен / Грамши А. Тюремные тетради. В 3 ч. Ч. 1. М.: Политиздат, 1991. С. 149, 151.

616

Ibid., 327 / Грамши. Тюремные тетради. С. 10.

617

Moore, Injustice, 351. Честь побороться за такое определение выпала и недавним событиям в Польше.

618

Ibid., 340.

619

Ibid., 351–352[Фактически Мур в этом фрагменте формулирует новую теорию революций, где, в отличие от марксизма-ленинизма, происходит смещение акцента с активности народных масс на действия элит; одним из ключевых создателей этой теории была ученица Мура Теда Скочпол – прим. пер.].

620

Ibid., 273. См. также: Е. Р. Thompson, The Making of the English Working Class (New York: Vintage, 1966), 168.

621

Moore, Injustice, 369.

622

Что касается русского крестьянства, то его действия были, конечно же, весьма радикальны – захваты земли и поджоги домов дворян и чиновников. Однако цели крестьян были весьма скромными и местечковыми. Согласно одной из оценок, «пока разнообразные элиты в столице дискутировали по конституционным и политическим вопросам, крестьяне формировали собственный политический порядок в сельской местности… Национальный уровень их совершенно не интересовал – альтернативой для них было нечто совершенно иное, чем просто новая версия современного централизованного государства… Петроград вполне мог стать центром политического национального государства, однако крестьяне бойкотировали такой вариант и писали сценарий для собственной постановки» (John H. Kress, The Political Consciousness of the Russian Peasantry, Soviet Studies 31, no. 4 (October 1979): 576). 87.

623

Moore, Injustice, 370.

624

Эти наказы, собранные незадолго до революции, представляли собой, по сути, списки жалоб и требований от каждого департамента Франции. Поскольку наказы писались представителями местных элит, они не вполне отражали мнение масс, хотя в силу этой причины можно утверждать, что наказы представляли собой нечто более близкое к последующей программе буржуазной революции. На деле же практически все наказы были посвящены локальным проблемам; в подавляющем большинстве этих документов подразумевалось сохранение феодализма и содержались требования лишь его донастройки (например, ограничения охотничьих прав сеньоров, введение единой системы мер и весов, прав на лесные угодья, ограничения жалований кюре). Ни в одном из наказов за пределами Парижа не было ни намёка на доктрину народного суверенитета, а в большинстве из них требования аргументировались отсылками к обычаям. Как заключает один историк, «из этого следует, что революционные умонастроения, выраженные в Декларации прав человека и декретах 1789–1791 годов, были порождением, а не причиной кризиса, начавшегося в 1787 году» (George V. Taylor, Revolutionary and Non-Revolutionary Content in the Cahiers of 1789: An Interim Report, French Historical Studies 7, no. 4 (Fall 1972): 501[Наиболее исчерпывающим на сегодняшний день историко-социологическим исследованием Французской революции, основанным на анализе наказов 1789 года, является работа Джона Маркоффа «Отмена феодализма» (см.: John Markoff, The Abolition of Feudalism: Peasants, Lords, and Legislators in the French Revolution, Penn State University Press, 1996) – прим. пер.].

625

В данном случае остаётся актуальной дискуссия между Розой Люксембург и Лениным[Речь идёт об оценке Розой Люксембург характера пролетарской революции и, в частности, о её позиции по отношению к крестьянству. Дьёрдь Лукач в «Критических заметках к брошюре Розы Люксембург „Русская революция“» (1922) приводил следующую цитату из этой работы: «Социалистическое правительство, придя к власти, должно, во всяком случае, сделать одно: взяться за осуществление мер, ведущих к созданию соответствующих основополагающих предпосылок последующей социалистической реформы аграрных отношений; по крайней мере оно должно избегать всего, что могло бы стать преградой на пути к этим мерам». Люксембург, добавляет Лукач, «порицает Ленина и большевиков, которые, по её мнению, этого не сделали и даже сделали нечто противоположное этому» (см.: Грамши А. Наука политики; Лукач Д. Как управлять народом. М.: Алгоритм, 2020. С. 382) – прим. пер.], однако оба они, на мой взгляд, не оценили возможных радикальных последствий умеренных требований рабочего класса или крестьянства. См.: Kathy E. Ferguson, Class-Consciousness and the Marxist Dialectic: The Elusive Synthesis, Review of Politics 42, no. 4 (October 1980): 504–532.

626

Eric Hobsbawm, Peasants and Politics, Journal of Peasant Studies 1, no. 1 (October 1973): 12.

627

Moore, Injustice, 476.

628

См. также: Bourdieu, Outline, 164–171.

629

Gramsci, Selections, 178, 334.

630

Raymond Williams, Problems in Materialism and Culture: Selected Essays (London: New Left Books, 1980), 259.

631

Создание современного государства оказало множество столь же разрушительных воздействий на местечковые порядки и может быть рассмотрено аналогичным образом.

632

См., например, анализ взглядов Коббетта в работе: Thompson, The Making of the English Working Class, 761.

633

Alier, Labourers and Landowners in Southern Spain, 93–94.

634

Moore, Injustice, 459.

635

George Orwell, The Road to Wig an Pier (London: Left Book Club, 1937), 173, 176–177. Оруэлл Дж. Дорога на Уиган-Пирс, в: Оруэлл Дж. Славно, славно мы резвились. Фунты лиха в Париже и Лондоне. Дорога на Уиган-Пирс. Памяти Каталонии: повести. Пер. с англ. В. Домитеевой, В. Бернацкой. М.: Издательство ACT, 2023. С. 389, 392.

636

Georg Lukacs, History and Class Consciousness: Studies in Marxist Dialectics, trans. Rodney Livingstone (Cambridge: MIT Press, 1971), 59, курсив в оригинале / Лукач Д. История и классовое сознание, в: Лукач Д. История и классовое сознание. Хвостизм и диалектика. Тезисы Блюма (фрагменты). М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2018. С. 71.

637

Напоследок приведём ещё одно высказывание Оруэлла: «Для левой партии, находящейся у власти, самым серьёзным противником всегда является её собственная предшествующая пропаганда» (Sonia Orwell and Ian Angus, eds., The Collected Essays, Journalism, and Letters of George Orwell, vol. 1 (New York: Harcourt, Brace, 1968), 515).

638

Всё это, конечно же, подразумевает, что среднее количество человек на одно домохозяйство не увеличилось. Для такой гипотезы есть уверенные основания, поскольку все данные указывают на то, что этот показатель для домохозяйств – даже в сельской местности – сокращается.

639

В работе S. Jegatheesan, Land Tenure in the Muda Irrigation Scheme, MADA Monograph No. 29 (Alor Setar: MADA, 1976), 26 отмечается, что сельское население в регионе Муда с 1957 по 1970 годы росло годовыми темпами всего 1,54 %, тогда как в целом по Малайзии динамика прироста населения за тот же период составила 3,1 %.

640

В двух из этих случаев после смерти одного из супругов вдова или вдовец перебирались в близлежащий пондок, находившийся в городе Ян. Как в этих, так и во многих других случаях пондок представлял собой не только центр религиозного образования, но и своеобразный исламский дом престарелых, где пожилые люди проходят духовную подготовку к смерти.

641

В тех случаях, когда сын или младший брат, проживавший в том или ином домохозяйстве, зачислялся в переселенцы на ранчанган и уезжал, это домохозяйство сохранялось в переписях населения как 1967, так и 1979 годов. В силу этой причины количество людей, переселившихся на государственные плантации, было больше, чем число семей, выбывших по итогам переписи 1979 года. Кроме того, в двух случаях лица, прошедшие отбор по программам переселения, решили не использовать эту возможность.

642

Привлекательность переселения на ранчанган настолько велика, что за 18 месяцев моего пребывания в Седаке заявки на участие в таких программах подали как минимум 12 жителей деревни. Половина из них принадлежала к бедным семьям и рисковала потерять значительную сумму (как правило, 200 ринггитов), необходимую для подачи заявки.

643

Вот описание этих особых случаев: 1) бывший сотрудник железных дорог Малайзии, который родился в Седаке и решил поселиться там, выйдя на пенсию; 2) лавочник, открывший свою точку рядом с главной дорогой; 3) вдова, переехавшая из своего старого дома в дом поменьше, где она живёт со своей племянницей, которая ещё учится в школе.

644

Площадь земель, находящихся в собственности у этой группы, значительно ниже средних показателей по деревне, однако это вполне ожидаемо, поскольку мало кто из её представителей находится в том возрасте, когда можно рассчитывать на получение земли в наследство. Обычная практика выглядит следующим образом: право собственности на землю фактически не переходит детям до того момента, пока не умрёт отец, а когда крестьянин по причине возраста перестаёт активно работать на земле, он, скорее всего, сдаст её в аренду своим детям.

645

Крестьянин, располагающий значительной площадью земли, иногда может сдавать в аренду своему сыну больше земли, чем тот унаследует. Скорее всего, так произойдёт в том случае, когда другие сыновья этого крестьянина ещё малы, чтобы заниматься сельским хозяйством, либо обзавелись работой, которая не позволяет им обрабатывать землю. Когда земля в конечном итоге будет унаследована, эти несовершеннолетние и не занимающиеся сельским хозяйством сыновья, как правило, получат полноценную долю в собственности. Из новых домохозяйств Седаки только четыре человека могли рассчитывать унаследовать больше земли, чем они обрабатывали в текущий момент, а площадь дополнительных земель, которые им предоставлялись, составляла менее шести релонгов.

646

Brian Fegan, The Establishment Fund of Peasants and Population Increase in Central Luzon: Changing Class Structures (Paper presented at Second Conference of the Asian Studies Association of Australia, University of New South Wales, Sydney, May 15–19, 1978).

Content

Джеймс Скотт
Оружие слабых
Повседневные формы крестьянского сопротивления

Предисловие переводчика «Оружие слабых» в антураже глобальной смерти деревни

Предисловие

Глава 1 Малокалиберный огонь в классовой войне

Глава 2 Типичная эксплуатация, типичное сопротивление

Глава 3 Ландшафт сопротивления

Глава 4 Седака, 1967–1979 годы

Глава 5 История глазами победителей и проигравших

Глава 6 Растяжимая правда: идеология в действии

Глава 7 По ту сторону словесной войны: осторожное сопротивление и расчётливый конформизм

Глава 8 Гегемония и сознание: повседневные формы идеологической борьбы

Приложение А

Приложение В

Приложение С

Приложение D

Приложение Е

Иллюстрации

Примечания