Владимир Бутенко

На доблесть и на славу

© Бутенко В.П., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

* * *

…Ай да случилась у нас перепалушка

Со правого она флангу:

Взвивалася пулечка да свинчатая

Середи круга казачьего.

Попала пулечка да свинчатая

Середи полка в полковничка.

Ай, закричал наш молодой полковничек:

«Ей да, стойте, стойте, мои малолеточки,

Стойте вы, не робейте.

Свинцу, пороху, мои малолеточки,

Ну, никак вы не жалейте.

Как на матушке на святой Руси

Свинцу, пороху достанет.

А вас, молодцев, да на Тихом Дону,

А вас, молодцев, не станет…

Походная казачья песня

Подвигом добрым я подвизался, течение совершил,

Веру сохранил; а теперь готовится мне венец правды,

который даст мне Господь, праведный судия, в день оный…

Второе послание к Тимофею св. апостола Павла

Часть первая

1

В ночь под Крещение – снеговеям наперекор – потянуло кавказским ветром. Мороз сдал. Гривастые косяки тумана разбрелись по степи, споро собрался по-вешнему шалый дождь. Но порывистый южак[1] поддал тяги, разрывая облака и оголяя звездный шлях, – и почти в одночасье пожаловала на Дон разгульная сваха – ростепель! Ударила по струнам своей звонкой балалайки – отозвалась по хутору капель; опахнула улицы разлетистой юбкой – пустились деревья в пляс, сбрасывая белые папахи, а с крыш стал сползать обрыхлевший снеговой наслуз; согрела дыханием поля – загомонили ручьи, могуче и нежно поднялся дух истомившейся по материнству казачьей земли.

С рассветом распогодилось. Дымчатым орлиным крылом разметнулась синева, оттеснив вдаль вороха туч, – и празднично воссияло утро, в радужье сосулек и капельного бисера, искрящегося на кончиках ветвей, тихое-претихое, тонко овеянное свежестью примокшего сена во дворах да горчавинкой белоталовой коры. Кочета, уцелевшие при недавнем обходе фельдкоманды, учинили перекличку, довершая иллюзию покоя и безмятежности. И так умиротворяюще славно было под солнышком в этот час, что прихожане, отстояв литургию, не торопились по хатам, теснились на паперти и в церковном дворике, сочувственно слушали друг друга и вздыхали, щурясь на небо и кресты куполов, на майдан, затопленный золотистой лужей. Казалось, весь мир окроплен добротворной водою, обновленно освятился, подвластный Всевышней милости…

Но в предвечерье по топкому большаку в селение казачье вверглась колонна немецких танков, пронизала крайнюю улицу насквозь и устремилась по направлению к Ростову, – прочь от фронта. За головной группой следовал авангард танкового полка, – разгонисто и неисчислимо. От лязга гусениц омертвел хутор, – лишь дрожали стены куреней да стонала земля. До времени стемнело от завесы выхлопных газов. Но и во мгле чудища, с пучеглазыми фарами, ломились и ломились неведомо куда и по чьей воле…

Догадки хуторян рассеялись уже на следующий день, когда потащились полевые части и конница. Как божилась Торбина Матрена, у которой останавливались на роздых кавалеристы, лишь один из них был фриц, а другие – доподлинные казаки, даже бранившиеся на свой манер. И якобы толстуха подслушала, как «бывшие наши» костерили и Сталина, и Гитлера, и сетовали, что «фронт по швам треснул».

Вскоре обежал хутор Ключевской не менее диковинный слух: будто бы старому Шаганову, пребывавшему на смертном одре, секретный гонец привез вознаграждение от немецкого генерала за службу убиенного сына Степана и еще какой-то пакет, чудодейственно исцеливший Тихона Маркяныча. Очевидцем этого выдавал себя дед Дроздик, дескать, гостивший у приятеля поздним вечером, когда явился нарочный. Ему мало кто верил, зная склонность конюха к нелепым выдумкам. Но сосед Шагановых, Матюха Горловцев, подтвердил, что видел, как подъезжал к ним неизвестный всадник, то ли в немецкой, то ли в казачьей форме. Колесом покатились домыслы.

А в действительности было так: прискакавший из Новочеркасска урядник за шиворот вывел деда Дроздика из куреня, не стерпев его пьяного словоблудия, мешавшего разговору с хозяевами. Обиженный конюх, обуреваемый любопытством, подкрался к окну, заглянул и – не поверил глазам! Болящий Тихон, бледный, исхудалый, седой бородой напоминавший библейских старцев, не просто поднялся на ноги, а, пританцовывая, ходил вдоль стола, в зыбком освещении керосинки, и прижимал к груди тетрадный листок. Полина Васильевна преграждала свекру путь, пыталась остепенить. Ее сноха Лидия сидела за столом, понурив голову. Дюжий казачина в расстегнутом полушубке, из-под которого поблескивали пуговицы немецкого мундира, взасос угощался из кувшина сливовой брагой, опробованной ранее конюхом. А Тихон Маркяныч, в исподнице и кальсонах, привидением кружил по горнице, и только немощь понудила его передать бумаженцию Лидии, придвинувшейся к лампе. Дроздик метнулся к надворному окну, чтобы расслышать голос чтицы, но поскользнулся на ледяной кочке и животом пробороздил лужину. По дороге домой конюх завернул к Торбихе, выклянчил рюмку самогона. А после, захмелев, ошарашил живущую у него племянницу, балагурку себе под стать, небылицей о несметном богатстве односума.

Спозаранку казаки были оповещены о сборе возле управы. И хотя стариков не приглашали, явились и они. И опять конюх понес такую околесицу о «Тишкином богачестве», что хуторцы недоверчиво ухмылялись и одергивали «баландиста». Между тем самого старосту Шевякина вызвали к фельдкоменданту в станицу, и казаки, подождав битый час, наполовину разбрелись. Самые терпеливые и словоохотливые сгрудились во дворе, на солнцегреве.

– Да-а, ребяты, теперича мы Шагановым не чета, – талдычил дед Дроздик, сокрушенно тряся бороденкой. – Богатеями стали! Тольки золотом человека, как молвится, не окупишь. А ну, – сына потерять. Да такого как Степан!

– Не того, кого надо бы, подстерегли, – вздохнул кузнец Стрюковский, клешнятой лапой сдвигая шапку на затылок. – Об нас радел и старался. Заступником был!

– Да и при Степке дюже не кохались! – перебил угрюмый и тощий, лисовину в масть, Прокопий Колядов. – Как ни ряди, а немчуре служил. При моем инвалидском здоровье за единое словцо арестовали, а он пальцем не шевельнул. Цельный месяц на элеваторе мешки пырял[2].

– А на кой хрен Гитлера матюкнул? – осадил дед Корней, стукнув посошком. – Какой от богохульства прок?

– Дюже за Степушку обидно, – подпустил дрожи в голосе Дроздик и махнул рукой. – Не хотел разглашать, да признаюсь! Как уезжал Степан на съезд, обнялись мы, а он и гутарит: «Коли приключится со мной беда, ты, Герасим Митрич, не робей, а бери всю власть в узду. Атаманствуй! Одна надежа на тобе…»

– Хорош, Дроздик, трепаться! Будя! – обозлился Прокопий и глянул по сторонам. – Не до смеху… Кто знает: зачем нас староста созвал? Надо думать, неспроста… Нонче, перед зорькой, вышел я на баз, на корову глянуть. Срок телиться. А издаля, вроде как с Тихорецкой: тах, тадах… То ли самолеты бомбили, то ли пушки.

– И мы с Матюхой слыхали! – заплетающимся языком проговорил Василь Веретельников.

– Значится, фронт подпирает, – рассудил дед Корней. – Скоро партейные вернутся, – зачнут шкуры обратно выворачивать.

– Верно по всем приметам, – поддержал Стрюковский, чадя цигаркой, передаваемой по кругу. – Из полицаев один Батун остался да его дружок. Разбегаются герои!

– Абы нас не касались! – вновь выкрикнул пьяный Василь.

– То-то и оно, что тронут! – возразил Прокопий. – Набегал сваток из Дарьевки, укрытия искал. Заставляют всех, с восемнадцати лет до пятидесяти, записываться в казачьи сотни.

Долгое заледенело молчание. Кузнец дотянул цигарку до кончика и сердито отшвырнул окурок:

– От немцев всего жди… А я никуда не тронусь!

– Твоего желания не спросят! Загребут, а там выкручивайся… – приглушенной скороговоркой отозвался Михаил Наумцев. – Сховатъся надо! За Сукрутой горой есть пещера, все поместимся. Прокоп правильно остерегает: силком поведут.

– Кого силком, а кто сам помчится, – намекнул Прокопий и сам же пояснил: – А как быть Шевякину? Звонареву? Тому же Маркянычу?

– Нашкодили они крепко, по самую репку! – хохотнул Веретельников и осекся, встретив гневный взгляд Ковшарова Филиппа, пришедшего в новой белой папахе и приталенном дорогом полушубке.

– Да и тебе, дядька Васька, не миновать суда! – с ходу завелся красавец Филипп, шевельнув ловко закрученными черными усами. – Кто кресты на церкву водружал? А не ты ли в отряд самообороны первым записался?

– Не кори! Мы все в пушку.

– А ты других не стращай! Придут энкавэдэшники – они разберутся. «Находился в оккупации?» – «Находился». – «К стенке! За непротивление врагу». Я «особистов» повидал.

– Да что ты?! – вскрикнул дед Дроздик, перебирая ослабшими ногами. – Дак всех же тогда… переказнят.

– Бабы новых народят, – успокоил дед Корней, охотник до розыгрышей, и подмигнул Филиппу. – А ежли, скажем, состоял на службе при старосте?

– Расстреливать не станут, – подумав, сказал Филипп и сожалеюще посмотрел на конюха. – Повесят!

– Как так? Что я коням хвосты крутил? – осердился Дроздик. – Брешешь ты, Филька!

И надо же было показаться в проулке Тихону Маркянычу! Он брел к управе, опираясь на палочку. Дед Дроздик замер с округленными глазами. Прокопий дернул за рукав его кожушка, подначил:

– Гляди, миллионщик идет! Должно, по тебе соскучился.

Казаки оживленно раздались, наблюдая за Тихоном Маркянычем и ожидая встречи стариков, обещавшей быть весьма забавной. Но всполошенный выдумщик не желал выяснения истины. Комкая в руках плетку, прошмыгнул за угол каменного здания и – был таков.

Тихон Маркяныч, блестя повлажневшими глазами, приветствовал хуторян с наклоном головы. Ему ответили сдержанно. Он попробовал пошутить, но снова вышло неладно. Необъяснимая отчужденность точно отгородила казаков. За полтора месяца, которые не показывался на людях, Тихон Маркяныч так состарился, что даже неунывающий Наумцев Михаил не сдержал вздоха. Как на колу висела на костистых плечах винцерада[3]. Запавшие щеки, посветлевшие глаза, бородища придавали бывалому казаку отшельническую строголикость. Узнав, что староста в станице, но обещал вскорости вернуться, Тихон Маркяныч высмотрел место на бревне, уложенном на молотильных камнях, присел, привалившись спиной к теплым доскам крыльца.

Его как будто не замечали. Толковали о рыбалке и охоте, спорили о пустяках, делились похабными анекдотами и своими победами над бабами, обсуждали всех волнующее: как покрепче выгонять самогон из свеклы. Но время от времени невольно заходила речь о приближающемся фронте, о предстоящих событиях, – и казаки хмуро поглядывали, косились на отца погибшего атамана. А Тихон Маркяныч безмолвствовал да блаженно жмурился, – все воспринималось с небывалым интересом, все вокруг было так желанно!

Третий день распахнуто голубело небо, вызолоченное по краю солнцем, и отражение его лучей рябило, дробилось в лужах, – отчего по стенам ближних хат пробегали ясноструйные блики. Снег даже в затеньях сочился и густо синел. Всплескивалась в хуторском безбрежии капель. По садам каруселили воробьиные стайки. Веяло с огородов талой свежестью и волнующим запахом чернозема. Меж тем ветерок менял направление, предвещая перемену погоды. И недаром на западе уже кучерявилась темная тучка, опередившая низкую облачную гряду. Похоже, недолго оставалось гостить бродячему зимнему теплу в окрестной степи…

Исподволь Тихон Маркяныч стал прислушиваться к словам казаков. И опечалился. Никто не вспомнил ни о сыне, ни о нынешнем атамане. Каждый твердил о своих нуждах. И, как проскальзывало в разговоре, хуторяне ждали «наших». Впрочем, и он, Тихон Маркяныч, был бы рад приходу красноармейцев. Откажись тогда, на сходе, Степан от атаманства и должности старосты… Взвалил на себя крест во спасение людей – и рухнул под ним! Да и всю родню причислил к прислужникам оккупантов. И таких семей, выходит, по донскому краю множество. Как тогда, в Гражданскую, вдругорядь размежевала война народ! Второй раскол, – еще более губительный, – непримиримо разбороздил донцов, кубанцев и терцев. И это неутешительное открытие повергло Тихона Маркяныча в тягостное раздумье: неужто зря спешил сюда, неужто не прислушаются к нему…

Дед Корней, отлучавшийся в управу еще до прихода односума, вышел на крыльцо с писарем Калюжным и Прокопием. Озадаченный чем-то писарь поднял руку и зычно обратился:

– Братья казаки! За отсутствием атамана дозвольте сделать сообщение. Ввиду того, что Красная Армия подступила близко, дан приказ немецким командованием создать казачьи сотни. А из стариков – охранные дружины.

– А как же оружие? – усмехнулся Филипп.

– Карабины и гранаты нам выдадут, – пообещал Калюжный, часто моргая, точно ослепленный. – Еще дежурства будем нести! Списки мы завтра огласим.

– Расходись, братия лихая! – поторопил Василь Веретельников, стукнув о землю каблуком сапога. – Пора опохмеляться!

– Отставить! Братья казаки, постойте! Как это – расходись?! – выкрикивал Тихон Маркяныч, с трудом поднявшись с бревна. – Я хочу оповестить!

– Что ты, дед, баламутишь? – поморщился писарь, признав старого Шаганова. – Загорелось, что ли?

– Так точно! – воинственно ответил Тихон Маркяныч и перевел сбившееся дыхание. – Я не дюже ходячий, тем более речь держать… Братцы! Мой младший сын Павел прислал с нарочным депеш. Господом богом просит: не оставаться под Советами, а идтить, отступать на Азов либо на Ростов. Прописал, как расправляются чекисты! На Тереке и Кубани многие казаки снялись…

– Любо! Как заправский агитатор, – съязвил Прокопий, задрожавшей рукой расстегивая воротник телогрейки. – Складно ты, дед, плетешь! Нажитое годами бросить на разграбление, а с голой задницей по белу свету скитаться?

– Тобе на аркане не тянут! – урезонил Тихон Маркяныч. – Таким, как ты, закон не писан.

– Нехай снимаются желающие, а наша хата с краю, – подал голос Михаил Наумцев. – Простаки перевелись!

С крыльца валко спустился дед Корней, протянул приятелю ладонь.

– Значится, встал с постели?

– Слава богу, вроде встал. Хвалиться дюже нечем.

– Оно и понятно… Что ж сороковины по Степану зажилил? По-христиански положено отмечать.

– Как же! Бабы пирожки пекли, сдобу. Соседям разносили…

– А чо ж ты, Маркяныч, про богачество скрываешь? – вдруг выкрикнул Прокопий, поощряемый смешками казаков. – Неспроста, стало быть, в агитаторы немецкие пошел.

– На самом деле разбогател? Али Митрич набрехал? – тонко разыгрывал дед Корней, с серьезной миной на лице. – Митрич расписывал тут, как тобе нарочный не только депеш, но и торбу денег привез! За Степана. От германцев, так сказать, подношению.

– Гутарил – сто тысячев! – вставил развеселившийся Василъ.

Тихон Маркяныч наконец сообразил, о чем так горласто спрашивают его, и, бледнея, сурово произнес:

– Бога на вас нет! Нагородить этакое… Ну, встрену я Гераську! Ишо энтого поганца бражкой угощал… Я вам от сердца сказал: присылал Павлуша атаманца упредить беду. А вам – и байдуже! Ну, глядите. Как бы не жалковали!

– Ты, дед Тишка, пыль в глаза не кидай. Не жадничай, – подступил вдруг Прокопий. – Ставь ведро самогона на помин сына! Это же мы Степана старостой поставили… Доверие оказали. Он не сплоховал! Пригодным оказался. Али зря перед немцами выдабривался? Угождал им и прислуживал? Славу ажник до Берлина обрел! Не забыли, значит, его камарады.

По толпе – сдавленный хохоток. Глумливые перешептывания. Тихон Маркяныч окинул взглядом казаков, – их лица странно потускнели, – и, припав на палочку, стал ртом хватать воздух, попытался что-то сказать. Но лишь шатнулся и по-стариковски отчаянно заплакал. Тогда, на похоронах и тризне, он не проронил ни слезинки. А в эту секунду, обожженный нелепой и оскорбительной сплетней, в самую душу уязвленный шутовской наругой хуторян, – отец атамана не скрыл незаживающей раны. Не вытирая мокрых щек, всхлипывал на виду у всех, – навек осиротевший и беззащитный.

Смущенный неловкой потехой, дед Корней забасил, оправдываясь, задирая виновника случившегося – Прокопия. А тот огрызнулся и с невозмутимым видом зашагал к дому. Михаил Наумцев тоже пытался успокоить Тихона Маркяныча. Но старик и сам пересилил боль в душе! Дернул по глазам шершавым рукавом винцерады, вымолвил:

– Эх вы, братцы… Я же шел к вам с добром… А вы – так… Пущай бы Прошка, – ни один человек о нем хорошего не скажет… А вы с ним спряглись… Я одно твердо знаю: не зазря Степа полег! Старался сын вам помочь…

Никого не слыша и не видя, невзначай обретя тот непримиримый блеск в глазах, который был присущ ему в былые годы, Тихон Маркяныч захлюпал по лужам домой. Он не обернулся, не разогнул спины, хотя сзади настойчиво окликали. На косогоре, отливающем наледью, он споткнулся и выпустил из костистой ладони посошок. Но поднимать, наклоняться не стал, – характер шагановский всем был известен…

Под вечер к Тихону Маркянычу завернул Шевякин с поручением фельдкоменданта обеспечить скорейший отъезд Шагановых. (Недаром порученец Павла спешил в Пронскую.) Несмотря на хворь хозяина, староста подробно обсудил с ним все, что касалось сборов. Пообещал фурманку, а к добротной повозке и выносливую пару лошадей. С горечью сообщил, что большинство казаков разбежалось. Так что немногие решатся отступать…

2

Запись в дневнике Клауса фон Хорста, адъютанта Гитлера.

«17 января 1943 г. Ставка “Вольфшанце”. Растенбург.

Ровно неделю назад меня отозвали в штаб оперативного руководства как офицера, хорошо знакомого с кавказским театром боевых действий. Крупномасштабная операция по отводу наших войск требует продуманности и ювелирной точности. Вчера я вернулся в ставку.

Итак, 3 января, во избежание фланговых ударов противника, генерал-полковник Макензен дал приказ частям 1-й танковой армии отойти не только на рубеж Пятигорск – Прасковея, за реку Куму, но и далее, сообразуясь с обстановкой. Учитывая кризисную ситуацию в большой излучине Дона и на Донце, фюрер дал на это согласие, хотя не собирается сворачивать Кавказский фронт, а всего лишь намерен устранить “балкон”, возникший вследствие быстрого продвижения наших сил к Волге и предгорьям.

Отводом войск Макензена, как и ожидалось, пытались воспользоваться Советы, имеющие по разведданным перевес в солдатах и технике. Рассредоточение воюющих сторон представлялось так: на левом крыле против корпуса Фельми действовали кубанские казаки, южнее сражались 3-я танковая дивизия и полки 13-й танковой дивизии 40-го танкового корпуса фон Швеппенбурга, перед ними – 44-я армия русских, Донской корпус и танкисты Лобанова. Позиции наших 111-й и 50-й пехотных дивизий атаковала 58-я армия Советов, ей помогали еще две сталинских армии, сомкнув свои фланги: 37-я вблизи Нальчика, а 9-я, взяв Эльхотово, рвалась на линию Терек – Старый Черек. Это не помешало нам уже в первую неделю января оторваться от преследования и укрепить оборону. Но следует признать, что стодневная позиционная война нарушила гибкость и мобильность в управлении крупными формированиями. Штабисты группы “А”, получив приказ об отходе, сгоряча доложили, что на рубеж Кумы 1-я танковая армия сможет откатиться только через три недели, ввиду необходимости 155 эшелонов для вывоза имущества и раненых с минераловодских курортов.

Однако под давлением русских 1-я танковая армия заняла эти позиции позавчера. Ее левое крыло повернулось фронтом на восток и простерлось по линии Черкесск – Ставрополь – Петровское. Таким образом, генштабу удалось наладить оперативное взаимодействие 1-й и 4-й танковых армий, хотя между ними остается огромное неконтролируемое пространство от Петровского до Пролетарской на Маныче. Возможность единой наступательной операции Советов, грозящая окружением в начале января, устранена. Русские действуют хаотично, жалят наугад. И это позволяет их путать, пресекать попытки фланговых прорывов. Вполне четко определились дальнейшие цели большевиков: три армии, 58-я, 9-я и 37-я, продвигаются вдоль железнодорожной ветки Невинномысская – Тихорецк, а танковая группа, казачьи корпуса и 44-я армия развернуты на северо-запад, чтобы, захватив по пути Ставрополь, прорваться к станции Кавказской, блокируя магистраль. Поэтому оборона Ставрополя имеет важнейшее значение для срыва плана противника, для хода всей кампании. Необходимо здесь создать узел сопротивления, чтобы замедлить темпы наступления Советов. Первый шаг сделан, – штаб обороны Ставрополя, который возглавлял обергруппенфюрер СС, верховный начальник СС и полиции рейхскомиссариата “Кавказ” Корземан, переподчинен 1-й танковой армии.

20 января. Ставка “Вольфшанце”. Растенбург.

Сердце обливается кровью, – иначе не скажешь, когда узнаю о налетах английских варваров! Бесценные исторические кварталы Лейпцига, Дрездена, Касселя обращены в руины. Гибнет мирное население. Фюрер возмущен! Вчера он подписал приказ о создании “противовоздушной милиции”, куда будет широко привлечена молодежь. Рейхсмаршалу Герингу поручено оградить с востока и юго-востока наши территории от русских бомбардировщиков, укрепив на дальних подступах линию “зенитных батарей тревоги”. Фюрер недоволен рейхсмаршалом и критиковал его, невзирая на пятидесятилетний юбилей Геринга. И вождь абсолютно прав. Слишком часто рейхсмаршал устраивает псовую охоту в своем поместье и закатывает пиры во дворце “Каринхалле”. А его бесконечные разъезды по аукционам и антикварным лавкам! И это в момент, когда не создан воздушный коридор, который соединил бы с окруженной армией Паулюса.

Все дни, находясь в штабе оперативного руководства, я почти не отходил от карты. Это не позволило записать сразу мысли фюрера, высказанные на приеме румынской делегации. Между тем в них, бесспорно, заключена основа нашей политической стратегии.

“Поражение Германии, о котором мечтают англосаксы, на самом деле, будет иметь гораздо более масштабные последствия и ознаменует гибель всех западных государств. Европа попадет под иго большевизма, людоедского режима Сталина. Таким образом, не о поражении или победе следует говорить, но о развитии целой мировой системы. Рейх является основным и, пожалуй, единственным защитником Европы от коммунизма. Если в такой обстановке Германия и ее союзники вынуждены бороться, то речь идет о борьбе за существование, а не о войне за овладение территориями”.

Вождь коснулся и ситуации под Сталинградом. “В этой борьбе имеется только одна открытая рана: Россия. В данный момент важнейший стратегический район: треугольник Ростов – Сталинград – Кавказ. Следует иметь в виду эту главную проблему и при ее решении не находиться под впечатлением отдельных событий большой драмы. В кризисное время надо сохранять железные нервы”.

На Кавказе – планомерный отвод наших армий. Советы наседают. 4-я танковая армия Гота отражает превосходящие силы противника восточнее Сальска, прикрывая северный фланг 1-й танковой армии, которая, отбиваясь сразу от четырех сталинских армий, оттягивается к ростовской горловине. Гитлер и генштаб перед дилеммой: отвести танковые дивизии полностью или удерживаться на кубанском плацдарме? Во-первых, и без того затруднено снабжение через Керченский пролив находящейся на Кубани 17-й армии, да еще возникнет необходимость транспортировки горючего для танковых полков. Перспектива длительной обороны на Таманском полуострове, на мой взгляд, весьма сомнительна. И, во-вторых, по справке генштаба, из 495 боеспособных танков, имеющихся на Восточном фронте, на Кавказе таковых – всего 34! Наши танковые формирования понесли существенные потери, их восполнение, ремонт и снабжение организованы неудовлетворительно.

И тем не менее великий немецкий Воин, ведомый Фюрером, готов к новым победам! Наши союзники, увы, слеплены из низкосортной глины. Итальяшки и мадьяры никогда не смоют своего позора и трусости, из-за которых Паулюс оказался в огненном кольце. Им под стать и румыны. Туземные формирования могут воевать только под командованием потомков рыцарей! В этом я убедился еще раз, встретившись с давним приятелем, Хельмутом фон Паннвицем. Мы знакомы смолоду. Провидение свело нас вместе 22 июня, когда в составе 45-й пехотной дивизии пересекли границу Советов. Потом Хельмут был назначен инспектором кавалерии при Главном управлении сухопутных войск. Тем приятней была эта неожиданная встреча! В последнее время мой друг служил у фон Клейста. Из Ставрополя часто выезжал в корпус Фельми, на фронт. В кризисной ситуации Хельмута назначили командующим конномеханизированной группой, которая разгромила русских у поселка Красная балка, а затем вклинилась с тыла в их боевые порядки и отбросила от Котельникова. Эта героическая операция стала известна фюреру, и он вызвал Хельмута сюда, в Растенбург, и вручил Дубовые Листья к Рыцарскому Кресту!

Мне радостно за друга! Он снова рвется на Восток. И, как сказал мне, по согласованию с Цейтцлером, приступает к формированию кавалерийского соединения, костяк которого составят немецкие офицеры, а ударную силу – казаки, пожелавшие служить фюреру. Зная, что я увлекался верховой ездой, Хельмут убеждал меня присоединиться. Заманчиво! Я уже подавал рапорт с просьбой перевести в действующую армию, – можно попытаться еще раз».

3

Черным вороном догнало Павла Шаганова извещение о гибели старшего брата. Пронизал душу леденящий холод – уловил мысленно, отметил, что беда стряслась, – не стало братки, единственного и несравненно близкого. Но осознание этой потери пришло дня через три. Глыба каменная раскатилась будто – и накрыла, придавила неодолимой болью…

Без малого неделю пил Павел, не выходя из хаты на окраинной улице Краснодара, лишь посылая за самогоном своего ординарца Матющенко. Однако приближение аграрного съезда, который оккупационные власти вознамерились провести в столице Кубани по образцу ставропольского, поневоле встряхнуло, заставило взять себя в руки.

Кубанцы собрались 21 декабря в здании бывшего дворянского собрания. Весь зал расцветился синими, красными, черными казачьими черкесками и бешметами. Была незначительная делегация горцев. Но представителей немецкого сельхозуправления оказалось гораздо меньше, чем в Ставрополе, – всего лишь полковник Шумахер и зондерфюрер Шмальц. С докладом выступал генерал Фрайтаг. Подробно изложил новый порядок землепользования, уже знакомый Павлу, но ни слова не замолвил о политическом статусе Кубанской области. Едва сдерживая гнев, Шаганов попытался выяснить у Шмальца, почему в доклад не включено ни одно из положений в защиту казачества, которые уже одобрены в штабе Клейста. Зондерфюрер не счел нужным ответить.

До самого Рождества, до внезапного отступления немецких войск, Павел Тихонович объезжал хутора и станицы вместе с кинопередвижкой, заполученной в свое распоряжение Кубанской казачьей канцелярией. Чаще всего сопровождал Павла молодой начальник канцелярии Петр Иванница. Отец его был сослан как кулацкий элемент. А дядька Михаил расстрелян (припомнили службу в Белой гвардии). Но не только месть руководила Петром, а гораздо в большей степени преданность кубанскому казачеству. Располагал он и внешностью, – темноволос, румян, с крупными зеленовато-серыми глазами. В нем Шаганов обрел и помощника, и собеседника. Агитационные встречи с казаками и часы застолья были необходимы Павлу именно теперь, когда жгла душу скорбь, когда рушились надежды с поспешным отступлением войск вермахта.

На Святках как-то разом на кубанских дорогах появились беженские обозы с Терека и Ставрополья. Однако атаман Иосиф Белый, возглавлявший также городскую полицию, больше был занят борьбой с подпольщиками, нежели радением о казачестве. С ним отношения у Шаганова не сладились, поскольку Павел придерживался мнения, что Кубанским войсковым атаманом был и остается Вячеслав Науменко, а Белому пристало звание атамана Возрожденных станиц. Это, несомненно, задевало самолюбие Иосифа Ивановича, считавшего себя «войсковым», и он избегал откровенности с представителем «казакийцев».

Начальник штаба Войска, полковник Тарасенко, замещал Белого и в краснодарском Управлении полиции, и в казачьих делах. Стройной фигурой, горбоносым лицом напоминая горца, он разительно отличался от своего нелюдимого шефа. Даже на подчиненных Георгий Павлович не повышал голоса, а с посетителями и сподвижниками был корректен, подчас щеголяя познаниями в различных областях. Но в широких жестах, выспренних фразах замечал Павел некую фальшивинку, желание полковника показать себя. Он отзывался на просьбы Шаганова, решавшего с немецкими властями проблемы беженцев, и как мог помогал. При этом не уставал повторять Павлу одно и то же: немецкие коменданты не понимают важности тесного сотрудничества с репрессированным советской властью населением, об этом следует доложить Гитлеру, Розенбергу, – кубанские казаки союзники Германии, с петровских времен притесняемые Россией.

«Краснобай! – слушая Тарасенко, невольно раздражался Павел. – Не казак в тебе говорит, а полицейский чин. Не получится дружбы с немцами! По себе знаю… Разве не догадываешься, благочестивый златоуст? Дога-адываешься… А брешешь!»

В Главную прифронтовую комендатуру, в Ростов, лейтенанта Шаганова обязали прибыть 17 января, в его день рождения. До Тихорецка Павла Тихоновича вызвался подвезти Иванница, на полуторке направлявшийся туда в инспекционную поездку.

На смену туманам скорострельно жахнул ночной мороз. Подсыпало снежку. Но к полудню вновь грунтовка раскисла. Ехали, то и дело буксуя, уступая проезд отходящим подразделениям немцев и румынской кавалерии. Обезображенная подбитой военной техникой, всевозможным хламом, плешинами бурьянов, – вся черно-белая степь являла собой картину удручающую. Но ближе к Тихорецку сомкнулся снежный покров. Стало сиверко. Езда ускорилась.

Полевой комендант Тихорецка, вежливый старичок-капитан с длинными вильгельмовскими усищами, принял казачьих офицеров без промедления. И столь же поспешно расстался с ними, как только речь зашла об уменьшении подушевого сельхозналога и льготах казачьим хозяйствам. Только просьбу о передаче казаков-военнопленных войсковой канцелярии удовлетворил беспрепятственно.

Причину столь странного поведения коменданта объяснил заместитель бургомистра города Никитин, совмещавший должность редактора газеты.

– Дан негласный приказ свыше выгребать сельхозпродукцию под чистую! – басил он, забегая вперед и указывая дорогу. – Вот сюда, в переулочек… М-да, други мои! Дела совсем швах. Жмут «сталинские орлы»… Тут осторожней, – канава… Жена на базаре узнала, представьте, а мне неизвестно, что Пятигорск и Минводы уже сдали. Вранье?

– К сожаленью, нет, – отозвался Иванница, натягивая перчатки на зябнущие ладони. – У нас, в Краснодаре, оттепель, а здесь – холодрыга!

– Почему же так? – затревожился Никитин, замедляя шаг. – У немцев – силища, тьма тьмущая танков, самолеты. И все, что завоевано, легко отдать? Странная логика, право слово… Сюда, вдоль частокола… Значит, поэтому на север идут эшелоны! Ясненько… М-да, интересно… Фронт все ближе, а люди как ополоумели! Прутся в кабинет со всякой мелочью и гнусью! И комендант, – вы не смотрите, что он такой чистенький! – замордовал вместе с интендантами. Требуют собрать у населения теплую одежду и обувь. И стричь, черт его знает, для каких целей, конские хвосты… Хоть убегай, право слово…

– Убегать поневоле придется, – сухо заметил Павел. – Только в газете об этом не надо… Казачий обоз сформирован? Списки семей, желающих покинуть город, составлены? Сколько необходимо подвод, лошадей, вам известно?

– До этого еще руки не дошли, – попенял Никитин, пряча подбородок в воротник пальто. – Правда, мороз… Ну, сейчас согреемся! Жена борща со свининой сварила, – оцените.

Из ворот углового подворья вышло двое полицейских, в черных шинелях, конвоирующих щупленькую женщину с грудным ребенком, укутанным в лоскутное одеяло. С первого взгляда Павлу показалось, что это цыганка. На фоне убранных снежком деревьев красные, синие, зеленые, лимонные лоскутки пестрели празднично-ярко, весело. Увидев немецкого лейтенанта вместе с заместителем бургомистра и казачьим сотником, полицейские метнулись в сторону, уступая тротуар. Арестованная тоже сошла, помедлив. Что-то дрогнуло у Павла в душе. Невольно он повернул голову и встретился с ясными черными глазками ребенка, на мгновенье открывшимися из-под края одеяла.

– Что здесь такое? – остановившись, строго спросил лейтенант, обращаясь к толстолицым молодцам. – Проворовалась?

– Никак нет, герр лейтенант! – Чуть заикаясь, смутившись от чистого русского выговора немца, выкрикнул битюг с ефрейторской лычкой. – Жидовку споймали! Ховалась две недели…

Павел перевел глаза, – и неожиданно захолодел сердцем от прямого ненавидящего взгляда еврейки, прижимающей к груди ребенка.

– Кто она? Партизанка?

– Не могу знать! На допросе признается.

– Что за чушь? Я тебя спрашиваю: почему арестована?

– Лицо… еврейской нации, – часто моргая от растерянности, пробормотал ефрейтор. – Как же…

– Господин Шаганов, они действуют правильно, – стал объяснять Никитин, раздосадованный любопытством и придирками приезжего. – Приказано, и гестапо следит за этим, изолировать иудеев.

– А мой приказ будет короче! – жестко потребовал Павел, глянув на заместителя бургомистра вскользь, с тяжелым прищуром. – Освободить! И не трогать, пока не докажете вину… Вывели ее разутой, с ребенком. На глазах у казаков!

– Есть, герр лейтенант! – встряхнулся ефрейтор и козырнул.

Павел сделал несколько шагов вслед за Никитиным и вновь стал вполоборота к полицейским, наблюдая, как они прогоняют арестованную, растерявшуюся от такого везения. Наконец, еврейка зашлепала побелевшими, очевидно, отмороженными ногами по тротуару, затем побежала…

– Зря ты ее пожалел, – осторожно заметил Иванница, когда поджидали во дворе хозяина, загоняющего в конуру свою овчарку.

Павел ничего не ответил.

Необычайно отстраненно вел он себя и в застолье, хотя угощенья были царскими: борщ, затомленная с черносливом курятина, холодец, нарезка моченого арбуза, кадушечные, с укропом, помидоры и огурцы, розовеющие ломтики сала, – и все это под ледяной отстоянный первач!

Иванница держал себя с приличествующей оживленностью, провозглашая тосты за казачество, искоса поглядывая на Павла, пьющего столько, сколько наливали, и почти не закусывающего. Угрюмая раздражительность угадывалась в его жестах, выражении глаз. Павел несколько раз довольно резко спрашивал у Никитина, не пора ли в лагерь военнопленных. Меж тем Петр Петрович, захмелев, завел на пару с хозяйкой, дородной, черноволосой казачкой, хороводную песню «А мий милэнький варэничкив хочэ».

Наконец в дверь постучали. Хозяин отлучился и, вернувшись, объявил, что подводы подъехали. Шумно вышли. Неширокая улица искрилась в лучах предзакатного солнца. Припорошенные деревья отливали зеленоватым фарфором. Небо легко туманили трубные дымы. Ощущая проборчивый холод, Павел Тихонович вслед за Никитиным и сотником забрался в ездовую тачанку, кучеровал которой востроносенький парубок. На нем был ветхий, наверно, с дедова плеча, чекмень и валенки выше колен. Дождавшись команды «трогай», возница гикнул на каурого жеребца. Повозка на резиновом ходу бойко помчала по улице. Следом загрохотала телега одвуконь, в которой сидели мрачноглазый бородач в тулупе и казак средних лет в перешитой красноармейской шинели и енотовой шапке.

За городом дорога выровнялась. В степи, на окраине аэродрома, кособочилось старое каменное здание с прорехами в камышовой крыше, – скорей всего, коровник, – от него метров на двадцать было вынесено ограждение из колючей проволоки. По диагонали на вышках стояли часовые.

– Это, что ли? – кивнул Павел, поймав взгляд Никитина.

– А? Да, тут держат. Контингент разный.

– Харчи откуда?

– Прошли по дворам. Я на пекарне мешок булок взял. Без приманки и пескарь не клюнет!

– Мани не мани, а пока такие вот задохлики окрепнут, откормятся, – рак на горе свистнет, – не без горечи заметил Иванница, притопывая коченеющими ногами.

Подводы ожесточенным лаем встретили овчарки, рыщущие вдоль колючей проволоки. У ворот лагеря дежурили трое охранников-немцев и низкорослый казачок в стеганке поверх черкески. Его Никитин тотчас послал за комендантом, квартирующим в доме на окраинной улице. Пока перекурили, явился тщедушный штабс-фельдфебель, укутанный платком. Несколько смутившись в присутствии лейтенанта вермахта, комендант стащил полушалок, бросил его за спину и отдал приветствие. Павел по-немецки представился и объяснил цель посещения. Рыжебровый саксонец (его выдавало характерное напористое произношение) неожиданно громким и грубым голосом отдал команду и стал расспрашивать лейтенанта Шаганова о положении на фронте. Берлинский гость был не в духе, отмалчивался, курил сигарету за сигаретой. Тем временем бородач и его ездовой сняли с подводы и развязали два чувала.

Из расхлябанных дверей приютища медленно вываливалась грязно-серая людская масса, – пленные шли, натыкаясь друг на друга. Резкий порыв леденящего ветра заставил Павла глубже натянуть форменное кепи и поднять воротник шинели. Розовощекий Петр приободрился, вместе с Никитиным подался к лагерным воротам. Их силуэты оказались напротив заходящего солнца, и Павел на мгновенье ослеп, – оранжевая пелена подернула все вокруг. Тускнеющее солнце, проторив по снежному долу дорожку, озаряло толпу изможденных, бородатых оборванцев, необычайно ярко высвечивая их одичалые глаза. Оранжевые призраки надвигались, их становилось все больше. И Павел Тихонович испытал ту пронизывающую боль в сердце, что и давеча, при встрече с еврейкой, и почти физически почувствовал, как взгляды узников скрещивались на нем.

– …краше в гроб кладут. Долго не протянут. Зима. Да и кому они нужны? По крайней мере, эвакуировать не придется, – деловито рассуждал Никитин, склоняясь к плечу сотника.

Павел Тихонович в сопровождении коменданта лагеря догнал их. Остановились на гладком участке земли, от которого до проволочного заграждения зыбилась кочкарня. Расторопный и юркий казак в енотовой ушанке, кряхтя, принес на плече мешок, из которого выпало несколько караваев. Солдаты, удерживая злобящихся овчарок на поводках, строили пленных.

– Здорово, землячки! – прогорланил Никитин, пряча подбородок в отворот норкового воротника, украшавшего его добротное пальто.

То ли ветер прогудел, то ли по толпе пронесся ропот.

Павел Тихонович не один раз бывал в лагерях, агитируя, доказывая свою правоту, и относился к бывшим красноармейцам без снисхождения. Более того, в каждом подозревал скрытого коммуниста. Приходилось присутствовать и на расстрелах. И до сего дня не было у него колебаний. Теперь же, вблизи разглядывая ходячих мертвецов, в грязных одежинах, с обнаженными, обмороженными ногами и руками, – не мог отрешиться от мысли, что немцы чрезмерно жестоко относятся к военнопленным.

– Мы явились к вам с доброй и благородной миссией! – продолжал Никитин, кособоча голову. – Комендант Тихорецка и герр начальник лагеря разрешили передать вам от жителей города теплые вещи и хлеб. Но, разумеется, не всем. А тем, кто примет правильное решение… Я передаю слово… Прошу внимания! К вам обратится начальник канцелярии Кубанского войска Иванница.

Сотник поправил на светлом полушубке ремень, к которому подвесил по дороге в лагерь кинжал, и взвинтил свой певучий тенорок до предела:

– Граждане пленные! Я приехал по заданию атамана Белого. Он приказал выручить из беды казачьих сынов, – будь они с Кубани, Дона, Семиречья, либо с какой другой территории. Все мы, казаки, мазаны одним миром. Поэтому и задаю прямой вопрос: среди вас есть истинные, а не поддельные казаки?

Жалящие дуновения ветра. Безмолвие. Полубезумное безразличие в глазах.

– Я знаю, что есть. Но вы, конечно, боитесь признаться. Так приучила советская власть… Зря, братья казаки! Нам воля дана! Сброшено сталинское иго. Победа Германии не за горами. Чего же вы боитесь потерять? Этот лагерь? А мы, командование казачьего войска, по согласованию с генерал-полковником Клейстом, предлагаем вступить в кубанские возрожденные сотни, взять в руки оружие и доказать, что казакам нет равных соперников в бою!

Иванница откашлялся, сделал паузу.

– Конечно, горько видеть вас здесь. За кого воевали? За Сталина и его еврейскую свору? За комиссаров, что гнобили казаков и в Сибирь ссылали? За безбожников? А мы гарантируем всем хорошее питание, теплую форму и денежное жалованье. Победим, – разъедитесь по хатам, к любушкам да матерям! А сейчас некогда кохаться, надо воевать. Крепко подумайте, братья!

К удивлению Никитина, берлинский гость выступать отказался. И, не медля ни минуты, он зычно-весело крикнул:

– Разойдись! Всем казакам построиться в отдельную шеренгу!

С посиневшими лицами, скрючившись на морозе, казачьи потомки сбились в клин. Всего назвалось двадцать два добровольца. А позади, за их спинами, разбредались по-звериному голодные остальные невольники. Некоторые оборачивались назад, глядя на мешок с булками, медлили. Между тем Никитин подал знак хлебоносцу, подобострастному вьюну, и тот принялся ловко половинить булки боевым, с проточиной, кинжалом.

– Подходи за хлебом! По одному! – объявил Никитин, с любопытством разглядывая тех, кого придется переводить в казачью казарму. Первым подбежал полуседой, обтянутый сизой кожей скелет, с темными глазами навыкате, кое-как схватил ковригу своими прозрачными кистями и стал жадно, давясь, поедать. На Павла пахнуло приторно-смрадной волной. Странное онемение сковало левую половину головы, в глазах замелькали красные пятна. Досадуя на себя и стараясь взбодриться, он достал из кармана шинели портсигар, плохо повинующейся рукой зацепил сигарету и, прикурив, поднял глаза.

На него широкой полосой надвигалась орда обделенных. Ее пытались криками остановить солдаты, но обезумевшие от голода точно утратили слух, – мгновенье, и люди-призраки бросились на тех, у кого в руках был хлеб. Клин добровольцев разбросали. Побледнев, Павел выхватил парабеллум. Но дерущиеся никого не замечали. Никитин и сотник ретировались с комендантом за ворота. Охранники выстрелили вверх, спустили овчарок. Но пленные не только вырывали друг у друга ржаные куски, но подбирали с земли даже крошки. Только автоматные очереди, скосившие несколько человек, заставили толпу рассыпаться…

Низкорослый казачок расторопно оттащил убитых к ограждению. А наряд охранников опять выкликал добровольцев, строил перед воротами. Павел Тихонович подошел к ним, пошатываясь. Все тот же дележор раздавал нарезки и краюхи, орудуя кинжалом. А его напарник, хмурый бородач, совал подходящим счастливцам рваную, изношенную обувь. Они суетились, как дети, примеряли чувяки, ботинки, сапоги.

– Немного потерпите. Скоро разместим в казарме, приведем вас в божеский вид, – обещал Никитин, делая знаки сотнику, что пора уезжать.

Шаганов, точно вспомнив о чем-то важном, решительно подошел к хлебораздатчику и рванул за воротник шинели. От неожиданности тот выронил кинжал, поскользнулся. Повернув голову, замер с озлобленным лицом.

– А ну, пусти, благородие!

– Почему даешь хлеб только этим? – гневно раздул ноздри Павел, теряя над собой контроль.

– Хлеб – казакам… А кацапам, москалям, приказано не давать.

– Не давать?! – задохнулся Павел от ярости. – Разве они не наши? Мерзавец! Красная сволочь! Расстрелять! Эй, охрана! К стенке этого гада! Я… Я сам его!

Иванница первым понял, что с лейтенантом неладное, метнулся к нему и успел перехватить руку, поднимающую пистолет.

– Что ты, что ты, Тихонович… Мы ведь с тобой казаки и харчуем братьев… Никитин, помоги же мне!

Шаганов стал оседать на левую ногу, закатывать глаза, роняя изо рта пену и невнятно бормоча:

– Кто сеет вражду к нам? Русские тоже наши… Не могу больше, Петро! Не могу быть в немецкой шкуре! Я же – казак, казак… А это кто?

Павел завалился набок, теряя сознание. Иванница с трудом удерживал его на весу, пока не подхватили обмякшее тело возница-бородач и немецкий дюжий охранник. Они отнесли лейтенанта к тачанке, уложили на сиденье. Отвезти в больницу заболевшего вызвался заместитель бургомистра. Взволнованный Иванница, оставшийся улаживать формальности передачи добровольцев штабу Войска, наставительно заметил:

– Это его жидовка сглазила! Я сразу смекнул: что-то с ним не так. И попалась же, гадюка, на пути… Глазища, как угли! И ты прикажи ее немедленно арестовать и не церемониться… А Тихоновича, если врач не поднимет на ноги, вези к знающей бабке либо знахарю, чтоб порчу сняли….

Над кубанской степью смыкалась мертвящая стынь. Воздух цепенел, становился стеклянным. И лишь беспрестанно грохотали, спеша к Ростову, эшелоны чужеземцев, да изредка докатывались отголоски канонады. Великая война и смута творились на земле, а в небе, разноцветно мерцая на морозе, лучились грустные святочные звездочки.

4

Освобождение Ставрополя, согласно первоначальному плану штаба Закавказского фронта, возлагалось на 5-й Донской казачий корпус, находившийся на острие наступления Северной группы. С ходу овладев Александровским, Сергиевкой, Старомарьевкой, донцы оказались в полусотне верст от краевого центра. Командир 12-й дивизии Григорович и начальник политотдела корпуса Привалов, пока передовые эскадроны выдвигались к городу, собрали в Бешпагире комсостав. Но не успело совещание начаться, как из штаба фронта поступил новый приказ: не ввязываясь в затяжные бои, обойти Ставрополь и стремительным рейдом наступать в северо-западном направлении, с выходом к станциям: Расшеватка и Кавказская. Если бы кавалеристам Селиванова удалось пересечь железнодорожную магистраль, в западне оказалась бы 13-я танковая дивизия противника, скованная боями преследования в районе Водораздела и Невинномысской.

Штурмовать Ставрополь выпало уже испытанной в боях 347-й стрелковой дивизии, опередившей другие части 44-й армии. Комдив Селиверстов приказ армейского штаба получил на исходе 19 января и, позволив своим бойцам выспаться, с рассветом бросил полки по степи кратчайшим путем к городу и менее чем за сутки вышел к его предместьям. Не зря на этом взгорье в Екатерининскую эпоху была заложена крепость. Защищенный лесными урочищами, балками, городской гарнизон имел все преимущества в обороне.

Не успели штабники и связисты оборудовать хату на краю села Надежда под наблюдательный пункт, как прибыл подполковник Гервасиев, командир 1179-го стрелкового полка, и срочно вызвал замполита Титаренко. Цыганковатый замполит – детина под матицу – вошел вместе с «особистом», щеголеватым старшим лейтенантом в тонких золотых очках, и полковником Беловым, политруком дивизии. Гервасиев, греющий руки над потрескивающей дровами печью, сдержанно ответил на приветствия, догадавшись, что Белов здесь неслучайно.

На столе оперативник разложил карту. Совещание начали тотчас. После доклада Гервасиева о готовности полка к боевым действиям полковник, опершись руками о край стола, склонил голову.

– Вот он, этот знаменитый городишко… Невелик, но сплошь на холмах. Все подступы у немцев как на ладони. Да и укрепились они, по данным разведки, неплохо. Операция, друзья мои, предстоит серьезная. Вот смотрите: наши части охватывают город подковой, – с северной стороны и до юго-запада. Крайний справа полк Короткова, кстати, уроженца Ставрополя, усилен дивизионом 907-го артполка. Между этим полком и вашим – позиции 1177-го полка Львова. Ему приданы два артдивизиона. Короткову и Львову придется атаковать на самом трудном направлении, с востока пробиваться к железнодорожному вокзалу, куда немцы стянули технику. Они приготовились нас встречать с этой стороны. И мы подыграем, начнем штурм отсюда, чтобы у них не возникло сомнения в направлении главного удара. Однако овладеть городом вряд ли возможно лобовым натиском. Поэтому перед твоим полком, Андрей Никитич, ставится важнейшая задача. Ночью атаковать противника с юго-восточной и южной стороны. Продвинуться к центру и завязать уличные бои, отвлекая часть вражеского гарнизона. Фактически вы окажетесь у немцев в тылу. Успех будет зависеть от внезапности и мощи атаки. Вы должны смять оборону и захватить центр. А он расположен выше железнодорожного вокзала! Таким образом, уже мы будем иметь преимущество… Уясните, товарищи, какая на вас ложится ответственность. Момент для штурма Ставрополя благоприятный. Ситуация может измениться, если мы замешкаемся и пропустим в город немецкий полк, направленный на подкрепление из Невинномысской. Так что на учете каждая минута!

Проводив представителя дивизии, Гервасиев провел расширенное совещание, заслушал комбатов и командиров подразделений, дал взбучку заместителю по тылу, приказав немедля собрать у населения цепи, канаты, веревки. Затем, разослав подчиненных, в сопровождении адъютанта объехал отдыхающие батальоны, побеседовал с бойцами и офицерами, и остался вполне удовлетворен их настроением.

На КП Гервасиев вернулся вечером и застал здесь «особиста» Шорина. Подождав, пока командир полка сбросит полушубок и запорошенную шапку, старший лейтенант доложил:

– В расположении части задержан неизвестный. Утверждает, что направлен партизанским штабом. При обыске обнаружен пистолет. Никаких документов при себе не имеет. На вопросы отвечать отказывается. Вообще, ведет себя нагловато… Требует, товарищ подполковник, встречи с вами.

– Где он? Заводите, – бросил Гервасиев, подходя к печи и наблюдая, как связистка Алена, статная, светловолосая волжанка, тут же, на припечке, заваривает в чугунке чай. Вдохнув мятно-чабрецовый аромат, подполковник улыбнулся и, чувствуя в озябших ногах тяжесть, присел на табурет, скрестил руки на груди. Он с трудом перебарывал сон, думая о скором бое, но мысли вязли, путались. Его о чем-то спросил ординарец, но в ответ Гервасиев лишь двинул плечом и, закрыв глаза, мгновенно уснул… Через минуту-другую вдруг вскинулся, дивясь своей слабости, остановил взгляд на вошедшем, в припудренной снежком гимнастерке, Шорине, конвойном и небритом молодом мужчине в лисьем малахае. Подполковник нехотя поднялся, одернул китель.

– Слушаю. Кто таков? Что за особые секреты? – недовольно спросил он и прошелся вдоль стены, заложив руки за спину, – коренастый, с копенкой русых волос, и остриженными, по армейской моде, висками.

– Боец партизанского отряда Шаганов. По заданию командира находился в Ставрополе, собирал сведения о вражеской обороне. Сегодня приказано выйти к вам и доложить.

– А чем можете доказать, что партизан, а не провокатор или… подобный «гусь»? – вприщур глянул Гервасиев и остановился, положил руки на гнутую спинку венского стула, на котором по-хозяйски развалился и придремывал пушистый рыжий кот.

– Документ при мне… – возразил партизан, и умело – носком о задник – снял левый сапог и выпростал примотанный портянкой пакет.

Гервасиев усмехнулся, поворачиваясь к офицеру контрразведки, дескать, как же вы обыскивали? Шорин нервно хмурился, пока задержанный разворачивал свою истрепанную книжицу.

– Шаганов Яков Степанович. Боец партизанского отряда. Звание – старший сержант, – с явным недоверием прочитал контрразведчик и тут же уточнил: – Кем и где присвоено?

– Я служил в сабельном эскадроне 257-го полка 17-го кавалерийского корпуса. Под Хадыженской контузило. С товарищами переходил линию фронта. Повторно был контужен. Лечился в своем хуторе, пока не связался с партизанами.

– Ладно. Подробности своей биографии расскажете после… По карте ориентируетесь?

– Так точно.

Командир полка, направляясь к столу, внимательней присмотрелся к партизану: плечист, чубат, чернобров. Красив той мужественной красотой, которая присуща казачьему роду. В карих глазах – ни тени смущения, сосредоточенность.

– Из казаков, что ли?

– Из донских казаков.

– Показывай… – кивнул Гервасиев, ожидая, когда подойдет к нему начальник оперативного отдела штаба и планшетисты, присутствующие при разговоре. – Меня интересуют огневые точки. Их характеристика. Насколько эшелонирована оборона? Вот здесь, со стороны Мамайского леса, есть орудия? Далее, на городской окраине, имеются ли траншеи, окопы, рвы? Есть ли неприкрытые участки?

В течение нескольких минут Яков указал расположение вражеских узлов сопротивления на южной и юго-восточной окраинах, сообщил приблизительную численность людского состава. Сведения Шаганова были настолько значительны, что подполковник связался по рации с командиром дивизии.

– Бери своего удальца, Андрей Никитич, и езжай ко мне, – отозвался Селиверстов. – У меня тоже гонец из партизанского штаба, по имени Дода. Сведем их вместе, уточним детали и окончательно спланируем действия…

Около полуночи Гервасиев провел предбоевую летучку с командирами подразделений. Узнав от них, как идет выдвижение батальонов на исходные позиции, предупредил звенящим от волнения баском:

– Карта, конечно, – хорошо, но не забудьте проводников! Как мне доложили, местные жители сами вызвались помочь. Без них в городе не обойтись. Внезапность и слаженность удара – наши козыри. Атаковать без лишнего шума. Действовать наверняка. Готовность к бою – ровно два часа ночи. Сигнал к началу атаки – три белые ракеты, а по рации шифр – «333». Действовать только по моему приказу!

Яков Шаганов был закреплен за 3-й ротой и ушел с КП вместе с ее командиром, лейтенантом Яценко. Не по возрасту важный и строгий, лет двадцати двух отец-командир, чередуя украинские и русские слова, расспросил Якова об особенностях местности. Овраги и лесные склоны, затрудняющие применение артиллерии, его немало озадачили.

– Тэ ж казав и колхозник, що я оставыв у роти. Вин у мэнэ за провидника, а ты с автоматчиками шуруй у город. Заходъте с тылу и завязуйте стрельбу. Держаться до того часу, колы мы пидойдемо. Митрий, – обратился лейтенант к ординарцу. – Отведи партизана до Заурова. А старшина хай выдаст карабин та пару гранат.

Во дворе кирпичного дома, под горой, бойцы палили костер, выжигая вшей из форменной одежды. Пахло припаленным сукном и сладким вишневым дымком. Плечистый, крючконосый кавказец, лежавший на бурке, энергично встал и провел Якова в дом.

– Проводник? Я – командир отделения Зауров. Зови Асланбеком. Короче, чем «товарищ сержант», – проговорил скороговоркой и глянул в сторону бородатого молодца, латавшего шапку. – Фрол! Накорми человека, ну!

Солдат, кряхтя, поднялся с лавчонки у стола, на котором едва мерцал светильничек из гильзы. Не торопясь, вынул из вещмешка кусок солонины и сухарик. Налил из котелка полную кружку травяного чая.

– Наваливайся! – весело пригласил Фрол. – Чем, как говорится, богаты.

Верблюжатина, с привкусом мыла, хоть и оказалась жесткой, однако насытила. А степной чай ощутимо согрел. Яков попросил табаку и бумаги, – угостил его ноздрястый мужичок, волгарь Лука.

– Больно хорош табачок, – окал он, приглядываясь к Якову. – Заборист! Ну, а ты-то? К нам совсем?

– Как придется, – вздохнул Яков, оглядывая собравшихся бойцов. – Обрыдло скитаться! Не по мне волком рыскать. То за нами немцы гонялись, то мы их стерегли…

– Оно и у нас не легче, – возразил усатый Тарас, синеглазый кубанец, проверяя диск своего автомата. – От пули не открестишься!

– А я верю в бога, – вполголоса произнес Стефан, призванный из приманыческого хутора молоканин, морщась от табачного дыма. – А вот вы дьявольское зелье сосете и не боитесь греха!

Вскоре Заурова вызвали к командиру роты, а Яков отправился к старшине. Выданный карабин был с потертой ложей и узким сермяжным ремнем. Яков не успел его даже разобрать, проверить прицел. Отделение автоматчиков получило приказ первым войти в город.

5

…И настал этот неизбежный день прощания с родным куренем! Час разлуки со всем хуторским миром – близким, понятным, знакомым до шляпки гвоздя и пяди дворовой земли, с улицей и красавцем осокорем, осеняющим шагановский кров; с левадой и Несветаем, несущим свои воды вдоль милых берегов, а сейчас затаившимся подо льдом, лишь на проливчиках перезванивающим светлыми струями; с полями и тропинками, по которым незримо бродят детство и юность, – только крикни, и они явятся и обступят добрыми воспоминаниями. Неизбежно расставание и с церковкой, где молились предки-ратники, уходя в походы на ворогов, славя Тихий Дон и служа царскому престолу; со святым погостом, где под крестами почиют казачьи сыны и дочери, – родная кровь и необоримый дух! Но как можно навек расстаться с этим заповедным и великим, забыть его, оторвать от сердца?

Тихон Маркяныч, перевязав голову платком и надев шапку с опущенными ушинами, в который раз тихо обредал подворье, оглядывал строения, сад, стога, убеждаясь, что оставшегося сена хватит Лидии докормить до вешней зеленки колхозную корову. Внукова жена уезжать отказалась. Это, конечно, крепко огорчило их с Полиной, людей далеко не молодых. Однако мысль, что хата и курень будут под бабьим доглядом, сокровенное, родовое достанется наследникам, несколько притупляла тревогу предстоящего отъезда. Много раз судьба вынуждала старого казака покидать свой курень: и в час призыва на действительную службицу, и в лихолетье Гражданской, и не так давно, когда прятался от ареста в пору коллективизации. Но прежде оставлял он хутор с непоколебимой верой, что вернется. А теперь – глухая стена, отгородившая от всего былого. Пожизненно повязаны они, ближайшие родственники старосты, с чужеземцами. И под их защитой приходится кидаться голасвета[4], спасаться от расправы «товарищей». Тлел, впрочем, слабенький огонек надежды: вдруг немцы опомнятся и отгонят Красную Армию к предгорьям, и тогда можно будет возвернуться сюда. Хотя немцы – вояки пришлые, не свое обороняют, а на чужое покорыстились…

Весь день, пока фурманка громоздилась посередине двора, Полина Васильевна на пару с Лидией перетряхивала сундуки, увязывая в узлы необходимое в дороге. Старик выкармливал лошадей. То засыпал в ясли ядреный овес, припрятанный в рундуке с осени, то подкидывал рубленую свеклу. За неимением лучших староста отрядил Шагановым молодую кобылку, прогонистую, с крепкими бабками, а в масть ей гнедого мерина по кличке Пень, имеющего один изъян: прямо на дороге, в поле ли, среди конного двора коняга вдруг четырьмя ногами точно врывался в землю, останавливался. И как ни драли его кнутом – ни с места, покуда не подносили какого-нибудь лакомства, горсть овса либо сухарик.

Тщательно перебрал хозяин свой инструмент. В фанерный рамконос, пчеловодческий ящик, уложил плотницкую справу, вплоть до гвоздей; не забыл и тройку подков с ухналями, клубок дратвы с «цыганской» иглой и латки кожи; отдельно, в набитую сенцом фурманку, упрятал лопату и вилы, дегтярницу. Долго возился с патронами, заряжая их волчьей дробью и двойной мерой пороха. Ружье и патроны поместил в ящик под кучерским сиденьем. Остальной скарб решил погрузить перед выездом, чтобы не вымок под ночным дождем. Погода ломалась. Тучи несли то ли влагу, то ли снежную крупу.

По видному сходили на кладбище. В платочек собрала Полина Васильевна по щепотке земли с родных могил. Дома добавила – с двух сыновних. Ей нездоровилось: знобило, мучила головная боль. Но она, не присаживаясь, собиралась в дорогу, приученная, как большинство казачек, не замечать себя в нескончаемых хозяйских делах. Вместе с мужем похоронила она прежний интерес к жизни, – обступила пустота, отторгла от нынешнего и будущего. И в скорби по Степану часто вспоминала Яшу, молилась за него. Черный платок не сняла даже после сороковин. И это новое испытание, разлуку с домом, приняла сурово и покорно.

Лидия чутко уловила разлад в семейных отношениях после того, как отказалась уезжать из хутора. Старшие как будто одобряли ее решение, – не на чужих курень бросать! Однако все трое понимали, что их судьбы расходятся безвозвратно. Федюнька, и тот было загорюнился, – слонялся по двору, подсобляя дедушке Тихону и расспрашивая, зачем и куда они уезжают с бабулей.

– Бо-зна, унучек, куды. На Азовское море будем целить. А дорога сама укажет, – рассеянно отвечал старик, занятый хлопотами.

– А это далеко? Как до луны? – любопытствовал пострел.

– Намного дальше! Могет, придется колесить аж за границу, иде твой деда Павел проживает.

– А какой? Тот, что немец?

– Ишь ты, глупой! Ну, какой же он немец? Он – мой сын, кровный казак!

– А папка его «фрицем» и «гадом» ругал, – упорствовал Федюнька.

– Аманат[5] твой папка, и уши у него холодные! Такое набуровил! Деда Павел об нас, казаках, печется и кровя проливает! Геройский он офицер!

– А форма у него немецкая была, – напомнил правнук.

– Он такую форму надел, чтоб к нам пробраться… Ну, отцопись, болезочка. Дюже некогда, – примирительно говорил Тихон Маркяныч и снова брался за дело, пока не подкарауливал мальчуган неожиданным вопросом.

Долго провожали последний вечер, не ложились. Первого усталость сломила старика, он отказался от еды и, помолившись, затих на кровати. Женщин встревожил сильный удар птицы в оконное стекло. Видимо, вспугнутая пичуга устремилась на обманный свет. Полина Васильевна перекрестилась.

– Чья-то душа, скиталица. Должно, Степина. Мечется без приюта… Так и мы будем… Об одном бога прошу: чтоб Яшенька вернулся, и вы были целы-невредимы… Не тягай чижелое, Лида, береги дитя! Мы с дедушкой свое пожили, а вам за жизню держаться.

Среди ночи Лидию разбудило невнятное, тревожное бормотание старика. Она окликнула его, отрывая от дурного сна. И тут же уснула сама…

А Тихону Маркянычу то ли снился сон, то ли грезилось наяву. Будто возник в спаленке неведомый гость, обросший шерстью. Старческий лик его портил поврежденный левый глаз. Но, в общем, вид этот чудодей имел вполне дружелюбный.

«Здорово ночевал, Тихон! – приветствовал он густым голосом. – Решил я напослед объявиться перед тобою! Домовой Дончур, хранитель твоего рода. Значится, надумал уезжать?» – «А куды деваться? Надо ноги уносить. Либо повесят, либо “шлепнут” товарищи». – «С чего ты взял? Отец за сына не ответчик». – «Лютуют чекисты без меры! Паша, сынок мой, прописал. А как нам с Полинкой милости ждать, когда Степана даже немцы уважали?» – «Негоже так! Оставайтесь. Я возьму вас под защиту». – «Спасешь, что ли ча?» – «Спасу». – «Нет, сударь, али как там тобе… Промеж людей, домовой, ты силов не имеешь. Супротив анчихристов в кожанках не выстоишь! А вот Лидуню и правнучка оберегай, окажи, сударь, помощь. Давно ли Шагановых охраняешь?» – «Почитай, три столетия…» – «Ого! На обличье неказист, а здоровье – железное! Погоди, а не ты ль помог мине окрепнуть?» – «Догадался, старик?» – «Значится, дал ишо пожить? А зачем?» – «Это не в моей власти! Я только помог». – «Ну, тогда, Дончур, спасибочки. А болтать – не час, скоро подниматься. Прощевай… Да! Ты, помнится, табакур. Я на чердаке самосада припрятал. Забирай!» – «Не поминай лихом, хозяин. Служил я верой-правдой…» Тут чудодей полохнул в горницу, услышав крик дагаевского кочета, и у порога скрипнула половица… Тихон Маркяныч, очнувшись, приподнял голову и с изумлением огляделся. Тишина и мрак цепенели на дворе и в хате. Гудела только печь, отзываясь на порывы ветра. Чуть погодя к шуму присоединились какие-то струнные звуки, выводящие тревожно-простую мелодию; заглушая их, точно бы ухнул барабан, – и снова пламя улеглось, протяжливо зарокотало.

– Не печка, а цельный оркестр, – спросонья промолвил Тихон Маркяныч и зевнул. – В остатний разочек слухаю…

Уезжали в бестолковом переполохе. Староста Шевякин дал команду срочно прибыть на майдан, так как немцы ушли из Пронской и не ровен час нагрянут красноармейцы. Второпях Тихон Маркяныч забросил узлы с вещами, стал укладывать съестные припасы: мешок картошки, жбанчик смальца, бочонок меда, сумку с бабышками и сухарями, не забыл и пару чугунков. Выехав на улицу, Тихон Маркяныч передал вожжи сонному Федюньке. А сам скорехонько взналыгал и вывел корову, шарахающуюся после длительного пребывания в сарае, привязал ее к задку фурманки. Всей семьей на дорогу присели. Тихон Маркяныч, надевший старинный тулуп, грузно поднялся с табурета, сокрушенно махнул рукой:

– Ну, возврата теперича нет! С Господом Богом!

Он чуть помешкал, думая, забирать икону Георгия Победоносца или оставить? И круто повернулся к выходу: пусть освящает курень да помогает всем его жильцам…

Расцеловались. Полина Васильевна, в зимнем, с лисьим воротником, пальто, справленным перед войной, в черном шерстяном платке и валенках с калошами, выглядела столь непривычно, что Федюнька нахмурился. А может, ощутил детским сердечком неизбежность разлуки.

– Не журись, кровинушка, – пыталась ободрить его бабушка, а у самой дрожал голос. – Слухай маму, не балуйся… Смотри, жалей ее и не разрешай тягать чижелое. А мы, даст бог, поскитаемся, да и – задний ход.

– Как дюже соскучишься, так и приезжай, – посоветовал внучок, у которого вдруг покосилась нижняя губа, но он быстро прикусил ее и сдержал слезы.

– Загадывать не будем, – вздохнула Полина Васильевна и, став на деревянную спицу колеса, ловко забралась в повозку, угнездилась на кучерском сиденье рядом со свекром. Несло снежком. Мутное брезжило утро. Тихон Маркяныч, прихвативший вожжи толстыми рукавицами, гикнул и подхлестнул кнутом мерина. Подвода загромыхала по мерзлой земле, за ней, как на аркане, повлеклась испуганная буренка. На земле, прикрытой снежной пеленой, четко отпечатались следы ее ног, лошадиных подков, колес. Лидия, держа сынишку за руку, с опухшими от слез глазами, пошла следом, провожала родных до майдана, стараясь покрепче, на всю жизнь запомнить их лица. Старик не оглядывался. Очевидно, опасался смалодушничать, повернуть вспять. А Полина Васильевна сидела вполоборота и махала рукой в белой козьей варежке, исподволь вытирая щеки.

Напротив церкви уже ждали три подводы. Шевякин, с женой и дочкой-невестой восседал в поместительной телеге, к которой также была приналыгана корова. Звонаревы оказались дальновидней всех: натянули на деревянных дугах брезент над своей подводой, придав ей вид цыганской кибитки. Поодаль стояла линейка, в которой отважились ехать на пару Анна Кострюкова и Ковшаров Филипп, накануне ушедший из семьи. Его провожали, не боясь людских пересудов, законная жена Анисья с дочуркой, причитая в голос.

Тихон Маркяныч подвернул лошадей, заезжая сбоку, и задохнулся от гнева! Управлял подводой Звонаревых дед Дроздик. При виде двурушника Тихон Маркяныч ястребом слетел с фурманки, занес кнут. Птичий угодник оглянулся и покаянно опустил голову.

– Бей. Виноватый…

– Не бить… Убить тобе мало! Пакость такая!

– Прости, Тиша, по старой дружбе! Язык мой, должно, черт подковал.

– Зараз мараться не стану. Но попомни: лучше сторонись… – непримиримо бросил Тихон Маркяныч, снова забираясь в фурманку, все же несколько умиротворенный принародным раскаянием брехуна. А тот, поторапливаемый старостой, уселся на облучок звонаревской кибитки и тронул лошадей, за ним погнал рослого жеребца, запряженного в линейку, Филипп. Полина Васильевна, встретив взгляд Аньки, испытующий и самодовольный, вспомнила давнее:

– Правьте за старостой. Я эту хлюстанку зрить не могу!

Свекор подождал, пропустил подводу Шевякина вперед и поехал последним, замыкая обоз. С ехидцей заметил:

– Кумпания как на подбор!

Уже за околицей Полина Васильевна всполошилась, стала хватать и развязывать узелки. И вдруг, учащенно дыша, проговорила:

– Платочек пропал. С землицей. Либо забыла, либо кто взял. Поворачивайте домой. А мы их догоним!

– Домой? Да ты в своем ли уме, Полина? За несчастьем? Не поверну! И не проси!

– Тогда на кладбище завернем.

– И туды не поеду! Аль примет не знаешь? Рази можно на погост заводить коня, собираясь в путь? Окстись! Ну, забыла землицу – и бог с ней. Покойники не обидятся. Главное, мы иконку старинную взяли, какой прадеда благословляли, а я вас со Степой. Они не воскреснут. А нам – ехать да ехать!

Полина Васильевна вздыхала до тех пор, пока их подвода не поравнялась с кладбищенской изгородью.

– Остановите! – крикнула таким властным голосом, что Тихон Маркяныч вздрогнул и, заваливаясь назад, натянул вожжи. – Заезжать не станем. А зайтить можно!

Шла по степной дороге, присыпанной снежком, немолодая казачка. Светлым-светло было окрест. И среди неоглядной белой равнины, на взгорке, крылом трепетал на ветру, одиноко чернел вдовий платок.

6

Над Ставрополем – буранная ночь, багровое полотнище множественных пожаров. Тяжелый навес туч. То сгущается тьма от снегопада, то разрывается огненными вспышками. Ветер раздувает пламя, несет его от дома к дому, языкастые огневища карабкаются на высокие крыши, деревья. Мнится, рыжепалая дьявольская длань шарит в подоблачье и падает на город…

Тремя мощными потоками по ярам и оврагам вливались батальоны 1179-го полка в лесистую низину, на холмы, к исходным рубежам атаки. Захватом в несколько километров, в метельной мгле, двигалась русская рать, из-за маскировки лишенная возможности использовать лошадей, и потому по-бурлацки тащившая пушки – сливались шаги в тяжелый гул. И эта скрытность, размах наступательного маневра полнили души солдат тревожным ожиданием, заставляя искать успокоение в привычных и простых действиях, в ходьбе, в коротких шутках. А впереди, за урезом высот, высокими волнами плескалось море огня, точно на картинах средневековых мастеров, изображавших Апокалипсис.

Автоматчики Заурова обогнали головную группу батальонной колонны и канули в снежную темень. Яков вел бойцов, ориентируясь по неровной черте крыш, проступающих на фоне зарева. Их стала постепенно закрывать громада Мамайской горы, в темной щетине леса. До нее было километра полтора. И при благоприятной ситуации отделение проникло бы в город задолго до начала штурма.

Холод подгонял. Шли разреженным строем, стараясь не шуршать прихваченной морозцем палой листвой. Изредка расступались полянки, и справа, на восточной окраине, на скатах холмов становилась видна панорама боя: вспыхивали зарницы орудийных залпов, чертили даль трассирующие пули, звездочками загорались одиночные выстрелы винтовок; басовитый гул, треск, поквакивание минометов, – вся эта страшная музыка войны разносилась, несмотря на вьюгу, на многие километры. Полки Короткова и Львова усилили натиск, прикрывая выдвижение соседних подразделений.

Дошли до полугоры. На затаенной окраине по-прежнему не слышалось выстрелов. Вероятно, немцы ничего не заподозрили. Только один раз сверху, с крайней улочки, донеслись отрывистые, тревожные возгласы. Похоже, постовые о чем-то спорили. А затем затарахтел и вскоре стих, удаляясь, мотоцикл на гусеничном ходу.

Сунув руку под полу полушубка, Асланбек осветил фонариком свои трофейные часы и встревожился:

– Надо быстрей!

Из-за деревьев прокрались к низкокрышей хатенке, обнесенной изгородью. Ощутимей стали запахи гари и сажи. За черепичной крышей край неба обжигали рыжие крылья пожара – там, в центре города, ревели машины и танки. А здесь, в окраинной глухомани, на Мамайке и вблизи Форштадта, было бы совсем спокойно, если б не лай цепняков. На стук в закрытое фанерой окно откликнулся девичий голосок:

– Кто это?

– Свои. Немцы есть поблизости? – спросил Фрол, припадая лицом к ледяной раме.

– Не знаю.

– Дубина! – шикнул Лука, становясь к окну. – Кто ж так молвит? Ровно на свиданье манишь… Дочка! Скажи, где тут фрицы окопались?

– Мы с братиком два дня из хаты не выходим. Боимся…

Зауров отрядил Тараса и Якова к соседнему дому. Лохматый кривоногий пес был спущен с цепи и рванул кубанца за штанину. Отогнав его, автоматчики достучались до хозяйки. Немолодая женщина заплакала, увидев красноармейцев. Сбивчиво рассказала, что днем немцы расставили пулеметы вдоль улицы, а всех жителей, кто был дома, заставили рыть траншею.

Прячась за строениями, углубились в город квартала на три. С автоматами наизготовку пересекли переулок и оказались у глубокого яра, вдоль которого тянулась череда хат.

– Э, дьявол! Проскочили… – ругнулся Яков. – Это уже Форштадт. Вон, слева, роддом горит. Я видал, как его утром поджигали.

– Что-то ты, партизан, путаешь, – упрекнул Асланбек. – А хвалился, что город знаешь!

– Ночь путает… У меня тоже два глаза!

– Ты не обижайся. Нам гулять некогда! – с заметным акцентом проговорил Асланбек.

К рубежу вражеской обороны вернулись незаметно, залегли за каменным забором. Позади, в потаенных недрах города, точно грохотал камнепад – двигалась, скорей всего, уходила военная техника. Огненные хвосты мели по низкому небосводу. А впереди, на расстоянии броска гранаты, – пулеметные расчеты немцев, самоходка, прогревающая двигатель, крикливые непонятные фразы. Где только не коротавший ночи, ночи скитаний и смертельного риска, Яков, в отличие от солдат, не шарахался от малейшего шума, не суетился. Опытный фронтовик, хлебнувший лиха (особенно, если был ранен), обретает труднообъяснимое ощущение опасности, заставляющее действовать интуитивно. Яков осознавал серьезность задания, и в то же время прикидывал, куда отходить, если бой окажется затяжным, кого из автоматчиков следует держаться (Тарас и Фрол ему приглянулись больше других), как быть, если штурм не удастся.

Недаром в старину говаривали: лют мороз ворога страшней. Час лежания на зимней земле, под нагайками злючей метели, сносился автоматчиками из последних сил!

Стефан, скорчившийся рядом, жаловался Якову:

– Не чую ног. Как бы не загубил…

Зауров по цепи передал фляжку с водкой. Обратно она вернулась пустая. Но едва ли кто из солдат ощутил хмель, – всего лишь слабое, плескучее тепло, тут же истаявшее на ветру.

Ровно в два часа ночи, как приказал сержант, автоматчики приготовились к бою. Но там, в подгорье, где сосредоточились батальоны, сколько ни прислушивались, цепенело безмолвие. Сверили часы – они шли слаженно. Значит, командование изменило план. Хотя на восточной окраине бой не стихал, перекатывалась канонада, кромсало поднебесье лихое зарево.

Ракеты тремя белыми голубями высоко взмыли над ставропольским предместьем! Штурм начался с опозданием ровно на час ввиду неготовности одного из батальонов. И – одновременно в полосе наступления бросились вперед сотни бойцов…

Когда рядом стрельба усилилась, Асланбек приподнялся, крикнул.

– Отделение! К бою!

Взрывы гранат и яростные, дружные очереди повергли немцев в панику. Они бросили позиции и под прикрытием самоходки отступили к центру города. Слева и справа завязали уличные бои солдаты из других рот. Огненный вал штурма все шире захватывал юго-восточную окраину Ставрополя.

В горловине улицы автоматчики столкнулись с отрядом немцев. Последнее, что запомнил Яков, – долетевший с ветром запах бензина. Очевидно, это были факельщики. Он успел навскидку выстрелить из карабина. И вместе с грохотом взрыва земля ушла из-под ног…

Ночная атака полка Гервасиева развивалась стремительно. Благодаря численному перевесу красноармейцы смяли оборонительные редуты, а некоторые захватили врасплох. Обескураженные немцы таращили глаза: не с неба ли спустилась эта отчаянная русская армия?

Отделения автоматчиков просачивались к центральным кварталам, дезориентируя командование немецкого гарнизона. Смелыми выпадами подразделения 3-го батальона атаковали то на Осетинке, то в районе тюрьмы, неподалеку от здания сельхозинститута, где располагался немецкий госпиталь. Ставрополь наполнялся красноармейцами. Между тем противник оказывал сопротивление, опомнившись и действуя уже осмысленно. Он отводил свои части по Кавалерийской улице к Бибертовой даче, и далее, в северо-западном направлении, к станицам Рождественской и Новотроицкой. При этом сражение на восточной окраине, вблизи вокзала и Мутнянского яра, не только не ослабло, а получило неожиданное продолжение: немцы предприняли контратаку, бросив вперед танки. Лихая вылазка оказалась роковой. Большинство бронемашин было подбито, ряды обороняющихся редели, и дальнейшая борьба за город утратила смысл…

К рассвету батальон капитана Атарина окончательно выдавил немцев из центра. Гервасиев сообщил об этом по рации комдиву Селиверстову. Затем – командующему армией Хоменко. Через полчаса сам полковник вышел на связь, предупредил:

– Теперь ваша главная задача – прикрыть город с юга и запада. Немецкая колонна уже на подходе.

– Там мой второй батальон, – доложил Гервасиев. – Артиллерийские расчеты. Прошу разрешения направить туда и первый батальон.

– Направляй! Добьем фрицев своими силами. Только держи центр! При возможности переброшу к вам артдивизион.

До самого полудня сжимала Ставрополь огненная дуга сражения, – полки Короткова и Львова теснили вражеские части к Ташлянскому яру, откуда оттягивались они к станции Пелагиада, а на противоположном краю города батальоны Гервасиева, наоборот, оборонялись, встретив немецкий полк, усиленный бронетехникой.

Ситуация резко изменилась к вечеру. Очевидно, из-за опасности окружения немцы вышли из боя, отступили. Дивизия Селиверстова, выполнив тяжелейшую задачу, закрепилась в Ставрополе.

А сумрачные улицы и дворы продолжал прочесывать батальон Атарина, пока однополчане бились на южной окраине с подошедшим вражеским подкреплением. Выявлять и уничтожать немцев помогали жители, вооруженные группы комсомольцев. Судя по всему, сбежавшие из города немецкие интенданты не ожидали столь быстрой развязки. Остались горы имущества, консервов, обмундирования и оружия. В одном из подвалов автоматчики обнаружили питейный склад. Весть мигом пронеслась по всему батальону. Шнапс разбирали ящиками. После боя сам бог велел отвести душу…

На проспекте, у входа в горсад, несмотря на дымную заволочь и отдаленную канонаду, с переплясом и пересвистом праздновали русские солдаты. Возбужденно-радостными, хмельными голосами кричали полузабытые мирные и фронтовые песни, вспоминая любушек, пели с особым чувством ликования, что целы-невредимы и причастны к важной победе, – очистили от оккупантов краевой центр! И на разливистые переборы гармошки, на веселый мужской хор мало-помалу стекались жильцы улиц, до этого дня боявшиеся даже показываться здесь, рядом со зданием гестапо, где в подвалах истязали многочисленных узников. Прибежали дети, стайкой пожаловали девушки и женщины, даже белобородый пономарь в рясе поспешил к воителям, принесшим избавление. И каждый из горожан, проживших полгода под флагом со свастикой, не сразу осознал, что… наши вернулись!

7

Утро следующего дня, первого дня свободы, выдалось ненастным. Темным пологом висело над городом небо. На улицах чадили пожары. С протяжным грохотом обваливались жестяные кровли. Завывала в развалинах и пустых оконных проемах метелица. С ней перекликалась с западной стороны канонада. Еще коченели неубранные трупы немцев и был забит брошенной военной техникой проспект Сталина, еще угадывалась повсюду дьявольская лапа, в руины обратившая значительную часть города. Но он уже жил по-новому! Он стал опять людным, хлопотливым. Горожане толпились на улицах и площадях, до слез радуясь, поздравляя друг друга с освобождением, приветствуя и провожая красноармейцев.

Вот они, заросшие щетиной, иззябшие, донельзя уставшие, долгожданные русские солдаты-ратники проходят по улице! Идут плотной колонной, держа шаг, больше всего на свете желающие до отвала поесть да выспаться. А с двух сторон, затаив дыхание, вглядываются в их лица матери и жены, невесты и сестренки, ждут чуда, встречи с любимым человеком! В этот час война как будто утратила страшное всевластие. Найти своего близкого, конечно, непросто среди бойцов. Преобразила война, перековала мужчин да парней на суровый лад, состарила до времени, изменила. И души стали иными – закалились в лишениях и тоске по милому дому. Оттого и солдаты смотрят по сторонам, ищут, ищут родных! Война все перепутала, многих забросила в далекие места. И, случается, судьба внезапно сводит людей, чтобы тут же снова им разлучиться, – до будущей встречи или навек…

Пока еще восстанавливалась советская власть, а смершевцы[6] отлавливали предателей, – в городе шустрили, пользуясь моментом, подростки. Да и те, кто постарше, не упускали случая присвоить всё, что было брошено немцами и сбежавшими с ними. Бойкие ватаги куролесили повсюду. Тащили самое ценное: трофейное оружие, одежду, консервы и галеты, шнапс и машинное масло, игрушки и карманные фонарики с разноцветными сменными стеклами, открытки с полуголыми немецкими актрисами, губные гармошки и форменные ремни, котелки и ложки. Оружие, впрочем, скоро пришлось сдать в милицию. Зато в пальто и тужурках, перешитых из добротных немецких шинелей, модники хаживали не один год.

Фаину, вместе с партизанской группой прибывшую в город, Лясова задействовала в качестве помощницы. Ожидался приезд секретаря краевой организации ВКП(б) Суслова, и нужно было подыскать помещение. Старинное здание с кариатидами, где находился крайком до оккупации, оказалось основательно поврежденным авиабомбой.

На пару с Люсей Метелкиной, комсомольской активисткой, Фаина обходила центральные кварталы. Долго простояли на перекрестке улиц Дзержинского и Таманской, пропуская войсковой обоз.

Низкие облака разогнал, наконец, ветер. Ярко сыпанули лучи. И невольно глаз охватил подгорную улицу, запруженную телегами и санями, которые влекли не только исхудалые лошади, но и быки, буйволы. Видимо, эту тягловую силищу собирали с прикавказских земель. Горластые пацаны с Варваринки преследовали косматого верблюда, запряженного в арбу с тюками сена. Дразнили до тех пор, пока немолодой тыловик-туркмен не огрел их своим длинным хлыстом. Подводы везли армейское имущество, ящики со снарядами, съестные припасы, связанных живых овец.

– Какой у них ужасный вид! – воскликнула Люся, беря Фаину за локоть. – Я думала, у Красной Армии достаточно машин…

– Откуда? Ты просидела здесь, насмотрелась на немецкую технику. Конечно, они эксплуатируют всю Европу. А мы сами бьемся! В таких вот подводах я два месяца тряслась. Когда за тобой гонятся каратели, об удобствах, Люсенька, не думаешь.

– Да, Фая… Я восхищаюсь тобой! В освобождении города, представляешь, есть и твоя заслуга…

– Оставь. Я тоже была сентиментальной. А сейчас – совершенно другая. Хотя так хочется надеть красивое платье, надушиться и просто пойти на танцы… Неужели это реально? А мне до сих пор не верится… Ну, пойдем к музею. Лясова велела прийти туда.

– А что ей скажем?

– Более-менее подходят здания управы, кинотеатра «Ударник», гимназии.

– Может, еще дом Красной Армии?

– В принципе может подойти.

Напротив Верхнего базара, у стены краеведческого музея, митинг горожан и представителей войск уже завершался. Задние ряды редели, на кузове полуторки полковник в белой каракулевой папахе уступил место Лясовой, которую можно было за километр узнать по малиновому берету и красному банту на груди. Монолитной глыбой замерла она над толпой.

– Това-а-арищи-и! – раскатился ее распаленно-боевой голос. – Мы собрались здесь, чтобы приветствовать наших бойцов-героев. Иго фашистов сброшено! Благодаря кому, товарищи? Командирам и солдатам Красной Армии и нашим партизанам. Но к победе ведет нас рулевой, любимый наш вождь и учитель Иосиф Виссарионович Сталин! Это он не спит по ночам в столице нашей Родины, это он – главнокомандующий, это он – наш спаситель и добрый советчик. Его мудрость и гениальное мужество сплотили весь советский народ! Нет в мире для каждого из нас человека дороже и родней, чем товарищ Сталин! Слава товарищу Сталину и доблестной его дочери – Красной Армии! Ура, това-арищи-и!

Когда митингующие откричали и утихли рукоплескания, Фаина пробралась к Лясовой, – та приказала продолжать поиск помещений и неожиданно выдала ордер на право выбрать в ателье конфискованную одежду. А вот карточку на хлеб Дора Ипполитовна пообещала только через день. Уходя, распорядилась:

– Тут где-то Лихолетов, найди его. Скажешь, что со вчерашнего дня работаешь у меня, в горкоме партии. Пусть уладит формальности в партизанском штабе.

Лихолетов заприметил Фаину первым. Сошлись, приветно улыбаясь.

– Ну, с освобождением! – поздравил Олег Павлович, крепко пожимая девушке руку. – Как ты? В ночь штурма я искал тебя. Тетя Шура Проценко сказала, что по городу с вооруженными подростками кружишь. Что за самоволие?

– Зато факельщиков от музея пуганули и от других зданий… Двух фрицев арестовали. А как вы? Где Яков?

– Значит, в партийные органы? Не зря мы тебя в кандидаты приняли!

– Я второй день не могу найти Якова. Никто из наших его тоже не встречал.

Лихолетов нахмурился. Избегая взгляда Фаины, напряженно проговорил:

– Позавчера, перед ночным боем, столкнулись с ним в штабе дивизии. Объяснил одному ретивому контрразведчику, кто таков Шаганов, и что партизанский штаб представлял его к награде. Сразу скажу. Ты – человек закаленный. Погиб Яков… Был проводником у автоматчиков…

Фаина еще мгновенье удерживала на лице непонимающе вопросительное выражение. Но глаза наливались темнотой, становясь огромными и горестно-кричащими… Она припала лицом к шершавому воротнику командирского тулупа и, закусив губу, глуша в себе нарастающий крик, заплакала…

Лихолетов проводил ее до Кафедральной горки. Двухэтажный милый дом, с деревянной лестницей, с отполированным поручнем. Сколько не была здесь? Месяца три или больше? Почему-то окна их квартиры были не занавешены, таили темную глубину. В сознании выстраивались мысли в обрывистую цепочку: война – фашисты – гибель бабушки – предательство Тархановых – гибель Якова – война…

В дворике, белеющем исслеженным снегом, ни души. Обретая привычную за последние месяцы настороженность, Фаина взошла на террасу, громко заколотила в наружную дверь. Громыхнул крючок. И перед ней возникла физиономия коммунарки, вмиг сменившая пугливое выражение на подобострастное. Соседка уже было вытянула губы и готовилась влепить поцелуй, но Фаина отстранилась.

– Фаюнчик, с приездом!

– Улыбаешься?

Пощечина отбросила назад лохматую голову толстухи. Она ойкнула, попятилась. И, опомнившись, танком двинулась навстречу! Фаина схватила лежащий на табурете гвоздодер. Тетка Зинаида для острастки махнула рукой по воздуху и, резво отступив к своей двери, скрылась за ней.

– Ах ты, фулюганка! Поблуда чертова! Явилась – и сразу руки распускать?!

– Тебя казнить мало, предательница! Да и Дуську – за то, что в бардаке блистала!

– Сама ты у фрицев на скрипочке пиликала. Ага! В ресторане развлекала… А Дусенька – чистая и непорочная! И теперь она машинисткой у генерала в Красной Армии, и ты не смей ее касаться!

Вдруг полутемный коридор высветился. В озаренном солнцем проеме двери родительской квартиры возник женский силуэт с острыми плечами, с таким знакомым очертанием головы.

– В чем дело? Что за скандал? – строго спросил родной голос, очевидно, из-за простуды немного хрипловатый.

– Мама? – выдохнула Фаина, и – в полный голос, веря и не веря происходящему: – Мамочка, ты?!

Они стояли в обнимку на пороге своей квартиры и, как дурочки, ревели. И, может быть, эти минуты встречи, столь невероятной на фронтовых дорогах, для обеих были самыми счастливыми за полтора года разлуки. Еще не произнеся ни слова, лишь заглянув друг другу в глаза, они поняли, сколь много изменились обе.

– Доча! Дочурка моя ясноокая! Надо же так… Нашлась! – улыбаясь, говорила Регина Ильинична, украдкой вытирая слезы. – Я ночью приехала. Увольнение на сутки выпросила. Стала о тебе спрашивать, – никто не знает. Правда, Акулина Смирнова рассказала, как ты осенью приходила… Знаешь, что с бабушкой?

– Да. На нее донесла тетка Зинка.

– Я сообщила в НКВД. Ей несдобровать…

– О папе хоть что-нибудь известно?

– Нет, разыскать его не удается. Давай верить в лучшее! А с Зинкой не церемонься. Преступницу должно настичь возмездие!

– Я вышвырну ее из нашего дома! – в сердцах пообещала Фаина. – У меня достаточно возможностей, чтобы это сделать.

– О случившемся мне сообщил в декабре Вася Хорсекин, твой одноклассник. Он в нашем корпусе служит. Был здесь, когда пришли немцы.

– Ты читала письмо бабушки?

– Да, и взяла его с собой… – Регина Ильинична закрыла лицо ладонями и, пошатываясь, села на диванчик. Фаина, расстегнув свой старенький полушубок, пожалованный в Серафимовке одной из жительниц, Балыкиной Лидией, опустилась рядом. Припала к маминой груди, стала гладить ее волосы, рыжевато-черные, жестковатые, уже с редкими ниточками седины…

Соседский мальчишка пришел за гвоздодером, которым Регина Ильинична открывала дверь квартиры. Теперь он понадобился в доме напротив, куда тоже вернулись жильцы. И это появление забавного, курносого пострела как-то оторвало от затянувшейся печали. Мама опять стала просто мамой, выложила из армейского вещмешка три банки тушенки, полбуханки хлеба, несколько яблок, глудку сахара и пошла к Смирновым за кипятком. Еще не остыв от своего горя, – душа обожженно ныла, скорбела по Якову, – Фаина в полрадости воспринимала происходящее. Да, это было божьим посланием, милостью, обрести именно сейчас родного человека, разделившего беду.

Фаина осмотрела комнаты, забрела в свою спаленку. Оттого, что от раздобытой где-то буржуйки исходило слабое тепло, квартира обрела жилой вид. Мама успела вымыть полы, прибраться, стопочкой сложила книги на этажерке. Фаина подошла к платяному шкафу и вскрикнула: он совершенно пуст! Запоздало заметила, что и кровати застланы старыми покрывалами, и нет ни одной подушки.

– Обчистили квартирку не хуже воров. – Трезвым взглядом вновь окинула комнаты Фаина. – Значит, надо у Тархановых делать обыск.

И стало понятно, почему мама не переоделась, не сменила свою гимнастерку с подшитым белым воротничком, суконную армейскую юбку, обтягивающую ее стройную фигуру, мягкие, подогнанные точно по икре, яловые сапожки.

Наледь на мутных стеклах окна стала оплывать, в верхние блюдца проталин открылась полоса бирюзового неба, гроздья калины, прихваченные вьюгой. Пропорхнула синица. Тут же явился щеголь дрозд в черном лоснящемся оперении. Фаина, слыша шаги мамы по коридору, повернулась к двери, и как только та вошла, неожиданно девичьей, забытой интонацией вымолвила:

– Мамочка, вчера Яши не стало… Мы партизанили вместе. Настоящий мужчина! Правда, у нас ничего не было… Просто дружба… Он – однолюб. Не могла успокоиться… И вдруг ты приехала! Почему так бывает?

Регина Ильинична задержала взгляд, поставила кастрюльку с кипятком на стол. Тихо обняла подошедшую дочку. Ей нечего было ответить.

8

Вовсе не взгляд иудейки, обреченной, как и ее малютка, на гибель, а перенапряжение, бессонные ночи, пьянство стали причиной нервного срыва Павла Шаганова. Припадок, напоминающий эпилептический, негаданно повторился спустя двадцать три года. Тогда ему предшествовала атака в конном строю, рубка, из которой Павел выбрался испятнанный кровью красноармейцев, толком не умевших и клинки держать. Уже на следующий день есаул поборол зазорный для казака недуг и был готов к новому бою за Крым. А теперь, далеко не молодому, ему оказалось трудней обрести душевную и телесную крепость. На неделю задержался он в Тихорецке, пролежал в госпитале люфтваффе. И хотя шатало, и кружилась голова, нужно было срочно отправляться в Ростов.

Масштабы отступления немецкой армии поразили даже его, много повидавшего на фронте. За восемь часов пути до «ворот Кавказа» эшелон, в котором он ехал, часто останавливался вследствие занятости магистрали и налетов сталинских штурмовиков. Долго торчали в Батайске, на территории станции и за ней, среди задонских заливных лугов, пропуская литерные поезда. Когда проезжали гремучий железнодорожный мост, Павел заметил походную колонну, преодолевающую Дон прямо по льду. Именно это обстоятельство помогло вермахту отвести на правобережье значительные силы, избегая столкновений в открытой степи.

Разрушенная бомбардировками станция в Ростове была забита составами с военной техникой и армейским имуществом. Привокзальную площадь запрудили подводы и машины, чуть в стороне скорбно стыл в неволе табун лошадей. Павел Тихонович с негодованием скользнул взглядом по цепи охранников, повязанных поверх кепи шерстяными платками: тюки сена лежат за грузовиками, и никому нет дела, никто не сподобится задать дончакам корма! Он попросил об этом одного из солдат, – из-за края платка выглянули мышиные глазки, – и сиплый голос ответил, что приказано из оцепления не выходить.

В Главной прифронтовой комендатуре, на улице Садовой, «эксперт по казачеству» Восточного рейхсминистерства (так значилось в удостоверении) предстал пред начальником отдела пропаганды, осанистым «оберстом», сносно говорившим по-русски. Внешняя респектабельность оказалась обманчивой. Он довольно сдержанно выслушал лейтенанта, просившего всяческой поддержки отступающим обозам южных казаков – кубанцев и терцев – и материальной помощи донским станичным атаманам, формирующим такие обозы. Ничего толком не ответив, он передал Павлу министерскую телеграмму доктора Химпеля с требованием данных о казачьих сотнях на Дону и их боеспособности. От себя добавил, что эти же сведения затребовал Генштаб сухопутных войск. Напоследок, подобрев, бывший колонист подсказал Павлу, где гостиница и какой ресторан лучше, даже созвонился с кем-то из финотдела комендатуры и помог «эксперту» получить командировочные и жалованье. Прощаясь, Павел обмолвился, что завтра хотел бы выехать в Новочеркасск. И тут повезло: утром его может взять на попутную машину сотрудник отдела.

Представительство штаба походного атамана Дона располагалось неподалеку. К нему лейтенанта Шаганова привел рассыльный солдат комендатуры, тщедушный очкарик, охотно отвечавший на расспросы. Уже третий месяц служил в армии бывший студент консерватории, но никак не мог привыкнуть к русским морозам. Узнав, что с детства этот «завоеватель мира» занимался только скрипкой, Павел невольно усмехнулся, а он с Первой мировой и по сей день орудовал шашкой да нажимал на курки… В таком иронично-невеселом расположении духа и вошел есаул Шаганов в особняк, представился дежурному, который сопроводил в просторный кабинет со створчатыми окнами.

За столом, просматривая какие-то документы, одиноко сидел жилистый сотник в полевой форме защитного цвета. Узкое лицо. Подозрительный хмурый взгляд. Донсков Петр Николаевич. С ним Павел познакомился в осенний приезд. У стены в кресле – молодцеватый казак, с распавшимся на золотые пряди чубом и темными усами. Третий сотрудник, немолодой крупнолицый мужчина в кителе с погонами полковника полулежал в старинном кресле, украшенном вензелями. Появление немецкого лейтенанта для двух последних было столь тревожным, что они быстро встали и представились:

– Интендант представительства Беляевсков.

– Адъютант Абраменков! – выкрикнул усач и браво вскинул голову.

Павел Тихонович, назвав себя, со всеми поручкался. Адъютант услужливо помог раздеться. Донсков, собрав со стола бумаги, кинул их в потертый портфель и щелкнул замком.

– Вот, просматривал списки коммунистов. Выявить и искоренить их в наших рядах – самая неотложная задача… – заговорил сотник, повышая голос. – Коммунисты не оставляют попыток влиять на казачество, взять власть в свои руки! Сюсюкин и Духопельников здесь, в Ростове, им пособляют, мутят воду, раскалывая наши ряды и стараясь лишить Павлова звания атамана. Так вот, адъютант! Официально заявляю, в присутствии лейтенанта вермахта, что вам не удастся посадить Одноралова на атаманское место! Одноралов, позвольте напомнить, не казак. По профессии – духовный певчий!

– Не нервничай, Петр Никалаич, – одернул сотника интендант, в усталой улыбке открывая желтые прокуренные зубы. – Тебя ведь тоже певцом Дона величают.

– Да! Я – поэт Тихого Дона! И горжусь этим, горжусь, что воспеваю казачество, наш Второй Казачий Сполох!

Павел не без раздражения слушал высокопарные фразы. Ему никогда не нравились излишне эмоциональные, заполошные правдолюбцы. На поверку оказывалось, что хорохорились и радели они большей частью ради личных интересов.

– Однако сейчас не до песен. Положение на фронте критическое. Немцы из Казакии уходят, а вы тут… Выясняете отношения! – возразил Павел, схлестнувшись с потемневшим взглядом Донскова. – Если немецкие власти доверяют Сюсюкину и Духопельникову, значит, на это есть основания.

– А потому, что названная парочка лжеказаков – энкавэдисты! У меня есть неопровержимые свидетельства. И, маскируя себя, пресмыкаются пред оккупационными органами и нагло им врут!

– Чистый наговор! Не верьте ему, – вмешался в разговор адъютант. – Сюсюкин первым встретился в Берлине с атаманом Красновым!

– Потому что чекисты забросили его с заданием! – вскипел сотник. – Он – агент НКВД!

– Господа, я впервые у вас, а уже наполовину оглох… – Павел шутливо прикрыл уши ладонями и упрекнул: – Криком ничего не докажешь! Вы же – казачий офицер, Петр Николаич… Завтра я сам поговорю с Павловым. А вы здесь какими силами располагаете?

– Как уполномоченный штаба по Ростову и Батайску могу официально заявить, что мой отряд представляет собой мощную ударную силу. Именно он разгромил подпольщиков и оборотней в немецкой форме в Батайске. А теперь мы выявляем коммунистов в Ростове.

– Отлично! – воскликнул Павел. – А что известно о других формированиях?

– На Донце сражается «Синегорский полк». Не полк, а полчище! Более тысячи казаков! Войсковой старшина Журавлев лично ведет подчиненных в бой. Ну, в Новочеркасске вам скажут о 1-м Донском полку есаула Шумкова, о пластунском батальоне… Здесь, в Ростове, эскадрон в триста пятьдесят шашек. Правда, командир назначен немцами. Некто Шведиков! Он не то что командовать, а даже с оружием обращаться не умеет! На той неделе за малым не угробил Одноралова. Игрался, забавлялся с автоматом, а тот возьми и выстрели! Пуля срикошетила от стола и вонзилась в стену над головой полковника.

– Ох, ты и ненавистный, Николаич! – пристыдил адъютант. – Ажник рад тому, что случилось. Нельзя так!

У входа в особняк послышались оживленные голоса. Интендант пригнулся к окну, за которым уже синели сумерки, и удовлетворенно сказал:

– Отцы-командиры явились, – и поспешил в смежный кабинет, откуда шло печное тепло и тянуло запахом сосновых дров. А здесь, в комнате для совещаний, обогрев давала торцовая стена в синих изразцах, скрадывающих дымоход. Павел догадался, что дом дореволюционной постройки.

Вошли трое. Краснолицые. Разбойные. С хмельным блеском глаз. Впереди, на голову выше остальных, большеголовый верзила, в необъятной шинели, лохматой енотовой папахе, с кокардой офицера Донской армии образца 1918 года. Погоны полковника. На широком ремне – кобура и дорогая посеребренная рукоять кинжала, выступающая над узкими ножнами.

– Шаганов! Мать честна! Откедова? – громыхнул басом Духопельников, тараща свои калмыковатые глаза и разбрасывая для объятья ручищи. – Ну, молодец! Ай да есаул!

Павел уловил сивушный перегар, луковый душок от Духопельникова и его товарищей и, освобождаясь от медвежьей хватки, пошутил:

– Кто праздничку рад, тот с утра пьян.

– Ага! По рюмашке приняли. Это делу не вредит. Ты, никак, с Кубани?

– Из Тихорецка. Сюда вызвали. Обозы, Платон Михайлович, собираете?

– Обозы? Это по части вон его, Беляевскова. А мы контролируем казачьи формирования. Я их собирал! А теперь, представь, Павел Тихонович, друг дорогой, Павлов отстранил меня от должности начальника военного отдела штаба. Меня! Ну, не… Ну, не плохой ли он человек? – вовремя сдержался Духопельников, зыркнув на Донскова, сидевшего в напряженной позе, с окаменевшим лицом. – А мы и без него свои дела творим… Александр, узнаешь?

Высокий, худощавый мужчина, с рыжей бородкой клинышком, осклабился, кося хитренькими глазками. Затем двумя ладонями, очень осторожно, взял и пожал протянутую руку есаула.

– Разве можно забыть такого красивого казака? Посланца Берлина? – сладким голосом затянул Сюсюкин, удерживая на лице маску подобострастия. – А вы меня помните? Мы накануне Покрова знакомились в Старочеркасской.

– Разумеется, Александр Александрович, – довольно холодно ответил ему Павел и взглянул на незнакомого щеголеватого полковника (на плечах светлого, с оторочкой полушубка, были пришиты погоны царской армии). Тот неторопливо, с чувством достоинства, снял свою светлую кубаночку с общевойсковой немецкой кокардой, положил ее на стол. Отрекомендовался звонким отчетливым голосом:

– Начальник представительства войскового штаба. Одноралов. Василий Максимович. Рад вашему приезду. У нас много накопилось нерешенных вопросов. Может, вы повлияете?

– В меру своих возможностей, – пообещал Павел и завел речь о тяжелом положении на фронте, о необходимости ускорить призыв казаков в сотни и сбор сведений о тех, кто из станичников намеревается отступать. Затем подробно расспросил, как ведется работа в городах и станицах по упорядочению передвижения обозов. Никто толком этого не знал. Беляевсков сослался на совершенно иные свои задачи, – снабженца казачьих воинских подразделений и самого представительства штаба. Чем больше говорил Шаганов о деле, тем активней ему возражали. Поскучнев, Одноралов затеял полемику с Беляевсковым о том, из какого материала лучше делать портупеи для мундиров: из кожи или кожзаменителя, пропитанного особым раствором, удлинявшим срок пригодности. В разговор вступил Сюсюкин, из добрячка вдруг перевоплотившись в неудержимого сквернослова, отстаивающего свою точку зрения, что портупеи вообще не нужны, поскольку времена сабельных атак прошли, и будущее за авиацией, танками и тяжелыми орудиями.

Донсков, не обронивший до этой минуты ни слова, встал, отшвырнув стул. Сдавленным голосом, не скрывая враждебности к присутствующим, воскликнул:

– Спасибо, Сюсюкин, за признание! В том, что вам не нужна казачья форма, со всеми ее атрибутами, – ваша сущность ревизиониста и врага Дона. Вы сознательно разрушаете вековые устои и приспосабливаетесь к текущему моменту…

– Окстись, Донсков! – вскипел Сюсюкин, глядя на скандалиста исподлобья. – Я не нуждаюсь в твоих поучениях! Брому попей… Тебе везде коммунисты и гэпэушники мерещутся!

– Зачем же изворачиваться? Не везде! В этой комнате, знаю точно, находятся два офицера-палача из НКВД… – Донсков, под гогот и увещевания сотрудников представительства, озираясь, прогромыхал сапогами по паркету. Сдернул с вешалки шинель, насунул на голову шапку. Что-то негодующе бормоча, на прощанье выстрелил дверью.

– Не сотник, не офицер казачий, а психопат, – сделал вывод Одноралов, поворачиваясь к интенданту. – Ну, Василь Арсентьевич, чем будем гостя угощать? Пора, думаю, и гонца послать…

Полковник Беляевсков вышел давать поручения. И, проводив его взглядом, Духопельников пересел поближе к Павлу, приклонил кудлатую головень с заговорщицким видом:

– Дело швах, друг наш сердечный! Видишь, какая обстановка? Кто у Павлова подручный?

– Этот паралитик Донсков и перед немцами выдает себя за великого поэта, антикоммуниста и вождя казачества! – подхватил Сюсюкин. – Но атаман Павлов, тихоня чертов, во сто крат вредней! При встрече с атаманом Красновым я дал характеристику разным людям. Мы обговаривали кандидатуры будущего донского атамана. И – вот те раз! Ни меня, ни капитана Кубоша не послушали, а выбрали Павлова! Этот мягкотелый тип не способен сплотить казаков. Он не умеет ладить с немцами. Пора его низложить! Только Духопельников может спасти положение. Это – аксиома. Бездарный Павлов ведет казачество к банкротству. Он, как командир полка, еще так-сяк, но для вождя категорически мелковат.

– Ну, почему меня? – возразил как-то неубедительно Духопельников. – Мое предложение – Одноралов. Василий Максимыч и смел, и опытен. И с командованием общий язык найдет.

– Да-да! Мне и без атаманства дел хватает. Вот если бы Донсков не помешал создать Союз Дона и Кубани, – поднял хай, нажаловался немцам, что это – заговор большевиков, – вот тогда я согласился бы координировать общие казачьи действия на Дону. А теперь – битте-дритте, поезд ушел!

– Краснов обещал приехать к Покрову, – посетовал Сюсюкин. – Однако не появился.

– В ближайшее время это вряд ли возможно, – твердо ответил Павел.

– Вот я и говорю: неизвестно когда… А его авторитет сразу бы все поставил на свои места. Лишить Павлова атаманства – важнейшая задача!

– Ваше предложение понятно, – с некоторым раздражением ответил Павел. – Завтра я буду в Новочеркасске.

Пировали до последней капли водки. Спьяну спорили, перекрикивали друг друга, отстаивая свою точку зрения. Сюсюкин вскакивал, носился по комнате как угорелый. Потом пели. Хором и поодиночке. Одноралов удивил Павла профессиональной постановкой голоса и выучкой. Особенно блеснул полковник исполнением начала арии Ленского. Принимая похвалу, бывший запевала церковного хора вдруг рассмеялся:

– Утром иду на службу, а мне навстречу – рота жандармов. И поет, чеканя шаг, «Катюшу»! Да так ладно маршируют, – прямо на загляденье!

Чем дольше находился Павел в компании земляков-полковников, тем ощутимей становилась тревога, точило душу разочарование. Не слаженным ядром казачества, а смычкой говорунов, потаенных ловкачей предстало руководство ростовского представительства. Да и как можно, находясь в городе, в отрыве от казаков, считать себя их верховодами? Не имея тесных связей со станицами, заигрывая с оккупационными органами… «Какая-то труппа заезжих актеров», – размышлял Павел, утрачивая интерес к «сородичам». Он довольно ясно понял, кто чего стоит. И, сославшись на дорожную усталость, вскоре ушел, нелюбитель хмельных скоропалительных братаний. О том, что в этот день ему исполнилось сорок семь, открываться не пожелал.

9

…Мерное покачивание. Стон. Как будто знакомый голос. Да это ведь его голос! И снова – покачивание, чьи-то шаги. Яков не сразу осознал, что покоится на носилках. Голова свинцовая. Хочется одного: затаиться и опять уйти в темную глубь беспамятства… Но над головой – женское щебетание. Носилки куда-то высоко возносят. В висках нестерпимо ломит. Он стонет, мечется… Приходит в себя от тряски, перестука копыт. Что на свете: ночь, день? Где он и что с ним? Заливает голову горячая темень. Нескоро возвращается он в реальный мир, слышит, как ругаются, спорят охрипшие мужские голоса. «Он не из нашего корпуса! Какого хрена везли? Нужно было лечить на месте. Тем более что ранило и контузило…» – «Не лайся! Его по ошибке доставили на попутке в Казинку. Его и еще троих. Те… не доехали. А он, на удивленье, очухался. Вот меня и заставили везти, догонять медсанбат». – «Есть эваколист? Нет? Ладно. Доложу военврачу…» С трудом понял, что это – о нем…

Там, на подгорной улице Форштадта, его, контуженного взрывом снаряда (осколком только вспороло рукав тужурки и задело левое плечо), утром обнаружили подростки. Сгоряча посчитали, что убит. Когда же стали выдергивать из рук бойца карабин, тот застонал. Не боясь перестрелок, сорвиголовы донесли раненого до ближайшего дома, передали хозяйке и помчались искать санинструкторов с носилками. Гражданская одежда и найденное в кармане партизанское удостоверение привели медиков в замешательство и, недолго думая, они отправили Якова по этапам эвакуации. В суматохе городского боя, когда перемешиваются бойцы разных подразделений, невозможно действовать точно по инструкции. Под шквальным огнем, под осколочным градом, в окопах и ходах сообщения санинструктору или медсестре раздумывать некогда – только бы найти раненого, наложить жгут, перебинтовать, сделать укол, а уж дальше разберутся! И Якова, не бойца, а партизана, несколько раз передавали с одного медпункта на другой. Пока не вывезли за город…

Очнулся он поздним утром. Вся левая рука была стянута повязкой, забинтованы пальцы правой ладони. Подождав, поднял голову и осмотрелся, где он. Тесный ряд носилок помещался в большой комнате с черной доской на стене. Без сомнения, это был школьный класс. Две медсестрички с деловитой сноровкой переходили от одного раненого к другому, спрашивая, в чем нуждаются. Соседу, кряжистому мужику, понадобилась «утка», и Яков вдруг застыдился, что и ему придется обратиться с этой просьбой. Однако лицо подошедшей девушки было настолько доброжелательно светлым, что волнение улеглось.

– Что беспокоит? Тошнит?

– Терпимо… Я ничего не помню. Где я?

– В медсанбате. Как поправитесь, передадим вас на гражданку… Покормить? Не стесняйтесь!

– Да я не из робких. Мы в Ставрополе?

– Нет, что вы! Далеко от него.

– В висках ломит… Звон какой-то…

– Ничего. Вы – молоденький. Бог даст, обойдется, – голосом умудренной жизнью женщины заключила эта глазастая девчонка в халате, поправляя под головой Якова скатку шинели. – Такую болезнь время лечит.

– Вас как зовут?

– Шурой.

– Спасибо вам, – с трудом выговорил Яков и закрыл глаза, снова проваливаясь в тяжкую вихревую мглу, ощущая, как земля кружится все быстрей и быстрей. Но на этот раз сознание не оставило, и он слышал возгласы раненых. Под вечер стало лучше. С завидным аппетитом съел Яков миску перловой каши и выпил чая, ощутив волнительный до слез аромат чабреца…

То, что должно было рано или поздно произойти, чего опасался комкор Селиванов, случилось на исходе января, в степной глухомани, близ хуторов, оседлавших речку Кугоея. 11-ю дивизию, находившуюся на марше, выследила «рама». После короткого боя за хутора Калинин и Буденный, которые немцы уступили без особого сопротивления, ничто как будто не предвещало беды. Но в штабе отступающей 5-й моторизованной дивизии СС (до октября 1942 года именовалась – дивизия СС «Викинг») с предельным напряжением разрабатывали операцию. Утром позиции 37-го и 39-го полков подверглись интенсивной бомбардировке. Следом, беря казаков в кольцо, атаковали танки. Более полусотни танков!

Кроме подразделений 5-й мотодивизии, в операции участвовали и силы 1-й танковой армии. Мощное нападение немцев не повергло в панику ни эскадронцев, ни комдива 11-й Горшкова. Бились насмерть, не имея никакой связи со штабом корпуса. Кровопролитное сражение продолжалось до темноты, пока не подоспели на выручку эскадроны 12-й дивизии Григоровича. Потери с двух сторон были тяжелы: немцы не досчитались восемнадцати танков, донские полки – более сотни казаков. Вследствие этого, немцам удалось остановить 5-й Донской казачий корпус почти на неделю.

Вся школа – и классы, и коридор, – уставлена носилками. А раненые все поступали, их размещали, подстелив что попало, на деревянном полу, на досках, соломенных тюфяках. В комнате, где лежал Яков, места были так уплотнены, что медперсонал ходил на цыпочках. Несмотря на то, что из окон дуло, несло вьюжным холодом, – зловонный воздух, казалось, въелся в кожу. Досаждали вши. Лезли в уши, глаза, вызывали нестерпимый зуд. Неважной была и кормежка. И, вероятно, неуемное желание поскорей выбраться из медсанбата, вернуться в армию, способствовало тому, что Яков день ото дня креп, уже мог ходить и помогать медсестрам.

Ночью Яков проснулся от густого, тошнотворного запаха крови. Сосед слева, только вчера занявший место умершего, хрипел, метался на носилках. Яков крикнул, позвал врача. Тот был занят осмотром других раненых. Впрочем, едва ли несколько минут, на которые задержался хирург, могли бы спасти отчаянного станичника, изрешеченного пулями…

Покойника санитары унесли, а на его место поставили другие носилки, с таким же тяжелораненым, каким был только что умерший офицер. Сосед с другой стороны, терский казак Кунаков, приподнял голову, буркнул:

– Спишь, Яшка?

– Нет.

– И ты скажи, будто это место – проклято!

– Суеверие! Хотя случалось и со мной всякое… От Шурочки слышал, что этот лейтенант два танка поджег. Вот был казачина!

– Покурить бы… А Шурка – ягодка! Ты ходячий, попроси – может, не откажет.

Яков усмехнулся, помолчал.

– У нее есть. По-моему, с молодым хирургом любовь. Видел, как целовались… Знаешь, давай зря не болтать.

– Оно-то так. А живому про живое думается.

Ненадолго устоялась тишина. Лежавший возле двери какой-то бедолага стал требовать воды, обезболивающего укола. Снова пришли дежурный врач и медсестра. И пока сочился от двери слабенький свет аккумуляторного фонаря, Яков наблюдал за сутулым седоволосым хирургом в очках, обследующим пациента. Наконец, он распрямился, произнес тоном, не допускающим возражений: «Оперировать!» – «Операционный стол занят», – напомнила медсестра, поблекшая от непрестанной работы и недосыпания, золотокосая красавица. – «Знаю. Готовьтесь!» Санитары унесли страдальца. Чуть погодя, Кунаков вкрадчивым шепотком спросил:

– Ты женат?

– Да.

– А то место, где жил, отвоевали?

– Выбили немцев из Мечетинской, а там и до моего хутора недалече.

– А мне перед этой катавасией, перед смертоубийством на хуторах, письмо доставили. От матери. Из станицы Ессентукской. Пишет: многие наши снялись с немцами. Можешь поверить? Казаки – с немцами… Слава богу, ни жену Люсю, ни детишков фрицы не тронули. А вот присуха моя, краля писаная, Нинуша, сама себя наказала. С каким-то фашистским гадом загуляла. Ну, а свекор ее, дядька Гришка, забрал внука к себе, а Нинкин дом поджег. И косточек не нашли… Думаю, бог за великий грех наказал.

Тяжелую темень палаты качнул раздраженный крик, долетевший от дальней стены:

– Прекращайте разговорчики!

Подождали, пока ворчун уснет. По окнам стегала метель. Густой дух лекарств, ксероформа, йода, дегтярной мази чуть выветрился. Свежо потянуло снегом.

– А знаешь, за какой грех? – покаянно зашептал казак. – Мы с Нинкой на мужа ее в ОГПУ сообщили. Дескать, ворует со склада МТС керосин. Ну, его и увезли… И ладно бы чужим был, а то ведь приходится мне брательником двоюродным. Росли вместе, в Подкумке купались. А я на смерть толкнул! Говорю как на духу.

– Ну, из меня духовник плохой, – со вздохом прервал Яков. – Кто из нас еще грешней.

– И вот с той поры, веришь, радость не в радость, ласка бабья – не в ласку… И любовь померкла. Уходил я на фронт, Нинуша и проводить не пришла. К чему я? Понял вот, когда бог спас, что нельзя зла творить. А мы? По живому рвем! Нет, что ни говори, а таится в нас зверюга, тварь подлая. Кайся потом, жалкуй, казнись, – вина камнем на душе. Жить мешает.

– Точно сказал. Жить мешает, – повторил Яков.

И снова на них зашикали. Впрочем, разговаривать больше не хотелось. Невзначай воспламенились души, растревоженные тяжкими воспоминаниями. Яков вновь с мучительной тоской представил, как вернется в хутор, будет объясняться с матерью. До скончания века повинен он перед ней и дедом за то, что выстрелил в отца…

10

Запись в дневнике Клауса фон Хорста, адъютанта Гитлера.

«8 февраля 1943 г. Ставка “Вольфшанце”. Растенбург.

Уже несколько дней не оставляет меня гнетущее чувство произошедшей трагедии, – героической гибели 6-й армии. Паулюс капитулировал, сдал армию, хотя еще за два дня до своего чудовищного позора писал, поздравляя фюрера с десятилетием правления, что над Сталинградом развевается знамя со свастикой. Все заверения горе-фельдмаршала и пафосные слова оказались не более чем ложью. Он попросту струсил, как базарная торговка, струсил покончить с собой!

Германия оплакивает своих солдат-героев! Уже третий день звучит вагнеровская музыка из “Гибели богов” и траурные бетховенские произведения. Неудача в донских степях только сплотила нацию. Как ни велико доверие, оказанное мне, быть рядом с фюрером, я все же написал рапорт с просьбой направить меня на Восточный фронт, чтобы доказать преданность вождю! Недавно, на совещании, он подчеркнул: “Главное теперь – духовное самообладание, фанатическая решимость, ни при каких обстоятельствах не капитулировать”.

Сталинградская катастрофа уже веха истории, мы же продолжаем непримиримую битву с коммунизмом. И я восхищен мужеством фюрера, взявшего неудачу под Сталинградом на свои плечи. Это не совсем так. Вина на тех, кто не обеспечил прорыва, кто не умеет воевать!

Ставка объята энтузиазмом, мы горим желанием исправить ситуацию на юге Восточного фронта. Действительно, у Паулюса было мало шансов. Поэтому генштаб неослабно следил за развитием боевых действий в большой излучине Дона и на Донце, на кавказском направлении. 1-я танковая армия, в основном, отвела свои силы через “ростовские ворота” и укрепилась на Донце, предотвращая охват противником группы Голлидта. На Кубани, несмотря на устойчивую линию фронта, напор русских нарастает.

Фюрер перед дилеммой: защищать Донбасс или, перегруппировав войска, отвести их к Харькову и подготовить новую наступательную операцию. Это – основа стратегического планирования. В связи с тяжелой обстановкой на южном крыле Восточного фронта и поступлением телеграмм Манштейна на имя Гитлера, Шмундт посетил штаб группы армий “Дон” в Сталино, куда он был перемещен из Таганрога. Позавчера командующий группой армий “Дон” был вызван в Растенбург. Генерал Шмундт привлек меня в качестве эксперта.

Совещание началось в 17.00. Фюрер встретил Манштейна сдержанно и вновь заговорил о судьбе 6-й армии, упрекая себя за неосторожность. Затем попросил фельдмаршала высказать соображения о ситуации на дуге Дон – Донец.

“Наших сил, мой фюрер, недостаточно, чтобы удержаться на этом зыбком рубеже, – резюмировал в конце доклада Манштейн. – Как бы велико ни было значение Донецкого бассейна, вопрос состоит лишь в том, потеряем ли мы, при попытке сохранить Донбасс и его, и группу армий “Дон” (а, следовательно, и группу армий “А”), или мы своевременно оставим часть этого района и предотвратим катастрофу”. – “Но если не сдвигаться, а усилить оборону?” – возразил фюрер. “Тогда мы позволим Советам повернуть крупные силы на нижний Днепр или на побережье моря, чтобы отрезать весь наш южный фланг. И совсем нетрудно предугадать судьбу Восточного фронта”. – “Я не могу согласиться с этим! – прервал Гитлер фельдмаршала. – Добровольно отдать области, завоеванные огромной ценой? Притом, что еще нет достаточных доказательств?” – “Для меня, разумеется, было бы приятнее предлагать многообещающие планы наступления вместо ставшего неизбежным отступления”. – “Нет! И еще раз – нет! Сокращение фронта, которое вы предлагаете для высвобождения сил, в равной степени высвободит и силы противника. Если упорно драться за каждый клочок земли и заставить русских продвигаться с тяжелейшими потерями, то порыв Советов, в конце концов, иссякнет. Да и трудности снабжения, очевидно, ограничат их. У меня нет оснований, чтобы отдать Донбасс! Нельзя недооценивать и политические последствия. Турция, которая еще колеблется, в случае отхода не вступит в войну на нашей стороне. Но самое главное – это донецкий уголь. Как для нашей промышленности, так и для Сталина. Овладение Донбассом позволит ему поддерживать на настоящем уровне производство танков, орудий и боеприпасов”. – “Мой фюрер, – уверенно заговорил Манштейн. – В моем штабе побывал Плейгер, председатель президиума имперского объединения. Он утверждает, что владение районом Шахты – Новошахтинск – Гуково, то есть частью Донбасса, восточнее Миуса, не имеет решающего значения. Добываемый там уголь не пригоден ни для коксования, ни для наших паровозов”. – “Пусть так. Но нельзя торопиться с эвакуацией за Миус. На юге России потеплело. Ледяная дорога через бухту Таганрога стала почти непроезжей. Если на Дону и Донце начнется половодье, оно остановит русских до лета. Надо ждать!” – “Я не могу ставить судьбу своей группы в зависимость от надежды на преждевременную оттепель”, – достаточно твердо заключил Манштейн.

Затем фюрер и командующий группой армий “Дон” беседовали наедине. В итоге совещание продолжалось около четырех часов. Последовавшие распоряжения Ставки свидетельствуют о том, что Манштейну удалось отстоять свою точку зрения и убедить фюрера незамедлительно отвести группу Голлидта, 1-ю и 4-ю танковые армии на миусский плацдарм.

Сегодня получены известия, что предельно обострилась обстановка у Ворошиловграда и на подступах к Ростову, где противник атакует превосходящими силами с ранее завоеванных рубежей».

11

Бесснежные морозы в конце января, – лють впору сибирской, – стали самым страшным испытанием для беженских обозов. Двигались только куцыми деньками. А с вечера, делая остановки в попутных селениях, забивались в хаты, где с разрешения хозяев, а где и самочинно. Все чаще возникали случаи обморожения. Куршивел скот. Поневоле приходилось или дорезать выбившуюся из сил худобину, или оставлять на догляд и пользование у случайных людей, на местах ночевок. Шагановым тоже пришлось распрощаться со своей буренушкой, завести на баз к многодетной хуторянке.

Ключевцы влились в длинный караван южных донских станиц. Среди отступленцев встретил Тихон Маркяныч знакомых из Егорлыкской, Мечетки, Кагальницкой. При всей стихийности и спешке отступления в движении обозов все же наблюдалась некая упорядоченность. Во-первых, составилось руководящее ядро из хуторских и станичных атаманов. Во-вторых, взвод верхоконных казаков следил за строем подвод, пресекая попытки вырваться вперед, обогнать соседа или, наоборот, отстать, плестись в хвосте.

Но дорога – вторая мать казака – распоряжалась по-своему. И обозная колонна, устремленная к Азовскому лукоморью, жила особой, непредсказуемой жизнью, полной мелких и больших забот, потерь, превратностей. Обездоленный кочевой люд, слыша за спинами канонаду, ожесточался, не поддавался посторонним укоротам и чьей-то одной воле. Кому-то нужно было перепрячь изнуренную лошаденку, и он сворачивал на обочину; кто-то обнаруживал изъян в упряжи, грозящий длительной остановкой, и его подвода тоже уступала путь тем, кто следовал позади; у третьего ревом исходит корова, не поенная второй день, и хозяин пускает лошадей под горку, к шумящему меж буерачных скатов ручью; а иному приходится туго: стоит станичник-горемыка у покосившейся телеги, нахлобучив шапку на самые глаза, боясь смотреть на тоскливые лица детей и жены, и заискивающе-жалобным голосом спрашивает у проезжающих мимо нахохленных возниц, нет ли у них запасной оси к телеге, – с каждым разом все громче и потерянней…

Дивилась Полина Васильевна свекру: чем тяжелей становилось в дороге, с ее тряской, неустроенностью, колготой, тем бодрее он держался, – повеселевший, общительный, точно скинувший с плеч десяток годков. С Тихоном Маркянычем не гнушались советоваться атаманы, нередко беседовал Шевякин. Однажды даже Кострюкова Анька подошла к подводе Шагановых.

– Ты, тетя Полина, зря на меня не держи сердце, – неожиданно напомнила она о прошлом. – Я у тебя мужа не отбивала и не собиралась этого делать. Был грех, и – разошлись… А теперь пусть Тихоновичу земля будет пухом, а мы на одной дороге оказались. И давай по-людски. Меня ведь тоже Яшка ваш за малым не пристрелил! А я не корю за сына…

– Убил бы – не заплакала, – сурово ответила Полина Васильевна, отворачиваясь, давая понять, что никогда на примирение не согласится.

– Ну, как знаешь. Беру свои слова обратно, – помолчав, с обидой в голосе произнесла Анька. – Хотела поладить, да укололась!

Не общался и Тихон Маркяныч с наветчиком Дроздиком, искавшим возможность вернуть их многолетнюю приятельскую близость. На привалах и ночевках не упускал конюх случая поминать Степана Тихоновича добрым словом. Сетовал на свою стариковскую непонятливость, на божье наказание – велеречивость. Тихон Маркяныч делал вид, что равнодушен к сладкоголосой лести Дроздика. Но, рассудив как-то, поунял гнев: что с птичьего угодника возьмешь? Дожил до преклонных лет, а все такой же брехливый, лотошной и неблагополучный.

На шестой день пути в подвечерки ключевские подводы въехали в село Самарское. На улицах – табор скитальцев, подводы, будки, ходы. Множество лошадей, скотины. С трудом проехали к центру села, неподалеку от какого-то казенного здания отыскали незанятую хату. Стеснились в ней, как на свадьбе! Трое Шевякиных, трое Звонаревых, Полина Васильевна, два старика, Анька, не считая дежурившего у подвод Филиппа. Сменить его в полночь должен был Дроздик. А следующим вызвался Тихон Маркяныч, озабоченный тем, что кони исхудали.

Переполошенная, немолодая тетка, растерявшись, бросила постояльцев и укрылась в боковой комнатушке. Воровать в горнице нечего: кровать с растянутой до пола сеткой да древний комод, чуть его моложе – дощатый стол и парочка табуреток.

Раиса Шевякина, супруга атамана, взяла за последние дни привычку командовать.

– Дочерей положим на кровать. Ну, а сами на доли[7] постелимся, абы в тепле.

Разбросали полсти, овчины. Анька смерила женщин неприязненным взглядом, толкнула дверь комнатушки. Внырнула в отдающий старым пером полумрак, заторочила хозяйке весело:

– Мы, тетенька, с тобой обе узкие. Вдвоем на перине поместимся. А я тебе приколок подарю! Не терплю, когда храпят. А наш атаман, Фролыч, хуже борова! Не откажи, касатушка.

Под таким ласковым напором не то что сельской простачке – казакам со стальным характером приходилось сдаваться. Не зря же в хуторе язвили, что Анька вовсе не отрывок от черта, а наоборот, это черт от нее оторвался и на радостях убежал!

Обойдясь кусочком хлеба да сала, двумя примороженными яблоками, Анна оставила спутников и ушла спать, потеснив хозяйку на постели. Прилегла к мягкой подушке, по-кошачьи прогнулась и в одну минуту забылась сном праведницы…

Старикам поневоле пришлось ложиться рядом. Шевякина пригласили на Атаманский совет, с ним отлучился и Звонарев. Бабы, заняв для них места, выделили возницам окраек пола. В тесном проходе, считай под столом, пришлось приютиться Тихону Маркянычу и его односуму. Первым, правда, прикорнул Тихон Маркяныч, подав привычный сигнал: этакое мерное, шмелевое гудение. Дед Дроздик покунял за столом, – что ни говори, а робел, – и лишь убедившись, что Тишка спит, спустился на лохмоты, прилег набок…

Вскоре Тихона Маркяныча растолкали Шевякин и переполошенный Филипп. Его, оказывается, срочно мобилизовали. Даже коня выделили! Смилостивились в одном: разрешили попрощаться с дорожной женой. А чтобы не сбежал, приставили двух казаков в немецких шинелях. Анна вышла заспанная, хмурая, кутая плечи шерстяным платком. Взволнованно говорящего Филиппушку выслушала спокойно, почти равнодушно, то и дело отводя взгляд.

– Что ж, не поминай лихом, – печально улыбаясь, проговорила она, напоследок обнимая мил-дружка. – Бросаешь, значит, одну…

– Не говори так! – занервничал Филипп, поглядывая на дверь, за которой громко матерились конвойные. – За горло, гады, взяли! Нужна мне их казацкая армия! Немцы в отступ, а нас – на мясорубку!

– Тоже мне – вояка! – осуждающе откликнулся Тихон Маркяныч, поднявшийся на ноги. – Быстро ты от казачества открестился!

– Тебя, дед, не спрашивают! Не встревай! – огрызнулся Филипп, с несвойственной для него жалкой растерянностью глядя на свою вероломную милаху. – Останусь жив – поженимся… Ты наших хуторян держись, чтоб можно было найти друг друга…

– Загадывать не будем! – остановила его Анна, зевая. – Ну, иди, что ли. От двери дует… Лишние проводы… Верней, долгие проводы – лишние слезы!

– Да ты и не плачешь! – вдруг завелся Филипп. – Должно, не пропадешь! Кобелей хватает!

– Дурачок! Я же тебя жалею, – принужденно-укоризненно улыбнулась Анна, медленно наклоняясь и целуя Филиппа в щеку, – стесняло присутствие людей.

За полночь вызвездило. В аспидно-черном небе серебряной кисеей светилась мелкая звездная россыпь; точно свадебная брошь казачьей невесты, ярко сияли Стожары. Тихон Маркяныч, посланный атаманом сменить дежурившего у подвод Звонарева, поглядывал на узоры созвездий, знакомые с пастушеских детских лет. А все, что окружало здесь, на чужой земле, не манило, не влекло сердце. Тяжелел, обжигал лицо предутренний мороз. Пар, шедший изо рта, слоился на бороде инистой коркой. Чьи-то лошади, прикрытые попонами, тесно жались, переступая коченеющими на снегу ногами. Под валенками Тихона Маркяныча тонко повизгивал смерзшийся наст. А по селу – перекатистый лай, грохот колес, разъяренная ругань. Ближе к окраине – натужный рев автомашин, танкеток… Непрошеная тоска сжала грудь. Представил старик свое подворье, крыльцо, прыгающую Жульку у ног, тихий огонек лампы в окне… То, что прежде не замечалось, теперь, в отдалении, обрело несказанную притягательность. «Нет, должно, и помирать буду с родиной в глазах, – вздохнул старик и тылом рукавицы смахнул иней с усов и бороды. – Даст Христос, возвернемся! Паниковать рано…» И новое видение сладко коснулось души: над зацветающей высокой яблоней, облепленной бело-розовыми цветками, в солнечной неге мая роятся, умиротворяюще гудят пчелушки и черно-рыжие шмели…

– Беда, Тихонович! Забрали вашего коня, – ошеломил Звонарев, от волнения немного заикаясь. – Не давал я! Вот те крест! Ругался с казаками! А они чуть плетей мне не всыпали! Филиппа посадили на своего заседланного жеребца, а твоего угнали!

– Как же это… – Тихон Маркяныч от горестного удара утратил способность говорить, только постанывал да крякал, – в горячке обежал свою фурманку, к которой одиноко жалась Вороная. Не раздумывая, бросился в погоню, чтобы настичь воров. Но силы вскоре покинули старика, ноги утратили резвость. Он сделал еще несколько шагов и остановился. Слезы застлали глаза. Стоял, задыхаясь от гнева и обиды. Помнил с малолетства станичный закон: конокрада не миловать – забивать насмерть.

– Боюсь, и наших коней конфискуют! Там такие оглоеды! Чистые орангутаны! – не унимался Василий Петрович, оправдываясь и винясь перед стариком. – И про Степана им говорил, и упрашивал, и магарыч сулил, – последнюю бутылку самогона не жалко! Нет… Банда налетела, – раз, хвать, слово поперек – плетюганов, не то кулаками! Вот тебе и казаки!

– А почему моего? Почему твоего коня не взяли? – спросил, наконец, задрожавшим голосом Тихон Маркяныч. – Моя подвода не с краю.

– Филька указал! Ей-богу! Почему – не ведаю! Значит, таил какое-то зло.

– Он же сродственником нам приходится. Зло? Ничем мы его не обидели.

– Значит, Анька напела. Вот и угодил крале!

Тихон Маркяныч выругался, попросил Василя свернуть цигарку. И пока тот возился в темноте, поправил шерстяную попону на Вороной, свисающую со спины до колен.

Слушая и обличения, и утешения Звонарева, Тихон Маркяныч жадно затягивался и думал о своей недоле: черт с ним, с Пеньком, – неудалюга-конь. А если бы потеряли Вороную? Вот когда было бы хуже некуда! К тому же Пень прихрамывал. Должно, в спешке не разглядели, аггелы!

Дед Дроздик подошел бодрой походкой, – сутулый мальчишка в шапке с опущенными ушинами. Чрезмерно серьезным тоном, как на собрании, зачастил:

– Телепал сюды, а навстречу – патрульные. При форме, с винтовками. «Улепетывай, – бают, – дед поскорей! Прут красные армейцы, ажник подшерсток с немцев слетает!»

– Тут, Митрич, не до шуток, – оборвал его помощник атамана. – Реквизируют скотину. У Шагановых коня забрали. И до нашей пары очередь дойдет! Так что оставайтесь у подвод оба. А я пойду остальных поднимать. Был слышок: прорвались красноармейские танки к Азову. Поспешать надо!

Звонарев и Шевякин, не обращая внимания на ворчание жен и дочерей, учинили скоропалительный подъем. Полусонные благоверные, озябнув на морозе, не торопились забираться в повозки. Отводили душу такой едкой, изобретательной бабьей бранью, что малость пересолили. К ним, отступницам, пришлось применить меры, – староста Шевякин приголубил свою гранд-бабу кулаком, а Звонарев – по-семейному – дважды вытянул Настюху кнутом. Но дедам, приверженцам строгого обращения с бабой, и этого показалось мало, они подзуживали казаков: как это ведьмы длиннохвостые посмели мужей бранить?!

После полудня добрались до побережья. С крутояра неоглядно распахнулась ледяная пустыня моря, сплошь заснеженная, лишь кое-где желтеющая круговинами и полосами выступившей воды. Темными струнами тянулись от берега вдаль колеи дорог, теряясь на грани неба и белой тверди. По ним муравьями двигались повозки, машины. Узнавались кавалькады всадников. Тащились пешие. На просторе вольней гулял потеплевший ветер. Ощущался запах талой воды и бурьянной прели. Полина Васильевна в проеме глубокого оврага, уходящего к морю, заметила отпотевший глинистый выступ и поняла, что началась оттепель.

С легкого разгона, придерживая лошадь, выехали на лед. Зацокали подковы. Корова Шевякиных впереди споткнулась, как-то валко рухнула, прокатилась на боку. Семен Фролыч остановил лошадей, слез, грузный и одышливый, наблюдая, как буренка, привязанная к подводе длинным налыгачем, пытается встать. Она приподнялась на передние ноги и снова упала, взмыкнула. Встревоженный хозяин стал помогать ей, потянул за рога. Но бедняга не повиновалась, вертела головой, освобождаясь от привязи. Долго хлопотал Шевякин возле коровы, осматривал и ощупывал ноги, затем удрученно махнул рукой, что-то сказал жене и, помрачневший, кинулся к рундучку под сиденьем. Тихон Маркяныч, передав вожжи снохе, слез на шершавый лед, спытал атамана:

– Что за оказия? Подвернула ногу?

– А-а… Бодай бы сдохла! Не подвернула, а сломала.

– Або помочь?

– Езжайте! А я скорочко освежую и догоню. А где ж Анна? Отстала?

– И глаза б ее, сучку, не видели!

– Пока управлюсь, – подъедет. Погружу к ней мясо. Она одна. А вы с Василем поняйте! В Таганроге свидимся…

На третьем часу пути по азовскому льду, когда уже обозначился темной полоской северный берег, неожиданно снизились и стали расстреливать кавалерийские отряды и обозы два краснозвездных «ястребка». Длинные очереди пулеметов секли, поражали без разбора. По колонне – исступленные крики, плач. Бронебойные пули вонзались в скованную морозом твердь, взметывая слюдянистую – напротив закатного солнца – крошку. Из выбоин просачивалась вода. Тихон Маркяныч огрел Вороную, погнал в сторону от дороги, следя за самолетами. На дальнем расстоянии унял лошадку, перевел на шаг. А по истребителям охранники открыли огонь из автоматов, и они, сделав еще один заход, канули в темнеющей выси.

Тихон Маркяныч повернул обратно, смыкаясь с беженским обозом. А Полина Васильевна все молилась, хотя угроза миновала, – молилась, закрыв глаза и беззвучно шевеля губами…

12

На следующий день по прибытии в Ростов, как и намечал, Павел Тихонович отправился в бывшую войсковую столицу, воспользовавшись машиной комендатуры.

Уже за городом повстречались отступающие армейские части. Новенький, довольно резвый и комфортабельный БМВ подолгу стоял на обочине, пропуская танки, орудийные тягачи, грузовики с солдатами. Шофер-ефрейтор улучал момент, чтобы юркнуть мимо колонны и разминуться с теми, что двигались по шоссе навстречу, осуществляя неведомую передислокацию. Понурыми, неприязненно-суровыми выглядели «сыны Третьего рейха» в этот кочевой январский день.

В стороне, вдоль полей рысила черношинельная жандармерия. Попадались вразнобой обмундированные отряды добровольцев – кто в немецкой каске, кто в папахе, а кто и в… буденовке! Зато у всех на рукавах – коричневые повязки. Штабной шофер, крепкий, толстошеий парень, знал толк в вождении и часто съезжал с шоссе, завидев вывороченные камни и воронки от бомб. Он безмолвствовал и лишь коротко отвечал, когда сидевший с ним рядом гауптман что-то спрашивал или делал замечание. Офицер комендатуры, будучи званием выше Павла, не счел нужным вести разговор. Насвистывал мелодию не то из кальмановской оперетки, не то из какого-то американского фильма. Стычка с артиллеристом-фенрихом крепко вздернула самодовольного вояку.

В очередной раз, застряв в армейском потоке, едущие в БМВ всполошились, когда в приспущенное стекло со стороны шофера застучал небритый рыжий здоровяк, похоже, разогретый шнапсом. С трудом ворочая языком, он требовал уступить дорогу его трехосному «мерседесу», везущему снаряды. Гауптман накричал на младшего офицера. Тот вспылил ответно, кляня штабистов, не знающих, что такое фронтовой ад, окопы и «катюши». Перебранка, несомненно, могла стоить фенриху погонов, но, к счастью для скандалиста, стронулась с места танкетка впереди, и поневоле шофер отъехал. Гауптман, обернувшись к Павлу, разразился бранью в адрес командиров, чьи подчиненные не соблюдают дисциплины, пьют, боятся русских и в итоге разваливают всю армию! Но самое главное, как считал выбритый, щеголеватый гауптман, – это паникерское настроение, надломившее дух слабохарактерных офицеров…

Отчетливый гул канонады с задонской стороны осадил попутчика, – он угрюмо умолк. «Значит, надеяться нечего! Немцы уходят со Среднего Дона, – рассуждал Павел, прижавшись плечом к кожаной боковине и поглядывая в окно, в сизую, в хвостах дыма, степную даль. – Да, уже далеко не та немецкая армия. Измотанная, уставшая. Как же быть? Вопрос о донской государственности, понятно, откладывается до лучших времен. Уже созданные казачьи части немцы используют на фронте… Не в качестве союзнических войск, а как свои собственные… Вот и съехали на другую колею: с возрождения казачества на укрепление германских войск! Есть о чем задуматься…» И он еще долго не мог отрешиться от невеселых мыслей, что у «красных» все преимущества широкомасштабного наступления, что они теперь не уступают в вооружении, а в численности даже превосходят. А у немцев попросту нет свежих сил, – переброска резервов из Европы по единственной железнодорожной ветке, через Запорожье, заняло бы несколько недель… Потом он с тревогой решал, как лучше помочь отцу и семье покойного брата выехать из хутора, как найти им временное размещение в Таганроге.

Автомобиль трясло на ухабах, остановка следовала за остановкой. Солнце клонило к полдню. На черных деревьях лесополос черными глудками лепились грачи. Ветер гнул долу невысокий камыш по безымянной запруженной балке. Серебристо отливала на скате полынь. Этот простой вид степи почему-то взволновал Павла, – с небывалой ясностью он осознал, что надежды на возрождение казачества рушатся. Показалось странным, почему прошлой осенью он, как и другие сподвижники, был уверен в бесповоротном развитии событий, что на донскую землю уже никогда не вернутся Советы. Обманчивая легкость, с которой вермахт завоевал Южную Россию, породила оптимистические иллюзии. Впрочем, полгода немцы держали фронт. Если бы не фатальная неудача у Сталинграда…

И все же он не собирался сдаваться, опускать руки! Временное отступление с казачьих земель еще не означает, что их карта бита и Советы победят. Вермахт обладает огромной мощью. Стало быть, надо бороться, всячески налаживать взаимодействие с командованием армий и руководством рейха. Без их поддержки бессмысленно надеяться на казачью автономию.

Утром он обдумывал вчерашнее посещение представительства. Судя по всему, Сюсюкин и Духопельников тесно контактируют с оккупационными органами. Они выгодны немцам, поскольку приказы исполняют беспрекословно. Павлов норовист. Идет на сотрудничество ради того, чтобы Дон и казачество вернули утраченную в Гражданскую войну независимость. Дело как раз в том, кто из лидеров способен сплотить казаков. Павел очень надеялся на разговор с атаманом. И теперь, готовясь к встрече с ним, торопливо достал из своего портфеля скрепку служебных бумаг, нашел принятую в середине ноября «Декларацию Войска Донского», чтобы прочитать заново. Вступление было лаконичным и деловым: «Всевеликое Войско Донское в 1918 году восстановило свой государственный суверенитет, нарушенный царем Петром Первым в 1709 г., выразило свою государственность в Донской конституции и три года защищало свою исконную территорию от нашествия советских армий (1918–1920 гг.). Германия признала де-факто существование Донской республики, имеющей территорию, избранный всем народом законодательный Орган – Войсковой Круг, войсковое правительство, армию и финансы. Германская армия во взаимодействии с Донской армией сражалась с большевиками на границах Дона, тем самым, утверждая его суверенитет».

– А тут переборщили! Не очень тогда помогали нам немцы, – увлекшись, проговорил Павел Тихонович, продолжая вчитываться в этот важный и вполне обоснованный документ.

«Донское Войско просит германское правительство признать суверенитет Дона и вступить в союзнические отношения с Донской республикой для борьбы с большевиками.

Первыми и неотложными мероприятиями германского правительства, способствующими установлению союзнических отношений, должны быть:

1. Немедленно освободить из всех лагерей военнопленных казаков всех войск и направить их в штаб Походного атамана.

2. Отпустить в распоряжение Походного атамана всех казаков, находящихся в германской армии.

3. Не производить на территории Казачьих Земель принудительный набор молодежи для отправки в Германию.

4. Отозвать хозяйственных комиссаров с территории Казачьих Земель и производить снабжение германской армии за счет продовольственных ресурсов казачества только на договорных началах.

5. Отозвать комендантов из Управления донскими конными табунами, являющимися неприкосновенной собственностью Войска Донского…»

Машину вдруг подбросило. Заскрипели тормоза. Грохот взрыва оглушил. Хватаясь рукой за спинку переднего сиденья, Павел выронил бумаги, отметил, что гул самолетов быстро стихает. Мельком увидел, как удалилась в сторону Новочеркасска двойка краснозвездных штурмовиков. Насмерть испуганный, побелевший гауптман вновь стал браниться, на этот раз честить асов люфтваффе, позволяющим русским бомбить средь бела дня!

Бывшая столица войска Донского также была полна отступающими войсками. От обилия солдат и техники город показался темно-серым, мрачным. На углу широкого Платовского проспекта и Атаманской улицы Павел Тихонович попросил остановить машину. Поблагодарив гауптмана, вылез. Срывался молевый снежок. Задувал с юга ветер. Под сапогами скользко стлалась брусчатка. Он прошел по бульвару, вдоль аллеи тополей, затем прибавил шагу и направился к площади Ермака. Вышел на свободное пространство, остановился вблизи Вознесенского войскового собора. Его входные врата были закрыты. Цепью, вдалеке друг от друга стояли немецкие охранники. Очевидно, собор был приспособлен под мастерские либо под гараж. К вратам вели мощные, на железных балках, мостки. Вблизи стояли машины, танкетка. Гудела передвижная электростанция, кабель тянулся к храму. Там грякало железо, натужно рокотали электромоторы. Порывисто охватил душу гнев, – так-то обращаетесь с казачьей святыней!

Долго стоял у памятника Ермаку. Вглядывался в горделивую фигуру атамана, держащего в правой руке корону Сибирского царства, в сурово-спокойное, величественное лицо в обводе курчавой бороды – воспринял его как-то в целом, как живого человека. Рванулась душа – от беспомощной тоски, утраты чего-то важного, что помогало в жизни. Кое-где бронзу памятника тронула патина, на ячейках кольчуги зацепился снег. Павел читал, обходя пьедестал: «Донскому атаману Ермаку Тимофеевичу, покорителю Сибири, от благодарного потомства в память трехсотлетия войска Донского, 1570–1870 г. Окончил жизнь в волнах Иртыша 5 августа 1584 года», и ниже – фраза Карамзина: «Россия, история и церковь гласят Ермаку вечную память»…

Венецианские окна двухэтажного Атаманского дворца перекрещены бумажными полосами, кое-где вместо стекол – куски фанеры. На стенах и сдвоенных пилястрах – осколочная сечка. Декоративная чугунная решетка навесного балкона в царапинах. У торца здания, куда вели арочные ворота, – взвод казаков, коновязь, подседланные лошади. Двое караульных у крыльца нехотя отдали честь немецкому лейтенанту. Дежурный по штабу, седоусый хорунжий, проверил раскрытый в руке посетителя документ, подобравшись, скороговоркой ответил:

– Господин атаман в кабинете. Вас проводят, – и, поворачиваясь в сторону коридора, приказал: – Маликов! Проводи их благородие к батьке!

Курносый хлопец, козырнув, бочком стал подниматься по лестнице. Павел Тихонович с первого взгляда заметил, что казачок в ладно подогнанной форме, в добротных сапогах, да и шашка на боку, должно, хорошей работы, судя по старинной чеканке ножен.

– Откуда оружие? Дедово? – кивнул Павел.

– Так точно! – выпалил парень.

– Где служишь?

– В конвойной сотне господина атамана!

– Почему не на фронте?

– По ранению переведен сюда, – смутился провожатый. – Я бы с удовольствием!

Первый сводчатый зал с лепниной на стенах и потолке, второй. У двери – постовой с автоматом, чуть в стороне большой стол, возле него группа офицеров. Павел Тихонович представился. Молодцеватый адъютант сопроводил его к атаману.

Сергей Васильевич, в казачьем кителе синего цвета, с погонами полковника, что-то писал за столом. А рядом со стопками бумаг, книг и чернильным прибором лежал «шмайсер». На стук высокой двери он вскинул голову, прищурился и, узнав эксперта Восточного рейхсминистерства, земляка Шаганова, проговорил, бессознательно чеканя слова:

– Проходите, проходите! Одну минуту – закончу рапорт. От генерала Фридерича добрые новости.

Павел Тихонович снял шинель, посматривая на атамана и собираясь с мыслями, оправил под ремнем свой серо-зеленый мундир с «орлом» на правой стороне груди. В довольно просторном зале, благодаря большим окнам, было светло и прохладно, ощущалась дворцовая основательность. И вместе с этим, по оставленным в беспорядке стульям вдоль стола для совещаний, по заслеженному полу и еще по каким-то едва уловимым приметам чувствовалось, что это – временное пристанище атамана.

Наконец, Павлов встал, невысокий, узколицый, с близко поставленными настороженно-умными глазами, в которых стояла бессонная хмурь. Пошел навстречу, чуть прихрамывая.

– Телеграмму вчера получил. Жду с утра. Дорога задержала? – пожимая руку, спросил атаман.

– Да. Не проедешь… Комендант Эллинг, помнится, обещал открыть войсковой собор.

– Оставлен пока под нужды армии. – Павлов указал на стул и тоже сел рядом. – С чем приехал?

– С жалобами на тебя, – усмехнулся Павел Тихонович. – Ростов с Новочеркасском воюет. Славно!

– Ты где их встретил, Духопельникова и Сюсюкина?

– Аккурат в представительстве. Но – под хмельком.

– Большая редкость! Обычно они напиваются, как свиньи. Сюсюкин на Покрова, в святой для донского казака праздник, на улице валялся… Ситуация такова. Капитан Кубош, который и привез сюда Сюсюкина, тайно и явно вяжет меня по рукам. Немецкая разведка контролирует каждый мой шаг. Сообщи об этом Краснову, когда будешь в Берлине. Впрочем, как он повлияет? Немцы гнут свою политику. Наша Декларация, как передал Фридерич, одобрена Клейстом. Дано разрешение на создание казачьей армии.

– Вчера мне сказал Одноралов. По-моему, поздно хватились!

– Не завтра, так послезавтра придется вести казаков в бой. У меня полк. Смешанный. Есть и конники, и пластуны. Но вооружение… Нужны автоматы, противотанковые ружья, пулеметы. Я уже не говорю об орудиях! У многих конников одни шашки, а у некоторых – боевые пики!

– Мы же владели пиками, – с иронией заметил Павел. – В этом нет ничего позорного.

– Мне не надо бутафорских войск! – вдруг ожесточился атаман. – С пиками против танков? Это на парадах хорошо с пикой проехаться! А казакам нужно дать такое оружие, чтобы могли побеждать.

– Ты как знал, что придется отступать. Реорганизовал управление в штаб Походного атамана. Наметили, куда направлять обозы?

– Казаки непредсказуемы! Бросают все, лишь бы не жить при Советах. Красная Армия теснит немцев. Обозы едва поспевают. Фактически они разрозненны, хотя нам удалось установить связь с окружными атаманами. Далеко не все беженцы обеспечены продовольствием и одеждой. Но откуда ждать помощи? Опять же – казачья армия. На базе чего, позвольте спросить? Ни военнопленных, ни казаков из других частей вермахта не посылают в мое распоряжение. Декларация одобрена, но не выполняется, хотя принята два месяца назад. Эмигранты не помогают. У меня нет опытных командиров. Где же сподвижники по Добровольческой и Донской армиям?

– Эмигрантам въезд запрещен.

– Немецкие власти сами не знают, что им надо! То сулят златые горы, то грабят станицы. Со мной, законно избранным войсковым атаманом, времени не находят встретиться, а «парочку» энкавэдистов – Сюсюкина и Диска привечают. Это – чекистская кличка Духопельникова. И что удивительней всего, – они одновременно играют на руку и нацистам, и коммунистам. Потому что давно известно, как ослабить казаков: расколоть, одурманить властью и стравить атаманов.

– Я вчера узнал, что у тебя конкуренты появились.

– Не конкуренты, а калики убогие. В Аксайской – Евстратов, в Азове – подъесаул Пятницков. В Ростове еще и Кочконогов… Да мало ли смутъянов? Я в узел вяжу казачьи силы, а эти глупцы рвут на куски. Так что легенда о всеказачьем братстве и родстве, увы, не подтверждается.

– Ну, я не совсем с тобой согласен, – отрезал Павел Тихонович, бросив тяжелые ладони на стол. – Есть и братство, и родство! Нет единения. Я вот у памятника постоял. Думал Ермак о славе и благодарности потомков, когда Сибирь покорял? Думаю, что нет. За державу воевал и во благо казачества!

– Давай лучше о деле.

– Я и говорю о деле. Не перебивай! Вот ты создал полк – немцы зауважали. А будет дивизия, две – дружить захотят! Я их знаю, как свои пять пальцев. Испокон веку германцы чтили порядок и силу. И сплотить казаков, Сергей Васильевич, сможешь только ты, – боевой полковник!

– Приехал агитировать меня? – вздохнул Павлов. – Брось! Я сейчас думаю о том, как мне полк накормить и где найти фураж.

– Дай же сказать! Ты недооцениваешь серьезности положения. Ростовчане намерены сместить тебя. К чему это приведет? К анархии и гибели казачьих сил. Нам нужно плотно сотрудничать с немцами. Пока мы вынуждены подчиняться, выполнять приказы. Ради возрождения Дона!

– Мы вынуждены умирать за свою землю, есаул! Проиграли Гражданскую, проиграем и эту. Народ не всколыхнешь – вот в чем суть. И ты трезво оценивай возможности. Так вот. Мы наметили маршруты передвижения обозов. Состав их. То бишь, охрана, снабжение, руководство. Но, повторяю, исход стихиен. Станичники немцам не нужны. Жалко людей. Дети, старики, женщины – в зимней степи. Южные обозы через Азов и по морю двигаются к Таганрогу. Среднедонские держат путь на Чалтырь, Матвеев Курган. С общим местом сбора – Южная Украина. Донесения от атаманов поступают нерегулярно. Это как раз и тревожит.

– Я только с Кубани. Возле Ейска утонуло несколько подвод. Лед в море подтаял. А они напропалую хватили!

– Помнится, в октябре ты заезжал в свой хутор? Нашел родных?

– Да. Отца, семью брата. Брат был избран атаманом. В декабре погиб…

– Значит, твоим надо сниматься. Чекисты расправятся безжалостно!

– Найдешь надежного казака? До Ключевского чуть больше полтораста верст. Я напишу отцу.

– Конечно, подберу.

– Ну, тогда показывай полк.

– Сейчас спустимся, перекусим. А затем займемся делами, – атаман поднялся, сделал знак рукой адъютанту. Тот кивнул и расторопно вышел. Павел Тихонович, одевшись первым, подождал, пока полковник затянет поверх темносуконной шинели ремень, огруженный кобурой.

– Пользуешься советским? Парабеллум гораздо надежней.

– Привык, – ответил атаман коротко, но, подходя к двери, вспомнил слова есаула, сказанные ранее, и с надсадой заключил:

– Теперь вся жизнь казачья – напропалую!

13

23 января в сальской степи части 28-й армии Южного фронта сомкнулись с конниками группы Кириченко Закавказского фронта, наступающими в одном – ростовском – направлении. В тот же день войска Черноморской группы, сломив сопротивление врага, расширили свой плацдарм южнее Краснодара. Ставка Верховного Главнокомандования развела эти силы, воссоздав Северо-Кавказский фронт, включив в него 9-ю, 37-ю, 58-ю общевойсковые армии, 4-ю воздушную армию, 4-й и 5-й гвардейские казачьи корпуса.

Казаки-конники, разгромив узел немецкой обороны у станицы Егорлыкской, преследовали противника, находясь в боевом соприкосновении с формированиями его 1-й танковой армии, переподчиненными группе армий «Дон», с 3-й танковой, отдельной пехотной, 444-й и 454-й охранными дивизиями. Основательно потрепанные донские дивизии нуждались в срочном пополнении. Отчасти это и решило судьбу Якова Шаганова. Врачи военкомиссии уступили его просьбе и с заключением «условно годен» благословили в селивановский корпус. Шаганов, в звании рядового, был зачислен в штат 37-го полка. Определили временно коноводом. Мало-помалу к нему силы возвращались. Забот с лошадьми было столько, что думать о нездоровье было некогда. Но крепко запомнился придирчивый допрос «особиста»: где служил, почему оказался в партизанском отряде и в медсанбате.

На провесне, в начале февраля, только ночью держались морозцы. А днями было солнечно. Дороги до полудня звенели под копытами и тачанками, под колесами орудий. Потом раскисали, тормозили продвижение донцов. До самого края степи, до Придонья, немцы не оказывали больше мощного сопротивления.

8 февраля селивановцы достигли устья Дона и по льду начали переправу на правобережье, вблизи станицы Елизаветинской. Оттуда, с берегового гребня, долетел и выкосил десятки казаков артиллерийско-минометный смерч. Осколочное эхо раскатилось вдаль по ледяному полю! Но и под обстрелом эскадроны продолжали переходить реку расчлененным строем. Впереди, за станицей и хутором Обуховкой, таилась открытая степь, иссеченная ериками, мочажинами, в зарослях мелкого ивняка да камышей.

Эскадрон Якова стал повзводно стекать на лед. Скачущий рядом седобородый казак-ополченец Иван Епифанович Бормотов, осаживая своего гнедого метиса, оглядел правобережье, повернул голову к Якову:

– Прем, а куды неведомо! Лед да земля. Ни дерева на бережку! Ох, дадут нам зараз колошматки!

– Езжай, езжай! – властно окликнул командир, лейтенант Рудь. – Немцы бегут, аж пятками сверкают! К ночи в Ростове будем!

– Непохоже, – вполголоса проговорил Яков, склоняясь к Епифанычу. – Мы обходим город южней.

– Эска-адрон! Марш-марш!

Раскатистая чечетка подков. Разноголосица. Всхрапывание лошадей. Гулкие на утреннем морозе колеса подвод. Вдали от берега, на стрежне, лед, подмытый течением, пружинил. Из воронок, выломанных снарядами, изливалась зеленая слезливая вода. Опасные круговины объезжали загодя, горяча коней.

Вкрадчивый тягучий рокот, показалось, набежал со степи. Но он круто поднялся ввысь, стал нарастать, и смутная хмара самолетов, приближаясь, стала четко видима над Доном. Минута – и над полками стали выпадать из люков немецких бомбовозов как будто черные семечки. Ускоряя полет, вращаясь, они жутким воем оглушили окрестность! Первая мина, захлебнувшись запредельно-смертным визгом, достигла речной тверди, и – с тяжким треском вдруг вздыбился досель невиданный праховый куст, с искристо-алмазным верхом из ледового крошева. Следом – кучно и врозь – взрывы, взрывы…

С новой партией бомбардировщиков прилетели и «Юнкерсы», которые не только осыпали казачье войско минами, но и расстреливали – будто специально подставленное, распростертое и приготовленное для смертной жатвы. Где-то с левобережья побухивала зениточка, били пулеметы, поливали вслед самолетам отчаявшиеся автоматчики, но осколки и крупнокалиберные пули немцев легко убивали казаков на голом льду, на голом берегу, в приречных камышах. Однако и впереди ждала бабка с косой, укладывала ратников донских, разя шрапнелью и пулеметными очередями бронепоезда, прикрывающего станцию Хопры.

– Где же наши истребители? – стоустым стоном катилось по взводам и подразделениям. – Почему нет прикрытия с воздуха?!

И никто не ведал причины, почему так произошло: из-за преступного головотяпства ли фронтового командования, а, может, и по легкодумной ошибочке штабного генерала, карандашиком рисующего на карте в Ставке.

Отлетали казачьи душеньки, навек отлетали!

Бессмысленно, беззащитно гибли и гибли станичники, офицеры. Среди многих десятков раненых оказались и корпусные командиры. И только под вечер, когда утихло гибельное небо, всем, от рядового до комкора, стало предельно ясно, что вовсе не следовало, не было никакой нужды загонять конников в камыши, в болотистую непролазь. Скакать негде! А нога пехотинца ступит беспрепятственно там, где под копытом лошади прогрузнет стянутый корочкой грязевой наст, где преградят дорогу ивняковые дебри и тростники, – в разъем двух камышин проскользнет вездесущий солдат. Но был откуда-то сверху дан приказ, политработники разожгли сердца казаков пламенными словами, – за Родину, за Сталина! – и они рванулись вперед, надеясь, что окажутся в огромном городе одними из первых, в своем безоглядном и роковом заблуждении…

Яков не мог сдержать слез гнева и бессилия, то, зарываясь, как крот, в суглинок кручки, то озирая распах Дона, обережье, небо, где хороводили вражеские самолеты, то прикипая взглядом к черно-рыже-белому пожару на изломанном льду: взметая гривы, лошади метались вдоль крутобережья, неслись в диком страхе прочь, на зияющие черные водовороты, и, пронизанные осколками, взвивались, подкошенно падали, а те, что опередили их, оскальзывались на крыгах, заливисто трубя, уходили в быстро затягивающую темь…

В сумерки по-весеннему потеплело, сильно поредевшие полки 12-й и 63-й дивизий вброд, по льду с выступившей поверх водой принялись форсировать Мертвый Донец, – он воистину оказался мертвым.

Казаков встретил артиллерийский огонь. Однако передовым эскадронам 11-й дивизии, крадущимся вдоль берега, по камышам, подожженным немцами, удалось ночью приблизиться к станице Нижнегниловской.

Частям, оставленным во втором эшелоне, был дан приказ окапываться. Саперные лопатки с трудом кромсали промерзший грунт, путанину камышовых и травяных корневищ. Яков копал на сменку с Епифанычем. Его казаки прижаливали, зная, что недавно из медсанбата.

– Не зря я тобе, Яшенька, гутарил, – вздохнул ополченец, передавая лопатку коноводу. – Дуром нас на лед погнали! Считай, пол-эскадрона полегло. И лошадок пошти всех потеряли. В нашем эскадроне – ни единой не осталось, в третьем – две захудалых кобыленки. Никак в пехоту перекуют!

– Должно так, – откликнулся тоже немолодой бородатый казак-обозник, орудующий штыковой лопатой. – Погибать везде одинаково. Нам худо, а каково антиллеристам? На собе тягают пушки. Без коней-то…

– Зараз неможно тягнутъ. Вот под утро приморозит, колеса покатятся, – заключил Иван Епифанович.

– Ух, ты, как содють! Ростов берут наши, – выпрямляясь и глядя в ночное пространство над речной долиной, точно в грозу, полыхающее молниями орудийных залпов, пожарами, проговорил дядька Кузьма Волошинов, давнишний дружок самого Буденного.

– Там, должно, гуще народу, – вновь подал голос бородач. – Мы «ганса» не уменьем, а числом развоюем! Энто как на улице: отбуздали трое одного, а тот собирает кумпанию – обидчиков отметелили. Те свою шайку – побили недругов. И пошло, и поехало, покеда пополнение не кончится. У немцев силенок – кот наплакал, а Расея – многолюдная!

– Пустое мелешь! – осадил Иван Епифанович. – О народе пущай Сталин и Калинин думают. А мы туточко под смертью ходим. Вон скольких побило! Реутова, Костю Марченко, Елагина, Барзукова… Царствие им небесное!

И надолго все смолкли.

Все дальше на северо-востоке, за береговым гребнем, озаряли небо над Ростовом фронтовые огни: зависали разноцветные ракеты, поднимались и падали колонны прожекторов, и – беспрерывно будоражил ночь гул канонады.

– Выходит, мы первыми через Дон перелезли, – посмотрев на небо, сказал копающий рядом с Яковом сержант Медведицков. – Из-за Дона орудия бьют. А пехота, надо понимать, еще позади. А нас вроде приманки кинули, чтоб немцев отвлечь. Да-а, вспопашится «ганс», навесит нам мандюлей!

– «Ганс» уже не тот, что осенью, – возразил Епифаныч, беря у Якова лопатку и очищая налипшую на сапоги вязкую грязь. – Немец зараз, как волк-подранок, огрызается. А мы его должны травить верно, насмерть.

Человечек в шинели неожиданно возник рядом, прикрикнул:

– О чем митингуете? Глубже копайте, а не рассуждайте!

– Здравия желаю, товарищ оперуполномоченный! – узнал Иван Епифанович стальной басок особиста Кузнецова и нарочито весело поведал: – Чтоб шибче копалось, про хорошее толкуем. Какие бабы в «деле» жарче: рыжие, чернявые аль блондинистые?

– Стыдно в твои годы, Бормотов, о глупостях говорить, – поучительно напомнил лейтенант. – Нашли тему! Враг ощетинился. Надо мобилизовать волю, сплотиться вокруг партячейки, чтобы успешно бить фашистского зверя… А ты, Шаганов, почему филонишь?

– Я только отдал лопатку…

– А где твоя?

– Товарищ уполномоченный! – вступился Бормотов. – Мы от бомбежки разбежались, перепутались. С миру по нитке шанцевый инструмент добыли. Командир взвода…

– Где ваш командир? – разгневался лейтенант. – Ну и дисциплинка!

– Он погиб, – в темноте разяще просто прозвучал голос Медведицкова. – Я остался старший по званию.

– Ну, так командуй! Устроили, понимаешь, говорильню…

Казаки молча проводили этого человечка, незвано появившегося и ушедшего, прозванного в полку Кузнечиком. Подавленное – после дневного ада – настроение вновь вернулось к ним…

Поднявшийся ветер взвихрил на прожогах камышовый пепел, саднил в горле удушливым запахом гари. Усталость одолевала людей, валила на вороха камыша, на постеленные поверх них попоны, оставшиеся от лошадей. Пахли они нахоложено-смутно лошадиным потом, степью. И не могли казаки унять души, потрясенные столь внезапной развязкой…

За полночь, пожалуй, со станичной окраины, донесся перекатистый грохот боя. С протяжным выхлопом, слитно залопотали ППШ, в ответ – визгливо-надсадный хор немецких «шмайсеров» и пулеметов, аханье гранат. Струи трассирующих пуль вдалеке рассекли поднебесье.

– Сошлись! – выдохнул Иван Епифанович и перекрестился. – Помоги и пощади, Господи, братьев казаков!

Двое суток кряду 5-й Донской казачий корпус бился с немецкими частями, имеющими не только позиционное преимущество, превосходящими селивановцев в вооружении, но и активно взаимодействующими с авиацией. Казаки овладели станцией Хопры, перерезали железнодорожную ветку, ведущую от Ростова к Таганрогу. Под их напором стал отходить противник из Нижнегниловской. Но с каждой атакой ряды казачьи таяли, редели столь катастрофически, что штаб Северо-Кавказского фронта, опасаясь потери корпуса, решил заменить его стрелковыми частями.

Ранним утром, 11 февраля, подошла пехота, и казаки стали передавать боевые позиции. Но едва донцы отхлынули, оттягиваясь в тыл, как немцы контратаковали! Пехотинцы дрогнули, попятились. Майор Рутковский, оперативник штаба 11-й дивизии, на собственный риск повернул 37-й и 39-й полки обратно, с ходу бросая в бой! И еще сутки сражались эскадронцы, позволяя основным силам корпуса переправиться на левый берег Дона, к сельцу Койсуг.

Всего три денечка отвели Селиванову для сбора и перетряски обезлюдивших полков, для назначения командиров и выяснения собственных сил и возможностей. Убитыми и ранеными он потерял на донском берегу треть численного состава, не досчитался около тысячи лошадей.

И точно в насмешку, на следующий день после освобождения Ростова комкору поступает приказ, придуманный в штабе фронта, – снова переправляться через Дон (в третий раз за неделю!), продвигаться тем же самым маршрутом – на Хопры и Недвиговку, с задачей выхода к реке Миус вблизи Матвеева Кургана.

И тронулось, двинулось всей громадой казачье войско, по льду, вброд преодолевая и Дон, и Мертвый Донец, и глубокие ерики. За нехваткой лошадей, орудия и минометы тащили самопрягом, пихали на бугры, выволакивали из мочажин. Бывшие конники месили раскисший чернозем, не без зависти поглядывая на тех, кому посчастливилось остаться в седле. Яков, угрюмый и молчаливый, шагал в строю, нес в душе тяжелую ношу, искал и не находил объяснений, почему казаков посылают на самые опасные участки, обрекая на истребление? Так было прошлым летом на ейском рубеже, в бурунах, теперь – под Ростовом. Как будто кто-то кощунственно проверяет казачий дух и плоть на прочность, – даже ценой невиданных жертв…

14

На редкость свободно, без единого выстрела, завернул в Ключевской средь бела дня разъезд казаков-селивановцев. На майдане разведчики спешились, в крайнем дворе разжились ведром и, пока одни поили лошадей, другие расспрашивали, когда ушли немцы и в каком направлении, есть ли в хуторе полицаи. И без промедления, с благодарностью приняв от собравшихся хуторянок харчишки, ускакали вдогон отступившему врагу.

Радостная весть пронеслась по хутору! Прокопий Колядов, дед Корней, Веретельников, Горловцев поспешили к казачьей управе. Первым делом сбили вывеску, а подоспевший писарь Калюжный отомкнул дверь. Активисты тут же выбрали своим руководителем Колядова и, вооружившись топорами и кинжалами, точно в княжеские времена, пошли по дворам предателей Родины. Не минули и Шагановых. Лидия хмуро, с неприятным удивлением выслушивала злоумышленные вопросы Прокопия, ответы на которые он знал не хуже ее самой.

– Ты, Лидия Никитична, отвечай, пожалуйста, не торопясь, – просил Калюжный, писавший карандашом в блокноте. – Так положено для протокола.

На другой день к Лидии пожаловали подруги: Таисия, Варя Лущилина, Баталина Антонина и тетка Матрена. Торбиха не бывала у Шагановых со дня похорон Степана Тихоновича и, увидев обедневшее убранство комнат, завздыхала. Таисия прицыкнула на нее и озабоченно спросила:

– Будем сгонять коров на ферму или повременим?

– Торопиться незачем, – рассудила Лидия. – Они при нас. Установится порядок – прикажут.

– Наезжала нонче с утреца кума из Пронской, – уставясь на Лидию, зачастила тетка Матрена. – Ходят милиционеры с военными по дворам, предателей выявляют. И требуют все колхозное вернуть.

– Вернем, – бросила Лидия и повернулась к ойкнувшей Антонине, опустившей руку на свой выпуклый живот.

– Ворочается? – догадалась Варя, открывая в улыбке подковку зубов.

– Должно, танцором будет.

– А я приглядываюсь, и ты, Лида, в тягостях? – полюбопытствовала Торбиха.

– А тебе зачем знать? – резко оборвала хозяйка.

– По-бабьи спросила. Оно-то рожать можно, когда пригляд и помочь есть. У Тоси и мать, и отец на ногах. А ты одна-одинешенька. Живешь – не с кем покалякать, помрешь – некому поплакать.

– Не пропаду!

– Ты лучше расскажи, тетка Матрена, как тебя немцы фотографировали, – усмехнулась Таисия, доставая из кармана зипунки[8] полную горсть тыквенных семечек и высыпая их на стол.

– Вы дюже языками не метите, – насупилась Торбиха, вздергивая на плечи свою шерстяную кацавейку. – Коды проходили фрицы через хутор, к мине на постой определились. Двое из казаков, а третий – немчуган. Пожрали и завалились дрыхнуть. А кони на привязи, во дворе. Я у вас, Варя, по-суседски переночевала. Утром прихожу. Они глаза продрали, об жизни гутарят. Всех по матушке кроют, особливо Гитлера с… вождем нашим дорогим Сталиным. Я на них кричать: «Как смеете Иосифа Виссарионовича поминать? С Гитлерюкой проклятым ровнять?» Они блымкают глазами, а немчуган достает пистолет, и угрожать!

– Не выдумывай, – остановила балаболку Таисия. – Рассказывай правду.

– Чес-стное слово! Не брешу… Опосля подъезжает на большой машине мордатый немец, какой в газете….

– Корреспондент, что ли, – подсказала Варя.

– В аккурат – он! Слоняется по хате, по двору. Встрамил глазюки – и всё! «Ой, – думаю, – голодный мужик. Надо удирать, а то на старости лет ссильничает, позора не оберешься». Вон, Тонечку, Варину сестру, сказнили румыняки!

– Душа болит – не могу, – заволновалась Таисия, качая головой. – Иной раз приснится дорогая кумушка, так ясно, как живая.

– Царство ей небесное! Все там будем, – вздохнула Торбиха и, взяв щепотку семечек, помолчала, скорбно стянув губы. – И только я вознамерилась в калитку рыпнутъся, как энтот самый из газеты требует с недоговором: надобно пропечатать фотокарточку донской казачки. Ты, дескать, обличьем подходишь по всем статьям. «Ни боже мой! – отказываюсь. – Завтра вас ищи-свищи, а наши придут, найдут в газетке моё физиономие – в лагеря сошлют!» Доказывает, мол, газета германская и доступу к ней нет. «Я тебе, матка, – уговаривает, – выдам две банки концервов и шоколаду. Соглашайся, прославишь и себя, и Тихий Дон в разных странах».

– Да послала бы подальше! – выкрикнула Лидия.

– Боязнь одолела. «Ну, давай, мол. Щелкай». Он, холера, обращается к немцу-коннику, а тот лыбится и зачинает раздеваться. «Ну, – думаю, – пропала! Будут амором сильничать!» И к двери! А мурлан загородил дорогу и успокаивает: «Не боись. Мы тебя обмундируем. Чтоб была воинственной!»

– Ох, вляпалась! – крутнула головой Антонина.

– Влезла я абы-абы в галифе, гимнастерку дают. Опосля того – сапоги и ремень. Кубанку позычили и саблю. В обчем, опугалась не хуже атамана. Вывели на крылъцо. Мурлан аппаратом прицелялся, прицелялся и требует на коняку залезать. А я кобыл смалочку боюсь! Молю пощадить – не слухаются. Втроем закинули в седло, дали поводок. А коняка на дыбки! «Упаду, – думаю, – косточек не соберут». А мурлан бегает, щелкает. Сжалился казак усатенький, осадил кобылу. Сполозила я наземь. Разделась. А немчуган заверяет: «Так и в газетке пропишу под фотокарточкой: “Лихая казачка Мотя защищает Дон”». А концервы, мордоплюй, зажилил.

Женщины заулыбались. Варя откинулась назад и захохотала:

– Ой, представила тебя, тетка Матрена, в штанах!

– И верно, стыдобище, – согласилась рассказчица. – Была б я цыбатая[9] – так-сяк, а тута… Коровяка в галифе. Надо было больной прикинуться…

Заливистый лай Жульки призвал Лидию к окну. Двое военных в форменных шапках, с темно-синими петлицами на воротниках шинелей, с кобурами на поясах, шли по двору вслед за Прокопием Колядовым. Сердце дрогнуло! Подруги, увидев незнакомцев, догадались, как и Лидия, что пожаловали они неспроста. Тетка Матрена, побледнев, мигом подскочила с лавки, вместе с ней засобиралисъ домой Антонина и Варя. Лишь Таисия сохраняла спокойствие.

Пришедшие без стука завалили в горницу. Прокопий, сдвинув рыжие брови, ткнул рукой:

– Вот это и есть Шаганова Лидия, – и повелительно бросил: – Прошу очистить помещение! Товарищи офицеры при исполнении обязанностей.

– А я – соседка. Могу остаться? – изогнув бровь, не без кокетства спросила Таисия.

– Когда понадобитесь, гражданки, – вызовем, – небрежно ответил приземистый лейтенант, стоящий рядом с Прокопием. – До свиданья!

Жар окатил Лидию с головы до ног. Она проводила взглядом помрачневших, сочувственно вздыхающих подруг, без суеты предложила:

– Садитесь. В ногах правды нет.

Высокий и худой, как сенина, молоденький офицер глянул исподлобья и поправил:

– Не садитесь, а присаживайтесь. Разницу надо понимать.

Лидия опустилась на край кровати, сцепила ладони на коленях. Чекисты зашныряли глазами по стенам, увидели в рамочке портрет Степана Тихоновича. Офицерик обернулся к Прокопию:

– Это кто?

– Самый предатель Родины.

– Снять! Другие снимки еще имеются? – повышая голос, обратился он теперь к хозяйке.

– Осталась только эта, – не отводя взгляда, ответила Лидия.

Коренастый перекинул через голову ремешок полевой сумки, положил ее на стол, медленно расстегнул пуговицы шинели. Но снимать не стал, придвинул табурет и сел за стол одетым. Сдернул шапку и приткнул на сундук, пригладил двумя руками зачесанные назад смоляные волосы. Наблюдая, как напарник убирает пожелтевший фотопортрет в большой трофейный портфель, приказал:

– Начинайте обыск. А мы потолкуем. И не мешать!

Оставшись наедине с хозяйкой, лейтенант закурил папиросу. Дружески спросил:

– Одна живешь?

– С сынишкой.

– Играет?

– С друзьями на речку пошел. Щук острогой колет.

Энкавэдист, зажав в уголке рта папиросу, вынул из сумки толстую тетрадь и двухсторонний красно-синий карандаш. Потом покопался, достал и перочинный ножичек, стал на столешнице затачивать грифельные кончики. Он был очень симпатичен, этот случайный гость, – смуглокож, глазаст, чернобров, и, безусловно, нравился женщинам. И зная об этом, вовсе не спешил, держался с молодой хуторянкой раскрепощенно, наслаждаясь своей властью.

– А где же муж? – подняв голову, вдруг поинтересовался красавец.

– Точно не знаю. Наверно, у партизан. Он ушел к ним в конце ноября.

– Ой, Лидия, сочиняешь, – лукаво упрекнул энкавэдист. И эта ухмылочка мигом отрезвила, – прикидывается участливым, ищет доверия.

– Я говорю правду.

– Лжешь. Я же по глазам твоим вижу, – нахмурился офицер, бросив окурок в чугунок с геранью, стоящий на подоконнике. – Твой муженек дезертировал из Красной Армии. Помогал отцу-старосте. А потом вступил в казачью сотню. Сейчас у фашистов.

Черные глаза лейтенанта расширились, загорелись ненавистью.

– Он еще хуже, чем его папаша мерзавец. Он, лампасник, убивает наших бойцов!

– Не верю. Яков у партизан.

– Предупреждаю в первый и последний раз, – отчеканил энкавэдист. – Привлеку к уголовной ответственности за ложные показания. Отвечать быстро и точно. Какие поручения староста давал лично тебе?

– Выгребать у коровы навоз. Наносить ведрами воды…

– Ты! Сучка! Еще раз состришь, – застрелю на месте! – в полную грудь крикнул следователь, кося бешеными глазами. – Я – оперуполномоченный НКВД Особой комендатуры фронта. И при необходимости имею полномочия применять оружие.

– Я вам отвечала без умысла.

– Не прикидывайся дурочкой! Ты понимаешь, о чем речь. Что тебе известно о немецкой агентуре?

– Ничего.

– Напомню. Незадолго до отступления оккупантов к вам приезжал связной. По приказу немецкой разведки твои родственники сбежали, а тебе поручено вести наблюдение за передвижением наших войск и заниматься вредительством. Кто входит в твою группу?

– У меня нет группы.

– Ну, вот. Становишься сговорчивей. Значит, действуешь одна?

– Я не понимаю, чего вы от меня добиваетесь? – рассудительно произнесла Лидия. – Никто никаких заданий мне не давал. Я как все, работала на уборке хлеба, доила коров.

– Напомню. При отступлении наших войск, в августе прошлого года, по приказу районного комитета обороны подлежало уничтожению поголовье крупного рогатого скота, которое не смогли эвакуировать. Ты спровоцировала саботаж. Тобой организовано неповиновение офицеру НКВД, что не позволило выполнить приказ. У меня протокол допроса свидетелей. Ты сохранила колхозное стадо, чтобы наладить снабжение молоком гитлеровской армии.

– Мой свекор, староста, занизил число коров. Мы всего один раз сдали масло.

– Какие инструкции, повторяю, получили от немцев ты и твои родственники?

– Я ненавижу немцев. И мои родственники их ненавидят. А свекра выбрали, упросили быть старостой. И он относился к ним как к врагам. Как мог, защищал хуторян.

– Молчать! Отвечать только на вопросы. Где скрываются отец и жена старосты?

– Они уехали дней пять назад с обозом.

– В каком месте спрятано тобой или старостой оружие?

– Я не видела у него оружия. Хотя нет… Был пистолет. Его забрал Шевякин.

– Ты – ЧСИР. Член семьи изменника Родины. Знаешь, чем это грозит? От расстрела до пожизненного заключения. Как кому повезет! Чистосердечное признание может несколько смягчить вину. Даю последний шанс.

– Мне не в чем сознаваться, – твердо ответила Лидия, с ужасом начиная понимать, что с этого часа ее прежней жизни пришел конец, и вплотную придвинулось великое горе-испытание, о котором она даже предположить не могла.

Размеренно тикали ходики на стене. Густо задымленная комната казалось чужой. Наклоненное лицо энкавэдиста сосредоточенно окаменело. Он торопливо гонял карандаш по листам, метил их синей вязью слов, иногда подчеркивая фразы красным цветом. В чугунке желтыми червями извивались окурки. Лидию тошнило, – беременность протекала тяжело. Но этот допрос вытянул столько сил, что она не могла шевельнуться. Лихорадочно проносились мысли: у кого оставить сына, кто будет приглядывать за хатой, возьмет к себе колхозную Вишню, собачонку…

– Прочти и распишись.

Лидия заставила себя встать, – взгляд женолюбца оценивающе скользнул по ней. Взяла дрожащей рукой тетрадные листки.

– Не стой пнем. Вот же табурет, – по-хозяйски распорядился лейтенант, светлея лицом.

Лидия стала вчитываться в протокол допроса, и вдруг ощутила, как по телу пробежали мурашки, сковал душу озноб, – с такой леденящей заостренностью и целенаправленностью были построены вопросы и подробные ответы, что не оставалось и малейшего сомнения в ее враждебном отношении к советской власти, Красной Армии и пособничестве фашистам.

– Ловко состряпано, – сверху вниз глянула Лидия, кладя листки на стол. – Такого я не говорила.

– Подписывай! Иначе изолирую – и просидишь до утра в подвале.

– Не стану. Я позора не приму! – задрожав подбородком, громко проговорила Лидия и вышла в зал. Припав спиной к теплым изразцам печи, беззвучно заплакала. Такой одинокой и несчастной она еще никогда не была! Несколько минут лейтенант сидел молча, чего-то ждал. Затем, громыхнув табуретом, поднялся.

– А теперь – слушай, гражданка Шаганова, и запоминай! – грозно окликнул оперуполномоченный из горницы. – Так и быть, повременю. Даю сутки на сборы. Ты – красивая женщина. А придется носить арестантскую робу, вкалывать до кровяных мозолей и спать на гниднике. Такова расплата за предательство родственника! Не скрою, я хотел бы помочь… Но и ты меня должна понять… Я здоровый и молодой мужик! В хуторе буду два дня. Люблю, когда красивая, как ты, женщина угощает вином и стелет постель…

Он помедлил, со скрипом натянул кожаные перчатки. И, звякнув щеколдой, решительно вышел. Сквозь заливистый лай Жульки едва улавливался разговор офицеров, сошедшихся на базу. Чуть погодя, они остановились на анбончике, и Лидия услышала приглушенный голос лейтенанта:

– А еще? Более существенное?

– Царский орден. Георгиевский крест, на черно-желтой колодке. Приобщил к делу.

– Чей орден?

– Это – деда Тишки, его отца, – подсказал Прокопий.

– Тебя не спрашивают! – оборвал худосочный офицерик. – Иди лучше коли дрова и топи баньку.

– Есть! Я живочко устрою, в таких делах – мастак! – уверил угодливый Прокопий и – по двору к калитке. Вскоре ушли и энкавэдисты. И странно пусто стало на подворье и в хате, точно после похорон. Пусто и страшно.

Лидия, задыхаясь от табачного тумана, распахнула двери, выбежала на крыльцо. И долго простояла на верхней ступеньке, проветривая комнаты, жадно вдыхая морозную свежесть и запах молодого снега, слетающего с небес мелкими терновыми лепестками…

15

Итоговое заседание Комиссии по казачьим делам, созданной по инициативе генерала Киттеля при ростовском представительстве штаба Походного атамана, собрало публику весьма разношерстную: ученых, казачьих офицеров, творческую интеллигенцию, чиновников. Попытка поборников донской самостийности переписать казачье население была одобрена немецким командованием. Рассматривая в перспективе создание на Дону марионеточного казачьего правительства, Киттелъ сделал широкий жест: поручил профессору Миллеру, местному историку-археологу с мировым именем, возглавить комиссию по дальнейшему устройству области войска Донского.

Среди присутствующих были и представители оккупационной стороны: капитан Кубош и лейтенант Шаганов. Обсуждался документ, дополняющий «Декларацию Войска Донского». Оживленный спор возник о границах. Вопреки дореволюционной карте, почти все активно высказались за их расширение: присоединение к землям Войска Царицына (Сталинграда), Богучара, Юзовки (Донецка) и Бахмута (Артемовска). Украинский уголь и волжская рыба укрепили бы экономическую мощь казачьего государства. Павел Тихонович внимательно слушал и делал записи, даже принял участие в дискуссии по четвертому пункту, предложив вместо волостных старшин и сельских старост ввести в неказачьих селениях должность наказных атаманов, подчиняющихся только войсковому правительству. «Профессорская группа» серьезно поработала, и ни у кого не появилось возражений ни по правам жителей области, ни по структуре управления, ни по судебному установлению. Так же единогласно был поддержан двадцать третий пункт, регламентирующий создание Донской армии, авиации и флота. Сюсюкин настоял на внесении поправки: в рамках тесного сотрудничества с вермахтом.

Завершилось заседание под вечер. Не давая его участникам разойтись, полковник Одноралов попросил внимания:

– Господа и братья казаки! Мы хорошо потрудились сегодня. И есть предложение в таком же составе посетить «Казачий курень», всем известный ресторан. По согласованию с немецким командованием мы в представительстве решили отметить десятилетие прихода к власти великого фюрера Адольфа Гитлера. Столы уже накрывают!

– За вождя можно выпить и дома, – не без ехидства заметил сотник Донсков, исподлобья глядя то на начальника представительства, то на Сюсюкина. – А вы афишируете пьянку в тот час, когда за Доном бьют пушки большевиков и решается судьба Второго Сполоха!

– Петр Николаевич, не надо так волноваться, – обратился седовласый профессор, укоризненно улыбаясь. – Рюмка водки, смею думать, не повредит казачеству.

– Если бы рюмка! Я вообще не пью. Хоть одна голова должна быть трезвой. А вот они, Сюсюкин и Духопельников, намедни приперлись ко мне домой, пьяные-распьяные, отравили атмосферу комнат перегаром и отрыжкой, нанесли грязи, испачкали покрывало на кровати. И убеждали меня вступить в заговор против Походного атамана, поддержать их предательский план по развалу донского казачества. Нет, ставленники «краснюков»! Ваша затея не удастся!

– Ты, никак, рехнулся, Петя? – съязвил Сюсюкин, тряхнув остроконечной бородкой. – Угрожаешь нам, выше тебя по званию? За нарушение уставной дисциплины надлежит тебя перед строем выпороть и разжаловать до рядового.

– Меня? Вы… Выпороть? – Донсков побагровел, подступая и ястребом косясь на обидчика. – Мерзавец! Я вызываю тебя на дуэль!

– Сам ты – полоумный! Стихоплет!

Их растащили. Павел Тихонович проводил Донскова до ближайшего переулка и вернулся к представительству. Провожатым гостей назвался Духопельников. Шаганов шел рядом с профессором Миллером, который не скрывал взаимной заинтересованности, присматривался к лейтенанту, оказавшемуся к тому же потомственным казаком.

– Извините, профессор. У меня к вам вопрос, – обратился Павел Тихонович, поймав на себе доброжелательный взгляд из-за очков.

– Да, пожалуйста.

– Если бы возникла необходимость создания донского правительства, вы согласились бы его возглавить?

– Батюшки светы! Я не имею достаточного опыта. Правда, приходилось служить в Таганроге мировым судьей. Зигзаг судьбы! Занесло меня, будучи археологом, во второй университет, в Харьковский. Вышел со степенью кандидата юридических и экономических наук. Но вскоре понял, что это – не моя стезя. После Гражданской занялся всецело историей. Так что служба не по мне. А вот подсказать, проследить путь донского казачества…

– Я слышал, что ваш брат-ученый репрессирован?

– Да, Саша был арестован без всяких оснований. Канул бесследно….

– А мой брат погиб в начале декабря. Подстерегла партизанская сволочь!

– Искренне сочувствую, – приостановившись, с дружественной теплотой сказал профессор.

Окна ресторанного зала были наглухо задернуты бордовыми портьерами. Под потолком горела люстра, отражаясь в надраенном паркете. Столики сдвинули так, чтобы получилась русская буква «Г» (с намеком на фамилию вождя). Ярко белела накрахмаленная скатерть. Весь стол был уставлен тарелками: чернела паюсная икра, из горок квашеной капусты выглядывали черносливы и яблоки, багровели пласты вяленой сомятины и куски сельди, украшенной кольцами лука, а посередине, на длинном подносе, красовался в смуглой корочке запеченный осетр. Кувшины с янтарным вином соседствовали с приплюснутыми бутылками шнапса и самогона. Две официантки: глазастая черноволосая развратница, с вихляющей походкой, и молодая рослая блондиночка с вызывающе накрашенными губами, завершали сервировку стола.

– На стол равняйсь! Водку внести! – дурашливо скомандовал Духопельников и, сквозь хохот, добавил: – Шапки долой!

– Не кощунствуй, – остановил его Одноралов, стягивая свой светлый полушубок и бросая его на руки подбежавшего молодого казака. У других гостей одежду принимали также бойцы штабного взвода.

Загромыхали отодвигаемые стулья. Одноралов, держась хозяином, размещал участников застолья. Капитана Кубоша, профессора и Павла Тихоновича усадил рядом с собой. Поблизости устроились неразлучные Сюсюкин и Духопельников. Интендант Беляевсков сел напротив престарелого полковника Елкина, благообразного офицера еще царской школы, привлеченного к работе в представительстве. Далее разместились помощник бургомистра и еще несколько человек, незнакомых Павлу Тихоновичу.

Разлили по рюмкам. Одноралов, с осанистым видом, оглядел гостей, торжественно воскликнул:

– Братья казаки! Господа! Нами подготовлены документы, необходимые для согласования с германским правительством о создании казачьего государства. Без преувеличения – это историческое событие. Оно совпало с десятилетним юбилеем прихода к власти Адольфа Гитлера, чьи доблестные войска принесли нам освобождение… Предлагаю тост за воинское братство и сотрудничество донского казачества и Третьего рейха!

– Любо! Любо! – вразлад выкрикнули адъютант Абраменков и некто с всклокоченными волосами и помятым лицом.

Ледяной, как снеговица, самогон взбодрил Павла Тихоновича. Он охотно закусывал, переговаривался с соседями. Наискосок, человека через три от него, возвышался плотный, седоватый есаул в сером кителе, которого раньше он не встречал. Из-за круглых очков скользил вдоль стола щупающий взгляд. Бритое, холеное лицо излучало добродушие и довольство. И это, неведомо почему, насторожило Павла Тихоновича. «Странный гость, – подумал он, прислушиваясь к негромкой журчащей речи незнакомца. – Откуда взялся? Не похож он на казака!» И, не в силах прогнать гнетущего подозрения, спросил у Одноралова:

– Кто это, в очках?

– Представитель Павлова в Шахтах, Доманов.

Павел Тихонович вспомнил, что атаман сетовал на безынициативность своего начальника штаба и, собираясь заменить его, называл именно эту фамилию.

– И чем же хлеб зарабатывал раньше, при Советах?

– А бог весть! Слышал, снабженцем был в Пятигорске.

– А как здесь оказался?

– Вроде бы давний знакомый Павлова…

Профессор Миллер, которому Одноралов предоставил слово, поднялся, держа в подрагивающей руке бокал с красным винцом.

– Друзья мои! Мне не приходилось носить военную форму. С юности я выбрал поприще науки. История, смею утверждать, наука не только о прошлом. Верные знания позволяют объективно оценивать настоящее и предвидеть. История казачества свидетельствует о величии дел, несгибаемости духа и ошеломляющей храбрости! Напомню слова Ермака накануне битвы с Кучумом, когда малодушные стали роптать: «О, братия наша единомысленная, камо нам бежати, уже осени достигши, и в реках лед смерзается; не дадимся бегству и тоя худыя славы себе не получим, ни укоризны на себя не положим, но возложим упование на Бога; не от многих бо вои победа бывает, но свыше от Бога помощь дается… Воспомянем, братие, обещание свое, како мы честным людям перед Богом обеты и слово свое даша, и уверившися крестным целованием, елико всемогий Бог нам помощи подает, а отнюдь не побежати, хотя до единого всем умрети…» И ныне не число воинов, а дух казачий и Божья помощь могут принести победу. Я считаю себя донским казаком, хотя в жилах течет немецкая кровь!

Ему зааплодировали.

– Царь даровал моих предков за верную службу и землей, и этим великим званием. Войсковые атаманы Павел Граббе, Федор Таубе, Михаил Граббе, много сделавшие для донского края, также были немцами. Казаков и немцев роднит ратный дух. Об этом не устает говорить Петр Николаевич Краснов. наш прославленный атаман и писатель. Предлагаю тост за его здравие и скорый приезд!

Пирующие выпили стоя. Одноралов сочным тенором, громко завел:

Всколыхнулся, взволновался

Православный Тихий Дон.

И послушно отозвался

На призыв свободы он.

Вытянувшись, подтягивал и Павел Тихонович, как всегда при общем пении, с особой остротой понимая слова гимна Донской республики.

В боевое грозно время

В память дедов и отцов,

Вновь свободно стало племя

Возродившихся донцов…

С криками «ура» и «любо» снова выпили. Тосты пошли вразнобой. Они не отличались оригинальностью. «За донских казаков и Германию!» – таким восклицанием завершали свои монологи все говорившие. На предложение Одноралова «толкануть речь» Павел Тихонович, заметно охмелевший, грубо возразил: «После! Я знаю, когда…»

Он довольно быстро потерял интерес к застолью. Угрюмо оглядывал сподвижников. Они роились перед глазами: одни пили и спорили, другие беспрестанно курили, третьи танцевали с казачьим ансамблем, вовремя появившимся в зале, и «играли» под гармонь песни. Павлу нравились рассудительные полковник Елкин и профессор Миллер, но какие из них ратники? А прочие, собравшиеся в этом ресторане, не вызывали уважения. Постоянно мельтешил, угодничал очкастый Доманов. Журчал, журчал его голосок. И порой Павлу Тихоновичу казалось, что в зале не один, а трое или четверо Домановых. Зарумяневший и грузный Духопельников вел себя по-скотски, крыл матом. Сюсюкин нервно теребил бороденку, шнырял глазками. Кубош, долгую речь которого Шаганов переводил рассеянно и неточно, держался со снисходительностью истинного хозяина. С ним все было ясно, он – офицер пропаганды. Но эти… В сущности, оборотни, сменившие шкуру советских патриотов на мундиры ревнителей Дона!

– Шаганов! Казачура, мать-перемать! – облапил сзади и лез целоваться Духопельников. – Люблю тебя, друзьячок! Мы еще покажем, кто на Дону войсковой атаман! Ты скажи прямо: уважаешь нас? Уважаешь? Тогда тебя посадим! А Павлова – под зад!

– Прекрати бузить! Ты слишком много выпил, – отстраняясь, сердито осадил Павел. – Войскового атамана не сажают, а выбирают!

– Пар-рдон! Пр-роехал… – вскинул ладонь Духопельников и, качнувшись, хмыкнул: – За что его ценить? Безвольная личность. Скажу по секрету. Нам предписали на днях перебираться в Таганрог. Мы выходим из-под его подчинения! За нами – генерал Клейст!

Взгляд Павла Тихоновича остановил хвастливые выкрики, заставил дуролома ретироваться. Одноралов терял над застольем власть. Уже присаживались и выпивали, кто с кем хотел. К Павлу подходили и Елкин, и профессор, и какой-то дьячок, и – с медоточивой улыбкой – Доманов. Увидев близко его лоснящееся лицо, Павел поморщился и мотнул головой:

– Больше пить не хочу!

– А я не настаиваю. Просто хотел бы познакомиться.

– В другой раз. Честь имею!

Доманов, удерживая в глазах радостное выражение, поклонился и покорно пошел вдоль стены к своему месту. Вскоре Одноралов, зычно командуя, собрал-таки разгулявшихся гостей за стол и вопрошающе уставился на Шаганова. Тот застегнул верхнюю пуговицу мундира, катая на скулах желваки, встал. Компания постепенно умолкла. Павел взял наполненную рюмку и почему-то вновь поставил.

– Может, я и обижу кого… – негромко начал он, опершись пальцами о край стола и глядя то в одну, то в другую сторону, замечая поощряющие взгляды. – Вы зря улыбаетесь… Земля наша горит под ногами, а мы пируем. Конечно, фюрер – союзник. Если бы не его армия, у нас не появилось бы надежды на возрождение Дона! Гитлер несет ответственность за свой народ, а мы, казаки, – за свой край.

За столом зашушукались.

– Мы водку пьем и пляшем, а за Доном – Красная Армия! Казачьи сотни проливают кровь за каждую пядь родной земли. На дорогах – беженцы, их тысячи! У меня у самого отец где-то в степи… Вот о чем сердце болит. А вы тосты плетете, упражняетесь… Да еще Павлова хулите… И ты не скалься, Духопельников! Вдоволь нашутились! – Павел задохнулся от негодования, громыхнул стулом. – Мне недавно анекдот рассказали. У Ленина спрашивают: «Что делать с пленными казаками?» А он отвечает: «Расстрелять! Но перед этим каждому – по чарочке…» Мы, уважаемые, как те пленные. Веселимся. А надо с казаками быть, о них думать…

– Наплел ты, лейтенант! – неодобрительно прервал Сюсюкин.

– Он уже сказал: за казачество! – пояснил адъютант Абраменков, вскакивая и вороша свой пышный чуб. – Гармонист! Жги «Пчелушку»!

И выбежал из-за стола, растопырив руки и ладно кривя в танце ноги, коршуном кружа вокруг красивых молодиц из ансамбля в ярких юбках и тирасках. К ним под переливы гармошки подвалил Духопельников, его догнали и Беляевсков, и непричесанный испитый тип, и даже капитан Кубош вышел в круг, притопывая и стуча в ладоши.

Павел Тихонович рванул за кобуру… Оглушающе ахнул выстрел. Пуля, пробив край портьеры, шлепком вонзилась в стену. Потянуло порохом.

Гармошка захлебнулась. Дико вскрикнула испугавшаяся певичка. Хоровод замер в цепенеющем безмолвии.

– Я не договорил! – выкрикнул Павел, держа парабеллум в вытянутой руке.

К нему, с моментально взмокревшими белокурыми волосами, подбежал капитан Кубош, отрывисто пророкотал:

– Herr Leutenant! Das ist mir sehr peinlich. Und was kam heraus?

– Ja, leider. Aber missverstehen Sie mich nicht[10], – ответил Павел и вновь обернулся к залу: – Пируйте! Но запомните, что вы народу казачьему не нужны! Да и он вам нужен, как летошный снег… Красуны! Вы только форму позорите! Ну, и черт с вами! Как пену, смоет волной и разнесет… – Павел Тихонович, ощущая на себе озлобленные, недоумевающие, испуганные взгляды, убрал пистолет в кобуру, опустился на услужливо придвинутый полковником Елкиным стул.

Убедившись, что гроза миновала, Одноралов, с нескрываемым отчуждением, посоветовал:

– Ты, Павел Тихонович, больше не пей. А то еще перестреляешь нас, как перепелок! Нельзя так. На тебе немецкая форма. Должно, и присягу на верность фюреру давал. А нагородил непотребное! Оскорбляешь, пуляешь в потолок. Прошу от сердца, – не хулигань.

Несколько минут Павел сидел с закрытыми глазами, ощущая, как надсадно пульсирует висок и трезвеет голова, невольно слыша спор между полковником Елкиным и Домановым о первой заповеди Христа, о том, что она мало применима к казачьему образу жизни: казакам богом уготовлено воевать и, стало быть, «убивать».

– Вся наша история противоречива и очень запутана, – елейно тек голос Доманова. – Отстаивали и утверждали мы веру православную саблей и пикой, поневоле нарушая библейские заповеди. И в то же время нет нас набожней, истовей в молениях… Парадокс!

– Позвольте! А институт полковых священников? С именем Господа донцы шли в атаки и побеждали!

– Да, лишь до октября семнадцатого. А потом отреклись и от царя, и от бога ради обещанной большевиками земли и богатства. Победил ленинский материализм! Это, извините, факт.

Павел Тихонович, кликнув казака, оделся и, ни с кем не попрощавшись, вышел на вечернюю улицу. Недалеко от перекрестка он догнал прихрамывающую девушку в казачьем наряде, угадал в ней певицу из ресторанного ансамбля. Слыша за спиной шаги, она вильнула с тротуара, тревожно обернулась. Красота ее пригвоздила Павла на месте.

– Что с вами? – вымолвил он участливо.

– Ничего. Спасибо! – настороженные темные глаза посветлели. – Дотанцевалась, что каблук сломала. Щиколотка припухла… Я дохромала бы кое-как, да, боюсь, не успею до комендантского часа…

– Я довезу вас. Один момент! – Павел Тихонович глянул в оба конца сумеречной улицы, она была совершенно пустынна. Лишь вдалеке, у подъезда трехэтажного дома, гомонили мальчишки. Несколько минут они простояли молча, провожая глазами грузовики с солдатами. Заметив, что бедняжка дрожит от холода, Павел Тихонович решительно сказал:

– Так мы можем торчать до второго пришествия! Уж не смущайтесь, но придется ради вас тряхнуть стариной.

Она с изумлением и усмешкой глянула в его близкие глаза и, вмиг оказавшись на весу, засмеялась, замотала головой:

– Ой, упустите! Вторую ногу сломаю, как тогда добираться? Можно, я возьму вас за шею? Вам легче будет…

16

…Она целовала его в каком-то отчаянном восторге, неутолимо и бесстыдно, не давая остыть, зазывая и дразня губами, – и оба в пылу ликования, слитности тел ощущали, как сумасшедшая волна, подхватив, уносит их в ночь, изумляя новизной чувств и желаний. И этот непостижимый, сотканный из мгновений блаженства мир, казалось, навек отрешил от всего реального, страшного, земного, и его можно удерживать вдвоем бесконечно…

Но утром опять началась война.

Разбудил их еще более массированный авианалет, чем в предыдущие дни. В гостинице поднялась суматоха. Сапоги загрохотали по коридорам, по лестнице. Громкие возгласы несколько минут доносились с улицы, потом заглушили их моторы заведенных автомобилей, грохот бомб, пронзительно завывающая «сирена».

Они лежали не шелохнувшись.

– Откуда ты взялся? – усмехнулась Марьяна, поворачиваясь и прижимаясь к нему всем своим длинным, расслабленным телом. – Немолоденький. А никогда не было так…

Он молча рассматривал ее лицо.

– Возьмешь меня с собой?

– Возьму.

– А если не разрешат? Ты же – немецкий офицер.

– Поженимся.

– Врешь? Дурачишь ты меня…

Марьяна порывисто села на кровать, ежась и встряхивая гривкой своих темно-золотистых волос. Искоса глянула на Павла, как будто не замечая его восторженного взгляда, и, обнаженной, легко встала на ноги, отдернула синюю оконную штору. В матовом отсвете снежного дня, напротив тусклого окна, фигура этой молодой женщины была столь совершенна, что Павлу невольно вспомнились изваяния. Поистине земная богиня была рядом с ним в этой нахоложенной, неуютной комнате старой гостиницы. Сколь пленительны были черты лица, линии бедер, ног, плеч, как трогательны были чашечки локтей, пунцовые бутончики сосков, розовеющие – с дужками золотых сережек – мочки. Потрясающее, незнакомое прежде чувство захлестнуло его, завихрило в эти последние дни, промелькнувшие одним мгновеньем. Не только ненасытность в обладании женщиной испытывал он, но и непривычно беспокойное желание заботиться о ней, помогать во всем, даже – баловать. И эта ласковая участливость Павла была сродни отцовскому покровительству, хотя разница в возрасте была всего в пятнадцать лет. Знать, сближала, роднила война по своим неведомым законам, множа и радость, и грусть…

– Бомбы рвутся совсем близко. Одевайся! – поторопил Павел.

– Ты что, боишься?

– За тебя боюсь.

– Трусливый сто раз умирает, а храбрый – в единый миг!

– Это лучше сыну своему скажи. А я и без пословицы знаю, – грустно улыбнулся Павел. – Весь в рубцах…

Марьяна босиком зашлепала в ванную; прибежала оттуда, прихрамывая, бодрая, пахнущая земляничным мылом, вся смуглая кожа – в пупырышках. Она бросилась к Павлу, надевшему форму и сапоги, прижалась, согреваясь в объятиях.

– Самое хорошее быстро проходит, – с горечью проговорила Марьяна, елозя щекой по рукаву его френча. – Случайно встретились, вместе были, расстанемся… И забудем друг о друге!

– Я сейчас же, как только пойду в комендатуру, узнаю, что нужно, чтобы зарегистрироваться.

– Да? Впрочем, тебя все равно отправят на фронт… Что это решит?

– Я – русский эмигрант. Привлечен, правда, по своей воле, к службе в Восточном министерстве. По возвращении в Берлин меня, без всякого сомнения, уволят из армии. Мы сможем быть вместе.

– Сирена стихает. Мне пора.

– Давай пообедаем в ресторане.

– Нет. Меня ждут дома.

– Поведу под арестом.

– Сергей воевал в Красной Армии. Ноги лишился. А я изменяю с немецким офицером… Даже замуж собираюсь! Отвратительно это…

– Одевайтесь, ваша светлость! Мы на эту тему уже говорили.

Марьяна надолго умолкла, душевная смута не покидала ее до самого дома. И резкую перемену в ее настроении Павел не только простил, но и объяснил по-своему, отнес к неизбежным издержкам женского характера.

В представительстве штаба Походного атамана «эксперта» Шаганова ожидал срочный вызов в прифронтовую комендатуру, куда он не появлялся уже вторые сутки.

Тот же самый «оберст», который оформлял Павлу документы, на этот раз держался с ним подчеркнуто недоброжелательно. Долго распекал за излишнюю задержку в Новочеркасске. За то, что выезжал в казачьей форме вместе с атаманом Павловым на линию фронта. Припомнил и непозволительное поведение на банкете в честь фюрера.

– Вместо того чтобы выполнять возложенные на вас функции, вести сбор данных о том, как настроены казаки, их полезности рейху, вы, Шаганов, пьете и распутничаете!

– Это неправда.

– Вы на службе! Впрочем… Такая служба, лейтенант, нам не нужна. Вас срочно отзывают в Берлин.

– Завтра в Ростов приедет Походный атаман. Мне необходимо…

– Отвожу на сборы час! В Таганрог поедете с санитарной машиной. Оттуда утром отправится берлинский поезд. Хайль Гитлер!

Павел Тихонович машинально вскинул руку, щелкнул сапогами. С великим трудом сдержав себя, вышел из здания комендатуры и столкнулся с Духопельниковым, который шельмовато отвел глаза и прошмыгнул мимо.

Павел почти бежал по скользкой брусчатке Садовой, сумбурно припоминая, что следует сделать до отъезда. В потеплевшем воздухе едко пахло гарью пожаров, улавливался душок взорванного тола. И странно было слышать, как мешались крики грачей с непрерывным гулом канонады за Доном. Остатки снега серели мраморным крошевом вдоль тротуаров, а стволы кленов, на солнце и ветерке, совсем высохли, тонко зеленела кора их рукастых веток. И Павлу почему-то подумалось, что январь уже на исходе, недалеко до весны, но ему так и не придется увидеть цветение донских садов…

Спекулянтки, как всегда, крутились на улочке, устремленной к соборной площади. Опасливо поглядывая на немецкого офицера, они долго не решались показывать свой, без сомнения, ворованный товар. Наконец, широкобедрая армянка рискнула, достала из мешка шкатулку с драгоценностями. Несмотря на безбожно заломленную цену, он купил цепочку червонного золота и рубиновый крестик на золотой же основе. Потом забежал в гостиницу, собрал в чемодан нехитрые пожитки. И напоследок замер у двери, окинул комнату глазами, – остро отозвалось в душе счастье минувшей ночи, ее сладостное безумие…

Марьяна вышла на звонок, увидела его лицо и – все поняла. Вскинула свои длинные черные ресницы и не спросила, а, скорей, выдохнула отчаянно:

– Уезжаешь? Совсем или…

Он бодрился и убежденно врал, что обязательно вернется, как скоро отчитается в министерстве. Если же его оставят в Берлине, что вероятнее всего, он добьется вызова ее к себе, как будущей жены. Марьяна кивала, не сводя с него глаз, повлажневших, горестно-растерянных и оттого казавшихся еще крупней и очаровательней, и неподвластно подрагивал мысик ее выпуклой верхней губы, и не знали, куда деваться, обескрылевшие руки…

За мгновенье до того, как он хотел проститься, Марьяна торопливо шепнула:

– Я о тебе мужу сказала.

– Зачем?

– Я никогда не обманывала его. Все равно бы догадался. А согрешила – надо ответ держать.

Негаданная тяжесть упала на душу, придавила к земле. Павел опустил голову, до боли тронутый безрассудством поступка ее, любящей женщины. Марьяна с протяжным стоном прильнула к нему и тут же отстранилась, отступила к двери, поправляя на плечах белый шерстяной платок:

– Ну, иди… С богом!

Павел по армейской привычке подобрался, даже шутливо подмигнул и ринулся по лестнице вниз, стуча по чугунным ступеням сапогами, не оглядываясь, убыстряя шаги. Тяжело захлопнулась за ним дверь подъезда. Марьяна обессиленно прислонилась спиной к настывшей стене, разжала ладонь, – каплей крови блеснул граненый рубин крестика…

Сборный состав, на который лейтенанту вермахта Шаганову был выдан посадочный талон, долго не отправляли. У пассажирского вагона, коротая минуты, курили и оживленно беседовали попутчики, в основном офицеры и возвращающиеся из командировки чиновники угольного ведомства. Павел не участвовал в разговоре, прохаживался, заложив руки в карманы шинели. Всю жизнь, все события, случившиеся в судьбе, в одночасье заслонила Марьяна. Он думал о ней с затаенной, одурманивающей нежностью, с трудом сдерживая желание все бросить и, вопреки приказу, вернуться в Ростов. И все же рассудок останавливал, – этого позволить нельзя, он может потерять даже возможность встретиться с ней в дальнейшем. Находясь в Германии, найдя нужные связи, он наверняка вызовет ее к себе!

О своей неудавшейся миссии он размышлял без прежней горечи. С отступлением германской армии, с захватом казачьих земель Советами коренным образом менялась ситуация. Уже не приходилось надеяться на создание Донской республики. Теперь задача атамана Павлова заключалась в организованном отводе казаков и беженских обозов за линию фронта и сохранении их жизнеспособности. Это будет сделать крайне трудно, так как гражданские учреждения на Дону сворачиваются, и атаману придется иметь дело только с представителями армейского командования, потакающего его недругам. И Киттелю, и Клейсту, судя по настроению офицеров комендатуры, с кем успел Павел встретиться, надоели распри в казачьем руководстве. Генералов интересовала только численность и боеспособность казачьих сотен, готовых сражаться на фронте. Казачество само по себе, несчастные беженцы их мало беспокоили…

Перрон пестрел формами, гражданскими одеждами. Временами из-за бегущих облаков выскальзывали лучи, сверкали на пуговицах шинелей, в осколках лужиц, на окнах вагонов. Ветер сбивал паровозный дым, нес разнообразные запахи вокзала: мазутную вонь шпал, угольный угар, пряные ароматы жареной рыбы и бражную кислинку пива, выдаваемого в буфете желающим. Мимо промаршировала колонна эсэсовцев в новеньких, мышасто-темных шинелях, с блистающими спаренными «молниями» в петлицах, – воины хоть куда! Павел Тихонович догадался, что это – новобранцы, переброшенные откуда-то из Европы, чья воинственная прыть улетучится в первом же кровопролитном бою…

– Здравствуйте, господин офицер! Здорово дневали! – певучим голосом смело приветствовала его, подступив, чернобровая молодица в повязанном по-станичному, концами назад, голубом платке, оттеняющем озорные глаза. – Извиняйте, если ошибаюсь. Вы не родственник Шагановым? Из Ключевского.

– Верно! Из Ключевского.

– Я – Аня, их снохи Лидии подружка. А вас заприметила, когда с Мисютиным и братом Степаном Тихоновичем, царство им небесное, ко мне в гости приходили.

– Постой, постой… Припоминаю!

– Мы с вами даже целовались после чарочки! Я об усы все губы оцарапала…

– Было дело. Ты с обозом? Наши здесь?

– Поцелуете еще разок? Скажу.

– Успеется, не дури.

– Ну, хоть патефон купите. Развлекаться тоже надо! Все руки оторвала его таскаючи…

– Куплю. Говори же, где наши!

– Да возле рыбацкой пристани. Под горой.

– Вот тебе двадцать марок! А патефон – дарю. Наши все снялись?

– Старик и тетка Полина.

– На одной ноге – к ним! Позови. Поезд могут отправить.

– Если вы меня с собой взяли… Ох, не пожалели бы! – откровенно намекнула Анька. – Я знаю, как перец подсладить…

– Не тяни же! После разберемся, – строже заговорил Павел Тихонович, торопя хуторянку.

Коричневая плюшевая фуфайка исчезла в многолюдной коловерти. Патефон – как залог – остался на перроне. Не менее получаса ожидал Павел родных, курил в нетерпении сигарету за сигаретой. Дали третий гудок. Он поднялся в тамбур в тот миг, когда лязгнули буфера, под ногами качнулся пол и – поволокся мимо перрон, замелькали лица. Стоя рядом с проводником-ефрейтором у открытой двери, Павел жадно смотрел вперед, в ту сторону, куда ушла Анька. Секли щеки залетающие мелкие снежинки. Застилал глаза дымный хвост. Отца он увидел на окраине станции, – в тулупе, валенках, в поношенной папахе. Тихон Маркяныч изо всех сил торопился, ковылял, опираясь на палочку, в сопровождении Аньки. Павел успел лишь уловить растерянно-взволнованное выражение отцовского лица, заметил, как кривил ветер седую бороду.

Поезд набрал ход. Проводник, извинившись, запер дверь и принялся подбрасывать в топку печи искристый донецкий антрацит…

Часть вторая

1

Не милым сыном весны, а пасынком пожаловал на Донщину март сорок третьего года, – с обильными слезами дождей, туманами и облачной хмурью, падкий на злые заморозки.

По рубежу реки Миус – от Восточного Донбасса до азовского побережья – пролегла линия фронта, разделившая советские войска и группу армий «Дон». Противоборствующие стороны вернулись на те же позиции, на которых уже находились в первый год войны. Ранее возведенные фортификационные сооружения немцы дополнили новыми, долговременными. Не прифронтовой укрепленной полосой, а мощной системой обороны, глубиной до пятидесяти верст, располагали гитлеровские генералы: доты и дзоты, заградительные рвы и минные поля, ряды колючей проволоки и спрятанные в капонирах танки и орудия, запасные аэродромы.

Позиции 5-го Донского казачьего кавкорпуса простирались южнее Матвеева кургана, села, основанного еще атаманом Иловайским. Справа оборону держали кубанцы, а соседями слева оказались подразделения 2-го гвардейского мехкорпуса. И на этот раз лиховство донцов, сумевших форсировать Миус вблизи сел Колесниково и Ряженое, обернулось против них же самих! Командование 51-й армии приказало селивановцам удерживать отвоеванный участок правобережья любой ценой! Сотни красноармейцев были обречены. Этот крохотный плацдармик не только ничего не решал, но и не мог быть использован с какой-либо тактической целью, поскольку Манштейн взял под Харьковом реванш, и Ставка, озабоченная контрударом немцев, не планировала размашистой операции на южном фланге ввиду тяжелейших потерь войск Северо-Кавказского фронта, их усталости и невозможности прорыва эшелонированной обороны противника. И без того обезлюдившие эскадроны донцов редели с каждым днем, отбивая натиск танков, выстаивая под шквальным орудийным и минометным огнем. Не оставляли в покое асы люфтваффе, – сеяли гибель с небес. Эта позиционная война, без сомнения, была выгодна для немцев. Стабилизация Южного фронта позволяла им произвести передислокацию и подтянуть резервы. Впрочем, иной раз и немецкие вояки изумляли на передовой глупейшими выходками, – проносились по мелководью на машинах и бронетранспортерах, заезжали в тыл и учиняли обстрел казачьих окопов. Их быстро обнаруживали, брали в «клещи». Обратно уже не пропускали.

Яков Шаганов вновь был вызван смершевцем Кузнецовым. Большинство вопросов лейтенанта относилось ко времени пребывания в хуторе и партизанском отряде, и Яков понял, что из Ставрополя получен ответ на запрос особиста. Но дерганый, хмуроглазый Кузнечик главное держал про запас.

– Так-так. Значит, героически партизанил, – подытоживая разговор, заключил этот гололобый человечек, то и дело облизывая тонкие белесые усы. – Так-так… Зачем же скрыл, что отец – предатель?

– Его избрали старостой хутора, – поправил Яков, отводя взгляд.

– А я просил подробненько осветить свой боевой путь. Приказывал. Почему приказ не выполнил? Скрыл про отца… А почему? А потому, что не на фронте был. А жил в доме фашистской сволочи! Значит, что? Фактически был у врага народа подручным!

– Нет! Мы не ладили. Я ушел из дома.

– Допустим. А почему не ушел раньше?

Лейтенант встал из-за стола, ростом совсем мальчик, пригладил ковыльные, распавшиеся на пряди волосенки, погрел ручки у печки-буржуйки.

– Дилемма. Дилеммочка… – пропел лейтенант, вытаскивая из коробки спичку и ковыряя в зубах. – С одной стороны, фактически ты – дезертир и пособник старосты. А с другой, – собственноручно казнил родителя, немецкого прихвостня.

– Я не угадал его, – встрепенулся Яков. – Случайно это…

Кузнечик заморгал, состроил гневную гримасу.

– Что у тебя в башке: мозги или полова? А? Хочешь в штрафбат? Или под трибунал? То, что про тебя написали – филькина грамота! Воевал, уничтожал, выполнял задания… Не проверишь! И заруби себе на носу: ты – народный мститель, покарал сознательно отца-иуду, изменника Родины! При первой же возможности покарал! Только такое объяснение может тебя спасти. Ну, соображай! И всем говори, что убил отца, предавшего советскую власть. Всегда, всю жизнь повторяй!

Яков стоял, опустив голову, ощущая, как от лица отливает кровь и начинает кружиться блиндаж, его стены, укрепленные жердями, становится зыбким устланный соломой пол. А недоросток особист распалялся все сильней, твердя, что у него самого могут возникнуть неприятности, если контрразведчики дивизии раскопают факт зачисления в полк сына старосты. Поэтому Яков должен ответить благодарностью и регулярно сообщать лейтенанту, кто, о чем говорит в эскадроне, кто сеет пораженческие настроения, ругает командиров и вождей партии…

Ночью рядового Шаганова в составе группы прикрытия направили за Миус. Переправлялись сначала вброд, волоча за собой бревенчатые плотики, затем – на этих утлых гробинах, отталкиваясь шестами, и, наконец, по мелководью выбрели на чужой берег в проплешинах уцелевшего снега.

Пропастью таилась впереди ночная темь.

Полувзвод автоматчиков залег вдоль балки. Почти следом перебрались и разведчики. Их тени мелькнули и растворились в степном мраке.

Командир группы прикрытия, старший сержант Журавский, довольный тем, что операция по поимке «языка» началась успешно, решил подстраховаться и выдвинул вперед, на расстояние крика, двух бойцов – Якова и Федота Лупашникова, молоденького ухаря-терца из Кизляра.

Укрылись за сурчиным холмиком, в полынном сухостое. Слева темным парусом поднимался скат высотки, увенчанный вражеским дзотом. По другую сторону, за балкой, на всхолмье тоже были позиции немцев, но срезанные колпаки дотов между пятнами снега различить было трудно. Лишь иногда угадывались их очертания – по огненным пунктирам пулеметных очередей. Постреливали и там, где петляли разведчики, подбираясь к окопам и землянкам фрицев. Хотя и норовили «гансы» воевать по расписанию – от зари до зари – им этого уже не позволяли, обстреливали беспрестанно.

Ночная степь гремела. Раскатисто долбили с двух берегов пулеметы, щелкали винтовки; на отдельных рубежах частили, заливаясь, автоматы. Вдоль Миуса взлетали осветительные ракеты, кроя все вблизи мерклым зеленоватым налетом, обозначая силуэты и тени, – и сонно рассыпались на падучие искры…

– На-ка, побалуйся, – шепнул Федот, и в темноте Яков разглядел протянутую руку напарника. – Размякли за зиму.

Яков с наслаждением раскусил горошины шиповника, ощущая шершавинку семечек и кислину ягодной кожицы. Остро вспомнилось, как ходили в первоснежье с Лидией за зимникой, как сказала ему, что ждет ребенка. Неотвязная залила душу тоска. И хотя глаза и слух по-звериному чутко ловили малейшие признаки опасности в степи, Яков не мог отрешиться от воспоминаний…

В ту секунду, когда оглянулся отец, и сквозь тающее пороховое облачко Яков узнал родное лицо, заметив, что пуля продырявила кожанку, – его объял ужас от произошедшего, от мысли, что ничего исправить невозможно. И в горячке он гнался за санями дарьевского атамана, пока не выбился из сил и свалился, потеряв сознание… Плачущие глаза Фаины увидел он, очнувшись в закатной степи, лежа на скособоченной телеге. Он приподнялся на локтях, огляделся и все понял. Лихолетов и Ефим выпрягли лошадей и уехали. Опираясь о плечо Фаины, торопящей его, Яков сумел доковылять до зарослей терновника. Стайка нахохленных сов с испугу шарахнулась, пролетела над головой. С трудом перелезли через водороину к разметанному стогу старой соломы. Смеркалось. И поэтому лишь разъезд полицаев, прискакав по следу к густоствольным кустарникам, порыскал и повернул обратно: то ли побоялись засады, то ли решили обложить партизан с утра большими силами. И снова пришлось Якову ковылять из последних сил, помогая себе посохом. На их счастье, встретилась телега, везущая в Молотовское, на зерносклад, початки кукурузы. И возница, мальчишка лет тринадцати, довез ночных скитальцев до села, где была явочная квартира. Там узнали, что Лихолетова и Ефима, ускакавших за помощью (будто нельзя было Якова посадить на одну из лошадей), остановили немцы. Командиру удалось скрыться, а Ефима догнала автоматная очередь.

С тех пор и стало у Якова сбиваться сердце. Потрясенный гибелью отца, он смело и беспрекословно выполнял самые ответственные задания, скитаясь по сальской степи, в Приманычье. Смертельный риск отвлекал от мучительного ощущения вины, и Яков зачастую переходил черту разумности в действиях: безрассудно лез под пули, ввязывался в затяжные перестрелки. Однако удача, неведомо почему, ему сопутствовала. Осторожней становился лишь тогда, когда рядом была Фаина. Простая благодарность от сознания, что ей обязан жизнью, что не бросила одного в тот черный декабрьский день, сменилась душевной привязанностью. В присутствии Фаины действовал Яков особенно расчетливо и наверняка, ограждал девушку от опасности. И она, его ангел скитаний, ответно заботилась, помогала, была по-товарищески преданна…

Над Миусом и прибрежьем опускался туман. Мутнее стал отсвет ракет, глуше пальба. Оторвавшись от раздумий, Яков перелег на другой бок, умял сломанные стебли старюки. Чувство неожиданной тревоги заставило поднять голову, прислушаться.

– Ты что? – шепнул Федот, тоже вытягивая шею.

– Кто-то есть!

Замерли. И вскоре различили похрустыванье загустевшего на утреннике наста. Неподалеку неожиданно звякнуло, – то ли фляжка, то ли тесак задел о ременную бляху. Три смутных силуэта проступили в призрачной пелене ночи. Бойцы вскинули автоматы. Немецкий патруль находился от них метрах в двадцати. Постоял. В полном безмолвии, крадучись, направился обратно, к своим позициям.

– Упустили. Надо было брать. Хоть одного, да взяли бы, – не без досады прошептал Яков.

– Опасно. Всполошим фрицев – ребят отрежут.

– Тише! – Яков встал на колени, дрогнувшим голосом спросил: – Это … человек? Или мне кажется?

– Где? – выдохнул Федот.

– А вон, внизу. В балке… На моего отца похож.

Федот напряг глаза. Уверенно ответил:

– Не вижу. Никого там нет.

– Как же! В белом маскхалате.

– Мерещится тебе! И меня сдуру путаешь…

Озноб затряс Якова, он послушался, припал к земле. Федот настороженно наблюдал за ним, не зная, как помочь. Между тем впереди послышались сбоистые шаги. И через минуту мимо пробежали разведчики. Заметив поднявшегося вполроста Федота, замыкавший цепь парень позвал:

– За нами! Нет дела…

– Айда, Яшка! Уходим, – затормошил напарник, ободренный тем, что обошлось без боя.

И затопотал подкованными сапогами к берегу, вдогон лазутчикам. Но Журавский не торопился поднимать бойцов, окликнул жестким вопросом:

– Красноармеец Лупашников, почему бросил пост?

– Разведчик приказал.

– Здесь я отдаю приказы! А где Шаганов? Я же предупреждал, чтобы не отпускал его ни на шаг. Бегом назад!

На прежнем месте Якова не оказалось. Всполошенный Федот метнулся туда-сюда, – никого. Нарушая строжайший запрет командира, позвал:

– Яшка!

И моментально взлаял на высотке пулемет, стеганул по берегу огненной очередью. Его поддержали автоматы. Боец по-пластунски пополз назад, матеря непутевого донца, вероятно, перебежавшего к немцам. Не зря у особиста был на примете!

Старший сержант с нетерпением дожидался Федота на берегу, скрываясь от обстрела. И не жалея поникшего терца, воскликнул:

– Проворонил! Что же, придется, Лупашников, отвечать. Не миновать тебе штрафбата…

2

Исполняющий обязанности командира 37-го полка Ниделевич, в недавно надетых погонах капитана, непривычно торчащих на плечах, выслушал доклад казака, слегка улыбаясь.

– Ну, расскажи подробней, как дело было. Почему не поставил в известность своего командира? А если бы в плен попал?

– Да ничего особенного, товарищ капитан. Решил догнать патруль. Их трое было. Полз за ними до блиндажа. Уже замерзать стал, когда, гляжу, вышел за ограждение толстяк, видно, по нужде. Только распоясался – я подбежал, автомат в спину и повел…

– С голым задом? – засмеялся чернобровый красавец Ниделевич и оглянулся на офицеров, находившихся на полковом командном пункте.

– Никак нет. Он на ходу штаны застегнул. А вот через реку… Чуть фельдфебель не утонул! Он, оказалось, плавать не умеет, а габариты… Наши приняли за немцев, тоже стали стрелять…

– Слушай, за что лейтенант Кузнецов на тебя зуб точит? Еле убедил не привлекать тебя к дисциплинарной ответственности. Правда, что… ну, с отцом?

– Да. Случайно…

– А ты не оправдывайся! Что есть, то есть. Все равно бы предатель не ушел от расплаты… Значит, так. Парень ты, гляжу, отчаянный. К тому же бывший партизан. Перевожу тебя во взвод охраны штаба. Лейтенант Байков оповещен. Найди его и доложи.

– Есть, товарищ капитан.

В тот же час Яков перебрался в штабную землянку, где размещались охранники. Старшина Писаренко, отменный усач, похожий на Буденного, определил новичку место на нарах и проводил к коновязи, приказав впредь следить за содержанием офицерских лошадей и особенно командирской трехлетки Мальвы.

С первого взгляда Якову стало понятно, что разномастный косячок лошадей, хотя и находился при штабе, не отличался ухоженностью. Коновод, седочубый ополченец дед Варфоломей, обрадовался помощнику и не преминул тут же пожаловаться:

– На всю конюшню – один. Всех, кто моложе, – в окопы. Вот какая оказия! А тут ишо и силов кот наплакал. При моем возрасте. Ни соли, ни мяска, ни чесночку. Хлебца, и то не всегда дают. Сморился вконец!

– Дороги протряхнут – снабжение наладится, – подбодрил Яков бледного и заметно отощавшего старика. – Держись, дед! Зато рыбы вдосталь! На Севере одной рыбой питаются. И ничего, еще и детей рожают.

– А ты почем знаешь?

– В школе изучали. А у нас, в Азовском море, рыбы не меньше.

– Не-ет, паренек. Без соли рыба – не рыба! Ажник в кишках от нее ноить. А ты – молодой, кровя… фунциклируют, – ввернул лукавоглазый бородач перенятое у кого-то словечко. – А моя абы-абы текет. Не сегодня завтра застыня.

– Гм. А сколько ж тебе лет, дедушка? – поддержал Яков шутника. – На вид – не больше двадцати.

– На той неделе ишо титьку сосал, – нашелся ополченец, исподволь наблюдавший за тем, как Яков щеткой охаживает бока гнедого дончака, вопреки своему норову, покорно стоящего у коновязи. – Энто гривач штабного начальника. Прокуда! А тобе слухае… Умеешь, умеешь с ими ладить.

И эти слова бывалого коновода были дороже Якову любой командирской похвалы.

Совместное совещание командования 5-го Донского казачьего кавкорпуса и 2-го гвардейского мехкорпуса было назначено в полдень, на наблюдательном пункте, вблизи села Ряженого, откуда открывалось правобережье и – за Миусом – господствующая высота 101,0. Лейтенант Байков, командир охраны штаба и ординарец Ниделевича, взял с собой в поездку сержанта Упорова и Якова, опасаясь стычки с вражескими диверсантами, время от времени засылаемыми в тылы красноармейцев. Снова по размокшей, неприютной степи волоклись космы тумана. Только к середине дня их развеял ветер, и посветлело.

Обоих бойцов отрядили в оцепление вдоль холма, на котором и находился НП. Кроме Якова и его сослуживца, охрану несли солдаты из других подразделений. За рекой, на невысоких пегих буграх, где таились дзоты, было непривычно тихо. Молчали и наши. И это тревожное затишье могло оборваться в любой миг…

Яков еще издалека заметил, как в разлете лога показались две легковушки и кавалькада корпусного начальства. Конники спешились и поднялись на наблюдательный пункт, где их ожидали приехавшие ранее на совещание командиры полков.

Упоров, служивший давно при штабе, окликнул Якова, спросил:

– Хошь, командиров покажу? Все туточки.

– А ну!

– Вот тот, с краю, круглоголовый, с ноздрями широкими, – полковник Лев, всей артиллерией в корпусе заправляет. Хитрован, но настоящий командир! Пробивной, одним словом… От него слева – коренастый, темноглазый, казак на загляденье, – Привалов Никифор Иванович. Начальник политотдела. Гражданскую войну прошел. И теперь сто боев принял, отступал до Кавказа, пока сюда назначили. Я с ним в ногайских бурунах не раз встречался. Ума – палата, храбрый невозможно, а душой – большой человек. Сказано, наш брат, донской казак. Он Хоперского округа, с хутора Рябовского. Я и племяша его знаю – Антона Казьмина. Моя жинка с тех мест. Образованнейший командир! И притом – острослов…

– А тот, что в высокой папахе?

– А это и есть начштаба корпуса Дуткин.

– А Селиванов?

– Рядом с Приваловым. В самой середине. В заломленной папахе и с тростью в руке. Вылитый Суворов! И росточком не вышел, могуты нет, а генерал всем генералам! В сутки, знаю от верного человека, спит не больше трех часов. А завсегда на ногах, по корпусу носится со своим шофером Зоей, то есть Зиновием. По фамилии Бурков… Видишь, трость завсегда при генерале. Смолоду кавалерист, привык. Говорят, десять языков знает. В Персии жил. Не человек – история!

– Генерала Горшкова я узнал, – отозвался Яков. – Стройный, совсем еще молодой наш комдив.

– А командир 12-й дивизии Григорович за ним. Узколицый, с густючими бровями. Этот зря не улыбнется…

Между тем комкор Селиванов и начальник политотдела отделились от свиты и по боковому ответвлению сошли до полухолма, приблизились к Якову настолько, что он разглядел синеватый цвет глаз легендарного генерала. Селиванов, хотя и был невысок, всем своим видом, осанкой, жестами внушал ощущение внутренней силы. В ладном полушубке, в отглаженном галифе с двойными красными лампасами, в том, как была надета папаха, угадывалось особое щегольство, присущее старым кавалерийским офицерам. Привалов был пошире, мощней. Смуглолицый комкор – живей, стремительней. Он остановился на склоне, поднес к глазам бинокль, висевший на груди. Долго обводил им вражескую сторону, изучал, очевидно, боевые порядки. Привалов ждал, тоже оглядывая правобережье, заложив руки за спину. Ветер трепал полу его длинной шинели.

– Ну, товарищ бригадный комиссар, что делать будем? – спросил Селиванов, опуская бинокль. – Одних орудийных точек больше тридцати насчитал. Да еще танковые капониры.

– Я видел в стереотрубу. Сплошной цепью. Плюс танки на ходу! В любой момент нас могут атаковать!

– Что предлагаешь?

– Надо ехать, Алексей Гордеевич, в Большекрепинскую. К Малиновскому. Только он может, как командующий фронтом, отменить приказ Захарова.

– А сначала, при знакомстве, генерал Захаров мне понравился. Правда, несколько грубоват. Объяснимо. Армией командует.

– А мы для него – чужие! Вот он и не жалеет казаков. Вы его не знаете, а я сталкивался. В прошлом году, в январе, под Вязьмой, он погнал корпус Белова через Варшавское шоссе. Под ураганным огнем! Обещал нас с Беловым, как командира и комиссара, расстрелять, если не выполним приказ. А в августе, при отступлении, видел, как под Армавиром, на мосту, он бил командира артполка!

– Мы правильно сделали, что в дивизиях создали сводные полки. Фактически только они боеспособны. Сгоряча подставлять людей под пули – не стану! – Селиванов повернул голову и, поймав взгляд Якова, махнул рукой. – Красноармеец! Ко мне!

Не без волнения Яков подбежал, вытянулся.

– Вот что, братец, – приветливо оглядев бравого казака, приказал комкор. – Сбегай к НП. Найди мою машину и скажи Зое, шоферу, чтобы набил трубку табаком и передал с тобой. И зажигалку не забудь! Выполняй…

Яков метнулся вдоль холма, ища глазами за табунком офицерских лошадей автомобиль. Незнакомый боец привлек внимание младшего лейтенанта, с погонами энкавэдиста, он остановил Якова и, узнав, что послан Селивановым, показал черный «Мерседес», забравшийся на самую верхушку холма. Лихач шофер, горбоносый красавец с озорными глазами, балагурил в кругу ординарцев. Он тотчас юркнул в свою трофейную, блистающую черным лаком машину, принялся там набивать генеральскую трубку с коротким ореховым чубуком. Выбравшись наружу, одернул флотский бушлат, кивнул Якову:

– Пошли, казак. Сам отдам. Был у меня случай. Попросил у него трубочку, другую, не эту. Видно, подаренная была. Сделанная под голову черта, с рожками. Ну, и попал под обстрел. На немецкого лазутчика наткнулся ночью. Возвращаюсь – нет трубки. Думал – пропал! Да, слава богу, Алексей Гордеевич сам ее под ногами и нашел. Обошлось…

Комкор и начальник политотдела вместе с генералом Свиридовым, командующим мехкорпусом, уже находились на наблюдательном пункте. Яков ожидал, пока вездесущий Зоя, улучив момент, передаст трубку генералу.

– Командующий армией Захаров поставил перед нами задачу: взять высоту 101,0. Давайте, товарищи, совет держать, как выполнить приказ, – раздумчиво говорил Селиванов, хмуря брови, тронутые проседью. Он вдруг закашлялся, поднес ко рту носовой платок.

– С материальной частью у меня проблемы. И рад бы в бой, да не с кем, – откликнулся командующий мехкорпусом, рослый россиянин лет сорока, и рубанул рукой.

– У нас тоже негусто, – ответил генерал Горшков, обводя взглядом сослуживцев. – Однако первым в атаку идти мне, сколько танков могут поддерживать мою дивизию?

– Всего боеспособных семь машин. Из них три «малютки».

– Вот так мехкорпус! – воскликнул Горшков не без иронии. – У нас по 10–15 казаков в эскадроне, а у вас на весь корпус – отрядик! Войско хоть куда! Как же выполнять приказ?

Командиры только грустно переглянулись.

Совещание продлилось не больше получаса, его прервало появление немецких бомбардировщиков, закаруселивших над позициями казаков.

Капитан Ниделевич, начштаба полка и Байков с охранниками преодолели склон балки, въехали в лесок. Спешились. Здесь располагался соседний полк, и офицеров вскоре обнаружил постовой. Вышедший к ним командир взвода, курносый лейтенантик, и старшина-старик в полевой казачьей форме старинного покроя пригласили гостей в землянку. Байков оставил бойцов с лошадьми.

Крепко пахло прелыми дубовыми листьями, сыростью и серой взрывов. Мартовский, длинный уже день перевалил за половину – солнечный круг обозначался, проступал сквозь редеющие облака. Черные птицы штурмовиков отлетели дальше. И вся прифронтовая полоса снова огласилась сотнями стволов, взрывами, гулом бронемашин.

Яков и Михаил Упоров сидели на комле поваленной груши, на котором уже вкрадчиво краснели, грелись семейки божьих коровок. На обрывчике балки, приютившей ручей, бледнолимонной опушью светлели лозняки, – ветерком доносило тончайший аромат полуоткрытых почек. С ним мешался дух самосада, лошадиного пота. Передав Якову самокрутку, Упоров всласть затянулся, с улыбкой вспомнил:

– Знаешь новость? Казаченьки из 63-й дивизии за табак выменяли у пехотинцев пушку. И смех, и грех! Особисты шороху навели, заставили сорокопятку возвернуть. Селиванов приказал табак и папиросы, что из Ростова прислали, на передовую отдать. Вот браты наши и не поскупились, обзавелись орудием.

Пока вдали, над позициями корпуса, с воем сирен пикировали «Юнкерсы», Яков и Михаил сидели молча, с тревогой прикидывая, какой участок атакован. От голода подводило животы. И появление чубатого, бойкого ефрейтора с котелком у обоих вызвало большой интерес. По всему, казачок препожаловал к ним не просто так. Он хитренько скользнул взглядом, поздоровался и не преминул сразу же похвалить лошадей. Яков подмигнул напарнику, догадавшись, что разговор будет по делу.

– Хороши лошадки, хороши, – повторил ефрейтор, с веселым блеском в глазах обращаясь к Якову. – Слушай, земляк. Позычь табачку! Невмоготу без курева. Баш на баш.

– Уха, что ли? – неохотно спросил Упоров.

– На говяжьих костях супчик! С горохом. Уважьте, братья казаки!

– У самих кот наплакал, – проворчал несговорчивый Михаил и отвернулся.

– Добавлю по чарке спирту, – упрямо уговаривал парень, поставив котелок к ногам бойцов. – Не жадничайте! Мы же одними пулями крещены…

От котелка исходил чудесный мясной запах. Михаил, наконец, дрогнул. Достал из кармана шинели кисет. Стал развязывать. Не поднимая своих черных глаз, бросил:

– Бумаги не жди!

– С этим нужды нет. Насобирали немецких листовок.

– А если попадетесь политруку? Или смершевцу?

– Им не до нас! Вот зараз на показательный расстрел предателей поведут. Захватили той ночью. Оба казаки, из пластунов. Я от командира взвода слышал. Зачитают перед строем приказ и – на распыл!

Яков тоже отсыпал свою долю в жестяную коробку из-под зубного порошка, в которой запасливый ефрейтор хранил курево, и вслед за Михаилом достал из вещмешка ложку. Как скоро проситель завладел табаком, щедрость его поубавилась. Он лишь скупо налил спирту в подставленные кружки и, несмотря на увещевания, убрал фляжку.

– А еще нас стыдил, шельмец! – не сдержался Михаил.

– Не прогневайтесь, самому мало, – отшутился ефрейтор и ушел, пообещав вернуться за котелком позже.

Супец, видимо, стряпанный для офицеров, хлебали медленно, сберегая кусочками сухарей каждую каплю. Но долго услаждаться не пришлось. Вскоре по тропе, ведущей из чащи, быстрым шагом прошел эскадрон красноармейцев. Они миновали поляну, свернули к балке. Чуть погодя, по той же дорожке конвойные вывели двух распоясанных пленников. На них были немецкие мышастые штаны с алыми лампасами и обычные красноармейские гимнастерки. Ступая босыми ногами по холодной земле, растолченной с прелой листвой, невольники смотрели куда-то вперед, и в расширенных глазах стыл ужас, не позволявший замечать и чувствовать происходящее. Очевидно, они знали или догадывались, что отмеряют последние шаги. Широкоплечий станичник, с черным кольцеватым чубом, шел твердо, с презрительной ухмылкой. За ним еле плелся молодой красивый усач. На заросших щетиной щеках, в подглазьях расплывчато синели кровоподтеки. Левой рукой он придерживал безжизненно повисшую, вероятно, сломанную сабельную руку. Те, кто избивали казака, знали в этом толк…

Яков вскочил, с захолонувшим сердцем узнав Филиппа Ковшарова. Он был от него всего в шагах двадцати, друг детства и дальний родственник. И не давая себе отчета, Яков приблизился к идущим, замер у самой дорожки. Конвойные настороженно скрестили взгляды, их командир, лейтенант Смерша, черноокий кавказец, отогнал Якова прочь. Но и Филипп заметил его! И, как показалось Якову, встрепенулся. То ли мелькнула надежда на помощь близкого человека, то ли подумалось, что не канет безвестно, сообщит Яшка его матери.

– Эх, братцы! – срывисто заголосил Филипп, оборачиваясь к конвойным. – Зря мы из хутора отступили! И тетка Полина и дед Тихон, и Анна…

– Молчать! Шевелись, сволочуга! – гаркнул рослый широкоскулый солдат, взбадривая предателя нагайкой.

Филипп застонал, согнулся и через силу побежал, мелькая пятками, к которым пристыли рыжие истлевающие листья…

Спустя день пришло неожиданное письмо из Ключевского, помеченное штемпелем военной цензуры. Яков со страхом взглянул на незнакомый почерк. Рывком развернул желтый лист из амбарной книги, исписанный простым карандашом.

«Уважаемый сосед Яков Степанович!

Отвечаю на два твоих письма, какие забрала, но не читала. Стесняюсь раскрывать.

Уже месяц, как нас освободили! И мы не можем нарадоваться. А для тебя новости не слишком хорошие. Еще в декабре отца твоего, Степана Тихоновича, лиходеи перестрели в степу и сразили насмерть пулей. Мать и дед Тишка на подводе уехали из хутора. Был слух, что попали под бомбежку. Семена Шевякина убило, а про твоих родичей никто не знает.

Как прогнали немцев, прибыли офицеры НКВД и арестовали врагов народа. Лидия находится в Шахтах. А она в тягостях, и неизвестно что будет.

Курень ваш мы замкнули, а ставни забили. Двух кур, телочку и сына Федора я взяла к себе, как обещала Лиде. А собаку хожу кормить. Федя за матерью жалкует, и потому исть плохо. День-деньской с ребятами по буграм бардажает. А я за него переживаю, не дай бог, подорвется на мине. Такие случаи бывают. Ну да Федя – пацанчик умный, мы с ним ладим!

Как ты там, Яков Степанович? Скоро ли фрицев разобьете и вернетесь домой? Бабы без вас вянут-пропадают!

На шутке и разреши откланяться.

Напишешь письмо на меня – прочту.

С радостным трудовым приветом от всех хуторян, ударница пятилетки Дагаева Тая».

Яков спрятал задрожавшими руками письмишко в нагрудный карман гимнастерки, неопределенно ответил на вопрос старшины Писаренко, оказавшегося рядом. Он понял все, о чем Таиса лишь намекнула.

Спазм перехватил горло, мешал дышать. Не подавая вида, Яков отошел в сторону, сгреб с окопного бруствера серый лежалый снег. Приложил к воспаленному лбу. Но пламя обиды и боли не унималось в душе – напротив, при мысли о Лидии жгло еще больней. Сколь мал и бессилен человек перед воцарившейся в этом порушенном мире жестокостью! Жизнь идет только в одном направлении, и за содеянное тобой рано или поздно воздается Богом. Но в том-то и дело, что живешь большей частью не по своей, а по чужой, греховной воле…

3

В отличие от беспорядочного исхода донских станиц, обозы кубанцев двигались целенаправленно и гораздо организованней. Их войсковой штаб, покинув Краснодар 29 января, у станицы Медведовской догнал беженские колонны и полицейские части, которыми командовал полковник Тарасенко, носивший также немецкое звание зондерфюрер СС. По прибытии в Таганрог – через Азовское море – походный атаман Иосиф Белый издает приказ о назначении командиром 1-го Кубанского полка войскового старшины Соломахи, которому поручает обеспечить дальнейший путь казаков к Бердянску.

Туда же казаки западных и южных станиц добрались иным, окружным путем. Сначала через Керченский пролив в Крым, главным образом на всевозможных плавсредствах. Помимо этого, на планерах, буксируемых самолетами. Вместимость планеров была невелика, поэтому авиаинструкторы, следившие за посадкой, требовали от беженцев брать с собой скарба поменьше. И каково же было их изумление, когда из поднявшейся в воздух машины слышался поросячий визг или гоготание гусыни, – перегрузка грозила катастрофой над морем, – но кубанские казачки скорей пошли бы на дно, чем расстались с «худобой тай торбой»!

В Бердянске собрались штабы трех казачьих войск: Кубанского, во главе с Белым, Терского – под началом атамана Кулакова и Донского в лице сторонников Духопельникова, окончательно вышедшего из подчинения атамана Павлова. По всему, немцы поощряли раскол донских казаков. Не зря генерал фон Клейст, благоволивший именно к этим атаманам, перевел их штабы в скором времени к себе, в Херсон, чтобы ускорить сбор казаков для формирования особой дивизии вермахта. До беженских обозов им нет дела. Утратил к ним внимание и Белый, в угоду немецким властям сбивший 2-й Кубанский полк под командованием Маловика. Но и этого «батьке» кубанцев показалось мало, он отзывается на нужды командира 1-й кубанской сотни Бондаренко и, сколотив 2-ю сотню, перебрасывает ее на поддержку 17-й армии вермахта, в район Кубанского предмостного укрепления. Такая разворотливостъ и преданность атамана Белого, разумеется, была весьма похвально оценена фон Клейстом. Штабы собирали казачьи отряды в одно воинское соединение, разбросав свои вербовочные пункты по всему Югу Украины.

Шагановы и Звонаревы, отбившись от земляков, добрались до Херсона 7 марта, в день прибытия туда Кубанского войскового штаба. Об этом Тихону Маркянычу сообщил сосед-обозник Микита Волушенко, рожак[11] станицы Крыловской.

– Кажуть, сам Билый явывся со штабом, – проворчал длинноусый старик, концом кнута очищая с сапога грязь. – А ще хужей, яки конячки подобрийше будуть с казаками в германьску армию забыраты. Що воно будэ? И так багато людын загынуло! А як же мы, бижинци? Мабуть, на вулыци помыраты?

Известие повергло Тихона Маркяныча в уныние. Нужно было срочно уезжать дальше, прибиваться к донцам. Звонарев, разделяя опасения попутчика, сдвинул на затылок шапку, вздохнул:

– Согласен. Задерживаться ни к чему. Только бы фельдшера найти! Чтой-то Митрич заплошал. Со вчерашнего утра крошки в рот не взял и трясется, как в лихорадке.

Тихон Маркяныч обеспокоился не на шутку. Проводив хуторянина, он вернулся к своей подводе. Несмотря на возражение снохи, забрал кувшинчик с барсучьим жиром, излечившим его от легочного недуга, и подошел к повозке Звонаревых. Настя и ее дочь толстушка Светка от нечего делать чесали языками с двумя смешливыми молодайками из обоза. Дроздик лежал под тулупом, поджав ноги. Увидев над собой склоненное лицо старого товарища, ворохнулся, щуря глаза:

– Ты чо, Тиша? Зараз я встану…

– Ишь ты, прыткий! Лежи. Оно тольки видимость, а тепла нет. Не греет ишо солнце! От земли – холод… Свалило?

– Дюже свербит у грудях! Не продохну…

– В аккурат моя болесть. Еле вычухался! Вот, с барсука сало. Попьешься – как рукой сымет! Кабы не оно, – лежал бы я на поповом гумне[12], рядом со Степаном. А вишь, окреп! И ты не шуткуй, Герасим, старательно лечись.

– Я согласный, буду, – слабо улыбнулся Дроздик.

В его глазах Тихон Маркяныч поймал непривычно печальное, жалкое выражение, подобное тому, какое бывает у тяжело заболевшей, преданной собачонки, и жалеючи спросил:

– Дюже трясет? Могет, в больницу? Тут – город. Должно, врачи.

– Да обещал Василь фершала. Трошки подождем.

Тихон Маркяныч прикрыл полой тулупа подшитые валенки приятеля, поправил на его голове шапку. И вскоре, заметив Звонарева с рослым молодцом в донском приталенном бешмете, принял незнакомца за фельдшера. Но, как оказалось, хорунжий, троюродный брат Василия, догонял по излечении полк Павлова, в котором воевал и был ранен.

– Подтвердилось! И лошадей реквизируют, и казаков мобилизуют, – взволнованно зачастил Василий Петрович, озираясь и кутая тощую шею шерстяным шарфом. – А еще одна новость: приказано утеснять обозников. Безлошадных беженцев пересаживать на чужие подводы. Так что, Маркяныч, пора сматывать удочки. Отдохнем в каком-нибудь селе. Иначе – пойдем по миру с котомками… Вот он, Илья, свидетель!

– А иде ж фершал? – напомнил Тихон Маркяныч.

– Сбился с ног, город обошел, – никто не обозвался. Кому мы нужны? Даст бог, выхворается Митрич. А нам править на Запорожье.

– К атаману Павлову, – пояснил станичник, сводя черные разлатые брови. – Там его штаб.

– Значится, снова через Днепр? – не без раздражения осведомился Тихон Маркяныч.

– Потянем над берегом на Снигиревку. А далее – на Кривой Рог. Я дорогу знаю, – подхватил Илья. – Дней за пять доберемся. Да и с продуктишками, должно, там легче. Здесь на ораву такую разве настачишься?

Начало марта выдалось на Южной Украине погожим. В полуденные часы уже припекало. В талой синеве трезвонили бубенцы жаворонков. На голощёчинах бугров зазеленела первая кудельная травка. А в балках дружно ворковали ручьи, и бурый кисель дороги, истолченной обозами, был вязок, как клейстер. Ехали, держась обочин, непаханных полос. То и дело встречались белесо-темные горы рудников. Растянутые – вдоль шляха – поселки.

Верст за тридцать до Кривого Рога, в селе Широком, ключевцам пришлось поневоле остановиться. Возница Звонаревых терял последние силы, бредил. К тому же кибитка Василия Петровича нуждалась в срочном ремонте – на ухабах надломилась задняя дуга.

Не тратя времени даром, Тихон Маркяныч сменил тулуп на черное суконное пальто и такую же широкополую шляпу, которые сторговал за полведра кукурузы на бердянской толкучке. Одежда чудесно преобразила старика! Илья, помогавший Звонареву ремонтировать подводу, похвалил:

– Тебя, дедушка, не узнать! У нас на улице, в Новочеркасске, профессор жил. Копия его!

– И мы не лаптем борщи хлебали! – горделиво повернул голову Тихон Маркяныч и, разгладив пятерней бороду, пошел искать поблизости временное пристанище.

Улица с двумя рядами низких беленых хат под камышовыми и черепичными крышами млела в солнечном мареве. От ветвей рослых яблонь и вишен косо падали тени, изламываясь на каменных заборах. Вдоль них и ступал Тихон Маркяныч, выискивая места посуше.

Не без самодовольства и важности обратился старый казак к одним хозяевам, другим, – и везде наотрез отказали, бесцеремонно выпроводили за ворота. Именно это возмутило больше всего! «Салоеды чертовы! Жадобы! – гневался Тихон Маркяныч, идя от двора ко двору. – Хучь бы спросили, откель мы. Что надоть… А ну, полтора месяца в дороге! Немытые. На сухом пайке. Хучь бы в баню пригласили. Ни-ни! Хохол он и есть хохол, огурцом зарежется! А не отдаст…»

За дощатым забором, по двору важно сновал старый индюк, разложив хвост, разбойно неся свой зубчатый красный гребешок. Залюбовавшись на его пестрое оперение, Тихон Маркяныч затарабанил в калитку. Из хаты медленно вышел детина в черной полицейской форме, стриженный «под горшок». Увидев Тихона Маркяныча, он вдруг изумленно вскинул брови, ухмыльнулся:

– Оце добре! До мэнэ, пан раввин? Свиткиля?

– Да я не один, мил-человек, мы туточко с земляками. Пустишь переночевать?

– А як же! Треба прывитатыся…

И не успел Тихон Маркяныч опомниться, как дюжий полицай сгреб его за бороду, развернул к себе спиной и, сбив шляпу на землю, прямиком повел к сараюшке:

– Бреши, бреши… А я бачу, що ты – жид! И наряд жидовськый. Добрыдэнь, пан жид!

– Я – донской казак! Куда ведешь, ирод! – кричал старик, все быстрей перебирая ногами, не в силах вырваться из цепких лап.

С разгону влетев в сенник и окунувшись в духмяный ворох, Тихон Маркяныч во гневе вскочил, отплевываясь и выдергивая из бороды колкие устюки. Не жалея кулаков, попробовал было высадить дверь. Но спущенный с цепи кобель с такой яростью стал лаять и метаться вдоль деревянной темницы, что от попытки освободиться пришлось отказаться. Угрозы заточенного в неволю старика, что «наши казаки зараз наскочат, выгладят ваши задницы шашками», тоже не помогли. И бог весть, чем бы все обернулось, если бы не отыскал Тихона Маркяныча попутчик. Форма донского офицера возымела действие на пьяного полицая. Он проверил удостоверение хорунжего, «маршбефель», дорожный пропуск беженцев, и нехотя распрощался со старым казаком, принятым за еврейского священника.

С превеликим трудом напросились на ночлег к одинокой хозяйке. Степенная и рассудительная, с двумя платками на голове («щоб воши нэ завылыся»), она отвела скитальцам прихожую, где были стол с лавкой, худая кровать, а за плетневой загородкой хрюкал подсвинок. Вонь свиного закута пересиливала все иные запахи. Но в хате топилась печь – и этого было вполне достаточно.

Деда Дроздика положили на кровать. Остальные постелили на полу обветшалые одежины. Предположение Ильи не оправдалось, с продуктами здесь было так же худо-бедно, как и повсюду. Рабочим рудников отпускали хлеб, что при советской власти, по карточкам. Но ключевцам повезло! Тетка Гашка, всплакнув о сыне, угнанном в Германию на работы, накормила скитальцев кондером, – пшенным супом, заправленным салом и лучком. Бабы, сомлев от сытости, тут же уснули. А казаки полночи курили. Перетолковали и решили поутру заняться тщательным ремонтом подвод, который не раз откладывали.

Но снова все переиначилось.

Ключевской балагур, дед Дроздик, умер поздним утром, когда уже совсем рассвело, и его земляки были на ногах. Вдруг вскинулся на локтях, всхрапнул и упал на спину, выгибаясь в предсмертной судороге. К нему бросилась Полина Васильевна, тревожно всмотрелась в бездыханное тело, в остановившиеся, запавшие глаза. Набежали со двора казаки, а Светка, наоборот, в испуге метнулась прочь.

Хозяйка настоятельно потребовала – от греха подальше – увезти покойника. И донцы не заставили ждать. В середине дня были уже верстах в трех от села. Светка, дочь Звонаревых, приметила кладбище, которое указывала им тетка Гашка. Свернули со шляха и по косогору поднялись к православным крестам.

Место для могилы выбрали удачное – близ куста сирени, в крупных узластых почках. Илья и Василий Петрович копали по очереди, а Тихон Маркяныч, сгорбившись, стоял у домовины односума, в скорбном молчании. Бабы на подводах не бездельничали: Настасья о чем-то спорила с дочкой-привередой, а Полина Васильевна на ярком солнце штопала чулки. И это безразличие попутчиков, быстро смирившихся с кончиной хуторянина, полнило Тихона Маркяныча обидой. По его щекам, по бороде изредка проблескивали слезинки.

– Не соборовали тобе, ни в церкви не отпели, – сокрушенно произнес Тихон Маркяныч, скользнув взглядом по лицу покойника, тронутому тленной белизной, непривычно торжественному и строгому. – Вот ляжешь, баламут, на чужбине. Один-одинешенек. И прибирать тута некому!

Вскоре мертвого, как куклу, завернули в брезент, обвязали веревкой и за концы ее опустили на дно глинистой ямы. Поспешно завалили могилу влажным суглинком, обозначили холмик. С восточной стороны воткнул Тихон Маркяныч собственноручно сбитый из дубовых жердин крест.

Все свершилось так буднично просто, без причитаний и крика, что Тихону Маркянычу стало не по себе. Он сдернул с головы шапку, с трудом опустился на колени.

– Прощевай, дружочек мой жалкий… Прости за обиды… Хочь и буровил ты много, а все одно – родная душенька…

Встав, старик нахлобучил трясущейся рукой свою закошлатившуюся ушанку, попросил Илью свернуть цигарочку. Тот принялся за дело и, желая приободрить, рассудительно заметил:

– Эх, дедушка, поганое это дело – хоронить… Старому оно и положено к богу переселяться. А когда парубков безусых штабелями в одной траншее засыпают – вот где жуть! Скольких казаков красноармейцы под Чалтырем и Ростовом положили! Мы в конном строю, с шашками, а нас шрапнелью и минами кроют!

– Не большевики их положили, а те, кто на гибель послал! – неожиданно обозлился Василий Петрович. – Командиры ваши! Шкуры!

– Пустое говоришь! Нас сам атаман Павлов вел! Первым в атаку лез. И полегли казаченьки не зазря, – за землю родную…

Тем же путем, по упругому скату, выехали на большую дорогу. С возвышения далеко виднелась ее извилистая полоса, пропадающая на вершине лесного увала. Весенний украинский простор, холмистое подстепье напоминали Донщину. Тихон Маркяныч жадно смотрел по сторонам, с грустью размышляя о том, что многие хуторяне больше не вернутся в Ключевской, – одни погибли, другие вынуждены его навсегда покинуть, третьи нашли края лучше. Чья земля станет для них с Полиной вечным приютом?

Проводив глазами прополохнувшую стайку скворцов, Полина Васильевна, ехавшая под солнышком распокрытая, прищурилась и, точно угадав думки свекра, взволнованно заговорила:

– Чи потеплело уже у нас? Так бы и побежала домой, птахой полетела! До того душа по Яше истосковалась – невмоготу! Да и Федечка даве приснился… Нет на нас с вами, папа, никакой вины. Давайте возвертаться. Может, и обойдется. Загинем мы без дома!

– Куды? Мы же – кровные вороги советским товарищам. Наш курень зараз – на колесах. Бог даст, развернутся немцы, отгонят Красную Армию. Развернемся – и поедем на хутор! А нет, глядишь, Павлуша нас разыщет. С ним не пропадем! И ты, Полюшка, напрасно не тоскуй…

Сноха ничего не ответила. Невольно поддаваясь ее настроению, Тихон Маркяныч тоже снял шапку, подставил голову мягкому ветерку.

– У нас, должно, дюжей распогодилось! И бузлики[13] проклюнулись, и скворцов полные сады. Наша земелька на тепло отзывчивая! Такой нигде нема…

4

Брезжило в памяти светлое воспоминание: вдвоем с мамой приехали они на поезде в Пятигорск, где временно служил отец. Запомнились Фаине, семилетней девчушке, громадины гор, достающих до неба, множество цветников, толпы гуляющих, необыкновенно красивые наряды тетенек, говоривших доброжелательно и весело. Вода, которой лечились курортники, ей ужасно не понравилась. Поэтому и слово «курортники», услышанное от мамы, представлялось каким-то колючим. Еще осталось в памяти, как на обратном пути, на вокзале в Невинномысской, впервые лакомилась обрезками медовых сот, источающих аромат разнотравья, а в широкой бороде продавца, запутавшись, жужжала пчела…

На этот раз Фаина добиралась до Пятигорска в кабине полуторки, везущей подарки ставропольских швейников – простыни и пижамы. Доехали за день. В подножии Машука, где размещался в двухэтажных зданиях бывшего санатория эвакогоспиталь, во всю цвели абрикосы и алыча, и было не по-апрельски жарко. С чемоданчиком в руке вошла Фаина в приемную начальника госпиталя. Подуставшая к вечеру секретарша, томная дама с золотыми серьгами, расспросив, отослала культсотрудницу к замполиту Перепеченову. Кабинет капитана находился по соседству. Фаина постучала в дверь, за которой слышался приглушенный разговор.

– Войдите! – раздраженно отозвался баритон.

В небольшой комнате, высвеченной лучами, скучал, откинувшись на спинку кресла, брюнет в летчицком кителе. Напротив его стола, на краешке дивана, сидела, нервно комкая в руке кружевной платочек, стройная медичка в подсиненном халатике. Не скрывая досады на своем припудренном лице, она отвела глаза, блеснувшие слезами, к окну и сделала вид, что следит за перепархивающими по ветке кизила синицами.

Капитан, по всему, был большим ценителем женщин. Узнав, что Фаина командирована в подшефный госпиталь крайкомом комсомола для организации досуга пациентов, растаял в улыбке:

– Как своевременно! У нас дело с отдыхом явно хромает. Скука и однообразное, понимаете, течение лечебного процесса. А надо ковать кадры для фронта! Люди после тяжелых ранений, операций. Им чего хочется? Отдыха, музыки. Потанцевать с красивой девушкой. Жизнь есть жизнь… э-э…

– Фаина Станиславовна.

– Прекрасное имя-отчество! Да, Фаиночка, людей нужно воодушевлять.

– Мне выйти или остаться? – вдруг порывисто встала медичка, поворачивая голову к замполиту.

– Разумеется, вы свободны, – ответил тот подчеркнуто официальным тоном.

– Я зайду к вам позже, – обернулась у двери полногрудая блондинка, медля и пряча под чепчик выбившуюся прядь.

– Я занят!

– Вы же освободитесь, надеюсь…

– Нина Андреевна, не заставляйте повышать голос, – насмешливо бросил капитан, подморгнув Фаине, как бы ища дружеского понимания.

– Прошу извинения, Игорь Анатольевич, – с напускной вежливостью выпалила уходящая и громко захлопнула дверь.

Красавец замполит пожал плечами.

– Как говорится, шерше ля фам. Наша главная медсестра. Всего лишь. Но с большими претензиями… Уверен, что у вас другой характер.

– Почему? – не без иронии спросила Фаина.

– По взгляду видно. Знаете, Фаиночка, есть такая наука – фи… физиогномика. По чертам лица определяется характер человека, его умственные способности и так далее. Я, знаете ли, хлебнул войны. Был политруком в эскадрилье, провожал героев в полеты… Но не будем об этом! А вы, Фаиночка, сохранили утонченность… э-э… нежный облик.

– Какой вы провидец, товарищ капитан, – съязвила Фаина. – Комплиментщик! Так вот… Сначала я занималась подпольной работой. В городе. А затем находилась в сельской местности с партизанской группой. И не провожала героев в полеты, а выполняла задания. Награждена медалью «За боевые заслуги».

– Интересно!

– Товарищ капитан, к путевке приложена моя характеристика. А сейчас, если можно, поселите меня и решите вопрос с питанием.

– Увы, все койки заполнены. Но для вас… Найдем! Беру под личное покровительство, так сказать… И вообще, отношусь к культуре положительно! Поэтому не хочу командовать вами, а наоборот, буду всегда рад посоветоваться. В нашем деле что главное? Совместные усилия, контакт. Зажигает тот, кто сам горит!

В сопровождении политрука за неполный час Фаина успела закусить в столовой, оформить документы у кадровика, осмотреть будущее «поле боя», как выразился капитан, – клуб, библиотеку, бильярдную, – и отнести свои пожитки в отведенную ей комнатушку.

В этот вечер, согласно графику, в госпитале были танцы. Почти летняя теплынь, едва скрылось солнце, сменилась влажной прохладой. От клумб несло ароматом гиацинтов. Танцплощадка, пятачок цементированного двора, слабо освещалась электрической лампочкой. Фаина, увидев офицеров в мундирах, группу выздоравливающих в отутюженных пижамах, отдельно – стайку городских девушек и курортниц, замедлила шаг, ощутив легкое волнение. Под пристальными взглядами мужчин прошла к пареньку баянисту.

– Заведующая клубом Фаина Гулимовская.

– Виталик, – представился смущенный музыкант.

– Хотелось бы узнать репертуар.

– Что просят, то играю.

– Где учился? С нотной грамотой знаком?

– Два года трубил в духовом оркестре.

– А почему такой кислый? Веселей будь! С чего обычно начинаешь?

– Танго «Осень».

– Не пойдет! Марш из комедии «Веселые ребята» знаешь?

– Подберу.

– Начнем с него. Среди пациентов есть поющие?

– Один туркмен надоел романсами.

– Наша задача вовлечь в самодеятельность как можно больше пациентов. До сколька часов танцы?

– До девяти. Всего час.

– Приготовься.

Фаина, в вишневом шерстяном платье с белым воротничком, в белых же туфельках, которыми была премирована ко Дню Красной Армии, тряхнув головой, энергично объявила:

– Уважаемые товарищи красноармейцы! Разрешите приветствовать вас и познакомиться. Я приступила к обязанностям заведующей клубом. Прошу записываться в кружки: музыкальный, драматический…

– А вы замужем? – при первой же заминке спросил стоящий вблизи щеголеватый майор.

По танцплощадке пронесся веселый гул.

– А как звать? – выкрикнул кто-то из задних рядов.

– Меня зовут Фаиной Станиславовной. Я не люблю фамильярностей и чрезмерного любопытства. Давайте уважать друг друга, – делая шаг вперед, потребовала Фаина. – Для начала споем песню, поднимающую настроение!

Виталик плохо владел баяном, но растягивал мехи изо всех сил, и публика мало-помалу затянула вслед за Фаиной марш Дунаевского, а закончила его таким жизнерадостным хоровым раскатом, что в окна стали выглядывать пациенты и сотрудники. Госпитальные повесы наперебой приглашали Фаину танцевать, назначали свидания. Особенно приударяли двое: лысоватый казачий майор в штанах с лампасами, балагур с железными руками, тяжело охватывающими талию, и курносый весельчак танкист Костя, отмеченный шрамом на щеке.

Под конец явился и замполит.

– Прошу впредь не забывать, что вы, уважаемая, на рабочем месте, – ревниво заметил Перепеченов, когда отвергнутые ухажеры разбрелись после танцев по своим палатам, а счастливцы уединились с подругами.

– Вы же сами говорили, что люди отвыкли от мирной жизни. Что им хочется потанцевать, отвлечься…

– Да! А у вас другая задача, комсомолка Гулимовская! Не развлекать лично, а отдых организовать! И потом… В госпитале далеко не здоровые красноармейцы. Им нужен покой. А вы устроили коллективное пение! Навредили лечебному процессу! Одно дело танцы под баян, другое – дикий хор мужиков.

– Вы не кричите, товарищ капитан, я не глухая, – попросила Фаина, ежась от ветерка. – Зато я со многими познакомилась и набрала участников драмкружка.

Круговорот госпитальной жизни, амурные приключения так захватили Фаину, так увлекли, что она путалась в числах, живя текущим днем, не строила никакие дальние планы.

С ума сводил пятигорский май: в густой кипени садиков и подгорного леса, с зеленым сквозящим дымом кустарников, заволакивающим склоны Машука вплоть до гололобой вершины; с буровато-синими скалами пятиглавого Бештау вдалеке, также убранного зеленью и белоцветьем дикого леса у подошвы; с щебетаньем птиц и влекущей, распахнуто просветленной панорамой Кавказского хребта, сверкающего пиками ледников. Особенно волновал этот великий горный простор утрами, когда тесная цепь исполинов, теряясь на горизонте, вставала в боковом освещении, а справа, из сизовато-голубой дымки выплывал чудесный двухпарусник – Эльбрус, ярко сияя серебром озаренных снегов.

Первое впечатление Фаины оказалось верным: замполит, как и подобает волоките, не лез напролом, а чередовал дни командирской строгости с вечерами задушевных признаний. «Мне, конечно, лестно слышать ваши теплые слова, – непреклонно прерывала Фаина капитана. – Но мы с вами, Игорь Анатольевич, должны служить образцом поведения. Верно? Вы – замполит госпиталя. А я – член крайкома комсомола. Притом вы женаты. Вас ждут дома». – «Причем здесь это… И наша принадлежность к политическим организациям не помеха в отношениях. Мы молоды, жаждем жизни. Почему не хотите, чтобы я пришел к вам? Я достал бутылку настоящего ахашени!» – «Давайте не забывать, что идет война. Вы читаете произведения товарища Сталина?» – «По возможности, читаю. Вы ведете себя некрасиво, Фаина!» Оставаясь одна и вспоминая подобные разговоры, Фаина смеялась от души, ей нравилось дурачить привязчивого донжуана.

Зато Нина Андреевна, с которой столкнулась в первый день приезда, отставная подруга капитана, невзлюбила Фаину с упорством истерички, у которой похитили последнюю страсть. И под всякими предлогами, даже после работы, занимала медсестер и санитарок, срывая репетиции. Фаина не упускала случая схватиться с недоброжелательницей на планерках, доказывая необходимость привлечения в кружки сотрудниц. Но начальник госпиталя, желчный скрытный увалень, ночи напролет игравший с богатыми курортниками в преферанс, отмахивался. Вслед за своим замполитом твердил что «главное – ковать для фронта здоровые кадры».

Между тем клубная работа, полная мелких и больших забот, обязанностей и проблем, постепенно теряла новизну и первоначальную привлекательность. Поднадоели и поклонники, с которыми Фаина неукоснительно держалась на дистанции. Курносый танкист Костя подносил то охапки сирени, то букетик лесных ландышей. Петр Петрович, казак, угощал шоколадками и настойчиво заманивал девушку «на бугор» погулять; военврач Анисимов, сутулый верзила в очках, с открытой детской улыбкой, посвящал ей стишки; туркмен Махмуд донимал жутким, гортанным пением романса «Я встретил вас…»; полковник Двоскин, холодный эстет, приноровился обольщать Фаину пикантными историями из жизни знаменитых людей, не стесняясь интимных подробностей, и не уставал повторять, что истинное наслаждение девушка может испытать только с опытным мужчиной…

И все же на душе было светло, жилось безоглядно, и только ночами врывалась в сны боль пережитого: то попадала в немецкое окружение и грозила неизбежная гибель, то куда-то исчезал Яков, и она искала его на поле боя, в ужасе убегая от взрывов, то горел дом Шагановых, и с печальными глазами взирала на него Лидия… Просыпаясь с колотящимся сердцем, Фаина не сразу осознавала, что ничего не грозит: она – в мирном городе, и голос соловья под горой, в зарослях сирени, сулит добрый рассвет…

На одном из танцевальных вечеров Фаина случайно поймала взгляд недавно прибывшего пациента, высоколобого мужчины средних лет, – и точно разряд ударил, прошел по всему телу! Попыталась отвлечься, но душа неподвластно сжалась, предчувствуя что-то. Избегая смотреть в ту сторону, где сидел незнакомец, Фаина абсолютно точно знала, что и он по-прежнему не спускает с нее сосредоточенно-заинтересованных глаз. Вблизи они оказались зелеными, редкой притягательной силы.

– Позвольте пригласить, – подойдя, улыбнулся кавалер (Фаина оценила его дорогой костюм, сорочку и со вкусом подобранный галстук). – Или вы заняты?

– Нет, я просто на рабочем месте, – вздохнула Фаина, справившись с неожиданным волнением.

– Но вообще-то вы танцуете? – оживился мужчина. – Может, в качестве исключения?

– Извините, не положено, – объяснила Фаина, исподволь подумав, что с такой властной непринужденностью может держаться лишь человек, не привыкший, чтобы ему отказывали.

– Не сочтите за блажь, но… Я хотел бы потанцевать именно с вами. Если не здесь, то в другом месте. Ресторан открыт допоздна.

– Не знаю. Я не одета, как надо… – смешалась Фаина, хотя на ней было лучшее белое платье, купленное на вещевом рынке.

– Вы выглядите необыкновенно эффектно! Поверьте… – глубоким голосом признался навязчивый ухажер и прибавил: – Буду ждать до тех пор, пока освободитесь!

В паузах между танцами декламировали стихи Симонова, Исаковского, Щипачева, – любовную лирику. И Фаина привычно суфлировала молоденьким медсестрам и старшеклассницам. Неожиданно явился, почти прибежал Перепеченов, с беспокойной гримасой на пунцовом лице.

– К вам подходил Сысоев. Мне сообщили…

– А кто это? – удивилась Фаина.

– Да вон же! У двери. В светлом костюме… – скосив глаза, прошептал замполит. – Он из Кремля! Делал какие-то замечания?

– Приглашал танцевать, но вы же не разрешаете.

– Я такого не говорил! Сейчас же пойдите и пригласите его, – рассерженно приказал капитан. – Быс-стрее…

– А уж это – мое личное дело! – заупрямилась вдруг Фаина. – И прошу не вмешиваться!

Капитан виновато осклабился и тут же исчез от греха подальше.

…После второго фужера шампанского, сладко захмелев и чувствуя свою возрастающую власть над мужчиной, Фаина не без сомнения спросила:

– Вы правда из Москвы? И большой начальник?

– Ну это – преувеличение. Хотя телефон с гербом есть.

– А мне не приходилось бывать в столице. Мечтаю погулять по Красной площади! Услышать Лемешева, увидеть балет Большого театра… Что я несу? Не обращайте внимания, Роман Ильич! Но мне ужасно весело!

– Через два дня я могу вас взять с собой. В ЦК комсомола у меня связи. Устрою.

– Так сразу?

– Да! Как подобает мужчине, – твердо ответил Сысоев на ироничный вопрос Фаины.

– А почему бы и нет? Люблю риск… А теперь давайте танцевать! Вы же меня пригласили в ресторан, чтобы танцевать… Послушайте, вам нравятся оперетты? Раньше терпеть не могла! А сейчас мелодии сами лезут в голову… Вы меня не слушайте… Такое редко бывает… А в Москву меня никто не отпустит. Или вы – волшебник?

Роман Ильич, не отводя мерцающих глаз, молча пригубил вина и улыбнулся.

– Иногда бываю!

На открытой веранде кружились пары. Среди посетителей преобладали офицеры и принаряженные дамы, курортницы. Трио музыкантов – пианист, барабанщик и контрабасист – играли репертуар Козина, аккомпанировали немолодой певице, с коршунячьим носом и огромными черными глазами, ошеломляющей публику низкими, почти баритонными нотами. У Фаины путались мысли, и временами она пугливо озиралась, как бы убеждаясь, что все это происходит на самом деле, а не во сне. Роман Ильич отменно водил ее в танце, предупреждая малейшие движения. И необъяснимое желание быть покорной его рукам, ласковым и влекущим, возникло исподволь…

5

Неудачи на африканском театре военных действий, потеря Южной России, вольнодумство прежде покорных союзников и множество иных, менее значимых причин заставили руководство Третьего рейха искать резервы для укрепления армии и успешного ведения «тотальной» войны. Только в марте, спустя три месяца после того, как власовский комитет заявил о формировании Русской освободительной армии (РОА), отдел пропаганды верховного командования вермахта заинтересованно отнесся к генералу-перебежчику, открыв в берлинском предместье Дабендорф школу пропагандистов. Тогда же вспомнили и о Павле Шаганове, уволенном из абвера. Капитан отдела пропаганды Штрикфельдт пригласил «эксперта по казачеству» к себе и поручил проинспектировать обучение в школе. Он же передал Павлу Тихоновичу просьбу атамана Краснова приехать в Далевиц, к нему на виллу, для важного разговора.

Черный «штейер» домчал по лесному шоссе к барачному городку школы, который раньше предназначался для содержания пленных французов. С трех сторон лагерь окопали рвами, где, вероятно, укрывались от участившихся авианалетов. Ряды казарменных строений разделял просторный плац, запруженный курсантами в этот утренний час. Охранники проводили Павла Тихоновича к дирекции школы, но он не спешил встречаться с командованием, похаживал, толкался среди курсантов, которые свысока поглядывали на его цивильный костюм и шляпу. Все они носили немецкую униформу, с шевронами на правом рукаве – «РОА». С радостью слушал Павел Тихонович русскую речь, южный казачий говор. Чуть в стороне, на футбольном поле, голые до пояса парни гоняли мяч, крича и по-мальчишески споря. Утро было росистым и прохладным, и футболисты норовили держаться не в тени, падающей от ближних сосен, а на солнце. Фигура и лицо одного из них показались Павлу знакомыми, он пригляделся, пройдя к воротам, и узнал Иванницу. Кубанец носился за мячом как угорелый, ничего не замечая в азарте! Его черный влажный чуб бился крылом, в глубокой ложбинке спины блестел пот. Призывный окрик Петр воспринял с недовольством. Но, оказавшись у бровки поля, узнав есаула, заморгал от изумления:

– Ты? Откуда бог принес? Рад видеть, Павел Тихонович!

– Взаимно! Прислали вот разведать, как воюете.

– Ты в аккурат успел. Меня как раз выпустили. На днях уезжаю со взводом казаков в Милау.

– А кто же направил?

– Большой человек! Полковник Графф. Из Главного управления пропаганды Восточного фронта. Приглашал нас в свое имение, три дня отъедались и пиво, как кони, пили!

– Гм, подобрели немцы, – заметил Павел Тихонович, пытливо глядя на бывшего начальника кубанской канцелярии.

– Подобре-ели, – протянул Петр, беря со скамьи свой френч и неторопливо надевая его. – Видно, кочет жареный клюнул!

– Что здесь Сюсюкин вытворил?

– Ты же его знаешь. Авантюрист первой руки. На лекции обвинил преподавателя в восхвалении большевизма и увел с собой четверых земляков. Большинство донцов возмутилось, войсковой старшина Красовский хотел примирить. Дошло до того, что всем приказали сдать личное оружие. Ну, Сюсюкин с досады накатал рапорт и махнул в Милау. Теперь и нас туда перебрасывают. Фон Паннвиц будет дивизию сколачивать.

– В Ставрополе я с ним встречался. Вместе в корпус Фельми выезжали. Отличный кавалерист, да и человек надежный.

– Набегали недавно сюда Белый и Духопельников. Хвалились, что принимал их сам Геббельс. Дескать, заручились поддержкой. А как же атаман Павлов? В отставку?

– Они наговаривают, а ты веришь! Павлов – законный Походный атаман, и все должны с ним считаться!

– Полагаю, не зря эти полковнички к Геббельсу рванули. До смерти их Донсков напугал!

– Ты о чем? – не без удивления отнесся Павел к замечанию кубанца, разом представив облик норовистого «певца Второго Сполоха».

– Случилось это еще в начале апреля. Так я от донцов слышал. В Херсоне Белый и Духопельников казаков вербуют в свои полки, а Павлов со штабом – в Запорожье, да и представителей по округе раскидал. Собрал атаман всего сотню-другую, беженцев подтянул к себе. А у полковников – целое войско! Вот и стало Донскову обидно. Начал Павлова настропалять: давай, мол, отщепенца Духопельникова арестуем и суд наведем. Тот сгоряча и послал сотника с конвоем в Херсон. Да по дороге, растяпы, взяли к себе в машину одного есаула. Обо всем разболтали ему. Приехали в Херсон, расквартировались. А ночью всех арестовали! Тот есаул донес. Баял лично Духопельников, что генерал Клейст приказал Донскова расстрелять, но не успели. Спас генерал Кайпер, которого уговорил Павлов вступиться за своего посланца! И пришлось Донскову ноги уносить…

– Ты зря скалишься, – нахмурился Павел Тихонович, доставая портсигар. – Ежели решился Павлов на такой поступок, значит, не было выхода. Твой атаман Белый не лучше Духопельникова.

Мощный сигнал электрозвонка позвал курсантов в учебные бараки. Огромная людская масса колыхнулась, растеклась на ручейки. Иванница, уговорившись о встрече двумя часами позже, побежал на стрельбище. Павел Тихонович направился к центру лагеря, щурясь от поднявшегося солнца. Становилось жарко. И душистей веяло хвоей, дышалось легко, как в детстве. А нагретые камни и песок плаца, утоптанный сотнями подошв навакшенных сапог, издавали какой-то неповторимый армейский запах. От железнодорожной станции донесся сигнал паровоза, и вскоре долетел с ветром душок сажи, – вспомнились слова Штрикфельдта, что отсюда можно добраться паровозом до Александрплац, привокзальной площади столицы…

– С ознакомительным визитом? Милости прошу! – приветствовал есаула начальник школы, генерал Благовещенский. На черте пятидесятилетия выглядел он вполне молодцевато, хотя в движениях улавливалась намеренная медлительность, присущая людям с чрезмерным чувством достоинства.

Они с первого взгляда не понравились друг другу. Перед поездкой Павел Тихонович ознакомился с биографией генерала. Оказалось, в Гражданскую войну этот потомственный дворянин переметнулся к красным, вступил в ВКП(б), дослужился до звания генерал-майора. Но, попав в немецкий плен, отрекся от коммунистов, легко предал и во второй раз. И затаенная неприязнь к иуде, видимо, помешала Павлу найти верный тон в разговоре. Генерал отвечал на вопросы со снисходительностью старшего по званию.

– Мы отвергаем любые сепаратистские поползновения, – рокотал баритон бывшего начальника советского военно-морского училища. – Да, отвергаем! Наша армия, РОА, должна быть монолитной, как гранит. Двести казаков – шестая часть штатного состава школы. Казачество – создание русского народа, его производное, если хотите… Ваши полки сражались за веру и царя, то есть за державу! И курсанты-казаки вольются в нашу армию. Мы согласны принять общее командование.

– Об этом вас никто не просит, – перебил Павел Тихонович, с вызовом глядя в водянистые глаза генерала. – Есть другое мнение. В частности, атамана Краснова. Это имя, надеюсь, вам знакомо?

– Разумеется. Краснов – архаика!

– Смотря для кого, – не согласился есаул, сдерживая волнение. – Для меня и тысяч казаков он – авторитет. А вы, Иван Алексеевич, если не ошибаюсь, из дворян. Хотя и были коммунистом… И вам сложно понять, что пути казачества и России разошлись именно в Гражданскую войну. Кстати, тогда мы были с вами врагами… Пусть красные рассеяли по миру моих братьев. Но полумиллионную казачью армию мы собрать в состоянии. И вместе с вермахтом отвоевать свою землю!

Генерал откинулся на спинку кресла, багроволицый, с нависшими на глаза седыми бровями, кривя узкие губы в усмешке:

– Наслышан, наслышан… Отдельное государство. Свое правительство, армия… Господин донской казак! Идет мировая война, бьются титаны, а вы лелеете надежду на маленькое сказочное царство. Это же – иллюзия! Мы – винтики гигантского механизма истории, вращаемся не сами по себе, а так, как угодно судьбе! Поэтому все должны собраться под знамя генерала Власова и свергнуть сталинский режим. А уж затем о национальных интересах думать…

– Перед Главным управлением пропаганды я буду ходатайствовать о переводе казаков в дивизию Паннвица. По нашим убеждениям, казакам у вас делать нечего, – заключил Павел, вновь обретая спокойствие и понижая голос. – Мне необходимо побывать на занятиях, встретиться с уроженцами хуторов и станиц. Соблаговолите, господин Благовещенский, дать соответствующее распоряжение.

– После занятий – пожалуйста. А срывать учебу не стану. И потом… Мы готовим пропагандистов для работы в лагерях военнопленных, для вербовки бойцов РОА. Использовать наших выпускников в качестве рубак нецелесообразно. Я против направления их в Милау. Категорически против! Впрочем, вы плохо меня понимаете… Вам покажут школу. Можете быть здесь хоть до вечера. Но попрошу, есаул, не разлагать курсантов бредовыми идеями о самостийности казачества!

– Слушаюсь, господин генерал, – встав, по уставу ответил Павел, и улыбнулся, подумав, что верней было бы обратиться «товарищ генерал».

Инспектор Управления пропаганды осмотрел жилые бараки, пообедал в столовой, побывал на занятиях (угодил к преподавателю Сафронову на урок «История большевизма», с кем схлестнулся Сюсюкин), побеседовал с курсантами. Напускной пафос и неведение царили в школе пропагандистов. Почему-то все они были убеждены, что Красная Армия скоро будет разгромлена. «Вот где настоящие иллюзии, – с грустью вспомнил Павел Тихонович слова генерала. – Войне и конца не видно!»

В редакции школьной газеты «Доброволец», несмотря на то, что был день, трое сотрудников резались за столом в преферанс. Оказавшийся среди них редактор, Георгий Эрастов, как и подобает грузинскому аристократу, учтиво побеседовал с гостем, не выпуская карт из рук.

Иванница ожидал у флагштока, на котором плескались два флага – нацистский и российский триколор. К машине шли вдоль плаца, на котором батальон курсантов занимался строевой подготовкой, выполняя приказы выхоленного командира в форме летчика. Кубанец говорил о будущей службе в казачьем формировании, а Павел Тихонович негаданно вспомнил о поездке на родину, о погибшем брате…

Чугунная решетка ограды пряталась в лозах и цветах шпалерных роз, и лишь сквозь калитку просматривался двор с декоративными клумбами, лужайкой и небольшим палисадником, дорожка к каменному зданию с мансардой, перильце и ступени. Павел потряс шнур звонка, и к нему вышла средних лет фрау, в накрахмаленном чепце и фартуке, внимательно выслушала гостя и неторопливо, покачивая бедрами, повела к крыльцу…

Петр Николаевич встретил есаула Шаганова в передней комнате, с открытым окном, за которым посвистывали птицы, – и Павлу бросилась в глаза его высокая, сутулая фигура, дряблая кожа лица и предплечий, обвисшая на узких плечах отутюженная клетчатая сорочка. Щуря светлые подслеповатые глаза в глубоких складках век, Краснов сдержанным движением протянул свою тяжелую ладонь, четким глуховатым голосом произнес:

– Ждал с нетерпением. Николай Александрович Химпель сообщил мне, что вы недавно вернулись с родины.

– Я был отозван, ваше превосходительство.

– Неважно! Главное, вы там побывали и видели собственными глазами то, что происходит. Извините, есаул, запамятовал ваше имя-отчество.

– Павел Тихонович.

– Пройдемте в мой кабинет.

Хозяин повернул направо, к обитой желтым дерматином толстой двери. В светлом писательском кабинете, со стеллажами и полками, с большим письменным столом, на котором маячила зеленым абажуром лампа, и рядом со стопой книг лежали газеты, ощущалась творческая атмосфера. Открытая стена пестрела картой мира, с отмеченными синим и красным карандашами стрелками вдоль линии Восточного фронта. Петр Николаевич указал рукой на стул старинной венской работы.

– Прошу. И без лишних церемоний.

А сам опустился в высокое кресло, поднял голову, и Павел не без грусти отметил, что за минувшие годы Краснов сдал – сухощавей стала фигура, по-стариковски сузилось лицо, с отверделым ртом и остро торчащими скулами. Но и от наблюдательного литератора не ускользнул цепкий взгляд гостя!

– Увы, не в мои лета вести «лаву»! Силы не беспредельны. Но сдаваться старости я не намерен! Так что, Павел Тихонович, рассказывайте. Вам приходилось видеться с Павловым?

– Да, неоднократно. Мы выезжали на фронт.

– Что же казаки? Надеюсь, не дрогнули?

– Время, Петр Николаевич, будто назад повернуло! В феврале только за Новочеркасск билось около пяти тысяч донцов! Сотни атамана Павлова атаковали красную пехоту и опрокинули.

– Колоссально! Мы, казаки, иначе и не можем… – Краснов заволновался, взял со стола и прикрыл повлажневшие глаза пенсне. – Да, неистребимо у нас чувство борьбы и свободы… Значит, это правда. Мне докладывали, но вы-то сами оттуда. Воевали?

– Так точно. Удалось побывать в боях на Ставропольщине и в предгорьях вместе с терцами.

– Терцы – наши кровные братья. И это хорошо, что донцы, терцы и кубанцы вместе. Вот только Глазков со своим «Казачьим национально-освободительным движением» смуту вносит. Крайний национализм нам так же вреден, как любому другому народу. Вы не казакиец?

– Был им. Теперь окончательно перебрался из Праги в Берлин. И считаю вас, ваше превосходительство, лидером всего казачества!

– Спасибо, что помните старые заслуги. Но душа тревожится о сегодняшнем дне. Много беженцев? Как относятся к ним немцы? Что Сюсюкин? Он был у меня в прошлом году.

Почти час длилась беседа. И, к удивлению Павла, престарелый герой Белого движения отлично ориентировался в оперативной ситуации на Восточном фронте, с полуслова понимал все, что касалось положения казачества. В оживлении он то хмурился, то улыбался в свои седые щетинистые усы, возражал и переспрашивал, комментировал и приводил примеры из истории.

– Что ж, и во времена оные приходилось нам союзничать с чужеземцами. Взять хотя бы поддержку Лжедмитрия в Смутное время. Годунов собирался лишить казаков прав. А Лжецаревич сулил все блага земные! Но выяснилось, что он – ставленник польских магнатов и иезуитов, и донцы ретировались. Пошли к Минину, Скопину и Пожарскому. Помогли очистить Москву от папских прислужников. Впрочем, атаман Заруцкий увез Марину Мнишек в Астрахань. Бес попутал влюбиться! Казаки всегда поступали по вере и во имя вольницы. Если Гитлеру удастся очистить наш край от большевиков, появится возможность воссоздать казачье государство. И мы действуем вполне оправданно. Жаль, что руководство рейха не может определить свою позицию. Пока она весьма зыбка. Непонятна. А я привык к ясности и точности. Поэтому и не суюсь со своими предложениями. Хотя с доктором Химпелем изредка встречаюсь. Он ведь тоже петербуржец! И по воспитанию, и по духу… Он хорошо говорил о вас. Только вот зачем вы в Ростове хулили фюрера, а в Дабендорфе дерзили Благовещенскому? Немцы не любят откровенности. У них – другой замес. Поэтому, Павел Тихонович, будьте осмотрительней. Нам еще предстоит вернуться домой, на Дон. Почему-то мое стариковское сердце на это надеется…

Лидия Федоровна, супруга генерала, некогда первая красавица Петербурга, – старушка с лучистыми морщинками и живыми глазами, – угощала гостя вишневым вареньем и ватрушками собственного рецепта. Павел Тихонович знал, что она немка по происхождению, но внешне больше походила на хлебосольную русскую дворянку. С мягкими манерами и обстоятельной речью, присущими интеллигентам бывшей имперской столицы, хозяйка очаровала Павла непринужденным обаянием. Заинтересованно слушал он избранницу генерала, разделившую судьбу, славу, изгнание знаменитого мужа. И все же не покидала скованность; понимал Павел, что слишком велика дистанция между ним и хозяином, одним из вершителей Истории.

Пора, уже пора было уходить, а Павел не мог побороть себя, – расслабленно сидел, то слушая хозяйку, то украдкой глядя на Петра Николаевича, прихлебывающего из чашки, на его руку, – жилистую, натруженную, жесткую, – и обрывисто мелькало в памяти, что она некогда рубала шашкой и сжимала войсковой пернач[14], и крестилась, и романы кропала, и подписывала фронтовые приказы, спасая или обрекая на гибель…

Расставаясь, хозяин проводил есаула до двери, пожелал удачи. И вдруг, растрогавшись, зашаркал обратно в кабинет, прихватил небольшую книжку очерков «Картины былого Тихого Дона».

– Примите! Пожалуй, это мне наиболее дорого. Подписал вам на доброе знакомство, – с нажимом произнес Краснов и откланялся, слыша продолжительную трель телефона.

Павел Тихонович вспомнил о подаренной книге только на третий день, вернувшись из Восточного министерства, куда вновь был приглашен доктором Химпелем. Похоже, немцы всерьез решили задружить с казаками. Недаром ему предложили выехать во Францию для работы в штабе Добровольческих туземных войск. Поручили также вербовку казаков для дивизии фон Паннвица.

На внутренней стороне картонной обложки было написано: «Тихону Павловичу – донскому есаулу – в знак уважения. Краснов». Видно, старика стала подводить память…

6

Гроза заходила с западной стороны, из-за Несветая. Точно бил где-то в выси неведомый колокол – и далеко раскатывались во все концы степи его сбоистые гулы, тревожный рокот. Мглистая стена туч надвигалась, близилась, ярко озаряясь ветками молний. Ошалелый ветер, вихря на проселках пыль, нес свежесть дождя и сладкие запахи цветущих трав. Уже клубились над головой сквозистые тучки, быстро плотнея и скрадывая блеклый летний небосвод, встревоженно проносились птицы. И Лидия тоже ускорила шаг, свернула со шляха на тропинку, натоптанную ходоками еще в распутицу, ища укрытия. На взгорке одиноко высилась белолиственница, паруся под крепнущими порывами ветра серебристой кроной, а за ней чернотой наливался горизонт, и мутнела, уже туманилась от первых капель речная долина.

Серым облачком скользила по июньской степи Лидия в казенном суконном платье и грубых тупоносых полуботинках – в повседневной арестантской робе. Стороной обошла она райцентр, станицу Пронскую, кривопутком пробиралась в Ключевской, стыдясь встретиться с кем-то из знакомых. Домой правилась от самого Новочеркасска, куда доехала из Шахт на товарняке, и за трое суток отмахала по степи, благодаря попутным подводам, полторы сотни верст. Проходя через чужие селения, останавливалась у калиток, ожидала, кто чем поможет. Таких, как она, побирушек шаталось немало, и подавали неохотно. Но, к счастью, удалось разжиться куском жмыха, свеклиной и заскорузлым чебаком. Воду колодезную и родниковую пила из собственной кружки. Ее подарили подруги, оставшиеся на поселении, еще пожаловали лифчик-самошив из вафельного полотенца и брусок простого мыла. Это и еще три пряника, – гостинец сынишке, Лидия несла в брезентовой сумке из-под противогаза, выпрошенной у городских шахтарчуков.

Забыв про усталость и голод, от которого подводило живот, она ступала все быстрей, нетерпеливей, оглядываясь на грозу и с радостью узнавая окрестности Ключевского. Вдалеке, на склоне холма, прошитого стежками кукурузных ростков, пололи казачки, и весело пестрели их юбчонки и платья, светлые косынки. А предгрозовой мрак подступал ближе и ближе, тускнели травы и цветы, ветер рвал листву деревьев, прахово взвивал столбы пыли. Удары грома усилились. Сизая темень растеклась во все небо, а ниже нависал, качался белесый облачный подбой. Обжигающе роились над степью сполохи. Упали редкие капли, – и острей запахло прибитой пылью и травами. С плачем косо взлетел и спикировал в запруженную балочку черно-белый чибис.

До лога, куда ходили с Яковом за зимникой, оставалось с полкилометра, когда над самой головой громко треснуло, саданул гром, и почти сразу же обрушился ливень. На мгновенье охватил неизъяснимый, первородный страх, но его тут же сменило беспокойство, что пряники, которые берегла сынишке, могут размокнуть. Она бросилась в густой пырей, еще хранящий понизовое тепло, и, скатав брезентуху, спрятала ее под грудью. Земля, накаленная полуденным зноем, была горяча под коленями и странным образом наполнила тело дивной легкостью…

А гроза неуемно ярилась и ликовала! Стегали по спине и ногам дождевые струи, щекотали стекающие за шею капли, бесстыже облепливал ветер мокрым платьем бедра. Наедине со стихией ей стало удивительно вольно. Небывалую слитность с землей и грохочущим небом, с этим хлебоносным дождем, в самую пору посланным богом, ощущала Лидия, и все сильней разбирало ее смятение!

От сознания того, что рядом дом, Федюнька, подруги, что вырвалась из преисподней в милый край, вместе с каплями застлали глаза слезы. «Зачем я плачу? Я же вернулась, и сыночка скоро увижу», – с укором подумала Лидия, но волнение охватило еще острей, – и неодолимое желание выплакаться, пожаловаться, – хотя бы матушке-степи! – переполнило сердце. Знать, тяжела была ноша испытанного горя и лишений…

Она поднялась с луговины, щурясь от первых, особенно ярких лучей, и осмотрела содержимое котомки. Пряники, хоть и не раскисли, но припахивали мылом. Поеживаясь от ветерка, Лидия добрела-таки до лога и, повесив отяжелевший чехол на сухостоину, сняла и отжала платье. Затем отрясла крайние ветки терна и развесила на них одежду. Стыдясь наготы, присела и взъерошила остриженные, как у всех арестанток, волосы, от дождевой воды ставшие рассыпчатыми и легкими.

– Прошу прощения, бабонька! – вдруг донеслось из-за полосы терновника. – Я – человек безобидный. Не боись! И подглядывать не стану, вдоволь на вашу сестрицу в молодых летах налюбовался. А раз оказалась ты в пчеловодческих владениях, то я обязан сигнал подать. Не ровен час, выйдешь голотелесная на пасеку, а пчела измаялась, от дождика в ульях прячась, и нажигать может…

– Дядька Мишка, ты, что ли? – узнала Лидия голос аксайского балагура. – Не выходи, пока не оденусь!

– А ты – Яшкина жена, Лида? – растерянно выкрикнул пчеловод.

– Она самая.

– А баяли, что ты на принудиловке.

– Отпустили. Кузьмич, ты сынишку моего, Федю, давно видал?

– Как же! Крутился тут с пацанвой, меда просили. Нема, ишо рано. Акация мало дала, а травки-цветочки только выкохались. Да и пчелы, Лидонька, зараз не мои! Колхоз конфисковал. Заодно и ульи Маркяныча! Приставили как инвалида и знающего в них толк. Про родных ничего не ведаешь?

– Нет. А что?

– Полюбопытствовал. Ну, ты подсыхай и приходи. Вместе повечеряем. А я гляжу: женщина идет. Не признал, слепец…

В глубине зарослей стих шорох веток, и прочно устоялась послегрозовая тишина. Тучи расступались все шире, распахивая синеву. Глянцевито блестела листва терновника и дубков, мокрым огнем искристо переливались прилеглые травы и цветы, а белолепестковые обвисшие кисти акаций, раскрываясь напротив солнца, вновь стали излучать медвяную свежесть, от которой кружилась голова. К вечеру ожили шмели и пчелы. Большими снежинками порхали бабочки. Неподвижный воздух звенел, жужжал, стрекотал. Фиолетовые стрелки ласточек стремглав проносились над землей. Свирель иволги поддержал звонкий колокольчик жаворонка. Раскинув крылья, пластался под последней тучей, зорко высматривал добычу коршун. Степная жизнь, воскресшая после грозового ливня, как всегда в июне, была кипуча и хлопотлива. И залюбовавшись, засмотревшись, заслушавшись, Лидия пришла на пасеку нескоро, когда уже дымился перед шалашом костерок, разложенный в земляной печке, а над ним в закопченном котелке варился кулеш. Два ряда ульев (среди них Лидия приметила и свои) располагались поблизости, и было видно, как с тяжелым гудом возвращались пчелы от акациевой лесополосы и с цветущих речных луговин.

– Работают пчелушки! Молодцы! – радостно пояснил Михаил Кузьмич, снимая с лица пчеловодческую сетку и осторожно устанавливая крышку улья. – Глядел на семью. Утром подсадил матку. Чтой-то не видно. То ли не приняли, то ли не нашел…

Вскоре подоспел кулеш. Подав самодельную деревянную ложку, пасечник уселся на чурку рядом, перед стоящим на камне котелком. Из переносного сундучка вытащил алюминиевую, изогнутую «козьей ножкой» и, в свой черед зачерпнув наваристой, с капельками жира и веточками укропа похлебки, отведал ее и вопрошающе скосил глаза:

– Годится?

– Давно такой не ела… Баланда да чай.

– За матку выменял баночку гусиного жира. У пчеловода из райцентра, дядьки Петра Ходарева. Толковый человек! Крымы-рымы прошел, войну мировую, плен. И на все руки мастер! Тут, неподалеку, с пасекой колхозной расположился.

– А что в хуторе? Я случайно видела в Шахтах Матвея Горловцева, сказал, что не одну меня…

– Новости одна другой веселей. Забрали, окромя тебя, ктитора Скиданова, мать Аньки, старую Кострючку, мать Шурки Батунова, Меланью, Калюжного, бывшего счетовода, ну и всё… Правда, баб отпустили вскорости. А заместо их загребли, не поверишь, Василя Веретельникова. За то, что кресты на церкву цеплял.

– Ты как будто не договариваешь.

– Тю! А то не понимаешь. Казак я или нет? Сидишь, почесть что раздетая, ягодка ягодкой.

– Вот срамник! Седина в бороду, а бес в ребро. Мало тебя тетка Варвара гоняет.

– Наговоры. А чего ж тут худого? На красивую бабу завсегда нужно любоваться! Оно и на сердце легче, и моложе становишься. Другое дело, когда за юбку цепляются.

– Ты не бреши зазря, а рассказывай, что в хуторе, – строго перебила Лидия, откладывая ложку.

– Много чего! Председатель новый, из военных. Чекалин. Под себя не гребет. Душевно с людьми. Твои погодки-бабы спин не разгибают, кто на поле, кто на ферме, кто на прополке. Да и стариков выгоняют на работы. Сама понимаешь, лето. День год кормит!

– О наших беженцах не слышно?

– Как канули! Разно болтали. Будто под бомбежку Шевякины попали. А про других нет весточек.

– Дагаевы, тетка Матрена, Тося Баталина живые-целые?

– Матрену, забыл сказать, арестовали за тобой следом. Остальные на местах, невредимы. И кума твоя, Ивана-покойника жинка, чуть поглажела, и Тоська двойней разрешилась… Идет жисть! А на днях Митька Кострюков с фронта возвернулся. С одной ногой. А женушка распутная к немцам умелась! Как прознал про ее поведение при немцах, про шуры-муры с полицаями, все фотокарточки и вещички какие сжег! Ругай, не ругай, а смазливая бабенка навроде куклы, – все норовят с ней позабавиться! Осуждать легко, а сердцу не прикажешь.

– Ты, Михаил Кузьмич, горазд судить! Отсиделся при немцах и теперь в чести… Да! Никакой жалости к подстилке немецкой нет. А за что меня посадили? Чем я виновата?

– Катавасия вышла, вот что! Заодно с другими зацепили. А теперича разобрались.

– Разобрались? Чудо мне помогло, Кузьмич! Иначе бы таскала, как другие поселенки, вагонетки на шахте, уголек ссыпала. Мне три года припаяли исправительных работ! А я вот за четыре месяца и дитя скинула, – не посчитались, что беременная! – и спину повредила, иной раз печет в пояснице так, что вою… А я баба не слабая, ты знаешь… – Лидия взволнованно скрестила на груди руки, заговорила тише. – Многое вынесла и еще могу вынести! С душой хуже. Я, Кузьмич, тоже, как Яша мой и вся молодежь, в партию верила, в справедливую жизнь. А что получила? Рабство… Пока с пузом была, брезговали мной. Я и довольна. А как скинула, из лазарета выписали, тут же стали охранники липнуть. Пришлось одному по яйцам дать. В ледяной «одиночке» трое суток отсидела. А потом этот гад избил до полусмерти. И другие кулаками метили, учили. Не покорилась сволочам, Кузьмич… Не сломили… А душа в глудку спеклась. Я радоваться отвыкла. Вот сейчас, под дождем, выплакалась, напричиталась, и как будто очнулась… А до этого хотела руки на себя наложить…

Пасечник молча ждал, пока Лидия всхлипывала, вытирая концом платка мокрые щеки. Затем достал остаточек цигарки, спрятанной в спичечном коробке, задымил.

– А какое ж чудо тебя посетило? Помиловали, что ли? – с нетерпением спытал Михаил Кузьмич.

– На станции мазали с бабами шпалы. Да и щебенку разбрасывали, руки отрывали. За весь день – полчаса отдыха. Ну, меня и послали за кипятком. Иду вдоль перрона, и вдруг окликнули. Оборачиваюсь: Фаина. Может, помнишь, у нас беженка жила?

– Нет, замстило[15].

– Такая фуфыра стала, чистенькая! В Москву ехала с будущим мужем. Солидный такой… Рассказала им, как есть. Особо этот москвич не обещал. А через две недели вызвали к начальнику лагеря, мол, из Москвы освобождение пришло. Пересмотрели дело. Иду домой, а до конца не верю. Может, ошиблись и снова на нары? Как думаешь?

– Случаи всякие бывают. А тут – не сумлевайся! Чудо это ясное. Либо при большом знакомстве, либо при чинах состоит тот встречный. А у меня похлеще было! Хоть ты и спешишь к сынишке, расскажу эту поучительную быль.

С братушкой моим, Петром, в Ключевской мы от голода сбежали из Ростова. Как скоро деникинцев в море спихнули, а Буденный повел свое хмельное войско в Польшу – разложилась конармия от пьянки и блуда, и не зря ей ясновельможные паны задницу надрали, – стала на Дону мирная жисть облаживаться. А Ростов издавна «папой» именуют. Много в нем жуликов, аферистов и бандитов всяких. Не то что ночью – днем ходить по улицам страшно. Варюху я у тещи оставил. А сам приехал в город, на биржу кажин день хожу, насчет работы. И вот как-то вечером, в осеннюю пору, шлындаю в порт. Там стоял у причала пароходик. Упросил я охранника пускать на ночь. Богом поклялся заплатить ему. А он, Лидуся, посмеивается: «Ничего, и так отслужишь». А в чем эта служба заключается – молчит. И вот спускаюсь я по длиннючему спуску к Дону, гоп-компании обхожу. Иду, а сам того не ведаю, что впереди…

Дядька Михаил привстал, постелил на чурку обрезок овчины. И убедившись, что хуторянка слушает внимательно, плюхнулся на место, уперев руки в колени.

– Иду и не ведаю! А про себя думаю: какой добрый человек матрос, что приютил меня. Иначе бы, где ночевал? Да, подхожу. И сразу не признал своего благодетеля. В пальте, при шляпе, а ботинки аж зеркальные. Стоит перед пароходиком и трубочку сосет. «Пришел час, – говорит, – отслужить за мою доброту». – «Завсегда согласный! Что надо исделать?» Манит за собой. Спускаемся в трюм. Стоят два больших, с застежками, чемодана. «Помоги донести, – кивает. – У меня обе руки прострелены. А тебе сподручно. Хоть и не высок, а плечист». – «И не такие тяжести таскал, не сумлевайтесь!» А как взял те чемоданищи, так глаза на лоб полезли! Господи, боже мой, не иначе чугуна наклали! А виду не подаю, молодой ишо, дурной. На набережной ждет нас извозчик. Морда блином, борода с лопату! Абы-абы вскинул я ношу на повозку, дал команду благодетель с ним садиться. «Ты зараз нищий и безработный, – намекает эта благородия в пальте. – А я тебе и денег дам, и на уловистое место пристрою». Привозит нас бородач в армянский квартал. И прямиком к увеселительному заведенью, то есть ресторану. Я в них отродясь не бывал, и всем известно, чем там займаются. «Неси, – приказывает благородия. – Отдай чемоданы хозяину, Араму. И здесь ожидай». Встречает меня армянин-хозяин. Вижу, человек пронырливый. Стал благодарить, оглянул меня и велел прислужнику кафтан принесть. В него обрядил и в тот самый ресторан за столик пригласил.

– Мне надо идти, Кузьмич, – вздохнула Лидия.

– Не учи ученого, поешь яйца печеного! И так закорачиваю, слухай себе на пользу… Является матросик, а на самом деле белогвардейский полковник. «Выпьем? – предлагает. – Уверенность в тебе имею. И не стану таиться. Воевал я за Деникина. А зараз ЧК всех потрошит и к стенке ставит. Хочу уехать в Грузию, оттеда к туркам. В чемоданах то, что насобирал за войну. Побрякушки да золото. На меня может пасть подозрение, когда буду в поезд садиться. А тебя в армянина запишем. Ты должон со мной в одном вагоне до Владикавказа доехать, а там заплачу и дуй обратно, будешь у Арама половым. Соглашайся. Иначе, дружок, придется чикнуть». – «За что?» – спрашиваю. «А чтоб не сболтнул. Либо с нами, либо с богом…»

– Влип, значит? – подхватила Лидия, торопя оживленного рассказчика. – Что же спасло?

– Попал, стал-быть, в волчью стаю! Лай не лай, а хвостом виляй. «Господин хороший, я не супротив», – соглашаюсь, а сам кумекаю, как удрать. Тут подносит нам цельное блюдо кушаний и вина раскрасавица служанка, фициантка по-благородному. Я хоть и предан своей Варваре, а глаз оторвать не могу. Что личико, что носик, что глазочки черные, что талия тонкая, что ножки в шароварчиках красных, – загляденье, а не девка! Выпили. И сразу меня ошибарило, понял, что зелья подбавили. Язык заплетается, голова не держится…

Слушая, Лидия поднялась, повесила брезентовый чехол на плечо, повыше поддернув лямку. Уже смеркалось. Свежело. Сильней запахло цветущим чабрецом.

– Утром очухался, продрал глаза: иде я? Вся комната в коврах, и ни души. Тут приносит мне плова эта самая раскрасавица. «Как же тебя кличут?» – «Лаяна». – «А кем же ты хозяину приходишься?» – «Дочкой». – «Неземной ты красы, барышня. Лишь бы счастье не обошло». Улыбается: «Счастья много! И мне достанется». – «А чем же ты меня, злодейка, опоила? Еле очнулся». – «Это не я. Мне велели подать только…» Не стой! Сядь на чурку, уже трошки осталось.

Лидия, наоборот, посторонилась от дымящей печуры. Дядька Михаил сдвинул картуз на затылок. Хмурясь, помолчал.

– Наутро собралась шайка. Опять погрузил я на пролетку чемоданы. Только поехали не на вокзал, а к Дону. Лодка двухвесельная. Подуперся я ногами, погреб. Да подхватила нас быстрина. Еле живые остались! На том берегу ждет нас фаэтончик. Доехали до станции Батайск. Билеты припасены. Вот-вот поезд подойдет… И тут как крикнут: «Руки вверх! Вы арестованы!» И обступают нас чекисты с пистолетами. Мои благородия побледнели, на меня смотрят: «Ты, негодяй, донес?» – «Никак нет. Когда бы я успел?» Командир чекистский, нервенный весь, дулом моего благодетеля тычет: «Попался, полковник? Много ты красноармейцев уложил в могилы. А теперича не ускользнешь!». Ну, думаю, амба. Заодно и меня на распыл. Как из одной кумпании… И вдруг гляжу: плывет по перрону Лаяночка. В белом платке, в беленьком платьице и туфельках. И все чекисты оборачиваются к ней, затихают. Улыбается она, а мы стоим молча, как параликом стукнутые. Напустила, значит, чары и рассудка лишила. «Летите, вороны отседа! Игла цыганская в пятке, смерть вам добудет. Скройтесь с глаз, скройтесь прочь!» – так-таки бормочет и на чекистов пялится, по рукам их гладит. И вдруг как хватят они бечь от нас! Друг друга пихают, толкаются… Вскорости подходит поезд, залазим. И чудотворка с нами, от отца, значит, с полковником сговорилась. День еду, второй. Тут я не сплоховал. И на подъеме, как медленней пошел поезд, сиганул в канаву с травой! Вот какое чудо бывает! Заколдовала не кого-нибудь, а лютых анчихристов. Я к чему рассказал? Неладное творится у нас. Привидение появилось, ночами хутор тревожит. С той ночи, как разорили милиционеры могилу Степана Тихоновича. Вывезли гроб и невесть где закопали.

Лидия потрясенно покачнулась, взялась рукой за ствол ясеня.

– Господи, из могилы достали…

– Тайком приехали, напакостили на погосте и смылись. Опосля сообщили, дескать, по просьбе колхозников. Чтоб не лежал немецкий враг-предатель с советскими людьми… И как этих иродов земля носит! Ты сходи к Мигушихе, она знает, что исделать. Обрызгать там свяченой водицей, либо какие молитвы почитать. А Яков твой живой, письма соседям шлет!

– Знаю. Мне Матвей говорил…

Она ушла молча, с трудом держась на ногах. Только, показалось, отлегло от души. Как снова догнала горестная весть, поразившая святотатством! Силы начинали окончательно таять, хотя до хутора оставалось всего версты три. Тропинка обогнула терновую непролазь, вывела в разлет балки. В сумерках мягко светились кусты шиповника. Вспомнилось, как приходили сюда с Яковом. Она остановилась у куста, разросшегося на тенистой стороне. С завораживающим интересом, точно бы видела впервые, присмотрелась к темно-зеленым мелким листьям с зубчиками по краям на шипастых ветках, увенчанных крупными пятилепестковыми цветами, нежнейшего бледно-розового оттенка. Иные еще не раскрылись до конца, иные уже облетели и под комлем – вразброс – светлели на земле лепестки-сердечки. Вспугнутый шмель вылез из цветка, из его бархатистой желтой серединки, и с гудом пролетел мимо лица.

Откуда-то издалека доносился голос поздней кукушки. Лидия присела на влажную траву, с печалью подумала о порушенной жизни. «Война все спишет», – не раз утешали ее этой премудростью. И никогда не соглашалась она с заведомой вседозволенностью и признанием своего бессилия. Нет, не спишет война ни гибели свекра, пожелавшего быть хуторянам заступником, ни надругательства над его прахом, ни бесправия оккупации, ни безвинного ареста ее, комсомолки, ни потери ребенка. Пережитое с ней навеки, как и эти минуты возвращения домой…

Она почти бежала, не чуя земли, хотя ноги подламывались от усталости. Коротала путь вдоль широкого, уже выметывающего колос озимого поля. Совсем близко частил перепел, а в подгорье и на леваде разливались соловьи – точно в чуткий омут ночи падали серебряные капли. Небесный плат вышивали созвездия. Дышало хлебное поле пресной дождевой влагой. Почудился голос Степана Тихоновича, – Лидия вздрогнула и оглянулась: ветерок перекатисто пронесся по степи, клоня колосья и травы. И острой печалью отозвалось в душе: это поле осенью засевал ее свекор, очень хлопотал, стараясь успеть до снега. И вот оно поднималось, тихо шумело рядом, а того, кто возделал ниву, на свете больше нет…

7

Запись в дневнике Клауса фон Хорста, офицера по особым поручениям при рейхсканцелярии.

«28 июля 1943 г. Полигон Милау (северо-западнее Варшавы).

Третий день нахожусь на полигоне, инспектирую формируемую Гельмутом фон Паннвицем казачью дивизию. Любопытен принцип, по которому она сформирована. Еще в апреле сюда стали стягиваться с Востока боевые части, кавалерийские полки добровольцев, испытанные в боях. Помимо казаков этнических, в них немало и русских, иных славян. Во главе каждого соединения – немецкий офицер, и почти весь штабной комсостав – потомки арийцев. Полки Юнгшульца, доктора Эдгара Томсена снискали почет и страх противника. Они также здесь. С прибытием на полигон прежние части расформированы, а новые созданы по принципу землячества. Первую бригаду, включившую 1-й Донской, 2-й Сибирский и 4-й Кубанский полки, возглавил полковник фон Вольф. А вторую, состоящую из 3-го Сводно-казачьего, 5-го Донского и 6-го Терского полков, подчинили полковнику фон Боссе. Дивизия укреплена также артиллерией, батальоном саперов, мотопехотой, авторотой. Разведывательный дивизион целиком немецкий. Командиры полков – арийцы, за исключением одного Кононова. А эскадронами в большинстве, командуют казачьи офицеры. Такое разумное переплетение германских воинов и туземцев предаст формированию особую прочность, – трезвость и мужество воинов вермахта плюс дикая храбрость казаков!

Прежде этот полигон занимала польская кавалерия. На складах хранилась амуниция в огромном количестве, поэтому и выбрали Милау местом формирования. Помимо опытных солдат, сюда привлекли из лагерей уроженцев казачьих территорий. Особенно импонируют кубанцы и терцы! Я встречался со старым атаманом Трофимом Горбом, создателем Атаманского кубанского штаба. Вместе с ним посредником от кубанцев выступает зондерфюрер Тарасенко, от донцов – полковник Духопельников, а терцев представляет войсковой старшина Николай Кулаков. Почтенный атаман шестидесяти трех лет, потерявший в Гражданскую войну обе ноги, передвигается на протезах. Я спросил этого фанатика: “Что заставило вас снова сесть в седло?” Терский атаман ответил: “Ненависть к большевикам, поругавшим православие и казачество!”

Боевая подготовка, учеба сочетаются с идеологической обработкой. Туземцы не должны забывать, что воюют под знаменем Гитлера! В качестве повседневной формы казаки носят наш полевой “фельдграу”, дополненный их традиционной символикой. А для торжеств и парадов им пошита форма по войсковым канонам. У донцов – черные папахи, темно-синие шаровары с красной полосой, нарукавный знак “Дон”; у кубанцев – черные кубанки с красным верхом, им в тон – шаровары с узкими красными лампасами и нарукавный знак “КВ”; у терцев – высокие черные папахи, на защитных шароварах – голубые лампасы с черной каймой и нарукавный знак “Терек”. Эти молодцы из конвойной сотни, надевшие свои национальные костюмы, потрясли меня джигитовкой, особой лихостью! Они не просто рубаки, а истинные головорезы!

Фон Паннвицу удалось установить в дивизии строжайшую дисциплину и порядок. Казаки готовы к боевым действиям! Этот вывод будет основополагающим в моем докладе. Гельмут, произведенный в генералы, обрел еще большую уверенность и стойкость. Я горжусь давним товарищем, талантливым командиром и намерен требовать перевода в его дивизию.

19 августа 1943 г. Ставка “Вольфшанце”. Растенбург.

Оперативные донесения с Восточного фронта безрадостны. Сегодня стало известно, что противник срезал Орловский выступ и достиг оборонительного рубежа “Хаген” восточнее Брянска. В упорных боях под Харьковом наши танкисты сдерживают превосходящие силы Советов.

Осмысливая прошлые дни, следует признать, что никто в ставке не предполагал, что тщательно подготовленная, просчитанная до деталей операция “Цитадель” обернется неудачей. Сбылось то, о чем предупреждал фюрера Манштейн. Отсрочка концентрического удара у основания Курской дуги привела к тому, что русские успели соорудить заградительный вал из минных полей, траншей, рядов колючей проволоки, фланкирующих препятствий. Но помимо этого, они дрались за каждую пядь земли. Это сковало наше наступление. Элемент внезапности был утрачен. Плохо прикрывала наземные войска авиация. Мы уже не превосходим русских в небе из-за того, что не обеспечены современными самолетами. Слишком дорого обходятся склоки и соперничество между шефом авиапромышленности Мильхом и рейхсмаршалом Герингом.

Не оправдали наших надежд танки: “Тигры” Т-IV, фирмы Порше, не были оснащены пулеметами, что делало их беззащитными в ближнем бою, а против “пантер” русские применяли не бронебойные, а подствольные снаряды, прожигающие даже толстую броню. Советы были мобильней нас, маневренней. Однако исход июльской кампании мог бы стать иным, если бы не высадка англо-американцев на Сицилии, где итальяшки покрыли себя позором, безропотно сдаваясь целыми полками. Именно это: нестабильность на юге Европы, новый очаг боевых действий, смещение Муссолини, опасность удара в спину, – побудило фюрера остановить проведение операции “Цитадель”, хотя на ее коррекции и развитии настаивал Манштейн.

29 августа 1943 г. Ставка “Вольфшанце”. Растенбург.

Утром я был вызван шеф-адъютантом Шмундтом, поздравившим меня с присвоением звания оберстлейтенанта[16] и назначением на должность инспектора при штабе командующего Добровольческими войсками генерала Гельмиха. На прощанье Шмундт дал несколько дельных советов. В частности, взять во внимание материалы совещаний у фюрера, документы, затрагивающие политические аспекты нашего отношения к туземным формированиям. Как верно заметил Ницше, всякая идея, которая замалчивается, становится ядовитой. Нужно иметь трезвый взгляд на проблему иностранных добровольцев. Я сделал выписку из стенографического отчета совещания в “Берхтесгадене”, состоявшегося в начале июня. Его открыл начальник Генштаба.

“Кейтель. – Вся пропаганда Власова, которую он развернул самовольно, послужила основой для нынешней капитальной пропаганды, названной “серебряный лампас” и рассчитанной на привлечение перебежчиков. Из специальных лагерей, куда сейчас направляются, они могут быть в дальнейшем вызваны для различных работ, для пополнения туземных соединений. Наша идеологическая атака опирается на листовки, подписанные “национальным” или “национально-русским комитетом”. В этих листовках есть обещания, что с добровольцами будут хорошо обращаться, кормить, они получат работу, а также призыв вступать в русскую национально-освободительную армию.

Фюрер. – Из всего изложенного я усматриваю только одно – и это является для меня решающим – необходимо избегать такого положения, когда у нас самих могли бы создаться ложные представления. Я всегда считал, что очень мало людей, которые в критические моменты способны сохранять полное хладнокровие и не создавать себе иллюзий. Поговорка, что утопающий хватается за соломинку, к сожалению, верна.

Теперь у нас достаточно людей. В хозяйстве Розенберга они сидят без дела. Есть они и при армии. Это бывшие балтийские дворяне, украинские эмигранты, которые обжились в Германии и даже получили гражданство, но которые смотрят на немецкую освободительную кампанию с радостью посторонних! В перспективе они видят не наши национальные цели, а свои собственные. Каждый народ думает о себе, и ни о ком другом! Все эти эмигранты и “советчики” хотят только подготовить себе позиции на будущее.

Сегодня перед нами именно такая опасность. Здесь я могу лишь сказать: мы никогда не создадим русской армии – это фантазия первого разряда! Прежде чем это сделать, будет гораздо лучше, если я из русских солдат наберу для Германии рабочих. Мне не нужно русской армии, которую придется целиком пронизывать немецким скелетом.

Нам следует решительно избегать даже возникновения такой мысли: может быть, наступит день, когда дела пойдут совсем плохо и потребуется создание украинского государства, и тогда мы получим дополнительный миллион солдат… Мы ничего не получили бы, ни одного человека! Никаких отдаленных целей я намечать не могу и в смысле создания других независимых или автономных государств.

Кейтель. – В расширении так называемых туземных частей и в их вооружении наши генералы усматривают средства для ликвидации тревожного состояния, существующего в тыловых районах.

Фюрер. – Об этом расскажет Цейтцлер.

Цейтцлер. – Всего мы имеем 1 полк, 122 роты и 78 батальонов туземцев, из которых 47 находятся на Украине и в распоряжении командующего Запасной армией. Имеется еще особая категория численностью в 60 тысяч человек. Это своеобразная разновидность охраны. Они сведены в мелкие группы.

Фюрер. – Это правильно. Без них нельзя обойтись.

Цейтцлер. – В добровольных помощниках приблизительно до четверти миллиона человек.

Кейтель. – В них я не усматриваю ни политической, ни пропагандистской проблемы. Что касается туземных соединений, там дело опаснее.

Фюрер. – Решающий момент заключается не в самом существовании этих соединений. Мы ни в коей мере не должны обмануться насчет того, чего вообще можно от них ждать!

Кейтель. – Инициатора пропагандистских листовок, подписанных Власовым, – национальный комитет – следует рассматривать как чисто идеологический орган. Я спросил у Розенберга: каковы намерения в отношении этого комитета? Его ответ: объединение добровольных помощников и русских, украинских, кавказских, татарских боевых структур в единую освободительную армию. А это именно то, о чем предупреждает фюрер.

Цейтцлер. – Сосредоточение туземных сил я считаю совершенно недопустимым. И уж ни в коем случае численностью до дивизии! Предел – не более батальона. Исключение можно сделать только для казачьего формирования. Эта дивизия фон Паннвица будет вести себя вполне дисциплинированно.

Фюрер. – Если бы мы удержались на Кавказе, то могли бы получить боеспособное соединение не у грузин, а у мелких тюркских народов.

Кейтель. – Они являются сильнейшими врагами большевизма.

Фюрер. – В данный момент создание новых формирований опасно.

Кейтель. – Подтягивание к фронту для ввода в бой, а также использование эмигрантов и лидеров прежней русской эмиграции, как и раньше, категорически воспрещается. Это оговорено четко.

Фюрер. – Вообще этот генерал Власов в наших тыловых районах мне совершенно не нужен.

Шмундт. – Но он там занимается пропагандой.

Фюрер. – Это необходимо прекратить! Его место только на передовой…”

Несмотря на минувшие два месяца, отношение к добровольческим формированиям остается неизменным. Бесспорно, каждый народ заинтересован в своем будущем, и не следует доверять верноподданническим заверениям бывших врагов, перешедших к нам.

Меня обнадежило, что единственное исключение сделано для казачьей дивизии. В последний месяц к идеологической работе с казаками фон Паннвица привлечен бывший донской атаман и германофил Петр Краснов. Я встречался с начальником “казачьего отдела” Восточного рейхсминистерства доктором Химпелем. Он является посредником между нашим руководством и казачьими генералами. В середине июля Химпель устроил в берлинском отеле “Адлон” встречу атамана Краснова с фон Паннвицем. Гельмут понимает по-русски, хотя говорит плохо. А Краснов к тому же литератор, отлично знает наш язык. Старый казачий вояка и немецкий генерал, отважные кавалеристы, понравились друг другу. А это – залог успешной работы и будущих побед. Химпель передал, что предложение фон Паннвица стать “почетным шефом” дивизии атаман воспринял со слезами умиления и благодарности».

8

Когда Фаина разомкнула глаза, солнце уже освещало спальню, и оранжевая полоса обозначала на цветистых обоях контур штор. Искристо золотился кусочек канифоли на столе, рядом со скрипкой. Ее витые колки старинной работы отливали темным лаком. В комнате цепенела тоска – так ощутила Фаина, и во всей квартире держалась напряженная тишина; пахло укропом и сельдереем – Агафья успела сходить на рыночек и тихонечко, чтобы не разбудить, колдовала на кухне. Фаина лениво поднялась, оделась, заколола шпильками волосы, побрела в ванную…

За завтраком спросила у домохозяйки: «Роман Ильич не звонил?» – и, получив отрицательный отзыв, сдвинула брови и вздохнула.

В это утро скрипка фальшивила, быстро расстраивалась. Ослабевшими, растерянными были пальцы. И плохо читался скрипичный этюд Тартини.

В распахнутое окно седьмого этажа открывалась панорама Москвы, разноэтажные здания, их кровли, лабиринт улиц и переулков – мешались цвета, геометрические фигуры, сливались и угласто выступали стены, плоскими казались деревья на краях тротуаров, смешными, в защитных одеждах и пестрых платьях – люди-коротышки. Волновало ощущение громадности города, его особого величия. Фаина испытывала трепет, вспоминая, что в нескольких кварталах Кремль, в котором работает Сталин. Незримое присутствие вождя угадывалось во всем! Мужественный взгляд Верховного Главнокомандующего ощупывал прохожих из витрин и больших окон. Его изречения попадались на каждом шагу, плакаты и транспаранты учили ненавидеть немцев, Гитлера, предателей, трусов, болтунов, бездельников, троцкистов, шпионов… Ненавидеть и ненавидеть! Но Фаина жила в том состоянии растворенности в другом человеке, в гармонии с его чувствами, мыслями, привычками, которое заслоняет все остальное. Роман был старше, опытней. Но за внешней сдержанностью скрывался взрывной темперамент. В минуты нежности он мог совершить подвиг, все бросить к ее ногам, – и путался в сокровенных словах, терялся и был необыкновенно трогателен. Впрочем, случалось это нечасто. Виделись они глубокой ночью, когда приезжал Роман опустошенно-утомленный и с порога заключал ее в объятья, проникаясь теплом любящей и любимой женщины…

– Абсолютно неважно, где я служу и чем занимаюсь, – как-то раз пресек он допытывания Фаины. – Ты знаешь, что я – государственный человек. И этого достаточно! Давай лучше поговорим о Рубенсе или Верди…

Она, преподаватель музыкальной школы, слушала Романа с распахнутыми глазами, когда рассказывал о немецких или французских писателях, композиторах, живописцах. И не раз ловила себя на мысли, что он бывал в зарубежье, изучал и видел творения гениев, что знания его не только книжные!

Одиночество побуждало Фаину чем-то занимать себя. Она гуляла по Москве, писала маме письма, досаждала Романа просьбой разыскать отца, выяснить, жив ли он и где служит, чтобы можно было с ним переписываться. Подолгу не выпускала из рук скрипку, слушала пластинки с записями американского джаза. Напористая музыка поднимала настроение. В кабинете Романа вся стена была занята книжными полками. И однажды она обнаружила множество книг на английском, французском и немецком языках. В них – карандашные пометки. Почерк Романа, с завитушками, узнать было нетрудно. Эту догадку он воспринял без всякого оживления, пожал плечами, дескать, ничего особенного…

Затем он стал пропадать на несколько суток.

Приходил изможденным, с черными кругами в подглазьях. Зародившаяся ревность самой Фаине показалась нелепой. Роман буквально валился с ног, забывая об ужине. Успокаивал, что скоро станет легче.

И это постоянное одиночество в Москве, в квартире с молчуньей-домохозяйкой, исподволь разрушало то заповедное в душе, что вначале наполняло смыслом и оправдывало ее переезд. Положение гражданской жены не устраивало Фаину. А с заключением брака, как вдруг заявил Роман, возникли проблемы. Его «шеф», большой начальник, еще не принял окончательного решения. Их судьба почему-то зависела от какого-то всевластного человека. В это Фаине и верилось и не верилось…

Все чаще вспоминался Ставрополь, школьные подруги и друзья, милая подгорная улочка, сквозящие напротив солнца желтые листья кленов… Она убедилась, что ожидания вряд ли сбудутся, – и всерьез собралась вернуться в родной город. Почему-то квартира о пяти комнатах, этот райский уголок, воспринимался как временное местопребывание. «Сижу княжной-затворницей! Ни близких, ни знакомых. Домашняя кошка!» И, раздражаясь, начинала винить себя за непростительную опрометчивость. Ее вояж в Москву наделал переполоху – госпитальное начальство отпустило скоропалительно, в музучилище и крайкоме комсомола, куда телеграфировали из Центрального комитета, также порадовались за свою выдвиженку. Но ради чего было все это терять?

Фаина отложила скрипку. Выдернула заколки и, рассыпав волосы, тщательно расчесала перед зеркалом, придирчиво изучая свое лицо. Грустными, опустошенными были глаза, пухлыми губы, отчего нос казался плоским, некрасивым. Нет, совсем иной была она две-три недели назад. Озаряет женщину только любовь…

Размышляя, в чем выйти из дому, Фаина перебрала платья, – штапельные, с цветастыми вставками, но ни одно, ни другое не приглянулось; легкое ситцевое платьице, с тесемочками на шее, красное в белый горошек тоже не пришлось. Решила надеть белую льняную кофточку и черную юбку. Ни подкрашивать ресницы, ни душиться не стала, лишь скользнула по губам помадой. Наряд ей был к лицу, и настроение улучшилось.

По Неглинной вышла к Цветному бульвару. День плавился в сухом июльском зное. Мостовая, точно печка, жгла подошвы. Фаина высмотрела на аллее, под цветущей липой скамью, с одного края занятую длиннолицей дамочкой в шляпе. Дурнушка заметно скучала, и появление соседки вызвало на ее лице улыбку.

– Не правда ли, нынче адская жара?

– У нас, на юге, бывает жарче, – вежливо ответила Фаина.

– А вы с юга?

– Из Ставрополя.

– Обожаю Крым! Мы с мужем до войны там отдыхали каждый сезон. Море – чудо! Фрукты ничего не стоят, вино, шашлык. Эти татары ужасные донжуаны! Не давали мне прохода! Особенно один, Муртаза. Объяснялся мне в любви в присутствии мужа…

Фаина перестала слышать собеседницу: у тротуара, вблизи их скамьи, остановился автомобиль, из которого вылез худощавый мужчина в очках и… Роман. На нем был френч с погонами полковника. В сопровождении молодого офицера они скрылись в арочном проходе трехэтажного здания.

Роман позвонил вечером, и Фаина, схватив трубку, объявила, что хочет серьезно поговорить.

Войдя в квартиру, он сразу же понял, о чем пойдет речь. У двери стоял клетчатый чемодан Фаины.

– Сегодня я видела тебя на Цветном, – многозначительно сообщила она.

Роман только засмеялся.

– Ты ошиблась! Увы, внешностью бог не наградил. Ни Алейников и не Кадочников. Итак, что смастерила на ужин Агафья-искусница? – поинтересовался Роман, стягивая с шеи развязанный галстук и вешая его на спинку стула.

Фаина забралась с ногами на диван, сжалась.

– Давай все же поговорим, – предупредительно-холодно возразила она. – Только не перебивай.

– Я весь внимание.

– Мне необходимо уехать домой. Ты обещал, что устроишь в ЦК комсомола, как только поженимся. Согласование у твоего «шефа» затянулось. А я хочу работать! Быть нужной. Жить сполна, а не охранять квартиру!.. Поэтому нам нужно расстаться. Я готова потерпеть. А когда позовешь – вернусь.

– Тебе одиноко. Не спорю, – согласился Роман, садясь в кресло и сжимая пальцами инкрустированные, в виде дракончиков, подлокотники. – Давай обсудим не в спешке.

– Погоди. Это еще не все, – перебила Фаина. – Ты не доверяешь мне. Здесь ты – один, а на службе, где пропадаешь сутками, – какой?

– Я – тот, кого ты знаешь! И баста! – непримиримо воскликнул Роман. – При чем здесь моя служба? Кондовая, ежедневная, без оваций и благодарностей. И потом… Я тебе не раз объяснял, что многое зависит не от меня.

– Ты не против моей поездки?

– Утро вечера мудренее. Идем пировать! Голоден, как волк, – Роман шутливо зарычал, вскакивая с кресла и беря Фаину за руки…

Через неделю все разрешилось.

Роман вернулся со службы раньше, чем обычно. Как будто довольный и оживленный, но почему-то резче обозначились морщины на лбу. И говорил он как-то отстраненно, тая нечто неведомое.

Потом любимый откупорил бутылку шампанского. Вино было чудесное, крымское.

– Знаешь, у тебя потрясающая интуиция, – вдруг похвалил Роман и задержал дыхание. – Ты раньше меня почувствовала предстоящую разлуку. Меня направляют в командировку. Туда, куда ты приехать не сможешь.

– За границу? – догадалась Фаина, отставляя на столик бокал.

– Этого я не могу сказать.

– Думала сначала, что ты искусствовед. Потом нашла в столе листы, исписанные цифрами, решила: ты – финансист. А недавно поняла, с кем живу… Я хочу с тобой! У меня есть опыт подполья. Хорошо стреляю… Послушай, мой отец – офицер НКВД! Я награждена боевой медалью. Что нужно, чтобы поступить в разведывательную школу? Какие там экзамены? – загорячилась Фаина, пересаживаясь поближе. – Уверена, ты можешь помочь. Сделай это ради меня!

Он отмалчивался, отговаривался и – заколебался. С его отъездом Фаину выселят из служебной квартиры. Добиться позволения на ее прописку не успел: столь молниеносно отдан приказ руководством «ВЧ № 44388»[17] о засылке полковника Сысоева в Европу. Фаине поневоле пришлось бы искать жилье или возвращаться восвояси. Привычка анализировать помогла, как показалось, найти решение. Полковник вспомнил о том, что могло быть полезным в оперативной работе. Фаина близко сошлась с семьей казаков, предателей, ушедших с немцами. Об их невестке, примерной колхознице, он хлопотал…

– Фамилия женщины, что мы встретили на вокзале, была Шаганова?

– Да. А разве ее не освободили?

– Обещали пересмотреть дело. Скажи, немецкого офицера, что приезжал в ваш хутор, ты запомнила?

– Конечно! Павел Тихонович Шаганов. Усатая, холеная морда… А почему спросил?

– Значит, это он. Сотрудник рейхсминистерства. Подручный Химпеля и Краснова. Я видел его фотографию… Интересный ход! Неплохая перспектива… Завтра я успею поговорить о тебе с генералом. Буду рекомендовать в разведшколу! А дальнейшее – покажет…

9

За полгода 5-й Донской казачий корпус преобразился настолько, что его вправе было считать новым формированием.

Отведенные с фронта казаки вплоть до поздней весны залечивали раны, набирались сил в окрестностях поселка Целина, в молоканских и духоборских селениях – Михайловке, Хлебодарном, Тамбовке. Стариков-ополченцев в большинстве отправили домой. Пополнялись полки за счет новобранцев и обстрелянных уже бойцов с пересыльных пунктов. Комкор Селиванов и начальник корпусной артиллерии Лев подолгу находились в Генеральном штабе, «выбивали» автомашины, стрелковое оружие, пушки. В итоге: корпус усилился двумя артиллерийскими полками, танковой группой и батареями зенитных орудий.

Всесторонняя подготовка и дооснащение корпуса велись на воронежской земле, где все лето числился он в резерве Степного фронта. Широкомасштабная операция на юге снова призвала селивановцев на родную землю.

…Бои не прерывались уже третьи сутки.

Войска Южного фронта теснили воссозданную 6-ю армию Голлидта, закрепившуюся на позиции «Черепаха» – от Макеевки до азовского побережья. Оборонительным валом был обозначен рубеж реки Кальмиус.

Атаки советских войск с ходу не удались. Вечером и ночью 7 сентября пехотинцы 28-й армии, после артподготовки, проломили редуты противника, продвинулись на два-три километра вперед, но были остановлены контратаками. Без промедления командующий Южным фронтом Толбухин включил в сражение 11-й танковый корпус Радкевича и 5-й Донской казачий корпус, также укрепленный тремя танковыми полками.

Под сокрушительным огнем с неба и земли (вновь перевес был на стороне асов люфтваффе), теряя товарищей, казаки достигли вражеских окопов. Занялась рукопашная. На открытой местности вспыхнула орудийная перестрелка. В лобовую сошлись танки. Небывалая насыщенность техники затрудняла маневры. Козырем Селиванова оказалась конница! Вихревые прорывы эскадронов 11-й дивизии Сланова, во взаимодействии с танкистами, позволили уже к ночи 8 сентября захватить Новую Лапсу и Белокаменку, обойдя узлы сопротивления немцев.

Утром следующего дня битва возобновилась с новым ожесточением!

Беспрерывно работала авиация. Артперестрелки чередовались с вылазками танков. Напор казаков возрастал! Прорехи в обороне немцев становились все шире, опасней. Они попятились к Волновахе. Бросок донцов в тридцать километров – и они у городских предместий!

Мощным трезубцем вонзились донцы в оборонительные порядки противника: в центре, в полосе главного удара, наступала дивизия Сланова, справа, севернее – 12-я дивизия Григоровича, а левый фланг замыкала 63-я дивизия Белошниченко, с задачей выхода на западную окраину города.

37-й казачий полк Беленко, находясь на острие атакующих сил, вторые сутки не выходил из боевого соприкосновения, преследуя моторизованные части. 1-й эскадрон старшего лейтенанта Сапунова смерчем кружил по украинской земле, обращая в бегство потомков рыцарей! Но конная атака близ села Чичерино, во фланг вражеской обороны, едва не оказалась роковой. Азарт удачи завел в окружение. И если бы не подоспевшие корпусные танки, уйти от залпов «пантер» храбрецы вряд ли бы смогли…

Казаки спали вповалку на теплых осенних травах. Разбитый, искореженный осколками сад щетинился ветками, стыл в призрачном освещении фронтового зарева. Лошади, сведенные в косячки, жадно выбирали из навешанных на головы торб молодой овес. Еще не привыкшие к грохоту сражений, они шарахались, тревожно ржали. Яков, борясь с дремой, приподнимал голову, прислушивался, – нет, не его Мотя, – и проваливался в полузабытье. В разгоряченном сознании путались картины минувшего дня: казачья лава, стекающая по склону холма, разлив подсолнухов и ползущие по нему танки, вспышки залпов, бешеная скачка, небо в черных лентах дыма, бегущие и стреляющие немцы, рев их настигающих донцов, зеркальные круги шашек, приторный запах крови, лихорадка круговой обороны и надвигающаяся новая волна танков с крестами на башнях, – и даже сквозь дрему ощущал Яков ознобную остроту страха…

После полуночи эскадрон Сапунова выдвинулся в составе головного отряда за конной и танковой разведкой. Штурм, намеченный штабом на три часа ночи, перенесли. Решили подтянуть к городу артполк Чижевского.

Заменивший раненого командира взвода старший сержант Шаганов спешенной цепью сосредоточил казаков на вершине холма. На востоке чуть брезжило. И вскоре в той стороне послышался слитный гул.

– Наши бомбардировщики! – безошибочно определил Ванюшка Каргин, казачок с Верхнего Дона, всматриваясь в светлеющий край неба. Но, опережая армаду, пролетел над головой «илюша», сбросил осветительные ракеты. Ясно проступили очертания крыш, пики пирамидальных тополей, линии улиц, а чуть дальше, – железнодорожная станция, фермы семафоров, башенки и пакгаузы. Самолеты приблизились настолько, что от рева моторов заложило уши. Конусы взрывов разом высветили станцию. Скорые пожары разгорелись, разгорелись по всему городу…

Штурм Волновахи с окончанием авианалета развернулся по нескольким направлениям одновременно. 41-й полк бился за станцию, 39-й сражался на юго-восточной окраине, а командиру 37-го было приказано Слановым атаковать с юго-запада.

Эскадрон Сапунова стремительно влетел в утренний город. Яков, скачущий впереди взвода, с белой повязкой на рукаве, чтобы казаки его опознавали, свернул в переулок, выполняя приказ старшего лейтенанта. Нужно было отсечь отступающего врага. Рядом горячил дончака Михаил Заболотнов, черночубый вешенец, – и лучом сверкала в его вознесенной руке старинная шашка. На полкорпуса отставал усач Левшунов, из Семикаракорской, за ними – братья Казьмины, Иван и Леонид. Плотно примыкали, торопили коней остальные сабельники. Уже различимы были не только просвет широкого переулка, но и листья деревьев, алые слитки яблок, астры в палисадниках. За взводом взметалась, зависала пыль. Катился собачий лай. Пугливо захлопывались ставни…

Но вот в конце переулка замаячила воронка. Яков взял ближе к забору. И с разгону вымахнул на улицу! Метрах в двадцати желтел закамуфлированный «мерседес». Возле дымящей полевой кухни, шеренгой, стояли сонные фрицы с котелками в руках. Яков смешался: пленные или нет? Ужас, полыхнувший в глазах иноземцев, не оставил никаких сомнений.

Казаки налетели тучей! Худощавый офицер, с рыжим хохолком, попытался на бегу к автомобилю расстегнуть кобуру, – Яков обрушил клинок с такой мощью, что черепная кость издала треск. Ленька Казьмин бил из карабина сплеча, каждым выстрелом укладывая по фрицу. С безумной яростью гонялись сабельники за пехотинцами, прыгающими через заборы, укрывающимися за стенами домов. Смерть кружила по улице, собирала душеньки! Яков, объятый отчаяньем, и следил за подчиненными, и сам бросал Мотю от двора ко двору, стреляя из автомата!

Встречные очереди вдруг ударили из-за дальних строений. И казаки развернули лошадей. Теперь они стали мишенью для вражеских стрелков! Сраженный в спину, упал со своего трофейного коня станичник Ладжаев. Вскрикнул и схватился за плечо Ванюшка Каргин. Громко заржала, валясь на передние ноги, каурая сержанта Тулева. Яков услышал, как пуля цвинькнула по котелку в его вещмешке, притороченному к седлу.

Оставив двух казаков с ранеными и лошадьми, Яков повел за собой бойцов. Там, где несколько минут назад воины убивали друг друга, мертвела тишина. Сторонился взгляд распростертых немецких солдат. «Мерседес» успел умчаться, а тело офицера подплыло загустевшей, киселеобразной, черной кровью. Яков, подавив приступ тошноты, поторопил казаков дальше. Взвод прочесал дворы, пленил каптенармуса, от которого по-бабьи пахло луковой зажаркой и дымом.

К полудню полк Беленко закрепился у горы Могила-Гончариха. Яков получил приказ продвинуться со взводом севернее. Едва успели спешиться и отвести лошадей за хаты, как из дальнего леса, тронутого первой позолотой, выползли танки – могучие «тигры» и легкие в движении «пантеры». Позади них рассыпались автоматчики.

– Будет нам крупорушка! – взволнованно заметил Левшунов.

– Хочь бы дали, сукачи, покурить да окопаться, – проворчал Борис Чикин, заряжая карабин.

– Ничего, рядом батарея, – успокоил рассудительный Тулев, не отрывая глаз от полевого трофейного бинокля. – Да фрицы, по-моему, пьяные! Точно! Идут-качаются. И песни орут, рты раззявили…

– А мы им зараз подыграем! – обозлился Чикин.

Залпы дальнобойной вражеской артиллерии не причинили существенного урона. Внезапно в ответ «заиграли» наши «катюши»! Огненные копья, оставляя дымные хвосты, пробороздили поднебесье, взметнули в гуще атакующих немцев высокие праховые столбы. Пехота отстала. Танки открыли огонь вслед за выстрелом головной машины. Тотчас по щиткам орудий зацокали осколки. Артиллеристы ответили залпом. Бой разгорелся. Над полем туманом поднялись дымы и пыль.

Три танка замерли, – остальные сбавили скорость, обходя подбитые машины. В цепи казаков разорвался снаряд. И тотчас выбежали из-за хат две пухлогубые медсестрички, пригибаясь, бесстрашно припустили к раненым. «Пантера», разогнавшаяся с горки, юркнула в балочку, пропала из виду на левом фланге. Яков видел это, но посчитал, что позиции батареи прикрыты.

Казаки открыли стрельбу, бросили ряды наступающих врагов наземь. Близкий, проломный шум, выстрелы пушки заставили Якова оглянуться, – на их позиции, круша плетни и деревца, неслась «пантера»!

Метров с тридцати, из-за угла дома, Яков с разбегу швырнул гранату. Высокий огонь взрыва ослепил, мазаная халупа дала трещины. И со свистящим шумом над головой пролетел колпак башни, сорванный взорвавшимся боезапасом. От орудия прибежал калмыковатый артиллерист, оглядел остов искореженного танка, хвастливо заорал:

– Это я! Мой расчет!

Яков с недоумением глянул в его сторону, ругнулся и пошел обратно, поняв, что в пылу боя батарея бросила фланг неприкрытым.

Возле обугленной хаты, оплакиваемой седой украинкой, Яков собрал казаков после боя. Нечеловеческая усталость подламывала ноги, воспаленно темнели глаза, и все слова казались сейчас ненужными….

Канонада отодвинулась на запад. Оловянное солнце пробивалось сквозь наволочь дыма, затопившего окраину Волновахи. Идя к лошадям, казаки остановились у рясной груши. Яков сорвал тугой почерневший плод. Отер о штанину, – проступил светлый бочок. И долго еще держался на губах вкус грушевого сока, приправленный горечью копоти и пепла…

10

Запись в дневнике Клауса фон Хорста, шеф-инспектора при штабе командующего восточными Добровольческими войсками.

«18 сентября 1943 г. Полигон Милау.

Я приехал из штаба Добровольческих войск, из Летцена, утром 14 сентября и успел встретиться с фон Паннвицем до прибытия на полигон делегации эмигрантов. Мы подробно обсудили все вопросы, затрагивающие готовность дивизии к боевым действиям. Она окончательно сформирована, обучена. Казаки рвутся в бой, на Восток. Но, по мнению руководства вермахта, там их использовать нецелесообразно. Сначала предполагалось прикрыть ими атлантическое побережье Франции на случай высадки англо-американцев, а затем принято решение перебросить на Балканы.

Днем ожидался приезд атамана Краснова. Я посчитал, что знакомство с ним будет в дальнейшем полезным, поскольку Геббельс и Гиммлер активно разыгрывают “казачью карту”. В отдельном автомобиле, вместе с адъютантом Кемлером, мы отправились на вокзал. Паннвиц не только образцовый командир, но и тонкий политик. Для встречи старенького писателя-эмигранта, более двадцати лет не видавшего казачьи части, выстроили на перроне почетный караул. Погода стояла чудесная, в ярком освещении форма донцов, кубанцев, терцев, сибиряков выглядит потрясающе красиво!

Под музыку духового оркестра Краснов вышел из вагона. Он довольно высок, подтянут, хотя и сутуловат, как все кавалеристы. Паннвиц, взяв под козырек, на казачий манер отрапортовал. Старик, удерживая торжественность на своем морщинистом челе, с приложенной к козырьку ладонью, обошел строй казаков, приветствовал их дрожащим от напряжения голосом. Немецкий генеральский мундир светло-оливкового тона, фуражка с распластанным “орлом”, кобура на поясе и золотистые казачьи погоны – все это придало ему почтительную величавость. Гельмут пригласил атамана и его племянника, казачьего полковника, в свой “кардинал”, и наш кортеж тронулся на полигон. У всех настроение было весьма приподнятое!

До вечера атаман объезжал полки, встречался со старыми сослуживцами – казаками его Донской армии. А я отправился в офицерскую школу, в Прашницу, где заканчивают переподготовку казачьи офицеры. Занятие по топографии, на котором присутствовал, мне показалось интересным. Наш офицер через переводчика дает слушателям задание, в определенный момент намеренно делая ошибку, проверяя мышление и тактические способности будущих офицеров. Случается, как доложил мне командир школы, снимать звания, полученные у Советов. Таким способом распознаются самозванцы, не достойные чина офицера вермахта.

На следующий день, 15-го, состоялось торжественное принятие клятвы на верность фюреру. На ужине накануне Гельмут представил меня Краснову. Он оказался эрудированным человеком, хорошо освоившим немецкий. Много говорил о древней истории, даже о том, что есть свидетельства о принадлежности потомков казаков к арийской расе. Дескать, это генетически роднит казаков и немцев… Блеф! Наша раса единственна. Удивило меня, что у Краснова в 1918 году было около ста тысяч сабель и штыков. Он действительно казачий авторитет!

Церемония принятия клятвы оказалась весьма утомительной. Хотя задумана правильно и осуществлена с неукоснительностью. В центре плаца воздвигли помост, на который подняли две пушки, снятые с лафетов, несколько станковых пулеметов, укрыв их арсеналом казачьих шашек. Позади клятвенного места был помещен большой портрет Гитлера. Пред его взглядом никто не способен лгать!

Торжество началось за два часа до полудня. Солнце припекало, ветерок парусил на флагштоке стяг Третьего рейха. Перед микрофоном православный священник отслужил молебен, и на помост поднялся фон Паннвиц и гости, генералы Краснов и Шкуро, полковник Семен Краснов. Гельмут плохо знает русский, хотя изъясняется по-польски и может общаться с кубанцами на украинском диалекте. Однако важность этого события побудила Гельмута самого зачитывать текст, составленный атаманом Красновым.

Несколько тысяч казаков – около пятнадцати – замерли в каре пред помостом. Впереди каждого полка – немецкие командиры. Зрелище незабываемое! Казачья и немецкая форма, неподвижные шеренги. Блеск шашек наголо. Покорность на разбойных, усатых лицах. Фон Паннвиц размеренно и отчетливо читает с листа присягу по-русски, а ему вторит многотысячный казачий хор! Волнение перехватило мне горло, что являюсь свидетелем триумфа немецкого оружия! Туземцы присягают быть верными и умирать за Адольфа Гитлера!

После общего принятия присяги каждый из казаков лично дал клятву, выходя из строя и обращаясь к портрету фюрера: “Клянусь!” Нельзя сказать, что эти сорвиголовы были радостны, нет, скорей, угрюмо-сосредоточенны. Длительность клятвоприношения потребовала у всех терпения. Атаману принесли стул, но он даже не присел, только оперся о спинку руками и простоял до самого конца, когда мимо помоста церемониальным маршем под музыку прошли все подразделения и части дивизии.

Банкет был приятен. Я пригубил доставленного в прошлом году из донских погребов мускатного вина. Нет слов, чтобы передать великолепие букета! Удивил также меня казачий хор. Его залихватские мелодии так и манят в круг! Казаки – прекрасные танцоры и мастера вокала. Тут, в Милау, не только казаки, но и беженцы, и даже существует русский драмтеатр. По выходным дням казакам дается свободное время, и они гуляют по аллее полигона, устраивают пляски и контактируют с польским населением. Как рассказал командир 6-го Терского полка Кальбен, его подчиненные обладают дьявольской способностью соблазнять женщин и пить местный самогон, бимбру, почти не пьянея. На банкете присутствовали казачьи старейшины, и я не без удовольствия вновь пообщался с терским героем Кулаковым. Под конец фон Паннвиц провозгласил тост в честь атамана Краснова. Старик прослезился! Второй казачий генерал, Шкуро, произвел малоприятное впечатление. Он – большой позер и дикарь, да и внешность имеет мошенническую. Но, как я успел заметить, притягивает к себе казаков, точно магнитом. Вероятно, безумно смел и своеволен.

На следующий день я побывал в 1-м эскадроне полка Кальбена, который составляют терцы, так называемого Пятигорского отдела. Жаль, что этих головорезов мы не использовали на фронте раньше! Они подарили мне черкеску, папаху с синим верхом и серебряный походный ковшик. Атаман Кулаков преподнес старинный кинжал. Чуть погодя я надел казачью форму, и Кемлер щелкнул аппаратом. По возвращении в Летцен, когда получу фотографию, пошлю ее Луизе, чтобы посмеялась, увидев меня в диком виде…»

11

С утра моросило, качал открытую форточку ветер, и Павел подолгу стоял перед ней, курил, вдыхал дождевую прохладу каменных стен, мостовой, запахи ресторанной кухни, душок выхлопных газов машин, снующих мимо гостиницы, – сырой осенний воздух Монмартра. С четвертого этажа ему было видно, как в просвете улочки заволакивал туманец белые купола Сакрэ-Кёр, увенчанные башенками с крестами, тесные дома с решетчатыми ставнями и балконами, с которых на зиму унесли цветочные горшки и ящики; разнообразные кровли, преимущественно красночерепичные; между строений – верхушки платанов и кленов, с обветшалой вощанистой листвой, – и сиротливо жались на них одинокие грачи.

Третий день находился Павел в Париже, вернувшись из Канна. Он уже несколько раз заходил в Управление по делам русских беженцев, но Марьяна, чье письмо передали ему неделю назад перед поездкой на юг Франции не давала о себе знать. Хотя, как уверял сотрудник управления, обещала зайти. И волнующее чувство ожидания не покидало Павла, лишь изредка уступая раздумьям и отрывочным воспоминаниям.

С грустной, неутешительной усмешкой оглядывался он назад, мысленно окидывал свою судьбу и точно взвешивал, в чем был прав, где ошибался и почему поступал именно так. Нелегко было задавать самому себе вопросы, еще трудней объяснить. Жизнь можно было разделить на условные отрезки, но в реальности она воспринималась как безудержный поток желаний, чувств, поступков. В юности хмелили голову девичья красота, степной простор, лошади, все казачье, ради которого был готов умереть. Потом воевал, выше всего чтил храбрость и воинскую честь, защищая Отечество, а в Гражданскую войну – Дон и православие. Сражался в одном строю со всем донским людом, не изменившим присяге. Ранения крепко пошатнули здоровье, и это он ощущал со временем все отчетливей. То, за что сражался, рисковал, убивал людей, не сбылось: выпихнули их красные в Европу, выгнали с родины. И эта эмигрантская доля, странническая сума вначале не пугала, богатая Анна и ее любовь убаюкали, разленили, превратили в скучающего альфонса. Вероятно, поэтому так глубоко ранила ее измена, что осознал свое бесправное, зависимое положение.

Именно в этой гостинице «Ривьера», на Монмартре, и прожил он первые полгода, уйдя от Анны. Он вступил в Российский общевоинский союз, часто бывал на улице Колизе, занимался на высших офицерских курсах. И так случилось, что одним из последних видел председателя РОС Кутепова, сопровождал домой 25 января, за день до похищения его сталинскими агентами. С исчезновением Кутепова Общевоинский союз утратил жизненность, новый председатель Миллер не обладал потребным для сплочения белоэмигрантского офицерства авторитетом. Павел отошел от сослуживцев. И начались годы скитаний…

Он помнил женщин, с которыми был близок. И сейчас невольно подивился: сколь непохожими, разными были его возлюбленные! Из случайной искры знакомства по странным, непостижимым законам возникала увлеченность друг другом, то медленно, то стремительно переходящая в страсть либо гаснущая без следа. Моралисты напридумывали множество определений любви, поэты запутали своими исповедями. Павел твердо считал, что не бывает любви слепой или глухой, запретной или ворованной. Ее попросту невозможно украсть, она – владычица, сама приходит и подчиняет себе всецело, но может также своенравно и оставить… На этот раз Павел испытывал не просто неуемное желание быть вместе с Марьяной, любоваться, обладать ею, но и с тревогой осознавал, что безжалостный земной мир, в котором ничего не стоила человеческая жизнь, еще интересовал и не утратил для него своей притягательной силы лишь потому, что согрет душой этой молодой женщины. Пожалуй, никогда не поддавался он так безвольно своему чувству, не тосковал. Поиски Марьяны, к счастью, завершились удачей. Но тем сильней разбирало беспокойство, что, объявившись, она не торопилась почему-то в управление.

«А ведь совершенно не страшно вот сейчас взять и застрелиться, – с окатывающим грудь холодом подумал Павел, рассеянно глядя вниз, на прилегающий к гостинице отрезок улочки. – Устал я жутко. Живу неизвестно зачем. Рвался на родину и надеялся поднять казаков. У Лучникова, в Берлине, давал зарок: не сломим красных, не возродим казачество, – застрелюсь. Год не вспоминал об этом. А теперь – пора ответить. И нет страха! Это плохо… Когда не страшно – душа начинает мертветь… Только Марьянушка удерживает! Да еще родные… Война затянется, нет смысла ждать. Надо разыскать батю и Полину, и с Марьяной скрыться в Южной Америке. Можно – в Австралии. Там немало казаков, односумов…»

Мысли шарахались, как в бреду, путались, но все ясней ощущал он себя неприкаянным, заблудшим, и вместе с тем, – иным, уже отрезвленным от угара ненависти к врагам. Эта внутренняя ломка началась исподволь, недавно, во время поездки. По распоряжению доктора Химпеля он отправился во Францию для инспектирования казачьих частей в Авиньоне, Аржантене, Лангре и Канне, а также для вербовки новых воинов. Тем, как содержались земляки в приморских городках, Павел Тихонович был вполне удовлетворен. Гораздо хуже оказались лагеря для военнопленных.

Марсельский лагерь в момент приезда оказался почти пустым. Выяснив, что большинство узников в Грассе, на заготовке леса и подсобных работах, Павел воспользовался автомобилем коменданта и через два часа уже въехал в этот провансальский город.

Первые дни ноября, как нередко на Лазурном Берегу, выдались солнечными, ласковыми. В дымке таяло море, акварельно-тихое, дремлющее; подоблачный кряж Альп раздвинулся, заступив полгоризонта, сверкая снегами вершин, а ниже, на скатах, темным золотом, багрянцем, тусклой зеленью пестрели горные леса. От города, протянувшегося вдоль знаменитой дороги Наполеона, отмахивала скалистая гора, застроенная особняками и опрятными домиками. Там же были отдельные виллы.

В городской комендатуре Павел Тихонович получил аусвайс, и его разгонистый автомобиль подрулил к воротам лагерного пункта одновременно с грузовиком, на котором подвезли «советчиков». В этот субботний день работы сокращались, а воскресенье целиком отводилось для свободного отдыха военнопленных. Условившись с дежурным по лагпункту, добродушным и заспанным унтер-офицером, о завтрашней встрече с земляками, Павел разместился в гостинице, допоздна коротал вечер в открытом кафе, потягивая красное бургундское.

«Посланец атамана Краснова», как представили есаула Шаганова, выступил на утреннем построении. Довольно крепкие на вид пленные слушали лениво, смотрели исподлобья. К разочарованию Павла, отозвалось всего пятеро. Из них двое – седовласые станичники, непригодные для строевой службы. Зато троица казаков помоложе подобралась, точно на атаманский смотр! Два терца, Анатолий и Терентий, чернявые, горбоносые, в движениях неторопливы, в речах – уклончивы. Под стать им Митрий, коренной старочеркасец, с рыжевучей, аж медной, шевелюрой. Казаки как-то сразу приняли главенство есаула и сдерживали себя. На радостях, что переведут в казачий полк, упросили гостя пойти в бар. Выходной день собрал множество соотечественников. За столик к пришедшим казакам подсели два бывших красноармейца, работавших на хлебопекарне. Литровая фляжка коньяка, выменянная за булку, лихо прогулялась по стаканчикам. Подоспел могутный уралец, шофер при немецком штабе транспорта. Подвыпив, на потеху французам, запеснячили. Особенно самозабвенно выводили печальные, страдательные «Поехал казак во чужбину» и «То не вечер». Уралец Агафон вдруг вспомнил, что «нынче, в воскресный день, страх как ждут папаша Иван с мамашей Верой, изведутся ожидаючи».

Снялись шумной ватажкой и долго поднимались в гору, по каменистой ленте шоссе. К вилле «Жаннет» пришли не с пустыми руками. На громкий призывный крик вышла немолодая россиянка, – рослая, узкоплечая, с подстриженными седыми волосами. Улыбаясь, открыла калитку, пропустила во двор. Тут же на веселый гвалт по ступеням виллы спустился хозяин – тоже высокий, сухопарый господин в плоской фуражке, оттеняющей серебро висков и крупные уши. Породистый профиль лица, четко очерченные линии рта, аристократически прямой нос и набрякшие верхние веки бледно-синих глаз, устремленных пытливо и властно, без сомнения, выдавали его дворянские корни. Со всеми гостями «папаша Иван» поздоровался за руку, точно выполняя обязанность.

– А мы к вам на посиделки, Иван Ликсеич! – весело сообщил Агафон, выдергивая бутылки вина сразу из двух карманов арестантской куртки.

– На дорожку! – гаркнул Митрий, тряхнув чубом. – Добровольцами записались в казачий полк! А с нами их благородие есаул Шаганов!

Хозяин слегка усмехнулся, обращая внимание больше на свертки, нежели на незваных гостей. Хозяйка поторопила в дом, но «папаша Иван» возразил, указал рукой на круглый стол беседки, увитой виноградником.

– Чем не место для гулянья? Сегодня тепло. В самый раз на свежем воздухе закусить.

– Пр-ральна! На воздушке! – подхватил Митрий, двигаясь к беседке танцующими шажками. – Кр-расотища тута!

– Тише! – остепенил Павел, замечая принужденную улыбку хозяина.

Под навесом из багряно-лиловых листьев горного винограда застолье заладилось! Хозяин и хозяйка сидели рядом, к ним присоседился и живущий на вилле какой-то картавый эмигрант, широкой скобой разместились казаки. Гостинцев вначале показалось с избытком: две булки свежеиспеченного хлеба, полголовки сыра, две банки свиной тушенки, галеты, маслины. А вино поначалу бражник Анатолий разливал скуповато. Павел почему-то с каждым тостом не хмелел, а наоборот, тяжело трезвел. И, в отличие от пленников, вскоре разгадал благорасположение хозяев: они были просто голодны. И принимали гуляк не только из-за чувства патриотизма, но и с надеждой, что хоть немного подкрепятся. За разговором, щедрым на соленые шуточки, которые вскоре побудили Веру Николаевну уйти, Павел не уследил, как подчинился властному обаянию хозяина. Когда гости изрядно опьянели, «папаша Иван» стал закусывать с завидным аппетитом, считая, что на это никто не обращает внимания. Кусок сыра он сразу отложил про запас, вероятно, жене, а сам лакомился маслинами и куском вяленой морской рыбы. Впрочем, не пропускал и тостов.

– Стало быть, вы из стольного града Берлина, есаул? – наконец обратился к Павлу хозяин, насытившись и с удовольствием вдыхая ментоловый душок сигареты, предложенной гостем. – Служите или вольнонаемный?

– Состою порученцем при Восточном рейхсминистерстве.

– Значит, служите Хитлеру[18]. Удивительно! Есть поговорка: пусть знает ворог, что казаку Дон дорог. Хитлер хотел поработить ваш край, а вы с ним – в один хомут!

– Мы сотрудничаем с немцами только потому, что поставили себе цель: возродить Донскую республику, – нахмурился Павел. – А для этого, прежде всего, необходимо разбить большевиков.

– Донскую республику? Ах да, помню. Она существовала в бытность атамана Краснова. Огрызок былой России. А я считаю своим Отечеством, к великой печали, навек утраченным, и Елец, и Воронеж, и Москву, и ваш Дон. Не могу иначе! Так воспитан. И варвар Хитлер никогда не позволит своевольничать инородцам: ни полякам, ни малороссам, ни казакам.

Терцы в две глотки затянули «Как над Тереком-рекой», постепенно выравнивая и смягчая звучание протяжной мелодии. Иван Алексеевич кивком пригласил собеседника выйти во двор, на площадку позади двухэтажного особняка. Прямо за каменным забором, отгораживающим усадьбу, начиналась круча, поросшая пиниями – средиземноморскими соснами и елями. За час с небольшим погода резко изменилась. По долине, внизу, кочевал туман. С альпийских вершин тянуло холодом. Остановились под кроной платана с листвой в медных накрапах. Под кручей, не видимая глазу, шумела проезжающими авто дорога. А в стороне, в смешанном лесу, трещали сойки и долбил дятел. «Папаша» поднял воротник жакета из плотной бежевой ткани, поежился.

– Каждый волен поступать, как ему заблагорассудится, – заговорил он, раздражаясь, затягиваясь чаще. – Мне предлагали деньги, помощь, если поддержу немцев. Обещали издать книги. Я не согласился! Бес легко искушает, но губит. Покойный Мережковский в своей слепой ненависти к большевикам принял, вроде вас, фюрера как Мессию. Даже по радио кричал об этом на весь мир! Но как можно прислуживать хитлеровцам и их бешеному Мамоне? Убийцам, насильникам, варварам? Из-за страха? Ради подачки печататься в газете, восхваляющей фашизм? Из-за этого я не простил даже давних приятелей. Впрочем, вы их произведения вряд ли знаете… Скажите, не знакомы ли с Шолоховым?

– Нет. Знаю, что до войны он бывал в Европе. Просоветский элемент.

– Ну, зачем же так? Вы читали его «Тихий Дон»?

– Разумеется! Там, где пишет о казаках, – правда. Как только изображает коммунистов – ложь и выдумка.

– А мне довелось в прошлом году прочесть только две книги романа. Талантлив, но нет словечка в простоте. И очень груб в реализме. Трудно читать от этого с вывертами языка, с множеством местных слов… Не обижайтесь, но ваши соплеменники – народец известный. Лезет на рожон, ворует все, что плохо лежит, дуроломит от дремучего невежества, а затем рыдает от покаяния, крестится, поет заунывные песни и глушит самогонку. Но – ратники отменные! Миф о беззаветной любви к родной земле – сказка эта для детей. Ваши казаки немало набедокурили, кровушки пустили!

– Я – один из них. Вы неприязненно говорите о казаках… Прошу этого не делать в моем присутствии… – ледяным тоном произнес Павел, поворачиваясь к собеседнику и ловя себя на мысли, что где-то прежде встречался с ним, может, видел газетную фотографию.

– Извольте! Приношу извинения, хотя просил не обижаться. В оценках мы чаще субъективны. Мне вспомнилось, как однажды в Москве слышал разговор букиниста и покупателя, толстомордого малого, тоже продающего бульварные романчики и тому подобную дрянь. Малый торгуется за четыре копейки, выгадывает том Чехова. Букинист-старичок долго терпел, а потом рявкнул: «Вот встал бы Антон Павлович из гроба и обложил тебя по e… матери! Писал, писал человек, двадцать три тома написал, а ты мордастый мудила, за трынку хочешь взять!»

Хозяин засмеялся, отбросил сигарету далеко за каменную ограду, вздохнул.

– Слушаю почти каждый день радио. Ненавижу большевиков до сердечной муки, но желаю им успеха. Меняются государства, названия стран. А народ, господин есаул, у нас один. Верней, с поправкой на самостийность казачества… Русский народ. Изменник, святотатец, вор. Но – единственно родной. А родителей, даже если отреклись от тебя и вытолкали из дому в шею, новых родителей не обретешь. Пусть хоть такая, коммунячья, плебейская, но живет Россия. Пока она есть, пока говорят там по-русски, тянешься к жизни.

– Вот вы, как я понял, книги сочиняете. Человек образованный. А я – другого посева. Мне уготовано воевать. Я прожил в эмиграции двадцать лет, надеясь на новую схватку с красными, чтобы освободить Отечество от варварской власти. В этом сейчас нам немцы – союзники. Временно! А затем…

– Об этом мы говорили! – перебил писатель. – Мне это неприемлемо!

– Но почему так случилось? Почему Ленин оказался могущественней Христа? Россия, Дон были православными. И вдруг веру предали!

– Не знаю. И никто не знает! Лев Толстой считал политическую деятельность злом. В мире существуют соблазны, те гибельные подобия добра, в которые, как в ловушку, заманиваются люди. Самый опасный соблазн, как считал Толстой, когда государство оправдывает совершаемые им грехи тем, что оно будто бы несет благо большинству людей, народу. Пожалуй, в этом разгадка. Косоглазый, лысый сифилитик Ленин посулил скобарям рай земной, обманом и жестокостью одурманил народ. Оплевал все, что считалось прекрасным. Разжег окаянное богохульство и классовую вражду, перешагнув все пределы в беспримерно похабном самохвальстве и прославлении своей партии. У меня это есть в «Окаянных днях»…

– А как же быть теперь? Краснов, наш атаман, тоже писатель. Он уверен, что немцы помогут свергнуть иго Сталина. Но сами не в состоянии управлять страной. У нас появится возможность возрождения России и казачества.

– Петр Краснов одаренный литератор, но старый германофил. Не хочу гадать, насколько он искренно заблуждается. В сущности, во все века перед смертным вставал выбор: кто ты – властелин или раб? Признаешь над собой чью-то власть или нет? Готов покориться или бороться? Отсюда – вечная трагедия рода человеческого, жажда власти, предательство, кровь. Я свой выбор сделал! А за гордыню надо расплачиваться. Живем мы с женой забыто, впроголодь. Точней, доживаем. Вы еще красивы, сильны. А я уже – старик. Странно, не думал раньше об этом. Как-то незаметно наступила пора, когда женщины перестали воспринимать тебя как мужчину. Перестали влюбляться! А это – старость. Хотя еще бодр, способен, не отказываюсь от выпивки. Только по молодости мог пить все подряд, как кучер! А теперь боюсь смешивать. Голова трещит…

За углом особняка, во дворе, казаки «играли» плясовую. Гомонили, дружно хлопали. Белесые, сквозящие гардинки тумана развешивались по лесу. Вечерело. Вера Николаевна, в наброшенной на плечи меховой кацавейке, появилась неожиданно, с тревогой на лице.

– Ян, тебе не холодно? Может, принести джемпер? – обратилась она к мужу, с легким московским распевом.

– Не беспокойся. Я не озяб. Мы уже скоро разойдемся!

Проводив жену долгим взглядом, Иван Алексеевич как-то светло, доверительно посмотрел на Павла.

– Годы, годы… Что ни вспомнишь, – все больно, грустно. Иногда сплю по девять и больше часов. И почти каждое утро, как только откроешь глаза, какая-то грусть – бесцельность, конченность всего для меня… Дайте сигарету! – и, нервно прикурив от подставленной гостем зажигалки, с горькой иронией усмехнулся. – Все думаю, если бы дожить, попасть в Россию! А зачем? Старость уцелевших, – тех женщин, с кем когда-то… Кладбище всего, чем жил когда-то… Полвека назад – даже поверить трудно? – при самой первой встрече, а я был совсем молод, седобородый Лев Николаевич признался: «Счастья в жизни нет, есть только зарницы его – цените их, живите ими…» Вот так, до скончания века, и приходится жить русскими зарницами…

На обратной дороге, сопровождаемый хмельными гуляками, Павел ругнул себя, что даже не спросил у хозяина фамилию. Окликнул Митрия, но того опередил дюжий уралец.

– Как же! Всем известный… этот… лауреат! А по фамилии он – Бунин. Иван Ликсеич Бунин. Нашенский «папаша»!

Павел вышел из гостиницы под вечер, поднялся на бульвар вблизи «Мулен Руж». Ресторан краснел своими «мельничными» крыльями, зазывал публику рекламным щитом, с которого плотоядно улыбалась красногубая девица с высоко задранной ногой в чулке, перехваченной алой лентой. Кольцо бульваров вело на запад, к центру. И Павел, избегая зазывальщиц напротив публичных домов, пошел по аллее, вдыхая прохладную сырость каменных плит под ногами, прель опавшей листвы. Зажгли фонари. И уцелевшие на ветках платанов и кленов листья засквозили золотом! В лужах дробились огни, празднично мерцали. И хорошо, что в этот час гуляющих парижан было еще мало, – влюбленные парочки, патрули, рыщущие проститутки.

Он запутался, точно не определил, в каком месте высмотрел ресторанчик «Лион», – пожалуй, между площадями Пигаль и Клиши, на левой городской стороне. В сверкающем люстрой и зеркалами вестибюле подскочил гарсон в белоснежной сорочке, черном жилете и с торчащей красной «бабочкой». Тряхнув черными кудрями до плеч, он ловко подхватил шинель и фуражку посетителя и перепоручил его другому гарсону, узколицему, носатому, – вероятно, гасконцу. Тот провел к свободному столику под накрахмаленной бело-зеленой скатертью, в отблесках хрустальных бокалов и рюмок, и отодвинул бесшумно – в тон интерьеру – с темно-зеленой обивкой стул. Такого же цвета были в зале люстры, ковровые дорожки, обои. Позже заметил Павел вышитые по краям скатерти золотые вензеля.

Он первым делом заказал гаванскую сигару, холодной «Смирнофф» и бутерброд с икрой. Гарсон спроворил за считаные минуты. Затем Павел долго изучал меню, вспоминал французские названия. Выбрал мидий под белым соусом и салат с черносливом. В ожидании, чуть захмелев, принялся раскуривать сигару. Она с трудом занялась, отуманила пряным дымом. С эстрады запела изящная, в черном, переливающемся платье шансонетка, и ее голос, глубокий, тоскующий, напомнил голос Марьяны. Павел опорожнил графинчик – под мидии водка шла отменно! – и опять махнул гарсону, потребовал добавить… Дурманел, озлоблялся, думал с горячностью: «У писателя – “конченностъ всего” и у меня – конченность… Где Марьяна? Я же не могу торчать неделю здесь, в Париже… Надо явиться с докладом к Химпелю! Раб я! Все мы, во главе с Красновым, рабы. Тут ты, Иван Алексеевич, прав, хоть и недобитый буржуй… Рос-сия, нар-род… А я – казак, и плевал на твоих лаптежников! И надо по-казачьи поставить в жизни точку. Никуда не удирать, не скрываться за тридевять земель, а если придется – голову на плаху не зазря положить…»

Пение манящей женщины отвлекло, настроило на мягкую грусть. Он думал о Марьяне с закрытыми глазами, в сигарном чаду. И вздрогнул, когда на ломаном языке к нему обратился прилизанный черноусый господинчик, склонившись сзади:

– Есть свеженьки рюсски девучки. Не желаете-с?

Павел обложил его матерной бранью, всполошив сбежавшихся гарсонов. Потом, одолев пьяную дрему, рассчитался и вышел на сумеречный бульвар, в расплывчатых пятнах фонарей и реклам. На счастье, подвернулось такси. Павел назвал рю Дарю, известный православный собор. Он не мог разглядеть, сколько на часах, но надеялся, что русская церковь еще не закрыта, и успеет помолиться. Шофер приспустил боковое стекло. Влажный воздух приятно холодил щеки, трезвил.

Он пробежал мимо просящих подаяния у паперти, дернул высокую дверь. Она была заперта. С досадой рванул еще раз и пошел обратно. Ему стало жалко вымокших под дождем людей. Он пошарил в карманах шинели, зачерпнул горсть монет. Идя вдоль шеренги кланяющихся, вкладывал их в протянутые руки. Молодая женщина стояла, опустив голову. Павел замедлил шаг. Она повернулась, открывая лицо. Монеты посыпались из ладони Павла, звонко стуча по камням. Он бросился, в одном порыве сгреб Марьяну, стал целовать ее пахнущие дождем волосы…

12

Октябрьское продвижение войск Южного фронта по Украине, стремительные удары красноармейцев обратили дивизии и танковые силы Голлидта в бегство, и это скоропостижно сорвало с мест и толкнуло в западном направлении вооруженные сотни казаков, беженские обозы и скитальцев-одиночек. Сколоченный на скорую руку в Херсоне «Казачий комитет Кубани, Терека и Дона», благодаря стараниям референта Радтке, посланца доктора Химпеля, раскинул сети, развернул сборные пункты также в Николаеве, Гайсине, Вознесенске. Всего прошли регистрацию 80 тысяч уроженцев казачьих земель. Половину из них, мужчин призывного возраста, отрядили в дивизию Паннвица, военно-строительные бригады и полицейские батальоны. Часть казачьих семей перебросили во Францию и Германию на подсобные работы. Самые беззащитные – старики, женщины и молодежь – сбились в походную станицу под приглядом сотен атамана Павлова.

На исходе ноября новое наступление Красной Армии еще сильней осложнило положение казацких изгоев. В штаб Павлова срочно прибыли Радтке и майор Мюллер. На объединительном совещании всевозможных атаманов и атаманчиков они объявили волю высшего руководства рейха: считать единым Походным атаманом всех казачьих войск полковника Павлова. Местом общего сбора казаков был назначен прикарпатский городок Проскуров.

Весну и лето скоротали ключевцы, хоть и в тоске по родине, зато в тепле и не в голоде. Заброшенная хата на краю Кривого Рога приютила и Шагановых, и Звонаревых. Расселились по трем комнатам, как баре. Досужие хозяйки, запасшиеся домашними семенами, вспушили грядки, посеяли в краснопогодье огурцы и помидоры, – благо полив был под руками, берег Ингульца подступал к щербатой изгороди. Не бездельничали и казаки. Тихон Маркяныч из ивняковой лозы сплел два вентеришка, и на зорьках пробирался по прогалу в камышах, проверял свою древнюю рыбацкую снасть. Уловом река не баловала – плотва, какие-то прогонистые селявки, окуни да караси, а на жареху набиралось! Частенько, как подошел укроп, стряпали ушицу. Василий Петрович, будучи моложе, оставил на подворье старика, а сам на шагановской фурманке, не жалея собственных лошадей, занялся извозом, косовицей. За мелкую монету и продукты валил в лугах травы и развозил по дворам, в июле нанялся в колхоз, убирал с поля снопы. Да и дочка его завела подруг, жениха, приносила домой то вишен, то слив, то яблок. Полина Васильевна кроила хохлушкам юбки и кофты и в этом уменье стяжала себе славу, подкрепленную деньжатами. Заработанное складывали в общий котел. На зиму наметили купить муки, картошки и сала. Тихон Маркяныч уже обошел окрестные берега и приглядел сухостоины на дрова…

Сниматься пришлось спешно. Известие о поражении немцев под Белгородом дошло лишь в середине сентября и, гонимые опасностью пленения, ключевцы погрузили скарб на повозки, погнали лошадей на Вознесенск. Там, на сборном пункте, прошли регистрацию, получив деньги и талоны на муку, и стали колесить по улицам. Прибывшие раньше их отступленцы запрудили город. Жители артачились, не впускали во дворы. В потемках, не найдя пристанища, въехали самочинно в широкий двор на краю улицы. Тихон Маркяныч, шмелями подняв свои седые брови, накочетился на хозяина, такого же высокого, длинноусого хохла, коря за безбожие и закаменелые сердца. Но и украинский ратник, в молодости куролесивший с Петлюрой, пятиться не привык. Сошлись! Хохол сцапал донца за грудки, а тот присветил ему кулаком в ухо. Драчунов кинулись разнимать бабы да Звонарев. Соседский хлопец Шурка, малый с придурью, прибежал с дубиной спасать «диду Мыколу». И так-таки увесисто перетянул Василия Петровича по спине. Взвыв от боли, степенный хуторянин налетел на драчуна, отнял палку и отогнал к забору. На крики подвалило еще трое парубков. Звонарев выхватил из задка своей кибитки дробовик, ахнул по ногам вновь бегущего к нему Шурки! Выстрел испугал всех. Хозяин, забыв о летах, шмыгнул в вишенник. Парубков как ветром сдуло, а Шурка, ревя от боли, по-обезьяньи поскакал за угол сарая. «Солью я его, не боитесь», – успокоил заголосивших баб Звонарев.

Ночью явился дид Мыкола, с двумя полицаями. Они оказались уроженцами Таганрога и быстро помирили земляков с неуступчивым хозяином. С того дня казаков побаивались. Выстрелили по ногам солью – могут и картечью, не пожалеют! И до ноября прожив у старого вдовца, оказывающего Полине Васильевне особое внимание и почтение, ключевцы собирались протянуть тут и зиму. Но опять догнали безрадостные вести: красноармейцы вышли к Днепру!

Нарочные объехали адресных казаков, оповестили явиться поутру на сход. Тихон Маркяныч и Звонарев, снова готовясь в дорогу, пришли с опозданием. Прилегающая часть улицы, площадка перед зданием сборного пункта, даже ступени были затоплены людьми. Пестрели верхами кубаночки и папахи. Треугольными флажками трепетали на ветру башлыки. Крепко пахла толпа овчиной, самосадом, душком сопревших портянок, лошадьми. С крыльца говорил, шевеля щетинистыми темными усами, свиреполицый казак в лохматой белой бурке. Тихон Маркяныч, чтобы расслышать речь, полез боком вперед, откололся от хуторца. Среди пришедших на сход немало было в немецкой форме, в красноармейских шапках и пилотках с дырками от звездочек, в полушубках и галифе советских офицеров, в малиновых френчах венгерских кавалеристов. «Ну и орда, растудыть его мать! – растерянно шарил глазами старик. – Рази ж такой ярманкой навоюешь? Помесь неумоверная! Чистые разбойнички!»

– …и большинство атаманов поддержало кандидатуру Сергея Васильевича Павлова! – ораторствовал темноусый, окидывая улицу выпученными глазами и рубя по воздуху ладонью. – Теперь по нашему и немецкому закону Павлов – Походный атаман всех казачьих войск. Его не признали только два отпадчика – Белый и Духопельников. Знаете их? – с ехидцей выкрикнул говорун, делая паузу. – По шуму понятно! Первый сейчас со своим отрядом под Ровно, а второй в Варшаве формирует бригаду полевой полиции. До нас с вами им дела нет! Хорошо устроились… Братья казаки! Перед вами выступит боевой товарищ Походного атамана, начальник штаба есаул Доманов! Прошу его слухать, и базар не устраивать…

Вперед, на край верхней ступени, продвинулся пожилой, плотный очкарик, с прижатым к груди подбородком, весь такой важный, начальственный. Напустив на лицо заботливую улыбочку, он высоким голосом спросил:

– Вы не замерзли? Ветер сумасшедший!

Помолчал. Взял из рук ординарца, шельмоглазого дядьки в немецкой форме, лист бумаги.

– Братья мои! Казаки! – задушевно затянул Доманов. – Поздравляю вас! Немецкие власти признали казачество. К нам обратилось германское правительство. Разрешите зачитать «Декларацию» от 10 ноября сего года за подписями начальника Генштаба вермахта Кейтеля и рейхсминистра Розенберга. «Казаки! Казачьи войска никогда не признавали власти большевиков. Старшие войска – Донское, Кубанское, Терское и Уральское – жили в давние времена своей государственной жизнью и не были подвластны московскому царю. Вольные, не знающие рабства и крепостного труда, – вы, казаки, закалили себя в бою.

Когда большевики поработили Россию, вы с 1917 года по 1921-й боролись за свою самобытность с врагом, во много раз превосходящим вас числом, материальными средствами и техникой.

Вы были побеждены, но не сломлены.

На протяжении десятка лет, с 1921 по 1933 год, вы постоянно восставали против жидовской власти большевиков. Вас расстреливали, уничтожали. Вас морили голодом, избивали, ссылали семьями на Крайний Север, где вы погибали тысячами…»

– Оно и зараз не лучшей! – остервенело выкрикнул кривой немолодой казак в терском чекмене. – Терпежу нема! Чем посулы давать, нехай бы забрали нас в Германию да расселили, хаты нам настроили. Руки по земле истосковались. Скольки ж цыгановатъ?

– Одна агитация!

– О деле читай, благородие!

Тихон Маркяныч то в одну, то в другую сторону поворачивал голову на возгласы отступленцев, нарушающих прежний порядок сходов, когда за непочитание мог есаулец и плеткой вытянуть! Но этот скитальческий люд держал себя вольготно и озлобленно, устав от неопределенности своего положения, от пустых обещаний.

– «В воздание заслуг ваших на поле брани в нынешнюю величайшую войну совершенных; в уважение прав ваших на землю, кровью предков ваших политую и вам полтысячи лет принадлежащую…»

От острой боли в груди захватило дух. Тихон Маркяныч машинально взялся за локоть стоящего рядом кряжистого станичника, с недоумением посмотревшего на него.

– Погано мне… Сердце, должно, – прошепелявил Тихон Маркяныч, роняя голову. – Трошки подержусь…

– Держись, дедушка, хоть до вечера, – вздохнул казак и рубанул рукой по воздуху. – Не жизнь, а мутота!

Доманов, поправив очки, стал читать еще быстрей и громче.

– «Первое. Все права и преимущества служебные, каковые имели ваши предки в прежние времена.

Второе. Вашу самобытность, стяжавшую вам историческую славу.

Третье. Неприкосновенность ваших земельных угодий, приобретенных военными трудами, заслугами и кровью ваших предков.

Четвертое. Коли бы военные обстоятельства временно не допустили бы вас на землю предков ваших, то мы устроим вашу казачью жизнь на востоке Европы, под защитой Фюрера, снабдив вас землей и всем необходимым для вашей самобытности.

Мы убеждены, что вы верно и послушно вольетесь в общую дружную работу с Германией и другими народами для устроения Новой Европы и создания в ней порядка, мира и счастливого труда на многие годы.

Да поможет вам в этом Всемогущий!»

Доманов в порыве неудержимой радости вскинул руку и потряс обвислым листом, с натугой крикнул:

– Вот она, казачья охранная грамота! Германские власти берут нас под свою защиту. Получим денежную помощь, угодья. Атаман Павлов сейчас улаживает эти вопросы с военным командованием. А местом сосредоточения всех обозов и казаков объявлен город Проскуров! Незамедлительно надлежит всем направляться туда. На фронте имеют место осложнения…

Тихон Маркяныч, переборов слабость, пробрался назад, к своему хуторцу.

Звонарев с мрачным видом шмурыгал носом, спорил с каким-то белобородым старцем в теплом ногайском халате.

– Ты этому довольствуйся! – визгливо кричал обозник. – Утвердили немцы за нами права, дадут, значится, и земличку! На кой панталык нужны мы им? Голодранцы подлинные – вот кто мы! А хвюрер под крыло узял!

– А до Проскурова, уважаемый, знаешь, сколько верст? – рявкнул Василий Петрович, выпячивая грудь. – Тыща! И немцы, почему отмякли? Красные армейцы в оборот берут. Вот и потребовалось дыры на фронте латать казаками. Всех седельных в дивизию забрали. А наш колхоз-обоз им на хрен не надобен! Мурцуют, выгадывают. Теперь им нашей земли не жалко, – берите! Теперь, когда с нее согнали. А в прошлом году ничего не обещали, сами всем завладали и гайки завинтили. Знаю, был у старосты заместителем. Хлеба им дай, мяса дай, молока дай. Для армии. А что они для нас? Не верю я этим пунктам. Складно написано, да пользы с куриный хвост…

– Ты гляди-кось, грамотей какой выискался! Не дурней тебя люди нами командуют, – огрызнулся обозник, уходя, в кулаке зажав раздуваемую ветром бороду.

Сход гвалтовал. Казаки обсуждали «Декларацию», ценную только тем, что в ближайшее время им пообещали дать землю в Европе. Высокие слова о самобытности, исторических заслугах им были безразличны. Тяготило всех бремя дальней дороги, новых лишений. Начштаба Доманов с крыльца беседовал с подступившими казаками. Звонарев поторопил спутника к подводам. Ждать нечего!

На следующее утро, в первую порошу, ключевцы двинулись в путь. И сразу же испытали превратности судьбы: с величайшими усилиями, несмотря на давку и сутолоку, загнали-таки свои подводы на паром, перевозящий через Южный Буг. Правда, Тихона Маркяныча охранник стеганул плетью, да так, что рассек дубленую кожу тулупа. А Звонарев украсился фингалом сливового налива. Страх быть отрезанными, попасть в плен, лишал людей рассудка.

Тихон Маркяныч, от всякого греха, держал свою Вороную под уздцы. Ворковал себе под нос, уласкивал кобылку. Она всхрапывала, косилась на бурунный простор, на враскачку бегущие зеленовато-сталистые холмики, дробящиеся о борт парома. Он грузно шел по широченной реке, подрагивал. Боковой ветер рвал гривы лошадей, платки женщин, унывно задувал в уши. Щеки горели от холода и брызг, от срывающейся колкой крупки. Тихон Маркяныч вздыхал, терпел тесноту и озяблость в теле. А над рекой все гуще пропархивали снежинки, и все острей – под шум ветра и плеск волн – становилось ощущение навсегда удаляющегося родного края…

Полина Васильевна, закутавшись в два платка, сидела на фурманке, под полстью. И судя по ее потемневшему взгляду тоже думала о сокровенном: о прежней жизни, о покинутом доме, о незабываемой своей отраде – Яше и внуке… Впрочем и свекор был ей столь же дорог, и в этой бродяжьей суете все заботы и устремления были связаны с ним.

Серобокие тучищи временами редели, разгоняемые ветром, и проступала стылая небесная бирюза. В такую минуту Тихон Маркяныч, утомленный плаванием и однообразным шумом воды, увидел, как ему показалось, клин журавлей. Ощутив, как щемяще кольнуло в груди, он поймал взгляд сидящего на чемодане парубка и кивнул:

– Журавушки! Завсегда за собой морозы тянут…

– Ха! Ну, ты, диду, даешь. Це ж нэ лэлэки, а литакы. Сталиньски орлы! Воны лэтять так высоко, що нэ чуты моторив!

– Значится, глазами обнищал! – печально отозвался старик. – Догоняет война, норовят наперед заскочить. А журавли – умнеющие птицы! Близочко не подпущают. Волей своей дорожат! И трубят, ровно гвардейский горнист… Звонко, иной раз ажник слезу выши… бают, – и Тихон Маркяныч вдруг осекся, прижав лицо к теплой, шелковистой шее донской лошади…

13

Лидия получила похоронку в конце сентября. Ее принес прямо на ток сельсоветский секретарь Мишка Ребедаев. Поняв, что именно ей сует он дрожащей рукой свернутую бумажку, она поднялась с бурта зерна, застланного брезентухой, в перекрестных взглядах подруг, также догадавшихся о причине прихода хмуроглазого подростка… И в который раз шатнулась земля, и бледно напечатанные на тонкой бумаге слова слились в полосы, – только огненно стояло: «…погиб смертью храбрых…», и выше – «ваш муж Шаганов Яков Степанович…».

А через неделю Лидия повела сынишку в первый класс. Сшила из простыни обновку – рубаху, скроила и подогнала по длине штаны, пожалованные Надей Горловцевой. Пусть потерты, зато суконные. А первооктябрьский день, как назло, был пасмурным, ветреным. И собранная с двух хуторов детвора, их бабки и матери еле поместились в отремонтированном, пахнущем краской школьном здании. В коридоре, за столом, покрытым кумачовой скатертью, сидели председатель колхоза Чекалин, черноволосый, со шрамом на щеке, непривычно улыбчивый. Рядом – секретарь парткома, тоже присланный, болтливый коротышка в очках, пересыпающий речь словом «товарищи», и учительница Роза Пантелеевна, о которой почему-то целый год не помнили, а теперь угодливо выполняли все ее просьбы.

Лидия не слушала выступающих, приклонив голову в черном платке к стене, а смотрела на своего Федюньку, разительно похожего и складом лица, и фигуркой, и даже жестами на деда Степана, – не зря тот до самозабвения любил внука! Нет, Яшиного в нем было мало. Разве в голосе мальчишеском проскальзывали иногда упрямые отцовские интонации. И толпа нарядных баб и детей, и начальники расплывались в глазах, слезы непрошено точились, солоня губы. «Немного рубашка велика, – отвлекалась Лидия, чтобы не расплакаться в голос, ощущая, как сиротливо, все больней становилось ее душе. – И чубчик надо подрезать, неровно подстригла… И все детки хорошие! Слава богу, хоть и с опозданием на месяц, начнут учиться…»

Весь октябрь Лидия с бабами возила подводами отвеянную, подсохшую пшеницу на Пронский элеватор. Тогда и увидела трех пленных, охраняемых милиционером. Немцы подлатывли жестью крышу, разбитую год назад авиабомбой. В короткий полуденный перерыв, когда подводы добирались до станицы, узники обычно сидели на камнях, жевали что попало. Первоначальная неприязнь, злоба к ним, как ни странно, вскоре пригасли. Всего лишь – строители, редко говорящие при посторонних. И все же замечала Лидия в их глазах не только смиренность со своей участью, но и неведомую недобрую мглу. И сама испытавшая долю арестантки, относилась к ним, в отличие от кумы Веры и других хуторянок, понимающе.

С каждым приездом не укрывалось от Лидии, что выглядят фрицы все жальче и слабей. Однажды она захватила с собой, спрятав в передке подводы, две свеклины. И сумела незаметно бросить их немцам. Потом побаловала подсолнечными семечками – и с тех пор пленники уже поджидали ее. Двое были молоды, светловолосы, а Гервиг, в офицерском кителе без знаков отличия, напоминал кавказца – черная шевелюра, крючконосый, порывистый в жестах. При появлении Лидии у него светились глаза, неотрывно устремленные на красивую казачку. Подруги стали посмеиваться над «фашистюгой», – женский взгляд приметчив! – а Лидия укоризненно хмурилась и молчала. Чувство сострадания к немцам, и ничто иное, руководило ею…

Попытку передать заключенным полкруга жмыха пресекла кума Вера. Она углядела, как Лидия махнула Гервигу, заходя за хуторской обоз, и мигом слетела со своей подводы. Немец, что-то лопоча, спрятал жмых за пазуху. И хотел было поцеловать Лидию, но та увернулась, сердито шикнула, уходя. И лицом к лицу столкнулась с Наумцевой.

– Ты чо, Лидка?! С немцем… Ты зачем ему макухи дала? – задохнулась от негодования тощая, с впалыми глазами председательская вдова. – Ты почему его кормишь, гада?!

– Не ори.

– Буду орать! Ах, ты, жаленница! Он, может, сволочь, моего Ваню мучил и казнил. Может, Яшку застрелил, а ты его жалеешь? Да ты знаешь, кто ты?!

– Только скажи… – прошептала Лидия, заставив замереть и отшатнуться вздорную бабу. – Ни твоего мужа, ни моего он убить не мог. Взяли еще прошлой весной… А еды дала потому, что жрать хочет. Мне на поселении тоже хотелось, голова от голода кружилась. Только никто не помог… И ты не кидайся! Ничего дурного я не сделала. Он не с автоматом, а строит. И век его не знать бы! Просто меня так приучили, поняла?

– Вражина ты, Лидка, – покачала головой кума, поджимая тонкие обветренные губы. – Не зря, видать, в тюрьму загудела! Ох, не зря. Только ради Федьки твоего не скажу, что видела. А если еще засеку, не посмотрю на то, что сына крестила. В милиции быстро управу найдут на твою… сердобольность!

Лидия молча прошла мимо, непримиримая в своей правоте.

Но, по всему, своего обещания Наумцева не сдержала. Лидию вскоре перевели в садоводческую бригаду. С утра до потемок обрезали и обкапывали с бабами деревья, убирали сушняк, жгли костры. И работа как будто нехитрая, а за день так находишься, что сама себе не рада!

Частенько ее, идущую из колхозного сада, встречала ватага детей. И среди них – Федюнька, издали приметный по лисьей шапчонке. Вместе возвращались домой, растапливали печку, варили картошку или зерно, чистили редьку. И пока мать готовила ужин, Федюнька вслух читал по слогам, учил буквы. Изредка, у коптящего жирника, в его тусклом освещении, выводил палочки и крючочки, выполняя задание по чистописанию. И был в своем труде сосредоточен и горд еще тем, что научился остро затачивать карандаш…

Иногда собирались у Лидии подруги: Таисия, Лущилина Варя, тетка Маруся Максакова, Люба Звягинцева. Играли в лото, отогревали души винцом и песнями. К ним на посиделки – совершенно незвано – стал заходить председатель колхоза. И сразу все ломалось! Уделяй ему внимание, развлекай беседой. А Федор Иванович, увы, опять заводил речь о надоях, посевах и госзаказе. Робел в кругу женщин, хотя хуторянки догадывались, что имел вдовец виды на Лидию. Даже предложил ей пойти в секретари-машинистки, чтобы постоянно была рядом. Но, высмеянный Лидией при бабах, названный ею «ухажерчиком», видимо, обиделся и больше носа не казал…

Лидия проводила подруг около полуночи, постояла на крыльце, вдыхая свежесть первой декабрьской метелицы. Снег валил весь день, деревья белыми изваяниями стыли в зыбкой темноте. А по земле мело, холодила колени колкая пыль. Эта по-настоящему зимняя ночь показалась глухой, безлюдной. Даже лая не слышалось…

Она вернулась в горницу, озаренную керосиновой лампой. Убрала со стола в старый кисет Тихона Маркяныча «бочоночки» лото, карты. Потом стала разбирать постель, раздеваться. А в ушах по-прежнему звучала мелодия песни, которую сегодня тетка Устинья Дагаева заводила трижды.

Ой да, скатилася с неба звездочка,

Ей-ей, с неба она голубого,

Ай да, долго-долго я прождала,

Ай, свово дружка милого.

Ой да, дожидаючи дружка,

Дождалась я горя-скуки,

Ой да, много-много слёз я пролила,

Живу с тобой в разлуке…

Два этих месяца, пролетевших в скорбном одиночестве, в непрестанном труде, почему-то не покидала ее странная мысль, что кто-то из Яшиных друзей должен написать ей. Рассказать, как все случилось. А пока этого не было, не объявлялись свидетели, пока не знала она всей правды произошедшего, – тлела в сердце надежда. Вернулся ведь с «того света» брат тетки Матрены Торбиной, пусть слепым. Писари порой ошибаются, им не видеть, как берут смертную бумагу женские руки…

И песня с новой тоской окатила душу, высекла слезы и воспоминания. Они набегали, тащили за собой то радость, то укоры, то грусть. Но за всем этим в душевной глубине просвечивало то заветное, главное, что изведала в жизни, что дарило минуты счастья, – любовь к Якову, своему единственному мужчине. Никого другого она и сравнить не смогла бы с мужем, далеко не ангелом. Но все недостатки и достоинства Якова были приняты ею, как свои собственные, и боль была одна на двоих, и нежность, и зорька брезжила одна… И вдруг мир раскололся, и эта, ее половина, вдовья, безмужняя, оказалась мучительно постылой, полной тоски и бесприютности, и все заботы теперь сошлись к сыну…

Она уснула незаметно, подложив по привычке ладонь под правую щеку. И вдруг очнувшись, с заколотившимся сердцем, прислушалась. Как будто кто-то шел по улице, и хрустел под ногами ледок луж, прикрытых снегом. Прямо посреди комнаты лежало пятно лунного света, проникшего сквозь верхнюю шибку. В зале ясно различались стол, шифоньер, особенно – в призрачном освещении – окна. Лидия встала с кровати, прошла в спаленку, недоступную луне, – дыхание Федюньки было ровным и глубоким. Вдоволь накатался с бугра на санках…

В надворное окно открывалось над крышей дагаевского куреня небо, расчищенное морозом, приплюснутый диск луны. Сияли во дворе озаренные снежные волны, густо искрились. А тени, падающие от строений и забора, были сиреневыми, смутными. Именно из тени, со стороны улицы, возникла мужская фигура – солдат в светлом полушубке и шапке, с вещмешком за плечом. Он шел к ступеням крыльца той твердой, с носка походкой, которую она, и умирая, не смогла бы забыть. Но на полдороге остановился. Ужас сковал Лидию. Кто же это? Не мерещится ли ночной гость, так напоминающий Якова? «Господи! Всемилостивый! Не оставь меня! – мысленно воззвала Лидия. – Помилуй нас…» А в дверь уже негромко стучали, звали ее…

Они сидели за столом, напротив друг друга, выкрутив фитиль лампы, чтобы лучше видеть лица! Лидия не выпускала из ладоней тяжелую, мозолистую руку мужа и, точно помешанная, беспрерывно улыбалась и отвечала невпопад. Смотрела и не могла насмотреться на Якова, – в новенькой гимнастерке, слегка тесной на плечах, такого красивого, с чубом и подстриженными висками, черноусого, с усмешкой то ласковой, то озорной…

– Не мог я писать, понимаешь? По семьдесят километров за сутки проходили, гнали немцев. Тылы за нами не поспевали! А почему? С воздуха стало прикрытие надежное. Покрышкин, герой летчик наш, дает им бучи! Боятся его как черт ладана. Да и другие ему под стать. До Днепра, Лидочка, дошли!

– И не ранило тебя? Хранил Господь?

– Обошлось. Хотя всякое бывало… Значит, спутали в штабе… Мой однофамилец, Шаганов, под Гуляй-полем погиб. Тоже в нашем эскадроне служил, связистом. Ярославом его звали. По-моему, откуда-то с Терека…

– У меня – радость! А его жена и мать думают, что живой… Так страшно, Яшенька… На сколько ж тебя отпустили?

– До завтрашнего утра. Поручили принимать в Батайске лошадей для нашего полка. Пока формируют эшелон, я – домой.

– Ой, как мало! Как мало! – закачала Лидия головой, поддаваясь смятению. – И надышаться не успею…

Яков запоздало вспомнил о гостинцах, выложил из своей армейской сумы три банки тушенки, пачку печенья, темный кирпичик хлеба и – сыну на усладу – глудку сахара. Рядом поставил на стол фляжку со спиртом. Но так и не притронулся к ней. Лидия зачерпнула из чугунка фасолевого супа. Пододвинула миску мужу и подала его прежнюю деревянную ложку с щербинкой. Яков подержал ее в руке, вздохнул.

– Сколько ж ей лет? С детства за мной закрепилась. Мама часто снится. Известно что-нибудь?

– По эту сторону фронта похоронки на живых шлют, а на той… Улетели, как птицы, без следа…

Яков быстро похлебал и встал покурить. Беспокойство все сильней теснило грудь. Он во второй раз зашел в спаленку, присветил зажигалкой, чтобы разглядеть, каким стал Федюнька, плоть родная. Сынишка крепко спал, и его спутанные волосы чудесно пахли талой водицей. Яков прошел в зал вслед за женой, плотно прикрыл створки дверей. Она, любимая, торопилась избыть свою боль и нежность…

На третьих кочетах Яков, счастливо-усталый, отрезвевший от любовного хмеля, напахнув полушубок, вышел на крыльцо с газетной самокруткой. Луна закатилась. В небесной выси отчетливо серебрился Млечный Путь. И вдруг его пересекла с востока на запад искристая светлая полоса! «На роду мне написано так: дороже любой стороны – казачий край. Добрался на хутор, вступил в свой двор – и точно ногами в землю врос! Силу от нее почуял. Значит, имеет степь особое притяжение в зависимости от того, кто жил здесь, трудился, кто защищал ее… Она – моя кровная, вечная. И надо победить и вернуться! Иначе не простится мне за отца…»

И многие, многие жители Южной России видели в ту ночь редкое вселенское диво: пролегший по небосклону светозарный крест, начертанный то ли указующей Божьей дланью, то ли метеоритным дождем…

Часть третья

1

Отверзлись хляби небесные и трое суток кряду поили степь, – точно живой водой избавляя от зимней немочи. И солнце проглянуло умытое, окрепшее, по-мартовски ясное! И загремело ярополье, круша на косогорах сугробные оталыши, разгоняя ручьи в долину Несветая, – где по балкам и старицам, где по ревучим теклинам, а то и прямопутьем, своенравно топя хуторские угодья.

Подступило половодье и к шагановской леваде. Коловерть захватила берег и, наползая на луговину, грозила яблоням и камышовой клуне. Узнав об этом от сына, Лидия без промедления убрала оттуда огородную утварь. А затем допоздна, при блеске молодого месяца, копала вдоль база защитную канаву. Федюнька ей помогал, – оттаскивал к забору хворост, отгребал вороха прелой ботвы. А на стояке плетня копилкой сидел кот Кузя и одобряюще мурлыкал. Порой, шаля, он тянул лапку к серебряной серьге полумесяца, висевшей как будто рядом. Но, слыша мальчишеский смех, кособочил рыжую голову и удивленно замирал. Федюнька поглядывал то на кота, то на блескучие капельки звезд, то на лунный сад, – и чему-то улыбался. А мать, тяжело дыша, поочередно орудовала штыковой и подгребной лопатой и на вопросы не отвечала. И, поддавшись ее настроению, пострел приумолк, старательно очищал с лопат налипь, чтобы маме легче работалось. Усталость и скука одолевали, и он прислушивался, как в прибрежных потемках, прибывая, позванивала вода, словно стеклянные висюльки люстры.

Спать легли в нахолонувшем за день курене. У обоих хватило сил только помыться да перехватить тыквенной каши. Укрыв сынишку, Лидия вошла в зал, стала раздеваться. На перемену погоды болезненно ломило поясницу. Вспомнив, что скоро Пасха и в лампадке осталось масло, она подошла к божнице, нащупала коробочку спичек на краю угольника. Оранжевая горошинка лампады осветила комнату, кинула тусклую тень на стенку. Лидия погрела одеревенелые ладони над огоньком. И, близко глядя на икону, на лик Богородицы, вдруг ощутила прилив волнения. Точно этот мрак, – кругом обступало ее одиночество. Она зашептала молитву, но слова как-то теряли значение. Пережитое въяве, земное терзало душу. Ей верилось и не верилось, что был дом полон людей. И, казалось, ничто не порушит шагановской семьи! Жили они воедино, понимая друг друга. Вихрь войны разметал! Навеки унес свекра… И теперь она с сынишкой и греет хату, и тянет жилы на колхозной каторге, живя одним – ожиданием мужа…

Ветер-полуночник, разгулявшись, гнал сон. Лидия смятенно прикидывала: когда отослала мужу последнее письмо. Ответ чаще всего получала недели через три. Яков молчал второй месяц. Как будто и не приезжал на побывку… Она поднялась, ежась от прохлады, достала из комода связку конвертов. Поцеловала подвернувшийся листок и, улыбнувшись причуде, аккуратно положила письма мужа под свою подушку. Думая о любимом, сама не заметила, как подремь спутала мысли…

И увидела она под ветром, в текучем золоте, колосящуюся ниву, и себя – праздничную, распокрытую, в белом платье. Вдвоем с сынишкой идут они по степной дороге, над которой струится дивный свет, заливая горизонты, и навстречу им – неведомая путница. Чем ближе подходила она, тем необоримей охватывала Лидию радость. Старинное одеяние, омофор на голове, просветленное чело, показалось, были знакомы. Она пригляделась. И восторженный ужас объял душу! Лидия узнала, узнала Богородицу… А та, что остановилась перед ними, в чьих омутных, сияющих очах таились жалость и скорбь, протянула руку, поднимая Лидию с колен. «Мы встретились на дороге, сестра моя. И равны в своем материнстве, – ласково увещевала Владычица. – Скажи, есть ли где поблизости источник? Меня мучит жажда. Я иду издалека». – «Есть! Мы покажем. Здесь, в балке, родничок», – приветливо отвечала Лидия и первой спустилась по тропинке. К удивлению, у родника сидели и дед Тихон, и свекровь. А Яша – она угадала его по походке – тоже спешил к родным по чабрецовому скату. Невыразимую благодать ощущала Лидия, пока не подошли к роднику, мерцающему на дне балки. Она глянула вниз и вскрикнула: вода почернела! «В этом каменном ложе не вода, а слезы, – проговорила Богородица, вознося руку. – Разве ты не знала?» – «Нет! Мы раньше пили из него…» – «А теперь – война. И велики страдания, и безутешны печали. И ты, сестра моя, не приходи сюда. А кто испил – уже поздно… Там, на холме, зреют яблоки. Принеси мне, добрый отрок». И когда Федюнька подал сквозящие белым наливом плоды, Пресвятая Дева поцеловала его в вихрастую макушку. «Вот истинное счастье, зерно земное. В детях мы остаемся. Или умираем дважды, если теряем их…» Владычица прощально кивнула и пошла, быстро удаляясь. Лидия оглянулась, – балку затянуло сумраком: ни Якова, ни родных уже нельзя было разглядеть. Раскатисто загрохотало. Рыжей гадюкой вильнула по тучам молния. Лидия закричала вслед Богородице, взывая о помощи. Но не услышала своего голоса…

Разбуженная страхом и ощущением чего-то несбывшегося, Лидия долго лежала с открытыми глазами, стараясь разгадать запутанный сон, понять, – к добру он или к беде? Говорят, Пресвятая Дева является избранным. Но как объяснить родник? Черное к несчастью. И без того тревожно на сердце, а тут привиделось такое… Одно утешало, что Странница поцеловала Федюньку в голову. Это, конечно, к хорошему.

А перед зарей, шлепая босыми ногами по полу, пострел примчался из спальни. Растолкав мать, юркнул к ней под одеяло, – в теплушко.

– Ты, маманюшка, сны глядишь, а на хутор немцы лезут. Слышишь, пушки? Давай в погреб сховаемся!

Спросонья Лидия не сразу сообразила.

– Какие пушки?

– Да на берегу! Близочко…

И верно, в поречье перекатывались гулы. Они доносились с разноголосицей ветра как будто издалека. Но громущие удары вдруг ахнули по соседству, сотрясая речную излучину. По окнам стегануло дождевым кнутом. И, не тая одури, ветер загудел верхушкой осокоря, прогрохотал – к пустым хлопотам – опрокинутым ведром. Жулька заметалась на цепи, подхватывая собачий переполох. Точно дразня, шквалистые порывы обложили двор шумом и посвистом, жа-а-алобно, как в дудки леших, заиграли в кривые водосточные трубы. Но на минутку притихло, – и Лидия распознала знакомые с детства, радостно волнующие раскаты.

– Это не пушки! – улыбнулась она, тормоша сынишке вихры. – Речку, слава богу, взломало. Ледоход! Может, скатится вода. Веселиться в пору, а ты забоялся.

– И ничуточки! А как деда Тихон наказывал доглядать, то и доглядаю, – пробубнил Федюнька. – Шут его знает, что гремит. Я трошки спутал.

Предутренняя дремота заволакивала сознание. Лидия прильнула к сынишке, затаилась, ощущая беззащитную легкость его тельца, тонкость рук, талый, чудесный, до слез волнующий запах кожи.

– Спи, защитничек мой родной, – не сдержалась она, охваченная жалостью. – А утром картошки сварим!

Федюнька согрелся и, высвободившись из постельной тесноты, вскарабкался на подушку. Засопел, прикидываясь спящим. А сам недоверчиво вслушивался в ненастную темень. Ее коломутили петушиные запевки, лай, неведомые скрипы и стуки, завывание в дымоходе.

– Мамань, а Танька Дагаева сказала, что в трубе домовой воет.

– У него другие заботы. Он двор и хату оберегает. А это – ветродуй степной.

– А как он, домовой, оберегает?

– Тайком. Вот сейчас, может, стоит возле кровати и на нас смотрит.

– Ух ты-ы… – изумился мальчонка и прижался к матери. – А он дюже страшный?

– Ты бы не говорил так: «трошки», «дюже». Как старичок, ей-богу! Надо выражать мысли грамотно, как в школе учат.

– А домовой на кого похож? – не унимался Федюнька.

– Как тебе сказать… – задумалась Лидия, припоминая сказки и поверья. – Пожалуй, на человека. Только поменьше и шерстью весь покрыт.

– А что лопает?

– Он же – дух бестелесный. Ему еды не нужно.

– Вот это да! – снова воскликнул Федюнька с изумлением и, помолчав, серьезной интонацией, напоминающей дедову, рассудил: – Картошки – на дне ящика. Давай потерпим. А как посадим, уродится, тогда и наедимся от пуза.

– Далеко до лета! А у тебя ребра, как карандашики, перечесть можно.

– Летом и тютина, и сливы, и груши…

– Ты бы не растравлял себя. Не фантазировал! Даст бог, до зелени дотянем.

– Мы с Колькой Наумцевым на сусликов собираемся. Может, выльем, пока в балках вода. С мясом будем! У него и собака зверьков берет!

– После расскажешь. Закрывай глазки и – спи. Ни о чем не думай, – остановила говорушку Лидия.

А на дворе ярился ветер, то усиливая, то относя громыханье ледохода. По окнам сек дождь, дребезжал отошедшим от рамы стеклом. Федюнька почему-то вздыхал, ворочался, привлекая внимание дремлющей матери. Наконец, не выдержал, вымолвил жалобно:

– Как же не думать, когда пацаны задразнили. Проходу не дают. А вчера и побили…

– Тебя? Батюшки светы! За что?

– Да Коляденок… Приставал, обзывался. В лужу глубокую копырнул, а я его по ряшке! Он с их края мальчишек подговорил… Только я, маманюшка, не заплакал!

– Горе ты мое луковое! – попеняла мать, встав на колени и ощупывая голову своего сорванца. – Нигде не болит? Правда? Ну, зачем ты с верзилой схватился? Всем клички дают. Ты не отзывайся!

– Я пробовал. Не отстают! Так «фрицем» и крестят. И дедушку Степу ругают по-всякому. Витька брехал, что он немцам ботинки лизал. А я, как услышу, снова Коляденку врежу!

– И дай! – вырвалось у Лидии, опаленной гневом. – Заступись за дедушку!

– Я помню, он мне пряник здо-оровенный привозил! И стишку учил: «Вот уж солнце встает, из-за пашен блестит». А деда Тихон показывал, как драться. Разок под дых, опосля – по скуле.

Лидия обхватила сынишку за плечи, сбивчиво зашептала:

– Никого первый не трожь. А если обидят, – не робей! Дай сдачи! И помни… Все твои родные – хорошие люди. И дед Степан был справедливый человек. Витькину сестру из списков вычеркнул, чтобы в Германию не угнали. А теперь этот паршивец… Ты не слушай их! Они дразнят по глупости. И так говори: вот вернется отец с фронта, он вам языки укоротит!

Поддержка матери Федюньку окрылила. Он подождал, пока она уляжется, и решительно предложил:

– А давай уедем! Мне места мало, – клюют. Тебя в тюрьму сажали. Папанька еще на войне. Может, к бабушке Поле удерем?

– Знать бы, где они сейчас, – со вздохом отозвалась Лидия и, отвернувшись к стене, окаменела. Лишь подрагивало неприкрытое одеялом плечо. Федюнька догадался, что маманюшка плачет. И не шевелился, молчал, боясь расстроить еще сильней. Наказывал дед Тихон терпеть и тайны хранить. С возникшим перед глазами образом бородатого прадеда, по ком скучал, он и уснул…

С воспаленными, точно ослепшими глазами, Лидия поднялась затемно. Зажгла в горнице коптилку. Как заведенная, принялась растапливать печь. Выбрала из поддувала сажу, притащила с веранды мешок с кураем[19] и, царапая руки, доверху набила горнило колючими веточками. Подпалив, стояла и слушала рокот пламени, и не могла отрешиться от думок, – вязались они бесконечными узелками.

Прежде распад шагановской семьи и все мытарства Лидия воспринимала, как несправедливо тяжелое, неведомое наказание. И поныне угнетали враждебность уполномоченного НКВД Холина, раз в месяц вызывающего в райотдел, насмешки хуторян. Она научилась терпеть. Она умела это делать, – не отвечать. Жизнь, во всей глубине, виделась иным, чем до лагеря, умудренным зрением. Но Федюнька… Тут она оказалась безоружной. Сполна отведав горя, Лидия верила только в милосердие. Выходило, что напрасно. Новая напасть, повременив, опять метит в него. Да ведь как безжалостно! Даже кличку дали мальчонке не случайно, а по наущению взрослых, чтобы отделить от ровесников, чтобы сызмалу понял ущербное родство с дедом-старостой. А он, несмышленыш, это чувствует своей маленькой душой и не может примириться. Готов и в одиночку драться (вот уж шагановская порода!) и за себя, и за деда. Обдумывая, как уберечь сына от ужалистых нападок, Лидия испытала негаданное волнение, – характером напоминал он отца, и ему передалось нечто главное, присущее предкам-казакам.

Курай раскалился на колосниках пышущими шапками. Пора было за дровами. На крыльце сторожил ветер, – поцеловал в лицо, разметал узел волос, шало подбил подол юбки. Уже светало. Над крышей летницы розовела проталина неба. Дождь иссяк, но с желоба дробинами падали, громко разбивались о дорожку сверкучие капли. Выкупанный осокорь празднично белел. А в другой стороне, на леваде, туман цеплялся за ветки верб. Ни огород, ни деревья не затопило. И, повеселев, Лидия зашлепала по мощенке, по мелким лужицам. Перед дверью дровяника, на размокшей земле, она увидела два следа, отпечатанных подошвами армейских ботинок. Дверь со сдвинутым засовом покачивал ветер. Недоумение и страх пригвоздили на месте. Кто мог позариться на последние дровишки? Только нездешний. Она попятилась к базу, сдернула с огородка вилы. Надеясь, что злоумышленник все же ушел, Лидия рывком отдернула щелистую дверь.

– Кто здесь? – спросила отрывисто, грозно.

Из призрачного сумрака, из-за перевернутой тачки показалась большая лохматая голова. Окатила оторопь, – вспомнилось, как рассказывала о домовом. Через мгновенье к ней шагнуло, встав в полный рост, человекоподобное существо, как показалось, в шерсти. В упор уставились на нее, блеснув, осколки одичалых глаз.

– Я есть Гервиг, – проскулило это жуткое, на сатану похожее создание, расправляя на плечах старую истертую попону, найденную в дровянике. – Не прохонять менья, Лида… Я не есть фор! Я бешать Дрезден… Мнохо фота! Я искать тебья. Мишя сказать: дом и большой дерефо…

Только теперь она с недоумением узнала одного из пленных немцев, которых подкармливала прошлой осенью. На нее смотрел жалкий, полубезумный оборванец. Смуглое лицо в густой щетине, горбатый нос, углисто-черная шевелюра взаправду делали его похожим на захудалого черта. Одет этот бродяга был убийственно легко: короткая шинелька, с болтающимся на пуговице хлястиком, грязные форменные штаны, дырявые ботинки.

– Как ты нашел меня? – растерянно вымолвила Лидия, оценивая происходящее и холодея от мысли, что беглеца найдут в ее дворе.

– Мишя! Мишя прифет передать! Дом и большой дерефо… Я малшик спросить, – он сказать.

Лидия с досадой вспомнила, что когда-то дядька Мишка Наумцев, ездивший в Пронскую, передавал поклон от пленного. Он, длинноязыкий, зачем-то и объяснил, где она живет.

– Я не поняла… Ты удрал? Сбежал из-под конвоя? – посуровела Лидия, в которой боролись жалость и непримиримое желание немедленно выгнать сумасброда.

– Да! Бешать…

– Вот что, друг любезный, – объятая решимостью, строго сказала Лидия. – Выходи и чеши-ка подальше! А лучше в сельсовет. Добровольно сдайся. Все равно от милиции не скроешься.

Гервиг вдруг скакнул назад и стал объяснять по-немецки, как будто хозяйка могла понять.

– Das ist nicht möglich! Jch will zu Hause unsinnig. Dort sind Eltern und liеве Lotta! Jch gehe nachts.[20]

– Какой там дом… – осадила Лидия, услышав знакомое со школы слово.

– Mein Vater sagte: wenn etwas schwer und mühsam ist, versuch’s, anstatt zu klagen.[21]

– Ну, довольно! Не лопочи! Я не понимаю. Выходи! – сердито крикнула Лидия. – Шнель!

Изможденный голодом, сгорбившийся скиталец вылез в дверь, как-то потешно, высоко поднимая колени. Лидию обожгли звероватые, воспламененные злобой глаза. Запоздало осенило, что он на краю помешательства. В рваной шинелишке собрался домой, в Германию.

Косясь на Лидию, на выставленные вилы, пленный бочком двинулся вдоль стены. И вдруг остановился, закрыв лицо бледными ладонями, зарыдал. Лидии стало не по себе, она смешалась. А хитрец, уловив это, бросился на нее отчаянным прыжком! Она с испугу дернула руками. Боковое острие тройчаток впилось немцу в бедро. Боль откинула Гервига назад, он схватился за рану. И тут же, затравленно оглянувшись, припадая на здоровую ногу, похромал к зарослям краснотала. На леваде еще раз оглянулся. И столько обиды, тоски было в плачущих его глазах, что Лидия отвернулась. На заостренном жале вил рдела ягодка крови…

2

В колхозном саду, млеющем в солнечном мареве, в затишке, упоительно пахло яблоневой и вишневой корой, дымом костров. В дивную музыку сливались возбужденные голоса птиц. Ватага садовниц хлопотала с утра, подгоняемая бригадиром – дедом Акимом, недавно вернувшимся из эвакуации в хутор. Он ворчал, лез женщинам под руки, делал замечания. Казачки в долгу не оставались. Стоило кому-то одной затянуть мелодию, как подруги дружно поддерживали. Песня крылатилась, крепла, хор звучал все слаженней. И Аким Иваныч, поначалу требующий прекратить пение, исподволь остывал. Смолкал, отходил в сторонку. И нередко замечали садовницы в глазах бригадира неведомую печаль…

В этот день Лидия работала молча, выглядела нездоровой. Черенок двуручной пилы, которой они с теткой Степанидой Слядневой опиливали ветки, выпрыгивал из ее ладони, шатался туда-сюда. Не давалась почему-то и обрезка: секатор на жердине то и дело проплывал мимо верхушек деревьев, с паутинными скрутками червей, щелкал по воздуху. Неладное с ней заподозрил и дед Аким, отрядил Лидию жечь костер… Волчьей хваткой держала душу необъяснимая вина. Нет, она не сомневалась в своей правоте. Этот обезумевший немец совершил побег. С какой стати она должна его укрывать? Наоборот, была обязана позвать людей и задержать преступника! Лидия этого не сделала, и за сокрытие факта появления его в хуторе может быть привлечена к уголовной ответственности. Эти понятия из юридического лексикона она хорошо запомнила в лагере… Теперь же, додумывая, что у него есть родители, жена или любимая, а, может, и ребенок, которые ждут так же, как она Якова, надеются на возвращение, – Лидия сочувствовала несчастному парню. И его попытка напасть уже не казалась такой опасной, как утром. Нехорошо, не по-христиански вышло. В этой жизни, вероятно, не спасешься небесными заповедями…

На полнеба разметало закатный пепел, – гривастые тучи, с пламенеющими краями, ускользали за горизонт. Смутный отсвет лежал и на земле. Вдоль дороги, ведущей в хутор, кровянисто отблескивали лужи. Лидия с тревогой смотрела на хаты, на речную излуку впереди. Подруги увлеченно судачили. И почему-то ни у кого не вызвала особого интереса новость, привезенная в полдень водовозом Антипом. Сцеживая питьевую воду в железный бак, он поправлял свои толстые, как лупы, очки, вытягивал востроносую мордочку и был неудержим в глуповатой оживленности:

– Шустрят милиционеры по всему хутору! Бегляка-немца шукают. Удрал из райцентра. И овчарка у них – у-у-у! Гавкает, аж страшно! Милиционеры с двух улиц зашли, чешут гребенкой! По-над речкой секлетарь сельсовета с компанией загоняют, как сома в гузырь. Теснят фашиста! Им и приказ дан: убивать на месте!

– А ты откуда знаешь? – засомневалась тетка Варвара Наумцева.

Антипушка забил чекой деревянную бочку, важничая, залез на сиденье, отвязал с грядки вожжи.

– Немец, дурак, вчера перед вечером к затопленному мосту приперся, у пацанов расспрашивал, кто, где живет. Секлетарю сын донес, а тот уже знал, что фриц сбег…

– Ей-богу, набрехал, – покачала головой тетка Варвара, суживая свои не по возрасту приметливые глаза. – Он пуговиц на ширинке не видит, а не то что расписал тут! Откуда немец, с луны упал?

– В Пронской были. Чой-то строили, – возразила Матрена Колядова. – Их бабы наши миловали, жратву кидали. Вон, у Лидки спроси.

Лидия вздрогнула. Но разговор перекинулся на другое, третье. И больше никто о сбежавшем пленнике не вспоминал.

А Лидия встревожилась еще сильней! Немец был слаб, и силы могли оставить его на берегу или на подворье, если снова приблудится. Свою непричастность уполномоченному НКВД она доказать не сумеет. И тогда… Лидия едва сдерживала себя, отвлекалась бабьей болтовней…

Подошли к выгону, подернутому пушковой травкой, в золотых звездочках горицвета. Дорога вильнула к реке, огибая ближний двор. С пригорка в три стороны открылась степь, а под крутояром, в полуста метрах, – речное русло, излучина. И невольно женщины остановились, изумленные вешней стихией в понизовых отблесках заката.

Половодье ярилось с бунтарской удалью! Не прежняя тихая речка, а широченная стремнина пласталась мимо, спрямив берега, – будто рассек даль гигантский мерцающий меч. Изжелта-темный бурный поток сплавлял по течению льдины, – их щербатые стаи цеплялись боками, кружились, подплясывали, диковинными рыбинами выбрасывались на берег. Перекипающие струи подтачивали глинистые обрывчики, увлекали все, что попадалось на пути. На стрежне крыги[22] дыбились, отливая зеленоватым мрамором. Там, на середине реки, еще обозначались круговины зимостоя, хранящие проследки санных полозьев и колес, пучки камыша, глудки навоза, тальниковые прутья, серебристую россыпь тополиной щепы. Поминутно гул реки то стихал, то свирепел. И невиданное многоводье, и грозная ледовая рать, и сокрушительные над рекой раскаты, – это великое празднество природы заворожило, наполнило женские души чувством удивления и бесхитростной радости.

– Прямо ледовое побоище! – засмеялась Надюша Горловцева, щурясь от ветра и обнимая Лидию за плечи. – Весна! Скоро соловьи запоют.

– И ты – влюбишься, – предсказала, усмехнувшись, подруга.

– В кого? Женихи на войне… Гляди!

Вдоль берега, по вязким огородам, бежали, пригибаясь, два милиционера с карабинами в руках. Они вытягивали шеи, что-то искали глазами, замедляя ход, и снова заполошно месили чернозем сапогами. Казачки зашушукались.

– Значится, правда! Не соврал Антипка.

– Никак немца травят?

По проулку, спускающемуся от майдана, на берег выскочили еще два милиционера, – в одном из них Лидия узнала Холина. И обмерла, поняв, что они спешат сюда.

– А вон немец! – как будто недоумевая, вымолвила Прасковья Селина, оглядываясь и пунцовея от испуга.

– Он, бабоньки! В шинели ихней. Путляет, гад! – злорадно тараторила Матрена, вышедшая к самому берегу.

Гервиг, который был еще грязней, чем утром, пятился из зарослей краснотала к реке, отмахивался от овчарки кривулистой жердиной. Собака отбегала и снова ожесточенно бросалась на преследуемого. Тот озирался, пока не заметил с двух сторон милиционеров. Длительная облава и обход по дворам увенчались успехом.

Но пленный, издав гортанный крик, захромал к реке и, не останавливаясь, побрел по мелководью, провалился по грудь. Холин выхватил пистолет, выстрелил вверх.

– Стоять! Я приказываю вернуться назад!

Немец оттолкнулся палкой от дна и, подтянувшись, вскарабкался на угластую льдину. Даже смотреть было жутко: на мокрую лохматую голову, на обвисшую шинель, с которой струилась черная вода. Наверно, он не понимал, что его ледяная лодчонка правит к водовороту, дробящему крыги в крошево. Дикий восторг отражался на застывшем лице!

– Скаженный! Погибель шукае, – покачала головой тетка Степанида, перевязывая узел платка.

– Собаке-фашисту и смерть такая! – выпалила Матрена.

Холин держал пистолет в руке и, наблюдая, что-то приказывал милиционеру. Тот сдернул с плеча карабин. Клацнул затвором.

Снова над грохочущей рекой пронесся распаленный крик:

– Я повторяю! Немецкая сволочь!

Между тем, вопреки опасениям, льдину оттерло к большому затору. И обреченный, дразня, помахал рукой милиционерам, перепрыгнул на другую льдину, с нее – на сплошной блистающий каток, откуда было близко до верб противоположного берега.

Со стороны майдана раздался невнятный мальчишеский крик и перебор копыт. Лидия, как и другие, не обратила на это внимания. Она, с трепещущим сердцем, следила за происходящим перед глазами.

Безумец плыл на льдине, отдаляясь, радостно ревя.

Трра-ах-ах-та-а-а… Раз и второй раскатились выстрелы.

Пленный вдруг подпрыгнул и, точно подрубленный под колени, упал навзничь.

Кто-то из баб громко вскрикнул. Разом спутались взволнованные голоса и восклицания:

– Доскакался, холера!

– Хоть и фриц, а человек…

– Какие они были, когда пришли, ироды? И какой этот, захлюстанный!

– Ой, нет… Неможно на такое смотреть. На расстрел…

– Нечего было удирать. Другие военнопленные работают, а этот, надо же, взъерепенился.

– И Гитлера бы вот так!

Густой басок Степаниды перекрыл галдеж.

– Оно верно, бабы. Нет немцам прощенья. Только одно дело, когда война. А другое, когда в плену. Чему радуетесь? Тому, что занехаянного бродяжку стрельнули? Чем он вас обидел? Нехай раньше врагом был. Врага убить не грех. А теперича – бегляк. Оглашенный и, могет, даже бесноватый. Не радуйтесь! Молчите! Человечья душа к Богу полетела…

Матрена, сноха Ребедаевых, та же Прасковья подняли Слядниху на смех, намекая, что водила некогда шашни со старым Шагановым, а теперь Маркяныч неведомо где.

Покидали берег всполошенной толпой. Лидия шла одной из последних. У плетня крайнего подворья она приотстала и глянула назад. Льдину, на которой крестом маячил Гервиг, в сущности, неизвестный ей человек, влекло за поворот. Уносила река, уносила последнего чужеземного ратника. Еще утром он цеплялся за жизнь, а теперь леденел в сумеречной дымке. Почему столь несчастная и короткая судьба была предназначена этому дрезденцу? И как узнать, что ожидает каждого из нас?

Подросток Скидановых, толстогубый Шурка, осадил взмыленную конягу, напугав женщин. Они сыпанули с дороги, костеря неумелого всадника. А тот, тараща глаза, собравшись с духом, плаксиво выкрикнул:

– Парторг приказал! Всем бечь в балку, за хутор… Там такое! Там пацаны немецкую мину взорвали… Побило их!

В сгустившихся сумерках улицу пронизали причитания! Большинство казачек, у кого были дети, гонимые страшным предчувствием, – среди них и Лидия, – забывши обо всем, помчались по оступчивой хуторской дороге, за день подсохшей, овеянной теплынью…

3

Записи в дневнике Клауса фон Хорста, шеф-инспектора при штабе восточных Добровольческих войск.

«1 апреля 1944 г. Берлин.

Вчера вернулся из восточной командировки. Напор русских возрастает день ото дня. Им удалось вклиниться на стыке групп армий “А” и “Б” и, пройдя по северу Бессарабии, достичь румынской территории. Фюрер счел полезным сменить командующих группами, их возглавили Модель и Шернер. Однако, по моему мнению, главная причина неудач – катастрофическое положение, возникшее на Восточном фронте из-за неукомплектованности танковых и полевых дивизий. За полгода изматывающих боев мы понесли серьезные потери. Попросту не хватает воинов и артиллерии, танков, чтобы вести боевые действия на огромной площади. Впрочем, превосходство русских в численности солдат – в 3–4 раза! – и потенциал их танковых и мехкорпусов не смущают героев Фюрера. На Украине, в окрестностях Кишинева они громят сталинские орды!

Мои выводы совпали с разработками штаба оперативного руководства, предполагавшими, что устремления русских в эту кампанию будут связаны с захватом Балкан. Другой вариант их действий, “балтийская” операция, менее вероятна. Там мы укреплены надежно. Все оценки оправдались! Основные события развиваются на южном крыле Восточного фронта. Наше положение осложнено тем, что румыны и венгры не способны сопротивляться противнику. Их части разложены, утратили боеспособность. Каким образом мы можем сократить разницу в подавляющем превосходстве русских войск? Резерв один. Дополнительные силы перебросить с Запада и – остановить Советы. А взамен их разместить добровольческие легионы.

Весьма логично! Но Фюрер оказался мудрей и дальновидней всех нас. Он много раз предупреждал, что не доверяет этим “добровольцам”, легко обратившим оружие против своих же. И когда восстал туркестанский легион и, предав нас, перешел на сторону Красной Армии, помогая ей прорваться к Днепру у Оболони, Гитлер распорядился разоружить все Добровольческие восточные части. Генерал Гельмих переубедил его с большим трудом. И было найдено приемлемое решение.

Уже с октября прошлого года началась переброска “ОСТ-золдатен” во Францию, Италию и на Балканы. Она только теперь завершается. В моем отчете штабу сухопутных войск, который сделал после поездки во Францию и встреч с командующим Добровольческих сил в этой стране генералом фон Вартенбергом, я привел такие цифры: на строительстве и охране “Атлантического вала”, – от островка Тексель, вдоль французского побережья и до итальянской границы – задействовано 72 легиона “добровольцев”, около 65 тысяч человек. Наряду с ними к югу от Лиона и в Верхней Савойе размещены маршевые легионы и создана Кадровая дивизия, – в них около 50 тысяч солдат! Пусть легионеры вооружены примитивно, но, в случае необходимости, они могут стать нашим подспорьем в отражении англо-американцев.

6 апреля 1944 г. Лемберг.

Мне, изучавшему зодчество, больно смотреть на руины величественных зданий, шедевры архитектуры Средневековья. Много разрушений и в этом старинном городе, центре дистрикта “Галиция”. Полуторавековое владычество Австро-Венгрии, как ни странно, не слишком сказалось на местном населении, которое составляют в основном украинцы и поляки.

В Лемберг (по-русски – Львов, по-украински – Львив, на польском – Лвов), в штаб группы войск, я направлен с представителями Восточного министерства для разрешения проблем, связанных с формированием казачьей обозной дивизии и перемещением ее, вместе с беженцами, в Белоруссию. Со мной приехал заведующий “Kasakenleiterstelle”[23] Восточного министерства доктор Химпель, племянник атамана, его представитель, полковник Семен Краснов и Пауль Шаганов, эксперт отдела пропаганды, с которым я угодил в одно купе. Этот эмигрант, воевавший с большевиками, человек отчаянный и жесткий, невольно вызывает симпатию. Подтянут, и, хотя не молод, очень привлекателен. Несомненно, – азиат, со смуглотой кожи, слегка раскосыми глазами и темным пышным чубом, с прядками седины. Его правая ладонь – в каких-то железных наростах, как он объяснил, от постоянного соприкосновения с холодным оружием. Не рука, а лапа! Пауль – отменный пьяница. При моем малом участии есаул выдул за сутки полтора литра шнапса! И при этом чувствовал себя нормально, как будто хлестал минеральную воду. Непостижимо!

Разместились в офицерской гостинице. Ужинали с доктором Химпелем в казино. И снова – интересное знакомство. С молодой фрау. И тоже – донской казачкой, родственницей (по линии жены) донского атамана Каледина. Эта Фаина хороша собой, – черноволоса, с обворожительной зеленоглазой улыбкой. Ее подвел к нам некто Сизов, бывший царский офицер, давний знакомый доктора по Москве. Фаина недурно говорит по-немецки, обладает обширными знаниями. Она – музыкант, поэтому наша беседа была посвящена Вагнеру, Бетховену, Баху. Она спросила, бывал ли я в Париже и, получив утвердительный ответ, поведала, что с детства мечтает побывать в этом легендарном городе. Милая мечтательница заговорила о французских знаменитостях и упомянула о Бизе, чью могилу я случайно видел на Пер-Лашез. С удивлением узнал, что творца “Кармен” унес в могилу провал первой постановки этого шедевра. Впрочем, все французы – неврастеники. Мы заговорили о сокровищах Лувра, работах Микеланджело, когда в зал в обнимку вошли Пауль Шаганов и еще какой-то пьяный казак. Фаина изменилась в лице и, невесть почему, тут же распрощалась. Жаль, что мы не успели потанцевать.

10 апреля 1944 г. Цоссен.

Меня принял помощник начальника штаба сухопутных войск, генерала Цейтцлера, которому я представил аналитическое донесение по результатам совещания в штабе группы армий “Юг”. На нем председательствовал майор Мюллер, представлявший при этом штабе Восточное министерство. Помимо нас, прибывших из Берлина, присутствовали референт Радтке, уполномоченный атамана Краснова по делам беженцев, Михаил Ротов и Верховный атаман казачьих войск Павлов.

Еще в январе принято решение об эвакуации из Подолья и размещении в центральной Белоруссии казаков и их семей. Тогда же эшелонами началась их перевозка – через Польшу – в район Новогрудка. Хаотичное скопление беженцев, казачьих подразделений затрудняли работу железнодорожников. По ошибке прицепные вагоны развезли переселенцев в другие места, в Румынию, Венгрию, Польшу. Мюллеру и атаману Павлову нелегко вновь собрать их в одном лагере. Так называемый Казачий Стан уже укоренился в Новогрудке и окрестных селах. Однако постоянно прибывает пополнение. На пути следования казачьих обозов созданы пересыльные пункты, обеспечивающие провиантом, фуражом и прочим довольствием. Маршрут достаточно сложен: Проскуров – Тарнополь – Сокаль – Брест – Новогрудок. Атаман Павлов, выступая на совещании, доложил, что казачьи отряды уже воюют с партизанами. В городках и селах созданы охранные сотни. Атаман заверил, что вскоре против “лесных бандитов” выставит несколько полков. Сам он своевременно привел к Лембергу свои части, отметившие здесь православную Пасху. Однако значительные силы, ведомые есаулом Домановым, еще на марше. Они с боями вырываются из тисков противника. Референт Радтке отчитался в использовании денежных кредитов Восточного министерства, выделенных на содержание боевых частей и походных станиц. Кроме этого, казаки получили 20 тысяч комплектов германского обмундирования.

Наш план привлечения аборигенов к участию в боевых действиях против Красной Армии – последовательно осуществляется. Мы не страдаем пустой филантропией! Цель создания оседлого казачьего поселения в белорусских лесах – уничтожение повстанцев, диверсантов, предупреждение вылазок партизан в полосе коммуникаций нашей армии. Мы щедро подарили казакам 180 тысяч гектаров земли, в кольце: Барановичи – Новогрудок – Щучин – Слоним. Право на жизнь пусть докажут своим оружием! Об этом я особо сказал в заключение совещания, перед тем, как зачитать приказ моего нового шефа, командующего восточными Добровольческими войсками генерала Кестринга, подписанный 31 марта. По решению немецкого командования создано Главное управление казачьих войск (ГУКВ), под опекой Восточного министерства во главе с бывшим атаманом, генералом Петром Красновым. Его ближайшими помощниками стали кубанский атаман Науменко, терский – Кулаков, и, разумеется, нынешний возглавитель казаков – полковник Павлов. Опытен и начальник штаба – полковник Семен Краснов. Приступить к работе ГУКВ должно уже послезавтра».

4

В это утро на встречу со связником Фаина собиралась неохотно, с необъяснимым чувством неуверенности, хотя как будто причин волноваться не было. Вчера подтвердили ей, госпоже Калединой, что Походный атаман Павлов будет в штабном пункте около трех часов пополудни, когда намечено совещание, а после сможет принять ее. Дежурный по штабу, седоусый сотник, подчеркнул это с любезностью, сообщив также, что имел счастье служить под командованием ее родственника, прославленного атамана.

Одеваясь, поглядывая в окно на ясное небо, на ветки сирени с набухшими почками, слыша на улице возбужденные голоса птиц, Фаина обдумывала детали предстоящей операции. Ее разработал командир группы капитан Мосинцев. А исполняла она, – по легенде, потомственная казачка, беженка из Пятигорска, и ее напарник, Николай Асторский, лейтенант разведуправления. Вчера, на вечерней прогулке, Фаина не встретила, не дождалась Николая. Задание «Центра» непредвиденно срывалось. Впрочем, при малейшей опасности им приказано не рисковать. Группа, парашютированная в Подолье, засылалась в немецкий тыл с дальними перспективами.

В Стрыйский парк, попетляв по Театральной улице и Рынку, она добралась с трамвайной остановки. Прошла в широкие ворота с ажурной кованой решеткой, увенчанной какими-то геральдическими знаками и вензелями. Огляделась. Вдоль аллеи, желтеющей гравием, маячили фонтаны, фигурки античных богинь. Солнце било слепяще. Но со стороны гор уже тянулась пряжа облаков, цепляясь за шпиль католического собора, вблизи которого кружились, сверкая оперением, голуби. Малолюдный парк млел в теплыни. Пахло клеем почек, смолкой нагретых сосновых шишек. Фаина, отрешаясь, подставила лицо лучам, – и сполна ощутила радующую всевластность весны, ее силу. Но тут же оглянулась, свернула на тропинку, побрела от ствола к стволу. Ладонь скользила по теплой шершавой коре, и было легко, светло на сердце, как в далеком ставропольском детстве. Возились, перелетая и треща, сойки, звенели синички, квохтали дрозды, даже скворец где-то на верхушке выводил свою гортанную трель. Под ботинками сбивался войлок лежалой листвы. Влажноватая земля после беженских вагонов и ночлежек, затхлости случайных квартир, пахла чудесно, свежо, бессмертно.

Скамья, выкупанная дождями, шелушилась краской, на ее верхней доске отдыхала разомлевшая дикая пчела. Фаина, подобрав полы плаща, присела с краю. С минуты на минуту должен был появиться связник, стрелки часов приближались к одиннадцати.

Вместо него, с опозданием на четверть часа, пришел сам Модест Алексеевич Сизов. Широкополая шляпа, длинное пальто, трубка в руке. В свои пятьдесят выглядел он импозантным джентльменом. Ни служба в ЧК, ни резидентская работа в Галиции в течение многих лет не вытравили дворянского воспитания, привычек юнкера Александровского училища.

– Греетесь под весенними лучами, пани? Ту ест добже?[24] – улыбнулся Сизов, окидывая глазами пространство парка и садясь рядом. – Вы очаровательны!

Он поправил шляпу, умело раскурил трубку.

– Николай арестован, – сообщил вполголоса. – Источник надежный… Детали пока неизвестны. Но «встреча атамана» не отменяется! Его устранит подпольщик. Ключ от сапожной мастерской, что напротив штаба, парню передали. На вас – контроль операции. Действуйте, как и намечали, максимально точно. В крайнем случае поступайте по обстоятельствам. После убийства вице-губернатора Бауэра город наводнен агентами. На свою квартиру не являйтесь.

– Но там мои вещи, одежда…

– Милейшая пани, документы, надеюсь, в сумочке? – усмехнувшись, изломил бровь неувядаемый ловелас. – А дойчмарки?

– Только паспорт и продуктовая карточка. Марки остались на квартире. Взяла немного… – Фаина не узнала собственного голоса, он напряженно ломался.

– Если нет засады, Збигнев доставит на вокзал билет, деньги и ваш чемодан. От штаба вы должны ехать именно туда. Мосинцев будет в зале для военных. Поезд на Берлин в девятнадцать ровно. Поедете порознь. По дороге командир сам вас разыщет… А теперь встаем, берите меня под руку… Вон там, за соснами, прогуливается субъект в тужурке. Несомненно, шпика заинтересовал я. Прилепился с площади Мицкевича. А сейчас, когда увидит меня с чудесной девушкой, явно скуксится. Любовное свидание… А? Что я говорил? Он зашагал к выходу. И наверняка жалеет впустую потраченный час.

– Я удивляюсь вашей выдержке, – пробормотала Фаина. – Но как могли выследить Николая?

– Думайте о деле. У вас не так много времени…

Несколько остановок они проехали вместе в трамвае, слыша разговоры на галицийском диалекте, – о подорожании хлеба и круп, о том, что объявлена перерегистрация всех жителей, а питьевую воду будут отпускать только по часам. Сизов, напутственно-тепло посмотрев на Фаину, вышел на ближайшей остановке, исчез в толпе. И Фаина сразу ощутила сжавшееся вокруг пространство. Смятенно сбилось сердце: что же случилось с Николаем? Выдержит ли под пытками? Откуда ждать опасность?..

В разведшколе полковник Завершанский грустно усмехался: «У разведчика доля такая: ходить по краю белого света. Неверный шаг – и у чертей на сковороде. Ди-а-лектика!» Разведшкола во многом перевернула ее представление о загадочной, овеянной романтикой профессии. Оказалось все гораздо суровей. Однажды ты перестаешь принадлежать самому себе, подчиняясь всецело и безоговорочно приказам. Обучение, натаска шли в круглосуточном режиме. Физические нагрузки, травмы при занятиях боевой борьбой, упражнения по закалке воли едва не сломали Фаину в первые месяцы. Но сокурсники подобрались отчаянные, с редким чувством товарищества. И Фаина незаметно втянулась, обрела выносливость. Порой дивилась, как смогла уцелеть в скитаниях по степи, когда с партизанскими группами совершала вылазки, минировала дороги. На действия подпольщиков, в большинстве самонадеянных самоучек, теперь она взирала гораздо строже.

Впрочем, той, ставропольской, Фаины уже не существовало. Осенним утром вместе с однокашниками, экипированными в комбинезоны, поднялась в тренировочный самолет, враскачку побежавший по взлетной полосе. И спустя полчаса, когда замигала красная лампочка и открылась дверца, млея от ужаса, стала вслед за курсантами продвигаться к ней, мысленно прощаясь с жизнью. И вот звучит резкая команда, и – шаг в бездну… На мгновенье она потеряла сознание. Но, подхваченная воздушным потоком, рвущим одежду и бьющим по лицу, понеслась к земле, – умерев и родившись заново в этом стремительном парении! Как учили, досчитала до тридцати и рванула тугое кольцо. Раскрывающийся парашют выстрелил, купол расправился, наполняясь воздухом. Стропы поддернули ее вверх, чуть развернули. Тело вновь обрело тяжесть! А горизонт уже выравнивался, и ширилось внизу рыжее жнивье, окаймленное подмосковными никлыми березняками. Земля плыла навстречу, – иная Фаина, преодолевшая инстинкт самосохранения, опускалась на тихое поле…

Горбатый «опель» подрулил на медленном ходу. Дневальный заметил его одновременно с Фаиной, сидевшей на лавке в вестибюле штабного особняка. Неприветливый, в лисьей щетине, неопрятный казак громко крикнул, поворачиваясь к лестнице на второй этаж:

– Господин хорунжий! Батько прыихав!

– Якшо батько? А, мабуть, ще хто? – спросил спускающийся и зевающий дюжий кубанец, с длинным кинжалом в посеребренных ножнах, бьющих по коленям.

– Це Павлов! – подтвердил казак.

Хорунжий, масляно глядя на красивую посетительницу, зная, что она ждет Походного атамана, молодецки прошел мимо к двери. Фаина не отрывалась от широкого окна.

Из автомобиля, с автоматом в руке, первым вылез охранник в немецком бушлате и красноверхой шапке. Он отдернул переднюю дверцу, посторонился. Атаман, в светло-коричневом кителе, с алой окантовкой на петлицах и золотистыми полковничьими погонами, оказался сухощав и вислоплеч. Он устало потянулся, по-простецки сдвинул на затылок форменную фуражку и повернулся к штабному пункту, на ступенях которого уже застыл хорунжий, вскинувший руку к кубанке. Спазм стеснил Фаине дыхание. До звона в ушах она вслушивалась в многозвучный вешний день, ожидая выстрелов. Павлов стоял в полный рост, но с противоположной стороны улицы его прикрывала машина. Фаина успела рассмотреть неровное лицо, между толстой губой и торчащим носом – узкие, как у Гитлера, усёнки. Атаман двинулся, приволакивая ногу. Три винтовочных выстрела грянули подряд! Павлов присел. Охранник вскинул «шмайсер». По звуку определив, откуда стреляли, дал очередь. Снова ахнула винтовка, и автоматчик уже уверенней полосонул по окнам первого этажа. Оглушительно брызнули осколки стекол. И вдруг из подъезда дома, взятого казаком на прицел, выбежал и безрассудно метнулся по гулкой брусчатке парень в полупальто, с мотающимся на плече красным концом шарфа.

– Стой! – закричал автоматчик, пускаясь следом. Но убегающий только пригнул голову и вильнул к стене. Его скосила длинная очередь, бросила на край тротуара. Подпольщик заколотил ногами, утих. Все это произошло так быстро, что Фаина не успела испугаться.

С криками и грохотом сапог из кабинетов сыпанули казаки и прибывшие на совещание офицеры. Они окружили Павлова, возбужденно рассказывающего полковнику Ротову, тоже оказавшемуся здесь, о том, что случилось. Фаина нашла в себе силы спокойно спросить у незнакомого есаула, выходя на улицу:

– Атаман примет меня по личному вопросу?

– Не до вас! Обр-ратитесь в др-ругой день! – пророкотал офицер, привлекая внимание столпившихся у машины штабников. Мельком и безразлично глянул на просительницу и Походный атаман. С обиженно поджатыми губами, она уходила, стуча каблуками ботинок по затененному синему тротуару.

От штабного пункта, с окраины Львова, Фаина добиралась до Театральной площади больше часа. Нарушая приказ Сизова, потрясенная развязкой, она зашла в кафе, ощутив чудовищный голод.

Наспех заказала борщ, две порции котлет с гарниром, нарезку соленых огурцов и бутылку польского пива. Она ела жадно, почти не разжевывая, и не замечала, что по щекам крадутся слезинки…

5

Подобно тому, как раскаленная в кузнечном горне заготовка не с первого и не со второго удара молота обретает нужную форму, так и огненная полоса Восточного фронта – от Луцка до одесских лиманов – прогнулась только после долгих сражений, напора Красной Армии. Сила ломила силу. Ни в Кремле, ни в рейхсканцелярии не подвергалось сомнению геройство его Величества Солдата. И пока гитлеровцы катились вперед, славу солдат сполна делили фельдмаршалы. Гитлер чтил своих фаворитов! А Сталин, наоборот, вину за позорный развал фронтов и бегство аж до Волги и на Кавказ возлагал в первую очередь на генералов. И безжалостно их наказывал, нередко – расстреливал.

Теперь же, весной 44-го, война будто приняла зеркальное отражение. Сталин гнал свои войска на запад, не давая вермахту собраться с силами и создать оборонительный щит. Командующие Украинскими фронтами – Жуков и Конев – не считались с жертвами. Первый знал одно: у него бойцов вдвое больше, но если даже этого окажется мало для разгрома Манштейна, Ставка выделит резервы. Так же поступал и второй, завершая Корсунь-Шевченковскую операцию. В непрестанном смертельном соприкосновении перемалывались роты, полки, дивизии. Крушились целые армии! И наступил тот момент, когда у немцев некому стало отражать наступление превосходящих сил Красной Армии. А их хваленая 1-я танковая армия, попав в «котел», вырываясь из окружения, погибельно таяла, как осколки днестровского льда. Конев, радуясь этой добыче, продолжил наступление до самой румынской границы. А тут поостерегся! Противник еще держался на флангах, неся угрозу. Сталин согласился с предложением товарища Конева: избегая окружения, перейти к обороне, пока не выровняется весь фронт.

А Гитлер ежедневно распекал генералов, советуясь с людьми, далекими от штабной науки, – с Гиммлером, шефом гестапо, и Герингом, рейхсмаршалом, на ком лежала ответственность за слабеющую мощь люфтваффе. Чем хуже складывалось положение на Востоке, тем полней Гитлер брал власть, зачастую принимая скоропалительные решения. Сейчас, в марте, когда нужно было снять дивизии с Запада и пополнить обескровленные части, прийти на выручку 1-й танковой и 6-й полевой армиям, фюрер лишь сменил командующих группами армий, не дав им практически никаких дополнительных сил. Он постоянно вмешивался в работу штабов, поучал их начальников, давал и вскоре отменял свои директивы, мотался из одной ставки в другую, затрудняя деятельность армейской связи. Трудно понять, как в этой атмосфере сумасбродства и своеволия Кейтелю, Йодлю и Цейцтлеру, много времени тратившим на докладах у Гитлера, удавалось командовать и контролировать положение на Восточном фронте.

Принято повторять, что побеждают солдаты, а проигрывают командиры. Утверждение, пожалуй, чересчур категоричное. В зависимости от конкретной ситуации можно переставлять слова. Формулы войны вообще не существует, хотя некоторые тщатся ее найти…

В течение трех месяцев 5-й Донской казачий кавкорпус так активно и напропалую использовали в лобовых атаках, в прорывах и рейдах, так размашисто перемещали с одного фронта на другой, что опять поредел он почти наполовину.

Донцы вдруг понадобились на 2-м Украинском фронте. Приказ и – в январскую снеговерть и бездорожье, в семисоткилометровый поход вглубь Украины. С марша – в тяжелые оборонительные бои. Когда же фашистские дивизии заметались в кольце окружения, Конев послал казаков в рейд, в гущу вражеской группировки, «погулять», погромить, порубать нехристей. Рейд был геройский, но оплачен жизнями многих, многих селивановцев. Не забыл командующий фронтом Конев о донцах и в заключение этой Корсунь-Шевченковской операции: направил их вместе с 29-м танковым корпусом навстречу деблокирующей немецкой танковой армии. Направил, надежа-командир, хотя знал, что они недостаточно вооружены, измотаны боями в немецком тылу. При первом же наступлении на Ново-Буду множество казаков положил, смел минометно-артиллерийский шквал противника. Ничего не оставалось, как вступить с немцами врукопашную. И, погибая, лезть вперед, ломиться, выполняя приказ Конева.

А вслед за этим – новый далекий поход, в две сотни верст, на юго-запад. И снова, с марша – в сражение! Невероятно, но и здесь донцам противостояли танкисты 13-й дивизии вермахта. Как будто кто-то в штабе фронта или в Ставке не мог унять любопытства: сколь долго просуществует казачий корпус, если его постоянно бросать на танки? Все же у Первомайска, на Южном Буге, селивановцы не только выстояли, но и потеснили немцев.

Как гром среди ясного неба, – директива от Конева. Разумеется, корпус потребовался в ином месте. И опять – за двести пятьдесят километров, на севере Молдавии. Впоследствии в мемурах маршал похваливал донских казаков. А вот текст его тогдашней директивы: «Корпус, будучи вполне боеспособен, хорошо укомплектован, но из-за неправильного понимания Вами обстановки в прошедших боях как кавалерийское соединение своих задач в полном объеме не выполнил». Справедливо ли сделан упрек? После беспрерывных боев корпус был не только потрепан в живой силе и лишен боевой техники, но и оскудел лошадьми. Корпус попросту не мог быть использован как кавалерийское соединение! И, наконец, о какой боеспособности можно было говорить после многодневного пути по распутице, когда артиллерийские упряжки вместе с лошадьми тащили бойцы, впрягшись в лямки, когда эти мужественные люди от бессонницы, недоедания, запредельной усталости засыпали в седле или на привале с кружкой чая в руках?

Однако вот ключевая фраза директивы: «Не была проявлена кавалерийская дерзость, не было энергичных ударов в глубину и по тылам противника, а с Вашей стороны – решительности». Комкор Селиванов, кому была директива адресована, действительно, в отличие от молодых генералов-выдвиженцев, обладал умением взвешивать, принимать обдуманные решения, щадя жизнь каждого своего казака. Однако в бою, в сражении, слыл не просто решительным командиром, а чертовски смелым, безоглядным в достижении цели. О его отчаянной храбрости ходили легенды. Потому красное словцо в директиве, «кавалерийская дерзость», закралось намеренно. Знал, знал товарищ Конев, как уязвить кавалериста Селиванова! И, понукаемые командующим фронтом, казаки с кровопролитными боями форсировали Днестр, захватили город Оргеев. И с разгону, преследуя в панике бегущего врага, достигли Прута, переправились на западный румынский берег…

6

Яков узнал о награждении медалью «За отвагу» в корпусном госпитале, где лечился после ранения под сельцом Топильно. Пуля навылет пробила правое легкое. Совершенно случайно, по божьей милости, вблизи оказалась санитарная машина, доставившая его по этапу эвакуации в хирургическое отделение.

На провед приехал взводный, лейтенант Лепетухин, передавший эту приятную новость. Боевая награда высекла искру надежды: может, сняли ярлык сына предателя? Шаганов, дивя врачей, быстро шел на поправку, и апрельским днем, озаренным солнцем и улыбкой медсестрички, выдавшей справку о выздоровлении, с ощущением освобожденности, молодых сил, направился в госпитальный гараж, надеясь с попуткой добраться до расположения своего 37-го полка. Там уже толкались два бойца, тоже прошедшие медкомиссию и направляющиеся в свои подразделения, – молодой армянин Жорик и солидный Иван Иванович, наверняка коновод, шинель которого неизбывно источала запах лошадиного пота. Они прилепились к старшему сержанту, и Якову поневоле пришлось принять над ними старшинство.

Полуторка, в которую разрешил сесть командир автовзвода, заехала за врачом. Ладный, молодцеватый шофер-солдат сбегал в здание госпиталя, доложил о прибытии и, вернувшись, стал тряпкой протирать сиденье, дверцу, ветровое стекло. Яков, подойдя к борту, свесил голову.

– Коня чистишь?

– Ага. Гулимовская поедет. Придирчивая – спасу нет.

– Регина Ильинична? Она же оперировала меня! – воскликнул Яков. – С того света вытащила. Всю жизнь буду ее благодарить…

– Хирург от бога, правильно ты говоришь, – подтвердил хлопотавший водитель, выпрямляясь и одергивая свободной рукой гимнастерку. – Только чересчур строга. От нее всем попадает.

– На то она науку превзошла, – отозвался Иван Иванович, поучительно поводя корявым указательным пальцем. – Нашему брату послабление сделай – на голову сядет. В узде держать надо!

Регина Ильинична, сияя черным глянцем волос, большеглазая, в приталенной шинели подошла к машине, обманчиво приветлива и красива. Открыв дверцу и поставив в ноги санитарную сумку, укоризненно спросила:

– Почему ручка залапана? Сколько раз повторять? Ты возишь раненых, а инфекция передается с грязью. Мы лечим, а ты калечишь?

– Виноват, товарищ гвардии капитан. Сейчас я быстро ее…

– Поехали! Да быстрей!

Как назло, мотор завелся не сразу, и коновод, приваливаясь к переднему борту, хохотнул, обращаясь к Якову:

– Наверно, дает жару такому шоферу! Красивеющая бабочка. По такой мужики сохнут.

По Молдавии полновластно гуляла весна. Миловало солнышко лозы виноградников. На горках и холмах зеленела, лоснилась каракулевая трава. Дорога врезалась в чернь пашен, пронизывала села, затопленные сугробами цветущих деревьев. Молдаване, в национальных одеждах, свитках, кунтушах, встречая машину с красным крестом, приветно махали руками. Немало их было и на базарчиках, возле ремонтируемых строений, на огородах, где круторогие буйволы таскали сеялки. Облик сел был своеобразен и мил, нежно задевали души казаков волны сирени, напоминающей о родине…

Мирную тишину вдруг раскололи отголоски канонады. Приближались к фронту, грохочущему на северо-западе. И невольно ворохнулась в душе Якова тревога.

Жорик ерзал на доске, укрепленной между бортами, засматривался на миловидных девушек. Наконец, возбужденно глядя то на Якова, то на престарелого казака, застрочил:

– Верите, у меня подружка была – с ума сойти! Познакомился на танцах, в клубе на Первой линии. Родители ее на Ростсельмаше работали, хорошо получали. Смотрю: шикарно одета, подошел. Хочу ее и все! Уговаривал – не дает, да. Мороженое-пироженое покупал, да. В кино на Садовой водил. Брыкается, упрямая! А папа мой – сапожный мастер. Лучший во всем Ростове, а, может, и в стране. Я прошу: папа, прими заказ, моей девушке нужны белые-пребелые туфельки. Он говорит: сам делай! Месяц учусь, второй. Сколько можно, да? Сшил туфельки лаковые – повеселеешь от вида! А моя девушка…

– Никак отдалась? – шевельнул усами Иван Иваныч, приклонившийся к рассказчику.

– Замуж вышла! Нашла жениха, пока я специальность получал! – захохотал белозубый Жорик, с пробивающимися над губой усиками, по-юношески прямой, даже после ранения не утративший интереса к жизни.

Шоссе поднялось на гору. Впереди открылась долина с виноградниками и разбросанными домами, за которой тянулась горная гряда. А в глубине долины, куда вела дорога, заблестела река. Коновод почему-то стал пристально и тревожно осматриваться. Когда же его немолодые глаза заметили речную излуку, охнул, с изумлением вымолвил:

– Мать честна! Это самое место… Поверишь, а? Точнехонько воевали здеся! Наш 12-й Донской полк на прорыв вели. А австрияки газу надули, напустили на нас. В шашнадцатом годе было…

– Немцы газы на французах испытывали, – уличающе бросил Жорик. – Неправду говорите, да.

– Мне, паренек, нет надобности брехать. За это деньги не плотют. Вот тамочки, по краю лога, и были наши позиции. Должно, еще ямы от окопов. А удирали сюда, по садам. Многие тогда потравились!.. Я, ребяты, уже на третьей войне. Надоело. Думал после ранения – спишут. Домой закартило. Ан нет. Снова к лошадкам. Видать, большой недочет в полку.

У зарослей сирени шофер остановил машину, выжидая, пока пассажиры справят нужду. Возвращаясь, они увидели в руке Регины Ильиничны, стоящей у открытой дверцы, двурогую ветку, с пышными, точно закипающими, пирамидками соцветий. Время от времени врач окунала в них лицо и, вдыхая, замирала, восхищенно улыбалась.

– Сразу видать: казачка! Сирень-милушку, как дитя, кохаете, – прочувствованно заметил Иван Иваныч, любуясь непостижимо привлекательной женщиной.

– Ошибаетесь. С казаками связана только профессией, – шутливо пояснила Регина Ильинична, взглянув на Якова. – Я из Ставрополя. Как дела, Шаганов?

– Отлично!

– Не форсите. На первых порах бегайте меньше. Ходьбой разрабатывайте легкие.

– Разрешите обратиться! А Фаина… У вас есть дочка? – сбивчиво спросил Яков, вдруг вспомнив, что военврач носит такую же фамилию.

– Да, ее зовут Фаиной, – подтвердила военврач, меняясь в лице. – Вы знакомы?

– Очень даже хорошо! Она жила у нас, в хуторе. Вместе мы были и в партизанской группе. Она жену мою спасла! Лидию на поселение отправили. А Фаина ее случайно увидела на вокзале.

– Верно, верно… Она писала. Так это вы – тот самый Яков? Лучше не придумаешь. Объявился… Мой пациент!

– А где же сейчас Фаина? В Москве? Можно ее адрес?

Регина Ильинична, улыбаясь, вздохнула:

– Моя непоседа неизвестно где, в какой-то странной командировке. Жду ответа третий месяц… О судьбе мужа узнала. Он погиб под Ростовом. В сорок втором. А мы с ней надеялись на чудо… Хотите, покажу фотографию Фаиночки? – предложила Регина Ильинична и взяла с сиденья полевую сумку, вынула блокнот. Яков на мгновенье смешался, увидев Фаину в гимнастерке: изменившуюся, с отверделыми чертами лица, с волевым взглядом. Пожалуй, она покрасивела, но выглядела старше. Возвращая фотографию, Яков признался:

– За год преобразилась.

– Нахлебалась горя. Нет, в письмах она все та же, – романтичная и чистая. Мечтательница…

Километров через семь, на подъемчике, полуторка заглохла. Сквозь дорожную дрему Яков слышал, как шофер вылез, стал возиться в моторе. Затем, вероятно, отвечая на вопрос военврача, неуверенно сообщил:

– Бензин кончился.

– Почему кончился? – становясь на подножку, гневно глянула Регина Ильинична.

– Да старшина… Я полный бак просил! А он говорит: тебе хватит до места.

Яков, прикорнувший у борта, быстро встал на ноги. Поднялись и спутники. Регина Ильинична, оглянувшись на них, спрыгнула на землю.

– Мне ждать некогда! В медсанбате – тяжелораненые. Они, наоборот, ждут!

«Опель-адмирал» вынырнул из-за холма, когда Гулимовская в сопровождении казаков вышла на дорогу. Автомобиль-красавец, предназначаемый прежде для генералов вермахта, сверкая черным лаком, летел прямо навстречу. Военврач, не сходя с колеи, подняла руку. Лихой шоферюга ударил по тормозам, осадил своего «коня» в метре от стоящей, не шелохнувшейся женщины! Непредвиденная остановка и случайные люди, несомненно, встревожили выскочившего майора. Вскинув пистолет, щеголеватый блондин окликнул:

– В чем дело?!

– Я – хирург госпиталя двести восемьдесят четыре. Направляюсь в медсанбат для экстренных операций. А шофер израсходовал горючее…

– Вы что, мадам, ослепли? Не видите, чья машина? – проговорил, задыхаясь от негодования, охранник. – Прочь с дороги!

Кто сидел рядом с шофером, рассмотреть было мудрено. Только кубаночка серого курпея да наполовину утопленное в шарф лицо виднелись из-за высокого капота. Слушая перепалку, неведомый пассажир задвигался. Неспешно оттолкнул свою дверцу и вылез. И в этом человечке, в кителе с генеральскими погонами, сверкающими орденами, казаки потрясенно узнали Селиванова. Комкор протянул Регине Ильиничне руку. Она, чуть смутившись, подала свою узкую ладонь.

– Если не ошибаюсь, – Регина Ильинична? Самая симпатичная женщина в корпусе? – прищурившись, глухим веселым голосом уточнил генерал.

– Так точно! Гвардии капитан медицинской службы Гулимовская. Мы едем…

– Я слышал. Не надо… Зоя, – обернулся комкор к бравому водителю, вылезшему на зов. – До Калараша близко. Там в танковой мастерской заправишься. Поделись с доктором.

Помолчав, понаблюдав, как неунывающий Зиновий Бурков сцеживает в ведро нерадивого водителя бензин, Селиванов вновь повернулся к военврачу.

– Я вас с Кизляра помню. И Нину Исааковну Грабовскую, и Соломона Иосифовича Берковича, и Чварона… Я посылал казаков в бой. А вы их с того света возвращали. Зимой в кошарах, при «летучих мышах», в полутьме оперировали. Спасибо великое! Жалею, что врачей мало награждал. Награждал, но – мало!

– Еще успеете, Алексей Гордеевич. Раненых хватает, – грустно сказала Регина Ильинична. Наметанным взглядом она отметила, как похудел, постарел комкор за последние полгода. На обтянутых скулах пламенел чахоточный румянец.

– Увы. Сдал корпус Горшкову. Принудили лечиться. Вот, в Крым Зоя везет. В путешествие по чеховским местам, – не без раздражения сыронизировал Селиванов. – Не нужен… Впрочем, я и сам понимаю. Здоровье стало ни к черту! Немолод. Одно хорошо: сохранил корпус, довел до границы.

Комкор закашлялся, выхватил из кармана галифе носовой платок. А когда отнял его от лица и скомкал, – на белой ткани багровели крапины крови.

– Хайям по этому поводу верно сказал:

Если подлый лекарство нальет тебе – вылей!

Если мудрый подаст тебе яду – прими!

– Вы поправитесь, товарищ генерал. В Крыму станет легче, – подбодрила Регина Ильинична, выдерживая его растроганный, прощающийся взгляд.

Проехали недалеко.

Перестрелка на краю деревушки заставила шофера санитарной машины свернуть с дороги. К ним подбежал ефрейтор с автоматом и объяснил, что квартирьеры наткнулись на двух скрывающихся в крайней хате немцев. Дорога под постоянным обстрелом. Регина Ильинична, взбешенная новым препятствием, сама пошла к командиру спецотряда. Ее сопровождал Яков. Старший лейтенант, хмуролицый богатырь, военврачу наотрез отказал:

– Нет! Не пропущу, пока не подавим огневую точку.

– Почему же вы не атакуете? Их двое, а вас – целый взвод.

– Бойцов жалею. Подвезут пушку. И одним выстрелом наведем порядок, – объяснил смершевец, поглядывая вдаль, откуда должна была показаться артиллерийская упряжка. Плачущая здесь, в глухом садике, молдаванка не сразу вызвала интерес. Потерянно мотая головой с растрепанными волосами, худенькая женщина глядела через улицу, на хату, стены которой чернели, изрешеченные пулями. Нетрудно было догадаться, что это – хозяйка. Она подбежала к военврачу.

– Товарэш! Пермитецимь сэ трек! – затянула жалобно, обращаясь к Регине Ильиничне. – Дар аичь… Дар аичь… Дудуе! Бэецашуле![25]

И точно по ступеням лестницы провела по воздуху рукой, что-то показывая.

– Не пойму, о чем она просит? – обратилась Регина Ильинична к закурившему командиру.

– Какая разница? Ну, дети у нее там.

– И вы собираетесь пушкой… навести порядок?

Смершевец посмотрел свысока, отчеканил:

– Прошу мне не мешать! Здесь я командую! А вы… лечите! И не лезьте, куда не просят! И вообще… Ожидайте у машины!

Регина Ильинична слушала, бледнея.

– Я старше вас по званию. Не смейте повышать голос! Вы – советский офицер. И, вероятно, коммунист. Палить из пушки по детям?

Яков окинул взглядом улицу, дорогу и понял, что обогнуть этот отрезок невозможно, – шоссе тянулось вдоль берега Прута, стесненное цепью холмов. Старший лейтенант, скрипнув портупеей, демонстративно повернулся широкой спиной, побрел к кустам смородины, тонко благоухающей на солнцепеке. Немцы для острастки дали очередь. Мать, отирая лицо ладонями, заметалась по истоптанной земле. И вдруг, упав на колени, лопоча, подползла к офицеру…

– Шаганов! Принесите мою сумку, – приказала Регина Ильинична, расстегивая шинель, – в ее движениях, в выражении лица, в голосе проступали раздражение и решимость. Яков торопливо пошел к полуторке, остановленной метрах в двухстах. «Вот уж упрямая! Загорелось ей, – неодобрительно думал Яков. – Командир прав. Разок бабахнуть – и фрицы присмиреют».

Для чего Гулимовской понадобилась сумка, Яков понял лишь тогда, когда она достала халат и надела его поверх гимнастерки. Халат хирургический, под горло. Доктор привычно одернула плечи, затянула поясок. И молча, взяв белую шапочку в руку, двинулась к злополучной хате.

Закат золотил землю, стены хат, идущую в халате женщину. Яков бросился следом, но Регина Ильинична, услышав шаги, обернулась:

– Назад! Я сама… Нужно вывести детей.

Старший лейтенант, отогнав молдаванку, встретил Якова окриком:

– Ты знаешь эту капитаншу? Она нормальная?

– Она – врач, – вырвалось у того, смешавшегося от волнения и растерянности. Никто бы, пожалуй, не смог сейчас остановить своевольницу, рискующую по-женски безрассудно и дерзко!

Немцы, вероятно, также растерялись. К ним в полный рост приближалась доктор, женщина удивительной красоты, помахивая своей медицинской шапочкой. Они молчали. И с каждым шагом парламентерши воздух точно цепенел, плотнело вокруг пространство.

– Nicht schissen! – выкрикнула она требовательно, остановившись напротив узкооконной хаты, перед которой отсверкивали на земле осколки стекол. – Jch bitte die Kinder lassen[26].

Копилась, звеняще стыла тишина. Послышалось Якову, как гудели пчелы в цветущих ветках груш.

– Jch bitte sie kapitulieren. Jch garantiere Jhnen das Leben[27].

Голос Регины Ильиничны разбился о порушенную стену. И Яков, и бойцы, замершие с автоматами, и даже их надменный командир, со сжатыми губами, ощущали, как гнетуще тянется время, – и следили все напряженней.

Спустя минуты три из хаты выбежал мальчишка, а за ним – подстриженная девушка-подросток. Насмерть испуганные, онемевшие, они выкрались на улицу и рванули наутек, не обращая внимания на зов матери. Регина Ильинична проводила их взглядом и повторила настойчивей:

– Danke! Jch bitte noch einmal sie kapitulieren![28]

И возвращалась она несуетно, легкой поступью, – горделивая, уверенная, с ясным лицом, точно после удачной операции. Яков отмеривал взглядом оставшиеся до крайних деревьев метры, в сердцах ругая доктора за медлительность и некую вызывающую беспечность. Старший лейтенант, не выдержав, пошел ей навстречу… Короткая очередь рассекла тишь! Пуля звонисто врезалась в ствол груши. Регина Ильинична шла прямо. И Яков подумал, что в нее не попали. Но тут же на высокой груди, все ярче краснея, – точно раскаляясь! – проступило пятно крови. Раненая качнулась. Приседая, вытянула руку, чтобы не удариться о землю. Прилегла. Умерла мгновенно…

Ожесточенная атака смершевцев вспыхнула и завершилась молниеносно. Никого из них даже не царапнуло. Двух иссеченных очередями эсэсовцев оттащили на берег Прута.

Командир спецотряда, мрачный, как туча, приказал престарелому коноводу сопровождать погибшую. Перед тем как полуторка, развернувшись, поколесила обратно, Якову удалось взять из сумки Регины Ильиничны ту самую фотокарточку, которую уже держал в руках. Она пригрелась в кармане его гимнастерки. И до места расположения части, до румынского городка Баташаны, куда довезли догнавшие обозники, Яков думал о превратностях жизни, непостижимой ее жестокости. Как же можно объяснить, что мать Фаины оказалась хирургом, вылечившим его? Он казнил себя за нерешительность, что не удержал, не остановил дорогого человека, – свою спасительницу – хотя бы силой! И никак не мог свыкнуться с мыслью, что на планете больше нет, нет этой женщины, готовой жертвовать собой ради других, – своенравной, прекрасной, с глазами иконной богини…

7

Поспешная эвакуация мгоготысячного казачьего люда, со всех сторон нагрянувшего к Проскурову, началась аккурат в Рождество. На станции Гречаны – столпотворение, шараханье обезумевшей толпы. В давке на перроне Полина Васильевна потеряла свекра из виду, в теплушке оказалась благодаря везению. Ее включили в группу терцев из тридцати человек, на которую выдали маршбефель, обеспечивающий проездом и питанием. Полина Васильевна, как и другие, знала, что их отправляют в Белоруссию. И надеялась, что свекор разыщет ее там.

Путь выдался долгим. Прозябали в холоде и грязи. Унизительно скудными были пайки, отпускаемые на интендантских пунктах. По нескольку дней стояли в Перемышле и вблизи Варшавы. И только в марте беженские теплушки докатились до станции Лесной, к Барановичам. Полмесяца продержали в карантинном лагере. Повеселевших скитальцев, опять же, поездами доставили в Новоельню, в глубь лесов и болот. И семьи казаков, и приблудших иногородних под охраной развезли по окрестным деревням.

Путь в Белоруссию Тихона Маркяныча оказался гораздо замысловатей. Оставшись в негаданном одиночестве, он не пал духом. В штабном пункте при гречанском вокзале ему подтвердили, что беженцев с Дона, Кубани и Терека гуртуют в Новогрудок, на долговременное проживание.

– Тебе, станичник, и бабку белорусскую выделят. У них бабки моложавые, крепкие. Одно плохо. Денно и нощно чеснок грызут, чтоб комар в хату не лез, – тая в прищуренных глазах озорство, торочил рыжеусый хорунжий, немолодой, с глубокими залысинами. – Приедешь туда, оженишься, и горя не будешь ведать. На кой ляд тебе сноха? Ну, потерялась и – потерялась. Не пропадет! А чеснок, – он для здоровья пользительный, как водка!

– Ты бы, земляк, не балачки бил, а за дисциплиной доглядал! – осердился старик. – Друг дружку топчут! Нету порядка! Калмычонку шею свихнули, скособочили, а тетку с оклунком на рельсу насмерть спихнули! Амором все лезут! А иде ж командирский приказ?

Ястребом зыркнув на офицера-шутника, Тихон Маркяныч подался к двери, но хорунжего запоздало осенило.

– Погоди, уважаемый! Ты кто есть по званию?

– Старший урядник конно-артиллерийского полка, – отрекомендовался бородач.

– Сгодишься! Голос у тебя генеральский, – зажегся офицер, из низовских донских, – судя по мягкому произношению, – казаков, поглядывая на старика уже серьезно, доверительно. – Выручи, служивый! Положиться не на кого! Нужно в Проскуров, в штаб Павлова, срочно бумагу доставить. Край надо! Сводку по вагонам. Немцы обещают, а не дают. Душиловка на перроне. Ты ведь сам пострадал! Ну? Заради людей. Дам бричку. И двух конвойных. Где штаб, они знают. Ну? Делов-то – на час!

– Не могу! Надоть сноху догонять, – вздохнул Тихон Маркяныч, поправляя на голове лохматую, не по размеру большую шапку, подобранную на вокзале. – Я зараз – безлошадный. Отрядили мою фурманку на армейские нужды. А в самый Новогрудок должон поспеть вовремя. Обещались лошадку возвернуть.

– Не вернут! И не надейся, – ухмыльнулся рыжеусый, наклоняясь к окну и топыря на плече защитного кителя блеклый погон. Мимо проволокся, трубя, паровоз, за ним – связка платформ и ветхих вагонов. Мигом сгрудилась и прихлынула к ним толпа. Началась дикая посадка. Истошные крики, ругань, полыхнули с новой надсадой. – Выручи, старина! Видишь, что творится? А за помощь я тебя лично посажу на поезд!

Поджарый конь, подгоняемый кучером, разбитным пареньком, легко нес повозку. Тихон Маркяныч, насупившись, сидел сзади, с другим конвойным, долговязым казаком с распухшей щекой. От обоих разило самогоном. И старик покрикивал, шпынял то неуча-возницу, то маявшегося зубной хворью.

По городу, разбросанному вдоль долины Южного Буга, переполненному немецкими войсками и беженцами, петляли долго, пока не выскользнули к зданию с общелканным пулями крыльцом. Дежурный по штабу, узколицый вахмистр, принял донесение неохотно. Однако, приказав ждать, быстро ушел по коридору.

Куцый январский день дотлевал. Становилось за окном сумеречно. В штаб ломились посетители, – военные и гражданские. Тихон Маркяныч скучал, ожидаючи на лавке. Паркетный пол чернел разводами грязи. Зиму перебивали оттепели. В вестибюле неприютно тянуло сквозняком. Тихон Маркяныч, горюнясь, думая о снохе, заброшенной судьбой неведомо куда, не сразу заметил богато одетую пару. Мужчина был представителен, седоват, в собольей шапке-пирожке. Его спутница выглядела намного моложе, – ярко накрашенные губы, шляпка, изящный макинтош. Красотка о чем-то попросила сидельца, и тот привел сотника. Увидев хорошенькую женщину, клещеногий кавалерист заулыбался, по-кошачьи округляя зеленые глаза. Однако они вскоре угасли.

– Не может принять? Родственницу прославленного атамана? Когда же Павлов будет? Опять не знаете… – говорила дамочка, жестикулируя рукой в лайковой перчатке. – В штабе генерала Клейста ко мне отнеслись гораздо уважительней. Немцы помнят об атамане Каледине. Мы с мужем, профессором юриспруденции, не имеем ни пристанища, ни продуктовых карточек…

Разговор завершился мирно. Сотник проводил родственницу Каледина до двери, раскланялся с мужем. Тихон Маркяныч глянул на атаманскую родичку, повернувшуюся к нему лицом. Оно показалось удивительно знакомым! «Пригожая. Горбоносая», – отмечал он про себя, силясь вспомнить. Но стариковская память неподатлива. Тысячи лиц промелькнули на длинной дороге. Он повернулся к вечернему окну, в которое было видно, как профессорская чета, сойдя с крыльца, торопливыми шагами подходила к ожидающему их фаэтону. И вдруг, всполошив сидельца, бросился к выходу.

– Фая! Фаинка! – кричал старик с верхней ступени, одолевая одышку. – Постой, душенька дорогая!

Но, увы, голос у него был… далеко не генеральский. Она не услышала. Проворно залезла первой в коляску, даже не оглянувшись.

Тихон Маркяныч горестно покачал головой. Завихрились воспоминания. Он только что видел свою бывшую жиличку, учительку из Ставрополя, еврейку. Как она очутилась здесь? И зачем выдает себя за родичку атамана? И обличье на кой ляд изменила, подражает буржуйкам? Обида и разочарование точили Тихона Маркяныча. В его душе до сегодняшнего дня она оставалась наивной, избалованной, но чистосердечной горожанкой. И вот…

– Гм, вырядилась! Оборотица! – пробормотал Тихон Маркяныч, топнув валенком. – Ишь ты, краля…

Вахмистр уже разыскивал его, выкрикивал фамилию. Войсковой старшина, с породистым лицом, несомненно, из штабного начальства, встретил нарочного сурово.

– Я конфискую вашу упряжку. Со станцией наладили телефонную связь. А вы, уважаемый казак, свободны. Не в ваших летах по штабам мыкаться. Благодарю за службу!

По выправке, по привычке держаться с нижними чинами снисходительно, по особому рокоту в голосе угадывался царский офицер. Ощутив давно забытое служивское волнение, Тихон Маркяныч точно тридцать лет смахнул!

– А как же я, ваше благородие? С кем обратно? Могет, и меня с рысаком к штабу причислите? Я при силе! С любым конем собладаю… Одинешенек я зараз. Сноха на вокзале потерялась. А сынка партизаны в степу порешили… – старик говорил все жалостливей, с дрожью в срывающемся голосе. – А младший сын, Павлик, в немецкой армии. Есаул Шаганов. Герой Белой гвардии!

– Шаганов? Павел? – повторил, вышагивая из-за стола, офицер. – Мистика! Разве его не расстреляли в Крыму?

– Гутарил – удрал на лодке. Опосля по странам скитался, – скороговоркой отвечал Тихон Маркяныч. – Иде зараз, – не ведаю.

– Мы служили в одном полку. А фронтовая дружба – обязывает. Хорошо! Я оставлю вас при штабе. Нам нужен опытный лошадник…

Походная группа есаула Доманова, отсеченная частями Красной Армии, с тяжелыми боями вырывалась из западни. Трижды пришлось казакам пробиваться из окружения с кровопролитными боями, петляя по Бессарабии и Прикарпатью. В штабном обозе кучеровал старший урядник Шаганов. Три раза он, не шутя, прощался с миром: при переправе через Днестр, чудом не утонув в ледяной купели, затем – в Молдавии, когда окружили танки и расстреливали прямой наводкой, а всего страшней – в межгорье, вблизи Збруча, став мишенью для краснозвездных штурмовиков. Крепился Тихон Маркяныч, тянул бивачную житуху и не жаловался. Про себя повторял: жив, и слава богу! А всей душой был – в прошлом. Перебирал в памяти пережитое, по-стариковски легко радуясь и тоскуя. Но в тяжелые минуты отзывалась кровь предков! И хотя глазами обнищал, не ховался старший урядник за спины других. Немецкий карабин, свое личное оружие, содержал в образцовом порядке. И, пристрелявшись, лежал с казаками в одной цепи. А ночью мучила думка: а вдруг в Яшку, внука, палил?

Атаманская колонна, избежав столкновений с регулярными частями Красной Армии, пришла в Фельштин первой, и в этом городишке дождалась домановцев. Уже объединенные силы Павлов повел в Сандомир. Оттуда, на исходе апреля, казачьи полки были эшелонами перевезены в Белоруссию.

Тихон Маркяныч, находясь при штабе в Новогрудке, принялся разыскивать сноху. В беженской канцелярии, наконец, сообщили ему, что гражданка Шаганова проживает на территории терской станицы, в деревне Козьмичи. И, отпросившись у вахмистра, на своей походной телеге махнул на поиски родной души. В подвечерки въехал в Козьмичи, узнал у сидевших на завалинке казачек, где живет Полина, донская беженка. Сноха так обрадовалась, что расцеловала! Но тут же явила норов. В Дунаевку, отведенную донцам, перебираться наотрез отказалась. Пока свекор мытарствовал, она не только сдружилась, ужилась с терчанкой Пелагеей, но разыскала Звонарева, благополучно добравшегося сюда со своей семьей и шагановскими пожитками. И когда увидел Тихон Маркяныч в бревенчатой избе родовую икону, скатерть с махрами, прежде застилаемую на праздники, а на стене – семейную фотографию Шагановых, сделанную за полгода до войны, то не сдержал скорых слез… Место в избе было и для него. Двор обжит. Что еще искать?

На другой день, вернувшись в штаб, Тихон Маркяныч объявил, что по состоянию здоровья больше служить не может. Помощник начштаба недовольно поморщился, выслушав старого казака.

– Почему в терскую станицу? Беженцы расселяются по войсковой принадлежности. По этому принципу формируются и полки. Сколько их, терцев? Горстка! Везде должны превалировать донцы. Так что советую обуздать свою сношеньку!

Озадаченный, Тихон Маркяныч зашел в казарму за вещмешком. Не унималась гордыня: как он, потомственный донец, пойдет вприймы к терцам? Потолкался среди казаков. Обсуждали они, горячась и споря, перетасовку одиннадцати казачьих полков и их командиров. Силища поднималась великая! Атаман Павлов замышлял создать целую армию и требовал у немцев не только автоматическое оружие, но и артиллерию. Поддержка была фиговая. Казакам выдавали в основном трофейное оружие. Да и экипированы они нередко в красноармейскую форму, только без звездочек! Ко всему, не кончались раздоры между лидерами казачьих войск. Донцы пытались во всем главенствовать, с ними сшибались кубанцы и терцы, которых численно было меньше.

Разлад угадывался и в штабе. Доманов якшался с референтом Радтке, нередко конфликтуя с полковниками Зиминым, Вертеповым, Силкиным. Походный атаман, не ведая отдыха, мотался по станицам и частям. Берлинские поездки, встречи его с доктором Химпелем и Красновым также давали кое-какие результаты. Атаманская казна пополнялась, улучшилось снабжение боеприпасами. Однако Тихон Маркяныч, как и другие, чувствовал несогласованность в действиях казачьего командования. Напоказ штаб работал, сколачивал полки для борьбы с партизанами, а в его недрах шла скрытная игра, драка за право властвовать…

Полина Васильевна по случаю вселения свекра истопила баню. Он мылся часа два, охая и ахая, томил больную спину, парился до младенческой розовости кожи. Сморенный угаром, старик натянул в коридорчике чьи-то кальсоны, на время позыченные снохой, и вышел во двор, теребя свалявшуюся мокрую бороду. По-хозяйски огляделся. Места много. Вокруг двора – пьяная изгородь, в щели – свинья пролезет. У ворот кособочится телега без дышла, чтоб не украли. Позади сарая сушатся дрова. Возле стога сена криво-накося обнялись снопы прошлогодней конопли, до которой не притронулись хозяйские руки. Дальше тянулся огород до самого леса. Полина с подругой вскопали деляну, посадили ведро картофеля. На торфяной грядке красовались клиночки чеснока. И вновь взгляд старика уперся в темно-зеленую стену елового леса. Островками белели чахлые березки. Тихон Маркяныч подумал о хозяевах этого двора. Тоже спугнула людей война, а, может, в партизанах. Нет, не милым было все вокруг, а случайным.

Треск винтовок и автоматные очереди схлестнулись разом! Тихон Маркяныч, наслушавшись правды и небылиц про партизан, догадался, что к чему. Дунул в одних кальсонах в избу, схватил карабин, напугав накрывающую на стол сноху и Пелагею, сучившую на веретене козью шерсть. Уже на улице передернул затвор, впритруску засеменил к околице. С подворий выскакивали терцы с винтовками и обрезами, ружьями, а детина в поповской рясе, похоже, дьякон, летел черной тучей, сверкая, точно молнией, старинной шашкой. Пока добежали до заставы, перестрелка оборвалась. Один из караульщиков, ширококостный казачина в летах, лежал в лужице крови, затихал в смертельной судороге. Остальных четверых бог миловал. Всей толпой кинулись вслед нападавшим. Углубились в угодья Бабы-яги, набрели на болото, в коростных ивушках и ольшаннике, с пузырящимися вонькими плешинами жижи, – и опомнились. Озираясь по сторонам, крадучись побрели назад, в деревню.

Тихон Маркяныч, застыдившись своего неприглядного вида, приотстал. К нему присоседился низкорослый, головатый неунывака Лаврушка. Он озорно поглядывал на седобородого деда в кальсонах, на его исхудалое тело, со складками кожи на боках и спине, и услужливо нес отдающий смазкой карабин.

– Рази ж это жисть? – бормотал Тихон Маркяныч, озябло передергивая острыми плечами. – Кинули в самое пекло партизанское! Тута из-за каждой сосны по два дула торчат. Чистые башибузуки! Вот и напустили немцы казачьи полки. Вот для чего сослали!

Лаврушка щерил малозубый рот и слушал. Его распухший красный нос шелушился и походил на клоунский. Во всем облике этого зрелого терца было что-то детски простодушное, пастушеское.

– Гиблые края! – не унимался старик. – Май, а ишо холодно! Туман да сырь болотная. Из-за лесу солнышка не взвидешь!

Лаврушка поддернул на плечах карабин и свой допотопный кавказский дробовик, возразил, смешно поднимая верхнюю губу:

– Как же! Спекся вчера, когда с поля валуны таскали. Ох, и каменьев! Цельную крушню[29] накидали. А земля – холостая, не то что у нас, в Новопавловской. У нас землица, что ночка! Из одного зерна по три колоса родят. А все одно хозяйство поднимем. Большевики далеко. Баб много. Чего немцы не дадут, у местных отнимем. А лес – знатный! В нем даже ведьмеди водятся!

– Ведьмеди? – оторопел Тихон Маркяныч и тут же дал волю гневу. – Далдон! Потеха ему… На кой хрен тобе ведьмеди? Ты про партизан помни, про убийц своих. Вон, приголубили твово сродника, казака на загляденье, а кого за ним? Один Господь знает. В степу врага видать. А тута, в лесу, кажин пенек стреляет!

8

Поздняя любовь, затмив все другое, выхватив из коловерти войны, не смогла, однако, сполна завладеть Павлом Тихоновичем. Он ощущал себя счастливым только рядом с Марьяной. Ему нравилось покупать ей подарки, всячески баловать, болтать о чем угодно, подолгу хмелеть в объятиях. Лейтенант вермахта Шаганов, прикомандированный к штабу Добровольческих сил в Париже, спешил со службы домой, поднимался по истертым ступеням лестницы на мансарду, полнясь радостью и тревогой: все ли в порядке, ждет ли любимая?

Он был слишком опытен и немолод, чтобы наивно верить в бесконечность этого счастья. Сейчас оно светилось полным накалом, и ни к чему гадать о дальнейшей судьбе. Он – любил! И без сожаления прощался с прежней холостяцкой волей, гулевой жизнью, изобилующей встречами и мимолетными романами. Он нашел женщину, с которой ему было лучше, интересней, чем с другими.

И Марьяна, молодая и своевольная, в полноте своего женского всевластия редко оглядывалась назад, жила настоящим. Но в дневные часы одиночества, когда бродила по окрестностям Монмартра, ныряла в магазины, ожидала прихода Павла, – обжигающе проносились в памяти недавние беды. В недосягаемой дали остался Ростов, где жили ее муж-инвалид, родители, взявшие к себе сынишку. О нем она думала и скучала постоянно. Ощущение своего ребенка, доброго и рассудительного мальчугана, не меркло! И от мысли, что она, она бросила его, захватывало дух. И осуждала себя с болезненной прямотой: бесстыдница, беглая мамаша, ушибленная любовью… Но трезвела, снова подчинялась своей страсти! Ведь только чудо могло соединить их с Павлом в разворошенной Европе, помочь вновь отыскать друг друга. Впрочем, и в эшелоне, везущем казачьи семьи во Францию на оборонные работы, и во время скитаний, по дороге из Нанта в Париж, она твердо верила, что в Управлении по делам русских беженцев подскажут, где его найти. Один из чиновников, старый волокита, проникся к ней участием, неделю морочил голову, обещая узнать адрес «жениха». А затем как бы случайно завез ее к себе на квартирку. Попытка возобладать кончилась печально, – норовистая красотка выбила два качающихся резца. Больше в Управление она не показывалась. Только оставила письмо. И в полной безысходности приютилась в ночлежке при русской церкви Александра Невского. Здесь, под православными крестами, и нашел ее Павел…

В сиреневых сумерках мазками пламенели, матово серебрились цветы фигурных куртин. В уличных кафешках они благоухали у самых столиков. И ароматы гиацинтов, петуний, тюльпанов головокружительно мешались с текучими красками вечера, – небо меркло в золотисто-пепельном закате, очертания домов и крыш, размытые сумраком, сливались в нечто ирреальное, феерическое; по этому праздничному миру гуляли люди, – в маняще белых платьях женщины, излучающие запахи духов и пудры, мужчины в военной форме, шаткие старики; готические шпили прокалывали темнеющий шелк низкого – над Сеной – неба, оставляя звездные узоры. И даже отзвуки и шум большого города не нарушали дивной хаотичности вечера.

Сена радужно искрилась от фонарей. Волны зыбились, как на картине Моне. Шорох прибоя вскипал вдоль гранитных берегов, у причала изредка стучали, сталкиваясь, лодки.

С парапета, напротив Нотр-Дам и острова Ситэ, расходились последние букинисты, увозя в больших колясках собрания книг. Один из них, в надвинутой шляпе, подбоченясь, стоял возле своей двухколесной тачки и ждал, пока покупатель, листающий старый фолиант, наконец, примет решение. Докучливый книголюб был не стар; принаряжен в опрятный и отутюженный костюм кофейного оттенка. Берет, заломленный набок, придавал некую артистическую внешность этому парижанину с красивым профилем, подстриженной бородкой. Точно опомнившись, он достал из кармана пиджака бумажник, расплатился. Павел и Марьяна шли вдоль набережной навстречу ему, разговаривая. И книголюб невольно поднял голову.

– Здравствуйте! – удивленно воскликнула Марьяна, останавливаясь. – Вот так встреча! И я здесь! А это – мой муж. Он при штабе Добровольческих войск.

– Добрейший вечер! – по-старинному, с поклоном поздоровался знакомый, прищуривая светлые наблюдательные глаза. – Если не ошибаюсь, с вами, мадам, мы по-соседски в Ростове пили чай? На Малом проспекте, в доме шестьдесят один? И зовут вас Марьяной. Как толстовскую героиню.

– Да! Я вас сразу узнала. Жаль, что дочь ваша оказалась в эвакуации, – вздохнула Марьяна и шепнула Павлу: «Это – Сургучев, писатель».

– Хотел забрать Клавдию с внучкой в Париж. Не удалось. А в Ставрополь прорвался. Навестил родные могилы. Увы, город уже не тот. Казанский собор разрушен. Воронцовскую рощу на треть вырубили. Один бульвар не тронули…

– Что это вы купили, если не секрет? – указала Марьяна на зажатый под мышкой том.

– Редчайшее издание библии! Начало девятнадцатого столетия. Вот такую же наверняка читали Пушкин и Гоголь. Я по натуре – старовер. Исповедую прошлые ценности и духовные, и божеские. И нахожу в этом удовлетворение и просто радость. Мы, эмигранты, люди закаленные. И по-прежнему мысленно живем в былой России, говорим и пишем на ее языке. Вы, господин офицер, также первой эмигрантской волны?

– Разумеется. Но я предпочитаю не мысленно жить в России, а бороться с большевиками. Заодно и жену себе там подобрал, на Дону!

– Весьма похвально, – с усмешкой отозвался Сургучев. – Однако не могу согласиться с вами. Соединяет и разводит людей нечто высшее. Во всем воля божья… Ну, не стану задерживать. Желаю вам любви!

Они разминулись.

Ночь захватила в саду Тюильри. Уединились на лавке возле овального озерка. В темноте покрякивала утка. Рядом цвел жасмин. Небо мутнело в неясных отсветах. Марьяна положила руку на плечо Павла, ощутив теплую ткань его рубашки, спросила, точно довершила ход своих думок.

– А что будет дальше?

– В каком смысле? – сквозь зевок, не сразу откликнулся он. – Ты о чем?

– Конечно, о нас.

– Мы будем вместе.

– Зачем врешь? Получишь приказ – и улетишь. Ты живешь ради казачества. Хоть я и казачка по отцу, а не пойму, что тебя влечет к этому сброду!

– Прекрати!

– Я скиталась с ними по Украине. Добрых и порядочных мало. Одни куркули и хапуги. С кем ты хочешь? С ними – возродить Донскую республику?

Павел вдруг заливисто засмеялся, обнял Марьяну, ничего не ответил. Издали, с площади Конкорд, доносилась духовая музыка. Очевидно, маршировал и развлекал зевак немецкий оркестр.

– А почему ты не женился в молодости? Гулял напропалую? – сменила Марьяна тему разговора. – Признавайся.

Он вдохнул чистоплотный особенный запах ее кожи, волос, платья, поцеловал в шелковистую заломившуюся прядь, остро ощутив это мгновенье слитности душ, невыразимой близости.

– Писатель твой прав, – не без иронии сказал Павел. – Не сводил бог. А с тобой – свел. Поздновато. Усы, и те седеют.

– И пускай! Меньше будут женщины засматриваться. Ненавижу баб, с кем ты… – Марьяна отстранилась, съязвила. – Твой полк бабий!

Она вскочила, не оглядываясь, пошла по аллее туда, где гремели марши. Павел покладисто поплелся следом. Он не узнавал себя. И был вполне счастлив…

На Елисейских полях доцветали каштаны. Одно из деревьев нависало над открытым кафе. Фонарь выхватывал из тьмы ветви, среди лапчатых листьев – фарфоровые елочки соцветий. Их тончайший аромат неизъяснимо волновал. Павел заказал водки, а Марьяне – красного вина. Гарсон предложил, и они выбрали изысканный салат из креветок, тертого сыра и ломтиков ананаса, приправленный восточным соусом. Марьяна быстро опьянела, стала дурачиться.

– Забудь, что ты есаул! А? Улыбнись, миленький.

– Стараюсь. Разве не заметно?

– Не-а! Угрюмый, как колдун. Слушай… А ведь у меня нет паспорта. Немцы могут арестовать и бросить в концлагерь.

– Справки из беженского Управления пока достаточно. Паспорт я тебе выхлопочу. Но бесцельно болтаться по городу не стоит!

– У-у-у… Какой ты командир! Я тебе не лошадь. Как ты ответил Сургучеву? «И жену себе подобрал…» Меня это обидело.

– Неудачно пошутил. Меня раздражают такие люди, как этот писатель. Чему радуется? Тому, что купил никому не нужную библию. Какая разница, кто обучался по ней, Пушкин или дьячок?

– А ты Сургучева читал?

– И не собираюсь читать! Я занят ужином, – бросил Павел и разом опрокинул водку в рот.

– А я читала! Он – замечательный писатель, не уступающий Куприну, Шмелеву. Мой дед – газетчик. С детства любила рыться в его библиотеке. Как ты можешь оскорблять русского писателя?

Павел искоса, с недоумением посмотрел на Марьяну, подавил вспыхнувшее недоброе.

– Успокойся! Вот Бунин, тот другой. В прошлом году я оказался у него в гостях. Твердый духом. Правда, не любит казачества.

Марьяна взяла в руку бокал с мерцающим темно-бордовым вином, покачала его, забавляясь игрой бликов. Тоскующие большие глаза, в опуши ресниц, тоже влажно мерцали, становясь все глубже и отрешенней. И вдруг испуганно вскинула голову:

– Как кровь! Боже, мне не по себе! Что-то случится… Моя прабабка была станичной гадалкой. И мне это передалось… Господи, спаси нас! – она быстро перекрестилась и попросила Павла: – И ты тоже!

– Сегодня тебя постоянно заносит! – оборвал он, доставая портсигар и подаренную атаманом Павловым серебряную зажигалку.

– Перекрестись. Беда близко! – твердила Марьяна.

– Чтобы стать посмешищем вот у этих… жрущих парижан? Оставь блажь! Нам пора. – Павел закурил, встал. Прихоти Марьяны начинали сердить.

Она допила «бордо». И, неуверенно качнувшись на каблуках, сделала шаг, упрекнула с жалкой улыбкой:

– Я просила. А ты не послушал!

По дороге домой, на опустевших улицах вблизи Гранд Опера, на станции метро Кадетт, Марьяна молча плакала. Павел сначала ухмылялся, затем стал увещевать, что дурное надо гнать прочь. Не вспоминать о нем, чтобы не накликать. Она изредка кивала и прижималась к его плечу.

А на квартире уже ожидал секретный конверт, доставленный из штаба. Доктор Химпель, известив, что генерал Петр Краснов, в связи с ослабевшим здоровьем, находится в отпуске, приказывал явиться в Берлин для срочной командировки.

И мелькнула ночь, – короткая, точно скроенная из отдельных эпизодов, волнующих то силой сладострастия и нежностью, то предчувствием зловещего, непоправимого. Марьяна звала и звала его к себе, не жалея искусанных, опухших губ, и в молодом неистовстве не могла избыть безоглядного, негаснущего желания – перед разлукой. Павел также был горяч, отзывчив…

В одном купе с ним ехала до Франкфурта вдова майора с умненьким русоволосым сыном-отроком. Недавнее горе, траурная косынка делали тучную фрау отчужденно-печальной, замкнутой. Но, выяснив, что попутчик – офицер вермахта, она не преминула рассказать о муже, героически погибшем в Африке. В довершение всего показала его фотографию. И формой крупного подбородка, и глазами, и срезом лба он был разительно схож с сынишкой. Павел сказал об этом вдове, и та с печалью сообщила, что даже родинки у них рассеяны одинаково. «Хороша работа!» – подивился Павел.

И до самого Берлина, оставшись в купе один, смятенно раздумывал, что в любой миг может погибнуть, бесследно исчезнуть, не оставив детей. Они с Марьяной хотели ребенка. И странно, что в любовной обоюдной горячке, – будто кто наколдовал! – не могли зачать. Он тоскующе смотрел в окно, на поля и разрушенные бомбардировками дома вдоль железной дороги, а сам представлял себя: то гуляющим за руку со своим сыном-карапузом, то поучающим его, подросшего, говорящим с ним о казачестве, родной земле, славе предков. И этот мечтательный сумбур был невыразимо интересен, нов, приятен…

9

27 мая из Берлина выехала делегация ГУКВ[30] с полномочиями произвести размежевание территории, выделенной казакам в Белоруссии, по войсковому принципу. Дележ предстоял между донцами, кубанцами и терцами пропорционально числу их семейств, как уже проживающих здесь, так и ожидаемых в будущем. Начальник Управления генерал Краснов, сославшись на переутомление, возложил эту миссию на заместителя, Кубанского войскового атамана Науменко. Вместе с ним отправились Восточным экспрессом доктор Химпель, начштаба Семен Краснов и есаул Шаганов. Спустя два дня за ними в Белоруссию последовали терский атаман Кулаков и адъютант атамана Науменко, войсковой старшина Заболотный.

Представители берлинского Управления в первый летний день были уже в Новогрудке, представившись гебитскомиссару доктору Гилле. Бывалый артиллерист устроил в честь казачьего командования банкет с залпами шампанского. Наряду с ним опекал делегатов и майор Мюллер из штаба Южного фронта.

За последние месяцы атаману Павлову удалось перекроить пластунские полки, каждый численностью до тысячи штыков. Донских набралось четыре, кубанских – три, сводных также оказалось три и разъединственный – терский. Полки в такой последовательности промаршировали перед высокими гостями. Похвалу Походный атаман встретил более чем спокойно, с присущей сдержанностью. Зато неиссякаемым елеем текла речь Доманова. Он по-прежнему носил есаульские погоны, но внешне набрался уверенности, начальственного лоску. Неотступно при нем находился референт Радтке, «око» Химпеля в Казачьем Стане. Референт фактически исполнял роль снабженца и главбуха, получая в Восточном министерстве кредиты и наблюдая за использованием средств казачьей казны. Такую же склонность к хозяйственным делам имел и Доманов. До войны, как подтверждали терцы, он занимался обеспечением то Пятигорской электростанции, то курортных организаций, – крутился, добывал, завхозничал за милую душу! А теперь, в должности начштаба, всячески выдавал себя опытным кадровым офицером, дальновидным стратегом. Поэтому, разумеется, приходилось скрывать, что в царской армии служил всего-навсего казначеем при конной сотне.

Неприязнь, закравшаяся в душу Павла при первой встрече в Ростове, в этот приезд лишь окрепла. Его раздражали услужливая улыбочка Доманова, семенящая походка, словоблудие. Служаке, не лишенному самолюбия, приходилось поневоле юлить, приспосабливаться. В Новогрудке уже находились офицеры-эмигранты куда достойней и авторитетней. Любой из полковников мог заменить его с огромной пользой!

Выборных атаманов станиц и округов собрал на совещание Науменко. Сродники-кубанцы встретили «батьку» раскатами аплодисментов и возгласами. На войсковом атамане, щеголяющем выправкой, по-генеральски изящно выглядела синяя черкеска с красными обшлагами, украшенная газырями и дорогим поясом. Для большей убедительности он навесил длинный кинжал в ножнах, также старинной работы. Маленькая голова, в седой щетине, никлые – в масть – усы, заостренный нос, отчеркнутый складками щек, придавали Вячеславу Григорьевичу вид кубанца, сочетающего и суровость, и озорство, и простодушную хитринку в глазах. Он долго стоял перед залом, склонив голову.

– Братья казаки! Господа атаманы! – зычно обратился Науменко, дивя молодым накалом голоса. – Рад безмерно видеть вас. После страшных испытаний мы вместе! На новой, временно закрепленной земле. Даст бог, выбьем большевиков, переберемся в отчие края. А покамест жить здесь, в Белоруссии. Вокруг неспокойно. В лесах партизаны. Жалят, як гадюки! И нам треба скорийше ощипаты цих бандюг, ворогов. Якшо мають воны храбристь… Благодаря Восточному министерству, возникла Новая Казакия. Полкам воевать, биться с партизанами, а семьям обживаться. Нам помогают немецкие власти, наши союзники. И мы докажем делами право жить здесь. Освободим территорию от лесной нечисти. А затем заживем автономией. Любо, казаки?

– Лю-бо-о! Пра-альна, батько! Лю-ю-юб-о-о!

Атаманы свели голоса в дружном хоре. Тихон Маркяныч, морщась, внимал воплям, – трещала голова и бурчало в животе. И раскаивался, что столь опрометчиво согласился представлять стариков от Сальского округа. Утром он переел капустных щей и, маясь желудком, искал глазами кратчайший путь для ухода. Атаманов в бывшей школе, как залома в пузатой астраханской бочке! Не ступить. И пришлось Тихону Маркянычу терпеть, пока говорил Науменко. Под шумок старик вскочил и, тыча перед собой костыликом, слыша поругивание, выбрался в коридор, припустил к выходу. От нужника возвращался уже гуляючи, любопытно поглядывая по сторонам.

День выстоялся жаркий. Прощально догорала сирень. Пожухлые гроздья источали терпкий запах. А рядом свежестью окатывали сосны и ели, на кончиках лап уже выметавшие светло-зеленые побеги. Под стволами их валялись прошлогодние сухие шишки. Соседство молодого и тленного навело Тихона Маркяныча на грустные размышления. Катилась жизнь под крутую горку! И, по всему, помирать придется на чужбине. Он чутко прислушивался к новостям и опасался, что Красная Армия начнет наступление. А, стало быть, надо опять давать дёру! Так гонят в степи охотники бирючиную стаю, упуская из виду, давая передышку и вновь беря в оцепление… К совещанию атаманов старик потерял всякий интерес. От них зависело немногое. И дураку было понятно, что поселили казаков в партизанском краю неспроста, а для охраны немецких тылов. Чужая земля, чужие дома. Немилый болотистый край. Только дух казачий да воля спасают!

За дощатой оградой окучивала картошку сухопарая баба, внаклонку орудовала мотыжкой. Тихон Маркяныч уткнул посошок в песчаную почву, положил руки на забор, наблюдая.

– Не тяжко тобе, касатка, одной? Могет, подсобить? – затронул старик шутливым тоном. – Либо дожжок перепал? Земля сыпучая.

Белоруска выпрямила спину, обратила свое потное покрасневшее лицо, усыпанное веснушками.

– Робить можно, – ответила сквозь зубы и так остро, враждебно посмотрела на казака, что он посмурнел. Видно, имела на то причину. Наверняка кто-то из родных партизанил.

Тихон Маркяныч присмотрел в конце двора, под кустами цветущей калины, лавку. Подле нее пестрели фантики. По вечерам, в укромном уголке, похоже, ютились пары. Старик долго смотрел на белые шапочки соцветий. Вспомнил супружницу Настю, как парубковал, охапками ломал сирень и приносил ей… Слезы замутили взгляд. И вдруг за спиной, в гущине калинника, щелкнул соловей. Подал голос и умолк. Тихон Маркяныч разочарованно вздохнул. Он смолоду не пропускал соловьиной поры! Знал, где певуны гнездятся, и поручал сыновьям их охрану. Особенно волновал один, заречный. Распевался он в первые потемки. А ближе к полуночи начинал с простого коленца, выщелкивания на два тона. Исподволь переходил на россыпь, чокал ярче и отрывистей, до предела накалял голосок! И внезапно замирал, перебивал на другой манер, нежно высвистывал, катал в горлышке серебряные горошины…

Из двухэтажного здания освобожденно высыпали атаманы. Поднялся галдеж. И Тихон Маркяныч, опасаясь, что без него уедет в Козьмичи местный атаман, недолюбливающий старика, зачикилял на улицу, запруженную повозками и лошадьми. Он приблизился к воротам одновременно с автомобилем, из которого вылез полковник и статный есаул. При мысли, что он скидается на Павла, заныло сердце. Этот офицер как назло втиснулся в толпу. Тихон Маркяныч двинулся за ним, сталкиваясь, ушибаясь, глядя вперед.

Его Павел стоял в кругу офицеров, рядом с полковниками Семеном Красновым и Кравченко. От волнения у Тихона Маркяныча поплыло в глазах. Он неотрывно смотрел на сына, пробирался к нему, пока не натолкнулся на крепкого хлопца, стоящего в оцеплении. Старик подался в сторону, обходя, но конвойный ухватил его за ворот мундира.

– Ку-да-а? Тебя, дед, не звали!

– Сын там… Мой сын! – возмущенно выкрикнул он, ворочая плечами.

– Не бреши! Должно, к полковнику с просьбой?

Тихон Маркяныч заблажил как утопающий:

– Па-аня! Па-аня-я! Сынок!

На площадке крыльца, где стояло командование, старика не услышали. Он снова стал кричать, биться в могутной руке охранника, привлекая внимание. Наконец, подошел усатый подхорунжий, выяснил, в чем дело. Павел Тихонович, как только доложили, глянул сверху и тотчас узнал отца. Перед есаулом, сбежавшим с крыльца, атаманы уважительно расступались, гадая, почему он радостно улыбается. Охранник пропустил старого казака. А у того, очевидно, все силенки ушли на борьбу. Он шагнул навстречу, налег на посошок, предательски хрустнувший под тяжестью, и упал на колено. Сын с ходу подхватил его, обнял, как ребенка…

10

За ночь песок отсырел, нахолонул, и на лесном малоезжем проселке четко печатались следы колес, шин, шипастых подков. Сосны-вековуши, стиснувшие дорогу, источали упоительный дух смолы. Их верхушки врезались в небесную высь, а нижние ветви, будто под крыльями, удерживали сумрачные пряди тумана. На просеках, пронизанный утренними лучами, он клубился, прятался за стволы, уползал в дебри, откуда пахло болотиной. А над светлой дорогой – встречь казачьей походной колонне – веяло хвойным настоем, грибной сыростью и медвянью сенокосных трав.

Атаман Павлов, не щадя своей рослой рыжей кобылы, уносился вперед, мчал вдоль сосняков. Охранники, напомнив, что партизаны минируют дорогу, покорно и молча сопровождали его. В эту поездку Павел Тихонович вызвался, надеясь поговорить с атаманом наедине. В Новогрудке его окружали и немцы, и штабники, и бесконечные посетители. Полки, рассредоточенные по округе, уже бились с партизанами. Почему-то в последние дни, в середине июня, диверсии «лесных братьев» участились. Походный атаман, получив известие о прибытии казачьего эшелона на станцию Лесная, отправился с конной сотней навстречу. В маршрут, намеченный Домановым, Сергей Васильевич внес коррективы, решив посетить попутные казачьи деревни.

Первый привал сделали утром в селе, отписанном кубанцам. Длинноусый сотник, с шельмоватыми глазками, в линялой черкеске, замерший впереди отряда самооборонцев, оказался атаманом станицы. Строевым шагом он подошел к Походному атаману и представился.

– Как размещены? Чем занимаетесь? – козырнув, стал расспрашивать Павлов, невеселый и чем-то озадаченный. – Перепись провели?

Сотник напрягал голос, оговаривался, чрезмерно волнуясь.

– С расселением, господин Походный атаман, трудновато. Люди подъезжают. Собираются из разных мест. У меня большинство – из станицы Уманской. А строевиков – нерясно! Вынуждены мы, это самое… Добровольным порядком привлекать на службу женский пол. На заставах они дежурят исключительно с мужьями. Ничего такого там не позволяю…

К пятистенной избе в центре села, отведенной для Управы, на встречу с Походным атаманом пришли не только казаки, но и бабы. Офицеры группы сопровождения: Силкин, Лукьянченко, адъютант Богачев, Шаганов, – оживленно восприняли «новшество» Харченко, заулыбались.

– Ну, и сколько ж из них уже забрюхатело? – пискливо пропел Доманов. – Ты, милейший, понимаешь, что творишь?

– Так точно, господин еса… войсковой старшина! – с заминкой отозвался станичный атаман, заметив, что начштаба повышен в звании. – Пробовал стариков. Неможно! Либо просыпают, либо по малой нужде бедствуют. В дозоре наблюдать надо, а не ширинку лапать… А по стрельбе бабы не хуже иных казаков, господин Походный атаман! Все проходили в школах военное дело, имеют значки «Ворошиловский стрелок». Извиняйте за такое слово…

– Часто нападают на вас? – задал вопрос неулыбчивый Павлов.

– Так точно! Кажин день либо уже по-темному. Имею потери. Двое убито. Одного ранили, а еще одного подростка партизаны в полон взяли. Извиняюсь! Ранитых тоже двое.

В разговор с местным атаманом вступил Лукьянченко, Окружной кубанский атаман. Выяснилось, что и с провиантом в селе неладно, что нет фельдшера. Белорусы варят самогонку и спаивают казаков. На этой почве у кубанцев стычки с полицейскими. Не лучше обстояли дела с вооружением отряда самообороны. Павлов слушал, похлопывая стэком по сапогу, устало горбясь. После слов станичного атамана, что воевать нечем, он громко обратился:

– Тимофей Иванович! Штаб контролирует отряды самообороны?

– Конечно, конечно! Это атаман такой! Кто хотел, – подал заявки и вооружился.

– Виноват, господин Походный атаман! За карабинами и личным оружием, пистолетом, я в Новогрудок ездил четыре дня. Только на очередь поставили. Я в штаб обращался. Господин Доманов выгнал, – смутился сотник, отводя глаза.

– Свои дела решай сам! – разгневался начштаба. – Не гоже попрошайкой быть! Нет оружия – у партизан забери.

Павлов пообещал помочь. Сотня, окончив у реки водопой, садилась на коней. Подвели отдохнувших лошадей к офицерам. Колонна выравнивалась. Вдоль нее метнулся вперед головной дозор. Павлов поправил кобуру на широком ремне, оглянулся.

– Что еще?

– Общая напасть! Денно и нощно всей станицей мучаемся. Комар заел! Стаи с болот налетают. Хуже бонбардировщиков! Все в волдырях, как обваренные. Особливо детишки. Спасу нет! Скот бесится, с насторбученными хвостами сигает. Нет ли отравы какой? Либо, мне подсказали, мазей? Непривычные мы…

По дороге, уже после полудня, к есаулу Шаганову примчался вестовой и передал просьбу «батьки». Павел пришпорил свою темно-серую машистую лошадь, догнал головной дозор, ища Походного атамана. К удивлению, Сергей Васильевич без всякой охраны стоял под березой, на краю цветущего луга. Его разнузданная рыжая лошадь шла попаски, косясь на хозяина понятливым глазом. Атаман, завидев приятеля, призывно махнул рукой. И Павел Тихонович, осадив кобылицу, съехал с дороги. Спешился.

– Слышал последние новости? – встретил атаман вопросом, опираясь спиной о белый шелковистый ствол. – Англо-американцы высадились в Нормандии и расширяют плацдарм. Второй фронт все-таки открыли. И Сталин, видимо, готовит удар на минском направлении. Подтягивает силы. Мюллера срочно вызвали в штаб группы армий.

– Да. Знаю. Затянется война, – невесело усмехнулся Павел Тихонович, отстегнув с одной стороны мундштук уздечки и отпуская подпругу. – А что Гилле? Спрашивал у него?

Темно-серая полукровка жадно припала к густой мураве. Сергей Васильевич кивнул на поваленный ствол в тени, прихрамывая, первым подошел и уселся.

– Как немцам верить? Говорит, что нет причин для тревоги. Только идиот пошлет танки на болота… Знаешь, Павел Тихонович, нагорело на сердце! И откровенно скажу, что мы здесь долго не проживем. Красные наращивают мощь. Постоянные авианалеты. Да и бойцов у них в несколько раз больше… Представляешь, чего стоило мне собрать казаков и беженцев, расселить, обеспечить провиантом. А сколько усилий затрачено на формирование полков? Только выступили на задание и – что же? Не с партизанами воевать, а с регулярной Красной Армией? В случае ее прорыва, это вполне возможно.

– Немцы перебросят Стан на Запад. Гитлер против использования Добровольческих сил на советском фронте.

– Опять сниматься, опять в скитания? Куда теперь? Со мной жена и дочь. Гляжу, как они мучаются, и думаю: стоило ли с немцами кашу заваривать? Мы поднялись ради казачьей идеи! Для меня, как и для тебя, конечно, главным было возрождение Дона. Тогда немцы прочно держались на Кавказе. Все рухнуло! Приходится попросту выживать. Носить немецкие погоны. Не то вышло, чего хотели. Теперь у меня одна забота: беречь и казаков, и беженцев.

– Можно и я скажу напрямик?

– Валяй!

– Ты как конь зашоренный! Оглянись вокруг. Кто с тобой. Первый иуда – Доманов. Тайком подгадит и – за спины других. С Радтке якшается. Поганая у твоего начштаба душонка! Они тебя, слепец, с атаманского трона спихнут, а казаков погубят!

– Не кипятись. Лучше ответь. Пойдешь моим заместителем по боевой части?

– Хоть сейчас!

Где-то на окрайке луга, в светлолиственном ольховом подбое леса, цокнул и зашелся трелью соловей. Ему откликнулся другой. Спустя минуту оба настороженно смолкли.

– Поздно поют. Сегодня уже семнадцатое июня, а не унимаются, – простодушно сказал Павлов и прищурился на проезжающих мимо в походной колонне. – Доманов показал себя в боях. Вывел казаков из окружения. Сообразительный. Хотя… Войсковым старшиной сделал без особого желания. Не по должности был чин.

– А я другое знаю. Твой дружок в бой казаков не водил. Сзади наблюдал, в бинокль. Разве нет ему замены?

– Пока нет. Вообще, вы, берлинцы, слишком досужие. Во все дыры лезете. Ну, пополнили офицерскими кадрами. Прислали эмигрантов. Спасибо. А поучать – нечего! Сами разберемся. Мюллер и Химпель помогают. Я опираюсь на них. А эсэсовец, группенфюрер фон Готтберг требует от меня загнать все полки в глубь лесов, перевести на бивачную службу. Каков подлец!

– Наш маршрут согласован с немцами? – осведомился Павел Тихонович, вслед за атаманом поднимаясь и подходя к своей лошади.

Сергей Васильевич ничего не ответил.

До села Городище, конечного пункта маршрута, оставалось верст восемь, когда колонна в предзакатье приблизилась к деревеньке Омневичи. Справа от дороги высились сосны с позолоченными верхушками, слева примыкали луговины и поля. Большак, пролегая по деревенской улице, вел на восток, к лесному перевалу. Передовой дозор – хорунжий Крысин и два казака – умчались вперед. Проехав околицу, за ними вдогон пустились атаман Павлов и его адъютант, подъесаул Богачев, темноволосый удалец. Группа сопровождения также наддала, лишь почему-то приотстал Доманов. Полукровка пронесла Павла Тихоновича мимо казачьих рядов, запыленных, усталых, сонно качающихся в седлах. Дорога и жаркий день сморили.

Дозорные, поднявшись по склону, скрылись из виду. И вдруг из-за перевала взмыли две белые ракеты! Павел Тихонович не сомневался, что из колонны дадут опознавательный сигнал, но за перевалом затрещали автоматы! Атаман, услышав пальбу, увел лошадь с дороги на пыльную обочину. Павел Тихонович четко расслышал его приказ:

– Дать сигнальные ракеты!

– Ракетница у моего рассыльного, – с отчаянием ответил Богачев.

Охранники закрыли Павлова и стали готовить оружие к бою. Но атаман их остановил. Между тем стрельба усилилась. Павлов по-прежнему оставался на лошади, что-то говоря вестовому. Очевидно, куда-то направлял. Павел Тихонович остро ощутил опасность происходящего. Благо колонна была на подходе. Он оглянулся и оцепенел: Доманов развернул ее обратно, отводя к деревне. Скрывался, а не спешил на выручку. Атаман в ловушке! Ему ничего не оставалось, как под градом пуль возвращаться к околице.

Угадав намерение атамана, Павел Тихонович пустил лошадь наперерез, чтобы прикрыть его собой, сузить сектор обстрела. Над головой зыкнули пули. Но он гнал кобылицу, неотрывно следя за Павловым, прикидывая, где безопасная зона. Рыжее половодье заката топило лес. Только ели в тени лазурились хвоей. А напротив белостволья берез, пластаясь в бешеном намете, лучом летела атаманская лошадь!

Не более ста саженей отделяли Павлова от взволнованных офицеров и казаков. Оставаться на месте, ждать им приказал Доманов, который в эту минуту выглядывал из-за штабного грузовика. У Павла Тихоновича отлегло с души: повезло, выкрутились. А взгляд отрешенно фиксировал: атаман, пружинящий в низкой посадке, вдруг качнулся вперед и стал клониться вправо, безжизненно роняя повод. Еще мгновенье его держали стремена, – и обмякшее тело на скаку скользнуло наземь! Рыжая лошадь, потеряв всадника, резко замедлила ход. Остановилась. И, повернув голову назад, почуяв кровь, взвилась на дыбы, заржала заливисто и щемяще!

Павел Тихонович подскочил одним из первых. Атаман был мертв. На побледневшем лице, между дугой левой скулы и носом, из пулевого отверстия точилась багровая струйка. Обнаженная голова Сергея Васильевича, запрокинувшись набок, приютно покоилась на кустиках шалфея, издали похожих на осколки вечернего белорусского неба.

Через два дня есаул Шаганов явился к Науменко, старшему по званию и должностному положению в Стане. Выглядел Вячеслав Григорьевич крайне удрученным. Он по-приятельски принял эксперта Восточного министерства, но не сразу уловил, к чему тот клонит.

– Вы обвиняете во всем Доманова? – подивился кубанский атаман, глубоко морща лоб. – Абсурд! В гибели Павлова, прежде всего, виновен он сам. Я спрашивал его накануне: немцы предупреждены? Маршрут с ними согласован? Он это подтвердил.

– Потому что так доложил ему Доманов. А в действительности начштаба этого не сделал.

– Допустим. Почему же атаман, будучи полковником, лихачил, не соблюдал осторожности? Вместо того чтобы находиться в авангарде колонны, следовал за головным дозором.

– Вы правы. Однако трагедии бы не случилось, если б начштаба не забыл… преступно не забыл подготовить сигнальщика! Не были брошены ракеты, и полицейская застава открыла огонь. Погиб головной дозор. И атаман! Адъютант Богачев также вел себя странно. Ракетницу он передал рассыльному, зная, что на лесной дороге стычки не только с партизанами, но и с полицейскими. У казаков, увы, до сих пор нет единой формы.

– Подъесаул и его жена арестованы. Доманов склонен разделить версию контрразведки, что в Сергея Васильевича выстрелил адъютант, находясь от него слева. По свежим следам я поручил полковнику Головко опросить свидетелей. Вы также все видели своими глазами! Абсолютно объективно установлено, что сразила Походного атамана шальная пуля, выпущенная из засады полицейских.

– Свои соображения я письменно изложил и передал Заболотному. Аналогичный рапорт отправил Химпелю. И продолжаю настаивать, что погиб атаман из-за преступной халатности Доманова. А, может, и по тайному сговору!

– Вы забываетесь, есаул! – Науменко зарумянел, напряг голос. – Знайте, что Петр Николаевич Краснов согласился со мной и назначил новым Походным атаманом полковника Доманова! Да! Не удивляйтесь. Тимофей Иванович понижен в офицерском звании.

Павел Тихонович дернул головой, точно от пощечины. Прошла минута, прежде чем он, ошеломленный новостью, смог говорить.

– Походного атамана, согласно вековым традициям, выбирают. Павлов был избран… Впрочем, я не имею права обсуждать приказы. Разрешите идти?

– Да. Вы свободны. И не пристало вам, опытному человеку, впадать в крайности. Жизнь нас всех рассудит!

– Пока это делает смерть… Честь имею! – пристально глянул Павел Тихонович на хитрое сплетенье морщинок вокруг рта, уловил настороженно-затаенный взгляд атамана, без сомнения, исполняющего чью-то волю.

Павел Тихонович остановился в захолустном переулке. Обожженно ныла душа. Вдали, на холме, маячили руины старинного замка. С едкой горечью подумал: все планы, желания, надежды обратились в руины. Жизнь утратила смысл. Подчиняться Доманову? Этому оборотню и негодяю? Поступиться честью? Рука легла на кобуру, коснулась рукояти парабеллума. Мысли, становясь разгоряченными, озлобленно бессвязными, – пьянили! В нем все мучительней полыхала необъяснимая до слез обида, гнев, копилось отчаяние безысходности. Не стало атамана Павлова, казачьего вождя. Теперь подлец командует всеми казачьими силами… Ему, Шаганову, рядом места нет…

Павел Тихонович достал пистолет, снял с предохранителя.

– Дядя!

Он испуганно обернулся и увидел возле ног белоголового мальчонку, его протянутую чумазую руку. Нос карапуза шелушился, щеки загорело коричневели. Попрошайке было, пожалуй, лет шесть-семь. Но глядел он исподлобья своими, как лен, голубыми глазятами по-взрослому.

Павел Тихонович с досадой вложил пистолет в кобуру, поискал мелочь в карманах. Ничего не нашлось. В портмоне были одни крупные купюры. Пока возился, Павел Тихонович несколько раз взглядывал на маленького белоруса. Он был ужасающе худ, не мыт, наверняка голоден. На вопрос, где родители, только пожал остренькими плечами. В довершение всего, оказался тезкой – Павлушкой.

По дороге на базар мальчуган рассказал, как они с сестрой Леськой пошли в лес по грибы, заплутали, а когда вернулись, то увидели лишь догорающие хаты и побитых людей. Вдвоем убежали к тетке, в город, где и живут сейчас.

Павел Тихонович впервые в жизни покупал подарки ребенку. Сначала приобрел у спекулянта сандалики на пряжке и летнюю панаму. Затем, расщедрившись, тут же выбрал матроску и штанишки. Приодев и переобув Павлушку, повел к продуктовому ряду. С голоду тот, не отрываясь, выглушил глечик молока. Один за другим слопал семь пончиков! И, насытившись, все же не отказался от большого пряника-лошадки. На прощанье получил кулек с колотым сахаром и карманный ножичек. И невдомек было постреленку, с негаснущей от радости улыбкой, что большим обязан ему, случайно или по воле свыше оказавшемуся рядом, этот похожий на сказочного героя, русский дяденька в немецкой форме.

На следующее утро есаул Шаганов был тяжело ранен в стычке с партизанами. По этапам эвакуации его доставили в госпиталь, в Краков.

11

Каруселили дни и ночи. Все дольше и жарче засматривалось солнце на донскую летнюю степь. Косяками надвигались на хуторян неизбывные дела-заботушки, – то в полях, то на подворьях, то в обветшалых куренях. В будничной коловерти о себе вспоминали мало. Бессходно горбили на колхозных угодьях. В том и состояла земледельческая казачья участь, спокон веку неизменная. С далеких петровских времен принагнули вольнолюбца-казака к земле, заставили хлебопашествовать. Научился он кохать ее и нянчить мозолистыми руками, семь потов проливать в тяжкой работе, чтобы отдарила в страду литым благословенным колосом. Зачерпнешь зерна в ладонь, – оно теплое, шорохливое, живое…

Деревянная веялка-сортировка, с металлическим кожухом, кряжисто сидит на лапах-брусах. Две хуторянки, Люська Ребедаева и Варенька Лущилина, в четыре руки вращают железный вал с крыльчаткой, – одновременно крутятся шестеренки, тряся решета, верхнее плетеное и нижнее пробивное. Еще две казачки, Лидия и Дуся Кривянова ведрами набирают сорное полевое зерно и засыпают в большой ковш. Оно стекает вниз, вихрь крыльчатки сдувает полову и сор, относит вбок. Уже очищенная пшеничка по скатной доске ссыпается на землю. Отгребальщица, Зоя Еланская, жена парторга, частит фанерной лопатой, перебрасывает текучие волны в бурт. Через час, сморенные однообразной работой, бабы меняются.

Норму ночной вырабатки звену сортировщиц установили аховскую – двадцать центнеров! Бригадир Акользин и завтоком Абрам Абрамович Штельман, присланный на подмогу колхозникам из райпо, рыскали по всему току, следили, как веется зерно, угрожали лишить трудодней, если не дотянут до нормы. Однако уже на третьем часу ночной каторги сортировщицы утрачивали начальный запал, боролись с усталостью…

Лидия не обращает внимания, что покачивается под ногами твердь. Раз за разом черпает ведрами сорнину, поочередно поднимает к самому ковшу, опрокидывает, в темноте определяя по всплеску, что не просыпала мимо. Тугая пшеничная волна хлещет на решете, ветерок крыльчатки пылит мякиной, зерновой крошкой, озадками. От них точит слезу. Рокот лопастей и шестеренок глушат звуки окрест. Кажется, время, рассыпавшись на секунды, тоже сеется сквозь решета, – невыразимо медленно и бесконечно…

В полночь, по обыкновению, сделали передышку. Свалились, как подкошенные, на брезент. Только у Вареньки хватило сил отойти в сторону, к ожидающему ухажеру. Бухгалтер-очкарик из эвакуированных уже полчаса белел своей рубашкой. Его появление каждый раз встречали насмешкой, обращенной к девушке: «Опять твое привидение приперлось!» По всему, и Варюхе подслеповатый мужчина, скрывающий лысину зачесами с висков, совсем не нравился. Но она повиновалась просьбе правленца «поговорить минуточку». Лидия с раздражением наблюдала за оборотистым бухгалтером, стелящимся перед красивой и покладистой девчонкой, всячески заискивающим, обещающим ей золотые горы. Впрочем, по словам Варюхи, о чувствах он умалчивал. А больше делился представлениями о семейном счастье, состоящем в неразлучном проживании, в большом количестве наследников, в старости на лоне природы.

– Гони ты его в три шеи! – советовала Лидия. – От него же козлом несет!

– Он тройным одеколоном обливается, – хихикала Варюха наперекор. – Я из уважения. Мы даже не целовались. Вот закончится война, ребята вернутся, я его и налажу, – безвинно исповедовалась девушка. – Шоколадом угощает. Мать говорит: раз предлагает замуж – выходи.

– Выбирай себе ровню. Подожди. Наши уже в Белоруссии воюют!

Похожие разговоры завязывались каждую ночь. А на этот раз Лидия встретила подружку ворчанием.

– Чо ты ее трогаешь? – вступилась вдруг Люська. – Ну, постояла девчонка пять минуток, поболтала. Чо такого?

– Пусть лучше отдохнет. Это полезней, – загорячилась и Лидия. – Другой бы, нормальный, пожалел. И вместо Варьки ручку покрутил!

– Не кричите, – попросила Варюха и торопливо добавила: – Я согласие дала. На обжнивки[31] поженимся. Неизвестно, чи найдется кто из парней. Сколько их повыбило! А Сергей Иванович обещает заботиться. Человек солидный. Привыкну…

В потемках оседала мякинная пыль. Свежело. Только теперь стала ощущаться прохлада после жарюки и вечерней духоты. В огородах, цветущих бурьянках уже трюкали сверчки. Июльское небо уродилось звездами. Млечный шлях сквозной сеткой ловил ущербный краснобокий полумесяц, похожий на чекамаса. А в тиши полуночи вдруг раздался истошный вой, перебиваемый голошением. Сортировщицы заворочались, стали вставать, чтобы за работой не слышать Матрены Колядовой, умопомешанной.

– Должно, опять Прокопия дома нет, – предположила Еланская, перевязывая косынку на голове. – Весь хутор покоя не знает! Отвез бы в лечебницу, что ли.

– Да-а, запомнился тот денек, – со вздохом промолвила Лидия, охлопывая платье. – И немца на тот свет загнали, и пацанчик ее подорвался..

– А как мы бежали? – отозвалась Дуся, первой подходя к веялке. – Думала – сердце выскочит!

– Ну, хватит! – оборвала Еланская. – И так на душе муторно, а вас как раздирает. Давайте о хорошем. Утром я слушала сводку по радио. Красноармейцы Минск освободили!

– Уже далеко фронт, – заметила Варенька.

– Кому как, – возразила Лидия. – Фронт и по бабьим сердцам проходит…

Под утро загромыхало на юге. Небо заволокло. Рыжекрылой бабочкой затрепетала дальняя молния. Ветер срыву взял галоп, понесся по степи. Вдогон ему ударили струи дождя. Ливень, обломный и теплый, за четверть часа налил на дорогах лужи. До нитки промокших сортировщиц бригадир нехотя отпустил.

По размокшей улице Лидия шлепала босиком, неся в руках свои подшитые босоножки. Тонкое платье липло к телу, западало на животе. Благо в предзорье было еще безлюдно. Отголоски грозы ухали в заречье. С ними перекликались петухи. Целоденная маета в саду и ночные смены вымотали силы. Но вряд ли удастся придремать, – дел дома невпроворот.

Напротив своего подворья Лидия увидела эмку. Кровь кинулась в лицо! Она замедлила шаги. От догадки, что «приехали» из НКВД, в тело вступила леденящая дрожь.

Поравнявшись с машиной, Лидии хватило мужества глянуть через лобовое стекло. Рядом с шофером сидела дама. Пропустив хуторянку к воротам, она отщелкнула дверцу, аккуратно вылезла. Лидия ахнула! Перед ней объявилась не кто иная, как Кострюкова Анна! Бывшая доярка выглядела киноактрисой: красное платье с вырезом, открывающим груди, гранатовые бусы, под масть им сережки, завивочка, губы в блестящей помаде.

– Я! Я! – засмеялась Анька, резко меняя выражение угрюмо-сонного лица. – Не ожидала гостей?

– Честно говоря… Напугала! Я как увижу черную машину… Ну, заходите, коли приехали.

Анька одна поспешила вслед за хозяйкой в летницу. Под потолком потревоженно загудели мухи. Пахнула в лицо ситная духота. Гостья положила на стол черную лакированную сумочку, села на табурет, закинув ногу на ногу. Взгляды их встретились. С интересом изучали одна другую.

– Скажу сразу, Лида. Если когда обидела, – прости. Сама я ничего плохого тебе не сделала. Перед тобой совесть чиста. Потому и обращаюсь… Или лучше не надо?

Лидия, налив в таз степлившейся за ночь воды, поставила ведро на лавку, усмехнулась.

– Загадками говоришь…

– Я к матери приехала. А ее нет дома. Что с ней?

– На полевом стане. Кухарит там, – успокоила Лидия, вытирая тряпкой ноги и по очереди надевая покривленные босоножки. Анька задержала взгляд, предложила:

– Хочешь, я тебе оставлю мои? Смотри, новые.

– Сроду не побиралась… Будешь пышку с узваром? – кивнула Лидия на тарелку, прикрытую рушничком, на которой, точно в детской пирамиде, ребрами проступали румяные коржи.

– Что ты! Я на третьем месяце. Тошнит. Кислыми яблоками спасаюсь. Как твой Яков?

– На неделе письмо пришло. Воюет. А твой-то… вернулся.

– Митрий? Когда?

Лидия села на табурет, вздохнула.

– И не помню. Кажется, в феврале. На костылях…

Красивое лицо Аньки подернула тень. Большие глаза замерцали влагой. Она незнакомо изломила уголки рта, как привыкшая к капризам барышня, сожалеюще бросила:

– Жалко. Ну, да он не пропадет! Мужики нарасхват. Сошелся с кем?

– Пока живет со своими. А вашу хату продал.

– И правильно сделал! В ней твой Яшка моего дружка застрелил. Думала и меня прикончит!.. Ну, да ладно. Пора мне. Просьба одна. Пожалуйста, передай деньги матери. Или еще лучше – подложи. Приди за чем-нибудь и подкинь!

Лидия близко посмотрела в молящие, потемневшие глаза бывшей хуторянки.

– Почему ты выбрала меня?

– Потому что доверяю.

Лидия заставила Аньку отвернуться, – ее строгий взыскующий взгляд многое напомнил гулене и бездомнице!

– Не хочу, но передам. А где ты с дедом и свекровью моей рассталась? Знаешь о них что-нибудь?

Доставая из сумочки пакетик в газетной бумаге, Анька безразлично ответила:

– В Запорожье столкнулась. На улице Почтовой был беженский штаб. Там и видела в последний раз… Больше ничего не известно. Я осталась. Когда наши пришли, переехала в Харьков. Потом в другой город. В зоопарке билетики продавала. Ну, и нашла себе… льва! Каждое воскресенье с дочкой приходил. Вижу – клеется. Познакомились. Оказался директором завода. Секретаршей у него. Я бы сразу от жены отбила! Но она какая-то психованная. Еще, дура, повесится. Хочу постепенно. Вот рожу ему к пятидесятилетию «подарочек», – тогда и прищучу. А пока и так неплохо. Денег не жалеет. В Ростов послали в командировку, – машину дал… Ты никому не говори, что приезжала. Даже мамке. Начнет разыскивать, шум поднимет.

– Ты скажи, тебя хоть немного тянет сюда? – расставаясь с горожанкой у калитки, поинтересовалась Лидия.

– Конечно, вспоминается мамка, хутор. А так, чтоб очень… Нет! Другой жизнью закрутило. Уж не обессудь… Тучки разбежались. Вроде протряхло немного. Прощай!

Лидия кивнула и пошла к летнице. Приезд Аньки взволновал ее одним: свекровь и дедушка добрались до Запорожья целы-невредимы, пережив страшную зиму. Авось бережет их Господь и поныне…

12

Без малого три месяца 5-й Донской корпус бездейственно простоял на отдыхе и пополнении в отрогах румынских Карпат. Изредка случались скоротечные столкновения с вражеской разведкой. Но большинство полков вело жизнь оседлую, мирную. Штабы разместились в окрестностях Баташан, в городишках и селениях. Младшие командиры и казаки ютились, где пришлось, – в палатках, хатах, землянках. Лето мучило жарой. Дождики перепадали бедные, летучие. Сказывалась в частях удаленность от тыловых баз. Подвоз продовольствия был сбоистым. Нужда заставляла коштоваться за счет местных ресурсов, – покупать или просто забирать у жителей коров и свиней, запасы кукурузы, выкапывать картофель. Казаки отсыпались, отъедались, шастали по румынским дворам, надеясь найти сговорчивую молодку или вдовушку. Дисциплина «захромала не только на две ноги, но и… на третью», как пошучивало корпусное командование. После боев и тягот однообразная служба нагоняла скуку. Комдив Сланов, поначалу снисходительно относившийся к шалостям бойцов, наводил порядок, посылал штабников в подразделения на проверки. Наезжали они и в полк Якова Шаганова, расположенный в городке Сучава. Налетали коршунами, придирались, наказывали. Но и столь решительные меры встряхивали и настраивали на серьезный лад казаков ненадолго. Воинственный дух поддерживали частые политзанятия. Комиссары, осветив положение на фронтах, твердили об освободительной миссии Красной Армии, о достойном поведении ее бойцов, представляющих советский народ. Вечерами сплетались казачьи голоса в песнях. Заводили и новые, из кинофильмов, и – вековые, переданные по наследству, рожденные давними походами.

Однажды в эскадрон нагрянул Привалов. Начальник политотдела посетил занятия по строевой подготовке, посмотрел, как рубят на скаку «лозу», проверил на стрельбище огневую подготовку. От наметанного глаза полковника не укрылась некая расслабленность, самодовольная ленца подчиненных. Он попросил комэска Сапунова собрать казаков после ужина.

На окраине леса дымила полевая кухня. Командир взвода лейтенант Лепетухин, окончив еду первым, прихорашивался, – отряхивал от пыли гимнастерку и штаны, поправлял на чубатой голове пилотку. Его волнение передалось и бойцам. Они стали, обжигаясь, доедать кашу, хлебать чай. Якову вспомнилось, как видел Привалова на высотке у Матвеева кургана.

Никифор Иванович, оглядывая притихших казаков, улыбнулся. Сначала похвалил. Потом, тая в черных глазах лукавинки, стал расспрашивать, как служится. Отвечали заученно бодро, что все в порядке. Дескать, пора на фронт.

– Ваш 37-й полк считается в корпусе одним из лучших, – доверительно заговорил полковник, кивая на стоящих рядом командиров. – Что Ниделевич, что Ковальчук. О них книги можно писать. Антон Яковлевич комиссарский путь начал у Смольного, участвуя в Октябрьской революции. Сражался в Первой конной… А с Михаилом Федоровичем, также бывшим комиссаром, мы воюем от самого Кизляра. Добрые слова могу сказать и о вашем комэске Сапунове, лихом коннике.

Привалов, сняв фуражку, пригладил густые темные волосы, зачесанные назад. Снова затаенно улыбнулся.

– Но приехал я, братцы мои, не комплименты рассыпать. Вы в них вовсе не нуждаетесь. Люди обстрелянные, знающие почем фунт лиха. Хочу дать некоторые советы. Мне со стороны, если верить мудрости, видней! Первое. Запрещаю устраивать учебную рубку боевыми клинками, махать ими над головой друг друга. Такая потеха не к добру. Лучше боритесь на ремнях. Поверьте бывалому физкультурнику. Борьба отлично укрепит плечевой пояс и мышцы спины. А для кавалеристов – это главное. Второе. В любой час нас могут бросить в бой. С таким настроением, как у некоторых, лучше на фронт не попадать. Раскисли, братцы, без ратного дела. Только самоотдача, собранность помогут в бою. Помните об этом. И, наконец, о щекотливом, – Никифор Иванович заговорщицки понизил голос. – Признавайтесь: к невестам в старообрядческое село, в Липовень, часто наведываетесь?

По рядам пролетели смешки. Казаки заулыбались, загалдели. Привалов строже сказал:

– Дело молодое, понятно. А тут, под самым боком, русские молодицы. Как они, оборону крепко держат?

– Не дома, а трехслойные дзоты, товарищ бригадный комиссар! – отозвался чернявый красивый казачок, шкодливо кося карими глазами. – Не ведаю, как насчет этого самого, а воды пить из своих ведер не дают. Брезгуют, значит. Темные они!

– О том и речь, – подхватил Привалов. – Пусть старообрядцы, по нашим понятиям, невежды. Но покинули они Россию в старину, чтобы сохранить православную веру, не искаженную московским патриархатом. Их силе духа можно позавидовать. Побеждает тот, у кого она крепче… Вы слышали о комкоре Шапкине? Он командовал кавалерийским корпусом, громил румын под Сталинградом.

– Как не знать! – выкрикнул рослый, смуглолицый казак Лебешев из взвода Якова. – Мой батька с ним у Пархоменко воевал.

– Верно! А Селиванов знал его по Первой конной. В прошлом году, когда стояли на Миусе, мы с Алексеем Гордеевичем к Малиновскому в Больше-Крепинскую ездили. И на квартире начштаба армии застали Шапкина, умирающего от инсульта. На полном накале жил! Селиванов рассказал, как в Гражданскую войну Тимофей Шапкин, где-то в Польше, возглавил полк. Командира ранило, и он, как только вышли из боя, приказал всему личному составу построиться. Ну, кавалеристы, – народ известный. Сам таков! Про нас, рябовских казаков, пошучивали, что по нраву всех ядреней и, если захотим, заставим коня задом наперед скакать!

Бойцы дружно засмеялись.

– Выехал Шапкин перед строй, как говорили в старину, поздоровался с бойцами. Ни один не откликнулся. Заранее сговорились. Другого метили в командиры. Шапкин, – а его надо было знать! – спрыгнул с коня. Взял, по донскому обычаю, комочек земли и, поклявшись, съел! И тут же повел полк в атаку. И лично зарубил полдюжины поляков… История истинная, хотя смахивает на байку. Пример того, что сила воли может решить исход сражения. Как учил Суворов? Побеждают не числом, а умением. Так-то, братцы!

– Товарищ гвардии полковник! А долго мы будем в резерве? Красная Армия Белоруссию освобождает…

Никифор Иванович нашел взглядом казака, молоденького Сашку Белоярцева, ясноглазого, с детски припухлыми губами, торчащим из-под пилотки русым вихром.

– Ты в полку давно, богатырь?

Шутка понравилась. Казаки оживились, а паренек зарделся.

– Еще с марта, товарищ гвардии полковник!

– В боях участвовал?

– Так точно!

– Молодец, что воевать не боишься. Храбрым везет! Только в армии не по желаниям поступают, а по приказам. Копи силы! До фашистского логова еще далеко!

Привалов посмотрел на часы, поднял голову. За горой краснела скибка закатного солнца. Длинные тени зубатились на поляне, закрывали ряд палаток и небольшой плац. Яков, как и другие бойцы, по усталому лицу полковника понял, что ему пора. Но Никифор Иванович поддался искушению, спросил задорно:

– Есть среди вас шахматисты? Смельчаки?

Политрук полка, вероятно, ожидал этот вопрос и, подумав, сказал:

– Во-первых, я должен взять у вас реванш. А еще сержант… помкомвзвода… неплохо играет. Мне мат влепил! – Антон Яковлевич искал глазами по рядам, вспоминая фамилию. – Шаганов! Ко мне!

Яков, смутившись, подошел к Привалову. Тот цепко глянул на казака, махнул рукой. И приказал ординарцу принести два набора шахмат. Один из них был не нов, с оббитыми фигурками старинной работы. А другой еще издавал запах фабричного лака.

Длинный обеденный стол окружили плотным кольцом. С одной стороны – Ковальчук и Шаганов, с другой, за черными фигурами, начальник политотдела. Казаки, кто разбирается в игре и кто вовсе ее не понимает, азартно болеют за своих. Но при одном виде осанистого, несуетного, красивого полковника понятно, что шансов у его соперников маловато.

– Вижу, у кого-то учились, – сделав очередной ход, заметил Никифор Иванович. – Неплохо разыграли дебют.

– Ходил в кружок. Врач Тумаш занимался с нами, – откликнулся Яков.

– А мне, представьте, удалось в сеансе одновременной игры свести партию на ничью с великим Дуз-Хотимирским.

Первым капитулировал Ковальчук. Зевнул «вилку» и потерял ладью. Яков сопротивлялся. Подолгу обдумывал ходы. Привалов, по всему куда-то торопившийся, предложил сержанту мирный исход. На прощанье, как приз, подарил новехонькие шахматы. Яков, донельзя довольный и возбужденный, слыша от сослуживцев похвалу, с улыбкой отвечал на их рукопожатия.

13

20 августа, ранним утром, слитные залпы четырех тысяч орудий дали сигнал войскам 2-го Украинского фронта! После артобстрела застили небо сотни краснозвездных самолетов, засевая румынские редуты минами. Разбитые позиции противника проломил смерч «тридцатьчетверок», а следом устремились донские полки! За рекой Серет пал город Роман, на четвертый день сражения – Бухус и Бакэу. Румынский король Михай, перепуганный насмерть, в этот же день объявил о выходе своей страны из союза с Германией и готовности воевать на стороне Красной Армии.

Гитлер предвидел потерю Румынии. Ущелья Карпат, ведущие к венгерской границе, были укреплены артиллерийскими узлами, фортификационными сооружениями, все обходные пути – забаррикадированы. Группу вермахта в этом районе возглавлял генерал Оффенбах. Он стянул к горному коридору Онешти – Ойтозский перевал – Брецку части 4-й горнострелковой и 76-й полевой дивизий. Именно эти специально подготовленные войска противостояли группе генерала Горшкова, в которую наряду с его 5-м Донским корпусом вошел 23-й танковый корпус.

Уже у входа в горный коридор, у Онешти, казакам пришлось туго. Расколоть этот «крепкий орешек» удалось только благодаря «катюшам» и хитрым маневрам 63-й дивизии. Ее 223-й полк ворвался в объятый пожарами городок на северную окраину, отвлекая немецкий гарнизон. А два других полка, при поддержке танкистов, ударили по ослабленной обороне немцев с юга!

Новым препятствием стал городок Грозешти. К тому же 11-я и 12-я дивизии, взяв Тыргу-Окна, натолкнулись на концентрированную оборону у входа в ущелье близ Дэрмэнешти. Генерал Горшков разделил силы. Танкистов и 63-ю дивизию направил по шоссе на Брецку, а две других дивизии – в обход, по горным тропам, чтобы все силы клинами сошлись на Ойтозском перевале.

Громады скал нависают, смыкаются впереди, столбами подпирая небосвод. По склонам – леса, вперемешку лиственные, выше – хвойные. А на дальних пиках, в подоблачье, уже сияет снежная окаемка, – сентябрь шлет письмецо зиме! По ночам шалит морозец, пудрит стволы орудий, гривы лошадей, шинели. Канонада похожа здесь, в горах, на грохот камнепада. Трясутся скалы и щебнистая почва. Только по ночам гул сражений глуше, – точно прячется под землей.

Окупая каждую версту кровью, донские полки вонзались в глубь Карпат. По ним в упор били горные стрелки, пулеметы дотов и дзотов, наносила удары вражеская авиация. То и дело преграждали путь минные поля, завалы, взорванные мосты. Никто и никогда, по словам старожилов, не проезжал здесь даже на телеге! А многотысячный казачий корпус, с ожесточенными боями, неостановимо продвигался вперед.

У горловины Ойтозского ущелья передовой отряд донцов остановил ураганный минометно-артиллерийский огонь. Самое селение Ойтоз сумели взять красноармейцы соседней бригады. А дальше встали надолбы и железные балки, спаренные дзоты, упрятанные в капониры «ферденанды», самоходки и гаубицы. А передовая – в рядах колючей проволоки под высоковольтным напряжением.

Ниделевич, проведя разведку боем, отвел полк. Особо думать было некогда. Он срочно собрал командиров.

А казаки тоже не тратили времени. На стук половника о крышку котла сходились к полевой кухне, ослабив подпруги и навесив лошадям торбы. Яков получил в котелок перловки, сдобренной говядиной, вместе со своими казаками сел на выступ валуна. За чаем послали Белоярцева. Он принес бидончик, разлил по кружкам. Терпкий аромат дурманил, клонил в сон. Постелив шинели, выкраивали для него куцые минутки.

Зудящий, по-комариному острый звук заставил Якова открыть глаза. В линялой синеве скользила «рама», крадливая и зловещая. Вскоре из штаба вернулся Лепетухин. Взводный молча взял приготовленный для него котелок с кашей, съел несколько ложек. И, судорожно двигая кадыком, залпом выпил чай. Закурил. В резких движениях, в хмуром взгляде проступала тревога. Его пепельно-серое от бессонницы и пыли лицо побледнело еще больше.

– Шаганов, поднимай бойцов, – приказал он, глянув искоса. – Через полчаса выступаем. Эскадрону поставлена задача: обойти ущелье и атаковать с тылу. Поведут разведчики…

Отъехали километр или чуть больше, когда над ущельем снизилось звено «Юнкерсов». Грохот взрывов покатился волной, сметая подводы, машины, корежа орудия и бронетехнику. Жалобным эхом донеслось ржание. И лошадь Якова, наставив уши, коротко отозвалась. Ее успели перековать на задние ноги, и гнедая твердо ступала по каменистой тропе. Быстро сгущался горный вечер. Вдоль пути сквозили пожелтевшие кустарники и деревья, отрывисто и трельчато отдавались голоса птиц. Шум двигающейся по лесу колонны, – перестук подков, скрип седел, звяк удил и стремян, – каждый звук рождался четкий и яркий.

Дорожка сузилась и лентой завилась вверх. Оттуда, навстречу казакам, валами ниспадал сумеречный туман. И разом опахнуло холодом. Повзводно спешились. Лошадей вели в поводу.

Ночной туман предельно усложнил маршрут. Разведчики в голове колонны, присвечивая фонариками, карабкались на верхотуру, в огиб скальных выступов. Яков подбадривал казаков, следуя впереди взвода, а сам с леденящей остротой ощущал край бездонной пропасти в пяти шагах, – из ее глубин струился могильный мрак и тянуло тленом. Яков, короче взяв повод, ласково разговаривал со своей Ладой, дрожащей от холода и высоты. Цокот копыт на камнях сбивался. Лошади, как и люди, бессознательно отступали от пропасти, жались к нахоложенным стенам скал, ранясь и храпя…

Чуть свет, одолев перевал, сделали остановку. Дончаки потянулись к бурьянцу, тяжело нося боками. Моментально разнеслось: погибло два бойца, сорвавшись с лошадьми в ущелье. К помкомвзвода обратился понурый Белоярцев:

– Товарищ гвардии сержант! У м-м-меня гнедая з-з-захромала… Надо было перековать.

– Значит, бери ее на руки и неси! – безжалостно приказал Яков.

– Раньше она не хромала. Может, о скалу черканулась?

Яков осмотрел бабки, копыта, подковы, – железо их как напильником стесали! Боец не был виновен. Взводный косяк перековали три дня назад. Ставили трофейные подковы. Они оказались в горах непригодными.

В полной тишине сделали еще переход. Нажитая за ночь усталость валила с ног и лошадей, и казаков. Гора за спиной вздымалась чудовищно огромная и крутая, и не верилось, что именно оттуда спустился эскадрон. Накалялся утренний свет. По ущелью трепались обрывки тумана. Доносились невнятные гулы машин, обрывки немецких фраз. До вражеских позиций оставалось не больше версты. Волнуясь и сдерживая лошадей, выжидали условленное время атаки. Неудача была равносильна гибели. Отступать некуда. Лучше других об этом помнил Сапунов.

Казачья атака – с двух сторон – ошеломила немцев! Особенно разящим оказался выпад с тылу. Вражеские части охватила паника. Яков выдвинулся с двумя отделениями к офицерскому блиндажу. Под прикрытием автоматного огня Андриенко и Духин забросали вход гранатами. Взрывы разбросали бревна, всклубили пыль. По всему межгорью ярился бой. Оглушительно грохотало оружие. Пули высекали на дороге и камнях пучки искр. С редеющим туманцем мешалась пороховая завеса. Казаки подбирались к глазницам дзотов, швыряли в них гранаты.

Полувзвод Шаганова держал отрезок шоссе, примыкающий к позициям немецких артиллеристов. Они разворачивали орудия, пытаясь открыть пальбу по эскадрону.

– За-а мно-о-ой! – бросился Яков вперед, слыша за спиной топот казаков. Разгорелась рукопашная. Яков, с Духиным и Лебешевым, в упор стрелял по орудийным расчетам. В азарте боя не слышали, как поднажали основные силы полка, вскипело и покатилось по ущелью русское «ура»…

Удушливая дымовая завеса мутила солнце. Свежие силы Ниделевич бросил вперед по ущелью, а эскадрону Сапунова дал отдохнуть. Даже час спустя после боя лошади ржали, судомились на привязях. Потеряв четверть личного состава, командир эскадрона, обычно шумливый, был скуп на слова.

Яков помог взводному, легко раненному в руку, спуститься к безымянной речке. От перекатов сеялись брызги. Воздух отдавал молодым снежком. Поблизости мылись и казаки, – окатывали загорелые лица ледяной водой, ойкали, а иные раздевались донага и вбегали, плюхались в горную купель! Лепетухин расстегнул воротничок гимнастерки, привстав на колено, зачерпнул ладонью воды. Потом, болезненно морщась, сел на валун. Его лицо было мрачно-растерянным. Он, как и Яков, тяжело переживал потерю своих бойцов.

Яков стащил шинель, гимнастерку, насквозь просоленную потом. Выстирал ее и повесил на куст ракитника. Затем, стаскивая сапоги, чтобы заодно простирнуть и портянки, вдруг поразился окружающей тишине и великолепию, – голубени неба, очертаниям гор, пестроте лесов на склонах, – радужным разводам позолоты, багрянца, темной хвойной зелени. В ущелье уже разъяснилось. Но пороховая гарь ощущалась. Рытвины и воронки безобразно пятнили дорогу. По ней сновали солдаты похоронной команды, грузили на подводы убитых, еще сегодня вместе с товарищами-казаками встречавших это сентябрьское утро…

14

Записи в дневнике Клауса фон Хорста.

«2 октября 1944 г. Берлин.

Два страшных дня изломали мою судьбу. Жизнь померкла. Не сразу вернулось самообладание. Не прикасался к этой тетради несколько месяцев.

Известие о гибели Луизы и Мартина застигло врасплох. Я не помню, как добирался в родовое имение. Навек останется во мне ужас, пережитый в ту минуту, когда увидел руины двухэтажного дома, гору осколков кирпича и мусор, под которыми были погребены жена и сын. Английская бомба угодила в цель ночью. Моих любимых не стало мгновенно.

Но я – солдат Фюрера. И должен стоически сносить горе. Незаживающая рана в душе отвлекает. Однако день ото дня я крепну морально и с большим желанием хочу драться за победу Германии!

Так же тяжело перенес я измену генералов, заговор против Гитлера. Еще год назад о таком чудовищном преступлении никто бы и не подумал! Но как только наступила полоса осложнений и англо-американцы вторглись во Францию, генералы-трусы решили устранить Фюрера, чтобы заключить перемирие. Я был знаком с полковником Штауфенбергом. Но, как и другие, не распознал в нем клятвопреступника! В одной шайке с ним – Фромм, Бек, Витцлебен, Ольбрихт. Это были опытные военачальники, но по натуре – иуды, рискнувшие учинить “дворцовый переворот”. Теперь немецкие солдаты бьются с утроенной храбростью и мужеством, доказывая вождю единство нации.

Надо признать, что положение на фронтах сложное. Англо-американцы вытеснили нас из Франции и прихватили краешек бельгийской территории. Упустив инициативу, они позволили вермахту организовать устойчивую оборону вдоль границы Нидерландов до Люксембурга, а южнее – до Монбельяра. Западное направление возглавил Рундштедт. Ему обещаны дополнительные дивизии пехоты и танки взамен удаленных Добровольческих сил. Однако главный штаб СС, его 111-й отдел, во главе с доктором Арльтом, из остатков туземных частей формирует две новые дивизии. Рейхсфюрер СС Гиммлер поддерживает эту политику. Еще в конце августа он с Гельмутом фон Паннвицем согласовал решение о развертывании казачьей дивизии в корпус. Кроме того, при покровительстве СС создан Резерв казачьих войск под командованием генерала Шкуро. Хулиганистому атаману предоставлена комендатура, штаб и вербовочные пункты. Под свои знамена он должен собирать и белоэмигрантов, и подсоветских, работающих на германских предприятиях. Фон Паннвицу передаются полицейские казачьи батальоны из Польши, 360-й полк фон Рентельна, 3-я добровольческая бригада. Укрепление казачьего формирования – залог успешной борьбы в Хорватии и Боснии с титовскими бандитами.

8 октября 1944 г. Летцен. Штаб Добровольческих восточных сил.

Муссолини дал согласие на развертывание в области Фриули казачьих полков Доманова, перемещаемых из Польши для борьбы с повстанцами. В Белоруссии они действовали неплохо. И вполне логично использовать их в Италии. Тем более что здешние партизаны не дают покоя и англо-американцам, приступившим к разоружению их и прекратившим снабжать продовольствием. Это нам на руку. Американцы лишились помощников. Их поход на север затруднен. Вскоре подоспеют и казаки!

Кстати, недавно в казачьей и эмигрантской среде отмечали юбилей Петра Краснова – семидесятипятилетие. Он в чести у соплеменников. Но столь почтенный возраст придает двусмысленность. Есть ли перспектива сотрудничества? Я присутствовал на приеме у Розенберга, где министр наградил “героя Варшавы” Доманова Железным крестом. Соседство представительного Доманова и старца выглядело карикатурным. У генерала Краснова возникла причуда, высказанная в присутствии важных персон, которую ранее он письменно изложил моему шефу Кестрингу: создать Казачью армию и бросить ее на Украину! Откуда набрать и чем вооружить эту горе-армию? Не перейдет ли она на сторону Советов?

Понятно, что юбилейная шумиха поднята Восточным министерством и эмигрантами, чтобы утвердить лозунг: “Краснов – флаг казачества”. Но бог нужен до тех пор, пока в него верят…

23 октября 1944 г. Хорватия.

На станции Сисан меня встретил адъютант Гименгофен и привез в штаб фон Паннвица. Мы крепко пожали друг другу руки! Гельмут в отличном настроении. Дивизия пополняется, она укреплена бронетехникой и шестиствольными минометами. Уже начато создание отдельной пластунской дивизии на базе 5-го полка Кононова. Разумен ли выбор? Этот полк выделяется низкой дисциплиной. Как специально в нем собрались отъявленные насильники, мародеры. Только победы над партизанами спасают кононовцев от расформирования части. Фон Кальбен, командир терского полка, рассказывал об их бесчинствах. Зачастую деревни, где гнездятся партизаны, сжигаются дотла, а жительниц казаки насилуют, не жалея даже девочек-подростков. Ни расстрелы, ни гауптвахта не останавливают дикарей, позорящих мундир немецкого солдата. Это убедительно доказывает варварский нрав туземцев, которые должны быть под постоянным контролем.

Здесь, в Хорватии, клубок этнических противоречий. Павелич включил в свое государство Боснию и Герцеговину, которые после четырех веков турецкого господства были захвачены австрийцами. Хорваты же, уступив в далекие времена туркам лишь малую часть своей земли, примкнули к венграм. Сербы – православные, хорваты – католики, большинство боснийцев – мусульмане. Религиозные распри раздирают Югославию, образованную всего полтора десятилетия назад! Хорваты-усташи вырезают сербов, крушат православные храмы. Боснийцы враждуют и с теми, и с другими. В самой Сербии междоусобица: титовцы, наши враги, воюют с четниками Михайловича, которые подличают, то помогая нам, то нападая. Не страна, а пекло ада!

Я побывал в полках, осмотрел немецкий и казачий госпитали. Участвовал в горной экспедиции по приглашению фон Кальбена. Путь терцев лежал по Динарскому нагорью, вдоль реки Босна. Мы углубились в лес и окружили две деревни. К слову, все балканские селения лепятся одно к другому вдоль большой дороги, и трудно разобрать, где между ними граница. Мы подоспели вовремя. Партизаны не успели ускользнуть. Стрелять пришлось и мне, прикрывать атакующих казаков. Бой был скоротечен. Нескольких бандитов пленили. После допроса, как узнал потом, их расстреляли».

15

Нещадная засушь второй месяц мучила степь. Давно уж покончили с уборкой. Сметали скирды. Запасли скудную дань огородов. Заклеклую от долгой жары землю с превеликим трудом взворачивали на полях, ломая лемеха плугов. На глыбастой пахоте, будто на камнях, сбивались зубья борон. Сев озимых затягивался. Новая всенародная беда надвигалась на станицы и хутора. И Дончур, оставляя дом, несмотря на знобкие октябрьские ветра, топтался по двору, озирал небушко, подлечивал козу, заведенную хозяйкой, курочек и рябого кочета с драчливым характером. Иногда валялся на меже в полыни, вытравляя наплодившихся за лето блох. С дагаевской стороны прибегала в полынь Шишимора, духовица-соседка, маленькая злая бабенка. Они враждовали, не позволяя друг другу переступать границу владений. Лет тридцать тому вздорная духовица подкралась к корове, пасшейся на шагановской леваде, и припала уже к набухшим соскам, когда Дончур заметил это. Схватка была жестокой. Шерсть летела клочьями, кусали и рвали друг друга по-волчьи, до смерти. И только третий крик петуха, заревой свет, заставили их разбежаться. Старое не забывалось. И вот теперь, в гущине полыни, Дончур снова был настороже, в любой миг ожидая выходки этой марухи[32]. Однако, паче чаяния, Шишимора решила завести добрососедские отношения. Она высунула из-за огорожи свою косматую головку и окликнула скрипучим голоском: «Сусед, а суседушка! Может, помиримся?» – «Чевой-то вдруг?» – рявкнул Дончур. «Давай совет держать! Не то дворы наши загинут. Мужичье повадилось». – «Не сепети, а толком гутарь». – «Таисия и Лидка на вечерки наладились. А там – блуд и страм! Приезжий граном на гитарке бренчит и баб охмуряет. На наших хозяек зарится!» – «Тебе откель звестно?» – не поверил домовой. «К марухе Жижке бегала. Та доподлинно сообчила». – «Небось, брешет». – «Брешет радио. А ты дюжей к своей хозяйке приглядись. Распокрытой ходит! Волосья мужикам кажет. Это как?» – «То-то я и замечаю… Расхолодилась…» Шишимора еще хотела поболтать, поджиться у соседа табачку. Но тот поугрюмел и умолк, вовсе не расположенный завести дружбу с коротконогой кубышкой.

В последующие вечера Лидия оставалась дома, заходили подруги, приглашали на посиделки, но получали отказ. И Дончур, заподозрив маруху в навете, чуть успокоился. Особым внутренним зрением окидывая далекие просторы, он ясно видел старшего в роду Тихона и его сноху Полину, снова сорванных в дорогу смертельной опасностью; сына старейшины Павла на госпитальной койке, внука Яшку, в карпатских теснинах принимающего бой. Всем нутром и помыслами он радел о них, втайне наставляя, передавая духовную силу предков.

Наконец, вихревой сырой ветер пронесся по крыше. Измаявшись от бездождья и летучей пыли, Дончур выбрался в ночной двор. И сразу же уловил сбивчивый грохот колесницы Перуна. Покровитель воинских дружин и бог грозы подгадал в свой день, в четверг. Он мчался по выстроенному мосту из темных туч. Вид небесного Мужа был свиреп и яростен, – седые длинные волосы и борода клубились, во взоре проблескивал огонь. «Ма-аре-ена!» – звал его трубный глас. И домовой понял, что бог грозы ищет свою жену, похищенную злым чудовищем.

Между тем ветер раскроил облачную глубь, и там, где тлел пепел заката, показалось мерзкое тулово Змиулана, Перунова врага. Громовержец мощно метнул огненные стрелы, – молнии пронизали коварного похитителя. Он исчез, но на возвышенности вдруг возникло дерево. Перун занес огненный топор и подсек его под корень, зная уловку Змиулана принимать другой облик. И точно! Злодей выскользнул, и посреди степи возвысился холм. Бог обрушил всесокрушающий град. Под невыносимой тяжестью Змиулан не выдержал, – смешался с табуном лошадей. И сейчас же небесный Муж с криком: «Велес! Велес!» – бросил огненный аркан, изловив чудовище. Однако оно, обернувшись рыбой, нырнуло в глубокое озеро. Перун победно захохотал, – из водной стихии, из его владений, оборотню не выбраться! С ликующей силой окатил он сполоховую степь ливнем, встречая свою златокудрую Марену…

Долгожданный дождь не унимался до зари. И Дончур со священным трепетом наблюдал, как ликовали в блеске молний духи славянских ратников и казаков, далеких предков, отвоевавших эту землю. Благодаря их могучему покровительству русская армия громила и громила врага, Змиуланово племя. И все пространство до карпатских громад и дальше осенялось незримым божественным светом, придающим потомкам отвагу и воинственность!

И убедился Дончур, что все взаимосвязано и на небе, и на земле, и в прошлом, и в будущем. Но он был всего лишь старательным огнищанином, домовым, хранителем рода. И свое назначение понимал просто, так, как учил Светоликий: оберегать хозяев, творить им добро и следить за непрерывностью родословной. И в этом находил Дончур особый великий смысл. Менялись поколения, но не иссякали в казачьих душах коренная бунтарская сила и тяга, привязанность к родной земле-любушке, не прерывалась, не меркла великая память крови!

16

Сирена захватила Фаину в метро и заставила сбиться с толпой на узком перроне. Против обыкновения, английские бомбардировщики налетели вечером, а не поздней ночью. Атаки с воздуха велись все чаще и становились сокрушительней. Впрочем, это могли быть и советские самолеты.

Она стояла среди хмуролицых берлинцев, с тревогой говорящих о войне. Тусклый свет настенных ламп зыбился. Немо зияли порталы тоннеля. Под сводами станции цепенела атмосфера подавленности. И Фаина, слыша отголоски разрывов, уловила испуг в глазах ангельски хорошенькой девочки, прильнувшей к матери. Белокурая немка держала в руке клетку с канарейкой. Птичка перепархивала по жердочкам, радужная и настороженная. Грохотало уже поблизости, сотрясало землю возле Виттенбергплац. Один раз с потолочной балки посыпалась штукатурка, заставив стоящих под ней шарахнуться. Рельсы и шпалы припорошил белесый иней. Фаина отодвинулась и смахнула пыль с макинтоша и с полей узкополой шляпки.

– Фрейлейн, вероятно, нарядилась на свиданье? – понимающе улыбнулась полная, носатая фрау.

– Да. Вы угадали. Только опасаюсь, оно может сорваться, – посетовала Фаина, поглядывая по сторонам.

– Варвары уничтожают столицу до последнего здания! На улицах сплошные завалы…

И вдруг канарейка щебетнула, рассыпала незамысловатую трель!

Старик с морщинистым лицом, в шинели без погон и знаков отличия, вытянул шею, что-то пробубнил. Птаха осмелела, стала выщелкивать громче и продолжительней.

– Какая прелесть! – воскликнула по-русски большеглазая статная шатенка. В своем простодушном удивлении она даже не заметила, что выдала происхождение. Зато для окружающих этого оказалось достаточно, чтобы они неприязненно загалдели. До слуха Фаины долетела брань. Кто-то непрочь был выместить злость.

– Поет! Всем смертям назло, – также по-русски отозвалась Фаина, заставив отпрянуть рыхлотелую бюргершу с кошелкой. – Идите ко мне! Здесь есть место.

Соотечественница протиснулась, снося язвительные нападки. Вблизи она выглядела миловидней, – глубже темнели глаза, завитки на висках придавали облик студентки. Но первое впечатление оказалось обманчивым. Морщинки прятались в уголках рта, на щеках. Она шепотом спросила:

– Вам тоже страшно? Нас могут задавить. Не бросайте меня…

– Молчите! – остановила Фаина.

И тотчас же за спиной раздался разъяренный старческий крик.

– Закройте глотки! Русские свиньи! Это «ваши» убивают детей! И вы смеете болтать?! Вон отсюда! Выкинем русских тварей под бомбы!

Вал озлобленных голосов стал громче. Фаина, схватив за руку шатенку, потащила за собой к выходу. Их оскорбляли, поторапливали пинками. Уже на лестнице долговязый юноша в униформе «Гитлерюгенд» больно ударил Фаину в плечо.

Вскоре на их везение авианалет кончился. Морщась от боли, Фаина взглянула на часы.

– Опаздываю! Квартира рядом, а позвонить неоткуда.

– Таксофоны не работают… Впрочем, наш дом на Фуггештрассе. Идемте ко мне!

– Вы меня выручите, – благодарно кивнула Фаина.

– Это вы меня спасли! Думала, что растерзают! У меня панический страх перед толпой. Да! Вот так же арестовали в Петрограде отца. Пьяной матросне не понравилась его «буржуйская» шапка! И они отвели его к чекистам… Меня зовут Татьяной. А вас?

На Литценбургерштрассе ощущались удушливая вонь тола, запахи дыма и гари. Вскоре дошли до места, куда «пакетом» рухнули термитные бомбы. Крышу и верхний этаж особняка окатывали всплески пламени. Дружинники суетились, бегали с ведрами, пытались залить огонь. А по другую сторону улицы неподвижно стоял старик, бревнышком держа девочку, с откинутой головой. При виде платьица и гольфиков в крупных пятнах крови, свисающих до земли кос, Фаина ощутила озноб. И поспешила разузнать у новой знакомой, замужем ли она и где работает. Татьяна разболталась, рассказала об эмигрантской жизни, о муже, казачьем офицере, служащем сейчас у Шкуро.

Телефон в квартире Лучниковых молчал. Сколько ни хлопала хозяйка по рычажкам и ни теребила шнур, зуммер так и не появился. Фаина шагнула к выходу, и тотчас повторно взвыла сирена. Укрылись в подвале соседнего дома. Теперь уж не проронили ни словечка. Татьяна вновь пригласила к себе. И, к удивлению, телефон заработал! Все больше волнуясь, Фаина звонила через каждые пять минут, но абонент не отвечал. В очередную паузу хозяйка принесла с кухоньки две чашки суррогатного кофе и гренки. Затем задернула шторы и зажгла свечу. Фаина сидела у тумбочки с отрешенным видом, очевидно, что-то обдумывая.

– Ваш муж выпивает? – поинтересовалась она, вертя в руке мельхиоровую вилку.

– В последнее время частенько-таки…

– Я бы немного выпила.

Татьяна скользнула своим длинным гибким телом в полумрак коридора, принесла початую бутылку польской водки «Выборовой» и рюмки. Гостья, без промедления, разлила.

– За знакомство! – добродушно проговорила хозяйка. – Странно, но с вами я чувствую себя гораздо спокойней.

Фаина промолчала, выпила водку с отвращением, как лекарство. Стала закусывать. Нелепый день. Досадная история в метро. Случайная знакомая. Эта чужая квартира… Почему Юлиуса не было дома? Он обязан ждать. Он знает, что в полночь очередной радиосеанс. И разведсведения, сегодня полученные и зашифрованные ею, необходимо отправить в Центр…

– Я не слишком надоедлива? – журчал ровный голос хозяйки. – Мы с мужем надеялись, что возвратимся в Россию. Но Советы оказались сильней! Они уже в Польше. Во Франции англо-американцы. И в Италии они также! Василий, мой супруг, сейчас в Линце. Может, мы переберемся в Австрию…

Содержание радиограммы было столь важным, что Фаина выучила его дословно. «Генштаб сухопутных сил разработал и осуществляет новую оборонную доктрину. Ее цель: придать обороняющимся войскам большую маневренность и тактическую гибкость. Для этого за первой полосой занимаемых позиций впредь будет создаваться вторая, так называемая “Grosskampflinie” с глубиной от 4 до 20 километров. Она предназначается для скрытного отвода частей вермахта, в случае артобстрела или при предбоевой подготовке противника. Новая система испытана на Восточном фронте и оправдала себя. Тимур». Так именовали информатора, высокопоставленную фигуру в Третьем рейхе. Только Мосинцев, подполковник госбезопасности, знал, кто это, контактировал и обменивался сведениями. Фаина же встречалась с командиром в кондитерской, на Вильгельмштрассе. За одним столиком пила кофе и брала принесенную им шоколадку. Затем звонила связнику, Юлиусу, и он отвозил на дачу, в лес или на съемную квартиру. С «точки», как требовала инструкция, Фаина работала не более двух раз. Коротковолновый передатчик, несомненно, пеленговали. И сегодня они должны были выехать на новое место, указанное командиром. С прежнего, расположенного недалеко отсюда, из Шарлоттенбурга, Фаина уже провела два сеанса связи…

– Великолепные бусы! Балтийский янтарь? – расспрашивала Татьяна. – Очень идет к вашим глазам.

– Гм… Я с ним не расстаюсь теперь, – ответила Фаина с иронией, вставая и направляясь к телефону.

Длинные монотонные гудки…

Она поблагодарила соотечественницу, внутренне опустошенную и такую одинокую, и зашагала по улице в отсветах недалеких пожаров. Было еще не поздно, но прохожие стали встречаться только у метро. Полгода жила Фаина в Берлине, по девять часов в день работала на фабрике, слыша вокруг немецкую речь, но сейчас, после беседы с Татьяной, говорившей по-русски полнозвучно и мягко, обрывки фраз берлинцев раздражали. До станции «Шарлоттенбург» было всего несколько остановок. Она вышла из неглубокого метро, ежась от ветра. И лицом к лицу столкнулась с патрулем полицейских. Один из них козырнул, потребовал документы. Внимательно изучил, светя фонариком, кенкарту, удостоверяющую личность. Документ был подлинный. Тем не менее неприятный осадок остался.

Фаина надеялась, что Юлиус ожидает на явочной квартире, куда они должны были заехать за передатчиком. По всему, телефон его неисправен. Бомбардировки постоянно нарушали связь. И сейчас ничто не помешает им выехать в безопасное место…

Но дверь оказалась запертой. Фаина достала ключ, вошла в темную комнату. Чутко прислушалась. Щелкнула кнопкой. Люстра вспыхнула. Убогое убранство бросилось в глаза: диван, покривленное кресло, два стула, стол с пепельницей. Издали ощущался затхлый запах пепла. Покидая квартиру после радиомоста, они суеверно не убирали за собой. И пока на самом деле везло. Рядом на столе лежал листок из блокнота. Каллиграфическим почерком командир написал: «Юлиус ранен при авианалете. Срочно возвращайся домой. Жду послезавтра». Она тут же подожгла и бросила записку в пепельницу. Какой нескладный день!

Странное состояние не покидало ее в течение этих двух часов, предшествующих радиосвязи. Она и сама не знала, почему разделась и осталась на квартире, где ей не только нечего было делать, но каждая минута пребывания грозила бедой! В прошлый раз немцы могли запеленговать и взять дом под наблюдение…

Но этой опасности она не чувствовала. До сих пор все шло гладко, работали они осторожно и наверняка. Ощущение неуязвимости заронило, как искорку, мысль крамольную, упрямую. Фаина решила, вопреки приказу, выйти на связь с Центром. Информация имела государственную ценность, нужна Красной Армии. И чем больше обдумывала Фаина, как поступить, тем сильней охватывало душу желание передать шифровку! Она вдруг нашлась, как оправдаться перед командиром. Дескать, заметила блокнотный лист после радиосеанса. Конечно, он даст нагоняй. Поругает. Но… простит! А Центр поблагодарит за оперативность…

Фаина в волнении походила по комнате, увидела на подоконнике в горшке лилию. Принесла из ванной воды и полила. И почему-то явственно вспомнилась их ставропольская квартира, цветки в горшочках и кадочках, – пристрастие бабушки Розы, сама бабушка, с неизменно доброжелательным взглядом, родители… Время как будто уплотнилось, – показалось, что прожила длинную жизнь, полную испытаний и событий, – и ускользающую неведомо куда! Неделю назад ей исполнилось двадцать четыре года. Но день войны, наверно, равнялся месяцам мирной жизни.

Проблесками воскресало в памяти: партизанские дороги, жительство на хуторе. Подпольная работа в Ставрополе. Потом – встреча с мамой, светлый пятигорский май. Она искала себя. Внутренне не могла смириться с участью обывательницы. При всей преданности музыке, скрипке, ее не прельщала преподавательская доля. И потому так легко поддалась на уговоры Романа. Это он, любимый, повлиял на выбор ее нынешней и теперь навек единственной профессии, – она уже не представляла себя вне разведслужбы. Пожалуй, поэтому разлука с ним воспринималась не как личная трагедия, а как неизбежная реальность, воля военной судьбы. Впрочем, комсомольская закалка не позволила Фаине изломать отношение к миру, в котором превыше всего были долг, честь и верность…

Фаина вытащила из стенной ниши чемодан. Установила оперативную рацию. Разложила антенну. Настроила передатчик на рабочую волну. Но умышленно задержала связь на пять минут, давая понять, что ситуация неординарная. Ключ расторопно посылал сигналы, Фаине показалось, что сеанс был, как никогда, коротким, перешла на прием и тут же получила ответ: «Спасибо. Желаем успехов». Она сдернула наушники, потрясла головой, расправляя волосы, и улыбнулась!

Фаина торопилась: сожгла шифровку, спрятала передатчик, выбежала в коридор. Ее не покидала радостная суетливость, смешанное чувство тревоги и некой гордости, что сумела сделать важное дело. Надевая перед зеркалом шляпку и свой бежевый макинтош, она ощутила себя актрисой после триумфа на сцене. Из зеркала приветливо смотрела стройная, довольно симпатичная мадмуазель, с блеском в зеленых глазах и манящим изгибом губ.

– Браво! Браво! – шутливо, с прононсом произнесла она и повернулась к двери.

Из тишины возник грохот. Бухающие удары ног дробили лестницу, приближались. Уже стал различим звяк подковок. Фаина замерла, леденея от догадки и всем нутром сопротивляясь ей, не веря в страшное. Сапоги сотрясали площадку соседнего этажа, раздались резкие крики команды. Заунывно заныл звонок. Дверь затрещала от перестука кулаков.

– Die Tur offen! Hier ist Gestapo![33]

Связка ключей вывалилась из рук на пол. Ужас сковал душу! Мысли рвались, почему-то проскакивали в голове строчки комсомольских песен. Их как будто проговаривал, навязчиво твердил чужой голос… Фаина, стараясь избавиться от наваждения, машинально делала то, что предписывала инструкция. Она провернула бусы на шее. Возле застежки нащупала ограненную, в отличие от остальных, янтарную бусинку. И, видя, как все ниже заваливается, крушится дверь, порывистой рукой поднесла ее ко рту и раскусила, в последний миг даже не ощутив вкуса яда…

Часть четвертая

1

Летнее наступление Красной Армии в Белоруссии, захватившее Стан врасплох, вынудило казачьи обозы и полки, под прикрытием походных застав и арьергардных отрядов, безостановочно отступать на Белосток и Слоним. На песчаных дорогах Беловежской Пущи спорадически вспыхивали ожесточенные перестрелки с партизанами, завязывались оборонительные бои с армейскими частями. Тяжелые потери причиняла отступающим казакам «минная война». Все это, а также долгие переходы, жара, безводье, бомбежки сносились беженским людом мужественно. Бескормица валила лошадей с ног. С каждой верстой путь становился тяжелей. Но всего горше тревожила безвестность будущего!

Походные колонны с превеликим трудом достигли-таки польской земли, переправились через Вислу и стали стягиваться к Здунской Воле, заштатному городишке. Размашистый бивак под открытым небом рос на полях, в березовых гаях. Царила полная неразбериха. Улучив момент отъезда Доманова, трое Окружных атаманов на свой страх и риск переформировали колонны и заодно провели подушевую перепись. Донцов насчиталось более трех тысяч, кубанцев – полторы, терцев – неполная тысяча. Наряду с ними к Стану прибилось несколько сотен иногородних.

Шагановы и Звонаревы, встретившись вновь в Здунской Воле, твердо решили держаться вместе, куда бы ни повела судьба. И ровно через месяц она кинула за сто рек и гор, на далеку чужбину, – аж в Италию! Среди казаков гуляла молва, что это лично Краснов добился у немцев спокойного и кормовитого места под станицы, удаленного от фронта. Тихон Маркяныч, слыша мечтательные разглагольствования, как-то язвительно рассудил:

– Эх вы, легковерцы! Нам уже многое сулили… Прямо в рай на чужом х… поедем! А то как же! Кому мы нужны в том италийском краю? Кому спонадобились? Натура у немцев выгодучая. Значится, снова пихают в котел, чтоб казаками заслониться…

Чутье старого казака не подвело. Когда в середине сентября подошла очередь грузиться на ближней станции в эшелон, стало доподлинно известно, что домановские полки вытребовал для себя эсэсовский генерал Глобочник.

Паровоз, натужно пыхтя, рассыпая частуху колес, попер теплушки с казачьим и приблудным народцем, задраенные вагоны с оружием, с лошадьми, платформы, тесно уставленные разобранными повозками, – через Прагу, Будапешт к австрийской границе. Ветер коптил лица дымом. Заносил в вагоны ночной холодок. А детвора припадала к щелям, глазела на диковинную чужестранщину, – на плывущие мимо чешские, венгерские, австрийские пейзажи, на домики, ухоженные дворы и палисадники.

В Вене, у запасного перрона, их состав задержали. Впервые за неделю покормили горячим. Сестры милосердия, в треугольных косынках с красными крестиками, раздавали сухие пайки, хлопотали у полевых кухонь, отпуская бродягам, сгрудившимся в длинной очереди, мясной суп. Блестя глазами, боясь капельку пролить, они относили посудины в сторону, пристраивались, где попадя, хлебали с блаженным видом. Шагановы, вволю насытившись, с Звонаревыми и казаками Сальской станицы отправились на привокзальную площадь, где с грузовиков поименно получали пайки, – сухари, сахар, тушенку. Размах площади и небывалый вид окружающих ее зданий, тяжеловесность и мрачноцветье фасадов, уставленных скульптурами, колонны, острые изломы черепичных крыш и обилие башен несказанно подивили Тихона Маркяныча, он по-детски вертел головой, задрав бороду, сокрушался: «Матушка родимая! Крыша ажник до неба. Как же дотель долезали? Чудно. Вот те и австрияки, а какие досужие! И ладность во всем. И стройность особая… А теснота! В поле душенька куды хошь летает. А здеся и голубки, навроде как в клетке, кружат. Говор чужой. Одно слово – чужбина! Все равно как тюремщина…» И щемило сердце от ощущения, как невообразимо далеко оторвались с Полиной от родного хутора…

Толщу альпийских гор преодолели за ночь. Тихон Маркяныч сквозь дрему и зыбкий сон слышал, как замедлялся перебор колес и поезд карабкался на подъем. А то вдруг снова его ход ускорялся, теплушку начинало мотать из стороны в сторону, задувало холодом. Несколько раз закладывало уши от грохота в туннелях, и доносилось из соседнего вагона встревоженное ржание лошадей. На каком-то перегоне эшелон замер. Послышался невнятный отзвук канонады. Под утро расплакался младенец. И Тихон Маркяныч, унимая головную боль, крепко перевязал лоб обрезком вожжины. «Думал, у нас один Павлуша скиталец. Сорок лет про Японию забывал. А теперича, на старости лет, своей хаты лишился! За веру и кровную принадлежность к казачеству. Немцы, ироды, заманули! Степушка смерть принял, а мы блукатим, как псы бездомные… С Павликом растерялись! Как в воду канул. Ни ответу, ни привету. Ну, он с атаманами дружкует, разведает, иде мы…»

Прибытие эшелона ясным октябрьским утром на станцию Толмеццо совпало с перемещением в этот городок штаба Походного атамана. Из Джемоны его наладили впритул к партизанским гнездам. Горе-путешественники и строевые казаки шумно высыпали на перрон, расцветили его невиданными нарядами. Тихон Маркяныч вылез одним из последних, отбрел в сторонку, осмотрелся. Прямо дыбилась наравне с белым облаком гора, громадились горы еще с двух сторон, а на юг, в солнечную сторону уходила долина. Крутые склоны притягивали взгляд, четко вырезаясь гранями напротив омутно-глубокого лазурного неба. Выше, на лобастых макушках, отливали снега, точно куличи сахарной глазурью. С полугорья спускался лес, – путовень кустарников, ельники и сосняки, лиственные чащи в осеннем раскрасе. Опустил старый казак взгляд, – дома прилеплены один к другому, под красной черепицей и железом, почти все – двухэтажные. Глянул под ноги. Земля белесо-желтая, клеклая. Неродная земля…

Разгружались суетливо, опасаясь авиастервятников «Москито». Строевики сводили лошадей по подмостям, гуртовались вблизи вокзальчика. Тут же жались беженцы со своим скарбом и пожитками, ожидая дальнейшей участи. Тихон Маркяныч и Василь пришли за лошадьми к предпоследнему вагону. Звонарев обротал и свел с подмостья свою кобылу на землю. Вороной шагановской, спарованной с этой лошадью еще в Проскурове, не оказалось! Кинулись искать охранников, смотрителей. Командир взвода, набыченный вахмистр, с завитыми кончиками усов, не дослушав, резко оборвал:

– Была и – сплыла! Конфискована под нужды! Понятно? И вы сгиньте отсель! Не препятствуйте разгрузке, а то… плетюганов всыплю! Не погляжу, что ветхие!

У пластунов, сплошь чужих казаков, с насупленными лицами, искать защиты было глупо. Тихон Маркяныч схватился за сердце, обессиленно присел на высокое казацкое седло, кем-то сгруженное близ вагона. Не успел отойти от горя, отдышаться, как оповестили о сборе.

Гражданский люд и нестроевые казаки, женщины разливной толпой заполонили площадь возле серокаменного католического собора. На лицах – дорожная усталость, настороженность, угрюмая тень. Перекатывались волны разговоров.

– Ну да. Встрел зараз станичника. Эту селенью отбили у партизан, будь они прокляты! Полки в горы лезут, гонют их дальше. А нам отрезают округу на пятьдесят верст!

– Ну и чего ж хорошего? Простору много, а земли нема. Горы. На камнях хлеб сеять?

– Политическая обстановка здесь… э-э… витиевата. Муссолини уже не правит единолично. Я прочел в венской газете, что правительство Бономи в Риме… э-э-э… под контролем англичан…

– Фрось! Иде матерь твоя? Небось, убьет мине. Я мыло позычила, а его прямо на глазах, гады, сперли! Вот наказание…

– Пейзажи прекрасны. Климат тут хорош. Обилие солнца. Итальянцы, батенька, близки нам по темпераменту. Уживемся! Создадим автономную область.

– Хоть вы и благородный ученый, а несете кобылий бред! Какую область? Дурачков-побирушек?

Немолодой бокастый офицер, с погонами сотника, в белых перчатках, в сопровождении двух разбитных казачков, бряцающих шпорами и шашками, поднялся на ступени храма, картинно вознес руку, призывая к тишине. И как только голоса поредели, по-командирски зычно пророкотал:

– Бр-ратья казаки и судар-рыни казачки! Пр-риветствую вас на итальянской земле! Вы пр-рибыли в область Фр-риули. Нам отведена территория на долговр-ременное пользование. Будем р-расселяться по войсковому пр-ринципу. Внимание! – Эмигрант одышливо заносил грудью.

– Тер-рцы поселяются в селе Кьяулис, – вас пр-роводят до места! Донцы и кубанцы р-размещаются по дороге на юг.

– Там хоть есть земля, чтоб хлеб рос? – выкрикнула, не стерпев, какая-то хриплоголосая тетка.

– Есть, милушка! Долина. Кур-рорт! Ближе, в Коваццо и окр-рестных селах, останутся кубанцы. А донцам отдается гор-родок Алессо. Местечко славное. Это пр-риказ Походного атамана, и обсуждать не дозволено. Господа атаманы! Пр-риступить к постр-роению походных колонн!

Тихон Маркяныч застал своих спутников в полной готовности. Гнедая была заложена в телегу. Полина Васильевна, Настасья и Светка заканчивали укладывать оклунки и утварь. Управившись, бабы уселись. А деваха, видя, что отец подклинивает рассохшуюся спицу заднего колеса, увеялась к вокзальной ограде, куда отозвал бойкий чубатый зубоскал. Секретничала с ним до тех пор, пока не тронулась колонна.

Шоссе петляло по долине, то прижимаясь к подножию гор, то ускользая. Тенистые склоны Альп фиолетово синели, а на солнечной стороне вырисовывались скальные выступы, кручи, луговой пояс, багряные и медные разливы увядающего леса, щетинистые косяки кряжистых деревьев. Тихон Маркяныч полюбопытствовал у поравнявшихся с их кибиткой верхоконных офицеров:

– Господа донцы, извиняйте за обращение! Не скажете ли, как прозываются вон те зеленые деревья? На ветках будто колючая проволока намотана!

Строгоокий красивый подъесаул смерил старика взглядом, посмотрел, куда указывала его рука, иронично изломил угол рта:

– Это – пинии. Средиземноморские сосны. Еще вопросы есть?

– Никак нет. Благодарствуйте, ваше благородие, – смущенно пробормотал Тихон Маркяныч, ощутив жесткий начальственный холодок в голосе эмигранта.

А тот вмиг позабыл, что к нему кто-то обращался, повернулся к сослуживцу, обрюзгшему толстячку-сотнику, с выпученными по-рачьи красными глазами, и продолжал снисходительно-важным тоном:

– Наш Окружной атаман Ротов так и заявил, сославшись на договоренность с Восточным министерством. Еще не упущена возможность перебросить Стан в Баварию, на свекловичные заводы. Там нехватка рабочих рук, гужевого транспорта. Но Доманов категорически против!

– Почему же, черт возьми? – до козырька фуражки вскинул косматые брови сотник, демонстрируя крайнее удивление.

– Согласись, логика весьма странная! Там обжитая местность. Относительно безопасно. А здесь? Скопища партизанских шаек. Этот… Комитет национального освобождения Северной Италии. То есть крупная боевая организация, для которой мы – враги. Резюме? Изволь. Доманову, без сомнения, казачьей кровушки не жалко. И потом, чем кормить людей, целую орду? Где взять фураж? – подъесаул уловил сосредоточенные взгляды седобородого старика и его угрюмого возницы, и раздраженно пришпорил коня…

2

Бурлацкий северный ветер притащил караван туч. Белесые, черные, свинцово-сизые, они встали по небу плотной тяжеловесной флотилией. И дружным залпом обрушились на степь! Крупные, что картечины, снежинки заполнили неоглядное пространство полей, расторопно белили землю, деревья, крыши. Ветер и снег спугнули галок в заречье. Они взбулгачились, вихрево взмыли над хутором и, озябнув, ловко спустились к зерновому амбару. Но их лапы уже проваливались в слое снежка, и птицы коротким перелетом подались на заокольную дорогу, где ветер подметал мерзлый наст, надеясь хоть там чем-то поживиться. Глянули им вслед старожилы и вспомнили примету: галки вдоль дороги – жди морозов.

Они, не мешкая, надвинулись плечом к плечу, заковали округу каленой стужей. Несветай, застывший в тишине, после снегопада, точно сблизил сугробистые берега, отблескивал полосой синего хрусталя. Он и гулькал, дивно звенел, как венецианская ваза, когда мальчишки бросали вскользь камушки или пробивали пешнями лед, подстерегая щук. Дивными кружевами убрались лозняки и терновники. Чаще обычного вылетали из них совы, нахохленные, сердитые, слыша хруст снега под ногами. А из суходолов, из дальних буераков приближались к хутору, лакомились корой молодых деревьев зайцы, крались лисоньки. Не раз раздавался на бугре глухой ночью трубный вой бирюка.

С утренней дойки, как повелось, Лидия возвращалась на пару с Таисией. На заснеженном скате, с которого спускались к хутору, проступали петли звериных следов. Яснее виделись впереди хаты, дворы, копья осокорей. А дальше, за рекой, за грядой белолобых холмов брезжила зорька, – будто умывалось небо розовой водой. Она разливалась по горизонту все шире, становилась темно-алой, карминной. И вдруг прорезало сизую надземную дымку огненное лезвие солнца! Первые лучи оранжево задрожали на ресницах…

Светлынь разбередила души. Лидия мечтательно проговорила:

– Ровно год как Яша был дома. А кажется – вчера. Помню каждую минуточку.

– А я своего уже стала забывать… Верней, меньше тоскую.

– Помнишь, как немцы пришли? Как мы от них в скирде прятались? – неожиданно спросила Лидия. – Аж мурашки по коже… Когда война эта кончится? Когда она, проклятая, казаков вернет? Все на наших плечах! От зорьки до зорьки вкалываем. По годам мужиков не знаем. Иной раз, не скрою, аж звенит тело… А утром очунеюсь, – на весь день опять деревянная.

– А мне, по вдовьей доле, с этим легче. Агроном любит, на дело гож. Погуляю, пока жена его в городе. А там погляжу! Может, кто серьезный найдется… А не то отобью у тебя председателя!

– Ну, чего ты несешь? На кой он мне? – обиделась Лидия.

– Сама ж призналась, что хочется! Ну, не дуйся. В шутку я… А «преда», голубчика, беспременно оженю на себе. Стану председательшей, – озорно подмигнула Таисия, меняя походку и подбочениваясь. – В своей плюшке на рыбьем меху больше не выйду. Нехай шубу покупает! И духи «Красная Москва»! Наряжусь и – к коровкам. «Здрасьте, буренки!» – «Здрасьте». – «Признаете, чи нет?» Они – в обморок. Не угада-али… Молока не дают…

Обе зашлись смехом, долго не могли уняться, поджигая одна другую хохотом. Простодушно, до слез потешались… А на молодых лицах, нацелованных морозом, зрел широкий калиновый румянец!

Уже в проулке Таисия по-особому приглушила голос.

– В кино пойдем? «Веселых ребят» или «Волгу-Волгу» обещал киномеханик привезти. Ладный парень. Забыла сказать, о тебе спрашивал.

– Отвяжись, бешеная, – шутливо попросила Лидия.

– Слышь, мой любаш к себе после кино приглашал. В картишки поиграть. Четвертого кого-нибудь найдет. Как ты?

– Навряд, – отмахнулась Лидия, сворачивая со снежной стежки к своим воротам.

Под вечер, снова повстречавшись на ферме, и словечком не перебросились, пока чистили и доили коров, помогали скотнику таскать в сапетках солому. Обратно до хутора доехали с дежурным кучером, дураковатым Антипом.

В сумерки мороз поджал. Но пышное белоснежье долго не давало сомкнуться мраку, размывая его матовым отсветом. К шагановскому двору Варюха пожаловала с тачкой. Лидия увидела ее в окно, догадавшись, одетой вышла на крыльцо.

– Здравствуй, Лида, – глуховато бросила гостья, избегая почему-то смотреть в глаза. – Ты люльку обещала. Решила забрать. А то начнут бабы беременеть, – опередит кто…

– Раз обещала, никому бы не отдала, – возразила Лидия, идя к сараю. – Ты как выскочила замуж, совсем оторвалась, стала примерной домоседкой. И в кино почти что не ходите!

– Мы деньги на новый дом собираем, – торопливо ответила Варюха, наблюдая, как хозяйка крушит стопку дров, вытаскивает из дальнего угла кроватку, искусно, с узорчатыми разводами, скованную из железных лент. Старинный коваль утвердил люльку на дугообразных полозьях, чтобы было удобней качать. В ней укладывали Якова, так недавно – Федюньку. Теплое волнение подкатило к сердцу. Лидия пошутила, вытащив казачью зыбку на дорожку:

– Кровать проверенная. Для настоящих казаков! Свекровь говорила, Яша ни разу не болел. Да и мой сыночек здоровенький рос, слава богу. Так что рожай Сергею Ивановичу двойню, – поместятся!

Варюха промолчала. По жалкому расплывшемуся лицу подруги, с характерными темными пятнами, обильно потекли слезы. Нижняя губа мелко задрожала.

– Нету жизни, Лидочка! Несчастная я… Ни покоя, ни радости – ничего. А любви, ее и не было… Не послушалась тебя! Мать настояла. Мол, хороший человек. Ага! Как бы не так! Не разрешает из дому выйти. Ревнует к каждому дереву, не то что парню. Копеечки не дает. Жа-адны-ый… Рассчитал, что фильмы должны мы смотреть два раза в месяц, а остальные вечера читать книжки и учебники. Готовиться к поступлению в институт. Я согласна. Но не каждый же день! И еще… еще бить стал! – лицо Варюхи исказилось, она всхлипнула. – И жалиться некому…

– Та-ак, – тяжело наливаясь гневом, протянула Лидия. – Бьет, говоришь?

– Ни за что! Мне же нельзя сейчас часто с ним… А он бесится! Ну, и бьет… Исподтишка как даст по голове! Или по шее… В глазах темнеет. А он лыбится – разрядка нервов.

– Почему раньше молчала? – упрекнула Лидия, волоча люльку к воротам. – На ребеночке все отражается. Его беречь надо! Я вот не сумела…

В четыре руки погрузили кроватку. Что-то упало к ногам. Варюха, приглядевшись молодыми глазами, наклонилась и достала из снега… губную гармошку!

– Откуда она? Федина?

– Спрятал, чтобы не ругала, – объяснила Лидия, взяв у подруги обжигающе холодную игрушку. И, не выдав неожиданного волнения от догадаки, что ее оставил беглый немец, вернулась к разговору. – Жди в гости! Скоро с девчатами проведаем…

Федюнька перед зажженной керосинкой решал задачу, задумчиво сведя брови и покусывая деревянную ручку. Вдруг глаза его озарила радость! Он быстро макнул перо в чернильницу, сделал какое-то вычисление на полях районной газетки. Открыл донельзя потрепанный учебник на последних страницах, ища правильный ответ. И не сдержал крика:

– Реши-ил, маманюшка!

– Тебе за это – премия, – улыбнулась Лидия и положила на стол губную гармошку, припорошенную искорками снега. От изумления Федюнька округлил свои черносливины, схватил ее и тщательно обтер об живот. На сукне рубашки осталась влажная полоска, а чудо-инструмент зеркально заблестел никелем. У пострела уже была, да сломалась «губнушка», раздобытая еще дедушкой Степаном. И теперь, попробовав несколько раз, он воспроизвел вполне узнаваемо мелодию «Катюши».

– Молодец, – похвалила мать. – Только так… Сперва уроки, а потом гармошка.

– А откуда она? Ой, голосистая. Только дырки здоровые, а губы маленькие. Надо примениться[34]. Вот такое дело… А можно я в клуб ее возьму?

– Нет! Из дома не выноси. Никому не показывай!

В клубе, несмотря на холодину, народу собралось изрядно. Потрескивающая дровами грубка[35] абы-абы согрела. Но густо надышали. Стеснились на широких, без спинок, лавках. Пахнет овчиной, свежеподжаренными тыквенными семечками, душком нафталина. Заждавшись, бабы вяжут разговоры, казаки встревают с шуточками. А пацаны – в кинобудке. Стоят, ждут команды дяди Миши Ляцкого, чтоб немедленно ее исполнить. Невысокий, важный парень угрюм. Движок запустить на морозе не смог, и приходится обойтись немым фильмом. То и дело грея руки дыханием, он тщательно вкладывает ленту в аппарат, протягивает ее по роликам и закрепляет. Свеча на подоконничке уже коптит. В зале пошумливают. Наконец, киномеханик приказывает крутить ручку динамо-машины, укрепленной на столе. Яркий луч спроецировался на торцевую беленую стену. В зале спешно задули под потолком «летучую мышь». Только на потолке остался красный отблеск печи. И тут же дядя Михаил начинает работать своей лентопротяжной ручкой. На экране замелькали какие-то крючочки, затем пошли затемненные кадры, вот и первые слова, фамилии артистов, и, наконец – кукольно шатучая походка комедианта…

Тем временем Лидия, Таисия и Степанида Сляднева, выйдя из зала, решительно шагали по безлюдной улице к дому бухгалтера. Поскрипывал под валенками снег. Небо, в густом засеве звезд, казалось таким низким, что рукой достанешь! А над куренями вились дымки. Заслышав шаги, забрехал бухгалтерский кобель. Как и договорились, Лидия и тетка Степанида прошли на два подворья дальше, стали за дерево. А Таисия криком позвала хозяйку, пожаловала в хату. Минут через пять Варюха стукнула калиткой и пожгла по улице к дому матери. Таисия, приотстав, окликнула подруг. И, зная, что пес закрыт в конуре, повела их во двор. Смело взялась за щеколду комнатной двери. Вошли втроем. Сергей Иванович, с отвисшими жирными прядями на висках, оголившими лысину, без очков, в толстой рубахе и ватной поддевке поверх нее, сидел на кровати и играл на мандолине. Фитиль был экономно прикручен, и в слабоосвещенной комнате он не сразу обратил внимание на женщин. Прервав игру, недовольно насупился, отторбучив нижнюю губу.

– Жены дома нет! У ней мать заболела. И вообще, уже поздно…

– А мы не к ней. Мы к тобе, Иваныч, – громко и четко произнесла тетка Степанида, первой подходя к кровати. – Ты помнишь, как на колхозной свадьбе клялся Варю любить и кохать? Аль не помнишь?

– А что такое? Кто вы есть, чтобы мне задавать вопросы?

– Бабы! Мы детей порожали. А зараз Варька твоего ребенка вынашивает. И ты, паразит, ее, брюхатую, бить удумал?! – голос казачки зазвенел столь высоко, что на мандолине отозвались струны.

– Наговоры! Кто вам сказал? Варвара? Она? – суетливо завертелся лысоватый дядя, нашаривая очки на этажерке. – Какая неблагодарная! Наклеветать на мужа…

– Не бреши! Никакая не клевета… А ежель девчонку еще раз тронешь, – мы тобе… морду побьем! – по-мужски поднесла тетка Степанида к бледному лицу бухгалтера кулак.

Он спешно седлал нос очками-линзами, усмехался.

– Угрожаете? Это же разбойное нападение! Вон из дома! – вдруг расхрабрился хозяин, вскакивая с кровати. – Я на вас в суд подам!

– И подавай! Мы всем миром докажем, что ты жену бил! Нам скорей поверят. Мне сам Калинин в Кремле орден вручал… А-а, чего уж там… Валяй его, девки! Трошки поучим!

Куда было совладать тщедушному, узкоплечему бухгалтеру, всю жизнь перебрасывающему костяшки счетов, с тремя казачками? Минуты через три он лежал плашмя на полу, со связанными руками. Таисия споро стащила с него портки и, выдернув, подала ремень тетке Степаниде. Та смолоду была тяжела на руку. А сейчас, охваченная негодованием, со всего маху охаживала дряблый бухгалтерский зад! Он угрожал, потом просил одуматься, наконец, взмолился. Забурунная казачка сжалилась. Лидия, не мешкая, освободила хозяину руки и собрала веревку, припасенную из дому. Сергей Иванович сконфуженно натянул брюки. Поднялся. На лице и шее выступили красные нервические пятна. Он только обиженно сопел да постанывал.

– Мы просто так, в гости, зашли. Трошки побеседовали, – как ни в чем не бывало говорила тетка Степанида от двери. – А будешь Варьку обижать, – заявим в милицию. За беременных зараз строго наказывают!

3

После бурных октябрьских дождей Тиса взбухла, одичало и шумно неслась в плену каменистого русла, рвалась на глинистое прибережье. Понтонеры, возведя через реку мост, наблюдали, как идет переправа. Комендант с подчиненными уже находился на противоположном берегу, поглядывал в бинокль на спускающуюся с взгорья колонну корпуса. За спинами казаков зубчато вонзались в небо хребты Трансильванских Альп. Многие, многие из бойцов остались там навеки…

А в долине Тисы держалась теплынь. Бабье лето вплетало искристые паутинки в рыжие гривы кленов, вязов, легковейно несло их над щетиной лугов и жнивьем. Яков, переводя под уздцы свою умную лошадь, Ладу, с зашоренными глазами ступающую по дощатому настилу, ощущал, как кропили разгоряченное лицо брызги, взлетающие от понтонов, как испуганно вздрагивала кобылка, косясь на изжелта-пепельную стремнину. Она ревела, тянула к себе! На глазах Якова рослый дончак, не дотянув до берега, шарахнулся от налетевшей на мост коряги, с ним вместе рухнул и казак. Он не выпускал повода даже в быстрине, закружившей их с конем, барахтался, плыл, огребаясь одной рукой. На повороте, на случайной отмели, конь встал на ноги, выбрался из потока, волоча за собой и клещерукого хозяина. Казак, похожий на цыгана, отфыркивался, стоя по пояс в воде, ждал спешащих на выручку товарищей.

– Экий недотепа! Разве ж так с лошадкой обращаются? – проворчал кто-то, шагающий в строю впереди Якова. – Небось, лупил почем зря. Вот она и фордыбачится!

– Оно и конячки разные по кровям! – не согласился его сосед, – по прокуренному голосу Яков угадал земляка из Пронской, острослова Калашникова. – Норов дурачий, родовой. Хочь ты ее целуй, хочь бей. У моего батьки был один такой, соловый. Как собака кусался!

– Быстрей топайте! – грубо поторопили позади.

– Успеешь! – съязвил Калашников, оглядываясь. – На блины к теще, что косой машет…

На привале, в ожидании полевой кухни, Яков отошел к стайке осин на берегу оросительного канала, где паслась его лошадь. Вторую ночь, в коротком походном забытьи, ему явственно виделась мать. Принаряженная, еще совсем не старая. Они вдвоем стояли у двора и ждали кого-то. Вроде бы отца. И она спрашивала у Якова, не идет ли тот по дороге… Светлое лицо в расщепках морщин, и взгляд ее любящих глаз, и голос, самый дорогой голос на свете, – вся она была рядом с ним, излучая тепло и особенную материнскую нежность. И он ощущал, проснувшись срыву, палящую тревогу, и жалость, и тоску, – острую и покаянную. Отца Яков по-прежнему простить не мог. И твердо считал, что служба у немцев, атаманство привели к роковой случайности. Ведь не в отца же он стрелял, а в предателя с фашистским флагом! Если бы знать тогда, кто это… Тяжелей всего было думать о матери. Она не только осталась одна, но и, потеряв мужа, вынуждена отступать с немцами, навеки покидать родной край. Уж она-то, простая казачка, ни в чем не повинна. А больше всего горя обрушилось именно на мать!..

– Товарищ старший сержант!

Яков вскинул голову, – казаки спешили к полевой кухне, а перед ним гарцевал на рослом белогривом коне посыльной из штаба.

– Вас вызывают! К командиру полка! Он в голове колонны…

Лада лихо пронесла вдоль эскадронов, артиллерийских упряжек. Ниделевича нашел Яков в крытой чаканом чарде. Байков, давний знакомый по штабу, пожал руку и приказал пропустить.

– Почему не нашил третью лычку? – вдруг спросил полковой, выслушав представление Шаганова.

– Не успел, товарищ гвардии майор! Виноват.

– Ладно. Не до мелочей. Впереди Дебрецен. Сапунов предложил тебя на должность командира взвода. Вот и Антон Яковлевич, – майор кивнул в сторону политрука, сидевшего за столом, – поддержал кандидатуру. Помню тебя с Миуса, когда пленного притащил. Надеюсь, справишься?

– Так точно.

– Скажу начистоту. В Особом отделе дивизии помог Иван Хомяков. Майор со Ставрополья, где ты партизанил. Так что принимай взвод!

Дивизия безостановочным маршем обходила город, скапливаясь у восточной окраины, чтобы при необходимости развить атаку и далее, на юг. Две другие дивизии – 12-я и 63-я – приближались к Дебрецену с севера, готовясь к фронтальному штурму. Но донцов опередили соседние части 2-го Украинского фронта. Полк Ниделевича подоспел им на помощь 19 октября.

Не успели казаки рассыпаться из походного строя, как их внезапно атаковали немецкие танки! Командир и политрук, находившиеся на НП, оказались фактически отрезанными. Времени дожидаться приказов сверху ни у младших командиров, ни у казаков не осталось. Все зависело только от них самих! И с волнением наблюдая, как вдали занимают позиции сабельники, как проворно готовят артиллеристы орудия к бою, а рядом с ними – расчеты артминполка и противотанкового, – как вся эта смешанная армейская группа, дивя выучкой и мужеством, разворачивается перед сражением, Ниделевич тронул политрука за плечо.

– А ты, Антон Яковлевич, утверждал, что казакам нужен отдых, что их ветер качает. Дудки! Их даже ураган не сломит! Видишь, и без нас с тобой обходятся…

Над кварталами города вставали черные дымы, сплетаясь с низкими тучами. Ожесточенно грохотала канонада по всему кольцу окраин. Эскадрон Сапунова находился на левом фланге, взвод Якова – на самом краю. Танки приблизились. Их встретили залпы прямой наводкой. Восемь «тигров» застыло в первые минуты боя. Остальные попятились. Шквал артогня их преследовал до самых улиц. Между тем Сапунов, боясь упустить инициативу, уже посадил свой эскадрон на лошадей. И как только четверка краснозвездных танков рванулась вперед, к городу, повел казаков вслед за ними!

Лада рвала копытами стерню, пласталась, неся припавшего всадника. Рев танков и настилающийся перебор лошадей. Клокочущее русское «ура». Им навстречу – пулеметные и автоматные очереди, минный заслон. Редели ряды казаков в безудержной конно-танковой атаке…

Но уже вихрят донцы пыль улиц, подавлены передовые очаги обороны! Безумное напряжение атаки, когда в любой миг ожидаешь смерти, постепенно теряется, – яснеет голова, действия обретают расчетливость.

Взвод Шаганова прочесывал центральную площадь. Спешенные казаки растеклись ручейками по дворам, перестреливаясь с засевшими гитлеровцами. Левшунов со своим отделением добрался уже до колонн какого-то дворца, с поникшим венгерским флагом, когда с верхнего этажа застрочил пулемет. Казаки укрылись за колоннами. А Чикин повел подчиненных вдоль стены, чтобы вход в здание забросать гранатами. Третье отделение Житника прикрывало товарищей сзади. Яков с сержантом Казьминым был с ними, наблюдая за штурмом. Первым подкрался к дверям Белоярцев, швырнул в крайнее окно гранату. Она мощно и гулко разорвалась внутри. Яков поднял полувзвод!

Дворцовое убранство, потолки с изображением мифических героев, парадная лестница, устланная ковровой дорожкой, на мгновенье отвлекли взгляд Якова. Но казаки уже были на площадке второго этажа, громом очередей наполняя здание. Завеса пыли дрожала в овальном вестибюле. Яков оставил у входа бойца, побежал по ступеням наверх, держа трофейный вальтер. В высоких комнатах гудел под сапогами паркет. На обоях золотились причудливые узоры, в инкрустированных рамах висели картины с фигурами бравых мадьяров. Богатая мебель придавала комнатам помпезный вид. Голоса раскатывались как в церкви. К удивлению Якова, вели огонь из пулемета двое гражданских, – убитый мужчина и плененная тонконосая красавица. Ее черные волосы растрепались, смуглое лицо застыло в гримасе презрения. Она стояла со связанными за спиной руками, что-то шепча, а казаки смотрели на ее полную грудь, ноги в подогнанных бриджах и сапожках наездницы. Щека Семки Кожухова, невысокого ладного хоперца, переведенного из разведки за какую-то провинность, взбугрилась царапиной. Он мерцал сталью своих синеватых глаз, кривил губы в усмешке.

– Богиня войны, твою мать! Как тигра кинулась…

Яков приказал ему и калмыковатому Барбуданову отвести ее в штаб. А сам с Казьминым и отделением Чикина продолжил обход здания. В подвале было темно. На окрик никто не отозвался. Бойкий парень, Тамахин, клацнул зажигалкой. Из-за огромной винной бочки оглушительно взлаял «шмайсер». Во мраке прерывисто мигал огонек вражеского автомата, – пули вонзались в стены, звонисто рикошетили, дырявили бока бочек. Распластанный на полу, Яков подумал, что ранен, ощутив, как мокреет колено. Оказалось, растекается вино, – запах выдержанного портвейна становился все резче.

– Отходи по одному! – приказал он, отползая. И тотчас на звук загремел автомат. Не досчитались двоих, – Тамахина и Дузя. На крики они не отозвались. Чикин швырнул гранату в дальний конец подземелья. Она ахнула с такой силой, что обрушился потолок. Товарищей, изрешеченных пулями, залитых кровью и вином, вынесли на площадку крыльца, озаренную, точно свечами, червонным отсветом заката…

На следующий день, когда Дебрецен был покорен ценой тяжелых потерь, полк Ниделевича отвели в тыл. Яков присмотрел дом с верандой, окруженный поместительным двором и рядами виноградника. Немолодые хозяева, сухощавая темнобровая мадьярка и ее длинноусый муж, встретили казаков с тревогой и пугливой суетливостью. Лайош, как представился мадьяр, немного понимал по-русски. Он объяснил командиру, что хочет угостить ужином. Левшунов, с перевязанной рукой, осипший после боя, приказал ему, дивя Якова знанием венгерского:

– Эдь ювэг бор![36] Да самое лучшее! Не жмись, дядька.

Лайош заулыбался, закивал.

Яков уединился с тремя командирами отделений в беседке, увитой виноградными лозами. Разлапистые листья уже пожухло желтели. А черные треугольные кисти, вызрев, отяжеленно висели на дугах. Яков, разобрав ход боя, распекал сержантов за гибель товарищей. Эти упреки был несправедливы. Двое среди них, Левшунов и Чикин, сами получили легкие ранения, а в отделении Житника не пострадал никто. И все же слов для оправдания не находилось. Прежде чем прийти на веранду, куда звал Лайош, приодевшийся в расшитый кунтуш, взводный проверил лошадей. Коноводы раздобыли духовитого люцернового сена! И Яков забывчиво постоял у коновязи. За дни карпатского похода лошади вымотались, исхудали донельзя…

Войдя на веранду, с подвешенной под потолком лампой, Яков увидел обращенные лица и понял, что ждали его. Длинный стол под холщевой скатертью был накрыт по-праздничному. Поблескивали графины и бутылки с винами. В тарелках – ветчина, куски копченого сазана, пучки лука и петрушки, лечо, поджаристые пышки.

Разлили рубиновое вино по стаканам. И было непривычно замечать, как брали их прокопченные от пороха и табака заскорузлые казацкие руки. Яков поднялся.

– Прошу встать. Вот мы за столом… Получаются вроде как поминки. Пятерых товарищей положили в могилу. А еще вчера Вася Дузь читал новый стишок, про Россию… Тяжело на сердце. Должно, и на мне, взводном, есть какая-то вина. За каждым в бою не поспеешь… А казаки, наши братья, отдали жизни за Победу. Память о них и то, ради чего воюем, едины. Помянем!

Выпили молча, с печальной торжественностью. Выпил и Лайош, и тут же удалился, очевидно, не желая своим присутствием затруднять гостей.

Второй тост подняли за Сталина. Потом Казьмин любо сказал о казачестве, предложил выпить за родную землю. Застолье разгоралось. Лайош выглянул через полчаса в двери и не поверил глазам:

– Jstenem![37]

И принес из подвала еще две бутыли красного вина. Даже для него, исконного винодела, было в диковину, что можно столько выпить за короткое время!

А донцы, впервые захмелев за многие месяцы, радовались возбужденно и шумно. Гомонили, твердили друг другу о самом сокровенном…

– Ты, Петро, на коня своего не ори! Затаится – в бою подведет.

– Голос такой. Чисто тракторный! И сам не рад. С одного края хутора докрикивал до другого. Споры выигрывал!..

– Об женчинах ты, Санька, понимать не могешь. Стручок зеленый! А я бы приголу-убил какую! Чтоб при теле была, не тарашка. Чем больше в бабе загребешь, тем слаже. Ты ее видать должон!

– Видать… Аль в темноте попадать разучился? Без иксплуатации… «прицел» сбился?

– Ого-го-го-го!

– Хе-хе-хех!

– Ай, маманя моя разлюбезная! Подсек, как бубыря!

– Ты думаешь, «Кожух» с калмыком пулеметчицу в штаб сразу повели? Пока взводный с казаками по подвалам лазил, они эту суку в спальню затащили! Только ты не проболтайся! Погубишь ребят…

– У немцев танков ишо богато. Документально говорю! Заводы у них чертячьи. Ученых разных мастей как грязи. Я там был в плену, когда за царя воевал… Не зря ж «тиграми» прозвали! Без танков – документально говорю! – они б да-авно ляснулись!

– Баба моя искусница на блинцы. Что с вареньем жерделовым, что с творожком откидным. Тоненькие, ажник светятся. А ску-усные! Особливо с медком гречишным и топленым маслом. Ага. А к ним – чаек травяной! Как возвернусь, попрошу, чтоб уважила блинцами…

Никакие попойки в корпусе не поощрялись. И когда Лайош появился снова с графинами, Яков отправил его обратно. Хмельная братия, однако, не забывала, что за столом командир. Яков пил меньше остальных. Ему с трудом верилось, что эти краснолицые и веселые бражники, гомонящие без умолку, только утром вышли из Дебрецена, после суток непрерывных боев. Сжималось сердце в тревоге, он уже по-командирски ощущал ответственность за бойцов. Никому из них, конечно, воевать не хотелось. Тем более на чужбине. Обрыдла фронтовая каторга до чертиков! Вернуться бы к жене, подруге, детям! В этом заключалось единственное их желание. И вместе с тем они осознавали, что Победа за семью горами и долами. Кому дождаться ее, а кому – полечь…

Чубатый Андриенко, завзятый песельник, начал с ядреных припевок, произнося первые слова протяжно, с притворно-жалобной гримасой:

Рожу я корежила,

Корябала, драла.

У самого Саратова

Я мальчику «дала»…

И озорные, захмелевшие голоса подхватили, выговаривая и набирая силу:

Она не лопнула.

Она не треснула,

А только шире раздалась —

Была тесная…

Пение и крики поманили на веранду хозяина. Он пришел со скрипкой. Стал подыгрывать казакам. Кто-то крикнул «цыганочку». Лайош умело провел по струнам, завел манящую мелодию. И коновод Трегубов, которого только что сменили у лошадей, выбежал на свободное место. Вытягивая носок сапога, рассыпал по дощатому полу дробь, лихо притопнул и повторил коленце другой ногой. И вдруг, откинув голову назад, одним движением убрав с глаз смоляные вихры, отчаянно заколотил каблуками так, что лавки качнулись!

– Режь, Антип! Ходи-и-и, – подбадривал Чикин, хлопая вместе с другими в ладоши, несмотря на боль в раненом плече, пьяно вихляясь невысоким плотным телом.

Смытые с мест нарастающим темпом «цыганочки» выскочили Андриенко и Хопров, пустились наприсядку, оба круглолицые, светлочубые, упругие, как мячики. Сержант Житник, детина под матицу, засвистал флейтовым посвистом! Казаки разошлись в радостном угаре.

– Нехай ребята отдохнут… – приклонился к Якову, просительно проговорил Казьмин. – Еще полчасика. Когда снова повезет?

Допили вино до капельки. И улыбчивый Левшунов стал напевать скрипачу мотив «барыни». Лайош, прислушиваясь, вжикал смычком по струнам. И, наконец, подобрав, заиграл! Житник растопырил руки, пожег по кругу, отгоняя всех к стене. Митька Яценко, черноусый кубанский казачок, по-бабьи полотенцем повязал голову и, виляя бедрами, под громовой хохот предстал перед верзилой сержантом!

– Ба-аба! Истованная бабенка! В артисты тебя, сукина сына! – Стонал, смеясь до слез, запыхавшийся коновод. – Вытряхай душеньку!

Яков улыбался, ждал. Он был уверен, что казаки уймутся и без его напоминания. Он думал о завтрашнем дне. О том, что утром необходимо пополнить боезапасы, проверить оружие, тщательно осмотреть лошадей. Снова предстоял марш. Теперь – с новым комэском, старшим лейтенантом Строгановым. А Сапунова, под чьим командованием воевал Яков с Волновахи, уважаемого «Колобка», назначили комендантом Дебрецена.

Яков перебирал в памяти, что предстоит сделать утром. А перед ним, выбиваясь из сил, ходила в залихватской пляске «парочка», и на груди Житника подпрыгивали, серебристо проблескивали медали и звездастый орден Славы…

4

Строптивого войскового старшину Шаганова, по излечении в госпитале, с большой охотой взял в свой штаб казачьего Резерва «батько» Шкуро. В звании Павел Тихонович был повышен еще летом, после боя с партизанами, когда принял командование сотней и, раненный в грудь, продолжал отдавать приказы, умело держа оборону, а затем и атакуя противника.

Покровительство шефа СС Гиммлера позволило Андрею Григорьевичу вновь ощутить себя полновластным человеком, с большими правами и возможностями. Удостоенный звания генерал-лейтенанта, «батько» не часто надевал мешковато сидящий на нем немецкий мундир. По Берлину, по Курфюрстендамм, он любил щеголять в дорогой черной черкеске с шестнадцатью газырями, украшенными серебряными головками, и в черной кубанке. Генеральские погоны и эмблема рейха – распластанный орел на правой стороне груди – встречных повергали в недоумение. Даже патрули козыряли странному генералу СС, шагающему в сопровождении своих свиреполицых соплеменников. Оригинален он был даже внешне! Квадратная голова, с темными волнистыми волосами, лишь слегка тронутыми сединой к пятидесяти годам – непоклонная головушка! – еще крепко покоилась на плечах. Лицо, – небольшое, калмыковатое, с маленьким привздернутым носом, – украшали подстриженные усики. Обычно выглядел Андрей Григорьевич хитровато-насупленным. Но стоило улыбнуться – весь облик преображался! Глазки в разлучье морщин обретали озорной и острый блеск, в нижней части лица появлялось нечто звероватое. Это противоречивое выражение настораживало, сбивало с толку собеседников. Тут и являл он дар отменнейшего балагура! Под его напором устоять было трудно даже эсэсовской элите, не говоря уж о красотках, коих «батько» атаковал без устали. Зная об этом понаслышке, Павел Тихонович убедился в справедливости молвы при знакомстве.

В гостинице «Эксельсиор», где размещался штаб Резерва, Шаганова встретил давний приятель, Василь Лучников. За два года он заметно облысел. Догнал Павла в казачьем офицерском звании.

– Безмерно рад! У нас лучшие силы. Андрей Григорьевич спрашивал о тебе. Идем, я доложу. – Василий чеканил шаги по коридору, демонстрируя выправку, по всему, довольный собой и своим положением. – Начальником штаба у нас есаул Мино. Ты его должен знать.

– Нет, мы не встречались, – отрицательно дернул головой Павел, следуя за сослуживцем в приемную «батьки», где над дверью грозовой тучей чернел, свешивался флаг «Волчьей сотни».

Дождавшись, войсковой старшина уверенно вошел в кабинет, представился. Андрей Григорьевич, вставший с роскошного кресла, не выходя из-за массивного стола, выслушивал с приглядкой. Указал рукой на стул подле ближнего окна. И, ничуть не церемонясь, точно и забыл про посетителя, достал из кармана брюк расческу, энергично причесал назад свои густые, волнистые волосы. И ошеломил первым же вопросом:

– Водку пьешь?

– Когда есть желание.

– А как насчет баб? Прыток?

Павел выдержал усмешливо-нагловатый, испытующий взгляд легендарного волокиты.

– За юбками не гоняюсь. Но в монахи не записывался.

Шкуро вдруг захохотал, – громко и заразительно.

– Что такой серьезный, Шаганов? Хочешь мир на свой лад перевернуть? Ни хренушки не выйдет! Не дуйся, живи со всеми одним казацким табором. Привыкай на земле. Все равно мы, казаки, в аду в одном котле вариться будем!

Шкуро вновь засмеялся и вмиг посмурнел. Над переносьем залегла упрямая морщинка.

– Знай. Ставку делаю на настоящих воинов. На эмигрантов. Подсоветским верю мало. Мы никого не предавали. Они – удосужились. Согласен, друже? Вот таким образом… В Линце, в Австрии, тоже мой штаб. Лагеря для резервистов. Есть он и в Праге. Со всей Европы собираем казаков, учим и передаем в дивизию Паннвица, чтобы развернуть ее в корпус. Смысл службы ясен?

– Так точно. Мне приходилось заниматься вербовкой. Встречался с казаками в лагерях. Даже на родине.

– А где был? На Кубань попал?

– Да! Объездил и Ставропольщину, и Дон.

Андрей Григорьевич передернул усиками, возбужденно выскочил из-за стола.

– Я в Ставрополе венчался. У меня жена оттуда. В Гражданскую брал его. Люблю этот город… А меня, сукины дети, не пустили! От же б…! Тогда еще, в сорок втором, надо было поднимать Кубань и Терек. Меня знают там. Ежели б я приехал, прогулялся по станицам, – немцы остались бы на Северном Кавказе. И у нас сейчас была бы казачья держава! Долго они телились, тюмкали. Вот и драпают отовсюду, голой ж… сверкают! А я бы всех казаков в Красной Армии к себе перетянул. Кому они поверят? Мне, герою Белого движения, брату-казаку, или жидку-комиссарчику?!

Шкуро подошел к шкафу, нахмурившись. Блеснул открытой полированной дверцей и достал бутылку шнапса. Разливая по рюмкам, громко позвал:

– Иди сюда, брат! По единой чарочке за Кубань, Дон и Терек.

Павел взял пузатенькую посудинку, чокнулся с генералом. Прием явно смахивал на легкую попойку. Выпили еще и расселись по прежним местам. Лицо Шкуро подернулось испариной, но мыслил он четко и говорил твердо, не без иронии.

– Я эту должность, начальника Резерва, сам себе придумал. Пошли с Петром Красновым в Управление СС, к Бергеру. Я и рубанул напрямик: «Тысячи казаков хотят воевать против Сталина, болтаются черт-те где. Дозвольте собрать их и сформировать Казачью Армию». А тот и клюнул, как девка на ириску! «Дивизия фон Паннвица, – отвечает, – разворачивается в корпус, согласно приказу рейхсфюрера. Она нуждается в пополнении. Ваше предложение весьма интересно!» И вскоре – бац! Присваивают генеральское звание, с правом ношения немецкого мундира! Теперь я имею возможность выдергивать из лагерей, вырывать из немецких лап казаков. Забирать с фабрик, имений бюргерских. Трудовой фронт костьми ложится, не соглашается. Некому, дескать, работать. А я на СС напираю! Их «Остраум» меня поддерживает. Да и Восточное министерство на подхвате! Так что – две мамки. Две титьки! Уже сотворили кое-что. Пополнили Паннвицу… я его Панченкой кличу… дивизию. Перебросили из Кракова два наших полицейских батальона, легиончик из Ганновера и полк фон Рентельна. Надо мотаться! Умело агитировать, – перешел «батько» на сокровенный тон. – Мне с казаком побалакать – и меду не надо! Тай писню заспываты… – и вдруг, вполголоса затянул: – А ко-озак чуе-е, серденько мрэ-э… Ах, дьявол! Забирает как… Ну, да ладно. Какие вопросы?

– В какой мере можно привлекать неказаков? Вообще, стоит ли?

– Да. У Мино мы совещались с генералами-эмигрантами. Даже спорили! И решили не брезговать, корешовать со всеми, кто против большевиков. Даже с Власовым.

– У Краснова на этот счет иное мнение.

– А то как же! Гонор. Атаманство… Чушь собачья! Кто командует нами? Батько Гиммлер! Скажет: сливайтесь воедино. И никуда не денемся. Я фортелей Краснова – ого-го! – сколько перевидел. А сделает так, как немцы прикажут… Ну, будь здрав. Поступишь в распоряжение начальника штаба. Поглядим, на что ты гож.

Павел далеко не восторженным вышел от Шкуро. Разговор с ним вкратце передал Лучникову. Тот оживился, доверительно приглушил голос:

– С «батькой» не соскучишься! Сам как ртуть и нас тормошит, где надо и не надо. Но… Яркая личность! Покуролесил в Гражданскую войну на Северном Кавказе. Да и махновцев изрядно потрепал! Недавно он вспоминал, как в те годы встретил калмыцкий полк, ограбивший парфюмерный склад. Представь, они облили лошадей французскими духами. А вместо водки выглушили одеколон!

– Тогда и не такое бывало… А не хвастался Шкуро, как его корпус по домам с награбленным разбежался? Нахапали терцы и кубанцы, сколько могли увезти, – и бросили фронт! А добровольцы из пленных красноармейцев тут же обратно переметнулись. Да ты об этом и сам знаешь… Как бы эта история не повторилась! Наберем неказаков, всякой шантрапы, они при первой стычке в нас с тобой стрелять начнут!

– Не исключено. В душу чужую не залезешь, – ухмыльнулся Василь в седеющие усы. – Ну, оформляйся, и пойдем в этапный лагерь.

К удивлению Павла, этот пересыльный казачий лагерь оказался в десяти минутах ходьбы, на Кантштрассе. Размещен он был в трехэтажном здании бывшего «Танцевального дворца» киностудии УФА. Комендант лагеря есаул Паначевный провел по двум отведенным для казаков этажам. Подробно рассказал о потоке резервистов, среди которых преобладали подсоветские. Среди них отмечались даже офицеры, получившие высокие сталинские награды. Павел переговорил с некоторыми из них, пытаясь выяснить причины, побудившие податься в Запасной полк. В ответах сквозило одно: желание подальше вырваться из Германии, из военного пекла.

В комнатах, по-казарменному уставленных кроватями, была идеальная чистота. Наряду с разновозрастными казаками в этапном лагере находилось несколько казачек с детьми. Паначевный объяснил, что всех строевиков, через Запасной полк, направляют к фон Паннвицу, а семейных и негодных к службе – в Италию, в Казачий Стан. По всему, комендант лагеря радел о своих подопечных и на вопрос о том, как их кормят, ответил с недовольством: «Весьма скромно. Нередко – одним сухим пайком». Командный состав лагеря преимущественно составляли кубанцы. Что ж, «батько» Шкуро и тут не изменил своим пристрастиям.

Павел Тихонович принял приглашение Василя отметить поступление на службу дружеской пирушкой. Они зашли на квартиру к Лучникову, прихватили с собой Татьяну и поспешили к ближайшему ресторанчику «Винер Гринциг». По плотному полотну зонта постукивали капли. Сильный балтийский ветер задувал, осыпал ими щеки. И Павел, следуя за супругами, с грустью думал, что лишь низкая дождевая облачность и приближающийся ураган помешали противнику снова нанести авиаудар по столице. «Бабушкино лето» (так именовалось здесь русское «бабье лето») оборвалось в одночасье. Холодная сырость заставляла ежиться, вид вечерних улиц стал неприютен. Красными ранами пятнали тротуар листья кленов. Обостренней ощущалось одиночество. Это, главным образом, и побудило Павла «посидеть» с Лучниковыми.

Зал ресторана был тесен, очень напоминал австрийскую таверну. Не случайно и назван он в честь венского предместья! За тяжелыми дубовыми столами высились дощатые стулья, потолки и стены украшали искусственные виноградные гроздья. Кельнер, извинившись, проверил у посетителей продуктовые карточки и лишь затем принял заказ. Павел остановил выбор на «вюрстхен», длинных сосисках с капустным гарниром, шнапсе. То же попросил и Василий. А Татьяна захотела бокал светлого «Кромбахер» и сухарики. Выпили за встречу и начало совместной службы.

– Как грустно все случившееся с нами. Раньше заказывали «свиную ногу», айсбайн, а теперь довольствуемся малым, – произнесла Татьяна, отхлебнув пива. – Надежды на возвращение в Россию рухнули.

– Вот такие монологи я слышу каждый вечер, – с наигранным страданием проговорил Василий, наклоняясь к Павлу. – Женская логика неопровержима и… малоумна!

– Не рисуйся! – жестко бросила жена.

– Какая, к черту, рисовка! – обозлился Василий, наполняя рюмки шнапсом. – Тебе мерещится апокалипсис. Да, положение хуже некуда. Но мы ищем выход! Сегодня я узнал… Вам, мне близким людям, сообщу. Гиммлер принял Власова. И пообещал помочь с формированием двух дивизий РОА, усилить их авиацией и танками. Послезавтра, 14 ноября, в Праге намечен учредительный съезд Комитета Освобождения. Будет принята своеобразная Власовская библия. Шкуро считает, что скоро и казачьи полки перейдут в подчинение Власова.

– Я никогда не пойду на службу к красному генералу-перебежчику. Подчиняться бывшему большевику? – с пренебрежением спросил Павел.

– Позволь возразить! – Лучников, доставая портсигар, любовно покосился на свой погон с двумя голубыми просветами на серебряном поле и тремя крупными звездами. – Мы дослужились до штаб-офицерского чина. Оба войсковые старшины! И полное право имеем мыслить вслух и принимать любые решения самостоятельно. Конечно, и меня не прельщает РОА. Мужичье! Однако, согласись, у нас – общий враг. Власов пользуется среди красноармейцев популярностью. При открытом столкновении с РОА сталинские дивизии, благодаря нашей пропаганде, поддержат Власова и перебьют комиссаров! Война может принять обратный ход!

– А мне кажется – это бесплодные мечтания. Германия во вражеском кольце! И мы, эмигранты, становимся заложниками, – вздохнула Татьяна.

– Да, надежда невелика. Но она пока оправданна, – убежденно проговорил Лучников.

– Пустая затея. Поздно немцы прозрели! – Павел бросил на стол кулак. – Слыхал, что отвечали сегодня бывшие красноармейцы? Хоть один из них захотел служить у Власова? Больше скажу. Прошлой весной, в Дабендорфе, мне рассказали, как десять курсантов школы РОА предпочли вербовочной работе возвращение в концлагерь. Вот где коммунистическая закалка! Это – тогда, когда фронт шел по Курской дуге. А теперь Советы уже на Висле! До Берлина рукой подать. Зачем же красноармейцу к нам перебегать? Ему и с политруком хорошо.

– А я абсолютно уверен, что война затянется. Русский народ и казаки способны на бунт!

Василий умолк, привлеченный, как и другие посетители, спором у входной двери. Плечистый бородач, в потрепанном пальто и обвисшей шляпе, с которой капало, все-таки упросил долговязого швейцара пропустить к стойке. Наблюдая за тем, как он, повернувшись вполоборота, расплачивается за стакан вина, Татьяна с изумлением прошептала:

– Это же ваш приятель! Помните, вы приходили к нам и спорили тогда о Корнилове?

Муж прищурился, насмешливо вскрикнул:

– Деникинец! Как же… Помню. Он нас с Павлом разубеждал воевать. И вот, пожалуйста… Каков голубчик! Глядеть стыдно…

Неприязненное чувство осталось от последней встречи с ротмистром и у Павла. Однако он встал и подошел к стойке. Владимир, изрядно вымокший, тянул рейнвейн. Не сразу он обратил взор на давнего знакомца. И, узнав, как будто ничуть не удивился.

– Казакуете?

– В каком смысле? Служим, как видишь.

– Да, разумеется… У вас абсо-олют-но свой алтарь, казачий. Да проку мало!

– Знаешь, почему я подошел к тебе? – с трудом сдерживая себя, спросил Павел. – Потому, что тот спор, помнишь, хочу довершить.

– Что так? Аль задело? – пьяненько ухмыльнулся Силаев.

– Ты и тогда, и теперь кочевряжишься. Дескать, всех умней… Трус ты и бездельник! Понял? – Павел задохнулся, хрипло вымолвил. – Еще сказать? Так знай! Я с детства привык по дороге ездить, куда бы ни виляла и кто бы ни загораживал. А ты – по обочинам! Повоевал когда-то и – в сторонку. Шатаешься, винцо пьешь… А я и другие былое помним. И у меня, ты верно сказал, свой – казачий алтарь! Умру с ним, а не отдам!

– И умирай, помяну… – с прежним самообладанием, вздохнув, пообещал бродяга. – Вероятно, ты прав. Разленился я. Доля такая. Числюсь в пожарной команде… А вы чего добились? Единственного. Возможности убивать! Убивать всех, кто против Гитлера. Русских, сербов, французов… В крови у вас руки, Шаганов. Потому и прячетесь за высокими фразами… Так что, братец, поехал ты дорогой, да не той. Прощай!

Проходя мимо столика, за которым сидели Лучниковы, он кивнул, но даже не приостановился. Василий, высокомерно проводивший «деникинца» взглядом, спросил у Павла, когда тот вернулся:

– Опять спорили? Идейные разногласия?

– Чуть не ударил его… – признался Павел, вытирая платком со лба густой засев пота. – Наливай! Я еще закажу…

Домой, в однокомнатную квартиру, снимаемую у фрау Энгель, болтушки позднего бальзаковского возраста, Павел вернулся ночью. Сбросив шинель, фуражку, тоскливо оглядел комнату, стены в бледных сиреневых обоях, старую мебель. Нестерпимое одиночество заставило открыть чемоданишко, достать увеличенную фотографию Марьяны. Он долго всматривался в черты любимого лица, представлял, как оно менялось, светлело в улыбке. Хмель тяжелил голову, разбирал все сильней. Павел поставил фотографию на полку книжного шкафа. Теперь, наоборот, он ощущал на себе ее неотступный взгляд. Издали любимая походила на актрису Бригитту Хельм, – чуть удлиненным лицом и разрезом больших темных глаз. Он не встречал женщины прелестней…

– Что же с тобой? Где снова потерялась? – с печальной улыбкой, сквозь негаданные пьяные слезы, спросил Павел. – Опять линия фронта отрезала. В Париже американцы…

Не получив ни одного письма от любимой в госпитале, Павел через знакомых пытался выяснить, что с ней, разыскивал вплоть до конца августа, до оккупации Парижа «союзниками». Тоска и тревога за Марьяну не оставляли его ни на час. Он изводил себя предположениями. И не мог смириться с безвестностью. Иногда обдумывал даже, как перебраться во Францию, чтобы продолжить поиски.

– Плохо без тебя… Не думал, что так вот бывает, – бормотал он, глядя на фотографию, как будто въяве ощущая присутствие любимой рядом. Разговаривал, исповедовался, пока не сломило тяжкое забытье…

5

Вопреки различным планам расселения казаков-беженцев, – донцов близ южно-германских свекловичных плантаций, терцев при фабрике аэропланов в Ингерау, кубанцев в районе Братиславы, – их общим пристанищем стала альпийская область на северо-востоке Италии. Оттеснив с боями партизан, казачьи полки и гражданский люд обосновались в городках и близлежащих селениях. Внешне в этих местах, если бы не бомбардировки англичан и вылазки «бадольевцев»[38], жизнь влеклась размеренно и привычно. Итальянцы убирали кукурузу и виноград, торговали сыром, мясом, отменным сливочным маслом и вином, работали на заводах и фабричках, сдержанно воспринимая нашествие чужой забубенной орды. Вначале пристально присматривались друг к другу. Бывало, вспыхивали стычки. Атаманы и командиры сотен наводили порядок. Между тем сюда, в Казачий Стан, поселенцев с каждым днем прибывало: и эмигранты, и одинокие бродяги-сродники, и приезжающие «на провед» из дивизии Паннвица, воюющей по соседству, за боснийской границей.

Походный атаман Доманов задружил с обергруппенфюрером СС Глобочником, командующим войсками вермахта в районе Адриатики. И полновластно воцарился в Стане! Любой офицер, высказывающий собственное мнение, вызывал у Тимофея Ивановича неприязнь. Зачем лишние проблемы, головоломки? Ведь надо согласиться, ему «грамотешки не хватало», не доводилось командовать такой тучей народу! Вдобавок ко всему недоверчив был до подозрительности, самонадеян – до крайности. Частенько русскую историю в разговорах вспоминал, Ивана Грозного…

Вот и отстранил от должности начальника штаба, опытнейшего полковника Кравченко, коль скоро он осмелился в отчете ГУКВ критиковать Доманова за сумбур в принятии решений. На его место назначил Стаханова, особо проявившего себя в организации встречи атамана Краснова, но отнюдь не в ратном деле. Коломутил казаков слушок, что новый начштаба не уральский казак, как представлялся, а бывший сотрудник НКВД на Ставрополье. И в этой молве могла быть доля правды, поскольку и Доманов-то завхозничал в Пятигорске! Немаловажен доподлинный факт: в есаулы Стаханова произвел еще атаман Павлов, незадолго до гибели. А спустя всего две недели именно Доманов дружески присвоил следующее звание – войсковой старшина. Небывальщина? Нет, похоже, чья-то твердая воля. Она просматривалась и в том, что не отреагировал Походный атаман на обращение казаков Грушевской станицы, узнавших в редакторе становой газеты Болдыреве… большевистского председателя комбеда! Как поднять на редактора руку, если в каждом номере Доманову пели «аллилуйю», восхваляя с беспримерным бесстыдством и рвением? Темные, неведомые личности крутились возле «батьки». Среди них не раз узнавали «советчиков». Но все петиции правдолюбцев пропадали бесследно…

Плоды каштана маленькими смугло-зелеными ежиками раскатились по мостовой, стиснутой домами. Двухэтажные, серокаменные, они сплошь тянулись по обе стороны улицы. Неприглядный, суровый вид придавали этим строениям глухие стены. Большинство итальянцев жило нелюдимо. И далеко не всегда были открыты ставни на окнах вторых этажей. Зато отливала на солнце красная черепица крыш, башенок католического собора. Шпиль на его макушке был виден не только с площади у городской ратуши, но и с окраины Алессо, где в здании школы портных приютились Шагановы, Звонаревы и другие донские беженцы. Городок этот покоился на дне долины, рассекаемой быстроводной Истрией. Река огибала западную окраину и сваливала к югу, ныряя под мостом, соединяющим шоссе Джемона – Толмеццо, а затем растекалась, охватывая восточный край болотистым рукавом.

Никак не мог привыкнуть Тихон Маркяныч к голым камням и белесой пыли городских улиц. Нудился, горевал. За три недели пребывания здесь выучил, однако, несколько местных слов и выражений. И наладился посещать бойкий итальянский базарчик. Смело вступал в торг с горцами-скотоводами. По этой причине и вышел непредвиденный казус. Заприметил было Тихон Маркяныч обрезную телятинку. И вступил с ее хозяином, сухощавым, носатым кудряшом в беседу.

– Ло прэндо! – твердил старый казак, как научила соседка по жилью, бывшая ростовская учителъница. – Уно марка![39]

– Но! Но уно, си – куатро! – мотал головой, не соглашался торговец, загибая и показывая четыре пальца.

– А я тобе гутарю: за одну марку! Уступи, чернявый! Как энто по-вашенски… Су! Дай![40] Оно точно так и у нас: давай! Не жадуй, дядька!

Тихон Маркяныч протянул чернокудрому руку для пожатия. Но ее на лету, по-собачъи, перехватил стоящий сбоку большеголовый мул и больно прикусил! Хозяин треснул его кулаком, отогнал. А старый казак, слыша сочувствующий смех итальянцев, рассвирепел:

– Ах вы, мандолисты чертовы! Ишо надсмехаетесь?! Человеку погано, а им хаханьки. Комедь тута устроили!

Он отвернул рукав рубашки и показал, с сердитым лицом, три кровоточащих отметины. Доброглазая девушка, что-то протараторив, повела старика за собой. Строголикая фельдшерица отнеслась к чужеземцу довольно небрежно, лишь помазала укусы зеленкой. Вернувшись домой, Тихон Маркяныч объяснил снохе и соседям:

– Об каменюку спотыкнулся, упал. Не земля кругом, а кальер! Именья – одни каменья. Заперли нас черти сюды, не сами явились. Слышка была, поселили кубанчур на плодущие угодья. Аль мы хужей? Чем нам займаться? На балалайках трындыкать?

Денька через два Звонарева разыскал троюродный брат Илья, урядник 2-го Донского полка, с кем прошлой весной на Украине хоронили деда Дроздика. Тихон Маркяныч также обрадовался добру молодцу, явившемуся с корзиной крупного темно-лилового винограда.

– Поедем со мной! Я приглашаю, – стал соблазнять Илюшка, одетый в новехонький мундир, окуривая земляков крепким винным духом. – Сколько тут до Торченто, где наша сотня? Полдня езды. Кобыла и телега у вас есть. Нарежете винограда и себе, и на продажу…

Поездка в неизведанную сторону, где гнездились партизаны, пугала Василия Петровича. Но раздухарившийся родич так убеждал, клялся, что «уничтожили всех партизан в округе», что ключевцы прельстились даровой поживой. В довершение всего Илья заговорщицки поведал:

– И дельце одно нагорело! Помочь надо… Выручите – хорошо заплачу.

Вечером, посоветовавшись, бабы дружно встали поперек!

– На кой ляд нам виноград ихний? – убеждала Полина Васильевна, когда после ужина сумерничали на галерее дома. – Раз-другой поисть. Полежит, заплесневеет – и выкинь. Можно и обойтиться!

– Ишо от нападения бандитов страх не прошел, а они удумали! Как грачи взбулгачились, – ворчала Настасья, косясь на затаенно улыбающегося супруга. – Аль позабыли, что неделю назад случилось? Как цельную ночь стреляли, отбивались? Никуда ты, Васька, не поедешь! А не то и нас берите!

– Вы зазря, бабоньки, не кипятитесь, – благодушно успокаивал Звонарев. – Аль мы себе – враги? Под охраной кто ж нас тронет? При тачанке пулеметной поедем. Места, как балакал Илюшка, давно чистые. Да и кордоны там казачьи!

– А тута иде робить? Бардажать?[41] – поддержал Тихон Маркяныч.

Но казачки настаивали на своем. И Василий Петрович, прикинув в уме, что на выданное денежное пособие можно сносно прожить, – заколебался, молвил, что утро вечера мудренее. Однако тайком задал Гнедой гарец дробленой кукурузы, готовя к возможной дороге.

Илья заскочил ранним утром, и при виде автомата, болтающегося на широкой его груди, пароконной тачанки с пулеметом и пятью разбойными донцами, Василий Петрович воспрял духом и разбудил соседа: собирайся в путь!

6

Тачанка погромыхивала впереди, а за ней правили ключевцы в сопровождении верхоконного Ильи. Его буланая неровно ступала на истертое копыто, и урядник, осаживая ездового «боевой единицы», кричал время от времени, чтобы тот не отрывался. А землякам объяснял:

– Вот эта тачанка с казаками и есть наше пластунское отделение. Я – командир. А еще при мне – две пары стрелков, пулеметчик и его помощник, восьмым – ездовой.

– Пулеметчика ишо приказным кличут, как в былые времена, – поучающе заметил Тихон Маркяныч и не без хвастовства добавил. – Я энту науку в боях превзошел! С Домановым их примал. Правда, командир из него как из назема пулька! Жар чужими руками гребет… А постиг я так: три отделенья – энта взвод. Три взвода – сотня. Правильно гутарю? А три сотни – батальон…

Навстречу, грохоча, двигались три немецких танкетки. Каски на солдатах были под толстым слоем пыли, ее разводы красили и грязно-зеленую броню машин. Давящие взгляды эсэсовцев скрестились на казаках. Вероятно, туго приходилось на фронте.

– Братки наши поехали… – ядовито бросил Илья и поинтересовался: – Как же на вас партизаны напали?

– Как напали? Ночью, – отозвался Василий Петрович, накидывая кнутом по крупу кобылы. – Но! Чего заснула, шельма! Да… Было дело. Самолично Доманов приказал уйти частям в горы, на облавы. А наш Алессо, мы его в «Новочеркасск» перекрестили, без защиты. Видно, лазутчики донесли бандитам. Те впотьмах подкрались и ударили с трех сторон! Хорошо, казаки в секрете услыхали шум камней. Пальбу подняли. Оказался в городке атаман Ротов и поднял трубачей, певчих из казачьего хора и нас, стариков.

– Ну, и вояки! Видать, в трубы задудели, благим матом закричали, – отпугнули партизан! – с усмешкой пощунял Илья и поправил на груди «шмайсер».

– Не скалься, чумовой! – оборвал Тихон Маркяныч. – Не шутейно, а взаправди убить вознамерились! Кабы не взяли мы круговую оборону, всех бы исказнили. И минами нас били, и оружием секли!

Шоссе поднималось в горы. С двух сторон придвинулись лесистые склоны в разноцветном осеннем убранстве. Ярусами вставали уже утратившие яркость лиственницы. Впереди треугольником синело небо в редких барашках. Казаки на тачанке загалдели. Вскоре ездовой, обернувшись, зычно выкрикнул:

– Господин урядник! Стомились, едучи. Дозвольте спеть?

– А есть кому? – с напускной строгостью узнал Илья.

– Так точно! Лошадей не перепужаем…

Величественно громоздились вдали Альпы. Их оснеженные вершины, грани скал, черные тени лощин, глубина ущелий – завораживали, будили в сердцах волнение: сколь мал и недолговечен человек, раб божий…

Над озером чаечка вьется,

Ей негде, бедняжечке, сесть, —

ясно, с мягкой грустью запел чистейший тенор, разливаясь над пустынной дорогой, – и всем, кто слышал этот голос, безоговорочно стало понятно, насколько он красив и неудержим. И в едином порыве служивые подхватили:

Слетай ты на Дон – край далекий,

Снеси им печальную весть.

Стоим мы в горах альпенийских,

Кругом в окруженьи врагов…

Тихон Маркяныч, прикорнувший было на тулупе, отпихнул ногой корзину и привстал, высматривая златоуста. Но его закрывали щит пулемета и головы казаков, и до самого Торченто старик терялся в догадке: кто же так щемяще брал за душу своим пением, кто в глухом ущелье до слез напомнил о родине, святом, кровном его крае? А когда доехали до окраины городской, где стояла сотня, выяснилось, – пел невысокий губатый казачок, с веселым роем конопушек на простодушном лице.

Урядник, наказав ждать, исчез. Напоили Гнедую, пополудновали. От нечего делать покостерили Доманова за его приказ о чинопроизводстве, всех станичных атаманов уравнявший в одном подофицерском звании – подхорунжего. Теперь любой юнец, с погонами офицера, мог приказывать почтенному атаману. Понизил Доманов в званиях всех, кто не имел военного образования. Был, например, Илья боевым офицером, хорунжим, стал – урядником.

– Безобразие творится, – качал головой Звонарев. – Зажимает нас Походный атаман. Заводит свою «советскую» власть! Чтоб только ему поклонялись, как Сталину…

– Иде ж урядник? – сердито бубнил Тихон Маркяныч. – Насулил! С нами обещался поехать. И загинул! Стемнеет, – куды ж мы зараз?

– У него краля завелась. Итальяночка. Перемаемся как-нибудь. Заночуем. А с утречка и рванем! На плантации виноградные заступим. Нехай кобыла отдыхает, по камням подковы стесала.

Илья, беспокойно озираясь, пришел с юрким тонкоусым итальянцем. И объяснил, наконец, в какой помощи нуждался: отбракованного коня нужно было перегнать на другой край Торченто, к фабрике колбасной. Урядника многие в городке знали, и могли возникнуть неприятности, если дойдет до командира сотни. А чужими казаками вряд ли кто заинтересуется…

Вскоре тот самый «златоуст», что был на тачанке, пригнал хромую соловую кобылу. Ее привязали к задку ключевской подводы. Малъчишка-велосипедист завернул вперед и поманил за собой взмахом руки. Проехали городок. У фабрички тонкоусый итальянец, возникший точно из-под земли, отвязал клячу, проданную на убой, и увел. А Василий Петрович, как велел его родич, погнал Гнедую к окраине, где находилась казачья казарма. Илья дал каждому по столировой купюре и запрыгнул на телегу.

– Правь, Василь, прямо! Обмоем продажу.

Уселись в пиццерии за большим столом, под сенью платана. Молоденькая официантка улыбнулась уряднику, как знакомому, принесла сыру, пышки с овощной начинкой и двухлитровую бутылку красного вина. Ее опорожнили по-скорому. Вторую выпили, много болтая. На третьей Илюшка вспомнил, зачем пожаловали земляки! Он чуть ли не силой поднял их и, расплатившись, повел к подводе. Хмельной Василий Петрович упирался, требовал показать автомат. Илья выхватил из кобуры кольт, навскидку пальнул в поднимающуюся со дна горной долины полную луну.

За полчаса езды погода переломалась. Сумерки смешались с холодным сырым туманом. Все крепче задувало. Дорога потерялась во мраке. Лишь видно было, как треплется грива лошади. На косогоре она замедлила бег. Сидевший на опрокинутой вверх дном корзине, Тихон Маркяныч протрезвленно осадил:

– Стой! Куды мы? В самые Альпы? Иде ж твои виноградники?

– Не ори, дед! Я тут все знаю… Скоро спуск. Уже близко! – косноязычно заверил Илья, стуча зубами. – А холод-дина, растудыть его налево…

И вскоре они уже по очереди присасывались к фляжке со спиртом, раздобытым ухарем на авиазаводе. Тихон Маркяныч снова затомашился:

– Стой, гутарю! Поворачивай, Илья! Ктой-то по ночам виноград стрижет? Как мы его узрим?

– А луна? – упрямился урядник и частил кнутиком. – Щас туманец, морось, а через минуту – ясно… При луне нарежем винограда, сколь душа пожелает. Не бойсь! Э-эх, донцы! Донцы-молодцы…

Действительно, дорога круто устремилась вниз. Лошадь разбежалась. Жуткая тряска длилась минуту-другую. Гнедая, храпя, вдруг остановилась. Илья вытянул ее кнутом, но бедняга лишь шарахнулась, стукнув задней ногой по дышлу. Василий Петрович, обидевшись за лошадь, вырвал кнут у возницы, слез на землю. Огребаясь руками, как пловец, Звонарев обошел вокруг телеги, ощупывая стволы деревьев и кусты, полукольцом заступившие дорогу.

– Лабец! Завез в преисподнюю, баламут! – заключил он гневно.

Втроем подавали телегу вспять, – хозяин понукал лошадь, заставляя отступать, а Илья и ослабевший Тихон Маркяныч тащили за колеса. Крики, яростная брань, возня всполошили стайку сов, метнувшуюся над поляной. Порывистый шелест крыльев испугал Гнедую, она протяжно заржала. Василь дернул за уздечку, прошептал:

– Я те-е заржу, халява!

И в ту же секунду два скрещенных фонарных луча близко высветили казаков, застывших, точно на фотографии, в различных позах. Грозно прогремело:

– Fermo! Le mani in alto![42]

Тихон Маркяныч потерял дар речи и способность соображать. Он только молча фиксировал взглядом происходящее вокруг. Из кромешной темени высыпала шайка разбойников, – бородатых, устрашающе развязных, в пилотках и в комбинезонах. Почти у всех были автоматы, фонарики, на армейских поясах – ножи и подсумники. К старику приблизилось трое. Кудрявый длиннорукий вьюн стал обыскивать, а товарищи ему присвечивали.

– Ci sono una Arma?[43] – спросил итальянец, тряхнув старого казака за плечо.

– Какая мы – армия… – жалобно возразил Тихон Маркяныч, поняв его слова по-своему. – Бродяги, сироты…

В то же время краем глаза он замечал, как обшаривали хуторянина и урядника. Илья, застывший с растопыренными руками, внезапно ударил сапогом в грудь присевшего бородача, кулаками бросил на землю второго и пропал в лесной тьме! Вдогон ему ахнули автоматы, – вскипающий пулевой треск не умолкал минуту! Иссеченные веточки, щепки далеко отлетали от деревьев и кустов. За Илюшкой бросились в погоню. А Василя, дрожащего, как в лихорадке, и старика поставили рядом у телеги. Вокруг нее деловито сновали душегубцы, переговариваясь и о чем-то споря. Тихон Маркяныч растерянно наблюдал за ними, гадая, – расстреляют или повесят? Когда же увидел спешащего к ним коротышку с топором, обмер: неужто зарубят?

Топор, как оказалось, понадобился, чтобы свалить три клена. В прореху дровосек под уздцы легко вывел Гнедую на потерянную дорогу. Минута – и подвода вдали стихла.

– От влипли, так влипли… Лабец, Маркяныч… – цокотел зубами Звонарев. – Прощайся с жизнью! Эх, позарились… Уговаривал, гад. И сам загиб, и нас подвел…

Туман, гонимый холодом, к полуночи поднялся. Стало лунно. И пленники, привязанные к гладкостволому ясеню, озябли. Партизаны грелись неподалеку у костра, на поляне. Гвалтовали, смеялись. Оттуда доносил ветерок чудесный аромат британской тушенки. Тихон Маркяныч о многом передумал в эти последние, как показалось, в жизни минуты. Он шевелил, дергал рукой, пока узел веревки не ослаб. Тлела в душе надежда: незаметно скрыться в лесу. Но едва лишь ворохнулся, как охранник вскочил с земли, что-то крикнул. У костра отозвались. С фонариком пришел важный молчаливый мужчина. Он осветил лица казаков и с досады присвистнул. Подумал немного. И, указав на Тихона Маркяныча, вполне спокойно молвил:

– Uno vecchio. Rilasciare![44]

Тот, кто охранял пленных, снял с них веревки, и, подталкивая дулом автомата, повел по уклонистой дороге.

«Значится, хана… Не иначе в распыл… И бечь некуды… – сокрушался Тихон Маркяныч. – Полинку жалко! Не послухал ее… Одна теперича останется…»

Звонарев, ожидая в любую секунду выстрел, ковылял на полусогнутых, А Тихон Маркяныч, наоборот, вытянулся как на параде, шагал, шепча молитвы. Они вспоминались сами собой, накаляя душу… Время тянулось, и как-то незаметно стихли шаги конвоира. Опамятовавшись, Тихон Маркяныч выдохнул:

– Оглянись, ты зрячий, Васька. Иде он, стражник?

Среди гор, черных, как тушь, дорога, осиянная луной, просматривалась далеко. Василий Петрович оглянулся еще раз, смелей, и, очумев от радости, рванул вперед! Тихон Маркяныч поспешил за ним, но закололо сердце. И он, сбавив ход, еле телепал на подъемчик, не добром поминая хуторянина, бросившего его…

Однако Василь ожидал, унимая одышку, на валуне у обочины. Только что пережитое, – потеря повозки, захват и освобождение (партизаны не брали казаков в плен, расстреливали), – весь этот ночной кошмар лишил его мужества. Казак вдруг запричитал с той тоской, с какой хоронят родных. Тихон Маркяныч выругал его, пристыдил за слабодушие. Старику до муки хотелось курить. Но в карманах, выпотрошенных при обыске, лишь гулял ветерок.

– Ажник чудно, что не шлепнули, – вполголоса рассуждал Тихон Маркяныч. – Никак вожак отпустил. Господь от смерти отвел!

Коротали холодную ночь в затишке лиственниц, прижавшись спинами. Меж игольчатых ветвей, вдали, в голубоватом озарении, виднелась долина. А над остроконечными вершинами деревьев роились незнакомые созвездия, особенно яркие на грифельном горном небе. Тихон Маркяныч, вздыхая и дрожа, взирал на них, пока не задремал. А Василь возбужденно рассказывал и рассказывал о своих переживаниях, не слыша посапываний умолкнувшего старика…

Виноградные клетки, к изумлению ключевцев, были рядом. Поздним утром они подошли к сторожу-итальянцу, жестами показали, что голодны. Бородач, вроде партизана, разрешил поживиться. Крупные темно-синие виноградины лопались во рту, были на редкость сладки. Рвали и насыщались до тяжести в животах, точно про запас…

На великую радость увидели казачий разъезд. Поведали о нападении и о судьбе урядника. Породистый, черночубый хорунжий, в заломленной набок фуражке, круто поворачивая своего мослаковатого жеребца, распалился:

– Мы тута службу несем! Партизан гоняем, а вы, как саранча, на винограде пасетесь… Так вам, бродягам, и надо! А ну, уматывайте к едрене-фене! Позорники! Побираться явились… Вас бы арестовать и плетьми до казармы гнать! Жадюги! Мы в боях гибнем, а они на ж… приключения шукают. Убирайтесь восвояси! Живо! Кому я гутарю?!

Ошеломленные дурью командира разъезда, Тихон Маркяныч и Василь понуро зашагали к окраине Торченто. Перестук подков вскоре растаял за спиной. Солнечный ветер схватывал пыль на дороге. Тонко пахло виноградной медвянью. Тихон Маркяныч вдруг, запоздало, разгневавшись, сорвал с головы фуражку и хлопнул оземь.

– Сукин сын! Бусорь! Мы к нему с бедой, а он нас матюками… Рази ж это – казак? Брат наш? Сродник?

7

Запись в дневнике Клауса фон Хорста.

«28 декабря 1944 г. Цветль.

Нахожусь в Австрии со второго дня Рождества. Мне поручено проинспектировать лагерь РОА, в котором также батальон Некрасова из Запасного казачьего полка. Посетил офицерские и унтер-офицерские школы, готовящие пополнение для будущего корпуса фон Паннвица. Некрасов произвел впечатление деятельного командира и обратился ко мне с проблемами. Во-первых, двойные звания (немецкие и казачьи) создают неразбериху, вредят дисциплине. Например, один и тот же человек может одновременно быть казачьим полковником и немецким майором. Это – на совести штаба ГУКВ. Есть факты притеснения казаков немецкими унтер-офицерами. Начальник лагеря майор Бауэр пообещал их устранить. Он – русскоговорящий, и положение, несомненно, изменится к лучшему. Жаловался Некрасов на скудное питание: утром и вечером – кофе с легкой закуской, на обед – лишь суп в ограниченном количестве, а горячий полноценный ужин всего четыре раза в неделю. В остальные дни – сухой паек. Впрочем, и казаки порой привередничают! Недавно наш повар заставил помощника-казака заправить фасолевую похлебку по-немецки мукой, но казаки отказались от пищи, якобы из-за неприятного вкуса. У туземцев свои привычки.

Гиммлер и генерал Кестринг возлагают большие надежды на будущий корпус Паннвица, постепенно вырастающий из дивизии, и домановские казачьи полки, которые в дальнейшем могут составить второй корпус! Они бы, несомненно, стали ядром мощной армии Власова, создание которой провозгласил учредительный съезд КОНР[45] в Праге. Первая дивизия РОА уже формируется в Мюнзингене.

Вермахт переживает моральный подъем, вызванный победоносным наступлением в Арденнах. Наши танки вклинились между американскими узлами обороны и повели за собой армии, поддерживаемые с воздуха. Фронт прорван на глубину 50–70 километров! Герои Фюрера уже у Мааса. Несомненно, следующая цель – Антверпен, база снабжения англо-американцев. И если укрепится Западный фронт, появится шанс успешно действовать и против Советов.

Ключом Восточного фронта в данный момент стала Венгрия. Русские окружили Будапешт. В огненном кольце сражаются 11 героических дивизий! В ближайшие дни, думаю, эта группировка генерала Пфеффер-Вильденбруха будет деблокирована танковым ударом извне.

17 января 1945 г. Цоссен. Штаб сухопутных войск.

Сегодня я представлял командование Добровольческих сил “ОСТ” на совещании у Гудериана.

Русские начали наступление в Польше намного раньше, чем прогнозировал абвер. Неприятель нанес удар с рубежа Вислы. Ему удалось прорвать нашу оборону по фронту до 250 километров и углубиться до 100 километров. Пала Варшава. Парадокс! Оттягивая силы вермахта с Запада, Сталин бросает на бойню своих солдат, чтобы спасти от разгрома недавних врагов, ярых антисоветчиков, среди которых первую скрипку играл Черчилль!

Столь же первоочередной задачей остается операция по освобождению будапештского гарнизона. На этом не раз акцентировал внимание Фюрер. Венгерский и Венский нефтяные районы – последние источники горючего для немецких танков и самолетов. Нехватка топлива сорвала наступление на Антверпен. Крайняя недостача бензина и в авиации.

2 января 4-й танковый корпус СС, в составе пяти дивизий, атаковал русских из района Комарно, навстречу ему – с окраины Буды – пробивались сквозь заслон врага 13-я танковая дивизия, 8-я кавалерийская и мотодивизия. Лишь благодаря привлечению резервов и чудовищным потерям, сталинцам удалось удержать свои позиции.

Второй контрудар по Будапешту немецкие танки нанесли 7 января, он был еще мощней! Целую неделю наши дивизии сражались беспрерывно и отважно. Однако, по штабным данным, плотность русской артиллерии на одном километре фронта составляла от 30 до 50 орудий! Пожалуй, такого скопления пушек еще не случалось в ходе всей войны. Надежды на поддержку люфтваффе не оправдались.

Генерал-полковник Гудериан, обращаясь ко мне, заметил, что оперативная обстановка у Балатона может потребовать привлечение сил группы армий “Ф”. В частности, танковых и кавалерийских соединений с целью выхода во фланг наступающим Советам. Не исключено скорое использование дивизии фон Паннвица.

Негаданно встретился и долго беседовал с генералом Штаффом, с кем воевал еще два года назад, на Кавказе. Он был зван на рождественский ужин в берлинскую рейхсканцелярию, куда перенесена Ставка Гитлера. Фюрер нездоров. Главнокомандующим фактически стал Гиммлер. Они оба отвергли доводы Гудериана о близком наступлении русских в Польше и – поплатились. Гиммлер, рейхсфюрер СС, совмещает должности министра внутренних дел, начальника полиции, командует Армией резерва и группой войск “Верхний Рейн”. Такая перегруженность едва ли целесообразна.

Гражданское управление страной негласно взял на себя Геббельс. Они между собой дружны и направляют действия Фюрера в нужное для себя русло. Их поддерживает Йодль. Я преклоняюсь перед его оперативным талантом. Но и он совершил непростительную ошибку, направив освободившиеся в Норвегии войска на Запад, а не в Польшу. Йодль боялся в Арденнах потерять инициативу. А в итоге там нас остановили. И в Силезии некому отражать атаки Советов!

Я отнюдь не сентиментален. Однако, оставшись сегодня в одиночестве, в номере офицерской гостиницы, долго молился Деве Марии. Ее заступничество и помощь так необходимы всем нам. Если герои-танкисты пробьются к двухсоттысячному гарнизону Будапешта, что позволит развернуть фронт, – многое может измениться в нашу пользу».

8

Последняя военная зима выдалась на Дону перепадчивой. Бойкая пороша сменилась декабрьской теплынью. Под Новый год заметелило. Снега легли богатейные, пуховые. В полдень на солнце отпускало, мокрели дороги. Бражно пахло вишневой корой и соломой. Веселели, подавали голоса синички. А к ночи тени густо заволакивали хутор и левады, каменел снежный наст, – в яркозведной шапке, незримо приходил из степи дедушка Мороз, курил печными трубами, узорил окна. За ним прибегали зверушки. Однажды зайчиные «петли» Лидия обнаружила за стеной летницы, возле чегарника. Эти заросли дикой вишни были изрядно обглоданы. С того дня Жулька бегала на длинной цепи, отпугивая «косоглазую» братию…

В начале февраля задождило, распустило грязь. А у Дагаевых, как нарочно, подсвинок подмел все кормовые припасы, с голодухи грыз даже нарубки камышин и вербную лозу. В первую же захолодь хозяйки наметили с кабанчиком покончить.

Морозец поджал аккурат в воскресенье, когда дядька Михаил Наумцев был свободен. Он пришел к Дагаевым с помощником, тоже пчеловодом, приехавшим из райцентра, Петром Андреевичем Ходаревым. Невысокий, ладно скроенный гость, еще не старый, одетый по-благородному, вежливо поздоровался с теткой Устиньей, Таисией и приглашенной к ним Лидией. А из оклунка, прихваченного с собой, вначале достал старую фуфайку и треух. Переоделся. Потом вынул завернутые в тряпку два ножа с деревянными ручками. Михаил Кузьмич, пришедший из дому в затрапезной одежде, в телогрейке и кроличьей потертой шапке с опущенными ушинами, взял один на выбор, попробовал лезвие пальцем.

– Ого! Хоть брейся.

Приезжий свел густые брови и слегка улыбнулся в щетинистую бородку.

– А как же! Приходилось в окопах шашкой бриться. Сам Брусилов к нам на смотр приезжал.

Незнакомый человек, а с первого взгляда, с первых слов Лидия почувствовала к нему уважение. В осанке, в уверенных движениях пчеловода ощущалось достоинство, внутренняя сила. Подметила Лидия, что он абсолютно лишен суесловия.

Федюньку разбирало нетерпение. Он знал от матери и Таньки, что будут резать кабанчика, и с любопытством поглядывал на соседний двор, крутился возле плетня. Наконец, из хаты вышли бабка Устинья, дед Мишка и чужой человек в треухе, с темными усами и бородкой, немного похожий на цыгана. Они направились к свиному закуту, хрустя по снежной дорожке. Подле него был приготовлен стог курая и мелкого камыша. Федюнька перелез через плетень и подступил к дурно пахнущему свинюшнику. В дверь было видно, как бабка и дед Мишка руками и коленями толкали подсвинка в бок, тесня наружу, а «цыган» тащил за налыгач, петлей затянутый на задней ноге бедняги. Тот, чуя недоброе, сопротивлялся, отбрыкивался, норовил стать к выходу задом. Хозяйка, тяжело дыша, разжалобившись, ушла в хату. А дядьки стали Ваську лупить, с трудом выгнали во двор. Поорав, он успокоился, захрюкал. Прошелся вдоль дорожки, двигая пятачком, принюхиваясь к незнакомым запахам снега и ветра. Грязнобокий, с розовыми лопушистыми ушами, хрюша вызывал у Федюньки жалость. И вместе с тем замирало в груди от ожидания дальнейшего. Мальчуган во все глаза смотрел то на дядек, то на кабанчика, ступающего на раздвоенных копытцах.

– Подсекай за левую переднюю. А я – веревкой, – приказал деду Мишке его напарник, и они разом завалили подсвинка на правый бок. Оба кинулись сверху, придавили, не давая вывернуться. Чужой дядька выхватил из-за голенища сапога нож. Кабанчик пронзительно заблажил, но рука «цыгана» вмиг оборвала его крик, вогнав лезвие под задранную кверху переднюю ногу. Натужный смертельный хрип сильно испугал Федюньку, он отвернулся, отошел к забору. Острое неприятное волнение, чуть было не выжавшее слезы, снова сменилось любопытством. Казачонок подошел к заснеженной площадке, на которой длинным и приплюснутым поленом, наливаясь мертвенной желтизной, уже застывал подсвинок. Вскоре его оттащили от лужицы дымящейся и загустевающей крови и животом книзу распластали на дорожке. Резальщики снегом отерли кровь с рук и принялись смолить тушу. Навильники курая и камыша подбрасывали то на бока, то на спину и рыло, следя, чтобы пламя равномерно палило щетину. «Цыган» пробовал, соскребал ножом копоть со шкуры, по коричневато-желтому оттенку и твердости определяя ее готовность. Смолили долго, пока не сожгли весь стог. Потом задубелую темную тушу уложили на старую дверь. Принесли два ведра горячей воды. И, поливая из кружек, принялись очищать, скоблить ее. По всему двору пахло паленой щетиной, пеплом, пряной кровью. А дядьки деловито шуршали ножами по шкуре, время от времени вытирая их тряпкой. Когда вся туша сделалась ровного, смугло-золотистого цвета, они накрыли ее старыми одежинами, попоной и сами сели сверху.

– Иди к нам, курносый! – позвал дед Михаил. – Сидай!

Федюнька подбежал, плюхнулся рядом, на спружинивший бок. Сидеть на кабаньей туше было непривычно и весело. Щекотал ноздри запах мокрой сохлой травы и прикопченной шкуры.

– Нехай упаривается, от этого сало мягче и душистей, – пояснил Михаил Кузьмич. – Ну, пишет батька с фронта?

– Нет. Не пишет.

– Значит, некогда. На войне себе не начальник. То в окопе, то на марше, то в бою. Каши дадут ухватить – и опять под команду! Даст бог, вскоростях получите. Он у тебя геройский, не пропадет!

Потом отверделого подсвинка запрокинули на спину, подперев бока камнями, и начали разделывать. Сперва «цыган» отхватил голову, потом отполосовал пузонину. Тетка Таисия и бабка принесли корыто, здоровенный чугун. Дед Мишка топориком вырубил грудинку и отдал им, наказав варить шулюнец! Федюнька постоял, с грустью наблюдая, как «васька» превращается в бесформенные куски мяса, окорока, полосы сала. Странное разочарование крепло в детской душе. Мальчуган обошел рдеющий кровью снег, грязную дорожку, корыто, заваленное тошнотно отдающими, парящими сизовато-голубыми кишками. Было страшновато и непонятно, почему живой подсвинок бесследно пропал, разобранный, по словам деда Мишки, «на запчасти»? Жуткая мысль, что с ним может произойти нечто подобное, что и он может исчезнуть, – пугала. Но, решив, что умирают люди от старости, а он еще маленький, Федюнька успокоился. До старых лет ему далеко, а там, может, и совсем не умрет, будет все время жить…

На леваде бегали казачата. И, заигравшись, Федюнька пришел к Дагаевым уже к застолью. Резальщики, вымыв ножи и руки, причесавшись, с серьезным видом рассаживались по стульям. Таисия, хлопотливая, угодливая, положила мужчинам на колени утирки. А мать ее черпала половником наваристый бульон и куски мяса, полные тарелки передавала Лидии, подносившей к столу. Тем временем молодая хозяйка достала бутылку самогона, вытерев завеской, ловко поставила перед гостями.

– Любо! – воскликнул дядька Михаил, поглядывая на крутобедрую Таисию, уже несущую от посудного шкафчика рюмки. – Нонче Прощеный день. Считай, двойной праздник!

– Завозилась, холера. Блинцы, Кузьмич, подгорели, – винилась тетка Устинъя, вытаскивая из духовки благоухающую маслом башенку блинов. Аромат их мешался с запахами шулюна и будил такой аппетит, что Федюнька еле успевал глотать слюну. Наконец, их с Танькой посадили за отдельный стол в кухнешке, оделили мяском, блинцами и узваром.

А взрослые в горнице шутили, ждали, когда тетка Устинья зарядит дровами печь, чтобы поставить чугуны с водой. Возиться со свиным желудком и кишками, прежде чем начинить их, сделать сальдисон[46] и колбасы, предстояло до глубокой ночи…

– Ну, спасибочки за работу, – двумя пальцами держа полную рюмку, благодарила старая хозяйка. – Оно, конечно, трошки не вовремя. Мясоед кончился, а мы надумали… Деваться некуда. А то кабан и нас бы с девками сожрал… Ревел с голоду. Тощий! Сало в два пальца… А вам, мушшины, – спасибо. Чистенько зарезали. Ну, господь простит.

Оборвав речь, она зажала нос пальцами левой руки, широко открыла малозубый рот и опрокинула в него рюмку. Так в хуторе пили женщины, не выносившие запаха сивухи.

Обедали с толком и расстановкой, обсуждали местные новости и сводки Совинформбюро.

– Чудок наши войска поднажмут – и до Берлина достигнут, – убеждал всех зарумяневший, пьяненький дядька Михаил. – Верно, Петр Андреич? Уже Белград и Варшаву освободили. За Будапешт дерутся.

– Бывал я там. Аккуратный город, – неожиданно поведал иногородний. – В венгерском плену три года пробыл. В Первую мировую.

– И как же у них? Чем занимаются? – оживилась Таисия, откидываясь на спинку стула, – как на показ! – сбитая, полногрудая, молодая. – На кого скидаются, венгерцы эти?

– Такие же, как мы, – подумав, определил Петр Андреевич. – И чернявых, и рыжеволосых много. Народ смешанный. А язык мадьярский – особый. Чиновники могут и по-немецки, а большинство говорит по-своему. Я не сразу стал понимать. Поневоле пришлось. Нация, скажу я, чистоплотная и работящая. По-умному жизнь устроена. Друг к другу относятся с уважением. Тому и детей учат. А как работают? Разумно! У нас натура такая: гуляем, ленимся, а как припечет – жилы тянем. А у венгров – по-иному. Поднимаются чуть свет. Хорошо покушают, по стакану вина выпьют. Надевают кустюмы и, опрятными, едут в пролетках. На месте работы, – в поле, в саду, на лугу ли, – переодеваются. В полдень – обязательно отдых. Трудятся по часам. Глядь – солнце на закате. Помылись, в кустюмы вдягнулись и – вожжи в руки. Домой!..

– Нам такая жизня не подходит, – перебила тетка Устинья. – Могет, у них наделы малюсенькие. А мы в летнюю пору денно и нощно горбим, а не управляемся. Хоть при атаманской власти, хоть и в колхозе. Потому как люду мало, а земли – краю не видать!

– Это есть. Только я о порядке работы говорю. Про устройство жизни.

– А какие же там женщины? – хохотнула Таисия. – Лучше нас?

– Лучше вас, ягодок, нигде нема! Я в Ростове повидал. И армянок, и персиянок, и… этих… курдянок… Нет! – громогласно заключил дядька Михаил. – Против казачки нет краше!

Лидия и Таисия улыбались, отстраняясь от обнимающих рук Наумцева, не утратившего мужской прыти. Тетка Устинья опять отлучилась к печи, загрохала конфорками.

– Что ж вы молчите? Согласны аль нет? – допытывалась Таисия, подмигнув Лидии.

– Как вам сказать… Красота разная бывает, – резонно ответил гость.

– Например? Признавайтесь, по молодости, у вас отбою от невест не было. И сейчас вы мужчина собой видный, а тогда и подавно! – приставала, улыбаясь, захмелевшая Таисия.

– Меня отец рано женил. На фронт я ушел, имея дочь. Когда контузило и оказался в плену, больше всего о них скучал. И гибели минул, и к хорошим людям попал, мадьярам, а дом не забывал, – стал степенно рассказывать Петр Андреевич. – Нас, невольников, держали в лагере. Приезжали на смотрины зажиточные венгры, и кто понравится, увозили с собой. Моим хозяином оказался Янош, старик шибко придирчивый. Определил меня кучером. А к лошадям я с детства привык. Родом с Южной Украины. Да… Стараюсь, холю лошадок. Они и вправду особой венгерской породы, собою неказисты, но гривасты и быстроноги. Шерстка так и лоснится! Выкормлю, уберу в денниках, запрягу в пролетку и – жду команды. Янош трех батраков держал. Занимался виноградарством и скот племенной разводил. По Буде и Пешту кружим, в суседние городки заворачиваем. Скажу так: относился он ко мне уважительно. Кустюм купил и рубашки. Кормил со своего стола. Говорят, дескать, мадьяры к вину охочи. Действительно, у них скрозь[47] виноградники. У каждого в погребах – бочки. Но как пьют? Обычно после еды. Вместо узвара. И бодрыми становятся, и настроение веселое, и разума не теряют. Водку не глушат. В меру принимают. У них она «палинкой» именуется. Так, вроде сливового самогона…

– О! Мы еще за Прощеный день не выпили! – запоздало вспомнил Кузьмич, беря бутылку. – Остатки сладки!

– Чтоб нас так простили, как мы их просили, – шутливо говорила Таисия, поочередно чокаясь с рюмками гостей. – Чтоб век не забыли, как мы их любили!

Тетка Устинья тоже выпила и уже было прокашливалась, собираясь заиграть песню. Но дочь остановила ее, настойчиво выкрикнула:

– Вы, Андреич, не хитрите! Рассказывайте про любушку. Я же чую, она была там…

– Была. Только вспоминать недосуг. Да и поздно уже, – твердо осадил молодайку гость. – Одно скажу. Богатая была. Крепко привязалась. Молодость… И все же тянуло к родным. Потому и подался домой, бежал из плена. С молитвой через границу перешел, хотя стреляли по мне не раз… Многое повидал. Жизнь у всех нелегкая. Только иные ее под себя гнут, без чести и совести. Другие держатся божьих заветов. Таким на свете тяжелей. Зато перед иконами легче!

Петр Андреевич отер усы платочком, убрал его в карман пиджака и встал, чинно простился с хозяйками и Кузьмичом. Хуторской балагур, донимаемый зудом поведать свою историю, завел без промедления:

– Вы трошки потерпите, не затягивайте песняка. Особый случай. Нонче как раз Прощеное воскресенье. И потому на спомин пришел… Вот учит нас библия за все прощать. Тебе по левой скуле, ты – правую подставляй. Не убий. Не укради. Не прелюбодействуй. Ну, и по списку. Законы хорошие. Правда, большевики их отменили. И церквушку, что открыли при немцах, превратили в амбар. Опять бог без надобностей. Так-то оно так. Опиум и сплошное заблуждение. Одначе передам то, чему лично был пострадальцем. В предвоенный год, осенью, может, помните, послали меня на выставку в Ростов. Как ударного пчеловода. Ишо из райцентра – человек десять. Поселили в Доме колхозника, кормят, как буржуев. При столе каждому – тарелка, вилка-ложка. А главное – никелированный ножик! Так и горит, что зеркало… И тут, поверите, грех обуял. Закартило такой нож забрать с собою. Рассуждаю: на кой он ляд? Тупой, сталь мягкая. А желание стырить все дюжей! Да. Вот напоследок собирают нас в обкоме, раздают подарки. Я статуйку Сталина получил. Опосля угощение затеяли. Ажник дрожью меня взяло! И так-таки незаметно цопнул подручный этот ножик и за голенище сапога – ширк! С ребятами решили ишо по малости добавить. Пошли к порту. А я Ростов дюже знаю, потому как терся в нем и повадки воров изведал. Заворачиваем в рюмочную. Заказываем мудеру. Прикушиваем винцо, а беды не чуем!

– Эка тебя понесло, Кузьмич. Закругляйся! – рассердилась тетка Устинья, торопя засидевшегося говоруна. – Уже чугуны накалились. Некогда!

– Не чуем беды, а она – за плечами. Трое нас, казаков. А их, воркаганов, пятеро. Зырятся нагло, в припор. «Эге, – думаю. – Это же чистые жиганы». Намекаю землякам, к выходу – шнырь! И как ударились бечь по спуску! Должно, версты три, как жеребцы, отскакали, покель к милицейскому посту прибились. Ну, думаю, спаслись. Слава богу. Когда гляжу, мой сапог, куда я ножик сховал, по голенищу рассечен, попротыкан. А нож и вовсе потерялся! А сапоги те, яловые, неделю назад куповал… Вот наука! Не укради, а я украл. И сапога лишился, и того ножичка дурацкого.

В этот момент хлопнула входная дверь и с ревом вбежала Танька, в заляпанных сапожках, в съехавшем набок платке. Следом – Федюнька, с искаженным от страха, заплаканным лицом. Он с разбегу кинулся к Лидии, замершей от неожиданности.

– Мама! Маманюшка! Там деда Степан… – захлебываясь, дрожа, частил Федюнька, оглядываясь на дверь. – Я видел, он по тому берегу шел и на нашу хату глядел…

Тетка Устинья, не растерявшись, достала из-под божницы бутылку со свяченой водой, слила на ладонь, трижды умыла казачонка. Он стал реже всхлипывать, умолк. А Танька рассказала, что они пошли на речку смотреть промоины, с клокочущей, быстрой водой, и вдруг Федька заорал, пожег к дому, заодно всполошив и ее. Правда, она оказалась резвей, обогнала короткой дорогой. Лидия засобиралась домой, успокаивая сынишку. И Кузьмич с улыбкой подбадривал впечатлительного мальца.

– Это видимость одна, родной. Причудилось. И ты зазря не лей слезы! Папка у тебя – геройский. Держи хвост пикой!

Но тетка Устинья, вздохнув, покачала головой:

– Не к добру это, не к добру. Ишо и на хату вашу смотрел… Ты, Лида, освященной водицей все углы окропи и лампадку не туши. Нехай все время горит…

9

Решением Ставки 5-й Донской казачий корпус, только что вступивший в бой за Мишкольц, был передан в подчинение командующего 3-м Украинским фронтом Толбухина. Безостановочным маршем, в распутицу, казаки пересекли Венгрию с крайнего северо-востока до южной оконечности, отмахав, полтысячи верст за десяток дней! Форсировав Дунай, Горшков сосредоточил корпус на балатонском берегу, в Шиофоке. 25 декабря донцов бросили в прорыв на участке фронта Саар – Чакваар, а уже на следующий день они дрались у Секешфехервара. В то же время два наступающих клина 2-го и 3-го Украинских фронтов, пронизывая эшелонированную оборону неприятеля, соединились северо-западнее Будапешта. Мощнейшая немецкая группировка угодила в западню!

2 января немецкий танковый корпус и дивизия мотопехоты пытались выручить окруженцев, нанеся концентрированный удар в восточном направлении. В районе Бичке, где оборонялись казаки, противник достиг-таки шоссе, ведущего к Будапешту. Пять дней и ночей скопища немецких танков, самоходок, бронемашин беспрерывно накатывались на позиции донского корпуса.

Однако 7 января, изменив вектор удара, гитлеровцы ринулись вперед уже силами шести танковых дивизий, двух полевых и кавалерийских бригад. Смертоносная баталия взъярилась у Замоля! И снова казаки не дрогнули, удерживали подступы к Будапешту вплоть до 12 января. Немцы маневрировали, их танковые части шныряли вдоль линии фронта, выискивая слабину в обороне донцов, чтобы вклиниться хотя бы на узком пространстве и развить наступление к венгерской столице. Внезапный контрудар Толбухина не только сорвал все планы по прорыву, но и крепко уменьшил численность немецких войск. Укрывшись за Балатоном, противник приступил к переброске формирований, к подготовке решающего штурма.

Фары «Виллиса», на пониженной скорости колесившего по шоссе, выхватывали из темноты, уплотненной снегопадом, кочующие упряжки артиллеристов, грузовики, всадников, тягачи с пушками, корпусные танки, – растянутую на несколько километров маршевую колонну. Комкор Горшков, укутавшись в бурку, сидел, как обычно, впереди. Привалову, приютившемуся с начштабом Дуткиным за его спиной, было слышно сквозь гул мотора, как генерал, будто чему-то неприятно удивляясь, хмыкал, переводил дыхание. Бессонница тяжелила веки, и Никифор Иванович прикорнул было к дверце, но машину резко занесло на дороге, – и дрема сменилась безотчетной тревогой. Еще вчера они ехали в обратном направлении, к Эстергому, спешили вместе с корпусом навстречу танковой дивизии «Викинг». Отломав сотню верст, донцы с марша вступили в бой, остановили врага. И тут же был получен новый экстренный приказ командования! Корпус передал боевые позиции пехотинцам, опять спружинил в тесную колонну и двинулся обратно. Негаданная гололедица выстеклила дорогу. Только цепи на колесах позволяли как-то ползти генеральскому автомобилю, а лошади, ступавшие по обочинам, по твердому зеркалу шоссе, скользили, падали, раня себя и всадников. На подъемах ревом ревели тягачи и грузовики, подталкиваемые бойцами, клубы дыма выбрасывали карабкающиеся «тридцатьчетверки». Ночь скрывала от самолетов, но и затрудняла ориентацию маршевиков. Под уклон юзом скатывались машины, подводы, тяжелые пушки, увлекая за собой упряжки и калеча лошадей. В одном месте «Виллис» цокнулся с армейской кухней, крутнулся, но шофер, бывалый казак, умело удержал машину на насыпи…

– Комиссар! А, комиссар! – бодро окликнул Горшков, сдвинув папаху и полуобернувшись назад. – Ты посмотри, какая дорога! Каток. Казаки еще так-сяк, а лошади… Загубим лошадок! За двое суток, считай, отмахали двести верст. Да еще повоевать успели. Как будто казаки – из железа. Конечно, в штабе фронта видней. Но какого черта было нас гонять? Ведь сразу нашли замену у Эстергома, когда припекло.

– Очевидно, оперативная ситуация на юге осложнилась, если так срочно перебрасывают, – предположил Дуткин, распрямляя уставшую спину и украдкой зевая. – По данным разведки, 4-й танковый корпус СС отступает на запад. Будем догонять!

– Я тоже так думаю, – поддержал Привалов. – Немцы выдохлись. Преследование вполне оправдано.

В светлом коридоре фар показалась группа конников, и пришлось приостановиться, пока они, понукая оскальзывающихся лошадей, уступили дорогу.

– А мне что-то не по душе это наступление! – проворчал Горшков, протирая лобовое стекло ладонью. – Гололед лишил нас маневренности. Самолеты не летают из-за облачности и тумана. Как проверить данные разведки? Сдается, что генерал Балк, как истинный потомок тевтонцев, готовит выпад. И, мороча нам головы, имитировал наступление на Эстергом. Согласитесь, что силенок у немцев там маловато.

– Да, ситуация неопределенная, – подумав, рассудил Дуткин. – Я, честно сказать, не совсем понимаю последний приказ. Как можно атаковать, вести наступление, не зная о силах противника?

– А так и будем действовать, на свое усмотрение, – жестко ответил Горшков. – С кондачка легко решать!

Оторвавшаяся вперед машина охранения замаячила красными стоп-сигналами. Поредевший снег позволил рассмотреть в озарении фар, как верхоконный казак, склонившись, что-то объяснял вылезшему из машины начальнику охраны. Майор, подняв руку, отворачивая лицо от секущей льдистой крупки, побежал к машине комкора. Всадник тронул игручего жеребца, с запорошенной гривой, следом. Горшков, приспустив стекло, выслушал охранника, громко крикнул вестовому:

– Что случилось? Докладывай…

– До вас я, товарищ генерал! – напряженным голосом чеканил усатый молодец, осаживая коня. – Командир головной заставы приказал доложить, что впереди такой бой, что земля дрожит! Гремит страшенно! И навроде в правую сторону заворачивает…

– Это же у Гардоня! – всполошился Дуткин.

Горшков, чуть помедлив, строго приказал:

– Скачи назад! Занять оборону! Корпус дальше не пойдет! Живо! Да пусть вышлет разведку…

Не согласуя действия со штабом фронта, Горшков на свой страх и риск остановил корпус. То, что лишь смутно подсказывали чутье и фронтовой опыт, обрело ясность и масштабность реально возникшей угрозы. Слева, вдоль берега Дуная, от Дунапентеле шли танки эсэсовского корпуса, как сообщалось в полученном ранее приказе. И казаки направлялись именно им навстречу, полагая, что они прикрыты с тыла. Однако бой, в который вступил правофланговый полк, у Гардоня, обнажил замысел Балка! Немцы, дальним охватом с флангов, намеревались заманить донцов в смертельную западню. Атаковать маршевую колонну!

В первом же селе комкор расположил штаб, назначил срочное совещание. В большой комнате придорожного особняка, у стола, на котором пестрела красно-синими стрелками топкарта, стояли втроем. Горшков вытянул пальцы правой ладони и, доверяя только своей выверенной четверти – ровно двадцать шесть сантиметров! – прошелся вдоль очертаний Балатона, Веленце и напоследок упер средний палец в ленту Дуная.

– Здесь! Значит, вся полоса обороны корпуса около двадцати километров. На правом фланге займет позиции дивизия Крутовских. Каполнашниек – берег озера Веленце – Кешвеленце. В центре – дивизия Григоровича. От Дьердя до Соентпетера. А к Дунаю примкнет дивизия Сланова. Как будем строить оборону, Алексей Иванович?

Дуткин, облокотившись, прилег на стол, склонил лицо к самой карте. Каждый из генералов осознавал тяжелейшие последствия даже малой ошибки.

– Учитывая большую протяженность линии обороны, думаю, будет правильно, если мы расположимся в один эшелон.

– Согласен, – бросил комкор, оглядываясь на входивших и представлявшихся командиров. – При этом каждая дивизия построит свои боевые порядки в два эшелона. Корпусную артиллерию рассредоточим в полках. Силы должны быть распределены равномерно, чтобы танки не нащупали даже малую прореху обороны.

Тем временем подъехали и командиры дивизий. Едва Горшков открыл совещание, как прибыл рассыльной офицер из штаба фронта. Вскрыв засургученный пакет в присутствии подчиненных, комкор пробежал глазами донесение. И по меняющемуся, сосредоточенно-строгому выражению его лица офицеры догадались, что ситуация хуже некуда.

– Вчера немцы прорвали нашу оборону. От Оши до Балатона идут ожесточенные бои. Первоначально, в Эстергоме, мне сообщили, что немцы лишь вышли к Дунаю. Теперь же выяснилось, что противник гонит несколько сотен танков вдоль берега к нам. Он уже у Адоня! Мы перешли в оперативное подчинение командующего 4-й ударной армией Захарова. Приказано немедленно занять оборону в полосе от озера Веленце до правобережья Дуная.

– Вот так подарочек! – шепнул Привалов на ухо Григоровичу. – Помнишь, с ним на Миусе воевали? И снова! Будто Восточный фронт с воробьиный нос. Известно, как Захаров к нам относится!

Последние слова услышали многие, в их числе и Горшков. Он завершил фразу о личной ответственности командиров за выполнение приказа и повернулся к Привалову.

– Известно, Никифор Иванович. Но дело в том… – комкор потряс штабной бумагой. – Ни у Толбухина, ни у Захарова нет резервов. Они за Дунаем. И до их подхода остается надеяться только на свои силы. Нам отступать некуда. Позади – тылы 46-й армии. Если дрогнем, – будет вызволена не только будапештская группировка врага, но разбита эта армия. Полагаю, нет необходимости толковать о последствиях неудачи?

– Товарищ генерал! У нас нехватка боеприпасов, – обратился начштаба 12-й дивизии Рышков. – Дунайская флотилия могла бы помочь в доставке.

Горшков снова поднес лист к уставшим глазам и, прочитав, медленно поднял голову.

– Флотилия атакована и отведена ниже. Более того, уже два наших корпуса – 133-й стрелковый и 18-й танковый – окружены. Немцы готовы любой ценой проложить коридор к Будапешту! Им больше незачем беречь свои танки. У нас нет выбора, как стоять до конца! От этого сражения зависит вся фронтовая операция. А может, и дальнейший ход войны…

10

С прибытием в полк молодого офицерского пополнения Яков Шаганов был понижен в должности. Он снова принял отделение, в котором осталось четверо сабельников – Андриенко, Кожухов, Барбуданов, Хопров и коновод Трегубов. Две недели танковых атак выкосили эскадрон. Взводный Иванов, безусый лейтенантик с Ярославщины, скрывающий неопытность за криком, пришелся казакам не по нраву. Это он, несомненно, ощущал и придирался, досаждал замечаниями. Зато в первом серьезном бою, растерявшись, командирчик не проронил ни слова. Лишь обстрелявшись, «Сашок», как нарекли казаки взводного, действовал смелей.

Возвратный марш из Эстергома дался казакам тяжело. Небывалая физическая опустошенность и голод – вот чувства, сполна владевшие ими, когда колонну остановили и приказали готовиться к обороне. Полк Ниделевича продвинулся дальше остальных, в сторону Дуная.

Комэск Строганов всю ночь находился на позициях, проверяя, как окапываются казаки. Несмотря на нехватку шанцевых инструментов, в ход пустили штыки, занозы, стальные колья и даже клинки. Линия окопов протянулась по гребню высотки, но в темноте трудно было оценить выгодность ее расположения. Был дан приказ – и бойцы крушили зимнюю землю, вгрызались вглубь, ожидая бой. «Сашок» тоже пытался помогать, колупал саперной лопаткой и назидательно покрикивал:

– Копать в полный профиль! Глубже окоп – дольше жизнь.

И всем было неловко за его мальчишескую прыть и глупость.

Ждали немцев утром. В боевой готовности находились весь день. Он выдался промозглый и ветреный. Обвисло-рыхлое небо, заваленное тучами, удерживало вокруг – над холмами и какими-то мелкими, кусочными полями, над деревушкой Гебельяроши, в подгоризонтном, заснеженном пространстве – траурный полусвет. Привычное на фронте состояние бездейственного ожидания рождало надежду, что немцы предпримут наступление на другом участке фронта. Однако под вечер, там, где серой извилиной обозначались виноградники, показались три грязно-серых немецких танкетки. Они петляюче выкарабкались на взгорок. Серебристой искрой блеснул окуляр бинокля. Разведчики изучали позиции казаков. Постояв, танкетки развернулись и – игрушечно-маленькие и крадливые – поволоклись вдоль линии обороны. Пушкари, дав залп, грозя попаданием, отпугнули их.

За сутки прижились на этом случайном рубеже. Кухонная команда являлась с термосами, кормила пловом и не скупилась на сладкий наваристый чай. Расщедрился старшина даже на лишнюю пайку табака, на боевые «сто грамм». Поднимали дух казаков и письменным обращением Толбухина, в котором генерал призывал: «Стоять насмерть, не пустить противника к Будапешту. Средств у нас для этого достаточно». По своему опыту Яков знал, что чрезмерная заботливость командования и пламенные слова предшествовали кровопролитным сражениям. Привыкший вместе со всеми терпеливо сносить тяготы фронта, Яков в эти дни ощущал некий внутренний надлом, необоримое волнение. Недавние январские бои унесли жизни многих товарищей. Он хоронил их почти каждый день, прощался с палящим душу недоумением: почему смерть избрала именно этого казака, этого человека? А если и его так… Всевластным порывом душу захватила тоска по родным и дому, жившая до этого как будто подспудно. И чем ближе ощущал он тиски опасности, тем сильней тянуло на хутор…

Ночью послышались с юга раздергано-хаотичные гулы. Эскадронцы не покидали окопов. Похаживали по длинной траншее, имеющей ход сообщения к ложбине, где находился командный пункт. В отдалении таились коноводы с лошадьми. Порой улавливал слух тревожное ржание.

Досаждал холод, клоня ко сну. Яков сам не заметил, как прикорнул на ящике с патронами. Прижался спиной к стенке окопа, – уснул мгновенно… Побежала перед глазами синяя вода реки, потом увидел он деда Тихона, граблями стягивающего свежескошенную траву, а дальше на берегу – отца, стригущего косой солнечную леваду. Яков было шагнул к нему, но остановило женское пение. Высокий голос, – то ли матери, то ли Лидии, – звучал все ярче и нежней, хотя невозможно было разобрать слов. Вдруг грянул хор женщин – божественная мелодия взметнулась над степью, и Яков потрясенно заплакал, ощутив всю силу любви и красоты…

Танки взбугрились на краю поля поздним утром. Сквозь гулы канонады послышался накатный рокот десятков бронированных чудищ, усиленный лязгом гусениц. Они влеклись твердо и неостановимо, и по ладности боевого строя можно было предположить, что управляют ими опытные и отчаянные люди. Яков невольно глянул на укрытия артиллеристов. Была некая горькая несправедливость, что сабельников выдвинули вперед, обрекая первыми встречать танки. Первыми и – последними, если орудия умолкнут…

«Тигры», набирая скорость, рассредотачивались. Снежный покров перед ними был нетронуто чист, – позади длинными гадюками тянулись следы. На боковинах башен траурно стыли угластые кресты, окантованные черным. У Якова возникло ощущение, что по земле стелется грозовая туча, и вот-вот загремит и сверкнет молния.

Батареи молчали.

Танки и самоходки, примеряясь, на ходу поворачивали стволы.

Солнечный свет, выплеснувшись сквозь брешь туч, озарил поле, и от этого, как показалось, армада бронемашин придвинулась. И – сразу, оглушающе-слитно грянула артиллерия! Прямым попаданием был тотчас подожжен головной танк. Клубастый черный дым потянулся ввысь. Немцы ударили ответно! Качнулась земля. Пронеслись осколочные вихри. От множественных взрывов сгустился чад, и запахло по-чесночному едко. Перестрелка вскоре притихла. Танки начали утягиваться к дальней высотке.

Спустя полчаса, выверив позиции казаков, танки ринулись снова. И на беглый взгляд было ясно, что их значительно прибавилось. На этот раз батареи открыли заградительный огонь. Но кумулятивные снаряды, попадая в лобовую броню, отлетали огненными мячиками. И «тигры» неуязвимо мчали вперед, долбили по всей линии обороны, приблизившись к окопам уже метров на двести.

Спаренные выстрелы танковых пушек вздыбили землю бруствера. И не успела осесть пыль, как захлебисто зарокотали танковые пулеметы, – свинцовые струи вскинули фонтанчики рыжей земли, перемешанной с нитями корней и снегом. Яков упал на дно окопа, в кисельную грязь, слыша странный треск по брустверу, будто разрывали полотно. Смекнул – в землю вонзались пули.

Перед окопами вдруг сотрясающе гахнуло, мучительно заложив уши, и взвилось могучее пламя! Рев танка смолк, и Яков догадался, что он подбит. Траншея впереди была в сплошных завалах. А за его спиной кто-то поливал из автомата, бесполезно обцокивал броню «тигров» бронебойно-зажигательными, и раздавались зовущие крики раненых. Яков внаклон пробежал по траншее к Левшунову.

– Не стреляй! – крикнул издали. – Береги патроны!

Михаил, не отвечая, слал очереди, пока не опорожнил весь рожок. Яков схватил его за руку, – в упор бессмысленный тяжелый взгляд. Сержант не сразу признал бывшего взводного.

– Ты чего? – едва шевельнул побелевшими губами, вглядываясь в Якова.

– Наш окоп накрыли. Кто-то еще уцелел?! – спрашивал Яков, выискивая глазами за его спиной.

– Нет… Они были на том краю, со взводным, – глухо вымолвил Левшунов, снимая перчатку и отирая ей с лица разводы грязи. – Прямым попаданием… Мы одни с тобой!

– У меня только гранаты. А у тебя?

– Тоже…

Их окутало пластом дыма от горящего танка, – точно бы сгустился мрак. Грохот боя не смолкал. Надсадно лупили батареи, отзывались им округло-раскатистые выстрелы танков. Казаки, задыхаясь в чадной сумеречи, прятались в окопе. И без слов они хорошо понимали друг друга…

– Я слышал крики, когда бежал… Где раненые? – всполошился Яков.

– Это в соседнем эскадроне. Уже, думаю, помогать там некому.

Понизовый гул танка катился прямо к ним, к участку траншеи, не тронутому взрывами. Яков бросился к месту, откуда был виден незадымленный сектор поля. «Тигр» пер снизу, прямо по казачьим позициям, обваливая стенки окопов. А справа – по всему пространству, затянутому зыбким дымом, факелами полыхали подбитые артиллеристами танки.

В гаревой заволочи Яков и Левшунов ползком добрались до ближнего, догорающего. А тот, запахивающий окопы, не спешил. Обманно слабело чувство опасности, и Яков объяснял сержанту, каким образом будут атаковать. Невероятно, но водитель танка словно бы почуял что-то. Бронированная махина взяла в сторону, огибая горящий «тигр». Переползая, казаки прятались за обуглившимся остовом, выжидали, когда сократится расстояние. Немец будто следил за ними! Он еще дальше увел бронемашину.

Яков поднялся с холодной, черной от сажи земли. Ни страха, ни смертельной угрозы он сейчас почему-то не испытывал, лишь билось в сознании, что нужно добежать! Под сапогами пружинил наст, и Яков сблизился с танком в считаные секунды, рванул тугое кольцо. Уже метнув гранату, падая, он проводил взглядом ее полет и понял, что перекинул. Взрыв лопнул за танком, процокотали по броне осколки. Достав запасную гранату из-за пазухи, Яков вскочил и с разгону запустил ее в бензобак – и точно сабельным лезвием секануло ниже колена! Острая боль опрокинула навзничь, заставила вскрикнуть. Он успел все же заметить, как из-под башни с шумом вылетело гибельное пламя, как стал терять ход «тигр». В спутанном сознании озаряюще вспыхнуло: «Мы остановили их…»

Часть пятая

1

Венский поезд отправлялся вечером.

Уложив в чемодан самое необходимое, памятное, – два Георгиевских креста, донскую иконку, фотографии, смену белья и бритвенные принадлежности; поверх всего, наискосок, – клинок в дорогих ножнах, подаренный Шкуро, и две пачки патронов, – Павел Тихонович поставил у двери свой большой дорожный ящик, который раздобыл на сборном казачьем пункте, и присел на стул, уже отрешенным взглядом озирая эту берлинскую квартиру, пожалуй, последнюю в Германии. Он уезжал отсюда вынужденно и срочно. И хотя удостоверение офицера Казачьего Резерва, с грифом СС, защищало его и гарантировало свободу передвижения, в любую минуту войсковой старшина мог быть арестован после инцидента в лагере «Терезиенштадт», куда прибыл с вербовочной миссией. Увидев, как латыш-охранник палкой гонит узников, уроженцев казачьих земель, он не сдержался, вырвал у живодера дубинку и избил его. На крики прибежал обершарфюрер Зильберберг (приятель Корсова, командира конвоя Шкуро), и вдвоем с донским есаулом Маскаевым, также находившимся здесь, они усмирили чересчур несдержанного вербовщика, удалив тотчас его из лагеря. А на следующий день в штаб Казачьего Резерва поступило представление из ведомства Гиммлера, в котором сообщалось, что Шаганов лишен немецкого воинского звания, уволен из вермахта и после устранения формальностей, связанных с отчислением его из Резерва, будет предан «правосудию рейха».

Как ни был взбешен «батько» Шкуро проступком подчиненного, но сделал всё, чтобы уберечь от концлагеря. Всячески оттягивая увольнение, приказал войсковому старшине «уносить ноги», покинуть столицу. Лучников, не медля, оформил ему билет до Виллаха, последней австрийской станции на границе с Италией. А на прощанье передал от «батьки» клинок и похвалу, «шо вин у морду дав утой гадини!».

За окнами тускнел последний февральский день. На улице, напротив серокаменного здания, было видно, как промелькивают снежинки. Уныло и монотонно стучали в коридоре ходики, дробя время. Павел Тихонович с живостью поднялся, надел шинель и вдруг обостренно ощутил свою неприкаянность, страшное одиночество. Нынче безвозвратно завершался особый период в его жизни, – служба в вермахте, в эсэсовском Казачьем Резерве. Теперь он носил звание только казачьего офицера. И эта определенность странным образом облегчила душу, сделав ее как будто свободней. Его тянуло к казачьему люду, в знакомую стихию. Точно после кораблекрушения, он возвращался на знакомую землю. И, осмотревшись, обнаружил, что никого рядом нет. Теперь владело им одно неистребимое желание, – разыскать родных и Марьяну, чтобы впредь быть вместе. Он уже начинал сдавать. Последнее ранение подкосило. Старость маячила в недалекой яви. И горько было сознавать, что скоротал век на чужбине, что лучшие годы сжег в поисках неведомого счастья…

Весь Силезский вокзал был полон людьми, преимущественно – беженцами и военными. Павел Тихонович, избегая патрулей, смешался с путниками, ожидающими скорой посадки. Густели уже промозглые сумерки. С платформы по соседству, разрушенной авиабомбами, ушли восстанавливающие ее рабочие. Подали поезд. И в удушливых клубах паровозного дыма толпа на перроне сдвинулась. И среди грубовато-отрывистых немецких фраз, раздающихся со всех сторон, слух стал улавливать родной говор. Наверняка соплеменники, как и он, направлялись в Казачий Стан, высокопарно называемый в немецких документах «Козакенланд».

В офицерском вагоне также было многолюдно. Павел Тихонович уступил свою нижнюю полку возвращающемуся из госпиталя молоденькому австрийцу на костылях и с черной повязкой по левому глазу. Уж слишком был жалок горный егерь, раненный в Арденнах. В купе не гасли перебивчивые разговоры. И немцы, и тирольцы (их выдавал диалект и протяжное произношение) толковали о положении на фронтах, теша себя несбыточными надежами. Дескать, русские, выдохнувшись, неспроста задержались в междуречье Одера и Варты. Укрепленный Бреслау им не взять и, если англо-американцы согласятся на перемирие, танки Рауса и Штайнера, при поддержке освободившихся на Западе дивизий, выдавят сталинцев из Померании. Фантазии спутников громоздились все дальше, а Павел Тихонович обдумывал, куда податься, если разыщет родных. Разумней всего через южноитальянские порты уплыть в Австралию или Латинскую Америку. Но для этого пришлось бы переходить линию фронта. Выдержит ли отец-старик такую дальнюю и рискованную дорогу? Трезвый расчет исподволь уступал реальности: будь что будет, долг его, казачьего офицера, до конца разделить участь единоверцев и братьев…

Из Виллаха до Толмеццо Павел Тихонович добрался электричкой, маловагонной, но бойкой, с пересадкой в Карниа, на первой итальянской станции. Легко разыскал штаб Доманова. Он коренился в двухэтажном здании, в конце прилегающей к нему площади. Радостно занялся дух при виде коновязи, у которой теснились подседланные лошади, казаков, снующих конвойцев и офицеров.

Дежурный по штабу, молодой заносчивый сотник, выслушав прибывшего, пробежал глазами направление из штаба Казачьего Резерва, которое не произвело на него никакого впечатления, хотя там стояла подпись Шкуро.

– Походный атаман занят. Вряд ли примет в ближайшие дни, – непочтительно к чину войскового старшины, сквозь зубы пробубнил штабник, в котором Павел Тихонович угадал по произношению подсоветского. – Может, начштаба согласится.

– Я не девка, чтобы мне давали согласие! – завелся Шаганов, повышая голос. – Сейчас же доложите!

Сотник прижмурил сталистые глазки, уходя, бросил:

– Вы не очень тут… Я свою функцию несу, а вы орете…

Соломахин, на днях сменивший на должности начальника штаба Стаханова, был знаком Павлу Тихоновичу и принял без проволочки. Несколько грузноватый, в черной черкеске (как у Шкуро), контрастирующей с сединой волос и усов, генерал обнял и по-православному троекратно поцеловался с гостем. Коротко вспомянули эмигрантское житье-бытье. И без обиняков войсковой старшина рассказал, почему очутился в Стане. Соломахин слушал внимательно, но в его глазах проскальзывало некое отрешенно-грустноватое выражение, как у человека, уже знающего, о чем идет речь.

– Мне этот случай известен, – подтвердил он догадку посетителя. – Кто-то из командированных офицеров растрезвонил. Дело, мой друг, серьезное. Особенно, если учесть, что Доманов в милости у эсэсовского командования. Знаешь, что… Направлю я тебя в юнкерское училище! Ребята там наши, в основном – эмигранты. По тебе служба. А здесь оставаться, на виду у Походного атамана, думаю, нет резона.

– Мой долг, Михаил Карпович, выполнять приказы.

– Ты – опытный вояка. Есть что передать молодежи. Юнкерское училище я собирал с нуля, два месяца был его начальником. Да и Вилла Сантина, где оно дислоцировано, неподалеку. Теперь им командует полковник Медынский. Нужен толковый заместитель.

– Я предпочел бы служить в боевой части, в полку, – признался Павел Тихонович, косясь на затрещавший телефон. Из разговора начштаба с неизвестным абонентом он понял, что задержан немецкий майор, сбежавший с фронта. Генерал приказал связаться с немецким комендантом Толмеццо и передать дезертира в его распоряжение.

– Воевать есть кому, – жестче заговорил Соломахин. – Гораздо важней привить будущим офицерам уважение к традициям, заронить в их души святое отношение к казачеству.

– Я готов служить. Правда, есть просьба. Помочь разыскать родных,

– Обещаю, – кивнул генерал. – Ты был в дороге и, наверно, не ведаешь, что Науменко вышел из ГУКВ? Примкнул к РОА Власова. Мне, его бывшему соратнику-кубанцу, это непонятно.

– Опять раскол, – заметил Павел Тихонович, уловив потемневший взгляд начштаба. – А кто еще переметнулся к сталинскому любимцу?

– Увы, многие. Казачьи генералы Абрамов, Балабин, Бородин, Голубинцев, Морозов, Поляков. Донской зарубежный атаман Татаркин, астраханский – Ляхов. Знаешь, почему возник раскол? Немцы потеряли интерес к Краснову. Им нужно «пушечное мясо»! Поэтому они активно сотрудничают с Власовым, начавшим формирование армии и создающим свое Управление казачье. Вот наши генералы, – былые белогвардейцы! – и передались большевику, надеясь получить высокие должности. Иного объяснения нет! Паннвицу присвоено звание группенфюрер СС, он разворачивает дивизию в корпус и, несомненно, сторонник Власова. У них один хозяин – Гиммлер. А нам трудней! Приходится полагаться на собственные силы и возможности…

На везение Шаганова, в штабе оказался адъютант юнкерского училища. Он представился: подъесаул Полушкин. И с первого взгляда Павлу Тихоновичу пришелся по душе этот молодой, рассудительный офицер, который помог и чемодан донести до повозки, и уступил место рядом с казаком-кучером.

Необычно накалистое для начала марта солнце сияло над Альпами. Шоссе влеклось на запад, вдоль которого, ревя и пенясь, летела с гор взбаламученная Тальяменто. Уже настала пора таяния снегов, и поток играючи нес мелкий коряжник, лесной сухолом. Встречные лучи заставляли щуриться, смотреть по сторонам. Справа тянулась каменная скальная громада, а по левую руку уступом уходил вниз берег, расступалась неширокая равнина. Мягкая бирюза неба, фиолетовый зубчатый горизонт по ущелью, малахитово-яркий блеск трав вдали, скученные домики селений под красной черепицей – вся горная панорама воспринималась с ощущением некой законченности, гармонии, точно бы пейзаж староитальянского мастера. Павел Тихонович, прогоняя сонливость, на подъемах спрыгивал с повозки, шорохливо ступал по щебенке обочины. Солнышко припекало, а воздух высокогорья слоился, окатывая лицо то ласковым ветерком, то ледниковым дыханием. Возница, узколицый, рослый донец в темно-зеленой авиационной шинели, но с погонами урядника, после продолжительного молчания спытал:

– Дозвольте обратиться! Вы, никак, из самого Берлина?

– Да.

– Вы вот с господином подъесаулом зараз толковали… Скоро ли замирение выйдет?

– Какое замирение? – удивился Павел Тихонович, поворачиваясь к уряднику, щурившему бутылочно-светлые глаза. Тот встряхнулся, вильнул взглядом.

– Да шла промеж казаков балачка, что Гитлер с мериканцами задружбовал и договор обтяпал. Чтоб, значится, вдвох на Сталина налечь!

– Большевистская ложь! – резко ответил войсковой старшина и сменил интонацию. – Бред кобылий… Кстати… Почему плохо за лошадью следишь? Зимнюю шерсть не вычесал. На переднюю ногу засекает.

– Не уследил. Есть такой грех, – повинился казак и вздохнул. – По камням подковы сбиваются враз! Ночью едешь, – ажник искры летят! А почему кострецы торчат, – малокормица, господин войсковой старшина. Абы чем питаем…

Подъесаул спрыгнул вслед за Павлом Тихоновичем, пошел рядом по длинному пологому подъему к мосту, нависающему над рекой. Пересиливая стук колес и лошадиных копыт, громко сказал:

– Осенью, когда прибыли сюда, все мосты от Толмеццо до Вилла Сантины были партизанами уничтожены. Пришлось восстанавливать. Из Вуи к месту дислокации училища шли маршем. Настилы свежеструганными досками пахли. Потом, в ноябре, их «Москито» разрушили. Снова построили…

Павел Тихонович сочувствующе выслушал адъютанта, отмечая его аккуратность: сапоги отливали, шинель подогнана, пуговицы на ней начищены, на фуражке – ни соринки. Был приятен и внешне. Круглолиц, с крупными карими глазами. В нем безошибочно угадывался человек, выросший в эмиграции.

– Одним терцам тут привычно! – обернувшись, невзначай сообщил угрюмый возница. – А другим не ндравится! Даже поговорку придумали: тараканы по щелям, а мы – по ущельям.

Офицеры, помолчав, приотстали. Полушкин подождал, пока спутник закурит, спросил:

– Вы знакомы с Тимофеем Ивановичем?

– А почему вас это интересует?

– Так, знаете ли, к слову.

– Да. Но отнюдь не соратник Доманова.

– Я также! Между нами, людьми эмиграции, и подсоветскими – некая грань. Можно сказать, чужинка. Пусть я мальчиком покинул Россию, но, как и вы, чту ту, старую, императорскую державу! А большинство подсоветских прежде молились Ленину, терпели сталинское рабство. И прозрели, когда их освободили немцы. Разве можно полагаться на перебежчиков?

– По молодости, подъесаул, вы чересчур категоричны, – улыбнулся Павел Тихонович, почувствовав своего единомышленника. – Вот, скажем, Власов – это первостатейный иуда! Большевик-оборотень. А простые станичники? Нас объединяют кровные узы. У нас общие цели.

– Доманов так не думает, – с мрачной иронией возразил адъютант. – В Стане его культ. Мы в училище уже дважды устраивали парады в его честь!

– Парады?

– Первый раз, когда наградили Железным крестом, а затем – в день присвоения немецкого генеральского звания. Потеха! Представляете, нашил генеральские погоны на китель с петлицами полковника. Атаманский дружок, группенфюрер Глобочник, косился на него, как на идиота…

– Это не потеха, подъесаул, а позор! – заключил Павел Тихонович, увидев на возвышенности, на краю долины, краснокрыший городок, в центре которого поднимались остроконечные башенки католического собора. Разговор сбился. И уже у самой окраины Полушкин пояснил, что Вилла Сантина западней Толмеццо верст на семь, здесь впадает в Тальяменто другая горная речка, Дегано. На горе, до неба заступившей всю северную сторону, подъесаул показал рукой деревушку Ляцко, видную с дороги. А с юга охватывала городок речная долина, шоссе, уходящее к Ампеццо и Энемондо, отвилком сворачивая на северо-запад, к Оваро.

Переехали мост, предъявили документы казакам-постовым и потянули вверх по центральной улице. В каменной теснине домов было жарко, громче грохотала повозка. Двухэтажное здание на краю площади и примыкающее к нему строение с двориком и оказались пристанищем-казармой, учебной частью и штабом юнкерского училища. Увидев идущего курсанта в бескозырке, Павел Тихонович вздрогнул: он очень напоминал его брата Степана в юности…

Полковник Медынский, в защитном кителе с золотыми погонами артиллериста и фуражке, выделяющейся черным околышем и кокардой (как у царского офицера), с жестким волевым лицом, встретил приветливо. Назначил войскового старшину заместителем по гарнизону и дежурным офицером училища. Вскоре же, на совещании-летучке, Шаганова представили офицерскому составу. С командиром второй сотни, войсковым старшиной Джалюком, командиром полубатареи Полухиным и курсовым офицером Сережниковым он уже встречался на эмигрантских и военных перепутьях. Настороженность вызвал лишь командир первой сотни есаул Шувалов, бывший майор-орденоносец Красной Армии.

На вечернюю поверку Павел Тихонович явился вместе с офицерами. Дивные краски горного заката, необычайно раннее цветение абрикосов, гомонящая площадь, на которой юнкера были построены повзводно, знакомые армейские запахи – шинельного сукна, ваксы, кожаной амуниции – возбуждали, трогали сердце. У юнкеров форма была единая: шинели с нарукавными нашивками, указывающими на принадлежность к войску, и синие бескозырки с красными околышами. Родными, до боли близкими были лица парней, – точно свалились с плеч долгие-долгие годы, и он оказался на улице своей станицы!

Раскатисто прозвучали команды. Офицеры подходили к начальнику училища, печатая шаг, рапортовали. И каждый раз Медынский, не качнувшись, отточенным жестом брал под козырек. Павел Тихонович обводил взглядом училищный плац, смотрел то на Медынского, то на стоящего за ним священника, отца Николая, то на юнкеров, – и не мог унять спазма в горле, невыразимо-сладкой радости! Именно этой сопричастности так не хватало ему в последние месяцы…

– На молитву шапки долой! – зычно разнесся по всему плацу приказ, и три сотни рук смахивают бескозырки, офицеры срывают фуражки, заученно держа их на уровне груди.

– Отче наш! Иже еси на небесех! Да святится имя Твое… – четко, нараспев возглашал отец Николай, крестясь, взмахивая широким рукавом рясы. Молясь со всеми, Павел Тихонович негаданно подумал, что бог не случайно привел его сюда. Может быть, здесь, с молодежью, как-то уймется тоска, незабываемое, – что так и не довелось быть отцом… И вновь слова молитвы чудесно волнуют, наполняя душу трепетом!

– Накройсь! Смир-рно! Господа офицеры! Гимн!

Духовой оркестр берет во всю мощь! Офицеры и юнкера вскидывают руки, замирают. И дружно поют по очереди войсковые гимны – донской и кубанский. Павел Тихонович не вытирал слез, слыша могучий хор, наблюдая, как вдохновенно выводят святую для него мелодию ясноглазые парни, будущие казачьи офицеры…

2

Дочь Звонаревых, Светка, еще в январе сбежала в Толмеццо с бравым атаманским конвойцем, устроилась в госпиталь санитаркой и так закрутила любовь, что не оставалось времени прислать родителям весточку. На провед поехал лично гневный отец. Через денек вернулся, – пьяненький, довольный, в новой кожаной куртке, пожалованной Светкиным ухажером. А Шагановым привез от дочки диковинную цидульку: «Тетя Поля! Тута, в палате женской, лежит ваша родичка, ранитая, с грудным дитем. Фамилия у ней такая же, а зовут Марьяна. Короче, приезжайте и разбирайтесь. А то дитё сильно орет и всем мешает».

Из бестолковой записки ни Полина Васильевна, ни свекор не поняли, о какой родственнице сообщала баламутка. Старик было воспротивился, но Полина Васильевна загорелась ехать. Довод, что у раненой маляхонький ребенок, стал решающим.

Отправилась в центр Стана с оказией, на интендантской подводе. За четыре часа тряского пути истомилась, перегрелась на яром апрельском солнце. Перемогая головную боль, с горем пополам отыскала госпиталь на окраине городка. У двухэтажного здания теснились подводы, грузовичок, прогуливались выздоравливающие в пижамах, немало их сидело на лавках. Приземистая айва возле входа благоухала невиданно крупными кремовыми цветками. Дежурный фельдшер проверил у Полины Васильевны удостоверение и объяснил, как найти родственницу.

Тяжелые больничные запахи сгустились в темноватом коридоре, уставленном носилками и кроватями. Возле раненых хлопотали медсестры. Из палаты вдруг выпулил толстенький доктор с бородкой и стал распекать одну из медсестер, глазастую молодицу, шедшую за ним по-утиному, вперевалочку. Полину Васильевну, замершую у входа, начинало тошнить от паркой лекарственной духоты (металлические ящички со шприцами стерилизовали в крайней комнате на примусах). Она, как и большинство хуторянок, в больницах ощущала себя скованной, будто бы приниженной. На счастье, появилась Светка! Заметно повзрослевшая, раздавшаяся в бедрах, но беспечная даже в этом аду, она повела Полину Васильевну за собой, расспрашивая о родителях.

В тесной комнатешке – три кровати. У двери покоилась неопрятная баба в пижаме, заколотой на груди булавкой, а у окна Полина Васильевна увидела на матраце запеленутого спящего ребенка. Через проход, на другой кровати, сидела, по всему, его мать, сцеживая молоко в железную банку из-под тушенки. Ладная чернобровая казачка, убрав под кофточку грудь и отставив посудину, подняла увлажненные глаза.

– Вот! Родичку привела, – выпалила Светка и, крутнувшись, исчезла.

Полина Васильевна сосредоточила взгляд, определяя, кто перед ней, – и твердо поняла, что эта красавица ей незнакома.

Но Марьяна была настроена по-иному. Улыбаясь, испытующе глядя на посетительницу в рябеньком поплиновом платье и косынке, статную, с прядями седины, спросила:

– Придали вам забот! Светлана взбаламутила?

– Она.

– Надо было бы списаться… Присаживайтесь, – шепотом пригласила Марьяна, отодвигаясь на край кровати и взглядывая на своего кроху. Пришедшая прикорнула рядом, поинтересовалась:

– Хватает молока? Вижу – казак.

– С избытком! Сцеживаю.

– И правильно! Не давай застаиваться в грудях… По какой же мы линии сходимся? – так же тихо уточнила Полина Васильевна, отметив беглым взором, что малыш несомненно шагановской породы.

– Света рассказала, что с ее родителями по соседству живут Шагановы. Дед Тихон. А муж… Мы потеряли друг друга. У мужа именно такое отчество, – Марьяна вытащила из пакета, хранимого на подоконнике, фотографию и подала гостье. Рука Полины Васильевны запрыгала, едва она взглянула на лицо казачьего офицера.

– Павлик! Наш! Ах ты, господи…

И, не давая свойственнице опомниться, обняла, поцеловала в шелковистую взлохмаченную прядь…

Весь остатний день и ночь они прошептались, с короткими перерывами, когда Марьяна кормила или на перевязку вызывала её медсестра, когда выходила Полина Васильевна стирать во двор пеленки. Поведанное Марьяной казалось невероятным! Как смогла она уцелеть, с младенцем на руках, дважды переходя линию фронта? Какой смелостью нужно обладать, чтобы решиться на дорогу по чужим странам, надеясь в Казачьем Стане разыскать мужа? Сам господь, не иначе, помогал ей! И только напоследок, добравшись до казачьей заставы, она попала под обстрел партизан и была ранена в голень. Однако в завязавшемся бою, уже спасенная казаками (упрятав ребенка в окоп и наспех перебинтовав ногу), Марьяна взяла в руки карабин, поддержала малочисленный отряд. Кормящую мамашу, подивившую донцов храбростью, отвезли в госпиталь. По Толмеццо разнеслась молва. И сама Мария Ивановна Доманова, жена Походного атамана, наведалась к пострадавшей, уладила проблемы, связанные с лечением и уходом за малышом. Марьяна держалась мужественно. Отзывались санитарки, навещали жены офицеров. Но из штаба так ничего и не сообщали о судьбе мужа, и это начинало ее тревожить. Вот однажды и разговорилась со Светкой… Павел, оказывается, не только разыскал родных, но даже как-то гостил у них в Алессо, а в данный момент обретался в каких-то семи верстах…

Утром начальник госпиталя доктор Шульц позвонил в юнкерское училище, попросил передать войсковому старшине Шаганову радостную весть. Полина Васильевна дождалась его приезда. Взволнованная встречей близких людей, остро вспомнила свое горе, гибель Степана, и тоже не сдержала слез, подумала, что все на свете переплетено: и радости, и беды, и утраты, и свидания. И с грустной улыбкой глядя на смуглое личико убаюканного младенца, похаживала с ним на руках по аллейке, вдоль кривоствольных доцветающих персиков, вспоминая свою жизнь.

С каждым месяцем, оторвавшись от родной земли, она все тягостней переносила чужбину. Будучи домоседкой, сросшись со своей хатой и двором, в котором была полновластной хозяйкой, хранительницей очага, Полина Васильевна с великим смирением, как и свекор, сносила эту обездоленность. Сначала они были уверены, что осядут на Украине, обзаведутся жильем и, переждав, вернутся в Ключевской. Война погнала дальше, в Белоруссию. Там даже успели огород посадить, отведать белых грибов. И – снова в бегство, в страхе и неведении… Эта далекая страна, Италия, ничем особо ей не понравилась. Вокруг были горы. Убогие клочки земли, способной на скудные всходы. Ни одного слова по-итальянски она не понимала. Впрочем, можно было объясняться и на пальцах. И все же день ото дня меркло в ней прежнее ощущение жизни. Ей исполнилось сорок восемь, – и как будто годы недревние, и лишь старит седина, а всем существом ощущала она груз пережитого …

Павел Тихонович один решил за всех! Заручившись обещанием Шульца, что жена пробудет в госпитале не больше недели, он потребовал, чтобы и Полина с отцом, не мешкая, перебиралась к нему.

– Война скоро кончится, – сдвинув к переносице брови, напряженно-решительный, возбужденный, чеканил новоявленный отец. – Большевики добивают Гитлера. Они уже в Австрии. С юга напирают американцы, а с востока – титовцы. Немцы деморализованы. Еще напор и – они дрогнут. Чего ждать? Всем нам необходимо срочно съехаться. Будем держаться только вместе…

Деверь же помог Полине Васильевне найти попутный грузовик до Алессо-Новочеркасска. Сломленная усталостью и бессонной ночью, она придремывала, прислонившись к кабине. Вдруг возник перед ней маленький плачущий Яша, что-то кричащий, жалующийся… Она испуганно открыла глаза, вскинулась. Сердце отстукивало чечетку. И с этой минуты до позднего вечера, пока не сходила к гадалке, сжигало ее неуемное беспокойство: сын жив или нет? Носатая черноокая тетка, то ли из терских казачек, то ли из грузинок, занесенная в Стан военным вихрем, долго раскладывала карты, священнодействовала, щурясь напротив свечи. А Полина Васильевна была готова закричать от нестерпимой муки!

– Радуйся, мать. Живой! Карта вещает. Пики мимо легли…

Успокоенной вернулась домой, сообщила свекру, что показали карты. Тихон Маркяныч, чуравшийся прежде гадалок, по-детски обрадовался. Наверное, и он постоянно горевал о доме, о правнучонке, Якове и Лидии, хотя и не говорил об этом. И, помолившись на сон грядущий, наказал снохе утром не залеживаться, а начинать сборы, чтобы через день отправиться в Вилла Сантине, к сыну…

3

Запись в дневнике Клауса фон Хорста.

«20 апреля 1945 г.

Русские рвутся в Берлин. А газеты напечатали выступление Геббельса, полное лживого оптимизма. Никакого тайного оружия у нас нет. Все резервы использованы. И в день рождения Фюрера мучительно сознавать, что танки неприятеля у предместий столицы, на Шпрее.

Величайшая война, направленная на преобразование мира и улучшение человечества, которая должна была принести арийцам безраздельное господство и бессмертие, – близка уже к завершению. Мы задыхаемся в кольце большевистско-империалистических варваров! Они, имея многократный перевес в силах, жестоко подавляют все очаги сопротивления немецких героев.

Здесь, в полуподвальном помещении на Вильгельмштрассе, соседствующем с бывшим штабом генерала Власова, где я сейчас один, у горящих свечей, отчетливо слышен несмолкающий гул канонады. Я не спал всю ночь, пил вино, но к утру почувствовал лишь жуткую усталость и отчаяние безысходности. Наверно, поэтому достал из чемодана давно позабытый дневник.

Не стану лукавить, зыбкие надежды на спасение рухнули в середине февраля, когда танковая армия Рауса потеснила сталинцев у Ландсберга и Кюстрина, а затем контрударом была смята и отброшена. И лишь оттепель, изломавшая на Одере лед, помешала русским начать тотальное наступление. Мы получили передышку и успели кое-как залатать оборону.

Только Провидение могло помочь нам в те дни, побудив англо-американцев пойти на сепаратный мир. Ведь Сталин – наш общий враг! Мы бы значительно укрепились, перебросив на Восток все свои дивизии. Но “союзники” заупрямились. И нам пришлось прибегать к восточным добровольческим формированиям, которым даже Гиммлер стал уделять больше забот, передав командование группой армий “Висла” Хейнрици. Мой шеф, генерал Кестринг, на торжественной церемонии объявил Власова главнокомандующим РОА, насчитывающей около пятидесяти тысяч бойцов. В дальнейшем в эту армию предполагалось включить также “1-ю Русскую национальную армию” Хольмстон-Смысловского, Русский корпус Штейфона и все казачьи формирования. Несмотря на привередливость генерала Петра Краснова, свихнувшегося на этнической обособленности, в хорватском Вировитице на Общеказачьем съезде фон Паннвица избрали Походным атаманом всех войск, и было решено объединиться с власовскими дивизиями. Гельмут отличается дальновидностью. Он поручил налаживать связи с РОА бывшему командиру полка Кононову. Затем его же перевел в Казачий Стан на помощь полковнику Бочарову. Вдвоем они убедили Доманова подчиниться Власову. Увы, все это делается с роковым опозданием!

Ломит в висках, излишняя взволнованность и хмель мешают мыслить. Увлекся прежними планами по созданию антисталинских русских сил, на которые все мы в Берлине делали ставку, и, к удивлению, отрезвленно вспомнил, что это наше заблуждение было одним из самых ошибочных и наивных. Фюрер предостерегал, – и оказался прав! Нельзя доверять унтерменшам! В наиболее критический момент 1-я дивизия РОА Буняченко предательски бросила фронта и удрапала в австрийские Альпы, куда стягиваются другие части власовцев. А сам генерал фактически вышел из подчинения германскому командованию, нарушив клятву. Убежден, что он заслуживает расстрела.

Все сильней грохочет на юге. Советы безудержно атакуют. Порой я забываю самого себя, живу как бы растворенным в окружающем. Нет ни сил, ни желания писать…

26 апреля. Лесной лагерь Ной-Роофен, северо-западнее Берлина.

Четыре дня назад я получил назначение. Меня вновь призвали в штаб оперативного руководства. Ввиду разделения его на две группы, одна из которых в Бертесгадене во главе с начальником оперативного отдела Винтером, а другая, руководимая Йодлем, в Крампнице, мне приказано координировать совместные действия, находиться на связи с генералами.

В казарму я прибыл вечером 22-го и был вызван Йодлем, вернувшимся из рейхсканцелярии после совещания у Фюрера. Генерал-полковник ясно и точно объяснил, каковы мои функции и пожелал успехов. Мой кабинет рядом. Блок № 7, комната 104. Вскоре приехал начальник штаба люфтваффе Коллер, и в приоткрытую дверь я невольно услышал их разговор. Йодль предложил гостю красного вина, чтоб взбодриться, и с горечью сообщил, что Гитлер принял решение остаться в Берлине. Последнюю попытку договориться с англосаксами он поручил сделать Герингу. Загорячившись, Коллер предложил, не дожидаясь итогов этих переговоров, по всему фронту развернуть войска вермахта на Восток. Йодль мудро заметил, что это он и делает на севере, ожидая, как дальше поведут себя американцы и англичане. Фюрер объявил, что поворот фронта и оборона Берлина имеют “первостепенное значение”.

Однако уже на следующую ночь, в отсутствие Йодля, комендант казармы, убоявшись захвата русскими, дал команду о передислокации штаба ОКВ-“Север” и об уничтожении всего арсенала! Этот идиот с испугу лишил весь Берлин боеприпасов!

Наше новое место – лагерь в глубине леса, оборудованный средствами связи, ранее предназначался для Гиммлера. Сегодня стало известно, что Геринг смещен со всех постов. Очевидно, не без интриги Бормана, враждовавшего с рейхсмаршалом. Несмотря на все наши старания двинуть 9-ю и 12-ю армии навстречу друг другу, Советы держат их под непрерывным огнем, лишая оперативного маневра. Танки большевиков двумя клинами сошлись в Потсдаме, отрезав Берлин. Теперь нет возможности пробиться к берлинскому гарнизону не только 9-й армии, танкистам Венка, но и группе Штайнера.

Фюрера спасать некому!

Прервана связь почти со всеми армейскими группами. Штаб лишь приблизительно контролирует обстановку, не в силах повлиять на нее и внести какие-то коррективы.

Глухая ночь. Мы с офицерами выпили вина, хорошенько набрались, спасаясь от постоянной депрессии. Я в кабинете один, укрылся ото всех, сославшись на срочное задание.

Война проиграна. Проиграна! Сознавать это страшно. Жизнь зашла в неодолимый тупик. Главного в ней не случилось. Смысл своего существования усматривал я в служении Германии, ее народу, в любви к жене и сыну. В этот час у меня нет ни семьи, ни страны, которой можно гордиться, ничего святого, кроме престарелой матушки, оставшейся на оккупированной американцами территории. Она не менее несчастлива, чем я. Но вся ответственность за ее судьбу и моих соотечественников лежит на нас, не сумевших победить!

Что же делать? Признать свою несостоятельность. И с чувством достоинства поставить последнюю точку. Только жалкий трус, подобный Паулюсу, будет дожидаться, когда покорители его Родины пленят с поднятыми вверх руками или, глумясь, как зверей, поведут по улицам!

Я служил Фюреру. Совесть моя чиста. Ради него миллионы арийцев были готовы пойти на любое преступление и геройство. Сотворить Великую Германию, – разве может быть цель выше и значительней? Мы создали общество, спаянное одними планами и намерениями, одними желаниями и мечтами! Но в упоении борьбы и побед, мне думается, преступили некую черту, применяя слишком усердно крайние меры: угнетение, истребление наций, бесчисленные поборы. Там, где можно было обойтись подачкой или угрозой, молодчики Гиммлера бесчинствовали, вызывая вражду к нам у иноземцев. Но вермахт был могуществен и непобедим! Мы докатились до Москвы и до Кавказа. Добровольцы, сдавшиеся красноармейцы, встречали нас ликованием. Уже тогда, в 41-м и 42-м годах, их следовало активно и безжалостно использовать против врагов! Повернуть Красную Армию против Сталина! Впрочем, я опять увлекся… Предатель всегда остается предателем!

В моих жилах кровь рыцарей, я не поддамся малодушию. И совершено ясно осознаю, что жить мне больше незачем.

Многое, многое пробегает перед мысленным взором. Но как-то легковесно, отрешенно… В детстве мне представлялось человеческое счастье огромным оранжевым шаром, похожим на утреннее солнце. В последний год, когда сражения становились все кровопролитней, мне почему-то стал сниться восходящий над землей темно-багровый тяжелый куб. И жуткая догадка и пугала, и полнила гордостью: это мы с Фюрером по своей воле смогли изменить солнце! Мы равны олимпийским богам! Но просыпался я с ощущением смерти и дьявольского холода в душе.

Скоро утро. И этот темно-багровый гибельный куб упадет на Германию, погребет всех нас…»

На этом записи в дневнике обрываются.

4

В середине апреля в Вилла Сантине стали различимы отголоски канонады. И вскоре всех в Казачьем Стане обожгла весть: англичане взяли Имолу и Болонью, прорвав линию немецкой обороны «Густав». Учитывая тяжелое положение на северо-востоке, в районе Удино, где казачьи полки противостояли титовцам, новая угроза с юга создавала реальные предпосылки полного окружения Стана.

29 апреля, ранним утром, Павел Тихонович озадаченным пришел на квартиру после ночного дежурства в училище и, всполошив родных, поднял на ноги и отца, и Полину Васильевну, и Марьяну.

– Выступаем срочно! На сборы – час. Только без паники, – говорил он жестким и глуховатым после бессонницы голосом, остро блестя глазами. – Итальянцы предъявили ультиматум. Требуют разоружиться! Вчера состоялся Военный казачий совет. Медынский был на нем, привез решение. Первым пунктом: отвергнуть ультиматум, как предложение, не соответствующее Казачьей Чести и Славе. А вторым: отказать в сдаче оружия на условиях гарантированного пропуска в Австрию. Хотя… Кому мы там нужны? Так что не тяните. Батя, мне нужно обратно в училище. А вы готовьте лошадь, запрягайте да проследите, чтоб ничего лишнего не брали. Лучше захватите весь запас фуража!

Марьяна, простоволосая, встревоженная, качая на руках плачущего спросонья грудничка, живо спросила:

– А ты? С нами?

– Нет. Юнкеров оставили в арьергарде. Прикрывать колонну. А вы езжайте вперед. Так безопасней!

Пока сын переговаривался с женой-молодайкой, Тихон Маркяныч вслед за Полиной повлекся в переднюю комнатушку, отведенную под кухню, на ходу натягивая поверх исподницы байковую рубаху и суетливо выпутывая отросшую бороденку.

– Гутарило сердце: выпрут нас отсель. Не зазря я надысь[48] будку на подводе обладил, – бормотал он, в полутьме наощупь застегивая пуговицы и в нетерпении перебирая босыми ногами по полу в поисках черевиков. – Эх, вовремя Павлуша кобылку раздобыл! Хочь и шутоломная, зато на четырех копытах. Даст бог, доедем…

– Опосля расскажите. Собирайтеся! – перебила Полина, с зажженной керосиновой лампой в руках возвращаясь в большую комнату, где ютилась с Марьяной и маленьким Вовочкой. Младенец притих в кроватке, а Марьяна укладывала в дорожный ящик мужа вещи, чистые пеленки, документы, завернутые в полотенце иконки. Павел, распространив мускусный запах пота, сбегал в одних галифе на улицу, помылся, надел новый синий мундир. Примкнул к поясу портупею, шашку в ножнах. Зачем-то достал из кобуры и проверил в парабеллуме наличие патронов. Вероятно, волнение не минуло и опытного офицера. Наконец, дав наказы, он без лишних сантиментов заторопился в училище, где трубачи уже играли «сбор»…

Подвода Шагановых, защищенная сзади и сверху брезентовой будкой, приблизилась к шоссе, ведущему на Оваро, в дневной час, когда по нему плотно двигались повозки, пеший люд, штабные машины. Уже городились впереди заторы, и темно-синий «фиат», следующий за служебным автобусом, приостановился как раз напротив шагановской телеги. Старик, сидевший рядом с шофером, повернул голову, и Марьяна по орлиному профилю, породистому складу лица, седым усам, встопорщенному погону на дорогом генеральском кителе, узнала Краснова. Он неожиданно улыбнулся и кивнул, – отдавая ей, как поняла Марьяна, молодой матери с младенцем, приветствие.

– Генерал Краснов! – шепнула она, наклонившись к свекру. – Рядом с нами!

– Иде? – выдохнул Тихон Маркяныч, шаря глазами. И вдруг выпрямился, сидючи козырнул! Бывший атаман еще раз благодарственно кивнул, прежде чем автомобиль тронулся, объезжая тихоходный обоз. Тихон Маркяныч, просияв от восторга, взял упущенные вожжи, растроганно вымолвил:

– Со мной поздоровкался… Войсковой наш атаман! Не погнушался… Хочь и бывший, а власть имеет! С ним мы бы, будь помоложе, энти Альпы вверх дном перекинули! Большина! Атаман от бога! А с Домановым, мудилом гороховым, мух давить…

– Ты, дедок, дуже не размовляй, – оборвал его проходивший мимо подхорунжий-кубанец, в походной потертой черкеске сизого оттенка, с немецким автоматом на груди. – Кто дозволял атамана хулить?!

А сопровождающий рыжебородый урядник засмеялся, увидев на лице старика испуг, и добавил:

– Нехай буровит. Все одно спихнем Доманова, а Шкуро атаманом поставим! Его и Власов поддержал. А Власов теперь над всеми старшует!

Тихон Маркяныч, хватившись, что и впрямь сболтнул лишнее, хотя сын предупреждал не делать этого, и, задетый насмешкой кубанцев, закочетился вдогон:

– И Доманов не отец, и Шкуро не сват! Под кубанца мы не пойдем! И без вас, галманов, не пропадем. Вы тольки на песни гожие…

– Ага, не пропадешь… Вот через горы перелезем, тебе, старый брюзгач, энкавэдэшники язык быстро отчекрыжат! – пообещал урядник.

С каждым часом на шоссе, устремленное к зубчатому хребту Карнийских Альп, с разных сторон стекались ручейки беженцев, пластунские эскадроны, верхоконные. И движение многоверстовой походной колонны по извилистой дороге вдоль реки Бут становилось все медленней. В Палуцце, куда под вечер въехали Шагановы, вдруг затрезвонили колокола! Жители высыпали на улицы, ликуя и радостно крича. Их головы украшали веточки с листьями.

– Guerra finita! – злорадно крича и паясничая, подбежал к шагановской повозке красивый белозубый паренек и выбросил руку. – Tedesco via![49]

– Чо дуешься? – рявкнул Тихон Маркяныч, тряхнув бородой. – Сказился? Аггел чертов!

– Кричит, что кончилась война, – догадалась Марьяна и кивнула на уличный косогор. – Победу празднуют.

– Покеда отзвонятся, мы, должно, к австриякам дотянем, – насупился Тихон Маркяныч. – И до чего ж итальяшки гулебщики! Мы, казаки, досужие. А они нас превзошли! Баклушники и балабоны. А нервенные – спасу нет. И вояки никудышние, – но тут старик осекся, вспомнив, как с Василем угодил в плен.

Никто его не слушал. Марьяна, повернувшись, кормила малыша, а Полина Васильевна задумчиво смотрела вперед. Гомон и какое-то непонятное волнение в колонне волной докатились снизу. Тесня казаков на обочину, с ревом проехали трехосные грузовые «мерседесы», переполненные эсэсовцами. Между ними колесили офицерские автомобили. Удирающих немцев проводили бранью! А когда по живой цепи донеслось, что Кессельринг капитулировал, окончательно прояснилась ситуация: и на Балканах, и в Италии вермахт сложил оружие.

За целый день, продвигаясь черепашьим шагом, добрались Шагановы лишь до предгорного селения Тунау, откуда дорога круто уходила ввысь, петляя по скалистому склону, и пропадала в подоблачье, на перевале Plеcken Pass. Заночевали. Поутру вновь пробежала по устам пугающая новость: позади, у Оваро, партизаны напали на арьергард. Казакам на выручку подоспели юнкера и отогнали бандитов. Но среди становцев есть убитые. Как ни был Тихон Маркяныч сдержан и суров, а тут разволновался:

– Надоть разузнать! Какой бой был и скольки полегло. Никак наш Паня отражал, – твердил он, когда, наконец, поздним утром потащились в гору. Поддавшись разымчивому бабьему переполоху, расспрашивал у встречных о стычке с партизанами, а бросить подводу не мог. Поминутно досаждали его просьбами подвезти, посадить на подводу хотя бы детишек. А кобыла, похудевшая, взмыленная, и без того еле перебирала ногами. И старик отмахивался, отказывал с тяжелым сердцем.

Весь день хмарилось. На исходе его, уже на высокогорье, вдруг задуло по-зимнему, обожгло холодом. И ливанул, безжалостно захлестал по колонне дождь! Ход беженцев замедлился. И, наконец, повозка кубанцев впереди замерла. Прождав полчаса, Тихон Маркяныч, в тяжелой армейской плащ-накидке, слез со своего облучка, оглянулся на баб, сбившихся с дитем под будкой, и заковылял наверх по гравийке. Расспросы ничего не дали. Скоро ли начнется движение, никто не ведал. Между тем смеркалось. И как назло подвода Шагановых прижалась к отвесной скале, на самом повороте. Метрах в пяти, за каменистой гранью, зияла бездна. На самом дне ее, далеко внизу, краснели черепицей крохотные домики селений, ниточкой вилась река. Столбы света, просачиваясь сквозь облачную муть, кроваво озаряли пустующую долину. А западнее вставали горы, вершины которых как будто приблизились.

Поняв, что, скорей всего, ночевать придется на этом гиблом месте, Тихон Маркяныч на краю пропасти приглядел булыжники, подложил их под колеса. За ним следил плечистый кубанец, понуро сидевший на подводе впереди, везущий свою многодетную семью. Сдвинув на затылок вымокшую папаху, он восхищенно-сердито крикнул:

– Как ты, дед, не боишься?! По самому краю ходил… От же гяур! Пропасть бездонная. А ему хоть бы хны. А я эти горы век бы не знал! Не выношу высоты. Два года воевал. На передовой, под артобстрелом так погано не было, как тут… Не примает душа гор! Воды не боюсь. Кубань в летнее половодье переплывал!

– Значится, у тобе глист, – с уверенностью заключил Тихон Маркяныч и прибавил. – Кто страшится высоты, у того в нутре особый червь. Так ишо дед мой учил! Вытравляют энтого нутряка водкой с солью, покеда не просмелеешь. А по мне хочь на дерево было залезть, хочь пропасть энта темная – одинаково.

– Ну, ты и сказанул, – проворчал кубанец, пересиливая жалобный плач малыша за спиной. – Потому неприятно мне, что к степу привык. Всю жисть на воле! Мы из Расшеватской. То ли краса – полюшко, луг, цветы скрозь, лазорики. А тут? Лед да скалы, снега вечные. Да еще льет как из ведра… – он резко обернулся. – Какого рожна? Цыть!

В досаде спрыгнул на шоссе, тоже подпер колеса каменюками, подошел, не вытирая мокрого лица, к старику. Помог ему придержать оглоблю, пока тот выпростал мундштук изо рта лошади, спина которой точно поседела от мыла. Дождь унялся. Непроглядный туман заволок ущелье. Стефан, как назвался кубанец, нудился в промокшей насквозь шинели, заглядывал под парусиновую будку своей подводы, переругивался с женой. Пока Шагановы ужинали, экономно расходуя в пути съестные припасы, он похаживал в сторонке. А затем смущенно подвернул.

– Если можете, позычьте что из еды… Трое малых ребят. И жинка на сносях. И ни кола, ни двора… Детишки скигнут, исть просят. Аж прозрачные с голоду…

Полина Васильевна, не раздумывая, подала ему две банки тушенки и длинную пачку немецких галет, предупредила:

– Бери! Но больше…

– Что вы, тетенька! Я же понимаю, что отрываете. Спасибочки! Спаси вас господь!

Ночью он курил табачок Тихона Маркяныча, жалобился:

– Сманули нас атаманы, за немцами потащили. Дескать, скоро возвернетесь. Вот и загубил жисть и свою, и жинки, и мальчат. Куда едем, зачем? Вот чем казачество обернулось! А в станице – хата под жестью. Сад богатющий, нестарый. На черноземе картошка с мой кулак родила! А кто я есть на чужбине?

– Такая у нас, односум, доля. Ее не загадаешь. То при атамане, то шея в аркане. Ты открой, почему кубанцы под Власовым служить удумали?

– Бают, грамотный и за нашего брата. Сам Сталин его было хвалил. У него две дивизии, да еще мы пристанем. Армия!

– Ты, Стефан, хочь и наклепал ребятишек, а умом ишо сам дитё! Я не про армию, а про беженцев. Мы с тобой кому нужны? Штабные никак уже в Австрии. Побросали люд казачий, свои шкуры спасают. А у нас – грудничок. На холоду зараз!

За густым туманом незаметно вставала зорька, – посветлело. Тихон Маркяныч продрог, из торбы кормя гнедую кукурузной сечкой, и снова забрался в подводу, прикорнул у борта. Ветер принес изморось. Сквозь дрему старик стал различать частые, как будто вскипающие шорохи.

Плач внучонка раздался над самым ухом, вмиг разбудил. Превозмогая слабость, Тихон Маркяныч приподнялся на локте, спросил:

– Никак голодует? А то при такой мороке ишо молоко пропадет! И ты гляди, как на беду, – морозяка. Ажник снегом припахивает!

– Молока много. Пеленки все грязные, – раздраженным голосом отозвалась Марьяна, баюкая сынишку. – Все тряпки нахолонули. Нечем перепеленать!

Старик, кряхтя, поднялся. Распахнул телогрейку. Озяблыми руками не сразу снял бишкет. Решительно скомандовал:

– Раскутывай мальца! В рубашку завернешь. Она стираная и теплая. Живочко!

И снова надев бишкет на голое тело, наблюдая, как Марьяна ловко пеленает в его рубаху внука, оживленно наставлял:

– Нам, старцам, сносу нет. А дитя застудишь – хворь подметит. Нехай казачок греется! Он ишо и не человек, а семечка. Ему без теплушка неможно!

Мелкая крупка сменилась снегом. Он лепил весь день по дороге на гребень Плекенского перевала. Гололедица еще сильней затруднила продвижение колонны. На глазах у Шагановых соскользнул в пропасть, сорвался полохливый конь, губя вместе с собой и всадника, черноволосого казака. А вблизи горной деревушки Пиана д’Арта сторожила новая беда. Свидились с идущими навстречу отрядами партизан. Пожалуй, это были югославы. В черных широкополых шляпах и теплых куртках цвета хаки (вероятно, английских), с автоматами и гранатами на поясе, вчерашние враги шагали мимо, бросая на казаков откровенно ненавидящие взгляды. Всю колонну сковало напряжение! Достаточно было кому-то выстрелить, – и неминуемая гибель наверняка бы настигла сотни обессилевших путников.

Метель городила вдоль бездны сугробы. Стегала по лицам. Все чаще попадались на обочине брошенные чемоданы, седла, ставший лишним домашний скарб. И настойчивей, жалостней просились на подводу! Но Тихон Маркяныч будто окаменел, и однажды, когда Полина Васильевна все-таки приютила у себя на коленях девчушку лет шести, с горечью признался:

– И мине жалко! Тольки кобыла – не трактор. Рухнется с копытков – и нам, и внучонку каюк! И не перечьте! Лошадь зараз золота дороже! Вон, кострецы торчат, и фуража на денек всего…

Тяжел был и спуск. После ночевки в селении Кетчах, сплошь в снежных наметах, неподалеку от которого Тихон Маркяныч угадал «фиат» атамана Краснова (скорей всего, сломавшийся, буксируемый автобусом), одолев еще один подъем, Шагановы лишь на четвертые сутки пути оказались у подножия Альп, в долине многоводной Драу. У придорожной луговины старый казак, шатаясь от неимоверной усталости и долгой езды, распряг гнедую. Марьяна, передав Полине Васильевне младенца, пошла к реке с оклунком грязного белья. Оказавшись вдвоем со старшей снохой у подводы, Тихон Маркяныч назидательно молвил:

– Ты сама, Полюшка, доглядай. Что она, молодая, знает? Старается, а толку мало!

– Неправда! Марьянка и аккуратница, и дюже за дитя беспокоится. Абы болтать…

– Я не к тому, – смутился Тихон Маркяныч. – Девка она неленивая и похватная. А посоветовать некому!

Полина Васильевна, покачивая ребенка, побрела к цветущей вишне, окруженной облачком пчел. Горячее солнце клонило в дремоту. Щурясь, разом ощутив и майскую теплынь, и дух новоцветья, она почему-то явственно представила своего ненаглядного Яшеньку, родное подворье. Непреодолимые края отделяли ее от самого дорогого, заветного на белом свете. Марьянке еще можно строить планы, рожать, на что-то надеяться. Молода. А что осталось ей? Вспомнилось, что через два дня Пасха. В эту пору испокон веку приводили в божеский вид могилы предков и родни. Прибрана ли могилка Степана? Стоят ли кресты в изножии ее родителей? Тоска ворохнулась в душе. И вдруг подумалось, что не к добру явились они сюда, в цветущий тирольский край, в Страстную пятницу…

5

Шофер полуторки, разбитной, кудрявый паренек, на прощанье крикнул что-то веселое, когда Яков слез на землю и захлопнул дверцу кабины. Полуторка, собранная в МТС буквально по винтикам, выбросила клуб дыма из выхлопной трубы, натужно рванула по накатанной дороге, везя в дарьевский колхоз «посевной материал» – яровую пшеницу.

В степи Яков остался один. Он сделал несколько шагов к знакомой с юности хуторской развилке, опираясь на свою лакированную трость, и остановился, слыша биение сердца. Растерянно-повлажневшими глазами он жадно вбирал окружающее, приглядывался ко всему, как человек, вдруг проснувшийся в неожиданно новом месте… Да нет же, все вокруг оставалось таким, каким помнилось все эти страшные годы. В блеске вечернего солнца, клонящегося за спиной, изумрудно отливало на косогоре озимое поле, теряясь за дальней гранью в долине Несветая. С левой стороны тянулись пары и пашни, а на задискованном, буровато-черном полюшке, ближнем к хутору, – сеяли. Громко и сбивчиво треща, когда переходил на пониженную скорость, сцепку из двух сеялок таскал трудяга СТЗ. Вот так же здесь и пахал, и сеял, и убирал хлеб Яков до войны, ощущая себя хозяином этой отчей земли. В расцвете молодости захватила черная беда. Оторвала. Искалечила, бросив во фронтовой ад…

Из того самого Дебрецена, за который прежде сражался, из госпиталя выписали его по инвалидности в двадцатых числах апреля. Всяко-разно – попутными эшелонами, на машинах и подводах – ехал он обратной дорогой из Европы. В теплушках, на вокзалах и улицах сталкиваясь с фронтовиками, изувеченными гораздо тяжелее, чем он, Яков притерпелся душой, уже не так остро переживал свою телесную неполноценность. Впрочем, могло быть намного хуже, если бы оперировал его не Владимир Ходарев. Своего спасителя Яков запомнил на всю жизнь. Высокий, голубоглазый красавец, несколько резкий в обращении, молодой хирург делал операции, восхищавшие даже профессора, начальника госпиталя. Неведомо как и сколько колдовал военврач, по кусочкам собирая раздробленные кости голени. Спустя три месяца Яков (хотя и хромал на укоротившуюся ногу) уже мог самостоятельно передвигаться…

Был третий день Пасхи. И дарованное богом теплушко струилось над степью, натруженной и радостной. Лиловели по горизонту заречные угодья; по кряжу бугров алели, лимонно желтели разливы лазориков; в глубоком разрубе суходола, ведущего к хутору, перекипали белопенные груши-дички и боярышники; они стайкой поднимались и на соседний холм, и Яков с улыбкой замечал, что их цветущие кроны похожи на стоящие в небе погожие облачка. Наверняка утром здесь прогулялся дождик, – на обочинах темнели кругляши сырой земли. От железного наконечника трости на дороге оставались вмятины. Чрезмерная нагрузка разбередила костную мозоль, и Яков замедлил шаги, вспомнив, что это расстояние в четыре версты прежде одолевал за полчаса. У распадка плитняков тревожно замер, – вблизи дороги увидел черно-серую фашисткую свастику, которая вдруг ожила, поползла по рву, все туже свиваясь в узел! С отвращением понял, что это паровались гадюки…

На овершье холма, откуда открылся и Ключевской, и Аксайский, и дальние, вдоль речного русла, хутора – Ново-Троицкий и Павлёнки, Яков вновь остановился и оглядел себя, волнуясь скорой встрече с Лидией и сынишкой. Сапоги не запылились, форменные штаны и гимнастерка в сносном виде, через правое плечо – хомутом – скатка шинели, на другом – лямки вещмешка. Обычный солдатский вид. Но на всякий случай перепоясался, расправил гимнастерку, чтоб не осталось ни складочки. Сдвинул набекрень пилотку. Воображение по-разному рисовало встречу с женой. И, хотя сознавал, что она всегда относилась к подаркам просто, все же беспокоился за скромность гостинцев: отрез на платье, шелковый платок и коробочка пудры. Федюньке вез он набор цветных карандашей и шоколадку. К этому – кое-какие продуктишки и заветную бутылку венгерского «Токая». По дороге на родину видел он у демобилизованных солдат мешки с барахлом и провиантом, умудрявшихся прятать их от патрулей. Однажды предприимчивый армянин показал ему даже швейную машинку и настенные швейцарские часы!

Чем ближе подходил он к хутору, тем острей вспоминалось минувшее. И сквозь всё – проступало неодолимо горестное, – потеря отца. Никто в хуторе не ведал доподлинно, кто выстрелил в него. И Яков не поколебался в принятом решении: никогда не открываться, в одиночку влачить свою непреложную крестную ношу…

Под закат веселее заливались жаворонки. Поддергивая плечом лямки вещмешка, Яков с давнишним мальчишеским интересом выискивал в тускнеющем небе крохотный трепещущий комочек птаха, заслушивался бесхитростным пением. Мелькнуло в памяти, как дед Тихон наставлял его беречь боголюбивых птиц, пособниц счастья – голубей, соловьев и жаворонков. Где он теперь, взбалмошный, упрямый и до боли родной? Мысленно представил он мать, почти воочию возникло сокровенное лицо, обращенное к нему, – в озарении радости и – самой дорогой на свете – материнской улыбки… Такой, посветлевшей, она всегда его встречала…

На прибрежных взгорках посвистывали, столбиками замирая у нор, палево-рыженькие суслики. Сверху за ними следил седой ширококрылый лунь, навивая круги над плесами Несветая, – когда кренился, на тугих перьях отблескивала закатная позолота. Знакомо пахнуло речной сыростью, болотиной, душком мяты. Яков в обе стороны оглядел даль реки, – низкое левобережье, с проливчиком вдоль камышей, поросшее ракитником и вербами; ближний правый берег, приютивший хуторские улицы, тоже в густостволье тальников, осокорей. Бурая длинная полоса камышей по всему руслу была изломана, смята половодьем. На середине реки зеркально бронзовели соминые омута. До Аксайского оставалось не более версты. И взволнованно стал различать слух кочетиные запевки! Невнятные голоса. Громыхание тележных колес. Донельзя уставший, растроганный думками, Яков приметил придорожный плитняк, опустился на его теплую твердь, распрямляя ноги. Почти рядом, на легком ветерке, покачивались лазорики. Крепкие ножки, прикрытые продолговатыми листьями-раковинками, изящно возносили полураскрывшиеся карминно-алые бутоны. Уже в самих лепестках было что-то непередаваемо нежное, чистоплотное. Тончайший аромат излучали эти святые для казака цветы. Нет, совершенно не походили они на раны, пятна крови, лучи рассвета – все эти придумки сочинителей. Яков остро ощутил душой, утвердился в мыслях, что лазорики – казачьи поминальные свечи. Да, свечи – накалистые, пламенно-ясные, каждой весной воскресающие.

Но былого – не вернуть! Размышляя бессонными ночами о родном люде, пришел он к убеждению, что невозможно искусственно замедлить ход времени. В давние века были рыцари, князья, империи и ханства. Они существовали намного дольше, чем казачество. И – бесследно исчезали. Навек порушили революция и Гражданская война казачий край, советская власть ликвидировала сословие, его войска. За четверть века не только выросло поколение строителей социализма, но и вымерла значительная часть носителей стародавних традиций. Как окраинцы на реке с теплом становятся все шире, – все дальше отбрасывало время молодежь от атаманской старины. И как могли дед Тихон и отец, разумные люди, попасться на фашистскую уловку, поверив в возможность возрождения казачества? Горестно, что именно это заблуждение стало роковым для десятков тысяч донцов, кубанцев и терцев, ушедших с немцами. Впрочем, отец, как говорил сам, согласился стать старостой лишь для того, чтобы уберегать хуторян. В отличие от деда он слабо надеялся на казачью вольницу…

В сумерки доковылял Яков, окруженный детворой, до подворья Наумцевых. Тетка Варвара, узнав хуторянина, запричитала, кинулась целовать. На крики явился из омшанника Михаил Кузьмич, пахнущий, как все пчеловоды, смешанным духом воска, меда и дымом. На радостях он тоже было почеломкался со служивым, крепко обхватил своими мозолистыми лапами.

– Мать честна! Ты, Яша, как Христос, – прости, Господь, богохульство! – на третий день Пасхи воскрес! – Улыбаясь до ушей, топорща востренькую бороду, частил балагур. – Как получила Лидия на тебя вторую похоронку, мы всем хутором было плакали, слезы аж по улице текли! Когда слышу, – ты письмом объявился, на излечении.

– Мне бы присесть, – вымученно улыбнулся гость и опустился на верхнюю ступеньку крыльца, брякнув медалями. – Сил не рассчитал…

– А ну, такую тяжесть на грудях носить! – подхватил хозяин, усаживаясь рядом и с почтением подавая кисет. – Вон ты сколько наград нашшолкал! За какие ж бои?

Яков терпеливо скрутил цигарку, прикурил от поднесенной спички.

– «За отвагу» дали в Молдавии, по две – за Румынию и Венгрию. А вот эту, в виде звезды, – орден Славы, – уже в госпитале полковник вручил. Давай про хутор. Как вы здесь? Лиду давно видел?

– Живем – хлеб жуем. Я зараз колхозной пасекой заворачиваю. Только приехал, конячку распряг. Пчелы из зимы квелые вышли. Думал, семьи укрупнять придется. Ан нет! Пергу несут, матки засевают. Лучшие рамки поставил! Даст бог, приплодятся… Про твое геройство, Яшка, в районке прописали! Прислали из казачьей части доклад, хвалят тебя. Дескать, танк подбил. Ранитый, а бился вусмерть!

Яков смущенно усмехнулся и вздохнул:

– В окопах о наградах некогда думать. Это в штабах, Кузьмич, хорошо мечтать! Из нашего эскадрона в живых осталось человек тридцать, а, может, и меньше…

– И про то, как ты полицая из Пронской застрелил, тоже упоминули. Эх, молодец-казак! – И дядька Михаил метлой прошелся по двору, наказал старухе собирать на стол, достал из погреба припыленную бутылку с медовухой, заткнутую кукурузной кочерыжкой. Яков докуривал и, когда хлопотун вышел из хаты, снова спытал:

– Жену мою давно встречал?

– Жива твоя Лидия Никитична, сын учится. Ну, пошли вечерять!

– Ты, Кузьмич, не обижайся… Я, конечно, зайду. Но ты меня бы подвез домой! По хутору хромать… непривычно…

– Само собой довезу! – с угодливостью, за которой Яков почуял нечто иное, отозвался хитрован, пропуская его в горницу. Тетка Варвара выставила на стол квашеную капусту, моченый терен, оладьи, зеленоперый лук, нарезанное сало, миску с щучьей икрой. Яков достал из вещмешка четвертушку хозяйственного мыла, – вымыв руки, оставил на полочке рукомойника. Заметив столь нужный подарок, хозяйка тем не менее не преминула пошутить:

– Так ты домой с голыми руками доберешься!

– Лидия нехай дожидается, а ты, мать, не корми побасенками! – перебил Михаил Кузьмич и поднял рюмку с мутноватым зельем. – За дорого гостечка и героя! С прибытием на родину!

Тетка Варвара, по всему, тоже хотела разделить застолье. Даже пригубила крепкой браги, что случалось крайне редко. Но муженек всячески перебивал ее, мешал говорить, спорил и, в конце концов, принудил уйти, заняться грядками. Засобирался и Яков.

– Ты сиди, отдыхай и не суетись, – зарокотал краснослов, в очередной раз наполняя рюмки. – Нехай сильней потемнеет, чтоб меньше видели. Конячка служебная, а я навроде – такси… Ешь икру! Царская закуска. Две щучары в сетку влезли. Одна дыру прорвала и утикла. А другую выхватил! Икры – полный кувшин… Уже и карась, и красноперка на червя дюбает.

– Хочу, Кузьмич, опять в МТС. Сегодня утром заходил. Директор, из фронтовиков, пообещал взять на трактор. Чуть отдохну, окрепнет нога, – и в поле! Истомился по делу, по земле. Ну, поехали?

– Маленький случай освещу и – айда! А теперича, Яша, выпьем… – и, закусывая, не тратя времени, завел. – Жила у нас в хуторе одна бегличка из Ростова. Дамочка из благородных. И завезла с собой в хутор кошку невиданной породы! Сиамской, по-научному. На провесне вдарилась она в гульки. Всех хуторских котов обслужила эта самая Тигруша, хотя цветом она – светло-гнедая, ажник коричневатая, с темными ушами. Да, отгужевалась с хвостатыми хуторцами и – пропала. Хозяйка ребятежь наняла шукать. Когда вдруг иду вдоль речки, – еще лед держался, – глядь, а сиамская мадама с натуральным камышевым котом обнюхивается! Это как?!

– Поехали! – Яков встал, придерживаясь за спинку стула. – По дороге расскажешь…

– Цыть! Не ерепенься… Заприметил я место. Было это прошлым мартом, когда на пленного немца облаву делали. А в начале лета нашел я двух помесных котят, – голова материнская, змеиная, с прижатыми ушами, а мастью – темно-серые, в разводах, как батька. Взял на пасеку, вскормил. Кошечка стала рано охотиться, и птиц, и мышей, и сусликов душить. И убегла. А котика я приручил, домой привез. И что оказалось? Рыболов! Как-то отчаливаю лодку от берега, а он с разгону – сиг! Закинул удочки. Он – на самый нос уселся и за поплавками следит не хуже меня. И только поймал ласкиря, над лодкой занес, – на задние лапы встал, хвать! Тут чекамас[50] взялся, с полкило. Не тронул! Понятие имеет – это для хозяина. Так кажин раз с ним ловили. И вот слабо засек я красноперку, сорвалась у самой лодки. Он – в воду, за ней! Выныривает, а рыба в зубах!

Яков засмеялся, стуча тростью, пошел к выходу.

Светлогривая лошадка вынесла с забазья тарантасик, зацокала по улице. Сидевший рядом с возницей, Яков весело оглядывал дворы, угадывал в темноте случайных прохожих. Истомлено-радостно ныла душа в ожидании встречи с домом! Но у околицы аксайский баламут вдруг развернул лошадь и, стеганув кнутишкой, погнал в противоположную от Ключевского сторону. Яков с недоумением привстал с лавки, схватил за руки хуторянина.

– Куда ты меня везешь?

– Везу, куда надо!

– Кончай дурью маяться! Дай вожжи!

– Твой дом там, где жинка. Правильно? А Лидия зараз в Пронской, в больнице! – за сердитым криком Наумцев старался спрятать свое волнение. – Вторую неделю там. В силосную яму, на ферме, соскользнула и – на вилы! Хорошо только бок проштрыкнула!

Яков минуту потрясенно молчал, затем вцепился в вожжи, остановил кобылку. Спрыгнув наземь, бросился снимать посторонки, гужи. Все увещевания Михаила Кузьмича канули бесследно. Поняв, что Яков решил скакать в станицу, раздосадованный пчеловод сокрушенно твердил:

– Коли останешься в больнице, конячку смело отпускай! Она сама дорогу в хутор найдет. Не держи при себе! А то мне голову бригадир открутит…

Яков чуть не загнал лошадь, безостановочно жаля кнутом. Он осадил ее у самого больничного крыльца, валко слез, захромал по ступеням. В начале коридора, за столом, с ясной керосиновой лампой, сидела дежурная медсестра. Невысокая, калмыковатая девушка встревоженно вскочила, преграждая проход.

– Вы куда, военный? Все спят!

– Шаганова у вас? Здесь лежит?

По плоскому лицу легли строгие тени.

– Допустим, у нас. Вы не орите! Больные…

Яков пошел по коридору прямо, не обращая внимания на возмущенную скороговорку медички. Громкий стук сапог сбоисто покатился вдоль стен.

– Лида! Шаганова! – вызывал он взволнованно-горячечным шепотом, заглядывая в открытые двери. – Лида!

И когда в предпоследней палате, напротив мутно белеющего окна, возникла женская фигура, в напахнутом халате, Яков безошибочно узнал жену. Не в состоянии унять крупной дрожи, он бросился к ней. Поймал легкие руки, ощутил родной запах волос, скользнувшие по его щетинистой щеке пушистые завитки. Они застыли, обняв друг друга…

– Как ты? Тебе можно подниматься? А то я налетел… – говорил Яков, отрываясь и в темноте ища взгляда любимой, чувствуя его.

– Уже можно… Ничего! Оклемаюсь… Главное – ты живой! А мне это за один грех… Не помогла человеку… – сквозь слезы торопливо прошептала Лидия, переводя дыхание. – Ты дома был? Видел Федю?

– Нет, сразу к тебе. У Кузьмича лошадь забрал… Ты скажи, ластушка, в чем нуждаешься?

– У меня все есть. Лечат хорошо… Как я по тебе соскучилась! – всхлипнула Лидия. – Дождалась! Господи, дождалась… Забери меня!

Яков только теперь обнаружил, что в палате, кроме жены, еще пациентки. Они, конечно, все слышали. Но лежали не шелохнувшись!

– Как разрешит хирург, так и увезу! – пообещал Яков, гладя руки жены. – Мне эта… музыка привычна. Три месяца в госпитале…

Дежурный врач, рассвирепевший, как бес, медсестра и сторож нагрянули в палату, не позволив Якову договорить. Досталось и ему, и Лидии!

Лошади, как предупреждал Кузьмич, у крыльца не оказалось. По всему, махнула обратной дорогой. Яков спустился на землю, ослабевший, потерянно одинокий. Он успел приметить, что окно палаты, где находилась Лидия, было напротив цветущего дерева. Он поковылял за угол, прокрался по дорожке к яблоне, источающей медвяную свежесть. С ней мешался аромат сирени, разросшейся вдоль больничной стены. Тут же кособочилась скамья. Яков устало присел. За окном, всего метрах в пяти, была его Лидия. И он, объятый радостью и тоской, остался до утра. Вспомнив, однако, что красноармейская книжка в кармане гимнастерки, Яков надумал воспользоваться случаем и отметиться в военкомате.

Уже под утро, озябнув, он очнулся, открыл глаза. И вздрогнул от близкого выщелка! Соловей ударил снова, – самозабвенно и дерзко, дивя руладой. «Признается в любви, – улыбнулся Яков и рывком поднялся. – И моя любимая здесь… Пой, дружище!»

Так и просидел до утреннего часа, когда проснулась станица и вновь пошла по своему распорядку больничная жизнь. Но, избегая стычек с медиками, Яков переменил планы и направился в военкомат. По улице полыхали сирени. Празднично белели дома. И в солнечной тишине послышались возгласы радости – эхом летя от двора ко двору. Яков настороженно прислушивался, не мог взять в толк.

Наконец, на улицы высыпали и бабы, и старухи, и казачята. Веселый гомон вскипал на школьном дворе. Две краснолицие, возбужденно улыбающиеся тетки, заметив красноармейца, бросились к нему. И не успел Яков опомниться, как повисли у него на шее!

– Ой, тетеньки, замучаете! Что стряслось? – уворачиваясь от поцелуев, спрашивал Яков.

А к ним бежали станичники от проулка, с приплясом, со слезами восторга.

– Победа, солдатик! Войне конец! Капитуляция! – жарко и оголтело кричала ему в лицо дородная казачка. – Левитан Победу объявил!

А дальше было уж совсем невообразимое! Якова подхватили на руки подоспевшие парни и долго качали. Несмотря на его отказы, угощали самогонкой и вином, водили с песнями по улицам. А на площади, возле братской могилы, какая-то светлоликая старушка в платочке, перекрестившись, – точно иконку! – поцеловала его солдатскую медаль…

6

Семнадцатого мая войскового старшину Шаганова отозвали из юнкерского училища, разместившегося в Амлахе, в штаб Стана. Соломахина нашел Павел чрезвычайно усталым и удрученным. Вначале генерал осведомился о боеготовности юнкеров, расспросил о дислокации казачьих подразделений в долине Пустерталь. А затем, сославшись на головную боль, предложил прогуляться по Лиенцу. От сопровождения адъютанта и охраны Михаил Карпович отказался, и – неспроста.

– Будете постоянно со мной в штабе, – приглушенно заговорил он, когда остались вдвоем на набережной Инзеля. – Дисциплина катастрофически падает. Еще хуже ведут себя кавказцы. Они буквально терроризируют Обердраубург и окрестные села. Грабят, разбойничают, насилуют. Клыч-Гирей, их командир, пытается навести порядок, но тщетно. Пошаливает и наша братия, забывая о том, что находимся в английской оккупационной зоне. Пока англичане снабжают нас продовольствием через «Красный Крест». Но долго это продолжаться, конечно, не может! Войне – конец. И что ждет Стан, известно только богу…

– Люди прибывают, поселение растет, – заметил Павел. – И постоянно путают два города: Линц, на севере Австрии, и этот, южный Лиенц. Корпус Паннвица тоже неподалеку?

– Да, вывел его из Словении и переехал со штабом в Мюллен. Он – немец, и его статус ясен – военнопленный. А вот наше положение весьма туманное! Не исключено, что всем Станом будем репатриированы.

– Даже эмигранты? Но мы ведь не имеем никакого отношения к подсоветским, – с недоумением проговорил Павел. – Впрочем, одной казачьей крови…

– Еще в начале мая, из Кетчаха, генерал Васильев ездил на переговоры к командиру бригады Мэссону, который заверил, что британское руководство не считает нас, казаков, военнопленными, но – добровольно передавшимися. То бишь нам отведена территория – от Обердраубурга до Лиенца – для свободного проживания, но с ограничением передвижения. На каждое разрешение – «но»! А в «но», как говорят французы, Париж может поместиться! Здесь штаб 8-го Аргильского батальона. В основном шотландцы. Майор Дэвис, прикрепленный к нашему штабу, весьма любезен. Утверждает, что казакам обеспечено покровительство не только правительства Великобритании, но и короля Георга Английского. Врет, очевидно!

– Казачий табор вдоль шоссе – на двадцать верст, – напомнил Павел, осмысливая сказанное генералом. – Неужели у англичан хватит бесчестья выдать Советам изможденных беженцев, стариков, детей? А как считает Доманов?

– Тимофей Иванович, к сожалению, стушевался! Раздосадован тем, что по инициативе кубанцев казаки XV корпуса собираются провести Большой круг и выбрать Походным атаманом Паннвица. По-моему, это – безумие! Речь идет о судьбе десятков тысяч людей, а невежды делят власть… Доманов тянется к англичанам, частенько посещает командира… – Соломахин не без мрачной иронии произнес. – 8-го Аргильского Сутерландского Шотландского батальона Мальколма.

– Быть может, это на пользу? – возразил Павел, останавливаясь и встречаясь взглядом с начальником штаба, постаревшим, осунувшимся за последние недели.

– Сомневаюсь. Мы должны держаться твердо, а не лебезить! По старости лет чудачит и Краснов. Состряпал обращение к командующему 8-й английской армией Александеру, своему знакомцу по Гражданской войне. Он воевал с большевиками, и даже орден получил от Юденича. Наш старик столь наивен, что полагается на помощь чужестранного генерала! Увы, англичане – союзники Сталина… Вон, полюбуйтесь на их флаг!

С моста через быстроводный Инзель, на который они ступили, открылось изящное здание эпохи барокко, вблизи католического собора Святого Антония. На балкончике второго этажа развевался стяг оккупантов, стояли английские танкетки и автомобили. К заведенному джипу подбежали солдаты, запрыгнули в открытый кузов с веселыми криками. Шофер лихо рванул с места, машина пронеслась мимо, обдав выхлопной гарью. На солдатах были рубашки цвета хаки и… клетчатые юбки!

– Что за маскарад? – не сдержал Павел насмешки. – Гомосексуалы, что ли? Чернокудрые, как евреи.

– Да, радуются жизни, – с неприязнью отозвался Соломахин и вздохнул. – Я хорошо знаю вас. И убежден, что со своим опытом и характером вы наведете порядок в нашей казачьей комендатуре. Она при штабе, как известно. Главная задача – патрулирование города, наряду с англичанами.

– Могу ли я взять жену с ребенком? Они с моими родными в лагере Пеггец.

– Устраивайтесь и забирайте. Здесь многие офицеры с семьями.

Расставшись с генералом, Павел получил в штабе предписание и на патрульном мотоцикле поехал в лагерь, чтобы предупредить Марьяну и повидаться с отцом. По дороге несколько раз встречались с англичанами. На сытых лицах «освободителей» провинции Кернтен не было и тени войны! Но интуиция подсказывала ему, что в этом выжидании кроется недобрый умысел. «Дети» Альбиона играют на две руки! Разоружив казачьи полки, – офицерам, однако, оставили пистолеты. Карабины и шашки разрешили носить конвойцам. Щедро раздают консервы, сигареты, банки со сгущенкой. И в то же время установили комендантский час…

День ото дня отношение британцев к «добровольно передавшимся» неуклонно менялось! Прежде они взирали на казачьи патрули снисходительно, даже козыряли. С двадцатых чисел мая дежурные машины оккупантов стали чаще останавливать казачьи разъезды и одиноких казаков, придирчиво проверять документы. Вдруг майор Дэвис передал требование своего командования: сдать оружие полностью, в первую очередь – офицерам. Получив домановский приказ подчиниться англичанам, комендант Шаганов подал рапорт о невозможности нести дальнейшую службу. В приемной начальника штаба, несмотря на субботний вечер, толпились офицеры. Соломахин проводил совещание с высшими чинами, непредвиденно затянувшееся. Незнакомый Павлу полковник, несомненно, эмигрант, изрядно захмелевший, перебирал в руках четки, откинувшись на спинку дивана. Павел сел рядом, держа в руках рапорт. Одутловатое пунцовое лицо полковника кривилось в усмешке.

– Как вам приказ англичан? – обратился он к Павлу, забрасывая ногу на ногу, покачивая носком зеркально отливающего сапога.

– Мы лишаемся всякой самозащиты. Фактически сегодня, 26 мая, казачье войско прекращает свое существование!

– Когда мне сообщили о тотальном разоружении, о том, что нам выдадут более совершенное английское оружие, я вспомнил анекдотец. Сидит цыган на телеге и смотрит на свою чумазую орду. И думает: то ли этих отмыть, то ли новых чистеньких наклепать. Вот так же, как этот болван, думают некоторые казачьи генералы! Дело идет к выдаче нас Советам. Сегодня утром в Мюллене арестовали фон Паннвица! Из короткого донесения, которое успели получить, явствует, что он передан сталинцам.

Что-то оборвалось в груди у Павла, он с острой, внезапной болью подумал: «Началось!» Ждать аудиенции у Соломахина, пожалуй, не имело смысла. Он вернулся в комендатуру, забрал свои документы, паспорт, подтверждающий французское гражданство. Пересчитал жалованье за два последних месяца. Затем кликнул мотоциклиста и, дав распоряжение сотнику Якимчуку, своему заместителю, вновь направился в Пеггец.

Минули окраину Лиенца, пересекли железную дорогу и разогнались по шоссе к подгорью, где громоздились бараки лагеря. Солнце высвечивало долину Драу, расступающуюся меж горных громадин к юго-востоку. Вдоль дороги мелькали потравленные казачьими лошадьми луга. Местами, на выступах скал, громоздились сосны. А в глубине долины туманно синели неведомые, наверное, уже словенские горы… Отрешенно поглядывая по сторонам, Павел обдумывал, что следует сделать, в какой последовательности. Решение покинуть Стан было твердым. Впервые он подумал об этом дня три назад, когда один из его подчиненных сообщил о странных плакатах. Английское командование обращалось к местному населению с просьбой: в случае «масштабных массовых мероприятий» не помогать казакам и не давать им укрытий.

К разочарованию Павла, его родные перебрались на правобережье Драу, в Тристах, где биваком жили донцы и терцы. Объезжать было далеко, и он, оставив мотоциклиста, по шаткому подвесному мосту перебрался к беженским подводам. Они стояли рядами близ шоссе и в прибрежных лесках. Павел шел по табору, слыша родную речь, вдыхая запахи костров, свежескошенного сена, лошадей. Стреноженные табунки паслись на виду. Наконец, увидел знакомую кибитку, в сторонке – отца, ошкуривающего топориком кол, Полину, хуторянина Звонарева. Он подошел к ним. Спустя минут десять, когда остался наедине с отцом и Полиной, сообщил, для чего приехал.

– Собирайтесь. Оповещу через день-другой. Поднимемся в горы. Поживем у тирольцев. Они охотно берут работников в летнюю пору заготавливать дрова и сено. А затем переберемся в Швейцарию. У меня там знакомый. Русский. У него – ферма.

Тихон Маркяныч, прихворнувший с вечера, выпутал из поредевшей бороды щепку, устало опустил руку. Он сидел на чурке, сгорбившись. И, подумав, поднял на сына свои светлые подслеповатые глаза.

– Тобе, сынок, видней. Ты чина высокого и заправляешь с генералами. Раз припекло – дожидаться нечего… Тольки ты, Паня, не обижайся. Не горячись. Мы с Полиной надысь совет держали. И порешили остаться тута, при подводе. В мои ли годики по горам сигать? От смерти удирать? От ней не скроешься! И рад бы, да запас силенок вышел. Стратил до копейки… Нет! Мы всю жисть с казаками, блукатили с ними и обчий суд примем! А ты ишо крепкий, тобе казачонка поднимать. Раз дает так Господь – его не переспоришь. Мне на самом деле все немило кругом. Должно, и на покой пора… А Полинка… Я ее не держу. Как сама хочет… Могет, уговоришь?

– Меня уговаривать нечего! – сурово отозвалась старшая сноха. – Как я вас одного брошу? Такого греха не приму. Как бог присудит, так и будет.

– Вас выдадут Советам, – произнес Павел интонацией, которой обычно говорят с упрямыми детьми. – В лучшем случае не расстреляют сразу, а замучают в сталинском концлагере. Это вы понимаете?

И отец, и Полина неуступчиво молчали. Павел вспылил, прошелся вдоль подводы.

– Собирайтесь! Приеду – заберу. А нет – увезу под арестом. Будет так! А меня вы знаете…

Тихон Маркяныч с живостью поднялся, сердито топнул.

– Цыц! Тута я старший! Ишь, моду взял командовать! Такое сказануть: отца под арестом! Мое порешенье ты слыхал. И не суперечь! Одно дело – твоя семья, другое – мы. Нас не перекуешь. И любо нам со своими казаками. На миру, как молвят, и гибель красна!

Через час войсковой старшина Шаганов был уже в комендатуре. Вечером наведался к себе на квартиру, рассказал Марьяне, возмущаясь и негодуя, о решении родных. Однако жена их отказ восприняла с пониманием, пыталась защищать.

«Гастхоф Гольденер Фиш», гостиница, где размещался штаб Походного атамана, в эту ночь сияла огнями. У Доманова были гости. Павел видел, как адъютант атамана, подъесаул Бутлеров, прогуливался с майором Дэвисом, посасывающим трубку, оживленно болтая по-английски. В манере держаться, в походке усатого красавца-майора в берете с бубоном прежде сквозили дружественность и расположение. Теперь же – проступали напряженность и неведомая скованность.

Батько Шкуро со своей свитой нагрянул внезапно! По-прежнему щеголял он в дорогой черной черкеске. Только поменял немецкие награды на орден Бани, полученный от англичан еще в Гражданскую войну. Павел в эти минуты, сопровождаемый тремя терцами, патрулировал центр Лиенца. На площади Ам Маркт ему почему-то запомнились два священника-францисканца с тонзурами (выстриженными плешками), в кофейных рясах, перетянутых шнурами, которые, стоя под фонарем, обнимались как влюбленные. Столь открытое выражение чувств покоробило Павла, навело на мысль, что никогда его отец не сблизился бы с этим европейским миром…

Несмолкаемый шум Драу различал слух и на отдаленной улице Беда-Вебер-Гассе, дугой выходящей к площади Михаэльсплатц перед средневековой базиликой. По ней разгонисто пронеслась целая колонна английских танкеток! Что за совещание удумал среди ночи Мальколм?

Павел с тревожным чувством поспешил к штабу.

На балконе второго этажа слышался сумбурный спор выпивших людей. Легко угадывалась скороречь Шкуро. Вдруг «батько» напористо и с нарочитой дрожливинкой затянул «Цвитэ терен», свою кубанскую. Кто-то умело подтянул. Дюжий конвойный, стоящий у входа в штаб, улыбался. По городу шло усиленное передвижение англичан, ощущалась их неслучайная суетливость, а генералы «песнячили» да пили винцо в гостиничных номерах! Если сам Шкуро примирительно явился к Доманову, то, вероятно, ситуация изменилась к лучшему, и оккупанты имеют особые виды на казаков, на долговременное сотрудничество? В подтверждение всему, Павел слышал от штабников, что майор Дэвис – порядочный человек, джентльмен, и ему следует верить. Несколько успокоившись, комендант повел казаков на Бундесштрассе, где снимал квартиру. Осторожно отомкнул дверь, вошел в комнату, озаренную месяцем. Марьяна, вероятно, недавно покормила и убаюкала сынишку, – оба спали. Павел подошел к приоткрытому окну. Ночная прохлада опахнула лицо, дурманя запахом шпалерных роз, разросшихся у стены. Смутно мерцали над черным изломом гор знакомые с ребяческих лет созвездия. Правда, располагались в небе они по-иному. Почему-то это простое открытие напомнило, что десятки тысяч казаков, занесенных на чужбину, ожидают своей участи…

Незадолго до рассвета к отелю «Гастхоф Гольденер Фиш» подрулили английская танкетка и автомобиль. Павел встревоженно вышел. Конвойцы Походного атамана беспрепятственно пропустили двух офицеров-англичан. Спустя четверть часа в спальных номерах разразилась ругань! А затем английские вояки, подталкивая, вывели на улицу арестанта – казачьего генерала Шкуро. Нарождалась уже над пиками Альп зорька. В зыбком утреннем освещении лицо Андрея Григорьевича было мертвенно бледным. По щекам, по складкам морщин текли слезы. Он ступал мелкой, неподатливой походкой, глядя в землю, и потрясенно повторял:

– Предал Доманов! Пригласил, б…, напоил и предал… Меня, Шкуро, передадут Советам… Ах ты, сука английская! Иуда!

Измятая черная черкеска, застегнутая наполовину, мелькнув, исчезла в глубине черного авто. Он рванул с места! Сзади прикрывала танкетка. Это было похоже на похищение! Поборов замешательство, комендант Шаганов подбежал к дежурному по штабу, есаулу Палуеву, спокойно взиравшему на произошедшее. Тот, выслушав войскового старшину, с нажимом на каждом слове, отчеканил:

– Я выполняю приказ Походного атамана. И не вправе обсуждать! Шкуро просто пьян, и его повезли домой. Впрочем, мне неизвестно. Я подчиняюсь своему атаману!

Шел седьмой час утра.

7

А вечером Павла Шаганова вызвал в штаб посыльный. Там войскового старшину ознакомили с приказом Доманова: завтра, 28 мая, в понедельник, в 13.00, прибыть в штаб всем офицерам казачьих войск, служащим в нем, а также командирам отдельных подразделений (форма – парадная). Все остальные офицеры обязаны собраться в это же время на плацу в местах дислокации своих частей. Командующий английской 8-й армией генерал Александер намерен провести в Обердраубурге совещание со всеми офицерами Стана.

Марьяна меняла пеленку, когда Павел вернулся подавленный и молчаливый. Увидев голенького карапуза, он посветлел взглядом, улыбнулся. И только жена отлучилась на кухню, где сушилось бельё, – украдкой наклонился и поцеловал сынишку в пяточку. За минувший месяц он заметно подрос, окреп, на ножках появились перетяжечки. Отрадное тепло окатило Павла…

Перепеленав, любимая села кормить. Вовочка присосался к груди, зачмокал губками. Павел прикорнул на подоконнике, сняв китель. Закурил, – ветерок, по-летнему мягкий, споро вытягивал дым в открытое окно, задувал под ворот нательной рубахи. Взглядывая то на мужа, то на младенца, Марьяна заговорила и – голос дрогнул:

– Я уже знаю о поездке. Только что забегала Лиля, жена Коли Краснова, твоего сослуживца по юнкерскому училищу. Он теперь у генерала Васильева адъютантом. Лиля очень взволнованна! У них югославские, по эмиграции, паспорта, и они могут выехать куда угодно. А Николай решил, как и все Красновы, отправиться на совещание к английскому генералу. Это – его личное дело. А ты?

Павел ответил не сразу.

– Всю жизнь то мной командовали, то я приказывал. А теперь поступлю так, как хочешь ты, – с непривычной поспешностью пробормотал он и отвел взгляд.

– Почему?

– Ты же понимаешь…

– Нет! Принимай решение сам, – отрезала Марьяна, перекладывая сыночка и выпрастывая из-под халатика другую грудь. – Я не хочу, чтобы потом упрекал меня. Это слишком серьезно! Среди этого сброда есть такие, как ты, достойные офицеры. Вот и Володенька таким же будет!

Столько наболевшей нежности было в голосе Марьяны, что у Павла защемило сердце. Стройная, большеглазая, с повителью пепельных волос до плеч, она обрела не только прежнюю красоту, но и несуетную уверенность. И вот такую, обновившуюся, Марьяну он любил еще сильней, отчаянней!

– Утро вечера мудренее. Решу завтра.

Дождавшись, когда жена уложила сынишку, Павел порывисто подошел к ней, обнял, – и вдруг с грустью ощутил разницу в их возрасте, невыразимо мятежную ласковость. От кожи и волос Марьяны излучался запах розы! Он зарылся носом в шорохливую шелковень прядей.

– Я розовой водой голову мыла. Нравится?

Он улыбнулся, заглядывая в любящие глаза, легко прикоснулся к зовущим ее губам…

Эта майская ночь – как никогда – показалась короткой. И восторг обладания друг другом, и страх, что могут расстаться навек, изводили души. Марьяна дважды поднималась к младенцу. Павел, на минуту покинутый милой, ощущая неизбывное желание и силу, упивался оставшимся в постели тончайшим духом роз и теплом молодого женского тела…

Утром, наблюдая за тем, как муж старательно бреется, Марьяна все поняла без слов.

Потом он надел парадный мундир. Сказал, где спрятал свой пистолет.

– Значит, все-таки едешь? – уточнила Марьяна, подавая мужу белый отглаженный платочек. – Иначе нельзя?

– Да. Иначе нельзя, – утвердительно кивнул Павел, и в темно-голубых глазах, к ее изумлению, вспыхнула некая озорная лукавинка, как будто речь шла о невинно-веселой проказе. На оживленном лице, с порезом на подбородке, не было и тени страха. – Либо пан, либо пропал.

– Ты себе хозяин! Только ведь обещал всех нас увезти в горное селение…

– Пока это невозможно. Я обязан выполнять приказ Походного атамана, хотя полностью с ним не согласен. Петр Николаевич Краснов, Семен Краснов, Головко, Соломахин, Васильев, Тихоцкий. Почти весь генералитет едет! А я должен ховаться? Чтобы потом, если все кончится благополучно, любой офицер имел бы право назвать меня трусом? Я присягу давал казачеству… Нет! Срывать погоны, как делают это сейчас в Стане негодяи, – я не в состоянии… Ты это должна понять, Марьянушка!

Стоически сдерживая копившиеся слезы, дрожа подбородком, – такая беззащитно несчастная! – Марьяна нашла в себе силы взять одежную щетку и смахнула с рукава мундира приставшие соринки.

Чтобы хоть как-то приободрить жену, обнимая ее на пороге, он командирским баском, уверенно пообещал:

– Поеду. А там разберусь. Буду действовать по обстоятельствам. Вернусь! Можешь не сомневаться…

Освободив Шаганова от участия в совещании у Походного атамана, на котором окончательно утвердили требования казаков к английскому командованию, Соломахин направил его в лагерь Пеггец, где проживало большинство офицеров.

Штабной автомобиль подвез войскового старшину к бараку № 6. Помимо казачьей комендатуры, тут же размещалась и канцелярия майора Дэвиса. Комендант, генерал-майор Бедаков, озадаченный и побледневший, пожал Павлу руку и забросал вопросами:

– Что за чертовщина? За спешка такая? Почему так срочно потребовались англичанам? Главное – все офицеры и военные чиновники? Всего два часа назад получил от Доманова телефонограмму. Требует к 13.00 собрать весь численный состав. Я разослал связников в полки, станицы. Военное училище. Но не гарантирую, что все успеют.

– Странно. О поездке на конференцию в Виллах в штабе было известно вчера вечером, – возразил Павел, подходя к открытой форточке и закуривая.

– Вот как? – прищурился Бедаков. – Недаром подняли штабники тарарам! Потребовали в двух экземплярах списки офицеров – и в полках, и в училище, и тех, кто проживает в нашем лагере. Якобы для получения обмундирования. Что-то затевается!

Почти следом за Шагановым к коменданту прибыли два английских офицера, чтобы выяснить точную цифру делегатов и подать необходимое количество машин. Переводчица, Ольга Дмитриевна Ротова, жена изгнанного из Стана донского Окружного атамана, миловидная, худощавая женщина средних лет, задержалась после отъезда британцев, с откровенным сомнением сказала коменданту:

– Все так неожиданно, Игнат Максимович, что трудно разобраться. Почему приглашают к генералу Александеру в Виллах всех офицеров, а не он, своей собственной персоной, приедет в Лиенц?

Между тем на площади лагеря уже собирались, как было приказано, делегаты. Павел с младшими офицерами комендатуры вышел к ним, дал команду строиться в колонны по войсковой принадлежности: впереди – донцы, за ними – кубанцы и терцы. Площадь полнилась не только офицерами. Пестрым живым потоком спешили их жены, сновала детвора, у бараков понуро покуривали старики.

Плотной цепью подъехало около двух десятков длинных армейских грузовиков, крытых парусиной. Один из двух приехавших лейтенантов был Павлу знаком, – именно он принимал у казаков оружие десять дней назад. Через переводчицу Павел потребовал осмотреть машины. Под будками, в кузовах стояли скамейки лишь вдоль бортов. Узколицый лейтенант, в панаме цвета хаки, держался высокомерно. Но, узнав, что транспорта не хватит (из расчета 20 человек на машину), вызвал по рации дополнительные грузовики.

Отъезд близился. Площадь гудела. Порой слышался женский плач. Будто предчувствуя беду, казачий люд расставался взволнованно, с неизъяснимой печалью. Офицеры курили. Не прекращались споры.

– Ну, явимся мы к ихнему генералу, послухаем речь. А чи будет толк, чи нет, – с ехидцей рассуждал хорунжий кубанец, в парадной черкеске. – Зряшный сполох!

– Козню нам строят! Вот что, – подхватил сотник в кителе и желтолампасных шароварах Астраханского войска. – Вырядились, как на свадьбу. И смирненько гуртуемся, не хуже ягнаков…

– Доманову, господа, видней! – перебил седовласый есаул, обмахивая лицо папахой. – Надо англичанам в глаза пыль пустить! Показать нас! Нашу красу и удаль! Дескать, казаки готовы сражаться с любым неприятелем! А у англичан их – не перечесть! Колониальная держава.

– Надо было оружию не сдавать, – сокрушался широкоскулый калмык, в донской полевой форме. – Оружия была – кланялись нам. Воевать могли. А теперь совсем плохо!

– Посодют нас за колючую проволоку. Этого не избежать, – сулил длинноусый хорунжий, видимо, из выборных атаманов, в шелковой синей косоворотке и донской фуражке с красным околышем, моргая слезящимися от табачного дыма глазами. – За немцев воевали, и должны мы понесть наказание. Месяц-другой подержат да отпустят.

– Господа дорогие! Не порите горячку, – всех громче молотил языком смазливый, быстроглазый здоровяк, с погонами подъесаула. – Верный человек по секрету открыл: везут нас на банкет! Генералы будут с английским генералом брататься, ну, а мы, по своему рангу, – с их офицерьем.

– Английцам верить низя! Склизкие они, как гады подколодные…

Подъехало еще восемнадцать грузовиков.

Колонны подравнялись. Зычно прозвучала команда Бедакова приступить к посадке. Донцы слаженно загрохали сапогами по площади, – сине-красная волна казачьих офицеров в кителях, с завесом царских и белогвардейских наград, – плеснула к воротам. За ними двинулись кубанцы, паруся обшлагами широких рукавов черкесок. Но красивей всех маршировали терцы, – литыми шеренгами, – в черных черкесках, с синими башлыками и обшлагами. Павлу бросился в глаза величественный старик-терец, с иконостасом орденов и медалей, сверкающим из-под края широкой бороды…

Английская предусмотрительность на этот раз подвела. Они прислали грузовиков вдвое меньше необходимого. Шаганов, наблюдая за погрузкой офицеров, поняв, что многим придется ехать стоя, высказал узколицему британцу протест. Ротова перевод смягчила. Но деваться было некуда. – Павел залез по навесной лесенке через задний борт в кузов. Два охранника забрались следом, застегнули полог.

Павел сидел на скамейке с краю (ему уступил место молоденький хорунжий), в прорехи парусины смотрел назад, по знакомым приметам определяя местность. Шоссе ускользало темно-серой змеей. В будке было душно, разило потом, ваксой сапог. Говорили делегаты мало, разморенные жарой. Кто-то из них попытался отбросить полог, дать волю ветерку, но охранник ворохнул коротким автоматом, что-то залопотал.

Проехали Дользах. Павел успел заметить железнодорожные вагоны.

Дорога вскинулась на подъем. Зарябили в глазах белые домики и розарии Николсдорфа.

Но вот на крутом левом повороте грузовик занесло, – застежка сорвалась, и ветер взметнул парусиновый полог, широко открывая обзор дороги. И все офицеры с удивлением обнаружили, что их грузовик сопровождает танкетка, снабженная пулеметом, и сколько забирал взгляд, между машинами двигались либо броневички, либо джипы, с английскими солдатами. А из лесных укрытий также выезжали мотоциклетчики, вклинивались в колонну.

– Что случилось, черт возьми! – раздраженно-растерянно выкрикнул кто-то из молодых. – Почему так много английской техники? По-моему, нас везут в другую сторону!

– Не орите, милсдарь, – с укоризной осадил смуглый, на горца похожий складом лица и шевелюрой, есаул. – Уже поздно. Угодила птичка в лапы. Но посмотрите, какой почет! Нас, безоружных, эскортирует бронетанковый полк! Боя-ятся, канальи!

Дружно вспыхнули негодующие возгласы! И – быстро угасли. Ничего сверхъестественного не произошло. Лишь подтвердились худшие опасения.

На третьем часу пути грузовики и автобусы-камионы, везущие штабников, подрулили к длинному ограждению из колючей проволоки, за которым сквозил второй ряд «колючки», еще более плотный. Замаячили наблюдательные вышки по углам большого лагеря, бараки. У открытых ворот – множество английских военных, оцепление. Автоколонна распалась. Грузовики въехали в ворота и остановились. Зазвучали резкие команды по-английски.

Забухали по утрамбованной земле сапоги прыгающих с борта казачьих офицеров. Лесенкой воспользовались только престарелые.

Павел, слыша смешанный гул голосов, огляделся. Горы с трех сторон. Лагерь – точно на дне каменного колодца. Колючая поржавелая проволока. Штыки английских солдат. Плен…

Он, как в бреду, воспринимал происходящее. Всех доставленных англичане построили, произвели беглый обыск. Затем стали поодиночке пропускать во внутреннюю зону, записывая имя, чин и место прежней службы. Переводил английскому капитану низенький еврей, с польским акцентом. Он туда-сюда водил пугливо вытаращенными глазами, всем видом показывая оккупантам старание и серьезное отношение к делу.

Называя себя, Павел встретился взглядом с английским капитаном, – и тот, вежливо-суровый, высокомерный, – отвел глаза. Значит, все же осознавал, что на его английский мундир ляжет пятно позора!

Красновы, всем кланом, стояли вчетвером в начале внутренней зоны. Заметив Шаганова, Николай Краснов-младший, как всегда, в безупречно сидящей на нем форме донского офицера-артиллериста, призывно махнул рукой. Павел подошел, пожал руку. Петр Николаевич, слегка сгорбившись, опираясь на трость с набалдашником, ровным голосом говорил сумрачному полковнику:

– Нет оснований для паники. Обычная процедура. Положено проверить. Не забывайте, что мы воевали в армии противника. На конференции все вопросы разрешатся. Держитесь, мой друг, уверенней!

Последовала команда англичан: занять для размещения бараки. Отдельный был отведен только для тех, кто служил в штабе Походного атамана. Бесцельно и тревожно волновалось людское море, – невольники группами, в парадной форме, бродили по лагерю, укрывались от солнца в тени барачных стен. Тем временем к их будущему жилищу быстренько подкатывали джипики. Солдаты выгружали на землю ящики с тушенкой, сгущенным молоком, бисквитами, минеральной водой в бутылках.

Шаганова разыскал посыльной и срочно вызвал к Соломахину. Начальник штаба попросил Павла присоединиться к порученцам, помочь провести перепись всех, кто находится в лагере. Щека генерала непроизвольно подергивалась…

Хватились Доманова. Походный атаман бесследно исчез, хотя его автомобиль под конвоем мотоциклетчиков въехал сюда одним из первых. Павел обходил с писарем бараки. Многие называли себя нехотя, занижали звания, безо всякого стеснения сдергивая с плеч погоны. Взбудоражились эмигранты. Собираясь в отдельные кружки, что-то горячо обсуждали. Все разрешилось просто, когда к Павлу, – он не поверил глазам! – подбежал взъерошенный, бледный, как мел, Василий Лучников, держа в руке измятый лист бумаги с каким-то текстом и карандаш.

– Павел! Измена! Как хорошо, что разыскал тебя. Мы обращаемся к командующему англичан Александеру. Мы, эмигранты первой волны, не подлежим выдаче Советам. Согласно конвенции, политэмигранты имеют юридическую защиту. Англия ее подписала. Вот наше обращение! Поставь подпись.

– Погоди. Как ты здесь оказался? – полюбопытствовал Павел. – Ты ведь служил в Цветле.

– Прибыл в Стан с резервным полком. И вот очутился за колючей проволокой! Разве думали мы о таком…

– А где погоны? – заметил Павел щетинку ниток на плече его кителя. – Избавился?

– Так точно. И тебе, дорогой, советую. Выживать надо! Ну, что же ты?

– Обойдетесь и без меня… Все мы здесь – офицеры. Воевали за общее дело. Одни клятвы давали.

Василь встормошил остатки своих мокрых от пота волос, тылом ладони отер выпуклый глянцевеющий лоб. Обозлился:

– Ты умерь пафос! Какое тут братство? Мы, эмигранты, страдаем по вине подсоветских, которых требует Сталин. Да, для него они – изменники. Ради бога, – забирай. Но мы-то – за-щи-ще-ны конвенцией! На нас распространяется международное право.

– У меня одно право: оставаться казаком.

– Подписывать отказываешься?

– Сгинь! И больше не подходи! – леденея от гнева, бросил Павел и обошел остолбеневшего бывшего приятеля.

По результатам переписи оказалось: в лагере – одна тысяча семьсот офицеров, среди них – донские генералы Петр Краснов, Семен Краснов, Васильев, Головко, Фетисов, Силкин, кубанский генералитет – Шкуро, Соломахин, Тихоцкий, Есаулов, Тарасенко и другие представители высшего командования Казачьего Стана…

8

Сгущалась над долиной Драу ночь.

Темной тревогой полнились души казачьих офицеров.

Павел, ища уединения, ушел на край лагеря, за бараки. С ближней вышки ударил в глаза луч прожектора, на мгновенье ослепив. И тут же погас. Но взгляд успел четко зафиксировать бетонные столбы и прямые строчки колючей проволоки…

А между тем ничего необычного вокруг будто и не было. После зноя яснел горный воздух, неся с прохладой смутные запахи цветущих кустарников и луговых трав. В сиреневых потемках долины, совсем рядом мерцал огнями старинный Шпитталь, скрадывая небо черной изломистой каймой остроконечных кровель и башенок. В подгорном лесу, в устоявшемся безмолвии, обрывались чуткие трели птиц, а грохот торопливых поездов слышался отдаленней и дольше. Мрачные откосы гор подступали к лагерю с обеих сторон, – точно угластые паруса стыли в неподвижности. И все эти голые скалы, – близкие и несокрушимые – как манили сейчас спасительной волей!

Павел затравленно ходил вдоль тройной ограды, тревожа охранников и заставляя их освещать прилегающую зону. Немцы строили лагерь для врагов, а угодили – казачьи офицеры, те, кто воевал под знаменами вермахта. Смутными призраками, коря себя за доверчивость, бродили они в одиночку и группами. Клубком путались всевозможные версии и догадки. Однако большинство мнений сходилось на том, что их, пленных, либо переоденут в английскую форму, привлекая на службу в туземных колониях, либо выдадут Красной Армии. Расстрел здесь, на месте, гораздо предпочтительней застенков и пыток сталинских палачей!

С каждым часом все явственней охватывало Павла предчувствие опасности, неизбежности риска. Он вернулся к бараку, убедившись, что преодолеть колючие ограждения невозможно. Наверняка средний ряд под напряжением. К тому же всю территорию прощупывают не только прожектора вышек, но и фары танкеток. Нет, с голыми руками не выбраться! Что же остается? Он не знал ответа, хитрого и дерзкого решения, и вместе с тем подсознательно искал выход…

Он накурился до головной боли, до тошноты и, выпив целую бутылку минеральной воды, поспешил в барак. В комнате, загроможденной двухъярусными нарами, на которых валялись тюфяки-клоповники, громыхали голоса.

– Нам во что бы то ни стало нужно выиграть время, – твердил рослый полковник, рубя по воздуху рукой и позванивая висевшими на груди орденами. – Мальколм занимается самоуправством! Арестовывать нас нет необходимости. Просто решил, очевидно, постращать.

– Вы ошибаетесь, Михаил Матвеевич! Нас бросят на заклание Сталину, – с вызывающим равнодушием возразил чернявый есаул, ехавший с Павлом в одном грузовике. – Я немного говорю по-английски. И капрал при обыске сказал мне, что всех нас повезут дальше. Не зря ведь грузовики здесь дежурят!

– Значит, необходимо настаивать на своем. Не повиноваться! – загорячился круглоголовый сотник в очках, старший картограф штаба. – Не садиться в машины!

– Во всяком случае, мы, эмигранты, так и должны поступить! – подхватил полковник. – Если отпустили из лагеря Кучука Улагая, черкесского полковника, отпустили по югославскому паспорту, то чем мы хуже?

– Кто сказал об этом? – осведомился Павел.

– К нам заходил Султан-Гирей. Ему не верить нельзя, – холодно бросил неизвестный лобастый подъесаул, раскуривая свою изогнутую трубку в виде змеи.

Надежда обманчиво ворохнулась в груди, и Павел тотчас направился к отдельной комнате, где ютились Красновы. Николай-младший об освобождении Улагая ничего не знал. В неведении были и его отец, и дядька. Петр Николаевич лежал на кровати, лицом к приоткрытому окну. Под потолком точила слабый свет электрическая лампочка, вокруг которой каруселили мотыльки. Напряженное ожидание прервал вдруг вбежавший в комнату атаман Доманов! Всех поразило его плаксиво-жалобное выражение лица, разительное несоответствие солидной фигуры и суетливой походки. На мундире генерала… не было погон!

– Петр Николаевич! Мой великий друг! – истеричной скороговоркой воскликнул Доманов, бурно дыша. – Нас обманули! Окончательно предали! Мы только что от полковника Брайара. С ужина… Завтра утром… Господи, это ужас! Нас всех доставят в Юденбург. А там поголовно передадут Советам!

Петр Николаевич, по-стариковски крякнув, встал. Опираясь на трость, сделал к горевестнику несколько порывистых шагов. Вытягивая жилистую шею, клонясь вперед, с недоверием спросил:

– Откуда вам это известно? Вероятно, вы ошибаетесь. Или что-то путаете…

– Это так! Это абсолютно точно… Мне англичане снова повторили в ультимативном тоне!

Семен Краснов, морща рукава генеральского мундира, схватил и отбросил единственный стул-кресло, преграждавший дорогу. В упор глядя в лицо Доманова, гневно выкрикнул:

– Повторили?! Выходит, они и раньше сообщали? Вы обо всем знали? – кровь бросилась в лицо генерала. – Вы – преступник, Доманов!

А того трясло как в лихорадке, он потерянно бегал глазами, всхлипывал.

– Семен, держи себя в руках! – строго произнес Петр Николаевич, поражая присутствующих редким для его возраста самообладанием. – Не время для распрей, господа! Необходимо предпринять меры. Сию же минуту! Полагаю, нужно обратиться к королю Георгу, направить петицию в Международный Красный Крест. Они обязаны разобраться! И если специальный военный суд признает нас виновными, мы готовы понести наказание. Но чтобы так беззаконно, огулом… Коленька, будь добр, мне нужны бумага и чернила. Или хотя бы карандаш! Тимофей Иванович, казаку не пристало лить слезы! Где ваш переводчик?

Через час, выполняя поручение Петра Николаевича, группа офицеров и капитан Бутлеров вызвали начальника конвоя, английского майора, и вручили ему два послания, – к английскому королю и в организацию Красного Креста. Ухмылисто глядя на казачьих офицеров, конвойщик зевнул, сонным голосом пообещал переправить петиции в Лондон и Женеву. А на прощанье пожал плечами: есть ли в этом смысл?

Сопровождавший переводчика Павел и Краснов-младший медленно возвращались к бараку. Ночь заметно посвежела. Обеспокоенные тем, что потревожили их командира, засуетились английские охранники. Ревя моторами, стали прокатываться по лагерю танкетки. Павел спросил, что в петициях, подписанных Красновым и другими эмигрантами.

– Дед просит, чтобы первого судили его. Он, бывший атаман Краснов, готов взять на себя всю ответственность и сполна отвечать за всех, кто открыто и честно боролся против коммунизма как в эту войну, так и в прошлом. Во имя Бога, человечности и справедливости просит не выдавать всех нас – Сталину…

Пленные не спали. Кто сидел на нарах, кто лежал с закрытыми глазами, запрокинув руки под голову, иные – неприкаянно бродили. Павел поправил свободный тюфяк на верхнем ярусе, не снимая сапог, запрыгнул наверх. Лежа, глядя в потолок, попытался забыться. В глазах рябило, плыли цветные пятна… Он явственно представил Марьяну, увидел ее веселой и броско красивой, идущей с ним по людной улице. Возле магазинчика жена остановилась и попросила продавца показать платье. Тот подал сразу два – ослепительно белое и черное. Марьяна повернулась к мужу, спрашивая, какое из них выбрать…

Павел вздрогнул всем телом, просыпаясь. И, открыв глаза, уставясь в крашенный белилами потолок – озаренно вскочил! Он вспомнил, что в предпоследнем бараке, когда делал с писарем обход, взгляд его случайно скользнул по листу фанеры, отставшему от поперечины крыши. Он слез на пол, и в эту минуту лампочка померкла. Англичане отключили электроток.

Был глухой час ночи. В коридоре никто не встретился. Дверь комнаты Красновых была открыта. Напротив сумрачного окна, то и дело озаряемого прожекторами, одиноко сидел Петр Николаевич, сгорбившись, положив большие тяжелые ладони на набалдашник трости и опершись на них подбородком. Родственники что-то обсуждали вполголоса. Старый атаман поднял голову, слегка повернулся и, вероятно, отвечая на какую-то реплику, возразил:

– Господь дал нам это испытание. Роптать не пристало. Хотя и он, как сказано в Евангелии, вопрошал: если возможно, да минет Меня чаша сия… А после говорил ученикам: бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна… Да, я не жалею о своем решении и согласен понести наказание, – принять венец правды, который пошлет мне Господь.

Павел торопливо дошел до малолюдного барака. Подождал, пока у входа никого не останется. С разбегу он допрыгнул до потолочного бруса, подтянулся и плечом навалился на край фанерного листа. Гвоздики, скрипнув, вылезли. И он всем телом подался в образовавшуюся широкую щель. Соседний лист тоже стал под тяжестью предательски зыбиться, – и если бы Павел не догадался схватиться руками за планку стропила и не нащупал сапогами потолочную лагу, – он наверняка бы рухнул вниз! Присветив в темноте зажигалкой, оглядевшись, понял, что чутье не подвело, – под черепичной крышей таился чердачок…

Многое, многое передумал войсковой старшина Шаганов, сидя в укрытии, наблюдая в расщелину черепичин, как увозили офицеров в сталинский плен! Сперва возможное спасение радовало, затем жгла мысль, что поступает как дезертир. Но отчетливо вспомнился Крым! Нечто похожее было и тогда. Врангелевские гордецы-офицеры убеждали Павла сдаться, поверить «красному генералу» Фрунзе. Он не послушался! И уцелел. Почему же сейчас, когда Походный атаман, сговорившись с англичанами, предал своих казаков, он должен погибать «за компанию»? Он до конца выполнял приказы штаба, не побоялся приехать сюда, надеясь на генеральскую честь Доманова. Наконец, он не сорвал погоны, как сделали это уже многие в лагере. Нет, он ни чести казачьей, ни достоинства не посрамил! И если выберется, должен рассказать обо всем…

Ранним утром из бараков высыпали пленники. Построились на молебствие. Тихо слетели папахи, фуражки. Полторы тысячи ратников опустились на колени. Черноволосые, светлокудрые, седые головы склоненно поникли. Сверляще и высоко взметнулся тенор войскового священника, воспевший «Спаси, Господи, люди Твоя»! И мощный мужской хор раздался, грянул следом, скорбно взывая к Спасителю на этой чужой австрийской земле!

Английские танкетки сновали рядом, заглушая молитву. Солдаты перекрикивались и, смеясь, показывали на коленопреклоненных. Со своими сродниками-донцами, кубанцами и терцами молился и Павел, плача и задыхаясь от боли в груди…

А потом в лагерь нахлынули английские солдаты, с дубинками и карабинами. Взревевшая толпа сгрудилась. Крайние офицеры сцепились ладонями. Англичане подступили. Среди них сновали переводчики, криками призывая «панов» садиться на машины. Терпение англичан, наконец, иссякает! Солдаты бросаются на неповинующихся. Орудуют прикладами, дубинками, валят с ног. Избиение безоружных длится несколько минут. Очевидно, кто-то из казачьих генералов приказывает прекратить сопротивление. Начинается тягостная погрузка. К длинному автобусу, «камиону», офицеры на руках проносят ослабевшего своего «батюшку» – Петра Николаевича Краснова…

Одна за другой выезжали из лагеря машины. Таял тесный островок казачьих офицеров на плацу. Павел потрясенно всматривался в лица, фигуры обреченных на гибель, – прощался не только с ними! Во всей истории казачества этот час, этот день выдачи офицерской казачьей элиты – один из самых скорбных. Без истинных своих поводырей – куда отныне идти казакам?..

Ночью он осторожно выбрался из барака, прислушиваясь к безлюдной тишине. Англичане сняли охрану. По заранее высмотренному маршруту миновал открытое пространство, в дальнем конце пробрался сквозь линии колючей проволоки, поранив руки. В темноте вскарабкался по склону, побрел по ельнику, подыскивая укрытие. Однако, в спасение еще не верилось…

На второй день скитаний, высмотрев у окраины Лиенца повозку со скошенной травой, Павел упросил ее хозяина подвезти. Уселся позади, до пояса забросав себя метельчатым пыреем. Белая нательная рубашка (китель он оставил в лесу), бойкая речь по-немецки, абсолютное спокойствие, – все выдавало в Павле местного жителя и не вызвало у английских постовых на въезде в город никаких подозрений.

9

Беспримерное злодеяние со времен фарисеев и первосвященников замышлялось англосаксами в первый летний день тысяча девятьсот сорок пятого года за альпенийскими горами! И ведая о великой беде и муках, подстерегающих казачьих беженцев, – и не в силах уже помочь, выручить старейшину рода Шагановых, Дончур стенал, ночами метался по домовладению. Терял силу не только его казачий род, но и множество других, связанных одной землей и памятью. Безвозвратно гибли донцы, кубанцы, терцы. Пустели курени и хаты. Чужаки осваивались в станицах. Совершенно иные люди, пришельцы. Оттого становились немощными охранители казачьих жилищ – домовые. Нещадная война осиротила казачий православный край…

И открылась Дончуру речная долина меж высоких чужих гор, в ней – барачный городок, окруженный тележным табором, смятенное сонмище людей: тысячи принаряженных казачек, молодиц, стариков и старух, косяки вездесущей детворы, шеренги подростков-юнкеров и казаков. Они сходились с разных сторон на серый плац, собирались вокруг походного аналоя, подле которого в праздничном облачении уже стоял войсковой притч, и золотились хоругви…

О вероломном аресте казачьей делегации узнали в лагере Пеггец вечером того же дня, когда за последними, дежурившими в нем офицерами опять приехали англичане и обо всем рассказали уже безо всякой утайки.

Глубокой ночью в лагерь явился, как всегда, жизнерадостный и деловитый майор Дэвис и сообщил, что порядок выдачи продовольствия казакам изменен. Теперь его в лагерь будут доставлять сами англичане. Но главной целью приезда, как выяснилось, было уточнение списков вахмистров и урядников. Вслед за офицерами, несомненно, арест ждал именно их.

Утром вновь примчался Дэвис и, не обинуясь[51], объявил избранному коменданту лагеря подхорунжему Полунину, представителям полков и станиц, что 31 мая все полки и станицы поездами будут отправлены в Советскую Россию. Последовательность погрузки такова: первые – донские станицы и полки, затем – кубанские, последние – терские. Во избежание разъединения семей дотошный шотландец потребовал точные списки беженцев.

В знак протеста и скорби в лагере Пеггец вывесили черные флаги!

Англичане перенесли отправку казачьего люда на день позже ввиду своего христианского праздника.

Ошеломляющая весть о захвате казачьих генералов и офицеров вызвала у Тихона Маркяныча сердечный приступ. Лежа на подводе с закрытыми глазами, он тяжело дышал, бормотал в отчаянии:

– Одного сыночка бог забрал, а зараз и со вторым, должно, навек расстались! В плен попал! Заманули, аманаты! Брехней казаков победили!

Утешать его было некому, Полина Васильевна, зная, что и станицы ждет такая же участь, лишь печально молчала.

Собравшись с силами, Тихон Маркяныч рискнул пешком идти в город, к Марьяне. И до него дошел слух, что весь казачий люд возвращают на Родину. На везение, старика подвез на подводе какой-то отзывчивый молодой тиролец, наряженный в национальный костюм: в светлую рубашку с широкими рукавами, высокий жилет со множеством пуговиц, обтягивающие штаны и шляпу с пером. Причину праздничного вида парня разгадал Тихон Маркяныч уже в Лиенце, когда повстречался на улице с огромной процессией. Впереди несли под балдахином Богоматерь, за ней шествовали аккуратно причесанные и одетые в белые рубашки мальчики с колокольчиками, девушки в прозрачных вуалях, с белоснежными лилиями в руках, за ними – в шелковых рясах духовенство, поющие торжественно миряне. Столько отрешенного покоя и умиротворенности было в лицах празднующих, что Тихон Маркяныч подумал: потому так хорошо им, что живут на родной земле, дома… А ему и снохе, и всем скитальцам уже никогда не возвратиться в свои дворы…

Марьяну старик предполагал застать в слезах, но держалась она внешне твердо. И не только не ждала утешений, а сама попыталась успокоить свекра, что Павел обязательно вырвется, сделает невозможное. Она будет ждать его здесь, на квартире, и никуда не поедет. Гость пробыл недолго, поглазел на здоровенького веселого внучка, подзакусил сыром. Встреча с молодой снохой – сильной и привлекательной женщиной, – как-то приободрила Тихона Маркяныча. Перед уходом он постоял у кровати еще раз, пристально всмотрелся в спящего малыша и с улыбкой заключил:

– Нашенский! На Павлика дюже скидается… Как оно ни будет, Марьяночка, а сына своего ты сохрани и вырасти. Возвернется Паня – одно дело, а ежели что… Сохрани внучка! Такой наказ. Как гутарят, последняя просьба…

Старый казак заплакал, поспешно вытер платочком глаза. Бережно обнялся с несуетной, серьезной женой сына, вслух попросив Господа сохранить и помиловать всех их, Шагановых…

И в это первое летнее утро Тихон Маркяныч был на редкость бодр, решителен, лицом светел. Оно странно преобразилось, стало напоминать лики святых, изображаемых на вратах храмов, немирским успокоением. Причиной тому было ночное посещение в лагере Пеггец походной церкви, куда он с Полиной ходил молиться и исповедоваться. Весь лагерь гудел! Все его обитатели были оповещены, что еще до семи часов утра, до прибытия английских машин, начнется спасительный молебен. Почему-то общим было мнение, что англичане не посмеют прервать молитву, поднять руку на богомольцев.

Старик тщательно умылся, расчесал кудельные пряди волос и бороду, испросил у снохи праздничные шаровары с лампасами и васильковый, побитый молью бишкет. Выстиранный и заштопанный Полиной, он все же имел довольно жалкий вид. Но Тихон Маркяныч, надев свою ветхонькую одежину, в которой, как ему казалось, выглядел по-генеральски, – даже грудь выпятил, прошелся вдоль подводы строевым шагом.

Из лагеря на противоположном берегу Драу, пробиваясь сквозь речной шум, доносились призывные удары церковного колокола. Чета Звонаревых, понурых и безмолвных, ушла первой. Их повозка тоже стояла неподалеку. А Тихон Маркяныч, поджидая старшую сноху, перебрехивался с разбитным соседом, чубатым терским урядником, сбежавшим из полка. Он увязывал узел с одеждой, торопил женку и сына-подростка, а принаряженному бородачу насмешливо бросал:

– Ты, дедушка, ночью к попам ходил, кажин денек молишься. Тебе заутреня заместо удовольствия! А я – грешный. Нам сейчас креститься некогда! Пока не сцапали английцы, надо уматывать. И вам бы с теткой Полей посоветовал!

– Куркуль ты и безбожник! Ишо гутарят у вас, на Тереке, – гындык. То бишь – неумный человек, неудалюга. Я поблукатил по вашим горкам, до Синтукков досягнул. И все – навроде тобе. Единоличные. А хваст-ли-вые! Ты, Терентий, от Бога отвернулся, и он умстит!

– Гм, на кой я ему ляд? Других мало? Вон, целый лагерь гвалтует. Я столько девок попортил, что боженька сбился со счета. «Нехай, – думает, – живет. Надоело за ним приглядывать!»

– Один, вроде тобе, богохульствовал, – ему бабы овечьими ножницами подкоротили. Зараз путает, иде перёд, иде – зад…

– Тебя, Маркяныч, не перебрешишь. А про баб… Вчера в лагере был. И такое зло взяло! Явились два офицера Красной Армии и с ними грудастая агитаторша. Убеждают ехать домой, в Союз. «Остовки», кого немцы вывезли или сами добровольно приехали, в очередь стали. Записываются. Жены офицеров вразумляют их, дескать, не верьте. А те, сучки фельдфебельские, шалавы, – рожу кривят, через губу отвечают: «Мы – пострадавшие от немцев. А вы – власовки, не чета нам!» Чуть до драки не дошло.

Тем временем Полина Васильевна, обойдя палатку терца, уже шагала к подвесному мосту через полноводную Драу. И она надела свою любимую поплиновую тираску бежевого цвета с белыми оборками, выходную юбку зеленого шелка, но покрылась – темной косынкой. Бездомная тоска точила не только душу, но и старила. За последнюю неделю она заметно похудела, ссутулилась. Напрочь седыми стали волосы… Ковыляя сзади, Тихон Маркяныч посматривал на нее с неуемным беспокойством. Не дай бог сляжет или еще что, – куда ему, старцу, деваться?

Полина Васильевна сторожко переходила шаткий мост, придерживаясь рукой за канат. На середине моста она почему-то остановилась, с нахмуренным лицом глянула вниз, – под ней клокотала, перекипая водоворотами, бешеная река, замутненная талыми водами вершин. Даже на двадцатиметровой высоте ее шум закладывал уши, холодил тело влажноватый воздух. И Тихон Маркяныч крепко прижал рукой фуражку, боясь, что ее унесет в лихометные буруны…

Уже алело над горами. Нарождался просторный день. Богомольцы сходились к дощатому помосту, на котором стояли престол и жертвенник и чернели рясы войсковых священников. Паства поминутно росла! Шли, стар и млад, жены офицеров, старики и подростки, многодетные казачьи семьи, любопытствующие «остовки», гражданский люд, приютившийся в лагере. Подоспели – для охраны молебна – казаки и рота юнкеров.

Шагановы протолкались к походному аналою, взволнованные досель невиданным многолюдством. На лагерном плацу уже было несколько тысяч казачьих изгоев, а народу всё прибывало. Приглушенный гул голосов разом стих, когда на помост взобрался чернобородый, величественный отец Владимир. Первые лучи солнышка, алым гребнем показавшегося из-за гор, озарили войсковые иконы в окладах, знамена и высокий лес красно-золотистых хоругвей, с ликами Спасителя и Богоматери.

– Мир-ром Го-осподу помо-олимся-я… – нажимая на низы, громкоголосо воспел священник, встав перед иконостасом и крестясь.

И тысячи православных осенили себя, молясь и зорко следя за пастырем, с неуемным трепетом ловя его слова…

А утро уже во всю ширь открывало живописную долину среди гор, унося туман и кроя росой глянцевитые листья деревьев. Откуда-то из-за лагерной ограды парусил тополиный пух. И эта дивная пороша в начале лета многим напомнила далекие снега родины, скитания, безвозвратно утраченное… С каждым молитвенным восклицанием коленопреклоненные, взывая к Господней помощи, ощущали в своих душах прилив сил и благоверия. Истово молились и Шагановы, изредка поглядывая друг на друга. И никогда прежде не видела Полина Васильевна свекра таким просветленно-отрешенным, тихим…

Но вдруг голос священника, расплескивающийся над людским морем, заглушил рев автоколонны. Тревога тенью пробежала по тысячам лиц. И в открытые ворота лагеря вкатились джипы, танкетки, тяжелые английские грузовики, с парусиновыми будками. Они уже приезжали сюда, забирая офицеров!

Толпа смятенно качнулась!

Казаки и юнкера, взявшись за руки, взяли молящийся люд в оцепление.

Из машин и танкеток споро высаживались мощные шотландцы, с резиновыми дубинками, палками, у многих в руках поблескивали карабины с примкнутыми штыками.

Молебен продолжался.

Командир английских солдат, длиннолицый верзила, расположил пулеметчиов с двух сторон. Затем, тыкая пальцем, отсчитал несколько рядов молящихся, повернулся к подчиненным и отдал приказ! Они бросились на толпу, занося дубинки…

Между тем литургия подходила к концу, и отец Владимир принялся причащать. Пригубить из чаши вина успело человек пять, когда донеслись первые исступленные крики. Клир у помоста заволновался. Подоспевший войсковой священник отец Василий, отлучавшийся в Лиенц отправлять телеграмму папе римскому, наскоро употребил Святые дары и обернул чашу в плат. И едва духовенство сошло с помоста, как людское сонмище заколыхалось. Дети, посаженные отцами на плечи, видели с высоты и рассказывали, что солдаты бьют «наших» палками и волокут к грузовикам.

– Уби-иваю-ют! – донеслись вопли с разных концов площади.

Крайние ряды, спасаясь, отпрянули назад. Толпа, будто сорвавшийся наскальный камень, неостановимо двинулась, круша лагерную ограду, на подгорный луг. Пулеметчики – для острастки – дали поверх голов очереди. Полина Васильевна, схватившись за свекра двумя руками, удержала его и сама устояла на ногах. Но тут же их швырнуло в сторону, повлекло, потащило к деревянному помосту. Он спас их, не позволил толпе опрокинуть.

Ряды, отделяющие Шагановых от солдат, быстро редели. Уже стали проступать тела людей, распростертых на бетоне. Поблизости от помоста лежал, по-птичьи подвернув голову, мальчишка лет десяти, подплывший кровью. На него, истоптанного сотнями ног, невыносимо было смотреть. Тихон Маркяныч поднял хоругвь на свежеструганной жердине, источающей ядреный ясеневый дух. Шеренга чужеземцев, отбивая богомольцев, лупила дубинками напропалую. Дикие крики, горячка расправы неуклонно приближались.

Понимая, что оторваться от солдат невозможно, Полина Васильевна схватила в руки растоптанную икону. К ней подбежал веснушчатый шотландец, с жесткими рыжими завитками волос. В злом запале он схватил казачку за воротник тираски, потащил к грузовику. Ахнув, Тихон Маркяныч бросился следом. Догнал и во всю силу рубанул его древком. Удар пришелся по шее – супостат, обмякнув, остановился. Полина Васильевна кинулась в толпу, но ее перехватил другой солдат, носком ботинка сбил на землю…

Объятый гневом, с безумно одичалыми глазами, бывший старший урядник опять поспешил на выручку. Снова вскинул древко, метясь в обидчика невестки. Но чернокудрый солдатик, с оскаленным ртом, налетел сбоку. Мелькнувший штык, с хряском разрубив ребра, глубоко вошел в немощное тело старика. Тихон Маркяныч рванулся, роняя хоругвь, обратил к убийце скорбно застывшее лицо. Солдатик, дрожа, попытался выдернуть штык. Но он не подался, увязнув меж костей. К ужасу молоденького шотландца, этот седобородый казак, грозно хрипя, пошел на него, заставив отступать, пятиться, пока не рухнул…

Превозмогая боль в спине, Полина Васильевна протиснулась к заднему борту грузовика, где легче дышалось. Несмолкаемые причитания и плач арестованных оглушили! С той минуты, как на глазах погиб свекор, не покидало ее всепоглощающее чувство отчаяния! Солдат, заподозрив что-то, отгоняя в глубь кузова, ударил Полину Васильевну по щеке. Но она не повиновалась, только пригнула седую голову. Принять позор тюрьмы – это было страшней смерти…

Перед большим мостом грузовик замедлил ход.

Открылось русло Драу. Донесся шум воды. Колеса зашелестели по деревянному настилу. Показался берег, бурлящая поверхность реки… Сильно оттолкнув растерявшегося охранника, – точно большая непокорная птица, – Полина Васильевна выбросилась за борт…

10

О том, что происходит в городе и его окрестностях, узнавал Павел от своего хозяина, благочестивого, пунктуального чиновника налоговой инспекции, толстяка Вилли и его жены-хлопотуньи. Они, несмотря на строгий запрет оккупационного командования, укрывали семью казачьего офицера.

Вести были страшные: из лагеря Пеггец ежедневно вывозили репатриантов; началась полная эвакуация, отправка эшелонами в сталинскую Россию и казачьих полков; по свидетельству очевидцев, огромное количество казаков и офицеров корпуса фон Паннвица, сразу после передачи частям НКВД, было расстреляно в лесной глухомани.

Пропускной режим в Лиенце ужесточился. Особые патрули рыскали вокруг города, по горным дорогам, излавливая скрывшихся казаков. Могли начать обыски и на городских улицах. И, опасаясь этого, не желая навлечь на хозяев неприятностей, Павел засобирался в горы, поделился планами с Вилли. И тот предложил отвезти Шагановых к брату, сыроделу и выдельщику кож, в селение Бургфриден, расположенное невдалеке. Родственнику в сенокосную пору крайне необходимы помощники!

…Выехали в предутренний час, избегая английских патрулей. Впрочем, у Павла был подлинный паспорт гражданина Франции, и за себя он был спокоен. У Марьяны – лишь беженская регистрационная карточка. И любая проверка дотошных шотландцев могла кончиться ее арестом. Детей во внимание оккупанты не брали.

На посту, при выезде из города, их остановил сонный солдат, но узнав повозку налоговщика, проезжающего здесь нередко, ни у кого не потребовал документов.

Редкостно везло! И Павел, обретая в дороге уверенность, решил, что, пожалуй, обойдется. Трусоватые англичане вряд ли в столь ранний час решатся патрулировать по глухим дорогам. После всего содеянного не покидал палачей страх перед казаками-бродягами, способными подстеречь и открыть огонь. Однако карман его старенького пиджака, пожалованного Вилли, тяжело оттягивал верный парабеллум и запасная обойма. На первый случай достаточно…

Вовочка вел себя неспокойно, разбуженный тряской на каменистой дороге. Марьяна, покормив его, дала соску, и малыш крепко уснул, сморенный утренней свежестью. Гравийка, наконец, привела к затяжному подъему. По крутому склону светлел среди сосняков двойник. Он, по словам хозяина, и вел к крестьянскому селению. Туда можно было добраться и более пологой тропой, но вдвое длинней. И Павел выбрал ее, жалея жену. На прощанье Вилли еще раз перечитал свою записку брату и отдал Марьяне, несущей в сумке и документы, и пеленки, и вещички. Павел держал сына в охапке, боясь даже качнуть. Добродушный толстяк провожал уходящих постояльцев взглядом до самого поворота, убеждаясь, что они правильно поняли его…

Необычным, серебряным, было это альпийское утро. То ли от тумана, сквозящего меж соснами и далеко внизу, в речной долине, где остался Лиенц; то ли от блеска горных снегов, озаряющего склон, то ли от росы, сверкающей на кустарниках и травах вдоль широкой тропы. По ней, пожалуй, не только ходили, но и немало ездили. Рубчато тянулся проследок колес. Павел, вдыхая холодящий разреженный, чудесный воздух, осторожно неся сынишку, часто оглядывался на Марьяну. Сосредоточенная, с блестящими глазами и оживленным лицом, выглядела она молоденькой девушкой, была особенно красива и желанна.

На минуту приостановились, делая передышку. Павел кивком отбросил чуть назад фетровую шляпчонку, тоже подаренную хозяином, спросил ласковым голосом:

– Не устала?

– Рана немного болит. А так – ничего. Даже силенок прибавилось… Ты не так несешь! Выше подними ему головку, – улыбнулась, заметив на поросшем щетиной лице мужа озабоченное выражение, когда малыш ворохнулся в свертке.

– Есть! – шутливо отозвался Павел и прильнул к жене, такой родной и прелестной. Тревожным блеском сверкнул у нее на шее рубиновый крестик.

Лес расступился. Они вышли к небольшому лугу, от которого дорога вновь устремилась на подъем. Примерно в километре, вверху, маячили красночерепичные крыши Бургфридена.

Павел первый услышал приближающийся рокот машины.

Она натужно, с подвывом мотора, уже карабкалась по двойнику. Острая тревога обожгла ему душу: неужели засекли, когда поднимались по тропе? И без всякого промедления он передал сынишку Марьяне, достал пистолет. Они ускорили шаги, сворачивая к ельнику. Джип, одолев подъем, вынырнул точно из-под земли! В его открытом кузове качались солдаты в летних мундирах и панамах цвета хаки.

Шотландцы ехали к ним. Напрямик, по скошенному лугу.

Павел побежал, торопя жену, к ближайшему укрытию. Огромный валун громоздился в стороне, прикрывая тропку к селению. То и дело оглядываясь на приближающийся джип, он отчетливо произнес:

– Пригнись и беги! Что есть духу!

– А ты?

– Быстрей!

Павел отошел в сторону, держа в опущенной руке пистолет. Так стоял, прикрывая собой жену, пока за спиной не утихли ее шаги.

Он подпустил англичан метров на тридцать и с первого выстрела поразил плечистого водителя. Джип, потеряв управление, завилял. Солдаты, спрыгнув на землю, открыли из автоматов огонь. Всего их было шестеро, не считая убитого. Перебежками, давая очереди, шотландцы заходили от леса.

Привлекая их внимание, Павел вскинулся во весь рост и метнулся в сторону пропасти, где щетинились скальные отломки. Кувыркнулся, броском ушел от пуль, ударившись о камешник. Выиграл несколько секунд! И, увидев вставшего в полный рост темнокожего солдата, выстрелил. Очевидно, ранил, судя по жалобному вскрику. Но тут же свинцовые струи всклубили вокруг укрытия мельчайшую колючую пыль. Удушливо потянуло порохом. Очереди учащались и становились ближе. Он изредка отвечал англичанам, стреляя только прицельно и не тратя патроны. Сейчас, в окружении врагов, им владело одно желание – продержаться подольше, чтобы Марьяна с сынишкой успели добраться до первого крестьянского дома…

У Павла оставалось всего несколько пуль, когда подкравшийся из-за елей неведомый шотландец сзади застрочил из автомата. Внезапно сраженный, Павел качнулся, опершись рукой о шершавый бок валуна. Мысли спутались… Однако, ощущая, как немеет ставшее неподвластным тело, и слыша как будто рядом молитвенное пение, он успел заметить, что Марьяна минула склон, – точно ушла в небо.

В последнее мгновение Павел повернулся на восходящее солнце, в ту сторону, где были Дон и его хутор, и среди сверкающих снегами горных вершин, тронутых первыми лучами, увидел белый храм с позолоченными куполами, высоко и навечно вознесенный над темной гибельной бездной.

Примечания

1

Южак (южн. диал.) – ветер с юга.

2

Пырять (южн. диал.) – таскать.

3

Винцерада (южн. диал.) – плащ.

4

Голасвета (южн. диал.) – невесть куда.

5

Аманат (южн. диал.) – обманщик.

6

СМЕРШ – военная служба безопасности и контрразведки Красной Армии.

7

Доля (южн. диал.) – земляной пол.

8

Зипунка (южн. диал.) – короткое пальто.

9

Цыбатая (южн. диал.) – худая.

10

– Господин лейтенант! Это непозволительно. Чего вы добились?

– К сожалению… Но не поймите меня превратно… (нем.).

11

Уроженец.

12

Попово гумно (южн. диал.) – погост.

13

Бузлики (южн. диал.) – степные подснежники.

14

Пернач – булава, символ атаманской власти.

15

Замстило (южн. диал.) – забылось.

16

Оберстлейтенант – звание, соответствующее советскому «подполковник».

17

ВЧ № 44388 – одно из засекреченных названий Главного разведывательного управления Генерального штаба.

18

Хитлер – транскрипция И. Бунина.

19

Курай (южн. диал.) – перекати-поле.

20

– Это невозможно! Я безумно хочу домой. К родителям и милой Лоте! Я уйду ночью (нем.).

21

– Мой отец говорил: если тебе что-либо трудно, попробуй это сделать, вместо того чтобы жаловаться (нем.).

22

Крыги (южн. диал.) – обломки льда.

23

«Kasakenleiterstelle» (нем.) – казачий отдел.

24

Хорошо здесь? (польск.).

25

– Товарищ, пропустите меня! Там… Дочь! Сынок! (рум.)

26

– Не стреляйте! Я прошу отдать мне детей (нем.).

27

– Прошу сдаться. Я гарантирую вам жизнь (нем.).

28

– Благодарю! Я еще раз прошу сдаться! (нем.)

29

Крушня (белорус.) – высокая куча камней.

30

ГУКВ – Главное управление казачьих войск.

31

Обжнивки (южн. диал.) – праздник в честь окончания жатвы.

32

Маруха (миф.) – у славян злой дух в женском облике.

33

– Откройте дверь! Гестапо! (нем.)

34

Примениться (южн. диал.) – приловчиться.

35

Небольшая печка.

36

– Бутылочку вина! (венг.).

37

– О, боже! (венг.).

38

Бадольевцы – партизаны, сторонники Бадольо.

39

– Я это покупаю! Одна марка! (итал.)

40

– Давай! (итал.)

41

Бардажать (южн. диал.) – бездельничать.

42

– Не двигаться! Поднять руки! (итал.)

43

– Оружие есть? (итал.)

44

– Старик. Освободите! (итал.)

45

КОНР – Комитет освобождения народов России.

46

Сальдисон (южн. диал.) – сычуг.

47

Скрозь (южн. диал.) – повсюду.

48

Надысь (южн. диал.) – два дня назад.

49

– Война окончена! Немецкие слуги – вон! (итал.)

50

Чекамас (южн. диал.) – окунь.

51

Не задумываясь.

Content

Владимир Бутенко
На доблесть и на славу

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Примечания