Ника Элаф

Монстр из Арденнского леса

© Ника Элаф, 2025

© А. Потапова, иллюстрация на форзац

В оформлении макета использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Глава 1

Здание полиции, хотя и построенное, судя по всему, не очень давно, выглядело таким же обшарпанным и мрачным, как и все остальное в этом богом забытом городишке. Напоминало картинку в стиле то ли киберпанка, то ли постапокалипсиса или хоррора: заляпанный грязью полицейский фургон у серой бетонной стены, полуприкрытые жалюзи на окнах, сквозь которые пробивался неестественный свет люминесцентных ламп; черный, мокрый от недавнего дождя асфальт, низко надвинувшееся мрачное небо.

Алис припарковала машину. Вдохнула. Выдохнула. Еще раз посмотрелась в зеркало: нет, прическа не растрепалась, макияж – легкий, едва заметный – не смазался. Вытерев салфеткой вспотевшие от волнения руки, она вышла, достала из багажника служебную сумку и направилась к дверям.

Поднявшийся навстречу молодой человек в форме ничего не успел сказать, и она тоже не успела представиться: из кабинета за стеклянной перегородкой с опущенными жалюзи донесся какой-то звук, похожий на хлопок по столу, грохот упавшего стула и рык:

– Какого черта? Что значит «отказали в финансировании»?!

Что-то огромное и темное метнулось в сторону – через приоткрытую дверь Алис разглядела высокого и мощного мужчину в штатском: рукава черного свитера были закатаны и открывали его внушительные предплечья.

Он яростно швырнул какие-то бумаги крепкой и высокой – почти с него ростом – блондинке в форме. Та равнодушно пожала плечами:

– Это значит, что вам, инспектор Деккер, как и всем нам, придется и дальше пользоваться старым компьютером. Так что советую больше его не пинать.

Встретивший Алис молодой человек покраснел, вздохнул, покосившись на свой огромный допотопный монитор, и снова попытался что-то сказать, но тут взбешенный мужчина в черном свитере выскочил из кабинета, на ходу натягивая куртку.

Он понесся к входной двери, как бык, которого раздразнили красной тряпкой. Молодой человек тут же отпрянул и, съежившись, опустился на стул, делая вид, будто что-то ищет в столе, а Алис…

Она сама не знала, что толкнуло ее вперед, что заставило преградить дорогу разъяренному быку. На мгновение ей показалась, будто она выскочила на скоростную трассу прямо перед летящим на нее грузовиком. Но отступать было поздно.

– Инспектор Деккер? Алис Янссенс, эксперт-криминалист. Вас должны были предупредить, – сказала она, протягивая руку.

Он резко остановился и, тяжело дыша, окинул ее с ног до головы неприятным оценивающим взглядом. Край его рта дернулся в презрительной гримасе.

– Как, говоришь, его зовут? Марк Деккер? Слушай, кажется, это тот, с которым была какая-то мутная история. Вспоминаю, точно! Про него рассказывали… В общем, агрессивный мудак без тормозов.

– Орет на подчиненных и выбивает признания кулаками?

– А то и хуже. Но, кажется, он из очень влиятельной семьи. Так что будь осторожна.

– И торчит в этой дыре? В должности всего-навсего старшего инспектора?[1]

– Ну… как я понимаю, другой на его месте, наверное, уже давно бы присел. Соображаешь? Так что… Впрочем, версии можешь строить сама. И будь другом, если что-нибудь интересное про него узнаешь… расскажи старику Тибо, хорошо?

Деккер словно нехотя, со снисходительным видом протянул руку в последний момент, когда она уже начала отодвигать свою. Ее кисть утонула в его огромной ладони, и Алис почувствовала, как закипает. Первостатейный мудак! Еще хуже, чем она представляла после разговора с Тибо!

– Уже половина одиннадцатого, – мрачно бросил этот мудак вместо приветствия.

Алис прикусила язык, чтобы не начать тут же рассказывать про упавшее дерево, которое перегородило дорогу, про необходимость искать объезд и про отсутствие мобильной связи в этой лесной глуши. Чтобы только не начать оправдываться по своей глупой, так и не изжитой привычке. Как будто она не специалист, а студентка, ученица, просто случайная девочка из тех, кто вечно не на своем месте, но к которым снисходят по доброте душевной. Что-то вроде «войдите в положение, она сирота с тяжелой судьбой». Нет, оправдываться она точно не будет. Не перед ним.

– Спасибо, я в курсе, – холодно отозвалась Алис. – Где хранятся останки?

Инспектор Деккер как-то по-волчьи ухмыльнулся, как будто она сказала глупость, повернулся спиной и устремился вперед – его шаги загрохотали по коридору.

– В хранилище, вместе с остальными… уликами, – подал голос молодой человек и, неловко кашлянув, представился: – Офицер Матье[2]. Себастьян… Матье, – добавил он, отчего-то вдруг смутившись.

Они с Алис быстро пожали друг другу руки.

Высокая блондинка тоже повернулась и протянула руку – Алис вспомнила, как перед поездкой смотрела информацию на криво слепленном сайте коммуны. Офицер Себастьян Матье и инспектор[3] Кристин Шмитт. Значит, вот какая она.

Они едва успели обменяться со Шмитт рукопожатием и парой дежурных фраз, как мудак-инспектор в коридоре обернулся.

– Ну? Вы идете или нет? Без прелюдий никак? Сначала надо пригласить на кофе?

– Спасибо, кофе лучше потом, после осмотра. Черный, без сахара, – спокойно отчеканила Алис и добавила так же невозмутимо: – И без прелюдий.

Шмитт быстро глянула на Матье – на ее лице было написано удивление… и предвкушение. Видимо, с шефом-мудаком редко кто решался спорить или хотя бы отвечать на его колкости. Молодой офицер ответил ей взглядом кролика, который чудом избежал пасти удава, но предчувствует, что чудовище вот-вот вернется.

Алис поправила сумку, сунула руки в карманы, чтобы никто не заметил, как они дрожат, и направилась к хранилищу. Туда, по коридору, прямо за минотавром в черном свитере.

* * *

– Пол: с высокой вероятностью женский, десять из шестнадцати характерных морфологических признаков можно отнести к отчетливо феминным. Возраст… от двадцати шести лет, ламбовидный шов закрыт. Установить, закрылся ли сосцевидно-затылочный шов, не представляется возможным ввиду повреждений…

Девчонка за столом разглядывала череп и бодро наговаривала данные на диктофон, а Марк, скрестив руки на груди и прислонившись к железному шкафу, ждал, когда она закончит. И адски хотел покурить.

– Понятия не имею, компетентна она или нет, – с едва ощутимой насмешкой протянул Анри. – Но говорят, она спит с твоим дядей. Увы, при всем уважении, не знаю, как он себе любовниц выбирает: чтоб покрасивее, или ему еще и с мозгами подавай…

Без прелюдий, значит. Старому пердуну она тоже так дает – без прелюдий? Марк сам не понимал, отчего его так бесит эта мысль, но клокотавшая внутри злость никак не находила выхода. Сейчас бы немного помогла пробежка, но черт…

Он глянул на ее лицо – чуть тронутый веснушками гордо вздернутый нос, зеленовато-карие глаза с кошачьим разрезом, длинные ресницы, сосредоточенно нахмуренные брови, легкий румянец на скулах, выбившаяся прядь каштановых волос, которую она все время заправляла за ухо. И чуть приподнятые уголки губ, словно она все время слегка улыбается…

Марк понял, что пялится на ее рот, и одернул себя. Хватит! Просто типичная девочка-отличница, которая привыкла делать все на пять. Готова лезть из кожи вон, лишь бы считаться самой лучшей. Даже прыгнуть в постель к его почтенному дядюшке Жану Мореллю – отличный ход, браво, далеко пойдет.

Он поморщился, понимая, что вслушивается против воли, и прикусил губу, чтобы отвлечься и вернуться в реальность.

– Европеоидная раса…

– Значит, это не Пати Сапутра, – подала голос Шмитт. – Я говорила.

– Видимые невооруженным глазом повреждения… получены post mortem, судя по характерному желтоватому цвету сколов. – Девчонка достала из своей большой сумки камеру, сделала несколько снимков. – Следы неизвестной… маслянистой субстанции… – Быстро взяла пробу ватной палочкой и положила в пакетик. – Возраст останков… Кость без запаха, мягкие ткани отсутствуют. То, что был обнаружен только череп, может говорить о высокой дисперсии останков. Невооруженным взглядом скарификации не заметны. Предварительное заключение: как минимум несколько лет. – Она снова сделала пару снимков, нахмурилась, полезла за чем-то в сумку и вдруг скомандовала: – Выключите свет.

Матье тут же кинулся выполнять приказ, а Марк тихо скрипнул зубами. Как же бесил этот ее деловой тон, но больше всего – тот факт, что и Матье, и даже Шмитт уже с восторгом и восхищением смотрели на девчонку. Она как раз включила ультрафиолетовую лампу, череп перед ней засветился, и Матье издал благоговейный вздох. Как будто к туземцу приехали божественные люди с большой земли и демонстрируют чудеса прогресса.

– Но, по всей вероятности, не больше ста-ста пятидесяти, – продолжала девчонка. – Для более точного определения возраста требуется микроскопия, дополнительный осмотр места обнаружения, химический анализ почвы…

Чтоб покрасивее, или ему еще и с мозгами подавай…

Похоже, все-таки с мозгами. Марк сунул руки в карманы, с силой сжал кулаки. Так хотелось верить, что эта столичная выскочка всего лишь красивая дура и просто повторяет умные слова, но он уже видел, чувствовал, слышал – безошибочно, как всегда! – и прекрасно понимал, что она далеко не дура. Она и в самом деле специалист. И отлично разбирается в предмете. Марк даже не знал, что бесит его сильнее: то, что она действительно умна, или то, что он совершенно глупо из-за этого злился. Ведь наконец-то в его богом забытой дыре случилось что-то интересное, наконец-то замаячило любопытное расследование, а он стоит и мечтает о том, чтобы хорошенькая криминалистка оказалась дурой!

– А что, если это… Ламбер? – сказала Шмитт.

Как будто невинно, мать твою! Как будто просто так спросила. Марк чувствовал, что сейчас зарычит. Хотелось просто закопать в лесу по очереди их всех: начиная с Матье и заканчивая этой… криминалисткой.

– Одри? – удивленно переспросил Матье. – Она же отправляла сообщения из Брюсселя… – Он запнулся, видимо, сообразив, что идет по слишком тонкому льду.

– Одри Ламбер, она вроде как внезапно уехала, никому ничего не сказала, пропала, можно сказать, – охотно продолжила Шмитт, поглядывая на девчонку и явно желая тут же посвятить ее в местные сплетни. – А потом ее родные и знакомые получили сообщения, где она писала, что якобы в Брюсселе. Но никто не выяснял, откуда на самом деле их отправляли и кто. И отвечать она никому не стала больше, оборвала все связи. Анжелика вот считает…

– Это которая с почты? – снова встрял Матье.

– Ну да, они же дружили, помнишь, на Новый год…

– Хватит! – рявкнул Марк, и все трое вздрогнули от неожиданности, испуганно на него уставившись. Но ему уже было достаточно. Он тут просто дышать не мог, в этой подсобке и с этой криминалисткой за столом. – Это все не относится к делу. Вам долго еще? Как вас там… Янссенс?

– А что, вы уже закрываетесь? – уточнила девчонка.

Марк яростно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Как, ну как одним простым вопросом она умудрилась заставить его чуть не улететь в стратосферу? Взяла и ткнула носом в то, что он сидит в глубокой провинциальной…

– Шмитт, мне нужны все дела об исчезновениях в коммуне за последние сто лет, годы войны… да, включая годы войны. Матье вам поможет… Идите, работайте! – снова рявкнул он, потому что выполнять распоряжение оба не торопились. Общаться с девчонкой – наконец-то новым лицом в этой глуши – разумеется, было интересней. – Хватит тут стоять! Янссенс, а вы…

– Мне нужно осмотреть место, – вдруг сказала она.

Марк чуть не взвыл в голос. От этой ее спокойной разумности, от идиотичности ситуации, потому что он бесился на ровном месте и не мог успокоиться; оттого, что Шмитт и Матье все это видели. Разумеется, девчонка была права, разумеется, надо было поехать с ней туда, где нашли череп, разумеется! Но… твою же мать! Он весь кипел и чуть ли не дымился от бешенства, он едва сдерживался, чтобы что-нибудь не расхреначить, и если она сейчас скажет еще хоть слово… если напомнит про кофе… он ей точно голову оторвет! Без всяких прелюдий!

– Идемте, – выдавил Марк, резко развернувшись, и вылетел из двери, не дожидаясь, пока девчонка соберет свою сумку. Ничего, догонит, не заблудится.

В кабинете он встал у окна, пытаясь выровнять дыхание и хоть немного успокоиться. Выбил из пачки сигарету. После первой затяжки чуть полегчало.

Расследование. Он не может показать себя некомпетентным. Наверняка дядя Жан уже наговорил ей…

– Шеф? – раздался сзади голос Матье. – Тут позвонили… дерево упало на дорогу…

– Чтоб тебя!

Марк скрипнул зубами. Почему с такой хренью тоже звонят в полицию? И какого… у этой Янссенс была еще и уважительная причина опоздать?

– Свяжись с лесопилкой, они знают, что делать. Съездишь с ними.

– А что с мадам Янссенс? Может, сделать ей ко…

– Вон!

Матье сдуло из кабинета, но Марк ясно ощущал еще чье-то присутствие. Да понятно – чье. Ему и оборачиваться не надо было, чтобы знать, что девчонка стоит в дверях, прижимая к себе сумку. Он видел эту картину в подробностях, даже не глядя, все – вплоть до выражения ее лица.

– Поедем на моей машине, – бросил он, раздавив сигарету в пепельнице. – Ваша не пройдет.

– Тогда я должна забрать оборудование, – отозвалась девчонка.

Марк взял ключи, запер дверь и вышел следом.

Машина у нее была не новая, простенькая, в базовой комплектации: Жан, судя по всему, решил, что его сиятельного присутствия в жизни этой Янссенс достаточно и оно заменяет земные блага. «Впрочем, – зло подумал Марк, пялясь на хорошенькую задницу девчонки, копавшейся в этот момент в багажнике, – это только начало. Она выбьет из старого скряги и хорошую должность, и особняк, и дорогую машину, и что там ей еще захочется».

Янссенс тем временем достала высокие походные ботинки на шнуровке и с толстой подошвой, быстро переобулась, присев на край багажника. Потом вытащила чемоданчик, с которым обычно на место преступления выезжают криминалисты, еще какую-то сумку, рюкзак.

Марк открыл багажник своего «рендж ровера», забрал у криминалистики всю эту поклажу, уложил как следует – девчонка явно волновалась, что он сделает что-то не то с ее драгоценными вещами, – и открыл ей пассажирскую дверь.

Короткий изумленный взгляд и секундная растерянность ясно говорили о том, что от монстра (о котором наверняка ей много чего успел рассказать Жан) она такой любезности не ожидала. Марк захлопнул дверь, сел за руль, краем глаза наблюдая, как девчонка пристегивается.

Что ж, день начался хреново и обещал стать еще хуже.

* * *

Алис в очередной раз проиграла в голове осмотр черепа: все ли учла, не допустила ли какой-нибудь ошибки. Как обычно, одна мысль о том, что она могла облажаться, заставила ее покрыться холодным потом. Ей немного удалось отключиться в процессе, сосредоточиться на работе, но теперь, когда она сидела в машине рядом с монстром, сомнения нахлынули с новой силой. От него буквально исходили волны презрения и недовольства, что ему тут приходится возиться с какой-то пигалицей, и Алис старалась смотреть в окно, как будто это могло помочь от него отгородиться.

«Надо все еще раз перепроверить, прежде чем писать отчет. Надо…»

Она глубоко вздохнула, заставляя себя отвлечься: замечать деревья, низенькие обшарпанные дома, потертые вывески, названия улиц. Как назло, ужасно хотелось есть. Избавилась, называется, от привычки везде таскать с собой еду, а сейчас жалела: если бы утром положила в карман батончик мюсли, то могла бы быстро съесть его в туалете. Напоминать про обед она не решилась – чутье подсказывало, что хватит тыкать монстра палкой, он может сделать ее пребывание тут невыносимым.

Хотя какого черта? Почему она опять должна прятаться по углам, стараться не отсвечивать и никого не злить? От этой привычки тоже пора избавляться! В конце концов, она в своем праве. Время обеденное, и если старший инспектор не голоден, это не значит, что все остальные должны… В животе заурчало, и Алис быстро закашлялась, чтобы это скрыть, чувствуя, как лицо заливает предательская краска. Черт! Она скосила глаза: Деккер хмурился и сосредоточенно разглядывал что-то в зеркале заднего вида. Не услышал? Ей захотелось побиться головой о стекло.

Да, день начался плохо и продолжился в том же духе. О том, что ждало ее вечером, Алис предпочитала не думать.

Инспектор вдруг затормозил так резко, что ее кинуло на натянувшийся ремень безопасности, бросил приказным тоном:

– Сидите тут.

И ушел, хлопнув водительской дверью.

Какого черта? Почему он ведет себя так, будто вынужден развлекать навязавшуюся ему девицу? О, Алис не впервые сталкивалась с враждебностью, недоверием и предубеждениями, но от откровенного хамства уже успела отвыкнуть.

Она осмотрелась: просторный кожаный салон, элегантные деревянные панели-вставки. Машина явно куплена не на местную зарплату. И массивные часы у него на руке – вспомнила она деталь, отчего-то привлекшую внимание еще в участке, – тоже, кажется, были дорогими. Как и черный кашемировый свитер. Когда-то инспектор хорошо зарабатывал? Бросив взгляд на улицу – мудака нигде не было видно, – она нервно закусила губу, открыла бардачок и тут же быстро его захлопнула, успев рассмотреть черные кожаные перчатки, пистолет и… большую пачку презервативов. Мелькнувшую на пачке надпись «XXL» ей очень хотелось развидеть.

Этот Деккер был просто ходячим набором клише! Мачо, плюющий на должностные инструкции по обращению с оружием… и, очевидно, вообще на инструкции! Курит в кабинете, как у себя дома. Самодовольный мудак, от которого просто исходили волны такого… она задумалась, подбирая нужное слово. Что там должно исходить от альфа-самцов, точнее, от тех, кто из кожи вон лезут, чтобы такими казаться? И этот невыносимый приказной тон, уверенность в том, что она будет сидеть как мышка и не пикнет! Привык, что рост и сила все решают, ну конечно, так что можно не обращать внимания на каких-то…

Внезапно в окно постучали, и она чуть не подпрыгнула. Огромная ручища показывала ей жестом, что нужно опустить стекло. Алис нажала кнопку, и прямо перед ее носом вдруг оказались два всунутых в картонную подставку стакана, благоухающих кофе.

Растерянно взяв подставку, она смотрела, как инспектор Деккер обошел машину, плюхнулся на водительское сиденье и сунул ей еще и пакет, от которого невыносимо вкусно пахло едой. Картошка! Свежая и горячая картошка фри, о боже…

Деккер все так же молча забрал свой стакан, пристроил поверх приборной панели и, распотрошив свою порцию картошки, принялся есть, как будто рядом с ним никого не было. Крошечная пластиковая вилка казалась зубочисткой в его огромной руке.

Алис уставилась на картошку. Она терпеть не могла, когда ей ничего не объясняли, когда она не понимала, что происходит. Все эти игры, умалчивания, загадки, не сказанные вслух слова – невозможность угадать намерения другого человека словно отбрасывала ее назад, в детство, о котором она предпочитала не вспоминать.

– Что, слишком калорийно? – насмешливо поинтересовался мудак. – Или непереносимость глютена?

«Непереносимость тебя, мудила», – зло подумала Алис.

– Нет, – коротко бросила она. – Спасибо и приятного аппетита.

Он не ответил.

Алис было стыдно, что у нее от нетерпения дрожат руки. Она быстро вскрыла пакет, наколола вилкой сразу несколько долек, политых майонезом, сунула в рот. Отвернулась, с трудом сдерживаясь, чтобы не застонать, и блаженно зажмурилась – боже, как же вкусно! Надо было есть медленно и с достоинством, она это умела, она давно не попадала в неловкие ситуации из-за своей манеры заглатывать еду в мгновение ока, но… пакет был уже пуст. Не глядя на Деккера, она вытащила из кармана салфетку, медленно промокнула рот. Потом взяла кофе. Уж его-то можно было пить долго. С достоинством.

Обнаружив, что кофе черный и без сахара, Алис вздрогнула от неожиданности и тут же разозлилась на себя. Подумать, что этот мудак мог запомнить, какой кофе она предпочитает, – полная глупость. Он просто купил то, что пьет сам, или наугад сказал сделать любой. Просто базовый вариант. Просто кофе. Или вообще забыл взять для нее пакетик с сахаром и палочку, чтобы размешать. Нельзя расслабляться. Нельзя доверять. Нельзя.

Деккер, по-прежнему ни слова не говоря, забрал у нее пустой пакет, картонную подставку от кофе, свернул все это вместе со своим пустым пакетом и сунул в боковой карман на двери. Глотнул из своего стакана, переставил его в выдвижной подстаканник и тут же тронулся с места – так же внезапно, как и затормозил. К счастью, Алис удалось не облиться кофе.

Без прелюдий. Ну да. Она поспешно отогнала намек на еще даже не оформившуюся мысль, вспыхнувшую только в виде нескольких обрывочных образов: презервативы XXL, закатанные рукава черного кашемирового свитера, запах сигарет, ощущение огромного мужчины рядом.

Алис уставилась в окно, неспешно прихлебывая кофе. Дорога перешла в грунтовую, деревьев стало больше. Они въехали в лес. Туман, просачивающийся повсюду в этом городишке, стал гуще, казалось, будто резко стемнело. Здесь, в чаще, все дышало какой-то своей, не тронутой цивилизацией жизнью, и Алис подумала, что так легкомысленно едет одна в густой лес вместе с чудовищем. Да, у этого минотавра должен был быть именно такой лабиринт. Это место очень ему подходило. А она… чувствовала себя здесь чужой. Как и в любом другом месте.

* * *

Наконец Марк остановил машину.

– Отсюда недалеко.

Девчонка кивнула и отстегнула ремень безопасности. Стакан с допитым кофе она уже украдкой смяла и сунула куда-то в сумку – Марк это, конечно, заметил. Как и то, как она мгновенно, почти не жуя, заглотила картошку. Чуть ссутулившись, словно прикрывая собой еду. Как будто эту еду в любой момент могли отнять. И волны смущения и неуверенности, которые он не мог не слышать…

Все это совершенно не вязалось с образом столичной карьеристки, готовой идти по головам и спать со старым пердуном ради хорошей должности. Черт возьми, она даже про обед ничего не сказала! Даже про кофе не заикнулась, хотя он прекрасно чувствовал, как она хочет. А потом так отчаянно покраснела, когда у нее заурчало в животе, что Марк сделал вид, будто что-то разглядывает на дороге и ничего не заметил.

Он вдруг разозлился так, что стало трудно дышать. Мысль о том, что старый хрен мог просто воспользоваться неопытной девчонкой… Да чтоб тебя! Марк уже знал, что сегодня не уснет, что некое подобие спокойствия, которого он достиг тут, в этой сонной дыре, – или это было просто отупение? – рассыпалось в прах. Из-за этой… Янссенс. Которая наверняка еще и будет старого урода защищать, блеять всякое «вы просто не понимаете» и рассказывать про его ум, честь и совесть. И про то, что главное в человеке – это прекрасная душа.

Хотелось ее взять и хорошенько встряхнуть, сказать ей, что она дура, что нет там никакой прекрасной души, только самодовольство и страх лишиться даже малой толики своего сияния. Что ее выкинут, как только слухи начнут набирать силу. Просто выкинут, и никакой постоянный контракт ее не спасет. Дура! Господи, какая же беспросветная дура! Хотя и с мозгами.

Часть ее оборудования Марк потащил сам – девчонка снова взглянула на него с изумлением, явно не ожидая помощи от монстра. А он отчего-то вспомнил, как она взяла губами обмазанную майонезом дольку картошки и как блаженно зажмурилась, тут же отвернувшись.

Он шел быстро, слушая, как она торопливо шагает за ним по тропинке, и пытался отогнать теснившиеся в голове вопросы. Какое ему дело до этой криминалистики? До ее мотивов, до ее чувств, до того, что старый козел с ней… Твою же мать! Быстрей бы уже отвезти ее обратно, чтобы перестала так бесить!

– Здесь.

Она посмотрела на полицейскую ленту, огораживающую небольшой закрытый овраг, с таким видом, будто уже строчила отчет: «Вопиющая некомпетентность старшего инспектора Деккера, повлекшая за собой контаминацию[4] места обнаружения останков».

Марк ожидал вопросов о принятых мерах, замечаний, что тут уже потопталась куча людей и все улики уничтожены, но девчонка молча достала из сумки дурацкий костюм криминалиста – полупрозрачный комбинезон из спанбонда с капюшоном, следом вытащила перчатки, натянула все это, взяла чемоданчик и еще какие-то совки и лопатки и приступила к осмотру. Ему оставалось только наблюдать.

Он стоял, смотрел на нее, курил и злился, вновь и вновь распаляя себя мыслями о дяде Жане, который умел очаровывать, располагать к себе и внушать доверие, благодаря чему творил что угодно, и все ему сходило с рук. Обаяние, харизма, тщательно поддерживаемая репутация почти святого в сочетании с умелыми манипуляциями – и вот ты уже сияешь, и юная дурочка прыгает к тебе в постель, а ты можешь ее использовать так же, как и всех остальных…

Янссенс едва не упала, поскользнувшись на опавшей хвое, и Марк очнулся, сообразив, что инстинктивно шагнул вперед, чтобы ее подхватить.

Закончив что-то просеивать, растирать между пальцев и упаковывать в пакетики, она наконец достала диктофон.

– Почва сильнокислая, плотная… задернованное дно без следов сезонной эрозии… или обработки инструментами. Требуется дополнительный анализ на биомаркеры.

Она встала, вылезла из оврага и начала ходить кругами, периодически наклоняясь, чтобы что-то поднять.

– Ну? – не выдержал Марк.

– Что? – Девчонка вздрогнула и оглянулась на него.

– Выводы?

– Я не могу делать выводы без дополнительных анализов и…

Ох черт, почему ей обязательно нужно говорить этим тоном девочки-отличницы!

– Предварительные, исключительно теоретические предположения! – Марк добавил в голос такие ноты, которые всегда вызывали трепет у подчиненных. На девчонку, кажется, подействовало: она немного помялась, а потом сказала тихо, но хотя бы уже по-человечески, без этих школьных интонаций:

– Я предполагаю, что череп… пробыл тут сравнительно недолго. Нет характерной деформации почвы. И что место захоронения, по всей вероятности, даже не где-то поблизости. Здесь очень кислая почва, это не соответствует состоянию костей. И я не нахожу никаких естественных причин, по которым череп мог бы тут оказаться. – Она оглянулась, указав рукой на овраг. – Этот овраг давно зарос, и его не размывает, нет тока воды, нет сдвигов почвы.

– Значит, череп сюда принесли недавно? Какое-то животное?

– Я пока не обнаружила следов клыков или когтей, но без микроскопии невозможно дать однозначное заключение.

Марк кивнул. Уже темнело, пора было возвращаться. В машине девчонка, кажется, начала засыпать и очнулась, только когда он затормозил у «Берлоги».

– У вас вещи с собой?

– Что?.. – спросила она сонно и быстро протерла глаза.

– Гостиница, – пояснил Марк, показывая рукой в сторону светящихся окон. – Мы приехали. Если у вас вещи с собой, то можете оставаться. Если нет – довезу до вашей машины, заберете. Чемодан или что там у вас.

– Нет. Все необходимое есть, – сказала она поспешно.

– Отлично.

Марк вышел из машины, хлопнул дверью. Девчонка тоже вышла, ежась и удивленно оглядываясь. Уже стемнело, воздух был сырым и стылым. Тянуло дымом от каминов. Где-то вдалеке лаяла собака.

– А мои… – начала Янссенс и замолкла, когда увидела, что он вытаскивает из багажника ее поклажу.

Марк с сумками в руках поднялся по ступенькам, кивнул Вивьен, выглянувшей на ресепшн. Она протянула ключ. Девчонка, по-прежнему какая-то удивленная и как будто испуганная, молча шла за ним на второй этаж, пока он не открыл дверь ее номера. Зажег свет, сгрузил вещи в комнате. Там было прохладно, и почти все небольшое помещение занимала широкая кровать.

– Спокойной ночи.

– Спасибо, – неожиданно поблагодарила девчонка.

Марк спиной чувствовал ее взгляд, чувствовал, как она растерянно стоит в дверях, когда, развернувшись, быстро сбежал вниз по лестнице.

* * *

Он думал, что ему приснится привычный кошмар, но вместо этого приснилась она. Распахнутые глаза, приоткрытые губы, чуть тронутый веснушками нос.

Он трахал ее прямо у дерева, стащив с нее джинсы вместе с бельем и подхватив под бедра, ощущая под пальцами нежную теплую кожу. И девчонка, задыхаясь, цеплялась за его куртку, смотрела прямо ему в глаза, настолько ошеломленная, что, кажется, не чувствовала холода, не чувствовала, как он с каждым толчком впечатывает ее сильнее в грубый ствол ели. Она стонала, вскрикивала, выдыхая что-то невнятно, и он знал, что это было – ни с кем и никогда так, только с ним…. Но вдруг все как будто сдвинулось, перевернулось, и кругом опять были гарь и осколки, вспышки, и стало трудно дышать. Янссенс все еще цеплялась за его куртку. Он попытался ее поднять, вынести из огня – как он всегда пытался в своих кошмарах, – но взгляд ее широко распахнутых глаз уже застыл, голова запрокинулась назад. Марк положил руку ей на живот и, не в силах пошевелиться, зачарованно смотрел, как между пальцев просачивается кровь.

Глава 2

Сон сполз с нее, как тяжелое одеяло, – глубокий, без сновидений, но толком не восстановивший силы. Алис не сразу поняла, где находится: осознание пришло после привычного момента паники, которую она всегда испытывала, просыпаясь в новом месте.

Гостиница «Берлога» – точнее, бар с несколькими комнатами на втором этаже. Алис взяла с тумбочки телефон, который каким-то чудом не забыла вчера поставить на зарядку. Семь тридцать утра. Еще не рассвело, но тьма уже отступала – за шторами угадывались серые предрассветные сумерки. Она включила свет, поднялась и подошла к огромному, от пола до потолка, окну.

Отодвинув штору, выглянула, встав вплотную к холодному стеклу. Вид был невероятным: сумрачный лес впереди, сколько хватает глаз, верхушки елей, утопающие в тумане, словно выглядывающие из облака. А чуть в стороне – едва различимые во мгле крыши городка, притаившегося между деревьев. Гостиница стояла на отшибе, на небольшом холме, вниз от нее уходила асфальтированная дорога. Машин почти не было. Громыхая, протарахтел только старый пикап, нагруженный дровами.

Алис проводила его взглядом, пока он не свернул за угол, поежилась: в комнате было прохладно. Надо принять душ, собраться, быстро позавтракать, пока не приехал…

Она вздрогнула. Из-за угла, куда только что свернул пикап, кто-то выбежал. Высокий темноволосый мужчина в черной майке. Алис бессмысленно разглядывала несколько мгновений его смазанный серым сумеречным светом силуэт: широченные плечи, мощные руки. Он бежал размеренно, пружиняще отталкиваясь от асфальта, как большой и сильный зверь, без труда поднимаясь на холм.

Это же… инспектор Деккер!

Алис растерянно замерла. Она сама не понимала, почему медлит, зачем стоит тут, у окна, в одном белье и тонком топе на бретельках, чувствуя себя такой незащищенной и раздетой, как будто он мог сейчас ее увидеть. И почему не пытается отойти, не смотреть на него, словно загипнотизированная этой животной мощью.

Он взлетел на холм и вдруг, оглянувшись, кинул быстрый взгляд на гостиницу. На ее светящееся окно. На…

С бешено колотящимся сердцем Алис отпрыгнула назад, задернула штору. Черт! Не давая себе думать и мучительно прокручивать в голове нелепую ситуацию, она кинулась в душ. Быстро оделась, спустилась вниз, надеясь, что в баре должен быть завтрак.

Женщина, которая вчера встретила их с инспектором на ресепшене, представилась как Вивьен Аманд и спросила, подавать ли еду. Алис кивнула и присела на высокий стул, глядя, как хозяйка ставит на барную стойку перед ней кофе, хлеб и джем.

– Принести молоко?

– Нет, спасибо. Сахар тоже не нужен.

Вивьен убрала обратно уже снятую с полки сахарницу и, вытряхнув из рожка кофемашины гущу, ополоснула тот под краном.

– Ну? Как вам тут… у нас?

– Хорошо, спасибо.

– Сработались с Деккером?

Алис неопределенно пожала плечами, и Вивьен понимающе хмыкнула.

Ужасно хотелось разузнать про эту Одри Ламбер, но Алис понимала: к вечеру этот вопрос превратится в утверждение, что нашли именно ее. И не помогут никакие заявления, что расследование только началось, что пока нет версий, что идентификация требует времени. Однако желание узнать, что связывало Деккера с Ламбер, просто-таки свербило. Ей показалось вчера, или инспектор действительно очень хотел замять эту тему? Интересно почему…

С завтраком Алис расправилась быстро. Лучше было поторопиться: вдруг мудак живет недалеко, уже принял душ после пробежки и сейчас явится сюда? Черт. А этот мудак вчера был к ней внимательнее, чем Тибо и Рене, которых она считала друзьями. Да, Деккер делал все в своей невыносимо снисходительной манере, и все же…

«Неужели тебя так легко подкупить, Алис? Какой-то картошкой? Тем, что запомнили, какой кофе ты любишь? Или тем, что тебе сумки донесли до номера? Вот увидишь, первое, что он сделает при новой встрече, – это покажет, что ты пустое место».

Эта мысль снова ее разозлила, и когда Деккер появился в дверях, Алис уже была во всеоружии. В конце концов, ей приходилось иметь дело с куда более отвратительными мудаками. Он не вошел бы даже в первую пятерку ее личного рейтинга.

Деккер буркнул что-то неразборчивое, взял ее сумки и пошел к машине. Алис встала, поправила пиджак и вдруг снова подумала: а видел ли он ее в окне? Или ей, как обычно с ее мнительностью, снова померещилось то, чего нет? Она тут же вспыхнула до ушей – и от досады на себя за очередную глупость, и оттого что, поблагодарив Вивьен, теперь чуть не вприпрыжку должна была догонять мудака-инспектора.

Он стоял у багажника и укладывал аппаратуру. Стоило Алис сойти с крыльца (со всем возможным в такой ситуации достоинством), как Деккер все так же молча и словно бы между делом открыл ей переднюю пассажирскую дверь. Алис снова смутилась и возмутилась одновременно: казалось, ее попытка с наскока залезть в огромную черную машину выглядит жалко, а мудак еще и стоял рядом и смотрел, наверняка наслаждаясь тем, как нелепо она хватается за сиденье и задирает ноги.

Дождавшись, когда она сядет, он захлопнул дверь, и Алис отчетливо уловила влетевшую в салон волну запаха: свежевыкуренная сигарета, кофе и ветивер. Горьковатый, как дым или влажная, напитанная дождем осенняя земля.

Багажник тоже хлопнул; Деккер обошел машину, плюхнулся на сиденье, завел мотор. Алис уже знала, что стартовать он будет резко, и приготовилась, но ее все равно вжало в кресло, когда внедорожник рванул с места.

Какое-то время они ехали молча. Алис смотрела в окно, решив, что пытаться заводить разговор не стоит. Очевидно, что они с инспектором не поладили с самого начала: он бесил ее, она – его. Самое разумное было сохранять видимость спокойствия и соприкасаться с ним как можно меньше. Только необходимое общение по работе, ничего лишнего.

Телефон тинькнул. Пришло сообщение.

Тибо:

Алис смотрела на экран, не понимая, почему вдруг почувствовала себя еще более неуютно. Казалось бы, сообщение от друзей должно приободрить…

Она быстро отправила сообщение и снова взглянула в окно, но телефон тут же тинькнул опять.

Тибо:

Алис почувствовала на себе взгляд инспектора, быстро покосилась на него – край его рта как будто дернулся в презрительной ухмылке.

Она с демонстративной неспешностью набрала это сообщение – если мудака так бесит, что она с кем-то переписывается, то это его проблемы, – и, зная, каким назойливым может быть Тибо, которому непременно нужно быть в курсе всех сплетен, включила беззвучный режим и убрала телефон в карман.

Снова наступила тишина, и Алис уставилась в окно, пытаясь успокоиться и избавиться от неприятного ощущения, что она снова… не на своем месте. Как будто вдруг стало холодно, хотя в салоне просторной машины вовсю работала печка. А еще так неуютно и тоскливо, что хотелось сжаться в комок и укрыться одеялом.

– Если череп не мог лежать в кислой почве, значит, лежал там, где PH ближе к нейтральному, я логично рассуждаю? – неожиданно спросил Деккер, и она вздрогнула.

Потребовалось несколько секунд, чтобы отвлечься от своих мыслей, сообразить, что именно он сказал, и тут же вспыхнуть оттого, как снисходительно и небрежно это прозвучало.

– Да, – наконец сухо отозвалась Алис.

– В ельниках почва кислая, значит, место захоронения где-то в лиственном лесу, так?

К сожалению, в наблюдательности и логике ему нельзя было отказать. Он не был идиотом, тупым мужланом, и это… злило ее еще больше.

– Или у кого-то в саду, – ответила она так же сухо. – Я рекомендую дождаться результатов анализов, прежде чем делать какие-то выводы. Если пробы будут отправлены в лабораторию сегодня, то ответ придет через пару дней.

Деккер фыркнул.

– У вас с собой?

Алис кивнула, и он вдруг резко свернул в сторону, пронесся по узкой улочке, явно превышая лимит скорости. Наконец остановился у здания почты, припарковавшись так, словно хотел сообщить всему миру, как именно и откуда плюет на правила дорожного движения.

Работница почты – молодая симпатичная брюнетка – бросила на инспектора быстрый неприязненный взгляд, прежде чем приступить к оформлению специальной доставки. Алис протянула ей контейнер с пробами, проверив напоследок, что все хорошо запечатано.

– Как дела, Анжелика? – спросил Деккер.

«Анжелика? Та самая подруга Одри Ламбер, которая считает, что та вовсе не уехала в Брюссель? Инспектор Шмитт же сказала, что она как раз работает на почте…»

– Отлично, спасибо, – процедила брюнетка и с сочувствием посмотрела на Алис. – Подпишите тут.

Неудивительно, что мудака-инспектора в городке особенно не любили, но… подозрение, что Деккера и Одри что-то связывало, переросло в уверенность.

В участке Алис с удивлением обнаружила, что в подсобке ей организовали рабочее место: стол, стул, лампа. Деккер сгрузил оборудование у себя в кабинете, она забрала только сумку – остальное все равно бы не влезло.

Не успела она разместиться, как к ней заглянул Матье, предложил кофе и – внезапно – кактус.

– Кактус? – озадаченно переспросила Алис, глядя на маленькое кашпо у него в руках.

– Я держу у себя на столе. У меня много! И суккуленты, и… вы не пробовали делать флорариум? Очень успокаивает. И защищает от негативной…

Она не успела ничего ответить, как вдруг хлопнула дверь в коридоре, и Матье подскочил на месте, едва не уронив кашпо.

– Себастьян! Зайди!

– Простите, – шепнул он, страдальчески сдвинув брови, и тут же исчез.

Оставшись одна, Алис достала портативный микроскоп и начала осмотр. Нет, царапин от когтей или клыков видно не было, значит, череп, по всей вероятности, переложил человек. Она навела микроскоп на пятно и замерла, увидев характерной формы частичку, – порох! Тщательно осмотрела весь череп еще раз – частички пороха были только в районе масляного пятна. Значит… тот, кто перенес череп, недавно стрелял? Ей почему-то вспомнился пистолет в бардачке внедорожника. Может ли масляное пятно быть ружейной смазкой? Она принюхалась.

«Похоже. Или?.. Нет, надо ждать результаты анализов, чтобы не подгонять факты под свою гипотезу».

Как наверняка поступил бы… он.

* * *

Время близилось к обеду.

Матье он отослал в лесничество – пусть добудет карты, где обозначены разные типы лесов в коммуне. Шмитт клацала по клавишам у себя за перегородкой – ей тоже было чем заняться.

Девчонка вроде угнездилась в подсобке, где по настоянию Марка ей организовали рабочее место. По крайней мере, не будет мозолить глаза. Он покосился на ее оборудование, которое пришлось сложить в кабинете, отошел к окну, вытащил смятую пачку – осталась последняя сигарета. С этой чертовой криминалисткой он, кажется, стал курить больше, чем обычно.

Даже утром на обычной пробежке без девчонки не обошлось: Марк редко бегал этим маршрутом, но именно сегодня зачем-то свернул к гостинице. Потому что чувствовал? Знал, что так будет? И хотел, хотел это увидеть – как она стоит у единственного освещенного окна, раздетая, в одном белье и майке, и даже с такого расстояния он рассмотрел ее длинные стройные ноги и затвердевшие от холода соски, остро торчащие под тонкой тканью.

Воспоминание о том, как девчонка тут же испуганно спряталась, заметив его взгляд, доставляло какое-то странное темное удовлетворение. Хотя, разумеется, Марк сделал вид, будто ничего такого и не случилось, когда она – уже снова застегнутая на все пуговицы – ждала его в баре у Вивьен. Он усмехнулся про себя, на мгновение представив, как мог бы тогда, во время пробежки, забежать в гостиницу. Взлететь по лестнице и постучать к ней в номер, и она бы вышла к нему такая – испуганная, смущенная, не успевшая еще закрыться, спрятаться… Что ж, особое удовольствие заключалось в осознании того, что он увидел ее такой, узнал, что она такой бывает, и пусть даже потом она снова нацепила броню умной и холодной специалистки, которую интересует только работа, – тот образ в окне уже принадлежал ему.

Впрочем… Марк вспомнил про дядю и помрачнел. Думать об этом не хотелось. Не хотелось представлять, как старый хрен… Твою же мать! Как же бесили эти мысли, эти лезущие в голову образы, как же бесило, что даже здесь, в этой дыре, ему снова не было покоя!

Больше всего раздражало то, что без девчонки расследование не продвинется. У Марка не было ни имени жертвы, ни подозреваемых, ни мотивов. Только череп, только мертвое молчание, а разговаривать с мертвецами – в отличие от криминалистки – он не умел.

Он прислушался. Хлопнувшая входная дверь и какой-то разговор в коридоре означали, что сейчас в кабинет заглянет Шмитт.

– Шеф! – Она что-то жевала, и Марк уже понял: снова пришла старуха Эва с гостинцами и желанием поболтать.

– Что там? Опять кто-то покушался на ее драгоценный, – он изобразил пальцами кавычки, – антиквариат в сарае?

– Но как, Холмс?! – фыркнула Шмитт.

Марк закатил глаза.

– Зовите ее сюда.

Старуха по-свойски вошла в кабинет, подмигнула ему, взглянув поверх своих треугольных очков – на сей раз в красной оправе, – и, плюхнувшись на стул для посетителей, с заговорщицким видом положила на стол бумажный пакетик с печеньем спекулос.

– Что у вас опять случилось, мадам Дюпон? – вздохнул Марк.

– Он! Опять он! Я ночью проснулась – а за домом кто-то ходит! И шуршит, и дышит! Уууых…. хыыых, – захрипела старуха, драматично изображая, будто ее кто-то душит. – Я занавеску-то отодвинула, а он у сарая стоит! Ну точно, в замке ковыряется! Я только хотела выйти, а его уж и нет! Примите меры, инспектор, давно прошу! Раз теперь у вас эта девочка есть, пусть отпечатки пальцев снимет. Я ей тоже вот…

Она положила на стол еще пакетик.

– Мадам Дюпон!

– И Ребельон перенервничал, как бы опять не убежал! В прошлый-то раз, когда я череп этот нашла, так ведь совсем уж думала, что потеряю! Он же как сорвется, так и потом зови – не зови…

Марк тяжело вздохнул, слушая в стотысячный раз рассказ про нервного хаски Ребельона, которого мадам Дюпон взяла из приюта и который часто убегал из дома. Слава всем богам, что в этот раз обошлось, и Эва не названивала с требованием немедленно выехать на поиски всем участком.

– … и давление такое, вот иду, голова-то кружится, зову, зову… а все без толку. Уж думаю, потеряла с концами. Я тогда же и Петера спросила, не видел ли Ребельона, у самой-то в глазах мутилось уже, так он сказал, что нет, и знаю ведь, что соврал, совсем сбрендил со своими птицами, не понимает, что собака…

– Петер? – Марк вздрогнул.

– Ну да, я ж его в лесу тогда встретила, когда череп ваш… А он такой сделал вид, будто не видел, хотя как же не видел, если прямо оттуда-то и шел!

– Когда череп? В тот день?

– Ну так да, когда ж… когда череп… я ж тогда…

– Черт! – Марк вскочил, схватил пачку, но вспомнил, что сигареты кончились. Смял ее и бросил в корзину для бумаг. – Черт! Я же вас спрашивал! Спрашивал! Просил вспомнить все детали! Еще при первой беседе!

– Так я же все и рассказала, – недоуменно пожала плечами Эва. – Как Ребельон убежал, как иду я, ищу, в овраг спустилась, а погода ж еще такая, давление, еле дышу… вдруг смотрю – в хвое лежит, а я чуть не наступила! Ведь раздавила бы! Так бы и девочке этой вашей смотреть нечего было…

– Это не «всё»! – едва не зарычал Марк, расхаживая взад-вперед по кабинету. – Всё – это все обстоятельства! Все, мадам Дюпон! Как вы шли, что вы видели по дороге, особенно что-то подозрительное…

– Так ничего ж подозрительного! Все знают, что Петер всегда в лес таскается, он же про птиц своих…

– Господи боже… – Марк вздохнул и снова сел за стол. – Тогда давайте еще раз. С самого начала. Ребельон убежал. Вы это увидели. Открыли дверь, вышли из дома… Дальше по порядку, детально, ничего не упуская!..

* * *

– Ну?

Алис вздрогнула и вскинула голову. Она так увлеклась работой, что не заметила, как вошел Деккер.

– Нашли что-нибудь? Следы когтей?

– Нет, – сухо ответила она. – Все будет в отчете.

Он как будто не услышал. Подпирал дверной косяк плечом и смотрел на нее сверху вниз взглядом василиска. Словно гипнотизировал своими черными непроницаемыми глазами.

– Следы хоть чего-нибудь?

Алис вздохнула. Ей хотелось показать свою компетентность, поделиться находкой, но этот его нетерпеливый, приказной тон раздражал безмерно. Эта бесцеремонность, этот наскок. Без прелюдий.

– Я же вижу, что нашли, – заявил Деккер. – И хотите рассказать. Так расскажите. Пожалуйста, – добавил он с нажимом.

Алис вспыхнула. Снова он выставил ее то ли дурой, то ли кокеткой, то ли черт знает кем. Как будто она просит, чтобы ее поуговаривали, прежде чем согласится сообщить важную для расследования информацию!

– Ну, раз вы зашли в тупик, – она равнодушно пожала плечами, – и не хотите ждать отчета… Я нашла частичку пороха в пятне, которое напоминает ружейную смазку. Последнее, впрочем, должна подтвердить лаборатория.

– Значит… тот, кто перенес череп, перед этим стрелял? Или имел контакт с оружием?

– Или контаминация произошла уже здесь.

Глаза Деккера недовольно блеснули.

– Вы не поверите, но даже в такой дыре, как наша, знают про перчатки и пакеты для сбора улик.

О, да она, похоже, попала в больное место! Инспектор явно был задет. Однако удовлетворения это почему-то не принесло. Напротив. Алис устало потерла лоб, не понимая, почему у нее окончательно испортилось настроение.

– Заканчивайте тут и поехали, – буркнул Деккер.

– Куда?

– Вскрылись некоторые детали. Нужно проверить одного человека. Расскажу по дороге.

* * *

– Сначала обед, – объявил Деккер, когда она устроилась на переднем сиденье и пристегнулась.

Алис с досадой сжала зубы – возразить ему очень хотелось, но есть хотелось сильнее.

«Рендж ровер» в обычной манере его хозяина рванул с места и, не снижая скорости, пропрыгал по узким улицам до небольшого бистро.

Алис выскочила из машины, не дожидаясь, когда Деккер выйдет, и первой схватилась за дверь заведения, звякнувшую колокольчиком над входом, – так бесила манера инспектора проявлять эту свою чертову галантность, которая отчего-то казалась тонкой издевкой.

Внутри было пусто и сумрачно, на потемневших от времени стенах висели старые пожелтевшие фотографии, которые странно контрастировали с дешевой переливающейся новогодней гирляндой, протянутой над барной стойкой. Пахло темным крепким пивом и намертво въевшимся за долгие годы табаком.

– Готовят тут сносно, – буркнул Деккер, входя следом за Алис и прикрывая за собой дверь.

– Сносно? – фыркнул вышедший из подсобки высокий старик в переднике. – А чего тогда опять приперся да еще и даму привел? Шел бы в «Берлогу» или до мишленовского ресторана бы доехал, всего-то пара сотен километров.

– Добрый день, – вежливо поздоровалась Алис.

– Добрый день, – отозвался старик, протягивая руку. – Лоран Клас. Для вас просто Лоран.

– Алис Янссенс. Можно просто Алис, – улыбнулась она.

– Присаживайтесь, – радушно предложил Лоран. – Знаете, у нас тут…

– Мне горчичный суп и картошку фри, – перебил Деккер. – Кофе с собой, как обычно.

Он положил на стойку мелкую купюру, и Алис, которая уже готовилась к битве с этой его невыносимо мачисткой галантностью, вдруг растерялась.

– Мне… то же самое. И кофе. Черный, без сахара. Сколько с меня? И можно чек?

В конце концов, она в командировке. Ее расходы оплачиваются. Надо придерживаться правил, установленного порядка вещей. Это всегда помогало не теряться.

Рассчитавшись и забрав чек – кофе Лоран включать не стал «в честь знакомства» – она сняла куртку и села напротив Деккера.

Тот задумчиво смотрел в окно, небрежно откинувшись на старом, потертом диване, положив на стол одну руку, и Алис невольно засмотрелась – кисть у него и в самом деле была огромная, ей не показалось. И мощная. Крупные костяшки, широкая ладонь, красивые сильные пальцы. Он машинально сжимал их и разжимал, иногда постукивал по столу, словно о чем-то напряженно размышлял, искал ответ на какой-то вопрос. Или просто ждал?

Лоран гремел на кухне посудой, а потом снова вышел в зал. Алис подумала, что с заказом, но он быстро натягивал куртку.

– Отлучусь на пять минут. Надо в лавку, гренок не осталось, – пояснил он извиняющимся тоном. – Суп скоро будет.

Дверь снова звякнула колокольчиком и захлопнулась. Они остались одни. Деккер как будто только этого и ждал: тут же подался ближе к Алис через стол.

– Женщина, мадам Дюпон, которая нашла череп, видела кое-кого в лесу. Как раз в то же самое время. Один человек шел ей навстречу. Надо проверить, есть ли у него на одежде следы пороха и смазки.

– У него может быть дома оружие?

– Не должно. Это Петер Боуман, орнитолог-любитель, странноватый, но… мирный. Работает в мэрии. В том, что он был в лесу, в принципе, нет ничего подозрительного. Но надо отработать все версии. К сожалению, мадам Дюпон о встрече рассказала только сегодня.

– Он мог что-то заметить, – оживилась Алис.

Господи, неужели Деккер умел разговаривать нормально? Просто обсуждать с ней расследование, как с равной, не пытаясь привстать сверху, и не вести себя как мудак?

– Мог. Но кое-что заметила и Эва. Мадам Дюпон. Вернее, я ее заставил детально вспомнить. Этот орнитолог шел с пустыми руками. Ни сумки, ни пакета, ничего лишнего, одет в штаны и куртку. При этом я знаю, что он близорук.

– То есть бинокля при нем не было?

– Именно.

– И как же он тогда наблюдал за птицами?

– Хороший вопрос.

Звякнул колокольчик, дверь открылась: вернулся Лоран с пакетом и через несколько минут принес им суп и раскаленную, только что вытащенную из фритюрницы картошку.

Они ели молча. Алис наслаждалась действительно вкусной едой – и копчености, и хрустящие гренки были свежайшие, – но тем не менее старалась подстроиться под темп Деккера. Это было не сложно, он тоже ел быстро, хотя при этом аккуратно. Расправившись с супом, придвинул к себе картошку, поданную в железной сетке, обмакнул дольку в майонез.

Алис украдкой его разглядывала: это лицо, которое было одновременно таким неправильным и таким… удивительно гармоничным. Подходящим именно для него. Как будто только таким он и мог быть, этот странный инспектор Деккер, который работал в глухой дыре и ездил на дорогой машине, вел себя как мудак и плевал на правила, двигался, как огромный и сильный зверь, но при этом явно был очень умен и смотрел на людей так, словно видел их насквозь. Все в нем было противоречиво, даже в его внешности: резкие черты лица, которые, казалось, должны были плохо сочетаться между собой, и если рассматривать все по отдельности – наверное, так и было. Но вместе, именно в таком сочетании… под одним углом он казался почти пугающим, а под другим – необъяснимо красивым. Такое лицо – словно вне времени – может быть как и у чудовищного злодея, так и у сияющего героя. Необычное, запоминающееся, останавливающее на себе внимание, завораживающее. Бледная кожа, крупный нос, красиво очерченный большой рот, черные пряди волос, падающие на острые скулы, глубокий взгляд выразительных темных глаз. Все в нем было таким…

Притягательным.

Слово всплыло само собой, и Алис досадливо закусила губу. Она всю жизнь пыталась избегать таких, как он, так какого черта сейчас думает… Какого черта?

Он как раз сунул в рот дольку картошки, и Алис сообразила, что завороженно смотрит на его губы. Хватит! Она быстро доела свою порцию и вытерла руки салфеткой. Деккер взял стаканчик с кофе, встал и направился к двери.

Господи, как же бесило, что он ходил так стремительно, так широко шагая, и приходилось чуть ли не бегом его догонять! Она уже успела как следует разозлиться, когда в машине инспектор внезапно сунул ей красивый бумажный пакетик с бабочками.

– Что… это?

– От Эвы. Мадам Дюпон. Которая нашла череп. Просила передать «этой вашей девочке».

Слово «девочка» он произнес с такой интонацией, что кровь бросилась ей в лицо. Какого черта! Но сказать Алис ничего не успела, просто не нашла слов, а Деккер тем временем продолжал как ни в чем не бывало:

– Старуха уверена, что на хлам в ее сарае кто-то покушается. Хочет, чтобы вы сняли отпечатки пальцев с замка. Наверное, это можно квалифицировать как подкуп должностного лица, но мы закрываем на это глаза. Вкусное печенье, попробуйте. Нам она постоянно приносит.

– С заявлениями о странных типах, которые ошиваются рядом с сараем?

– В точку.

Алис вздохнула. Переход от мудаческого тона к нормальному, практически дружескому, был таким же резким, как манера инспектора стартовать с места на своем внедорожнике или носиться, хлопая дверями, по коридору в участке. Без прелюдий. Отпив глоток кофе, она открыла пакетик с печеньем и протянула Деккеру.

– Угощайтесь.

– Спасибо.

Печенье и в самом деле оказалось вкусным. Алис, доев одно, потянулась за следующим и… наткнулась на пальцы инспектора, который в этот момент тоже влез в пакет.

Черт! Она вздрогнула против воли, едва не пролив кофе. Смутилась из-за этого еще сильнее, мгновенно вспыхнула и отвернулась к окну. Что за глупость, почему она ведет себя как идиотка из-за полной ерунды? Украдкой глянув на Деккера, Алис увидела, как он ловко бросил печенье себе в рот и, кажется, едва заметно ухмыльнулся. Какой-то волчьей ухмылкой.

Черт, черт, черт! Или показалось?

* * *

Пора было прекратить о ней размышлять и подумать лучше о деле, но сосредоточиться никак не получалось. От ее волнения и напряженности как будто даже воздух в салоне машины наэлектризовался и звенел, и Марк буквально слышал, как она ведет внутренние монологи, то ругая себя, то пытаясь успокоить. Девчонка… Все оказалось еще хуже, чем он предполагал. Ему было и смешно, и одновременно даже неловко за нее. Он давно не встречал девиц, способных так очаровательно смущаться при одном случайном прикосновении пальцев. Может быть, и никогда не встречал. Марк Деккер и подобные эфирные создания обычно обитали в разных мирах.

Откуда она вылезла – такая ископаемая? Умница, отличница, из тех, кто всю жизнь проводит в библиотеке и видит мужчин только в кино и сериалах? Но при этом в ней была странная твердость. Марк это чувствовал безошибочно. Видел. Слышал. Скрытую, тайную часть – глубоко запрятанную, невидимую, но ощутимую внутреннюю силу, закаленный стержень. Домашние нежные девочки из теплой и любящей семьи такими не бывают, им негде и незачем этому учиться – быть одной против всего мира, знать, что кроме себя не на кого больше положиться, и упрямо идти вперед навстречу опасности, преодолевая страх.

Марк поймал себя на желании достать ее досье, покопаться в ее прошлом и одновременно с этим на вновь вспыхнувшей злости на дядю. О, этот пазл отлично складывался: именно таких этот ловец душ и привлекал, именно таких любил высасывать, именно его обаяние, мягкость и показная отеческая нежность заставили эту… Янссенс спрятать колючки. И лишиться своего единственного оружия.

Марк шумно выдохнул и, спохватившись, что чуть не проехал мимо дома Петера Боумана, резко затормозил. Девчонка еле слышно и коротко вскрикнула от неожиданности, ткнувшись в натянувшийся ремень безопасности, – звук вышел необъяснимо сексуальным. Марк отогнал мгновенно вспыхнувшую в голове неуместную картинку, как рывком перетаскивает ее через коробку передач к себе на колени, как девчонка обхватывает его за шею, а он отодвигает назад кресло, потому что она своей очаровательной задницей приземляется прямо на руль и случайно сигналит на всю улицу…

– Приехали, – сообщил он. – Кофе допили? Давайте стакан.

Боуман жил в маленьком коттедже на окраине, почти у самого леса, – дом прятался в глубине сада. В мэрии, где он работал, сказали, что у него сегодня выходной, и, судя по синеватым отблескам экрана телевизора в окне, он был дома. Отлично. Марк открыл багажник, чтобы Янссенс могла взять свой чемоданчик, и направился к двери. Позвонил. Ответа не последовало. Он позвонил еще раз. Прислушался. Только невнятный бубнеж телевизора. Велосипед стоял у калитки, значит, вряд ли Боуман куда-то уехал.

– Ждите у машины, – бросил Марк криминалистке.

Он обошел коттедж: почти облетевший сад был пуст, а задняя дверь дома оказалась чуть приоткрыта. Отлично, не придется вламываться и шокировать Янссенс очередным «вопиющим нарушением протокола». Марк достал пистолет и осторожно потянул дверь. Осмотрелся. Быстро проверил все комнаты, подвал. В доме было пусто. А еще удивительно чисто. Ни случайно брошенной вещи, ни отодвинутого стула или лежащей не на месте книги. Он прошел мимо кладовки в коридор, открыл входную дверь.

– Заходите.

Девчонка предсказуемо нахмурилась.

– Задняя дверь была открыта. К тому же я услышал вскрик. И грохот. А вы? Нет? Странно. Наверное, далеко стояли. Должен же я был убедиться, что с Боуманом все в порядке!

Она закатила глаза, но возражать не стала.

– Ну, раз мы здесь, давайте хотя бы осмотримся, – ухмыльнулся Марк.

Девчонка со вздохом кивнула и протянула ему одноразовые перчатки.

В гостиной – такой же прибранной и аккуратной – работал телевизор, а на диване валялся плед, словно только что откинутый. Янссенс, тоже натянув перчатки, подошла к стоящему у дивана столику, потрогала чашку с чаем.

– Теплая.

– Да, судя по всему, он сбежал за минуту до нашего прихода.

– Увидел в окно?

– Скорее всего.

Она огляделась.

– Это явно не дом…

– … человека, который без ума от птиц, – закончил за нее Марк. – Никаких фотографий, книг по орнитологии…

– Зато полно книг о мировом заговоре. – Янссенс остановилась у книжного шкафа.

– Упакуйте пока в ванной одежду из корзины для белья, – быстро сказал Марк. – Я обыщу стол.

– Без ордера?

Он подошел к девчонке вплотную, глянул сверху вниз, но она ответила ему твердым испытующим взглядом. Да, смутить ее таким образом было непросто: держать удар и спорить она явно умела. Совсем не то что столкнуться руками в пакете с печеньем.

– Янссенс, это же не ваш дом, – мягко, с едва заметной улыбкой произнес Марк. – Какая вам разница? Давайте, вперед! Разве вам самой не хочется?

Девчонка нахмурилась и скрестила руки на груди:

– Так нельзя.

Ну, иного он и не ожидал. Девочка-отличница, которая никогда не пойдет против правил. Марк вздохнул и достал телефон. Набрал номер судьи и принялся в красках описывать побег Боумана.

– … незаконное хранение оружия, у меня есть заключение эксперта…

Янссенс слушала, постепенно меняясь в лице, и изумленно распахнула глаза, когда он упомянул об экспертизе, а Марк ухмыльнулся про себя. Все же иногда выводить ее из равновесия было… приятно.

– … да, определенно может перепрятать… именно… медлить нельзя. Благодарю вас. – Он спрятал телефон в карман и взглянул на Янссенс. – Теперь мы с ордером. Вперед!

Девчонка закусила губу, но вслух возражать не стала. Все же Марк чувствовал, что ее тоже охватил азарт, что ей было интересно точно так же, как и ему, и он вздохнул про себя: черт, ведь могла же она, оказывается, убирать иногда колючки.

Марк принялся быстро обыскивать стол. Бумаги. Тетради. Какие-то каракули с рассуждениями о тайном мировом правительстве, списки незнакомых имен… Старая пишущая машинка. Современный фотоаппарат. Бинокль, через который Боуман наблюдал явно не за птицами…

– Инспектор Деккер? Я кое-что нашла!

Марк убрал бумаги, задвинул ящик стола и направился в ванную.

– Что там у вас?

Девчонка не ответила.

Он переступил порог и огляделся. Решетка, прикрывающая вентиляционную шахту, была снята и лежала на полу. Марк понял, почему Янссенс ее сняла: винты крепления были затерты до блеска, пазы расшатаны – их явно часто раскручивали. На туалетном бачке лежала стопка каких-то папок. Одну папку Янссенс держала в руках и перелистывала страницы.

– Что это?

Он сделал шаг вперед, нетерпеливо заглянул ей через плечо. И замер.

Черт! На мутном, затертом снимке, распечатанном на обычной бумаге, был он. На той вечеринке. Развалившийся на диване, в расстегнутой рубашке с мокрым пятном на груди, пьяно хохочущий, а рядом Одри, присевшая на пол и сунувшая руку ему в ширинку…

И кривыми неровными буквами подпись сбоку:

«Агент Деккер и Одри Ламбер».

Глава 3

– У вас есть более четкие фотографии мадам Ламбер? – спросила Алис, радуясь, что ее голос звучит спокойно и деловито.

Не думать, не думать о том, как это было, не представлять. Только о деле. У нее получалось, да.

– Что? – изумленно выдохнул Деккер.

Он вырвал папку, сжал в своей огромной ручище.

– Я планирую приступить к реконструкции лица по черепу, – пояснила Алис. – Без скульптора или 3d-моделлера изображения не будет, но я смогу понять, мадам Ламбер это или…

– Да все с ней в порядке! – рявкнул он. – Меньше слушайте Шмитт и сплетни Вивьен Аманд!

– Вы общались с мадам Ламбер после того, как она предположительно уехала в Брюссель?

Деккер снова уставился на нее сверху вниз этим своим взглядом василиска, и Алис буквально чувствовала, как он закипает, словно вулкан, под черными камнями которого скрыта яростная огненная лава. Однако это ее не остановило.

– Ваша коллега считает, что с ее отъездом не все так просто. Значит, мы должны проверить и эту версию. Вне зависимости от того, состояли ли вы с мадам Ламбер…

Алис запнулась. Черт, ну почему? Она ведь давно научилась спокойно это произносить, и вот опять! Да еще и в присутствии это мудака! Впрочем, очевидно, что именно его присутствие и послужило триггером. И эти фотографии, и…

– …в сексуальной связи. – Щеки предательски вспыхнули, и от досады на собственное глупое смущение Алис залилась краской до кончиков ушей. – Так есть у вас более четкие фотографии или нет?

– Нет! – презрительно фыркнул Деккер. – Я не имею привычки фотографировать всех, кто на меня вешается.

«Господи, какой же циничный мудак, какой же…»

– Понятно. Что ж, я здесь закончила, мне надо еще упаковать обувь.

Алис взяла чемоданчик, пакеты и протиснулась мимо него в коридор, стараясь думать только о деле. Выходит, ненастоящий орнитолог собирал досье на некоторых жителей городка? Остальные папки она не успела изучить, но можно будет все посмотреть уже в участке.

«Инспектор Деккер – агент ЦРУ и сионист…» – вспомнилась ей мелькнувшая перед глазами строчка. Однозначно, бред психически нездорового человека, однако прошлое инспектора и в самом деле вызывало вопросы.

* * *

В участке было тихо, Алис осталась одна. Матье помогал Деккеру с обыском, а Шмитт опрашивала соседей Боумана. Мобильного телефона, как выяснилось, у него не было, поэтому отследить его местоположение и контакты оказалось невозможно.

Алис потерла виски. Хотелось кофе, но надо было закончить с образцами. Она действительно нашла на штанах и шарфе частички пороха и пятна, похожие на ружейную смазку. И земляная пыль на коленях штанов и у шнурков ботинок под микроскопом соответствовала той, что была на черепе. «Но все равно сначала это должна подтвердить лаборатория», – напомнила себе Алис.

Надо было все упаковать и начать составлять отчет. Хотелось поскорее приступить к реконструкции лица. Черт! Мысли опять вернулись к той фотографии, и Алис с досадой стукнула по столу. Отчего вообще ее это задевало? Какое ей дело до того, как развлекается этот…

Хлопнула входная дверь, раздался голос Шмитт, которая с кем-то говорила по телефону. Минут через пять она постучала в дверь подсобки. Просунула голову, улыбнулась:

– Как вы тут? Кофе хотите? На улице такой холод, туман еще этот… просто засыпаю на ходу.

– О да! – активно закивала Алис. – Тоже мечтаю о кофе.

– Отлично. Сейчас распотрошим нашего шефа, у него в кабинете итальянская кофемашина. И зерна, кстати, тоже очень приличные. Он у нас вообще… – Шмитт закатила глаза, – гурман. Сейчас сделаю и вас позову!

Алис, прибирая на своем столе, слушала, как из кабинета доносится звук открывающихся шкафов, звяканье и шипение кофемашины.

– Готово! – раздался голос Шмитт.

В просторном кабинете Деккера оказалось неожиданно уютно. Одну часть занимали стол, стеллажи с бумагами у стены, кожаное вертящееся кресло и старый компьютер, а на другой, судя по всему, устроили что-то вроде зоны отдыха: на широком подоконнике лежали подушки, рядом располагался кофейный столик, заставленный самыми разными кактусами. Жалюзи по-прежнему оставались опущенными.

– Черный без сахара, – подмигнула Шмитт, протягивая чашку и устраиваясь на подоконнике. – Присаживайтесь. Мы тут иногда пользуемся… в отсутствие шефа. Удобно, конечно, что жалюзи он… в общем, они неожиданно сломались. – Она хохотнула. – Хотя Себастьян в одиночку все равно не решается сюда заглядывать, дескать, шеф нас теперь через стекло не видит, но и мы его тоже отсюда не заметим, так что подкрадется – и ага! Сломается еще что-нибудь. Или кто-нибудь. Кстати, Себастьян вам уже кактус предлагал?

Тоже присев на подушки, Алис улыбнулась:

– Да, еще утром.

– Хотите заслужить его вечную преданность – возьмите. И на стол здесь, и себе в гостиницу. Защита от сил зла!

Они обе засмеялись, потом молча отпили по глотку кофе. Алис взглянула в окно, на серый туман, опустившийся на парковку перед зданием полиции, на ели впереди, тоже тонущие в тумане.

«Что ж, обойдемся без прелюдий».

– У вас есть фотографии Одри Ламбер? Можно попробовать хотя бы определить строение лица по черепу.

Шмитт усмехнулась краем рта.

– Досье на Деккера, хм? Да, есть. Давайте адрес электронки, я вам перешлю. Не паспортные, конечно, но вполне приличные. Во всех смыслах, – добавила она, фыркнув.

Алис отпила еще глоток кофе, стараясь отогнать тут же возникший перед глазами образ с той фотографии.

– Почему вы думаете, что с ней что-то случилось?

– Анжелика, ее подруга, так думает. – Шмитт пожала плечами. – Одри… когда исчезла, потом отправила всем сообщения, какой Деккер мудак и как она начала новую жизнь в Брюсселе, а ему и всему городку желает сдохнуть.

– И?

– И все. Больше ничего, телефон не отвечает, в мессенджерах тоже тишина, в соцсети она не заходит, удалила все странички. Анжелика говорит, что была не в курсе планов Одри перебраться в Брюссель, что та оставила у нее кое-какие свои вещи. Дорогие туфли, сумку, не помню… Ну и потом, не прервала бы полностью общение. Они достаточно близко дружили, а тут исчезла и всё. Но родные Одри, похоже, были рады от нее избавиться, так что… никаких заявлений не последовало. Уехала и уехала.

– То есть у нее были… напряженные отношения с родными?

– Да у нее со всеми были… – Шмитт вздохнула, – …напряженные отношения. Она любила выпить, погулять, оттянуться, ну и слухи такие про нее ходили… в общем, позор семьи.

– А с Деккером? Они… встречались?

– С Деккером? Да нет, конечно. С ним… встречаться… – странно фыркнула Шмитт, закатив глаза. – Хотя Одри как раз была достаточно без тормозов, чтобы рискнуть, но какие там отношения, она только и могла, что скандалить. А Деккер… С ним вообще все… сложно. – Она с намеком пождала губы, как бы давая понять, что сказала бы больше, если бы речь шла не о шефе. – Так, трахнул ее пару раз, думаю. Впрочем, с кем у нее только чего не было! То, что нашлось в досье, – это была новогодняя вечеринка. Спонтанная. Одри сильно напилась, да, в общем, мы там все… – Шмитт махнула рукой. – Вы досье на меня не видели? Там тоже… забавные фото. – Она хохотнула и отпила кофе.

– Не видела, – призналась Алис.

– И ваше счастье! Я там носила на руках нашего Себастьяна. Кажется, он умолял не сажать его на шкаф. Но я не помню!

Алис фыркнула. Помолчала, глядя в свою чашку. Кристин Шмитт ей нравилась. Нравилось пить с ней кофе в неформальной обстановке, тайком от шефа. Нравилось разговаривать вот так просто, без обиняков. Нравились ее прямолинейность и добродушие, за которыми не чувствовалось второго дна.

– А вы что думаете про исчезновение Одри? Она действительно уехала или… что-то случилось?

– Я думаю, что наш дорогой шеф XXL оказался для нее великоват. Не всякая даже опытная женщина справится. – Кристин снова хохотнула, и Алис хмыкнула, чтобы скрыть смущение. – Или напугал ее так, чтобы точно больше к нему не полезла. Уж у него-то такие связи… А если серьезно – не знаю. Одри была порывистой, с нее сталось бы спонтанно выйти замуж и уехать в Австралию. И оборвать все отношения под влиянием момента. Но все это, конечно, дает повод предполагать… разное. Если вы сможете узнать, Одри мы нашли или нет, будет хорошо. У нас и так тут слишком много токсичных сплетен.

* * *

В полутемном баре «Берлоги», через который нужно было пройти, чтобы подняться к номерам, было людно. Вивьен с пустым подносом в руках болтала с каким-то мужчиной за столиком в углу и, услышав приветствие Алис, обернулась и спросила, не нужен ли ужин.

Сидеть в шуме не хотелось, но зато есть после напряженного дня хотелось отчаянно, и Алис все же попросила принести еды, а сама нашла свободный столик. Села, устало вытащила телефон. Посмотрела сообщения – Тибо молчал. Впрочем, он часто пропускал ее сообщения, особенно вечером. В соцсетях тоже не было ничего нового. Она зачем-то загуглила городок и недавние происшествия в нем, но тут уже появилась Вивьен и поставила перед ней мясное рагу и картошку фри с салатом и соусом.

Все это и выглядело, и пахло так аппетитно, что Алис набросилась на еду, на мгновение позабыв о манерах. А потом, вдруг испугавшись, что кто-то это заметил, подняла голову и быстро огляделась. Вивьен снова стояла возле столика в углу и над чем-то смеялась вместе с тем мужчиной – Алис видела отсюда только край его длинного шарфа.

Она скользнула взглядом по залу – несколько посетителей с любопытством ее разглядывали – и отвернулась, снова взяв телефон. Пара заметок про найденный череп, более-менее большой репортаж о нем же с фотографией Деккера – Алис увеличила ее, невольно вглядываясь в его лицо. Взгляд василиска… Черт, хватит!

Она отложила телефон, быстро доела, стараясь больше ни на кого не смотреть. Повторяя про себя, что жители этого медвежьего угла, разумеется, будут пялиться на любого нового человека и что сама она тут на самом деле ни при чем, Алис прошла через зал к лестнице, поднялась к себе в номер.

Быстро почистив зубы и ополоснувшись под душем, легла в постель. Сон никак не шел. Она несколько раз брала и откладывала телефон, закрывала глаза, а потом тут же снова хватала его с тумбочки и бездумно листала интернет. Опять открыла тот репортаж с фотографией. Деккер. Образ, который она себе нарисовала со слов Тибо, одновременно и соответствовал действительности, и был от нее далек. Деккер оказался… сложнее? Интереснее? Привлекательнее…

Черт! Хлынувшие в голову мысли хотелось немедленно прогнать, хотелось отвлечься; не удержавшись, Алис пошла по ссылкам с пометкой «Связанные материалы» и словно провалилась в кроличью нору. Какие-то сомнительные статьи с кликбейтными[5] заголовками о пропадающих в лесу туристах, о жертвоприношениях Ардуинне, кельтской богине Арденн, и о том, что местные жители до сих пор ей поклоняются. Исчезнувшая из городка девушка Пати Сапутра – то ли ее смерть была несчастным случаем, то ли мистическим совпадением. Нумерология. Бездействие полиции. Бункеры времен войны, которые до сих пор можно найти в чаще. Комментарий астролога…

Алис тряхнула головой. Ей почему-то стало не по себе. Она вспомнила, как ехала в участок в первый день, как проезжала мимо дома, стоящего у самого леса, и подумала в тот момент, что это так жутко – жить совсем рядом с чащей, которая дышит тьмой и сыростью. И потом, когда они с Деккером ездили смотреть место, где нашли череп. Может, дело было в том, что она просто не любила лес? Не любила эту близость к природе, эту дикость и отсутствие людей рядом? Лес был слишком похож на лабиринт – образ, так поразивший ее, еще когда она в первый раз прочитала о нем в учебнике по истории. Ощущение хаотично надвинувшихся со всех сторон стен, не имеющих логики и структуры, и еще словно чье-то вечное присутствие, чьи-то наблюдающие глаза, скрытые в тени. Где-то там прячется монстр, которому скармливают детей. Минотавр, желающий остаться со своей жертвой один на один, без лишних свидетелей.

Минотавр… Мысли опять перескочили на Деккера.

Так, хватит!

Она просто не будет ни о чем думать. И главное – запретит себе трогать телефон.

Алис поставила его на зарядку и закрыла глаза. Но сон по-прежнему никак не шел. Она ворочалась на кровати, то натягивала одеяло на голову, то скидывала, переворачивала подушку, пыталась глубоко дышать, медитировать, считать овец – бесполезно. Деккер словно ее преследовал. Ей чудился запах кофе, сигарет и ветивера, как будто она и сама этим пропахла, а стоило закрыть глаза – и она видела волчью ухмылку, внимательный взгляд темных глаз, огромную руку, барабанящую пальцами по столу. Его дыхание, его голос, его присутствие как будто проникали везде, всюду, и Алис никак не могла от него закрыться, спрятаться, отгородиться.

Надо просто еще раз постоять под душем. Не наскоро ополоснуться, а как следует насладиться ощущением стекающей по коже воды. Вода успокаивает. Много горячей воды – это роскошь, это радость. Это возможность смыть с себя все впечатления дня, в том числе и такие. Нежелательные. Запах его курева вполне мог въесться в волосы. Как там считает Матье? Защита от сил зла? Кактуса у нее нет, но хотя бы помыть голову можно.

Алис вскочила и, захватив полотенце, отправилась в ванную. Сразу включила горячую воду – было зябко, но маленькая ванная быстро нагревалась. Открыла любимый гель для душа с ароматом липы, который всегда возила с собой, – надо вернуть себе привычный запах. Закрыв глаза, подставилась под струи горячей воды. Вот так. Тут она в безопасности. Тут она может расслабиться, не бояться…

Вспыхнувший против воли образ был как неожиданный удар под дых – Деккер, развалившийся на диване, ухмыляющийся, пьяный и довольный, а на полу, опираясь одной рукой на его колено, а другой касаясь его ширинки… она сама, Алис!

Она вздрогнула оттого, насколько это было осязаемо, ощутимо – черная грубая ткань его джинсов под пальцами, его запах, жар его тела, ее собственное опьянение и тягучее жаркое желание где-то внизу живота… Нет! Нет, черт возьми!

Но привычный стыд и отторжение неожиданно оказались смешанными с чем-то очень притягательным, с какой-то мечтой о другой себе, которая могла бы… Что-то темное, соблазнительное, животное, зовущее и сладкое было в этом, и стоять тут, полностью раздетой, наедине с такими мыслями она больше не могла. Быстро смыв пену, Алис выключила воду, кое-как вытерлась полотенцем, оделась.

Выскочив из ванной, она на секунду замерла, словно не понимая, что делать. А потом осторожно подошла к окну и чуть отодвинула штору. Лес… Лес притаился там, во тьме, как живое существо. Как черный океан, гибельная пучина. Шевелящаяся, изменяющаяся, обманчивая. Лабиринт. Столько раз ей чудилось, будто она уже выбралась из тупика, а потом снова оказывалась среди высоких глухих стен без надежды на выход. Ей отчаянно не хватало путеводной нити, но кто может дать эту нить?

– Я сама. Мой разум, – тихо сказала себе Алис, понимая, что, увы, лукавит.

* * *

Марк пришел в себя резко, в панике дернулся, не понимая, где он и что с ним. Перед глазами все плыло, как после крепкого удара, руки и ноги казались чужими. Все казалось чужим и странным. Измененным. И все еще меняющимся.

Он опустил взгляд, понял, что пальцы сжимают рукоять пистолета. Это привычное ощущение одновременно и привело его в себя, и тут же вызвало новый приступ паники.

«Опять. Да чтоб тебя!»

Было темно и холодно, изо рта вырвалось облачко пара. Марк дернулся, услышал треск ветки под ногой.

«Да, и опять в лесу. Твою же мать!..»

Дрожащими руками проверил на ощупь магазин: на сей раз все патроны были на месте. Кое-как встал, разминая затекшие ноги. Поежился. Надо как-то добраться до дома… Если бы он понимал, где именно находится!

Марк прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на внутреннем ощущении. Чутье должно подсказать. Особенно сейчас, когда он еще не полностью вернулся. По-хорошему, задерживаться в этом состоянии не стоило, он прекрасно это понимал, но что еще сейчас было делать – ночью, в лесу?

Чутье не подвело. Через какое-то время впереди между деревьев замаячили огни «Берлоги». Марк фыркнул про себя. Да, стоило этого ожидать именно сейчас – выйти к гостинице, в которой девчонка наверняка давно уже спала сном праведника. Все окна были темными, горел только фонарь на углу и лампа над входом.

Марк мгновенно представил мягкую постель в ее тихом номере. Как бесшумно открывает дверь, как неслышно подходит к кровати, как откидывает одеяло, Как она, сонная, едва проснувшаяся, вскакивает, сначала испугавшись неожиданного вторжения, а он ныряет к ней туда, в уютную темноту, прижимает ее к себе, берет ее тепло, берет ее себе – вот такую, не успевшую выставить колючки, растерянную девчонку, которая не может произнести вслух слово «секс» без смущения. Целует ее, касается так, что эта недотрога вдруг расслабляется в его руках, обнимает его в ответ, становится такой податливой и нежной, готовой для него.

Было бы хорошо, если бы… Нет. Не было бы.

Отряхнув с джинсов налипшую грязь и хвойные иглы, он выбрался на дорогу, думая уже только о горячем душе и кофе, которые ждали его дома.

Уже у самой калитки Марк снова замер. Вроде бы все окончательно прошло, схлынуло, он вернулся, но… снова проклятое дежавю, которое давно выводило его из себя. Мучительное ощущение чужого, но при этом отчего-то смутно знакомого присутствия – тяжелого и душного, давящего, мрачного.

Марк обернулся, вглядываясь в тени у соседних домов. Только темная сонная тишина, и никого, разумеется. Он снова повторил себе, что, наверное, дело просто в этом унылом мрачном городишке и в этом доме, который хранил в себе тяжелые тайны его семьи. В этом месте, которое оказалось свидетелем драматичных и печальных событий. А сам он всего лишь ощущает сейчас оставшиеся вибрации, только и всего.

Захотелось выпить, но он знал, что так будет только хуже.

Марк отчего-то опять подумал о Янссенс, представил себе ее лицо, если бы она увидела его сейчас. Распахнутые глаза, чуть сдвинутые брови, строгий и такой осуждающий взгляд, что сразу хочется выкинуть какую-нибудь дурацкую шутку, вывести ее из себя, чтобы увидеть, как с нее слетит личина девочки-отличницы.

Почему все время хотелось как-то ее встряхнуть? Потому что он чувствовал, что она скрывает внутри? И хотел это увидеть. А еще… хотел, чтобы она увидела это сама. И поняла, какую ошибку совершает, связавшись с Жаном, тратя на него молодость и красоту.

Марк ухмыльнулся, словно и в самом деле видел ее здесь, сейчас, рядом с собой. Можно было бы… завыть, изображая из себя оборотня. Или сплясать чечетку. Или начать читать монолог Гамлета. Или все сразу. Он хмыкнул, вдруг ощутив странное облегчение.

– Что ж, вы думаете, я хуже флейты? – произнес он вслух, открывая дверь и представляя при этом, как на него изумленно смотрит Янссенс. – Объявите меня каким угодно инструментом: вы можете меня расстроить, но играть на мне нельзя.

* * *

Зазвонил мобильный, и Марк неожиданно понял, что уже добрых десять минут стоит с туркой в руке и бездумно пялится на изразцы в тусклом свете кухонной лампы: на одном был еж с виноградом на колючках, на соседнем – девушка в деревянных сабо и чепце.

– Шеф, тут… – Матье запнулся, – Боуман.

– Что? Его видели где-то?

– Да… нет. В смысле, видели, но он… в общем, повесился в лесу. Недалеко от лесопилки, там его и нашли.

Марк грохнул турку на стол.

«Твою же!..»

– Позвони в центр, пусть пришлют кого-нибудь за телом. Лучше Колсона, если его таки не выперли на пенсию. И начинай оцеплять там все. Шмитт знает, что делать. Я пока съезжу за Янссенс.

Черт! А ее номер он не взял. Марк позвонил в гостиницу.

– Вивьен? Скажи Янссенс, чтоб собиралась, я сейчас заеду. И сделай нам кофе с собой.

– Что-то случилось? Боумана нашли?

– Буду минут через десять, – буркнул он и повесил трубку.

Проклятая дыра, где все всё знают!

То ли от выкуренной натощак сигареты, то ли от беспокойной ночи было тоскливо и тошно, впрочем, тошно, похоже, было не только ему – Янссенс тоже выглядела осунувшейся и какой-то встрепанной, как будто плохо спала.

Вивьен протянула им стаканчики с кофе и бумажный пакет.

– Завтрак, – пояснила она. – На двоих.

Выжидательный взгляд означал, что придется рассказать о Боумане. Впрочем, какая разница, все равно через пять минут ей кто-нибудь позвонит – слух уже разлетелся.

– Нашли в лесу, – сказал Марк. – Повесился. Подробностей сам еще не знаю, потом.

Вивьен ахнула, но он уже развернулся к двери, слушая, как торопливо шагает за ним Янссенс.

В машине Марк сунул ей пакет с круассанами от Вивьен и дождался, когда девчонка возьмет себе один, прежде чем полез туда сам. Раз уж она такая недотрога, то снова смущать ее сейчас он не собирался: она нужна была ему в деловом настроении, без этих волн паники и переживаний, без отчаянного звона, который к тому же Марку – с его эмпатией – ощущать сейчас не хотелось. Потом. Еще будет время.

Он ухмыльнулся и откусил от своего круассана.

* * *

Марк приподнял бело-синюю полицейскую ленту, чтобы девчонка могла под нее пролезть.

– Сказали, что Колсон приедет, – торопливо пояснил Матье, открывая блокнот. – Боумана нашли в семь утра. Сразу позвонили. Никто ничего не видел.

Марк окинул взглядом висящее тело. Под ним был поваленный ствол, с которого легко получилось бы дотянуться до крепкой толстой ветки дерева.

Боуман незамеченным пробрался домой, взял веревку и отправился в лес? Или нашел веревку в другом месте? Черт. Почему в этой дыре даже людей не хватает, чтоб организовать нормальное наблюдение? Пришлось довольствоваться тем, что ночью в дом наведалась Шмитт, а рано утром – Матье. И Боумана они, разумеется, там не видели.

Янссенс, уже облачившаяся в костюм криминалиста, сфотографировала труп с нескольких ракурсов, потом потянулась проверить карманы.

– Записки нет.

Марк кивнул, наблюдая, как она осматривает ботинки, поваленный ствол… Умная. Хоть и редкостная дура.

– Ну, что скажете?

– Да, на стволе кто-то стоял. – Она поставила на дерево желтый маркер и сделала еще одно фото. Упаковала в пакетик частички коры.

– Что-нибудь еще?

– Свежая грязь на одежде. Но он, конечно, мог упасть в лесу. Фонарика или телефона я пока не нашла.

– Следы волочения? Борьбы?

– Нет.

Черт. Оставалось только ждать Колсона. Понимая, что отлучаться не стоит, Марк мысленно поблагодарил Вивьен за круассаны. А вот еще стакан кофе бы не помешал. За ним Марк отправил Матье, а сам устроился на старом упавшем дереве неподалеку. Махнул рукой Янссенс.

– Колсон, вероятно, приедет не скоро. Присаживайтесь. Она подошла, присела на самый краешек в метре от него, напряженная и строгая. Марк усмехнулся про себя – с трудом удержался, чтобы не клацнуть зубами, изображая, будто сейчас ее укусит. Интересно, она бы вскрикнула? Вскочила? Пожалуй, нет – при всей своей способности смущаться из-за ерунды, она не из робких. Скорее всего, просто одарила бы фирменным взглядом профессиональной колючки. Поразила бы своим ледяным мечом!

Когда Матье наконец вернулся с термосом кофе и большим пакетом с выпечкой, бормоча что-то невразумительное, стало почти хорошо. Как будто и Янссенс тоже перестала излучать волны недоверия и настороженности, расслабилась, успокоилась. Совместная трапеза вообще всегда сближала.

Старый Колсон появился неожиданно, когда они только-только приконичили круассаны с сыром и ветчиной.

– Ну, что расселись? – буркнул он мрачно. Кряхтя и что-то бормоча себе под нос, натянул костюм, потом осмотрел труп и скомандовал неожиданно молодым голосом: – Снимайте.

Рабочие с лесопилки, которых Марк как раз попросил помочь, уже проинструктированные Янссенс и надевшие перчатки, спустили тело на землю. Колсон присел рядом и начал осмотр: шея, руки. Взял пробу из-под ногтей.

Очень хотелось отойти покурить, но Марк ждал, уже чувствуя, что все окажется не так просто.

– Время смерти… – Колсон посмотрел на термометр, – … около полуночи. Помогите-ка мне подняться, молодой человек.

– А причина смерти? – елейным тоном поинтересовался Марк, отлично зная привычки вредного старика.

– Асфиксия, мой юный друг, – так же елейно ответил тот. – А вы что подумали? Отравление грибами?

Марк прикусил язык, поскольку посылать к такой-то матери лучшего специалиста в округе, пусть и с мерзким характером, было себе дороже. К тому же он знал, чувствовал, что старик явно припрятал в рукаве какой-то козырь. Ладно, хрен с ним, лучше промолчать. Сам сейчас скажет.

– Не хочу тебя обнадеживать, Деккер, но… – Колсон вдруг лихо подмигнул, – похоже, у тебя убийство.

* * *

– Значит, так… Черт, да почему у нас так темно?

Резко развернувшись в кресле, он встал из-за стола и принялся поднимать жалюзи на всех окнах.

Алис невольно засмотрелась на его высокую и мощную фигуру, словно вырезанную из черной бумаги на фоне тусклого дневного света. Резкие, стремительные, хищные движения. Ощущение скрытой и опасной силы.

Она тряхнула головой, снова возвращаясь в реальность. Потрескивание моргающей люминесцентной лампы. Себастьян, выглядящий, как всегда, смиренно и скорбно, как его святой тезка; Кристин, нетерпеливо постукивающая карандашом по столу. Деккер собрал совещание в кабинете, и Алис поймала себя на мысли, что ей нравится ощущение команды, куда ее неожиданно включили. Не потому что так положено по протоколу, а просто… Обычно она не участвовала в расследованиях, только передавала результаты исследований, как и все криминалисты, но тут, в этом маленьком городке, все было по-другому.

Деккер снова сел за стол, придвинул к себе бумаги.

– Значит, так. Колсон исключил самоубийство. Двойная странгуляционная борозда, следы ногтей – Боуман пытался освободиться. Выводы пока предварительные, официальные результаты вскрытия будут вечером. Но это Колсон, так что… он вряд ли ошибается.

Кристин и Себастьян дружно кивнули.

– Орудие убийства – судя по всему, та же самая веревка, – продолжил Деккер. – Что у нас еще? Частички пороха на одежде, но оружия мы в доме не нашли. В своих записках он пишет о надежно замаскированном хранилище. Скорее всего, держал оружие именно там. Теперь мотивы.

– Собирал свои досье и действительно наткнулся на чей-то важный секрет? – с некоторым вызовом предположила Кристин.

Деккер посмотрел на нее, и Алис даже не знала, как определить этот взгляд. Недовольный? Предостерегающий? Или просто внимательный. Может быть, его вопросы были риторическими и ответов он не ждал, мало ли, как у них тут заведено. Или Кристин сказала что-то не то, что зацепило его лично?

– Значит, надо опросить всех, на кого Боуман завел досье, – сказал он. – Проверить, где они были вчера в полночь.

– А вот вы где были, шеф? – не унималась Кристин.

Алис спрятала одобрительную улыбку. Нет, инспектор Шмитт ей определенно нравилась.

– Дома. Алиби нет. А вы? – Деккер фыркнул. – У вас вполне хватило бы сил задушить Боумана.

– Лишь бы не всплыли фото с той вечеринки? – хмыкнула она. – Я тоже ночью была дома одна. Скучно живем, шеф.

– Также не исключено, что убийство связано с черепом, есть версия, что именно Боуман принес его в овраг, – продолжил инспектор. – Янссенс?

Все уставились на Алис, а она подняла глаза на Деккера.

– На черепе есть следы пороха и, возможно, оружейной смазки. Лаборатория должна скоро прислать результаты. Земля на ботинках, которые лежали у него дома, также совпадает с той, что была на черепе. На подошве ботинок, которые были на жертве в момент смерти, я не нашла частичек коры, что подтверждает выводы доктора Колсона.

– Значит, Боуман не вставал на то поваленное дерево? – уточнил святой Себастьян, внезапно отвлекшийся от созерцания божественной истины.

– Да, – кивнула Алис. – Я отправила новые пробы в лабораторию. Предварительно могу сказать, что в протекторах подошв застряли частички аспидного сланца. На других ботинках видимых частиц не было, но я попросила дополнительно проверить, есть ли в старых пробах алюмосиликат.

– Сланец? – переспросил Деккер. Он оживился, подался вперед, глаза азартно заблестели, а ноздри раздувались – прямо гончая, почуявшая след.

– У нас же тут есть неподалеку заброшенная шахта! – встрял Себастьян.

Деккер кивнул и, вытащив из ящика карту, развернул ее на столе.

– Шахта здесь… так, и… где карта из лесничества?.. – Он вытащил еще одну бумагу, сравнил и торжествующе пристукнул ладонью по столу. – Так я и думал! И как раз лиственный участок. Отличная работа, Янссенс!

Алис вспыхнула от неожиданной похвалы и невольно опустила глаза, успев заметить вытянувшиеся лица Кристин и Себастьяна, на которых был написан вопрос: «А мы?!»

– Но зачем ему было переносить череп? – снова подала голос Кристин, оправившись от удивления. – В этот овраг?

– Возможно, мадам Дюпон его спугнула, и Боуман просто отбросил череп, куда получилось, – заметил Деккер. Он задумчиво побарабанил пальцами по столу. – Надо на всякий случай проверить умерших женщин из его окружения. В том числе родственниц.

– Будет сделано, – отозвалась Кристин. – Пока у нас семь нераскрытых дел об исчезновениях. Очевидно, только те, где были поданы заявления.

– Передайте их Янссенс.

Алис покусала губу, формулируя пока еще неясную мысль, и наконец сказала:

– Боуман нес череп и испугался мадам Дюпон, хорошо. Но… почему он нес его просто так, в руках? Если бы он хотел перенести что-то подобное, то спрятал бы в пакет или сумку, а мадам Дюпон утверждает, что он шел с пустыми руками, при нем ничего не было. Получается, Боуман нес череп… вынужденно? Это не было спланированным действием?

Деккер взглянул на нее с уважением, и она снова довольно вспыхнула. Черт! Собственная слабость перед похвалой просто бесила. А уж его похвала… Какое ей дело до того, что думает про нее инспектор? Зачем ей вообще его уважение?

– Да… – задумчиво протянул он, – значит, что-то произошло.

– Учитывая его паранойю, это могло быть что угодно, – заметила Кристин. – Принял череп за знак свыше, или подозрительная белка злобно посмотрела из дупла, не иначе как работает на «Моссад».

– Именно. Так, Шмитт, Матье, вы занимаетесь окружением Боумана и людьми из досье. Сегодня идти в лес уже поздно, пока доберемся, пока начнем поиски… После обеда уже стемнеет. Тогда завтра с утра осмотрим лес у шахты, понадобятся еще люди.

– А можно… принести доску? Чтобы вешать на нее фотографии и прочее? – спросил Себастьян. Алис с удивлением заметила, как он сразу загорелся этой идеей. – И булавки втыкать, привязывать нитки, такие, ну, красные, чтобы…

Деккер закатил глаза.

– Можно. Так. Теперь Янссенс. Вы планировали начать реконструкцию лица? Приступайте. И держите меня в курсе ответа из лаборатории. Всем все ясно? Свободны.

Уже выйдя из кабинета, Кристин задумчиво протянула:

– Если бы я знала, что для того, чтобы получить нормального начальника, нужно убийство… я бы сама кого-нибудь тут убила, черт возьми!

* * *

Время уже было вполне обеденное, когда Алис, наконец оторвавшись от работы и потерев уставшие глаза, услышала какой-то шум в коридоре. Ясно различался низкий глубокий голос инспектора и вроде бы женский, но по-старчески надтреснутый. Слов через дверь разобрать не получалось, Алис только слышала, что голоса приближались.

– Дайте мне с ней поговорить! Что вы прячете от меня свою девочку? – наконец раздалось совсем рядом.

– Мадам Дюпон…

Дверь в подсобку распахнулась, и на пороге возникла маленькая старушка в огромных синих очках и с тростью в руке. За ней маячило черное и огромное – Деккер, разумеется.

– Добрый день, – вежливо поздоровалась Алис.

– Ох, да наконец!.. – выдохнула старушка. – Ваш инспектор вас охраняет, как дракон свое сокровище! Запер тут и не выпускает! Пришлось прорываться с боем!

Она пристукнула синей – в тон оправы очков – тростью по полу, и Алис с удивлением заметила, что Деккер потирает колено.

– Я вас привлеку за нападение на сотрудника полиции, – пробурчал он.

– Всего лишь палкой отодвинула, не слушайте его, – подмигнула эта самая мадам Дюпон и шагнула ближе к столу. – Дорогая моя…

– Алис Янссенс.

Старушка, может, и не подразумевала, что Алис должна назвать свое имя, но лучше было представиться на всякий случай.

– Дорогая моя! Вы моя последняя надежда! Инспектор меня слушать не хочет, ничего не делает, все остальные тоже, он всех настроил против, а у меня… у меня беда!

Она выдержала драматическую паузу и, вытащив огромный платок, шумно высморкалась.

– Я чем-то могу вам помочь? – спросила Алис.

– Только вы и можете! Больше никто здесь… Я не могу спать, понимаете! Я вся на нервах, каждую ночь одно и то же, этот человек… или их несколько! Пожалуйста, разберитесь! Сделайте вот это все с замком, что вы там делаете: мажете кисточкой, потом фотографируете, вот с этим вашим чемоданчиком, как показывают в сериалах! И чтобы потом из лаборатории позвонили и сказали: это он! И чтобы мигалки, наручники, и больше никаких волнений! Сходите со мной, умоляю, это займет полчаса…

Алис взглянула на инспектора, который отрицательно мотал головой, всячески пытаясь дать ей понять, чтобы она не смела соглашаться на предложение мадам Дюпон.

– …у меня дома вкуснейшее печенье! Этот монстр вам передал то, что я для вас испекла? Или все съел сам, а вас тут морит голодом и заставляет на него работать? Посадил в какой-то подвал, никому не показывает, подумать только!..

– Инспектор Деккер мне передал печенье, спасибо, было очень вкусно, – попыталась вставить Алис, но поток излияний не прекращался: – А я после смерти Петера вообще сон потеряла! Это невозможно! А вдруг теперь придут ко мне? Вдруг у них тут банда? Они ходят по домам, смотрят сараи и…

– Господи боже, – перебил наконец Деккер, – если что и невозможно уже, то вот это… Янссенс, если вы согласны, идите с мадам Дюпон! Я вас отпускаю. Жду после обеда.

Старушка тут же радостно вцепилась Алис в рукав, вытаскивая ее из-за стола.

– Ну надо же! Разрешил! Подумать только! От сердца оторвал! Пойдемте, моя дорогая, это чудовище как-нибудь без вас обойдется, а вот я…

Алис, быстро убрав на столе, протиснулась в дверь мимо Деккера, который посторонился только в последний момент. Сама не зная почему, она подняла глаза и встретила его взгляд – темный, непроницаемый, странный. Как будто инспектор и в самом деле… боялся, что она уйдет со старухой? Не хотел этого?

Куртку Алис надевала уже на ходу и, подхватив свой чемоданчик, зашагала рядом с мадам Дюпон, которая, постукивая палкой, не переставала рассказывать про сарай и про то, как инспектор непозволительно долго игнорировал ее проблему.

Дом старухи был недалеко от полицейского участка, поэтому дошли они быстро. Но в саду мадам Дюпон тоже никак не могла успокоиться – вертелась рядом, заглядывала под руку, задавала какие-то совершенно нелепые вопросы, требовала учесть все детали, и Алис обрадовалась, когда старушка внезапно сообщила, что пойдет разогревать обед и поэтому вынуждена оставить «дорогую девочку» одну.

Закончив работу и дуя на озябшие пальцы, она закрыла чемоданчик и тоже пошла к дому.

– Сиди! Сиди, говорю! Это хорошая девочка, это тебе не всякие, кто тут шляются!

За дверью слышался лай собаки и голос мадам Дюпон, которая пыталась ее успокоить. Его – вспомнила Алис. Пса звали Ребельон. И если бы он в тот день не убежал, то, может быть, никакой череп бы и не нашли.

«И меня бы тут не было», – вздохнула она, дергая старинную витую ручку обшарпанной двери.

– Закрывайте быстро! – крикнула мадам Дюпон уже откуда-то из глубины дома. – А то опять убежит!

Алис захлопнула за собой дверь, и ей в ноги тут же ткнулась собачья морда. Она протянула руку, давая себя обнюхать, Ребельон замахал хвостом – видимо, быстро смирился с чужим вторжением.

– Идите сюда! – снова позвала мадам Дюпон.

В сопровождении Ребельона, цокающего когтями по деревянному полу, Алис прошла в гостиную и остановилась, оглядываясь. В глазах рябило от бесконечных фарфоровых статуэток, расписных тарелок, картинок, подушечек, кружевных салфеточек и вазочек с сухими цветами, которыми были забиты все полки и увешаны все стены с потемневшими от времени обоями. Пахло лекарствами, старостью и сладкими старинными духами, напоминающими лакрицу.

Единственным более-менее свободным был только стол у окна, наполовину прикрытого кружевной вышитой занавеской. Алис подошла, выглянула на улицу. Обзор частично закрывали старые яблони, разросшиеся в одичавшем, явно не знавшем надлежащего ухода саду, но сквозь голые ветви было видно и дорогу, и огромный дом чуть в стороне, вниз по улице, спрятанный среди деревьев. Высокий, старинный, местами обветшавший, но сохранивший странное гордое величие. Черепичная крыша, каминные трубы. Как будто… заколдованный замок из сказки.

– Вон там… инспектор ваш!

– Что? – Алис вздрогнула, невольно отпрянула от окна и обернулась.

Мадам Дюпон вышла из кухни с огромной фарфоровой супницей в руках.

– Там живет, говорю. Дом еще деда его. Они тут жили… давно. Ксавье и Беатрис, такая красивая пара! Особенно она, урожденная д’Аннетан. Старинный род. Какая была женщина! Красавица невероятная… И такая драма… Бедный Ксавье! Кто бы что ни говорил, а я считаю, что ни от тюрьмы, ни от сумасшествия никто не застрахован. Тут уж как судьба распорядится. Так что не надо злословить и считать себя лучше других. Если будут вам рассказывать сплетни, не верьте! Так, о чем я?.. Ах да, дом! Какое было место, боже мой! Но потом после них там долго не жил никто. Только когда уже ваш инспектор родился, Жанна… это его мать, вы, наверное, знаете, ей прочили пост премьер-министра…

Алис честно попыталась вспомнить хоть что-то, но ни одной известной Жанны Деккер в голову не приходило. Ну да, влиятельная семья, и Тибо говорил, и Шмитт сказала про связи, но… Судя по выражению лица мадам Дюпон, та намекала на что-то общеизвестное, и поэтому Алис просто понимающе кивнула, сделав вид – как уже давно научилась, – что тоже, конечно, об этом знает.

«Ни от тюрьмы, ни от сумасшествия никто не застрахован…»

Она мысленно оставила себе заметку непременно погуглить эту историю. Беатрис д’Аннетан. Наверняка что-то найдется.

– Но, конечно, приезжали они редко, всего раза три за все время, на кладбище. Ну и понятно, что им тут делать – глухая провинция! Никаких развлечений! Природа разве что… Лес, но вы, молодежь, туда не ходите. Ох, как же быстро время летит! Марк уже взрослый мужчина, тридцать два года, подумать только! А ведь помню его еще мальчишкой! Тощий такой и длинный, под окнами у меня бегал, как сейчас вижу. А теперь какой огромный медведь стал! – Наклонившись, мадам Дюпон сунула какой-то кусочек Ребельону, после чего тот устроился под столом. – Ну, садитесь. Хоть супа рыбного поедите. А то знаю я, там-то с ним и не пообедать нормально. Небось, одни сэндвичи едите да кофе с утра до вечера…

Алис послушно села за стол. Ее так и подмывало спросить, что же урожденная д’Аннетан забыла в этом городке, но не хотелось выглядеть охочей до сплетен про Деккера и его семью. Аристократ! Старинный род! Ничего, она погуглит вечером. Обязательно погуглит.

Старуха Эва меж тем придвинула ей тарелку с супом, а сама отошла к буфету, чем-то звякнула. На столе неожиданно появился графинчик и две крошечные рюмки.

– Аперитив! – возгласила мадам Дюпон. – И не вздумайте отказываться! Обижусь!

* * *

Входная дверь хлопнула, и Марк вздрогнул, только сейчас осознав, с каким напряжением ждал этого звука. Шаги были ее, без сомнения: он знал, как бодро топает Шмитт, как, волоча ноги и натыкаясь на углы, бредет Матье, и уже знал, как звучит девчонка.

Но что-то было не так. Марк это ощущал безошибочно, он это буквально видел. Слышал изменившееся звучание. Что там с ней случилось, черт возьми?

– Янссенс! – окликнул он. Распахнул дверь кабинета и встал на пороге, скрестив в руки на груди.

Девчонка обернулась и одарила его такой широкой улыбкой, что Марк замер, приоткрыв рот. Это было так неожиданно. И… черт. Красиво. Обезоруживающе, как внезапный удар, к которому он не был готов.

– Я… вернулась! – сообщила она.

Марк оглядел ее с ног до головы, оценил походку и обычно не свойственный ей расслабленный вид, уловил еле ощутимый запах алкоголя… О, он знал этот запах. Отлично знал. Господи боже! Старая перечница напоила его криминалистку?

Его криминалистку… Черт!

– Мадам Дюпон вам наливала свою настойку, так? – задал он риторический вопрос.

Янссенс со вздохом покивала. Марк не мог на нее не смотреть. Как же ей шло быть такой: спокойной, улыбающейся, веселой, без выставленных во все стороны колючек. Словно ее тщательно скрываемый внутренний огонь вдруг немного вырвался наружу.

– Вы же ушли всего на полчаса! Вот и отпускай вас после этого без присмотра!

– Но я вернулась, – повторила она. – Как вы велели.

Как вы велели.

«Черт. Черт!..»

Он смотрел ей вслед, как она направляется в подсобку, и пытался вызвать в себе привычную злость, думая о том, что она точно так же улыбалась и старому козлу Жану. Точно так же отвечала. Марк мог бы подумать, что это флирт, ей-богу, если бы не знал уже, насколько она холодна и осторожна с ним. Недотрога, смущающаяся из-за невинных прикосновений, явно опасающаяся мужчин. Жан наверняка выбрал ее еще и поэтому: Янссенс не знала, каким бывает нормальный секс, и принимала его вялые старческие ласки за любовь, считала, что он так о ней заботится, что относится к ней нежно. А старый импотент просто пользовался девчонкой. Жан, уже не способный доставить ей наслаждение, трахнуть ее так, чтобы она забыла о всяких приличиях, чтобы потеряла контроль, чтобы кричала в экстазе, царапая ему спину, просто забирал себе ее юность, ее огонь, ее жизнь.

Какого хрена она согревает собой чужую старость? Ярость вернулась, смешанная с ревностью, соперничеством и неожиданным странным желанием… забрать себе эту девчонку. Украсть ее у старика, спасти от мертвечины, этого эрзаца секса и любви, показать, как все может быть по-настоящему, научить ее, перетянуть на свою сторону…

Каким-то невероятным усилием воли Марк вернулся к досье Боумана: к работе, которая наконец-то стала походить на то, чего ему так хотелось. Что ему было жизненно необходимо, чтобы не сойти с ума в этой сонной дыре.

Списки имен, какие-то непонятные планы. Путаные записи от руки, отпечатанные на пишущей машинке листки, отметки, подчеркивания, вымаранные строчки. Глобализация, распространение биологического оружия, мигранты, план на случай убийства мэра агентом ЦРУ Деккером… Боуман писал о своей готовности. К чему? И о том, что хранилище надежно замаскировано. Хранилище? Какое-то место в лесу, куда он ходил якобы наблюдать за птицами? Но больше ничего, никакой конкретики, никаких координат. Похоже, придется положиться на Янссенс. И как бы его это ни злило, Марк понимал, что если кто и может ему помочь, то только девчонка.

Голова была тяжелая, никак не получалось нормально сосредоточиться. Мысли снова и снова то возвращались к ночному лесу, к грязи на его собственной одежде, то устремлялись к ней, в ее подсобку. Хотелось как-то… поставить точку? Сказать последнее слово? Развеять это наваждение, это ощущение растерянности оттого, что Янссенс, такая улыбающаяся, загадочная, чуть ли не флиртующая, взрослая, просто прошла мимо, а он остался молча стоять и смотреть вслед.

Марк то расхаживал по кабинету, то останавливался у окна и тер лицо руками, то снова садился за стол и листал бумаги. Да чтоб тебя! Невозможно! Пока он ощущает эти отвлекающие флюиды…

Он решительно направился к подсобке и у самой двери налетел на Матье.

– Вот! Тебя я и искал! – тут же заявил Марк. – Я ухожу, ключи у тебя, Янссенс пока работает. Скажи ей, чтоб дождалась меня. Вечером заеду.

* * *

Припарковав машину, Марк подошел к старой обшарпанной калитке. Давно надо было покрасить ограду, заняться садом, привести все в порядок, но он все время откладывал. Не мог себя заставить. Чувствовал и знал, что это означало бы окончательно смириться с такой жизнью, признать это место домом.

Он привычным жестом поправил покосившийся почтовый ящик, достал газеты и конверты. Счета и реклама. Поднявшись на крыльцо, открыл тяжелую деревянную входную дверь, в прихожей небрежно бросил кипу бумаг на столик у зеркала. Там уже скопилась целая гора, и, разумеется, вся она вдруг лавиной посыпалась вниз. Символично, черт подери. Он наклонился, чтобы поднять бумаги, и замер. Посреди привычных посланий электрической компании, мэрии и страховой лежал конверт. Абсолютно белый, без адреса, без штампа.

Марк подобрался, уже понимая, чувствуя, что сейчас будет. Как всегда в таких ситуациях, ощущения обострились до предела, стали четкими, ясными, будто многократно увеличенными. В ушах зазвенело, к горлу подкатил ком от волнения. Так. По порядку.

Он надел перчатки, взял конверт. Пошел к себе в кабинет за ножом для бумаг. На столе аккуратно вскрыл заклеенную полосу и пинцетом вынул фотографию. Сердце пропустило удар. На снимке, сделанном с близкого расстояния, были он и Янссенс: они сидели в машине и пили кофе. Она уткнулась в стаканчик, а Марк смотрел на нее.

Один край фото был обуглен.

Огонь.

Огонь будто плеснулся внутри, полыхнул красным перед глазами. Марк сделал несколько глубоких вдохов. Обвел взглядом комнату. Заземлиться. Вернуться в реальность. Вот стол, кресло, кривой кактус, который он зачем-то взял у Себастьяна и который неожиданно стал разрастаться во все стороны. Старое пресс-папье, портрет бабушки на стене. Стеллаж, от пола до потолка заставленный книгами.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Марк заставил себя снова посмотреть на фотографию. Оценить ее отстраненным профессиональным взглядом. Потом достал пакет и аккуратно положил в него конверт. Помедлил.

Наконец, вытащив пачку сигарет, вышел на крыльцо, закурил и выпустил струю дыма в сырой ноябрьский воздух.

Значит, вот оно.

Не то чтобы он этого не ждал. Напротив. Учитывая преследующее его странное ощущение знакомого присутствия, которое в то же время он не мог точно определить. Ускользающее, не дающееся…

Нет, Марк как раз давно ждал, что это проявится: не именно так, не через письмо или что-то подобное, но он все время предчувствовал какое-то неизбежное… возвращение.

Он только сейчас осознал, что ощущение незавершенности, тянущееся из прошлого, все это время не давало ему вдохнуть полной грудью. Чутье никогда его не подводило. И сейчас он чувствовал прилив адреналина оттого, что это наконец началось.

Но фото, на котором неожиданно оказалась криминалистка…

Разумеется, она была ни при чем. Послание в конверте адресовано ему и только ему, а Янссенс – как статистка – случайно попала в кадр. Просто оказалась рядом.

Но все же, все же было что-то, что мешало ему спокойно отбросить неприятную мысль об опасности именно для нее. Он чувствовал это – неясно, смутно, неопределенно, – но чувствовал, а значит, не мог игнорировать. Не имел права.

Ладно. Что дальше делать – понятно. Действия были простыми и логичными, оставалось только решить, по какому пути он пойдет. Взвесить все за и против. Один, как обычно, или… Что будет хуже, что опаснее? Включать ее в эту игру или оставить в неведении? Девчонка случайно оказалась рядом именно в тот момент, когда прошлое нагнало его в этой дыре – и не в виде кошмаров. Но она же была той, кто мог бы ему помочь…

Марк снова затянулся, выдохнул дым. Усмехнулся.

И если уж быть до конца честным с самим собой, кроме рациональных доводов был и еще один. Вдруг показавшийся не менее весомым.

– Само по себе ничто ни дурно, ни хорошо, – процитировал он, словно девчонка могла его услышать. – Мысль делает его тем или другим.

Затушил окурок и пошел в дом.

* * *

Алис прикрепила на череп еще один маркер толщины тканей. Задумалась.

«Нет, пожалуй, надо чуть подкорректировать. Да. Теперь еще один…»

По коридору вдруг загрохотали шаги, дверь резко распахнулась, и Алис едва не выронила маркер.

– Да?

Какого черта он тут забыл? Опять «без прелюдий»?

– Вы закончили?

– Как видите, пока нет.

– Заканчивайте и поехали.

– Куда? Что-то случилось?

Как же бесил этот приказной тон! Утреннее превращение в нормального человека и адекватного шефа продлилось недолго.

«Впрочем, мудак – всегда мудак, – напомнила себе Алис. – Не стоило обольщаться».

– Отвезу вас в гостиницу.

– Я прекрасно доеду сама, спасибо.

– Нет. Во-первых, вы в обед у мадам Дюпон выпили, и отнюдь не пива. А во-вторых, нам надо поговорить. Собирайтесь.

И, не слушая возражений, развернулся и вышел.

Черт! Почему он смеет так себя вести? Почему обращается с ней как с… Алис, кипя от возмущения, не могла даже найти нужного слова. На каком основании он отдает ей приказы? Выпила! Да господи боже, он что ей – отец? Старший брат?

Нарочито неторопливо собравшись, она вышла на парковку. Деккер курил около своего внедорожника, его темная фигура в сумерках напоминала огромного зверя, который под вечер вышел из леса к людям, чтобы чем-нибудь поживиться.

Заметив ее, он выбросил сигарету в урну и открыл пассажирскую дверь. Алис едва не взвыла от злости. Сказать, что она прекрасно доберется сама, алкоголя в крови не так много, а ехать совсем недалеко? Но это его «надо поговорить»… О чем? И ей показалось, или он быстро огляделся, прежде чем сам сел в машину?

Ехали молча. Алис пыталась подавить клокотавшую внутри злость. Деккер то и дело смотрел в зеркало заднего вида, постукивал пальцами по рулю. Она время от времени искоса на него поглядывала – его лицо казалось бледнее, чем обычно. Или просто ей так чудилось в полутьме?

Уже у самой гостиницы, резко остановившись и дождавшись, когда Алис потянется отстегнуть ремень безопасности, он вдруг обронил:

– Мне нужна ваша помощь. И это строго конфиденциально.

И ярость мгновенно утихла.

– Я вас слушаю.

Глава 4

Алис подобралась, вся обратившись во внимание, – меньше всего она ожидала, что инспектор станет с ней откровенничать и доверять какие-то свои секреты. Она чувствовала, что он как будто еще не решил до конца, насколько ей откроется, что он взвешивает все за и против, и почему-то отчаянно хотела, чтобы доводы за победили.

– Мне нужно… я хотел попросить вас посмотреть одно письмо, – наконец сказал Деккер. – Найдите все, что сможете. Едва ли там есть отпечатки, кроме моих, но… может, что-нибудь еще.

Он протянул конверт в пакете, но в последний момент замер.

– Это… касается только меня, вам нечего бояться. Все остальное – случайность.

Алис взяла пакет из его рук, и он тут же добавил:

– Посмотрите у себя в номере. Я завтра за вами заеду. Раньше обычного, как вы помните.

Она кивнула.

– До завтра.

– До завтра.

Алис открыла дверь машины и уже перенесла ногу на асфальт, когда Деккер вдруг оглянулся и легко дотронулся до ее рукава.

– Подождите.

Она замерла:

– Что-то еще?

Он напряженно вглядывался в темноту и пробормотал:

– Это что, Матье? Что он там делает?

Алис нахмурилась. Деккер как будто говорил сам с собой, и она не знала, как на это ответить. Тоже взглянула в том направлении, куда он смотрел.

– Я никого не вижу.

– Черт. Значит, показалось. Спокойной ночи, Янссенс.

– Спокойной ночи.

Выходя из машины, Алис услышала, как он щелкнул зажигалкой. На пороге, прежде чем открыть дверь «Берлоги», обернулась – «рендж ровер» еще стоял на парковке.

«Что же там такое… конфиденциальное?»

В номере она первым делом зажгла верхний свет, включила стоявшую на небольшом столике лампу и надела перчатки. Вскрыла пакет, аккуратно достала конверт. И замерла.

Вам нечего бояться.

Кто-то хотел дать понять инспектору, что… следит за ним? Что нашел его? И именно в этот момент рядом с Деккером оказалась она! Случайность. Алис всмотрелась в его лицо на фотографии. Изображение было четким, видимо, снимали хорошей оптикой. Даже с такого расстояния получилось запечатлеть напряженный взгляд инспектора, словно буравящий ее насквозь. Тот самый взгляд василиска, которым он все время на нее смотрел. Какие выводы сделает из этого тот, кто за ними следил?

Это… касается только меня.

Алис стало не по себе. Как будто неясная опасность, грозящая Деккеру, теперь дохнула и на нее. Но странная и необъяснимая радость оттого, что он доверился ей, никуда не делась. Этот жест, просьба о помощи почему-то ощущалась как дар, как… чуть приоткрывшаяся дверь или приглашающе протянутая рука. И вряд ли кто-то лучше, чем Алис, знал, как невыносимо трудно сделать первый шаг навстречу чужому человеку.

Не будь ее на снимке, решился бы Деккер к ней обратиться? Она подошла к окну, осторожно отодвинула штору. Его машины видно не было, парковка тонула во тьме, впереди простирался только бесконечный лес, неразличимая темная громада, на которую уже опустилась ночь.

Что все это значило? Инспектор и в самом деле нуждался в ее помощи? Или это какая-то игра? Алис вспомнила его взгляд, волчью ухмылку… Просил ли Деккер дать ему путеводную нить или, напротив, заманивал во тьму? Кем он был в этой истории: Тесеем, принявшим вызов чудовища, или Минотавром, притаившимся, чтобы сожрать свою жертву?

«Он ее потом бросил», – напомнила она себе.

Тесей бросил Ариадну одну на острове. Героям нельзя доверять. Иногда они превращаются в чудовищ. А может быть, они и сами чудовища, только умеют хорошо прятаться среди людей. Фанатичное служение идее и одержимость высокой целью и чистотой точно так же убивают человечность, как и темные желания и страсти. Она это видела своими глазами. Герой – обратная сторона чудовища.

Алис прислонилась лбом к стеклу. Днем, когда она вернулась от мадам Дюпон, вдруг оказалось так просто – улыбнуться и встретить удивленный взгляд. Да, удивленный и… заинтересованный? Неожиданно почувствовать себя равной и уверенной не только в работе, но и… в этом.

Она покачала головой, заставляя голоса из прошлого замолчать.

«Из этого лабиринта я тоже выберусь, – сказала себе Алис. – Однажды, когда-нибудь, может быть, не сразу, но выберусь».

* * *

– Говорят, без вас бы не догадались, где искать! – Вивьен выключила кофемашину и подала еще чашку.

Алис сделала глоток. Хотелось посидеть в тишине, сосредоточиться перед трудным днем, но Вивьен явно намеревалась разузнать свежие сплетни.

Может быть, перевести тему, расспросить про Ксавье? Впрочем, Алис уже догадывалась, как именно его историю могли раздуть в городке, какими чудовищными деталями мог обрасти этот… несчастный случай?

Она и сама вчера нагуглила достаточно про Ксавье Морелля, сошедшего с ума после того, как его оставила жена. Про то, как он ранил ножом несколько человек. Как через несколько лет сбежал из психиатрической больницы. Как его нашли в лесу – в коме, из которой он так и не вышел.

Вивьен, наблюдавшая за тем, как Алис пьет кофе, шумно вздохнула, а потом решилась пойти напролом:

– А… это правда, что Боуман собирал на всех досье? И мое там есть?

Алис, как раз отпив еще глоток, не успела ничего ответить, потому что сбоку неожиданно появился Деккер:

– Есть, и там написано: «Вечно сует нос не в свое дело».

Она изумленно оглянулась – когда он вошел? Видимо, кофемашина шумела, и не было слышно, как открылась входная дверь.

Вивьен недовольно поджала губы.

– С твоей криминалисткой и поговорить уже нельзя. Что, штраф выпишешь?

Алис неожиданно для себя смутилась оттого, как подчеркнуто прозвучало это «твоей», но Деккер проигнорировал шпильку.

– Вы готовы? – буркнул он.

– Да. – Алис быстро допила кофе и кивнула Вивьен. – Хорошего вам дня.

Деккер резко развернулся спиной и направился к двери, очевидно, не желая размениваться на прелюдии. Она подхватила чемоданчик и пошла за ним. Не торопясь. Подождет пару минут, не развалится.

Он снова открыл перед ней дверь машины, и Алис вдруг подумала, что устала из-за этого злиться. Пока он не ставит под сомнение ее компетентность, пусть. Пусть изображает из себя джентльмена. Как будто открытой дверью можно прикрыть мудаческую сущность! Она даже улыбнулась краем рта и тут же встретила внимательный взгляд инспектора. Почему он всегда так смотрел, что невозможно было понять, что скрывается за этим взглядом? Неприятие или интерес, изучение или насмешка?

«Черт с ним», – подумала Алис, пристегиваясь.

Впереди поиски, идет расследование, и это занимало ее куда больше, чем странное поведение Деккера. Надеялась ли она, что он спросит про фотографию? Может быть. Но его молчание ничуть не удивило.

Так же, ни словом не перебросившись, они доехали до участка. Деккер вынес все ее оборудование и загрузил в багажник. Алис вылезать из машины не стала, наблюдала за этим через окно.

Пора было отправляться на место. Они въехали в лес; Деккер вел машину, напряженно вглядываясь в дорогу, которая быстро стала грунтовой и тряской, в наползающий туман и застывшие высокие темные ели.

Алис была рада, что выпила две чашки кофе, которые давали хоть какую-то бодрость, – в такое хмурое утро хотелось сладко спать под несколькими одеялами, а не бродить по лесу в поисках страшных находок.

Наконец Деккер остановил машину. Здесь не было густых мрачных елей, поэтому лес казался светлее. На опушке, как раз где за прогалиной начиналась территория заброшенной шахты, уже стоял фургон – Кристин привезла рабочих, которых попросили помочь с поисками. Себастьян сидел на пеньке со стаканчиком кофе в руке, сама Кристин курила, прислонившись к машине. Рабочие тоже ждали кто где, и, заметив подъехавший «рендж ровер», все сразу оживились.

Алис выпрыгнула из машины – под ногами захрустели прелые листья, обломки веток. Деккер тоже спрыгнул со своей стороны, махнул рукой, подзывая людей, чтобы раздать указания.

Все собрались вокруг него.

– Начнем рядом с шахтой, потом будем расширять круг поисков. Идем по двое, на всякий случай. Смотрите себе под ноги, ничего не трогайте, если что – зовите меня, а лучше Янссенс. – Он махнул рукой в сторону Алис. – Понятно? Если да, приступаем.

А лучше Янссенс.

Деккер не пытался отодвинуть ее в тень, и это было приятно, почти так же, как когда он доверил тот конверт. Мысль о том, что с ним вполне можно работать, возникла снова, хоть Алис и отдавала себе отчет, что это только до следующего явления мудаческой ипостаси. Скорее бы уже определился, кто он на самом деле!

Она даже не заметила, как все рассредоточились: рабочие ушли вперед, Себастьян потащился за Кристин. Алис осталась вдвоем с инспектором.

– Пойдемте для начала проверим решетку, – буркнул он и направился к темному провалу в склоне, заросшему кустарником и невысокими деревьями. – Шахту закрыли после обвала, вход заварили.

Пришлось идти за ним. Деккер спрыгнул вниз, включил фонарь; Алис, поскальзываясь на листьях, тоже спустилась под склон. Небольшой ход напоминал короткий туннель, прикрытый сверху дощатым навесом. В полутьме, выхваченная лучом света, виднелась решетка.

– Хм-м-м…

Деккер резко наклонился и поднял с земли обрывок каната, привязанный одним концом к верхней перекладине. Как будто кто-то пытался вырвать решетку, но не преуспел – прутья, хоть и покрытые ржавчиной, держались крепко. Алис, тоже включив фонарь, присела, чтобы осмотреть канат. Оторван. Она посветила в стороны и назад, за пределы туннеля, и заметила, что почва рядом деформирована. Определенно, машинные следы…

– Инспектор Деккер! – крикнула она. – Подойдите сюда.

Он за пару шагов оказался рядом.

– Нашли что-то?

– Видите следы гусениц? И они довольно свежие, – показала Алис, подсвечивая фонарем. – Не больше месяца, судя по корням травы. Хорошо, что тут навес, потому что дальше все размыто дождями.

– Бульдозер или что-то в этом роде? Но самой машины нет… – задумчиво протянул Деккер, наклонившись. – И о новых работах нам ничего не сообщали. Кто-то реанимировал старый? Тут, кажется, стоял раньше…

Он пошел по следу, ведущему к небольшой площадке перед спуском, снова наклонился.

– Проехать в туннель он не мог, кабина слишком высокая. Остановился, похоже, здесь. Тут пятна масла и бензина. И если следам не больше месяца, значит, это произошло незадолго до того, как Боуман нашел череп… хм… пойдемте посмотрим, куда уехал этот… бульдозер.

Алис снова пошла рядом с ним, высматривая едва заметные отпечатки гусениц. Местами они были совсем размыты, но потом возникали вновь – на возвышенностях и там, где их, очевидно, прикрывали густые кроны деревьев, они мелькали на темной сырой земле, прихваченной ночными заморозками. Кое-где особенно четко были видны повреждения корней, глубокие царапины на стволах. Поваленные молодые деревца.

Слева что-то зашуршало, дрогнула ветка осины. Алис обернулась и увидела на дереве белку – черную, с белой грудкой. Ей тут же вспомнилась шутливая реплика Кристин о белке из «Моссада». И свои собственные соображения о том, почему Боуман перенес череп. Что-то случилось, что-то его заставило это сделать. А что если… что если он вдруг наткнулся на череп где-то рядом со своим хранилищем? Хотя как можно внезапно наткнуться на череп рядом с местом, которое он, судя по всему, часто посещал? Кто-то туда положил череп? Или…

– Вы сказали, тут был обвал. Значит, почва нестабильна. А бульдозер достаточно тяжелый… – начала она, и Деккер вдруг резко остановился, так что она чуть на него не налетела.

– Чтобы сдвинуть землю? – закончил он за нее. – Обрушить какой-нибудь склон…

– И открыть захоронение.

– Если оно рядом с хранилищем, Боуман мог запаниковать.

– И решил перенести череп куда-нибудь подальше!

Они взглянули друг на друга, и Алис вдруг осознала, что обоих охватил одинаковый азарт.

– Черт, Янссенс, вот соображаете же, а!.. – довольно выдохнул Деккер и развернулся. – Сейчас найдем!

Алис вспыхнула – его слова прозвучали с искренним восхищением. И, что самое удивительное, она могла сказать в его адрес то же самое. Деккер хорошо соображал. И быстро. Они отлично понимали друг друга, буквально с полуслова. Как команда они могли бы…

Она отогнала эти мысли, сосредоточившись на деле. Надо найти признаки сдвига почвы, а это было не просто. Скорее всего, он произошел там, где землю не сдерживали корни, значит, стоило поискать склон незаросшего оврага, старое русло. Может быть, остатки строений.

Бульдозер, накренившийся и словно воткнувшийся в землю, они нашли в лесу достаточно быстро.

– Удивительно, что его вообще смогли завести, – заметил Деккер, бегло осмотрев машину. – Сколько лет этому ископаемому? Проверьте тут все на отпечатки и… а, вы уже. Отлично. Я позову остальных. Сосредоточим пока поиски здесь.

Натянув перчатки и открыв чемоданчик, Алис быстро сняла отпечатки с двери, рычагов и приборной панели, радуясь зацепке. Теперь надо было понять, где мог произойти сдвиг почвы. Не обязательно совсем рядом, но и не слишком далеко…

Деккер вернулся, встал, выжидательно глядя на нее.

– Пойдемте дальше, я тут закончила, – сказала Алис, подхватив чемоданчик.

Но что если ее версия неверна? Что если она поторопилась? Что если… С трудом заставив себя не паниковать, она осмотрелась по сторонам. Нужно найти очаг ускоренной эрозии…

– Здесь где-нибудь есть овраг или что-то подобное?

Деккер достал карту.

– Отмечено только старое русло.

– Отлично.

Она пошла вперед, незаметно для себя в нетерпении ускорив шаг, желая удостовериться, что права, и…

Нога внезапно промяла листья и ухнула куда-то вниз, будто в земляной колодец, – Алис от неожиданности потеряла равновесие, неловко всплеснула руками, выронила чемоданчик, не понимая, что произошло и за что хвататься. И вдруг теплые и сильные ладони с двух сторон легли ей на бока, легко приподняли и выдернули из ловушки.

– Смотрите под ноги, Янссенс, вы мне нужны.

Ошарашенная, она уставилась на неожиданно открывшуюся дыру в земле, на свою ногу, по колено испачканную в грязи и прелых листьях. А еще… в ушах стучала кровь, и горло неожиданно перехватило от волнения. От прозвучавших слов и оттого, как не сразу, будто нехотя, отстранился Деккер.

– Кажется, мы нашли то, что нужно, – заметил он.

Алис кивнула, отряхиваясь, снова подняла чемоданчик, пытаясь скрыть неловкость. Она все еще чувствовала это прикосновение. Его сильных и уверенных рук. И почему-то это не вызывало неприятных ощущений. Черт, наоборот. Она вдруг поймала себя на мысли, что в этот момент как будто почувствовала себя… защищенной?

Осмотрев провал, Алис махнула рукой:

– Вот в том направлении. Да, как раз уклон. Отлично.

Первым кости заметил Деккер – там, где со склона лощины недавно сошла земля.

– Янссенс! – Он указал на что-то белое, торчащее из земли.

«Что-то» оказалось крестцово-подвздошным суставом.

– Отличная работа, Деккер! – вырвалось у нее.

Это было неуместно: в конце концов, именно он руководил расследованием, и Алис прикусила язык, ожидая, что сейчас ей укажут на место. Но инспектор вдруг осклабился, как будто даже довольно, обнажив какие-то почти звериные зубы.

– Начинайте тут. Я отправлю остальных искать хранилище Боумана, это должно быть недалеко. Матье тут все оцепит. Что-то еще?

Алис посмотрела в хмурое небо.

– Может понадобиться тент. И прожекторы, если работа затянется. Они в большом кофре, вы клали в багажник.

Он кивнул и направился к машине.

Алис натянула свой костюм, достала из чемоданчика маркеры, взяла фотоаппарат… вздохнула, глянув по сторонам, прежде чем приступить к работе. И вздрогнула.

Что-то блеснуло.

Справа, в глубине леса, сквозь листву. Отчетливо блеснуло.

Черт.

Объектив? Бинокль? Оптический прицел? Внезапно ей очень захотелось, чтобы Деккер поскорее вернулся.

* * *

Когда он пришел с кофром, девчонка уже успела выкопать несколько костей, которые аккуратно разложила на куске полиэтилена.

«Отличная работа, Янссенс», – подумал он, вспоминая их… совместное озарение?

Черт подери, как давно он не испытывал этого чувства товарищества, не делил с кем-то горение интересным делом. Как давно он вообще не горел чем-то, кроме ненависти: к Жану, к себе, к своей жизни, сложившейся именно так; ко всем, кто был замешан в той истории…

Девчонка обернулась, услышав его шаги, и Марк уловил ее странную нервную возбужденность.

– Тут… я думаю, за нами следят. Когда вы ушли, в лесу что-то блеснуло. Как будто бинокль или объектив.

– Где?

Она показала рукой направо, и Марк тут же встал с той стороны так, чтобы закрыть ее собой. Огляделся. Разумеется, ничего не увидел, но мысль, что девчонка будет тут одна без присмотра, ему не нравилась.

– Я останусь с вами. Уступим Шмитт возможность найти тайник Боумана. Здесь лежит весь скелет?

– Вероятно. – Она кивнула, явно успокоившись оттого, что он будет рядом. – Но некоторые кости все равно могут быть утрачены.

– Что-то уже можете сказать?

– Это точно женщина. – Янссенс указала на тазовые кости. – Но это пока все.

Марк кивнул.

Оставалось только наблюдать за работой своей криминалистки. Ах да. И еще обед ей принести.

Неожиданно она издала какой-то звук: удивленный и довольный. Опять прозвучавший на удивление сексуально. Марк отогнал ненужные мысли, шагнул ближе. Нашла что-то? Точно. Девчонка, поставив маркер и щелкнув камерой, извлекла из раскопа нож с синеватой ручкой, показала ему.

– Орудие убийства? – нахмурился он.

– Возможно. – Она упаковала нож в пакет. – Вы всегда так торопитесь с выводами, инспектор?

Марк пожал плечами.

– Это пока не вывод, а всего лишь версия. Но вообще, я крайне редко ошибаюсь.

Девчонка тихо фыркнула в ответ на это заявление, явно решив, что он просто решил покрасоваться. Он усмехнулся. Если бы все было так просто…

Сунув руки в карманы, Марк смотрел, как Янссенс возится в земле, и вспомнил, как поймал ее, когда она внезапно чуть не свалилась в прикрытый прелой листвой земляной провал. И как она замерла в его руках. Не испуганно, не напряженно, а как будто доверчиво. Не пыталась вырваться, отстраниться, пока он ее не отпустил, помедлив чуть дольше, чем требовалось. Как будто вся сразу отозвалась на проявленную заботу.

Казалось, она почему-то вычеркнула сексуальность из своей жизни. Стала бояться мужчин. Смущалась из-за прикосновений, с трудом могла говорить на эту тему. Выбирала для отношений нарочито святых бесплотных старцев вроде Жана. Искала защиты, а не страсти. Неужели… насилие?

Твою же!..

Его вдруг захлестнула волна яростного гнева. На тех, кто мог причинить ей боль, на Жана, который этим воспользовался, на себя за то, что сначала злился на нее и, позволив старой ненависти к дяде взять верх, посчитал расчетливой шлюхой. Надо осторожнее. Нежнее. И нет, не ради того, чтобы затащить ее в постель. Просто… Марк вдруг и в самом деле увидел в ней всего лишь девчонку, нарастившую колючки и отчаянно пытающуюся защититься ими от мира. А воевать с теми, кто слабее, он не имел привычки. Что бы там о нем ни говорили, конченым мудаком он все же не был.

– Шеф! – раздался вдруг трубный глас Кристин. – Нашли!

– Я скоро вернусь, – коротко сказал Марк и, обернувшись, крикнул: – Себастьян, принеси кофе для Янссенс! И побудь тут пока!

Девчонка кивнула и продолжила заниматься своей работой.

* * *

В участок вернулись уже под вечер. Когда Янссенс немного разобралась с костями и с тем, что нашла в схроне Боумана, а Марк со Шмитт – с найденным оружием, не хотелось уже ни о чем думать. Голова была перегружена мыслями, в таком состоянии анализировать что-то было бесполезно. Да, домой и спать. Утро вечера мудренее. Хотелось как-то сбросить напряжение, но на пробежку и другую физическую активность не осталось ни сил, ни времени.

Однако сон тоже никак не шел, и Марк, уже раздевшись, все же не удержался. Пошел в кабинет, достал копию той самой фотографии из конверта, вернулся с ней в кровать. Закурил, рассматривая снимок.

Янссенс в ближайшее время явно будет не до этого. Интересно, что она сейчас делает? Как проводит вечера в «Берлоге»? За каким-нибудь сериалом или старомодно читает книги? Хотя нет, должно быть, строчит коллегам возмущенные послания об арденнском мудаке. Или даже жалуется Жану…

Его передернуло, и, отогнав неприятные мысли, Марк вгляделся в фотографию. Еще раз остановил взгляд на лице криминалистки. Даже на фото было заметно, насколько она наслаждается кофе. Ей шло, когда она становилась такой расслабленной…

Так, черт, о деле. Где они тогда стояли? Судя по логотипу на стаканчике, возле Мелати, там, где он припарковался, чтобы купить картошку. Но картошки у Янссенс в руках уже не было, она только начала пить кофе. Что ж, значит, время можно вычислить довольно точно. Теперь угол. Снимали откуда-то… между домами. Надо бы заехать туда днем, посмотреть, где там можно спрятаться. Расспросить Мелати, местных жителей, они могли что-то видеть. Жаль, нельзя отправить Шмитт, которая… Марк усмехнулся. Которая в глазах местных была настоящим шефом полиции, таким, как положено: легко находила со всеми общий язык, решала проблемы, знала, кто кому кем приходится. Не он. Он был здесь чужим. Впрочем, это его не задевало. Ну, почти.

Марк отложил фотографию на прикроватный столик, загасил сигарету в пепельнице. Выключил свет.

… Он поднял с пола ее туфлю, подумав, что его криминалистка опять раскидывает свои вещи. Впрочем, это было приятно: ее вещи в его доме. Милый, живой беспорядок, который ему так нравился.

Теперь надо найти вторую… Марк сам не понял, почему ползет на четвереньках, почему вокруг дым и осколки. Красная туфля высовывалась из-за какого-то бетонного блока. Он подполз, накрыл ее рукой, скользнул пальцами выше и вздрогнул, ощутив холодную, скользкую от крови лодыжку.

«Не надо расстраиваться, – сказала Янссенс. – Смотри, какая она красивая. Целая».

Марк посмотрел в могилу, где среди цветов лежала черная белка.

«Целая, в отличие от меня. Ты на меня даже не смотришь теперь».

Он закрыл лицо руками.

«Ну, посмотри же на меня, – не унималась Янссенс. – Это же все из-за тебя, ты в этом виноват, так смотри!»

Она с силой отвела ему руки от лица. Марк открыл глаза…

И проснулся от собственного крика.

Глава 5

Он был в неожиданно хорошем настроении, что случалось редко, особенно после ночных кошмаров. Но утром дурные сны разогнало яркое солнце, залившее и спальню, и кухню, и старую гостиную, отчего весь дом преобразился и словно посветлел.

Марк даже не стал пить кофе дома, решив, что соберет подчиненных в кабинете и по случаю удачного завершения поисков угостит всех самолично. Тем более они все равно таскали у него зерна и пользовались кофемашиной в его отсутствие.

Праздничное настроение хотелось как-то поддержать, и, задумчиво разглядывая себя в зеркале в ванной, он тщательно побрился. Потом поразмышлял, стоит ли надеть рубашку и пиджак или даже… свитер винного цвета. Мать подарила несколько лет назад, заявив, что ему идет такой оттенок и надо носить не только черное. Кажется, свитер был от какого-то модного бренда и поэтому стоил кучу денег, но Марк в этом особо не разбирался. Ему казалось странным тратить время и силы на то, чтобы заниматься такой ерундой. Дорогие вещи от дешевых он отличал чисто тактильно: кашемировый свитер было приятно трогать. Впрочем, он все-таки надел рубашку и пиджак. Сегодня он шеф, который вместе со своей командой хорошо продвинулся в расследовании и хочет подчеркнуть торжественность момента.

В участке его ждала… доска. Которую Себастьян все же откуда-то приволок и теперь пытался убедить Кристин, что доска должна висеть на стене в кабинете шефа. К ней прилагались кнопки с головками в виде крошечных кактусов, моток красных ниток и маркер. Как ни странно, настроение не испортило даже это безобразие.

– Совещание через десять минут. Где Янссенс?

– Уже у себя, – доложил Себастьян.

– Сообщите ей.

– А доска? – Себастьян иногда умел смотреть взглядом мученика, которого уже привязали к дереву и собираются расстрелять из луков, но он все равно продолжает нести свет истины своим мучителям.

– Что доска? – фыркнул Марк. – Отнеси ко мне в кабинет, только закрепи нормально, чтобы не свалилась никому на голову.

Себастьян просиял, как будто к мученику спустился ангел, вытащил из него все стрелы и сказал: «Неси доску, и воздастся тебе, ибо за свой подвиг ты будешь вознесен живым на небо!» Кристин покачала головой, но ничего не сказала, проводив Матье взглядом, когда тот унесся искать крепежи.

Марк прошел в кабинет, открыл окно, закурил, стараясь продлить предвкушение. Чего он ждал больше: обсуждения вчерашних находок или…

Он сразу это почувствовал. Ее приближение.

Марк обернулся. В дверях, освещенная солнцем, стояла девчонка. На ней было вязаное платье, волосы собраны сзади и распущены по плечам. Распахнутые глаза как будто сияли, а эти приподнятые уголки губ…

Черт, в ярком ореоле света она казалась… ангелом.

Который, видимо, явился ему, как Себастьяну. И собирался отправить его живым на небеса.

В нем вдруг плеснулось горячее, яростное и совершенно иррациональное чувство ревности. Собственничества. Необъяснимое и отчаянное желание забрать ее себе. Чтобы больше никто, никто не смел ее трогать, чтобы она принадлежала только ему, чтобы все, пытающиеся воспользоваться ей – начиная от тех, из ее прошлого, о ком он мог только догадываться, и заканчивая Жаном, – были испепелены его пылающим гневом.

Нет, не просто желание – решение.

Марк махнул рукой.

– Присаживайтесь.

В кабинет уже направлялись Кристин с Себастьяном. И проклятой доской, которую тот благоговейно, как святыню, нес на вытянутых руках.

После положенной суеты с выяснением, откуда лучше видно, не криво ли, будет ли держаться в таком положении или в вот таком, доску наконец прикрепили к стене. Марк тем временем помолол зерна и сделал кофе. На всех. Кто какой кофе пьет, он уже отлично знал, и после того как все уселись за стол, а он начал ставить перед каждым по очереди благоухающую чашку эфиопии сидамо, ангел посетил кабинет еще раз – настолько благостно выглядели его подчиненные. Янссенс, взглянув на него снизу вверх и придвинув к себе чашку, поблагодарила, а он…

Черт. Подол вязаного платья немного задрался, и Марк увидел ее колени, обтянутые плотными колготками. Он буквально ощутил дрожь на кончиках пальцев, представляя, как положил бы ладонь ей на ногу, как, слегка нажимая, провел бы выше, чувствуя под пальцами мягкость ткани и тепло ее бедра…

Вдруг некстати вспомнился фильм одного режиссера, по которому сходила с ума мать: «Колено Клер». Жанна однажды убедила посмотреть с ней эту муть. Кажется, он превращается в такого же одержимого желанием потрогать девичье колено, как главный герой.

Да чтоб тебя!..

Марк наконец отвернулся – не хватало еще, чтобы кто-нибудь это заметил, – и сел за стол.

– Так, что у нас есть на данный момент, – начал он. – Одно убийство, одно предположительно убийство, незаконное хранение оружия, угон транспортного средства и покушение на сарай мадам Дюпон.

При упоминании сарая Янссенс чуть улыбнулась. Отлично.

– Матье, раз ты притащил сюда доску… начинай. Фотография Боумана, фотография из его схрона, время смерти, время, когда был обнаружен череп, и так далее. Шмитт, что с оружием?

– Часть оружия российского и советского производства, в частности, калашников сотой серии… с бронебойными патронами. – Она едва успела отодвинуть стул, потому что Себастьян, залпом выпив кофе, подхватил приготовленные бумаги и фотографии и рванул мимо нее к доске. Проводив его недоуменным взглядом, Кристин продолжила: – Надо сообщить наверх, шеф.

Марк скрипнул зубами. Она была права, но как же не хотелось иметь дело с Мартеном и его людьми!

– Займитесь этим, – буркнул он, надеясь натравить Кристин на Анри Мартена. Пусть она с ним общается. – И продолжайте копать связи Боумана, убийство может быть связано именно с покупкой оружия на черном рынке. Проверьте телефонные звонки, платежи по карте… все, что поможет установить его перемещения, куда он ездил, где был. И людей из его досье. Возможно, он кого-то шантажировал. Тем не менее не исключено, что убийство связано с захоронением. Янссенс, у вас есть что-то новое?

Она радостно кивнула, протянув ему через стол папку с бумагами.

– Пришли результаты из лаборатории. Уровень азота и количество сохранившихся аминокислот свидетельствуют о том, что череп пролежал в земле около пятидесяти-шестидесяти лет. Предварительно могу сказать, что все обнаруженные кости принадлежат одному человеку, женщине, ростом около ста шестидесяти сантиметров. Причина смерти… это будет понятно ближе к вечеру.

– Значит, это не Одри Ламбер, – вздохнул Себастьян. – А я как раз распечатал ее фотографию, чтоб на доску повесить…

– Не Одри, – согласилась Шмитт. – Но это не значит, что Одри жива-здорова…

– Если вам так хочется выяснить ее местопребывание, можете заняться этим в свободное время! – рявкнул Марк.

Хорошее настроение мгновенно сдуло, как порывом ледяного ветра. Образы, обрывки воспоминаний, которые он так хотел стереть из памяти, нахлынули снова: ночной лес, липкая мерзлая хвоя под ногами, красная туфля в его руке… нет!

Он тряхнул головой и сухо резюмировал:

– Значит, ни одно дело об исчезновении нам не подходит.

– А что если расспросить мадам Дюпон? – не унимался Матье. – Или месье Класа? Вдруг какая-то женщина в те годы… ну, как Одри…

Очень хотелось метнуть в Матье чем-нибудь тяжелым. Например, этой самой его драгоценной доской. Но Марк только с усилием выдохнул, подумав, что не хочет пугать свою криминалистку.

– Расспроси. Заодно займешься ее сараем. И отпечатками с бульдозера. Всем все ясно?

* * *

Все занимались делами, в участке ощущались флюиды сосредоточенной работы. Марк понял, что совсем погряз в бесконечных бумагах, когда, потянувшись, чтобы размять затекшие мышцы, взглянул на настенные часы: пора было обедать.

Он как раз взял куртку и проверил ключи от машины, и тут в кабинет заглянул Матье – принес фото найденного ножа для доски. Марк велел ему сводить Янссенс на обед, сказал, что вернется позже, и ушел.

Вместо своего обеда он предполагал заняться другим делом.

К счастью, Мелати была на месте – в ларьке с картошкой и кофе. Он постучал в окошко, и она, вытирая руки о фартук, тут же ему открыла.

– Привет, – кивнула она.

– Привет. Мне как обычно. Сделаешь?

Пока она возилась с картошкой, Марк огляделся. Да, отсюда было хорошо видно ту точку, с которой, очевидно, велась съемка. Машину он в тот раз припарковал слева, чуть в стороне, а фотограф находился справа. Вопрос, помнит ли Мелати хоть что-то, впрочем… никакой другой зацепки все равно не было. Если не выйдет с ней, придется пойти по соседним домам, искать хоть кого-то, кто что-то видел.

Мелати наконец поставила перед ним лоток с картошкой, политой майонезом. Марк взял крошечную пластиковую вилочку, наколол несколько долек и начал есть, не отходя от окошка.

– В понедельник, когда я покупал две порции картошки с собой, ты ничего странного не заметила?

Мелати задумалась.

– Кого-нибудь… с фотоаппаратом? – продолжил Марк.

– Точно! Я как раз удивилась, кого сюда принесло. Не иначе как снимал для проекта «Депрессивная бельгийская глубинка». Или местечко для мрачного сериала подбирал.

– Это был мужчина?

– М-м-м… не то чтобы я хорошо разглядела. Да, кажется, мужчина. Снимал из машины. Объектив такой здоровенный мелькнул. Профессиональный как будто. Хотя я в этом мало понимаю. И сразу скажу, что номеров я не видела.

– А где стояла машина?

– Справа, вон там. Наполовину за кустом. Потом меня отвлекли, заказ большой был, отвернулась, – а ее уже нет.

– Цвет? Модель?

– Серебристая… вроде. Даже не знаю. Модель… так-то я в них не разбираюсь. Ну, такая… машина, каких много.

– Хэтчбек или седан? Может, универсал?

– Ой, спроси что полегче, – фыркнула Мелати.

– Тип кузова. Он вот такой, – Марк начертил вилкой по майонезу в уже почти пустом лотке из-под картошки, – такой или такой?

– Скорее, такой, – задумчиво протянула она, показывая на хэтчбек.

– Спасибо, Мелати.

Марк кинул последнюю дольку в рот, взял кофе в бумажном стаканчике и шагнул в сторону машины.

– Не за что. А правду говорят, что…

Он обернулся и покачал головой:

– Нет, это не Пати. Извини.

Мелати кивнула.

– Я тебе скажу, если увижу этого… с фотоаппаратом еще раз.

Ну что ж, серебристый хэтчбек – уже что-то. Даже в их дыре была пара мест с камерами наружного наблюдения. Банк, мэрия… И, учитывая размеры городка, существовал шанс, что машина проедет мимо одной из камер. Или мимо дома мадам Дюпон.

Глотнув кофе, Марк завел мотор. Солнце ушло за набежавшие тучи так же внезапно и без предупреждения, как вышло утром. Сразу стало сумрачно и тоскливо. Чтобы развеять гнетущую тишину в машине, он включил радио.

Oh Ariadne, I am coming, I just need to work this maze inside my head

I came here like you asked, I`ve killed the beast, that part of me is dead[6].

Марк усмехнулся. Да, выйти из лабиринта в собственной голове… Как знакомо. Только вот он отлично знал, что это невозможно. Сколько раз он пытался разобраться, сколько раз надеялся, что если приложить усилия, то можно все изменить.

Нельзя. Получается лишь бродить среди стен, то и дело утыкаясь в тупики, не имея даже примерной карты, особенно когда не можешь рассчитывать на собственную память, когда не знаешь, что случилось с тобой на самом деле, а что просто выдумал твой больной разум. Убить монстра, убить часть себя – наверное, для этого надо быть героем. А Марк им не был. Да и кого он назначил бы монстром в этом лабиринте? Жана, который сначала выжал его как лимон, эксплуатируя то, что с придыханием называл даром, а потом… потом… когда Марк сломался, просто… выкинул? Нет, скорее отправил в семейный гараж со всяким хламом, как безнадежно испорченную машину, которая уже не работает, но которую жалко выкидывать по сентиментальным соображениям. Дорого как память, да.

Или все дело в том, что чудовищем, вокруг которого вырос лабиринт, был он сам, Марк Деккер, и его ненормальность, жившая в нем с самого начала, даже тогда, когда еще получалось все держать под контролем.

Oh Ariadne, I was coming, but I failed you in this labyrinth of my past[7]

Вот она, вечная актуальность древних мифов. Начнешь размышлять, прикладывать к себе – и не можешь остановиться. Ариадна. Красивый образ, трогательная история о девушке, которая протягивает нить герою. Смешно верить, что это возможно в реальности. В его реальности – так точно нет. Откуда может появиться такой человек, женщина настолько храбрая, чтобы не сбежать в ужасе, увидев то, что ей откроется? Если даже самые родные люди не могли этого выносить? Да даже он сам боялся заглядывать в свой лабиринт и нащупать правду.

В отношениях все ищут выгоды для себя, никому не хочется возиться с чужими проблемами. А те, кто самоотверженно кидаются спасать погибающего, обычно думают не о погибающем, а о том, чтобы красиво смотреться со стороны. О, такое Марк тоже проходил, и не раз. Он идеально подходил для роли чудовища в клетке, к которому проявляют жалость и так выигрышно выглядят рядом в образе спасителя. Бросить или пристрелить не гуманно, поэтому его станут держать под контролем, наденут ошейник, приставят охранника, будут кормить по часам. Например, старый друг Анри, вечно страдающий оттого, что не он родился у Жанны Морелль. О, с каким рвением он всегда вызывался заботиться о сумасшедшем Марке! Скорбно сидеть с его матерью и дядей, принимать горячее участие в его делах, будто таким образом мог стать частью знаменитой семьи.

Ариадна… нет, никакая Ариадна не станет рисковать жизнью ради него самого. Никакая Ариадна не разглядит в чудовище человека, если сам он его в себе почти не видел. Никакая Ариадна к нему не придет, и он так и будет бесконечно бродить в темноте, пожираемый ненавистью, сомнениями в собственной нормальности, без памяти, без надежды…

Он переключил радио на другую волну: какие-то новости, бодрый голос ведущего.

«Да ты поэт, Марк Деккер, – фыркнул он. – Такой же хреновый, как в четырнадцать лет, все те же завывания про тьму, одиночество и смерть. Уймись уже, хватит страдать, займись делом».

Только вот образ девушки с красной нитью в протянутой руке почему-то никак не желал уходить.

* * *

– Ну, есть что-то новое?

Алис была готова к вторжению. После обеда она просидела в своей подсобке до вечера, и, судя по звукам в коридоре, Деккер тоже, вернувшись в свой кабинет, никуда не выходил. Теперь же громыхающие шаги приближались, и Алис уже знала, что сейчас он распахнет дверь.

– Да. – Она указала на лобковые кости лежащего перед ней скелета. – Эта женщина рожала, симфиз сильно разошелся, возможно, у нее был крупный плод и тяжелые роды. И произошли они незадолго до смерти.

– Это сужает круг поисков, – кивнул Деккер и подошел ближе, наклонившись над ней и рассматривая разложенные на столе кости.

Кофе, сигареты и ветивер… опять пропахнут волосы и невозможно будет уснуть. Алис тряхнула головой, пытаясь не думать об этом запахе.

– Причина смерти? – спросил Деккер.

– Сложно сказать. Я не нашла никаких повреждений, которые могли бы быть нанесены ножом. Но скелет… не полный. По-видимому, когда произошел сдвиг почвы, отнесло в сторону не только череп, но и, в частности, некоторые мелкие кости горла, например, подъязычную. Пястные кости тоже отсутствуют. Так нередко случается, если по тем или иным причинам был нарушен анатомический порядок. Если учесть, что часть костей оказалась на поверхности, нам очень повезло с сохранностью…

– Но отсутствующие кости еще могут лежать где-то недалеко? – уточнил Деккер.

– Теоретически да. Хотя я оцениваю шансы их найти как низкие.

– Съездим завтра с утра, – безапелляционно заявил он. – Я за вами заеду пораньше. – Он вдруг запнулся. – Черт, завтра же суббота! Вы едете домой на выходные?

– Я никуда не еду на выходные, – отозвалась Алис.

– Отлично. Тогда оформим внеурочные часы. На сегодня закончили?

Она накрыла скелет пленкой и встала из-за стола.

– Со скелетом закончила. Но как раз собиралась заняться вашим конвертом.

Взгляд у него вспыхнул. Деккер явно не ожидал, что она пожертвует свободным вечером ради его личного дела.

– Отлично. Тогда… сначала кофе?

О? Теперь, значит, инспектор вспомнил о прелюдиях? Алис вспыхнула от досады. И на себя – за эти мысли, и на него – потому что он вел себя снова не как мудак. Но и в самом деле сейчас, после целого дня работы, ей хотелось расслабиться с чашкой кофе.

* * *

Себастьян и Кристин уже ушли, в здании было тихо. Войдя в кабинет, Деккер приглашающим жестом указал на подоконник, и Алис уселась среди подушек. Она только сейчас поняла, как устала за всю эту напряженную неделю. Нет, ей приходилось работать больше, но здесь… Может быть, все дело было в его присутствии, в нежелательных мыслях и воспоминаниях, с которыми постоянно приходилось бороться. И эти его проблески человечности на фоне мудаческого поведения. Алис хотелось определенности! И при этом… Она вдруг подумала, что Деккер гораздо сильнее пугает ее в своей «хорошей» ипостаси. С мудаком она не терялась, она привыкла защищаться и умела держать удар, но когда он вдруг превращался в нормального человека… Хорошо, следовало признать: когда Деккер превращался в просто мужчину. Привлекательного и интересного. Притягательного.

Нет! Меньше всего сейчас ей хотелось анализировать свои чувства. Не тогда, когда в кабинете так пахло кофе, а он… он стоял, такой огромный, без пиджака, в одной перехваченной ремнями кобуры черной рубашке с закатанными рукавами, и заправлял кофемашину.

Алис поймала себя на том, что разглядывает его руки, и поспешно отвернулась к окну. Устроившись поудобнее, закинула ногу на ногу, коснулась пальцами стекла. Уже совсем стемнело, и за окном ничего не было видно – только отражение: ее, кабинета, Деккера в его черной рубашке.

Алис вздрогнула, вдруг заметив в стекле его взгляд. Инспектор… смотрел на ее ноги. Смотрел так, что…

Черт!

Она покосилась на свои коленки – подол вязаного платья подтянулся вверх, обнажив ее ноги почти до середины бедра. Алис вспыхнула, не понимая, что делать: то ли сесть нормально и одернуть подол, то ли сделать вид, будто ничего не произошло. Первое было глупо, а второе… второе…

– Хотите шоколад? – спросил Деккер и, покопавшись в сейфе, вытащил квадратную небольшую коробочку, как будто обитую темно-красным бархатом и украшенную золотыми бусинами. – Вернее, конфеты. Шоколадные. Ручная работа.

– Подкуп должностного лица? – поинтересовалась Алис, глянув на него снизу вверх.

– Да, хочу подкупить одного эксперта-криминалиста.

Деккер поставил возле нее волшебную коробочку и отошел налить кофе.

Алис взяла конфету, откусила кусочек. Боже… как люди смогли сотворить такое поистине райское лакомство? Или дьявольское. Обволакивающий вкус шоколада, будто раскрывающегося на языке, играющего самыми разными оттенками, красками, нотами, – истинный гимн радостям и наслаждениям плоти. Да, именно о таком шоколаде она мечтала тогда, когда… сама мысль о чем-то подобном казалась ей кощунственной.

Только бы не закрыть глаза и не застонать!

– Подкуп удался, – улыбнулась она, встретив вопросительный взгляд Деккера. – Очень вкусно!

– Отлично. – Он протянул ей чашку кофе.

Взяв свою чашку, сел рядом на подоконник, хотя и на некотором расстоянии. Алис сделала глоток и, не удержавшись, на мгновение прикрыла глаза. Ее как будто уносило потоком тепла, вкусных запахов, накрывало волной ощущения безопасности и покоя. И даже легкие нотки ветивера и сигарет, которые она чувствовала, не вызывали беспокойства. Наоборот… они словно отгоняли вечную тревожность, которая так и осталась с ней, даже несмотря на то, что Алис уже отлично осознавала ее причину: иррациональное гнетущее ощущение неминуемой кары, которое то и дело портило ей удовольствие от еды, новых красивых вещей, воскресной лени.

В коридоре неожиданно что-то грохнуло, и они с Деккером одновременно взглянули друг на друга.

– Черт. Я не закрыл дверь, – сказал он, тут же поднявшись и положив руку на кобуру. Сделал несколько шагов к двери.

Алис вся сжалась: ее мгновенно выдернуло из блаженной расслабленности и как будто обдало холодом. Она… сидела тут, с ним, ела шоколад и пила кофе, позволяла разглядывать свои коленки, как какая-то… И если это кто-то сейчас увидит! Голоса из прошлого стали громче, ощущение неминуемой расплаты заставило сжаться, и так глупо захотелось спрятаться под стол, в шкаф… или за широкую спину инспектора.

– Так я и думала, что ты еще тут! – раздался знакомый, по-старчески надтреснутый голос. – Как раз шла мимо и … О! Да вы тут кофе пьете, инспектор? Аромат на весь участок!

– Мадам Дюпон! – выдохнул Деккер то ли с удивлением, то ли с досадой, то ли с усмешкой.

Алис услышала, как по полу постукивает палка, и наконец сама мадам просунулась в дверь.

– Да еще и с нашей дорогой девочкой! Уютно вы тут устроились, я смотрю. Как птички на жердочке: сидят, воркуют!

– Мадам Дюпон! – рявкнул инспектор.

– Что?

– Участок давно закрыт, вы вполне могли просто позвонить и оставить сообщение!

– А что, я вам тут помешала любезничать?

– Хотите кофе, мадам Дюпон? – попыталась спасти положение Алис.

– Ой, что вы, мне нельзя. Тем более на ночь. Давление, сердце… Я, собственно, хотела узнать про отпечатки пальцев, потому что уже два дня прошло и… – Она обернулась и увидела доску, которую повесил Себастьян. Шагнула ближе, приподняв свои гигантские очки, вгляделась: – Ну надо же! Вы нашли нож Берта?

Алис снова переглянулась с инспектором.

– Берта? – спросил он недоуменно. – Какого еще Берта?

– Ну как какого Берта?! – Мадам Дюпон, постукивая палкой, подошла к ним, жестом показала, что ей нужен стул, и Деккер тут же подкатил ей свое кресло. – Берта ван ден Берга, вам что, про него не рассказывали? – спросила она, устраиваясь поудобнее и прислонив палку к подлокотнику.

Деккер вдруг поморщился.

– Лучший друг вашего деда, – она вздохнула, – был.

– Может быть… вы расскажете? – предложила Алис.

Мадам Дюпон вздохнула с видом «ну разумеется расскажу», а потом быстро глянула на все еще открытую коробку с конфетами.

– Кстати, шоколад мне можно.

Деккер со вздохом протянул коробку и ждал, пока старуха придирчиво выбирала. Наконец маленькая цепкая рука что-то ухватила, и мадам Дюпон, поизучав конфету несколько секунд, сунула ее в рот.

– М-м-м… хорошие, – одобрительно кивнула она, пожевав. – Это Жанна тебе принесла? Сам-то ты разве такое найдешь. Отличный вкус у девочки, этого не отнять. Жаль, что по наследству такое не передается…

– Мадам Дюпон!

– Что?

– Нож! Нож Берта ван ден Берга!

– Ах да. Фамильный охотничий нож, он с ним не расставался. У твоего деда был похожий, они вообще…

– Но это точно нож ван ден Берга? Не моего деда?

– Конечно нет! – Она оскорбленно фыркнула. – Я пока еще не в маразме и один нож от другого отличить могу.

– Янссенс, – вдруг сказал Деккер, – вы можете принести нож, чтобы мадам Дюпон его рассмотрела?

Алис быстро направилась в подсобку, радуясь, что в деле внезапно наметилась подвижка. Мадам Дюпон наверняка что-то знает. А еще ее не оставляло чувство, будто это как-то касается Деккера и его семьи, и она просто сгорала от любопытства. Что за тайны скрывал их дом-замок?

Сошел с ума, когда жена его оставила…

Взяв нож, она почти бегом припустила по коридору и вдруг услышала громкий голос старухи:

– … так и женился бы. Пора уже. Сколько можно тянуть?

– Эва! – взвился Деккер.

– Ну, не прямо сейчас, конечно, но помяни мое слово, – фыркнула она в ответ. – Я-то на свете давно живу…

Алис кашлянула, чтобы обозначить свое присутствие, и вошла в кабинет. Она не позволила себе обдумывать услышанное, сейчас важнее всего было дело, но ощущение, что в сердце как будто вошла ледяная игла, не оставляло. Старуха обсуждает с Деккером его личную жизнь, возможно, давно уговаривает жениться на какой-то старой знакомой. «Сколько можно тянуть». Это понятно. Это логично. Вряд ли он ни с кем не встречался. Наверняка Деккер состоял в каких-то отношениях в прошлом еще до того, как его отправили сюда. И эти отношения так и тянутся, давно и долго. С какой-нибудь аристократкой, еще одной урожденной д’Аннетан. Алис горько усмехнулась про себя.

– Вот, посмотрите, пожалуйста.

– Мог бы и не гонять свою девочку, – сообщила мадам Дюпон, едва глянув на нож. – Это Бертов, как я и говорила. Не верите, посмотрите там значок на ручке, как звездочка такая.

– Мадам Дюпон… – осторожно начала Алис, – вы не помните, чтобы лет пятьдесят-шестьдесят назад какая-нибудь женщина, причем недавно родившая, как-то… странно исчезла или что-то в этом роде?

– Ну… помню, конечно. – Старуха вздохнула и выжидательно посмотрела поверх очков на Деккера. – Громкая была история… сами скажете, инспектор?

Тот помолчал немного, глядя в темное окно, а потом вздохнул.

– Моя бабушка.

Глава 6

Марк помолчал. Мысль, что найденные кости принадлежат Беатрис, не оставляла его с момента, как Янссенс сказала о разошедшемся симфизе и возможно тяжелых родах умершей женщины. Нож ван ден Берга стал еще одним доказательством. Марк поморщился, вспомнив, как в детстве безошибочно чувствовал, что от него скрывают правду: никто не говорил прямо, все лишь вскользь упоминали, что бедная Беатрис умерла при родах, производя на свет его мать и дядю, и он ощущал, что за этим прячется какая-то страшная тайна. Думал, что ее смерть была, видимо, чудовищной, раз ему не хотят об этом говорить; может быть, произошло еще что-то, настолько жуткое, что ребенку даже не стоит об этом знать. Марку снились кошмары, он видел истекающую кровью бабушку, которую представлял себе смутно, лишь по фотографиям, и еще почему-то рядом отчаявшегося деда, которого тоже никогда не видел живым.

А потом, уже будучи подростком, он узнал правду. Дотошные журналисты, копающие под Жанну, вывалили все секреты семьи на всеобщее обозрение, щедро приправив их еще и собственными домыслами, стараясь кто во что горазд. Эта открывшаяся правда оказалась далеко не такой яркой и впечатляющей, как его детские фантазии, но куда более страшной в своей безжалостной реалистичности. И в том, что раскрытие тайны так и не принесло облегчения. Лишь сделало отчетливее безвыходность семейного лабиринта.

Марк был уверен, что дед не «сошел с ума», когда потерял жену. Дед был болен с самого начала. Словно бомба замедленного действия – вопрос только в том, когда именно она рванет. Марк сам знал это слишком хорошо. И понимал, что Беатрис ушла не просто так, что для нее это была единственная возможность выжить. Она бежала от чудовища. Оставленные дети – цена за свободу? Ему сложно было ее винить.

Впрочем, если бы он так ничего и не узнал, изменило ли бы это его жизнь? Стал бы он кем-то другим, смог бы сбежать из своего лабиринта? Даже будучи невидимыми, стены все равно оставались стенами, и Марк блуждал бы в них точно так же, как сейчас. Даже ничего не зная о безумии деда, он все равно был похож на него, все равно унаследовал это… проклятье.

И сейчас, вновь поднятное из глубины на поверхность, в мыслях вспыхивало то, о чем он не хотел думать: были ли у Ксавье такие же провалы в памяти? Приступы агрессии? Диссоциация? Желание схватить Беатрис вот так и…

Марк стиснул руку в кулак, отгоняя мучительный образ, пытаясь сосредоточиться на настоящем, заземлиться.

– Некоторое время назад я узнал, что моя бабушка не умерла при родах, как мне всегда говорили, а уехала. – Он снова вздохнул. – Вскоре после появления детей на свет. Оставила записку, что не может больше жить с мужем-тираном, что их брак с самого начала был ошибкой и что нежеланных детей она оставляет ему. Или что-то в этом роде. Вот, собственно, и все. Потом пришла еще телеграмма. Кажется, из Индии. Что Беатрис счастлива и просит ее не искать. С тех пор никаких вестей от нее не получали.

Это, разумеется, было далеко не все, но ворошить прошлое в присутствии Эвы и девчонки не хотелось. И вообще не хотелось.

– Значит, надо сравнить ДНК, – произнесла Янссенс ровным деловым тоном, который его внезапно резанул. Марк буквально ощутил воткнувшиеся в него ледяные колючки. – Я сейчас возьму у вас пробу, подождите.

Она быстро вышла из кабинета. Марк уставился ей вслед. Почему? Что случилось? Отчего такая мгновенная перемена настроения, ведь только что она ела шоколад и была такой…

– Ну, я пойду, – вдруг сказала Эва. – Поздно, Ребельон уже успел соскучиться. А ты, молодой человек, не веди себя как твой дед.

– Как мой дед? – неожиданно для самого себя рявкнул Марк. – Не сходить с ума? Не носиться за людьми с ножом?

– Не молчать, когда можно поговорить. И не повышайте на меня голос, инспектор, пока я не обломала о вас свою клюку. Спокойной ночи.

Старая ведьма схватила еще одну конфету и направилась к двери. Марк раздраженно вздохнул. В этом официальном «вы» и «инспектор», на которые иногда подчеркнуто переходила мадам Дюпон, было что угодно, но только не уважение.

Янссенс вернулась, все такая же суровая и деловая, уже в перчатках и с каким-то пакетиком в руках. Сосредоточенно нахмурившись, достала ватную палочку. Марк стоял, прислонившись к столу, и наблюдал за ее действиями. Он не шелохнулся, когда девчонка подошла ближе и встала прямо перед ним. Черт возьми, что не так? Откуда этот холод? Что такого он сделал или сказал? Он не будет ей подыгрывать, пусть сама его просит, пусть подойдет еще ближе, пусть…

– Присядьте, – велела она холодно.

– Неудобно тянуться? – спросил он с едва заметной ухмылкой, глядя на нее сверху вниз.

Янссенс это должно было выбесить – и пусть. Пусть лучше злится, чем снова этот холод и колючки. Только что пила кофе и мило общалась, а теперь вот это?

Она равнодушно пожала плечами и вдруг смело шагнула вперед, почти прижавшись к нему вплотную.

– Откройте рот.

О, эта бескомпромиссная дерзость ему определенно нравилась. Девчонка старалась сражаться с ним на равных, и от ощущения ее близости и такой отчаянной храбрости в нем вспыхнул опасный огонь.

Марк открыл рот, все так же глядя на нее сверху вниз, а она привстала на цыпочки и потянулась, чтобы сунуть палочку.

Тепло ее дыхания касалось лица. Он отлично чувствовал, как ей неудобно, как она еле справляется с волнением, как у нее дрожат руки, как она случайно коснулась пальцем его губы и вздрогнула, как она попыталась было, но так и не рискнула опереться на него другой рукой. И пока она сосредоточенно водила палочкой по внутренней стороне его щеки, Марк не сводил с нее взгляда. Он знал, что девчонка сознательно на него не смотрит сейчас, что она смутится и вспыхнет, зальется краской до ушей, если взглянет ему в глаза. И да, именно этого он хотел. Хотел ее злости, смущения, хотел вывести ее из себя, чтобы она снова приоткрылась – хоть так!

Он еще немного отклонился, вынуждая ее чуть ли не улечься на него и… Янссенс вдруг оступилась, потеряла равновесие. Марк инстинктивно подхватил ее под руку и почувствовал, как сильно она вздрогнула.

Не так, как ему бы хотелось. Не с тем ощущением, которое бы ему хотелось. Не по той причине.

Черт.

Она уже отступила, убрав палочку с пробой в контейнер.

– Результаты будут через несколько дней.

– Езжайте в отель. Уже поздно, с конвертом разберетесь завтра.

Янссенс кивнула.

– До завтра.

– До завтра.

* * *

Марк стоял у окна и курил, вглядываясь в темноту. Янссенс уже должна была добраться до отеля. Написать ей или нет? Спросить, как доехала. Удостовериться, что все в порядке.

Две мысли никак не давали ему покоя.

Во-первых, он поступил как конченый мудак. Играть в такие игры с девушкой, которая, возможно, пережила насилие, – мерзко. Заставлять ее подходить так близко и почти прижиматься к нему, намеренно так смотреть на нее, фактически раздевая взглядом, зная, как ей трудно, как она смущена и как неуютно себя ощущает…

Да чтоб тебя!..

Он же хотел быть с ней бережным, быть внимательным, а снова пошел на поводу у собственной злости, снова сделал то, из чего выгоду получит его пресвятой дядя.

А во-вторых, эта проклятая фотография в конверте! Чутье подсказывало, что все касалось – или коснется – не только его. И при этом Марк знал, что нельзя вовлекаться, нельзя делать то, что его сталкер мог бы истолковать как слишком личное отношение. Хотя сообщение… сообщение едва ли повредит. Он вытащил телефон и напечатал:

Поколебавшись, все же нажал «Отправить».

Все так внезапно перемешалось, сдвинулось и пришло в движение – и в этом сонном городке, и лично вокруг него, – как будто приезд криминалистки послужил неожиданным триггером, как будто один брошенный кем-то камешек обрушил целую лавину. Но в то же время это движение было странным, хаотичным, отдельные детали не складывались друг с другом, словно кто-то высыпал на стол кусочки пазлов из разных наборов.

Семейная история, все эти старые призраки, которым давно пора было упокоиться; новые призраки, уже его собственные; и эта проклятая Янссенс – тоже с какой-то своей историей, со своими скелетами в шкафу. И какого черта, будто сначала оттаяв, она потом почему-то снова ощетинилась колючими иглами?

Марк вспомнил ее коленки, чуть задравшийся подол вязаного платья, как она села, закинув ногу на ногу, как ела шоколад. Какие от нее исходили расслабленность и тепло. Она словно приоткрылась, развернулась, как успокоившийся ежик. Даже не просто приоткрылась, Марк увидел в ней чувственность, способность наслаждаться, отдаваться ощущениям, снова почуял ее огонь, на мгновение вспыхнувший так ярко, и… вдруг страстно захотел раскрыть это еще больше. Она словно боялась себя, боялась потерять контроль, слишком сильно отдаться чувствам, и так хотелось показать ей, что в этом нет ничего страшного. Что это… красиво. Что она может себе это позволить. Марк вдруг понял: на самом деле он хотел бы, чтобы Янссенс стала доверять настолько, что…

Телефон прогудел, пришло ответное сообщение.

Янссенс:

Марк, нахмурившись, сунул телефон в карман. Иного тона он, впрочем, и не ожидал – разумеется, она не только не убрала колючки, а выставила еще один дополнительный ряд после того, как он попытался ее разозлить.

Но все же первой начала она, это она закрылась без всякой причины. Почему? Едва ли из-за истории с Беатрис. Впрочем, даже если Янссенс не следила за тем скандалом, то Вивьен уже точно доложила ей про деда Ксавье, которого держали в психушке.

Все эти ожившие призраки прошлого…

Если найденная женщина действительно Беатрис, то эта присыпанная пылью история начинала выглядеть еще более жутко. Под подозрение попадал, конечно, дед. Потом ван ден Берг, его «лучший друг», о котором с тех пор никто ничего не слышал и чей нож нашли рядом со скелетом. Как он с этим связан? Какие отношения у него были с Беатрис?

Однако все это касалось его, Марка Деккера, и его семьи. Что здесь могло задеть Янссенс настолько, что она снова ощетинилась? «Нежелательные воспоминания может вызвать что угодно», – напомнил он сам себе. Звук, жест, запах. Он прекрасно знал это на собственном опыте, и вот теперь…

Да чтоб тебя!.. И что теперь делать?

Хватит. Марк с трудом прервал эту бесконечную карусель нежеланных мыслей и чувств. Слишком много, слишком сложно, слишком глубоко – как всегда у него.

На самом деле, все просто.

«Ты ведь уже все про нее понял. Хочешь трахнуть эту девчонку – начни все сначала».

* * *

Ей снились приглушенные крики снаружи, шум, звуки выстрелов, синие отблески полицейской мигалки на стенах, когда она осторожно выглядывала в щель между створками шкафа, в котором пряталась. И это был хороший сон. Огромная темная тень, стремительно и бесшумно скользнувшая к ней, сначала испугала, но тихий голос шепнул: «Не бойся, я из полиции», – и Алис перестала бояться. Сильные руки вытащили ее из укрытия, бережно подняли, а она свернулась клубочком, прижавшись к чужому человеку, который был ее спасением. Чувствовала плечом и коленкой твердость бронежилета, а щекой – грубую ткань формы, пахнущей табаком и ветивером, видела снизу лицо, закрытое черной маской. А потом… он поставил Алис на землю.

Она огляделась – все было не как тогда, не как в привычном сне: вокруг оказался лес, высокие темные ели уходили в небо. Он, тот неизвестный спаситель, смотрел на нее сверху вниз, и Алис – теперь уже взрослая – потянулась снять маску с его лица.

А под маской вдруг оказался… инспектор Деккер.

«Не бойся».

Алис, очнувшись, открыла глаза, коротко выдохнула и от досады прикусила губу. Нет, ну почему? Почему Деккер буквально все готов ей испортить? Даже ее детский сон про спасение из ада, который всегда приносил утешение. Даже образ ее героя, который теперь…

Алис помнила его смутно, все время по-разному дорисовывая его внешность уже в воображении, потому что толком и не увидела лица, наполовину скрытого спецназовской маской. Тогда ей, девочке-подростку, он казался огромным и таким взрослым, а теперь Алис понимала, что ему было как раз около тридцати. Пружинящие точные движения сильного зверя, наработанные за годы тренировок. И этот запах. Ветивер и сигареты. Черт! Далекий светлый образ теперь был как будто припечатан другим – реальным, живым человеком, который…

За завтраком кусок не лез в горло. Алис снова и снова проигрывала в голове ту сцену, которая вчера вечером никак не давала ей уснуть. Деккер, опершийся на стол, насмешливо смотревший на нее сверху вниз так, будто знал ее секрет, знал в какое место бить. Читающий ее, как открытую книгу, видящий все ее страхи и смущение. И она – такая жалкая в своей попытке держаться равнодушно и профессионально. Такая нелепая в своем желании выиграть там, где просто не могла. Какого черта? Какого черта он снова вел себя как последний мудак? Неужели это просто мерзкая игра в «ближе – дальше», садистское желание раскачать ее, подманить поближе всем этим вниманием? Кофе и шоколад, боже, как дешево, на самом деле, как примитивно, и как она могла купиться на такое? Подманить, да, а потом вот так взять и осадить, словно окатить с ног до головы ледяной водой.

Алис как будто провалилась назад, в прошлое, снова ощутила себя беспомощной, ничего не понимающей девочкой; словно не было всех этих лет, за которые она научилась хотя бы внешне казаться такой же нормальной, как все. Почему ее это так задело? Почему поведение какого-то мудака настолько глубоко цепляло? Потому что… потому что…

Потому что, черт побери, она уже умудрилась… увлечься?

Деккер был воплощением того, чего она боялась, от чего отгораживалась, убеждая себя, что этого в ее жизни просто нет и никогда не будет. Деккер был слишком мужчиной. С этой кобурой, ремнями, перетягивающими черную рубашку, с этим запахом ветивера и сигарет, с закатанными рукавами, с сильными предплечьями, с этим непроницаемым взглядом темных глаз – вечно сверху вниз. Огромный, самоуверенный, опытный во взрослых играх, привыкший, что ему никто не может отказать. Наверняка меняющий женщин как перчатки. Видящий их насквозь. Умеющий и любящий соблазнять и настаивать. Но при этом…

Деккер ее волновал, глупо отрицать очевидное. Волновал как раз потому, почему и пугал. Своей силой, своей такой очевидной, читаемой, исходящей от него сексуальной искушенностью, своей уверенностью. Своим низким голосом, своей мощью, запахом. Волновал на всех уровнях. И Алис не могла видеть в нем просто мудака, который пытается показать, кто тут главный. Когда Деккер становился… нормальным, у нее уже не получалось отгородиться. И дело было вовсе не в кофе и шоколаде. В его присутствии, при общении с ним в ней словно пробуждалось что-то глубоко запрятанное, подавленное, мучительно отвергаемое. То самое темное, неправильное, но так сладко, греховно влекущее, что она уже неожиданно ощутила однажды, стоя под душем. И вместе с этим тут же вспыхивала и былая уязвимость. Навязанные страхи снова становились ее страхами, чужие установки – ее собственными. Вся эта сторона, эта часть человеческой жизни, которую Алис для себя закрыла раз и навсегда, вдруг начала настойчиво проступать в ее реальности.

Алис Янссенс и эти… отношения.

Что делать? Как держаться отстраненно и профессионально? Если Деккер встретит ее сейчас этой своей волчьей усмешкой, а у нее предательски перехватит дыхание? Если она опять смутится, покраснеет, отведет взгляд, не в силах смотреть ему в глаза? Прекрасно понимая, как ему смешно за этим наблюдать…

Надо выполнить свою работу здесь как можно скорее. Работать по выходным. Как только она закончит со скелетом, экспертиза тут больше не понадобится. Можно будет уехать.

Алис вдруг вспомнила его тепло, когда подошла к нему совсем близко. Его запах. То, как случайно коснулась пальцем его губы, когда брала пробу. И даже сквозь латексную перчатку ее тогда будто обожгло огнем. А еще вспомнила, чуть ли не снова ощутила, как уверенно Деккер ее подхватил, когда она едва не упала…

И как же это подло с его стороны – вести себя так, так смотреть на нее, разглядывать ее ноги, играть с ней во все эти игры, практически флиртовать, – если у него была какая-то девушка, на которой, очевидно, его так давно хочет женить мадам Дюпон?

Слава богу, на этот раз инспектор Деккер не стал подкрадываться. Дверь распахнулась, он вошел, кивнул Вивьен и попросил завернуть с собой пару сэндвичей.

– Ну что, вы готовы?

Алис подняла голову и встретила его спокойный взгляд. Даже вежливый. Он не буркнул это раздраженно, как раньше, а просто спросил. Как нормальный человек.

– Да. – Она отставила чашку и встала.

Вышел из гостиницы он тоже нормально, не стал уноситься вперед, заставляя ее бежать почти вприпрыжку. И чуть помедлил у машины, закуривая, словно дал Алис самой определиться, хочет ли она, чтобы ей открыли дверь, или нет. Она предпочла сделать это самостоятельно.

Что на него нашло? Как же она ненавидела эти качели, эти внезапные перемены настроения, эту эфемерную человечность, которую так хотелось удержать! Хотя понятно же: это ненадолго. Обольщаться не стоит.

Он тоже сел в машину, завел мотор, но почему-то не трогался с места. Как будто о чем-то думал. Сбил с сигареты пепел в приоткрытое окно, снова затянулся и вдруг сказал:

– От бабушки остались письма, фотографии, одежда. Моему дяде это было неинтересно, он поручил все моей матери. Она многое раздала, когда приводила дом в порядок, но что-то… видимо, то, что Беатрис больше всего любила, оставила как память. Свадебное платье, кажется, еще что-то. – Деккер помолчал. – Не хотите поучаствовать? Мне нужен взгляд со стороны. И чтобы не привлекать никого из местных, иначе уже к вечеру об этом будет знать каждая собака.

– Хорошо, – осторожно сказала Алис.

Ей не хотелось выдать тут же вспыхнувшую радость и возбуждение от этого внезапного предложения. Участвовать в расследовании – она всегда об этом мечтала. Как будто проклятый Деккер угадал и это ее желание. И против воли она уже предвкушала совместную работу с ним, потому что с ним было хорошо работать, она помнила это чувство окрыленности, вдохновения, чувство команды – что на совещании, что при поисках в лесу.

– Я принесу все в участок, – сказал он. – По крайней мере, фотографии и письма. С одеждой и прочим будет сложнее.

– Трудно сказать, во что она могла быть одета, – заметила Алис. – Если это все же она… За пятьдесят-шестьдесят лет натуральные ткани успевают разложиться, но нейлон, например, мог остаться.

– И вы его не нашли?

– Нет. Даже волокон. Подошв от обуви тоже.

– Значит… велика вероятность, что женщина исчезла босая и без чулок?

– Что ее похоронили без чулок. И без обуви.

Деккер помолчал.

– Да… так или иначе, надо посмотреть ее письма и фотографии. Даже если найденная женщина не моя бабушка, я все равно хочу понять, что происходило с Беатрис, когда они с дедом жили в этом доме. Моя мать всегда считала, что Беатрис не виновата в том, что не выдержала. Я тоже думаю, что нельзя исключать и послеродовую депрессию. Да и вообще. Женщине тогда было непросто получить помощь… в таких обстоятельствах.

Алис нахмурилась. Он говорил так, как будто и в самом деле сочувствовал женщинам. Как будто видел в них людей. Как будто не был преисполненным мачизма и самоуверенности мудаком, свысока подглядывающим на «слабый пол», годный только для удовлетворения его потребностей.

Она украдкой бросила на Деккера взгляд, пытаясь по выражению лица прочитать, искренне он говорит или просто хочет произвести на нее впечатление. Черт, да какая разница? Почему ее это должно волновать?

«Это просто взлет качелей», – напомнила она себе.

За взлетом неминуемо последует падение. И не надо так постыдно радоваться, что инспектору есть до нее какое-то дело. Что он смотрит на ее коленки и задерживает взгляд на губах. Не надо очаровываться тем, что иногда он ведет себя как нормальный человек. Что, кажется, действительно ценит ее профессионализм и даже попросил помочь в личном деле.

«Вспомни, что у него есть какая-то девушка, на которой его уговаривает жениться мадам Дюпон, – одернула себя Алис. – Вспомни и остынь, не веди себя как дура».

– Надо сначала удостовериться, что это именно Беатрис, – сдержанно ответила она. – Я как раз планировала поскорее отправить пробы. Завернете на почту? Чем раньше отправим, тем быстрее получим результат.

Он кивнул, затушил в выдвижной пепельнице докуренную сигарету и наконец стартовал – на этот раз совсем не так резко, как обычно. Уже приготовившись было к рывку, Алис снова изумленно на него взглянула. Нет, как-то слишком уж долго держится его нормальное поведение. Наверное, следующее явление мудака будет… впечатляющим.

После почты, где Анжелика поздоровалась с Алис уже как с хорошей знакомой, они быстро добрались до места раскопа. Небо хмурилось, лес казался особенно неприветливым и мрачным, но инспектор Деккер, как ни странно, продолжал вести себя по-человечески. Разве что был задумчив чуть более, чем обычно.

Алис внимательно изучила склон. Вот тут сошел пласт земли, нарушив анатомическое расположение костей. Большой камень повредил череп и отнес его еще дальше. Скорее всего, вместе с подъязычной костью и первыми шейными позвонками. Но то место и траекторию движения камня она тщательно обыскала. Можно было, конечно, еще раз просеять землю, но…

Алис подняла голову и оглянулась. На лицо упали первые капли дождя.

Дождь! Ну конечно же!

– Тут ведь шли дожди и довольно сильные! – вырвалось у нее. – Помните, как размыло следы бульдозера, которые были не под навесом?

Деккер стоял рядом и курил, наблюдая за ее работой.

– Да, помню, – кивнул он.

– Значит, мелкие кости могло смыть!

Алис спустилась на дно оврага и быстро прикинула, в какую сторону должна была течь вода.

– Надо оцепить вот этот участок, – показала она.

– Будет сделано. – Деккер достал из кармана куртки бело-голубую ленту. – Отличная работа, Янссенс.

В его голосе звучало… уважение. Признание. Восхищение ее умом и профессионализмом. Алис вспыхнула, чувствуя, как тут же потеплело в груди. Очень хотелось показать, на что еще она способна, и ей даже казалось, что удастся тут же найти все недостающие части скелета, но дождь неожиданно зарядил с такой силой, что видимость резко снизилась. Искать мелкие кости было бессмысленно.

Деккер как раз закончил огораживать участок и предложил вернуться в машину. Алис рассудила, что дождь можно переждать. Но когда, вымокшая и продрогшая, она наконец устроилась на сиденье и услышала, как капли отчаянно барабанят по крыше, стало понятно, что надежды нет: лить явно будет до вечера.

Инспектор тем временем включил обогрев, а потом откуда-то с заднего сиденья вытащил термос и достал пакет с сэндвичами, которые дала с собой Вивьен.

– Ну что, ждем или в участок? – спросил он, протянув Алис ароматно пахнущий кофе, от которого поднимался пар.

– Мы можем посмотреть фотографии, – предложила она, грея пальцы о горячий стакан. – И конверт.

– Хорошо. Я довезу вас до гостиницы, встретимся потом в участке. Пейте. Не хватало еще, чтоб вы простудились.

«Когда же появится мудак? Наверняка как раз в участке».

Алис знала, что надо быть настороже, но тепло стакана, а может, тепло его слов как будто накрывало мягким одеялом, убаюкивало. Она позволила себе представить, что они коллеги, партнеры, прошедшие огонь и воду, что она может ему доверять.

Нет. Лучше не обольщаться. Не ждать ничего хорошего, чтобы снова не обжечься, как вчера.

* * *

Девчонка сидела нахохленная, как мокрая птичка, но только от холода. Марк чувствовал, что несмотря на настороженность, колючки спрятались. Что ж, план сработал.

Она была отзывчивой. Вовсе не злой, совершенно не стервозной и не злопамятной, а наоборот, нежной и доверчивой, хотя и тщательно это скрывала. Она тут же откликалась на доброту и заботу, на похвалу и хорошее отношение. Расслаблялась. Успокаивалась. Раскрывалась понемногу. Так же, как раскрылась вчера, когда они пили кофе с шоколадом и Марк вдруг увидел в ней глубоко спрятанную чувственность, которой она сама в себе почему-то боялась.

Рано или поздно он это получит. Марк представил, как это могло бы быть: она промокнет под дождем, а он просто утащит ее на заднее сиденье и будет согревать… но уже не кофе, а поцелуями и коньяком. И шоколадом, который она, кажется, страстно любит. Он посадит ее к себе на колени, обнимет и будет целовать, пока она не забудет про холод, пока не станет разнеженной и мягкой, пока не начнет отвечать ему так же горячо и одержимо. Пока он не услышит именно то звучание, именно те ноты, которые так хотел ощутить.

Интересно, что она вообще никак не отреагировала на упоминание Жана. Может, тот просто не говорил о слетевшем с катушек племяннике? Не рассказывал про свое семейное чудовище? Вот девчонка и не сложила два и два. Конечно, ведь такой семейный дефект надо тщательно прятать, а не выставлять напоказ, тем более перед молодыми любовницами.

Твою мать! Как же легко было снова вызвать в себе ярость и желание все крушить!

Он глубоко вдохнул, выдохнул. Досчитал до десяти. Не хватало только опять все испортить. Зарулив на парковку у гостиницы, остановился.

Янссенс попрощалась и выскользнула из машины, и Марк смотрел вслед, пока она не захлопнула за собой дверь «Берлоги».

Ничего. Он перетянет ее на свою сторону. И покажет фак любимому дядюшке. Нужно только терпение.

Заехав домой, он быстро принял душ, переоделся и забрал коробку с фотографиями и письмами, как ему казалось – одну из самых важных, поскольку в комнате с бабушкиными вещами она стояла особняком.

К участку они с Янссенс подъехали почти одновременно: Марк как раз припарковался, когда появилась ее машина.

– Я думаю, стоит начать с конверта и фотографии, – сказала девчонка, поднимаясь вместе с ним на крыльцо. – Это кажется более срочным.

Марк кивнул. Она была права, призраки прошлого могли и подождать. Несмотря на то, что очень хотелось повторить вчерашний вечер, он решил не торопиться. Совместная работа у них с Янссенс действительно удавалась, и это – он чувствовал – действовало на нее почти так же, как шоколад.

В подсобке она устроилась за своим столом, а Марк, притащив из кабинета стул, сел рядом.

Девчонка взяла конверт, внимательно его осмотрела, потом включила ультрафиолетовую лампу.

– Да, какие-то отпечатки есть.

– Скорее всего, мои.

Она кивнула, достала камеру, сделала пару снимков. Потом присыпала конверт пудрой и начала осторожно водить кисточкой.

– Мне нужно будет снять ваши отпечатки.

– Да, конечно.

Она еще раз щелкнула камерой, прежде чем снять приклеенную на отпечаток ленту.

– Теперь фотография. – Снова включила лампу, потом взяла увеличительное стекло. – Отпечатков нет.

– Этого следовало ожидать, – заметил Марк. – Скорее всего, он работал в перчатках.

Янссенс сосредоточенно рассматривала фотографию, а он рассматривал ее. Как она чуть хмурит брови и задумчиво покусывает губу.

– Хм… отлично. Вот тут, видите?

Марк наклонился ближе, так что коснулся щекой выбившейся пряди ее волос. Девчонка тоже это заметила – он видел, чувствовал, – но не отстранилась. Хотя ее дыхание немного сбилось.

– Небольшой дефект печати, – сказала она, явно стараясь выдерживать деловой тон. – Можно будет идентифицировать принтер. В фотоателье или в супермаркете. Или это его собственный.

– Отлично. – Отодвигаться Марку не хотелось, но пришлось: не стоило слишком форсировать события. Янссенс должна к нему привыкнуть. Откинувшись на стуле, он вытащил из пачки сигарету, задумчиво постучал ею по столу. – Едва ли сталкер возит с собой принтер. Скорее всего, распечатал в автомате. И этот автомат находится неподалеку. Максимум в паре часов езды. Значит, его можно будет найти.

– Боюсь, больше пока ничего, – вздохнула Янссенс.

– Это уже… кое-что. Кофе хотите?

– Да. – Она едва заметно улыбнулась. – Спасибо.

В кабинете Марк быстро заправил кофемашину. Пока та шипела, покурил у приоткрытого окна. Подумал, предлагать ли девчонке шоколад, но решил оставить на потом. Как приятное завершение дня. А пока… печенье Эвы – тоже неплохая идея.

Янссенс устроилась за столом с коробкой, которую он туда поставил, и принялась раскладывать на столе письма и фотографии.

Марк принес две чашки кофе, сел рядом и постарался сфокусироваться на фотографиях, только изредка бросая взгляд на девчонку.

Он брал один за другим черно-белые снимки, пахнущие пылью и слабым ароматом старых духов, вглядывался в лица людей, спрашивая себя, были ли настоящими эти моменты семейного счастья. Свадьба, поездка в Италию, Рождество…

– Вот это бабушка, – показал он. – Это дед. А это…

– … мадам Дюпон! – воскликнула Янссенс. – Ну надо же… какая молодая! А где Берт ван ден Берг?

– Если честно, я не знаю, как он выглядел, – признался Марк. – Никогда его не видел, ни на фото, ни вживую.

Она просмотрела еще несколько фотографий – судя по всему, отмечали Богоявление: на столе среди многочисленных тарелок и бокалов стоял пирог волхвов[8].

– Как странно, – сказала Янссенс, нахмурившись, – как будто…

Она запнулась, и Марк продолжил за нее, вдруг снова радостно ощутив одну волну, в которую они уже несколько раз попадали при совместной работе:

– … чего-то не хватает.

Глава 7

– Но вот чего именно…

Деккер задумчиво смотрел на фото, и Алис чувствовала то же самое – неуловимое, ускользающее ощущение, что на этих снимках что-то не так.

Или что-то не так было с ней самой? В конце концов, откуда ей знать, как должна выглядеть нормальная семья?

Они провели в участке почти два часа, и Деккер все еще оставался человеком, с которым было легко и просто. Да, о таком напарнике Алис могла только мечтать. Качели взлетели и, вопреки всем законам физики, пока так и не упали вниз. Может быть, эта его неизвестная аристократка поэтому и не уходит. Впрочем, это ее дело. Если мадам Дюпон уговаривает его жениться, то, видимо, там какая-то долгая история с уходами и возвращениями, и если этой девушке нравится такое терпеть…

Алис некстати вспомнились слова Кристин про «шефа XXL», с которым не всякая опытная женщина справится, и именно в этот момент Деккер неожиданно поменял положение, а она тоже подвинулась на стуле, так что колено инспектора коснулось ее бедра.

Вздрогнув и вспыхнув так, что стало жарко даже в животе, Алис выронила фотографию и сделала вид, будто что-то попало в глаз, лишь бы скрыть, как мучительно покраснела. Да что за черт! Она даже спокойно сидеть рядом с Деккером не могла, таким невыносимым становилось это… напряжение.

Он уже убрал колено и то ли ничего не заметил, то ли сделал вид, что не замечает. Алис еще раз демонстративно потерла глаз, чувствуя себя полной дурой.

– Болит? – спросил Деккер. – Может, реакция на пыль?

– Нет, все в порядке, спасибо.

Усилием воли Алис снова заставила себя вернуться к фотографиям и думать о деле.

Какой же красавицей была его бабушка Беатрис! Сколько элегантности и вкуса! Какая у нее была гордая осанка, как очаровательно она улыбалась, какой счастливой выглядела… да почти на всех фотографиях. Только иногда ее взгляд, несмотря на официальную улыбку, казался настороженным и враждебным. Словно она смотрела на человека, который был ей неприятен, но пыталась это скрыть. На кого-то… оставшегося за кадром.

Алис взяла еще одну пачку фотографий. Среди снимков из путешествий затесались несколько фото с праздника Богоявления. Она отложила их отдельно к уже имеющимся и пересмотрела все заново. Вот пирог волхвов на столе, вот Беатрис с бокалом, вот кто-то незнакомый играет на пианино, вот групповое фото за столом, когда уже убрали посуду и пили кофе. Алис поискала в коробке другие фотографии с праздника: ничего.

Она выложила все снимки в ряд, покрутила на столе, передвигая с места на место, словно собирала пазл. Что-то, что-то…

– Но где же «король»? – одновременно спросили они с Деккером, и Алис почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Вот оно!

Инспектор взглянул на нее с улыбкой, в которой явно читалось восхищение.

– Я говорил, что вы умница, Янссенс?

– Вы говорили, что я соображаю.

Он усмехнулся:

– Это слишком невыразительное слово. Вы умница, каких поискать! Именно – дело в этом! Почему не снят кульминационный момент праздника? Кому достался кусок с фигуркой? И нет, пленка не кончилась, вот фотография уже после, с кофе.

– Как будто их… убрали из коробки?

– Да. И тут тоже. Если посмотреть внимательно на все снимки… – Деккер наклонился над разложенными фото. – Например, тут. Кто фотографирует? Обычно это делал мой дед, он увлекался фотографией, я знаю, у него было несколько разных фотоаппаратов, они до сих пор лежат где-то дома. Он даже оборудовал специальную комнату, где сам проявлял и печатал. Так вот, все люди с этого группового снимка есть на отдельных кадрах. Но нет того, кто снимал.

– И количество тарелок на одну больше, чем людей в кадре. Значит, это был не автоматический режим, – добавила Алис.

– Ваша версия? – вдруг спросил Деккер.

У нее буквально зашумело в ушах от волнения, от опьяняющего чувства восторга – потому что они, кажется, угадали что-то важное, потому что сделали это вместе, потому что Деккер считал ее умницей.

– У меня их, пожалуй, две, – сказала Алис, немного подумав. – Либо эти фото убрал ваш дед, потому что на них был ван ден Берг или кто-то еще, кого он не хотел видеть… либо… либо этот кто-то, кто фотографировал, сам их убрал, потому что не хотел, чтобы о нем узнали.

Деккер кивнул.

– После того как бабушка якобы уехала, дед был не в себе. Да, возможно, он достаточно пробыл дома до того, как убежал потом в лес, но… сможет ли человек в гневе и отчаянии, только что узнавший об исчезновении жены, так тщательно пересмотреть и аккуратно выбрать фотографии? А вот тут… смотрите… – Он достал из коробки альбом, раскрыл его, перелистнул несколько страниц. – Я подумал, что тут что-то не так, но сначала не мог понять что…

Алис вгляделась в фотографии на развороте. Снова какой-то праздник, нарядные улыбающиеся люди. Да, ее тут тоже что-то царапнуло. Что-то выбивалось из общего ряда. Вот этот снимок.

– Освещение. Свет падает с другой стороны. Фотография сделана в другое время.

– Черт. Точно! А я заметил только другие бусы!

Алис взяла пинцет и осторожно поддела край снимка.

– Да, вклеено вместо другой фотографии, вот старые следы клея.

– Именно. – Деккер возбужденно вытащил из пачки сигарету, вскочил и, отойдя к окну, щелкнул зажигалкой. – Так вот, даже если предположить, что дед просто методично уничтожил все снимки с ван ден Бергом, то переклеить фотографию? Точно нет.

Теперь уже Алис хотелось сказать вслух, что «соображает» – это слишком неудачное слово для того, чтобы выразить ее восхищение. Деккер и правда был умен, проницателен и умел мыслить аналитически.

– Я знаю, что надо дождаться результатов анализов. Но так или иначе, с внезапным исчезновением моей бабушки явно не так все просто.

– Сохранилась ли та записка? – спросила Алис. – О том, что она уходит и оставляет детей?

– Нет. Только эта телеграмма из Индии. Сам я ее не видел, но мать говорила, что родственники, у которых она росла, показали ей… когда она начала задавать вопросы. Хотя телеграмму мог отправить кто угодно. – Он выпустил струю дыма. – Надо еще перечитать письма, а пока предлагаю отметить нашу находку. Шоколад, м-м-м?

Положив дымящуюся сигарету на пепельницу, он направился к сейфу. Алис почувствовала, что ее против воли накрывает горячей волной предвкушения, что сердце начало биться чаще, а ладони взмокли от волнения. Время от времени она покупала себе хороший шоколад, но никогда не испытывала такого всепоглощающего желания, даже в первый раз, когда казалось, будто она просто умрет прямо за праздничным столом, когда руки едва ее слушались, а шок от вкуса был таким, что на глаза навернулись слезы. Когда остальные дети начали смеяться над ненормальной Янссенс, запихнувшей себе в рот сразу несколько кусков, которые она никак не могла прожевать…

– Устраивайтесь. – Деккер кивнул в сторону подоконника с подушками.

«Дело, конечно, и в этом», – подумала Алис, сев на подоконник и наблюдая, как инспектор копается в сейфе.

Дело в нем. В Деккере, который вел себя так, как будто видел все ее потаенные желания. Просто видел ее насквозь. И зачем-то воплощал эти желания в жизнь. Что за этим стояло? Для чего ему это нужно?

«Не расслабляться. Нельзя. Нельзя-нельзя-нельзя».

– Надеюсь, мадам Дюпон сюда не заявится, – усмехнулся он, протягивая коробку шоколада. – С нее станется съесть все конфеты, а нас с вами погнать в мэрию немедленно сочетаться браком. Угрожая палкой, разумеется.

Алис вздрогнула, едва не выронив взятую из коробки конфету.

– Что? – Ей стоило невероятного труда произнести это нормально.

Деккер уже вернулся к окну, взял недокуренную сигарету, стряхнул пепел.

– Мадам Дюпон одержима желанием меня женить, – пояснил он. – Внуков у нее нет, так что в каком-то смысле она считает своим внуком меня. А у пожилых леди, как известно, – Деккер снова выпустил густую струю дыма, которую тут же унесло в приоткрытое окно, – есть навязчивая идея устроить хоть чью-нибудь личную жизнь. А уж когда она видит еще и красивую девушку… И с вашим приездом… Словом, если она вдруг начнет вам меня нахваливать, как будто коня продает, не верьте ни единому слову.

Алис хотела небрежно усмехнуться, но, кажется, вместо этого глупо хихикнула, наверняка еще и покраснев до ушей. Впрочем, от внезапного жара во всем теле она даже не могла это почувствовать. Внутри все зазвенело от мгновенно вспыхнувшей горячей радости.

Красивую девушку.

– Хорошо, что предупредили, – слова вылетели помимо ее воли, потому что мысли были заняты совсем другим. Красивая девушка… Красивая… Господи, он и в самом деле назвал ее так!.. – Буду иметь в виду, что мне попытаются впарить старого мерина под видом арабского жеребца.

«Боже, что я несу!» – с ужасом подумала Алис, но было уже поздно.

– Нет, ну это вы хватили! – Деккер рассмеялся и, затушив сигарету в пепельнице, подошел к ней. – Конь не без недостатков, конечно, но «старый мерин» – это точно не про меня, поверьте. Никак не старый, и уж совершенно точно… – он ухмыльнулся и добавил этим своим низким глубоким голосом, как-то подчеркнуто – или ей только показалось? – глядя Алис прямо в глаза: – … не мерин.

Щеки у нее вспыхнули еще сильнее. Черт! Есть же прекрасное нейтральное слово «кляча», кто ее за язык тянул! Зачем она вообще?.. О господи, теперь мучиться этой неловкостью до конца дня, а потом прокручивать в голове перед сном.

Совершенно точно не мерин…

Так двусмысленно… Так…

Шоколад потек между пальцев – совершенно растерявшись, Алис машинально их облизала, пытаясь хоть как-то спасти положение. И мгновенно захотела провалиться сквозь землю от стыда. Черт, он же может подумать, что она с ним заигрывает. Сначала дурацкое замечание про мерина, а теперь это! Она бросила быстрый взгляд на Деккера и увидела, что он и правда смотрит… на ее губы.

Впрочем, он быстро отвел взгляд и тоже взял конфету.

– Отличные, правда? Надо будет заказать еще. Темный или молочный?

Ответить она не успела: в кармане у инспектора вдруг зазвонил телефон.

– Себастьян? Какого хрена… – Он помолчал. – Выезжаю. Ничего не предпринимай.

И обернулся к Алис.

– Матье позвонила соседка Боумана. В доме кто-то есть. Собирайтесь.

* * *

«Моя криминалистка…»

Она убежала за чемоданчиком в подсобку, а Марк, натягивая куртку, с довольной улыбкой думал о том, как все-таки на этого ежика действует шоколад. Девчонка не просто убрала колючки и расслабилась, она с ним кокетничала, черт подери! Вполне естественно и мило, хотя смутилась чуть ли не до слез. Про жеребца и правда вышло смешно и двусмысленно, и Марк понимал ее неловкость, но понимал также, что она просто… растерялась и обрадовалась.

Да, он угадал. Рассказать ей об Эве и ее желании его женить точно было правильным решением. Перевести все в шутку, объяснить, в чем дело, если – а этот вариант тоже нельзя было исключать – Янссенс вчера случайно услышала разговор с бесцеремонной мадам Дюпон и как-то по-своему его истолковала. Мало ли, что ее могло задеть: может быть, она решила, что Марк будет ее настойчиво добиваться, не желая слышать «нет»? Учитывая его репутацию неуравновешенного мудака – такое могло ее напугать.

Впрочем, это было не так уже далеко от истины. Он будет ее добиваться, и он ее получит. Задача заключалась только в том, чтобы Янссенс и не думала говорить «нет». Чтобы все было по ее искреннему желанию. Ему нужно было ее «да», ему нужно было, чтобы она выбрала его, послав свое прошлое к чертям. Чтобы захотела то, что он может ей дать. Чтобы увидела, какой может быть, – благодаря ему.

Жан ее просто недостоин, этот слепой крот наверняка еще и усугубил проблемы девчонки своими псевдобуддистскими проповедями. Если кто и был «старым мерином», так это как раз святой дядя. Ни как следует трахнуть красивую девушку, ни понять, чего она на самом деле хочет, что ей нужно. Великий аналитик не знает, как ее отогреть, как помочь раскрыться. Не способен увидеть, какой она может быть. Ну, это легко исправить. Какая, однако, ирония – воспользоваться как раз тем «даром», что так ценил в нем Жан, и с помощью этого увести Янссенс.

Она как раз появилась с чемоданчиком в руках, на ходу наматывая длинный красный шарф поверх куртки, и Марк, не теряя ни минуты, быстро пошел к машине. Его охватил азарт. И от того, как удачно они поработали сегодня, и от того, как отметили прогресс шоколадом, и от того, что впереди снова ждала совместная работа с его криминалисткой. Умной, наблюдательной, способной быстро соображать и логично мыслить.

И она тоже горела – о, Марк это отлично чувствовал! – ее возбуждала перспектива участвовать вместе с ним в расследовании. Прекрасно.

В машине Янссенс пристегнулась так поспешно, что шарф попал в замок ремня безопасности, бахрома запуталась.

– Черт! – Она сразу заволновалась, пытаясь высвободиться, как птичка, застрявшая в силках.

– Погодите, не дергайте так сильно. – Марк осторожно потянул защелку из замка. – Вот… готово.

Он высвободил ткань, выдернул из замка оторвавшуюся от шарфа красную нитку бахромы и почему-то бездумно сунул в карман, пока девчонка снова пристегивалась.

Затормозив недалеко от дома Боумана, чтобы машину не было видно из окон, Марк обернулся:

– Сидите пока тут, хорошо? Я вас позову.

Янссенс кивнула.

На всякий случай оставив ключи в замке зажигания, Марк вышел. Машина Матье была припаркована неподалеку. Пара шагов и…

Он замер, чувствуя, как холодеют руки. Внутри никого не было. Пусто.

«Твою мать! Ведь сказал ему ничего не предпринимать!..»

Марк рванул к дому Боумана, на ходу вытаскивая пистолет, уже чувствуя, как звенит и меняется пространство. Притормозил у задней двери, где болталась отклеенная лента с печатью. Наверняка Матье, чтоб тебя!

Надев на левую руку перчатку, Марк осторожно нажал на ручку. Открыто. Внутри уже было совсем темно, тусклый вечерний свет еле пробивался сквозь окна с прикрытыми жалюзи. Он прислушался. Тишина. Начал быстро обходить комнаты одну за другой, держа пистолет наготове. Чисто. И здесь. И…

Себастьян лежал на полу в гостиной, и темное пятно вокруг его головы напоминало странный черный нимб.

Огонь.

Вспыхнувший тут же и словно разделивший его пополам. То неживое, что умело двигаться на автомате, шагнуло вперед, к распростертому телу, механически делая все, что необходимо, а он, он сам, Марк Деккер – живой, настоящий – давился черным дымом, обжигающим легкие, и не мог вдохнуть.

Падал, исчезал во тьме, как рассыпающийся пепел. Растворялся. Умирал. Не было ничего, за что можно было бы держаться, остановиться, перестать дробиться на осколки; уши заложило, перед глазами все плыло, только отчаянно колотилось сердце, и он не мог ничего сделать.

Не мог дышать.

Вдох, вдох, вдох!..

Он сам не понял, как это произошло. Но свободная от пистолета и скользнувшая в карман рука вдруг нащупала тонкую шелковистую нить. Марк почувствовал, что с силой наматывает ее на палец – до боли, до рези втискивая в кожу прямо через тонкий латекс так и не снятой перчатки, – и, глянув на свою руку, увидел красную нитку от шарфа Янссенс.

Девчонка.

Он судорожно втянул ртом воздух, и легкие как будто раскрылись, и огонь вдруг перестал пылать. Исчез черный удушливый дым. Он снова стал собой – Марком Деккером, склонившимся над потерявшим сознание Матье. Очевидно, Себастьяна огрели бутылкой по голове, кровь смешалась с красным вином, и поэтому казалось, что ее натекла целая лужа.

Трогать нельзя. Он помнил правила оказания первой помощи. Надо проверить дыхательные пути. Остановить кровь. Позвонить в скорую. Он сделал все на автомате – дыхание Матье было в норме, кровь уже не шла – и вытащил телефон, чтобы вызвать врача.

Потом еще раз прошел по дому, убедился, что везде чисто, и набрал номер Янссенс.

– На Матье напали, – сообщил Марк, встретив ее у входа. – Ударили по голове бутылкой. Он без сознания.

Она кивнула и протянула ключи от машины.

– Я закрыла. Надо, наверное… оказать первую помощь?

Марк взял ключи, на мгновение коснувшись ее пальцев.

– Я посмотрел. Скорую вызвал. Двигать его все равно нельзя. Осмотрите тут все. Тщательно.

Янссенс вздохнула и принялась натягивать свой костюм, а потом дала Марку вторую перчатку.

– Наденьте. И включите свет.

Он щелкнул выключателем и только сейчас заметил явные следы обыска. Отойдя в сторону, наблюдал, как девчонка, раскрыв чемоданчик, расставляет маркеры, фотографирует и собирает улики в пакеты. Красная нить все так же была намотана на палец, и Марк, осторожно ее сняв, убрал в карман.

– Вы наступали на пятно? – нахмурившись, спросила Янссенс.

– Разумеется нет! – возмутился он.

– Отлично. Значит, это был преступник. Отпечаток, правда, сильно смазан, но…

– Но что?

– Но это значит, что на его или на ее подошвы попала кровь. Даже если их помыть, все равно останутся следы. И они будут видны в ультрафиолетовом свете!

Девчонка посмотрела на него снизу вверх, с азартом и возбуждением, как будто Марк и в самом деле был ее другом-напарником, вместе с которым она напала на горячий след. И он неожиданно почувствовал себя… окончательно вернувшимся. Прежним. Тем, кем когда-то был.

Он знал, что это лишь короткая передышка, что тьма никуда не делась, а прошлое не изгладилось и не исчезло, но…

Может быть, именно так ощущалась надежда.

* * *

Маленькая квартира Себастьяна ожидаемо напоминала оранжерею: кактусы самых разных форм и видов занимали все свободное место. Но здесь было уютно, может быть, потому что он явно свои растения любил и умел за ними ухаживать. Алис устроилась за небольшой барной стойкой, которая, судя по всему, заменяла Себастьяну и стол, и кухонный остров, и ждала, пока Деккер уложит бедного мученика в постель.

В больнице сказали, что все не так уж плохо: легкая травма головы, показан покой и сон. А еще необходимо наблюдение – нельзя было оставлять его на ночь одного. Себастьяну вкололи обезболивающее, и Алис вместе с инспектором повезли его домой.

– Чай и кофе… в шкафу… – раздался слабый голос из спальни. – Пиво в холодильнике… а поесть…

– Сам разберусь, спи давай, – буркнул Деккер, выходя на кухню.

Алис смотрела, как он по-хозяйски открыл холодильник, достал две бутылки пива и пачку биттербаллен.[9]

– Сейчас пожарим.

– Вам помочь? – спросила она.

– Нет, сидите и отдыхайте. Криминалистка у меня одна, а завтра тяжелый день, – заявил Деккер, вытаскивая посуду.

Это было приятно. Приятно расслабиться с бутылкой пива, пока кто-то готовил ужин. Приятно и немного странно. Необычно. Для Алис, привыкшей всегда и во всем полагаться только на себя.

Криминалистка у меня одна…

Она вдруг вспомнила, как в доме Боумана заметила на пальце у Деккера туго намотанную красную нитку и не сразу сообразила, что это оторванная бахрома от ее шарфа. Та самая нитка-бахромка из защелки ремня безопасности, в которой Алис так торопливо и неудачно запуталась шарфом. Нитка, которую он вытащил, но почему-то не выбросил, а… оставил себе? Зачем ему, почему он… Она сделала еще глоток.

…и все же хорошо, что у него, кажется, никого не было. Никакой девушки и долгих и сложных отношений. Мысль о том, что ее, вообще-то, это не касается, появилась и тут же исчезла. Алис просто хотелось сидеть и смотреть, как этот… огромный минотавр готовит. Для нее. Весь мир вдруг словно сжался до этой маленькой кухни, заставленной кактусами, до этой высокой, чуть сутулящейся фигуры, которая как будто заполняла собой все пространство. Просто сидеть вот так, смотреть и ни о чем не думать.

И так сложно было вернуться в реальность, где между такими, как она, и такими, как Деккер, лежала пропасть.

Не обольщаться. Не доверять. Не вестись на эту игру. Одиночество было самой надежной ее защитой. Алис посмотрела на тарелку с дымящимися биттербаллен так, будто они отравлены, и… взяла один. А потом второй, вдруг поняв, как сильно проголодалась.

Притащив откуда-то еще один барный стул, инспектор устроился напротив и тоже принялся есть.

– Завтра мы вместе со Шмитт опросим всех, на кого Боуман собирал досье, – сказал он, отхлебнув пива. – А вы займетесь уликами. С фотографиями и письмами придется, увы, повременить.

– Думаете, это был убийца? – спросила Алис. – Что он мог искать? Не мог же он не знать, что дом опечатан, это все-таки риск…

– Не знаю. Это мог быть и кто-то, на кого у Боумана был компромат. Хотя об этих безумных досье тут знает уже каждая собака. И о том, что они хранятся в участке, тоже. Но я не исключаю шантаж. Оружие стоит дорого, клерки в мэрии столько не получают.

– Выходит, что где-то мог быть настоящий компромат? Который мы не нашли… потому что просто не искали? Фотографии в книгах или что-то подобное?

– Дом придется еще раз перерыть снизу доверху. Так, погодите. – Он посмотрел на бутылку. – Это же Paix Dieu. Интересно, у Матье есть правильные бокалы?

Деккер встал, оглядел буфет и извлек с верхней полки два бокала лунной формы[10].

– Будем пить по правилам. В конце концов, мы из полиции, мы оплот порядка.

Алис фыркнула: Деккер и правила!

Они пили молча, смакуя каждый глоток, наслаждаясь едой, теплом и уютом после тяжелого и нервного дня.

– Я отвезу вас в гостиницу, – наконец сказал он.

– Нет. Если за Себастьяном надо приглядывать всю ночь, то нам разумнее меняться.

– Послушайте… – начал он, но Алис неожиданно даже для себя самой решительно его перебила:

– Старший инспектор у меня тоже один. Завтра тяжелый день. Вам надо поспать. Лучше постелите пока на диване.

– Слушаюсь, мэм. – Деккер усмехнулся по-волчьи, глянув прямо ей в глаза.

И Алис почему-то не отвела взгляд. Наоборот. Почувствовала неожиданную легкость. Радость. Желание… подыграть? Может быть, от выпитого пива, может быть, потому что что-то сакральное и в то же время интимное было в том, что Деккер приготовил ей ужин. В том, что они ели вместе на кухне, пусть не у него и не у нее дома, но на кухне, в квартире, в домашнем уюте. Словно это был незримо подписанный пакт о ненападении? Или даже больше – соглашение о дружбе и поддержке?

– Вольно, – весело ответила Алис, слезая с высокого стула.

Пол неожиданно оказался слишком далеко, она приземлилась на одну ногу и, потеряв равновесие, неловко шагнула вперед.

И тут же оказалась в руках Деккера. Он подхватил ее молниеносно, и она, наткнувшись коленом на его бедро, уперлась ладонью ему в грудь.

Алис вздрогнула. Но не как обычно. Не от ощущения опасности, не от неловкости и смущения, не оттого, что оказалась так близко к мужчине, а потому что… это было неожиданно хорошо. Тепло. Спокойно. И как будто… правильно.

Почему? Что с ней? Неужели только потому, что она выпила, и из-за этого…

Алис знала, что надо отстраниться, что так быть не должно, но Деккер был такой сильный и большой, и руки у него были теплые, и держал он ее так уверенно и бережно, что она просто не могла. Не могла справиться с собой. Мгновения длились и длились – как будто целую вечность.

Она подняла голову и встретила его взгляд. Темный, глубокий, непроницаемый, завораживающий. Деккер смотрел на нее неотрывно, и она тоже не могла не смотреть, чувствуя, как вся наполняется странным звенящим жаром. Надо было что-то сказать. Что угодно, иначе…

– С вами хорошо пить, инспектор. – Голос почти не дрожал. – Всегда поддержите.

– Всегда поддержу, – неожиданно серьезно подтвердил он.

На какое-то мгновение Алис позволила себе поверить, что это правда. А потом отстранилась, уже взяв себя в руки. Полагаться надо только на себя. Не терять контроль. Не пить. Смотреть под ноги. Не искать чужой поддержки.

Всегда поддержу.

Она вдруг подумала, что хочет, чтобы сегодняшний сон о спасении из ада повторился. Но не с тем ее неизвестным спасителем. А… с ним.

* * *

Алис проснулась оттого, что стало совсем светло. Вскочила, не понимая, где она, чувствуя уже подступающую панику. Огляделась. Кактусы на окне, маленькая кухня, отделенная от комнаты барной стойкой. Так. Она у Себастьяна. На диване в гостиной. И Деккер ее не разбудил ночью, чтобы она могла его сменить! Черт! Он же обещал! Опять эта чертова снисходительность и мачисткая галантность!

От гнева и обиды горло сдавило так, что стало трудно дышать. Алис кое-как пригладила растрепавшиеся волосы и решительно направилась в спальню Себастьяна.

Деккер стоял у окна, заложив руки за спину, и, услышав ее шаги, тут же обернулся.

– Почему вы… – гневно зашипела она с порога, но инспектор, жестом указав на спящего Матье, шепнул:

– Тише.

Вышел из комнаты, так что Алис пришлось отступить, чтобы дать ему пройти, и прикрыл за собой дверь.

– Что случилось?

– Вы меня не разбудили! Мы договаривались дежурить по очереди! Мне это не нужно! Мне не нужна ваша снисходительность! – выпалила она.

– А что вам нужно?

Вопрос застал ее врасплох. Деккер снова смотрел на нее сверху вниз этим своим странным взглядом – глаза будто мерцали. И Алис вдруг сказала это вслух, выдала свое потаенное желание:

– Партнерство на равных.

Он кивнул.

– И вы отличный партнер, напарник, каких поискать. Но я все же временно ваш начальник, Янссенс. И я решил, что ваша свежая голова для расследования важнее, чем моя. Мне нужны следы, нужны улики, чтобы поймать напавшего на Себастьяна. Все, что вы можете раскопать. Любая мелочь, любая деталь. Вы же сами это понимаете. Ну… мир?

Деккер протянул руку. Алис пожала ее, чувствуя, как пальцы тонут в его широкой и теплой ладони.

– В следующий раз просто… поставьте меня в известность.

Убирать руку ей почему-то не хотелось. Он тоже не торопился ее отпускать, как будто ждал, что она разожмет пальцы первой.

– Обязательно.

Деккер вдруг улыбнулся. Не краем рта, не волчьей ухмылкой, а улыбнулся по-настоящему, и Алис на мгновение замерла, растерянно на него глядя. Она не могла даже представить, вообразить, что он может быть таким, что у него может быть такая улыбка – мальчишеская, обворожительная, из-за которой он словно стал лет на десять моложе.

– Я… дойду до участка, возьму машину и быстро съезжу в гостиницу. Хочу переодеться и вообще… Потом вернусь и займусь уликами, – наконец сказала Алис, все же разорвав странное рукопожатие.

– Ладно. Хорошо было бы всем нам отдохнуть в воскресенье, но… Шмитт все равно уже в участке, бьет копытом. – Деккер вздохнул. – Кто бы ни напал на Матье, я ему не завидую. Я предупрежу, чтобы она вас дождалась. И привезу все материалы.

– Тогда… до встречи.

– До встречи.

* * *

Улыбка Деккера стояла у нее перед глазами все время, пока Алис шла до полицейской стоянки. Как будто, как ни банально это звучало, серое ноябрьское утро вдруг стало немного светлее. И ей тоже хотелось улыбаться.

И вы отличный партнер, напарник, каких поискать.

Эти слова прозвучали… искренне? Впрочем, Алис слишком сильно хотела в это верить, чтобы рассуждать непредвзято. Она вообще не могла сейчас рассуждать непредвзято и отстраненно, потому что… еще помнила и вчерашнее прикосновение к его бедру, и тепло его рук, и этот внимательный взгляд сверху вниз, и ощущение его рукопожатия – бережного, уважительного и в то же время…

А что вам нужно?

Алис тряхнула головой, отгоняя мысль, что ей нужно именно это. Кто-то рядом. Кто-то, кто всегда поддержит. Кто будет так ей улыбаться. Так держать ее за руку.

Нет. Нет-нет-нет. Она заставила себя вспомнить об Одри Ламбер, о словах Кристин, об этой проклятой пачке презервативов в бардачке его машины.

«Такой, как он, не будет с тобой нянчиться, Алис. С тобой и твоими детскими травмами. Ты прекрасно знаешь, что ему нужно. Нет, вовсе не подержать женщину за ручку».

Чары немного развеялись, и она подошла к своей машине, уже настроившись на очередной рабочий день.

Под левым дворником белела какая-то бумажка. Не снимая с руки перчатку, Алис вытащила ее, развернула.

И замерла, вглядываясь в прыгающие перед глазами буквы.

«Вам нравится работать с убийцей, Алис Янссенс?»

Глава 8

Дверь за ней закрылась, и Марк вернулся на кухню – надо было позвонить Кристин.

На барной стойке еще стояли неубранные бокалы от Paix Dieu. Он вспомнил, как вчера девчонка, слезая с высокого стула, потеряла равновесие. Как он ее поймал. Как доверчиво, без страха и смущения она замерла в его руках, как ей это нравилось, и Марк не хотел думать, что это было только из-за алкоголя. Как она посмотрела на него снизу вверх! В нем как будто все отозвалось на этот взгляд: и яростное вожделение, и необъяснимая глубокая нежность. Злость оттого, что он не мог взять и сделать то, что так хотелось в тот момент, когда девчонка наткнулась на его колено: протолкнуть его глубже ей между ног, чтобы она села верхом ему на бедро, а потом подхватить ее, поднять, прижать к стене и… и дальше сразу, без прелюдий, быстро и жестко, до хрипа, до выбитого из легких воздуха и на контрасте с сильными, почти грубыми толчками – долгие, неторопливые поцелуи. Ее губы, шея, ключицы… И шепот ей на ухо: «Умница, Янссенс…»

Черт, как же хотелось ее трахнуть!

И одновременно с этим Марк наслаждался предвкушением. Ожиданием. Точно зная, что девчонка отдаст ему все, и он почувствует ее в своих руках снова – теперь уже по праву, потому что она будет принадлежать ему. Не испуганная и настороженная, а разгоряченная, дрожащая, изнывающая от желания. Раскрытая полностью и только для него. Он узнает, какие на вкус ее губы, ее кожа, как она вздыхает, как стонет, что шепчет, когда совсем теряет контроль. Как вся доверчиво отдается, как больше у нее не остается тайн и секретов.

А еще… необъяснимо, неожиданно для самого себя он почему-то вдруг подумал совсем о другом. Как она просто берет его за руку и говорит: «Тогда, в Париже… это была не твоя вина».

Раздался звонок, на экране отобразилось «Янссенс», и Марк тряхнул головой, прогоняя наваждение.

– Да?

– Приезжайте в участок. Кое-что произошло. Думаю, это связано с вашим конвертом.

– Вы в порядке? – выпалил он, даже не думая скрывать волнение.

– Да. Просто… приезжайте.

Марк схватил куртку, ключи, ее кофр с собранными уликами и помчался вниз по лестнице.

* * *

В участке его встретила Кристин с одним из «досье» Боумана в руках.

– Я ему голову откручу.

– Матье? – Марк старался говорить спокойно, не выдавая волнения, хотя думал сейчас только о Янссенс и о том, что его ждет в ее подсобке.

– И ему тоже. Пусть только поправится. Как он?

– Ничего, спит. – Марк протянул ей ключи. – Еще несколько часов, и можно будет его оставить одного на какое-то время. Вы что-то нашли?

Кристин пожала плечами.

– Я пытаюсь… перевести это на нормальный язык. Понять, что вызвало у Боумана такие ассоциации. Например, запись о том, что мадам Дюпон занимается контрабандой, явно появилась из-за ее причитаний про сарай. Иначе говоря, какое-то зерно истины во всем этом бреде вполне может быть.

– Хм… и отмывание денег русской мафии может быть обычной растратой или взяткой? Отлично. Я тоже отметил там пару моментов, посмотрите.

Кристин кивнула.

– Завтра приедет комиссар Мартен.

Марк скривился.

– Будьте готовы к тому, что он начнет совать нос в ваше расследование и указывать, что вам делать.

– Мое расследование? – изумилась она.

– Ну, это же вы ведете линию с оружием.

– О? Ну ничего, шеф, вы его окоротите. Как вы умеете.

– Вообще-то я рассчитывал спрятаться за вашу спину и тихо заниматься костями и нападением на Матье.

– Ах, заниматься костями? Значит, вы будете попивать кофе с Янссенс, кормить ее дорогим шоколадом ручной работы… – Кристин подняла вверх палец, пресекая его попытки оправдаться: – Да-да, я знаю, что вы его от нас прячете в сейфе, между прочим! Видимо, все самое лучшее для вашей криминалистки. И я не жалуюсь, она чудесная девушка, пусть. Но после этого бросить меня на растерзание Мартену?..

– Не вас Мартену, а его – вам, – улыбнулся Марк.

Кристин хохотнула, сложила досье и наконец начала собираться.

– Я с вами свяжусь, как только Янссенс скажет что-то определенное, – пообещал он, уже выходя в коридор.

– Хорошо, – отозвалась Кристин.

* * *

Девчонка сидела в подсобке, сосредоточенно разглядывая какой-то листок бумаги. Услышав, как открылась дверь, она тут же обернулась. Ее взгляд был напряженным, пожалуй, настороженным, но колючки на сей раз она не выставила. Тут было что-то другое, и Марк внутренне напрягся от нехорошего предчувствия.

– Мне положили это под дворник машины, – пояснила она, рукой в перчатке протягивая листок. – Отпечатков нет.

«Вам нравится работать с убийцей, Алис Янссенс?»

Его словно ударили под дых. Дыхание перехватило, в глазах потемнело. Оттого, что ее вовлекают в это; оттого, что придется сказать ей правду, хотя бы в общих чертах; оттого, что его кошмары вдруг стали ощущаться как… дурное предзнаменование.

Марк машинально сунул руку в карман, нащупал нитку. Он мог сейчас соврать своей криминалистке, но понимал, что нельзя. Чутье обострилось до предела, как всегда в минуты крайней опасности, все внутри буквально кричало, что так он навсегда сломает только-только начавшее возникать доверие, разорвет эту тонкую, хрупкую связь.

– Я… – Марк, все так же держа руку в кармане, с силой намотал нитку на палец. – До того как меня… перевели сюда, я работал в DSU[11]. Одна из операций, которой я руководил, закончилась провалом. Погибли люди. Я…

Он запнулся, увидев, как вдруг засияли ее глаза. С лица исчезла серьезность, оно стало по-детски доверчивым, словно он сообщил ей, что святой Николай и правда дарит детям подарки шестого декабря.

– В DSU? В спецназе?

– Да, – подтвердил Марк, понимая, что это почему-то для нее важно. – Собственно, поэтому теперь я здесь… в должности старшего инспектора.

Янссенс смотрела на него внимательно, вглядывалась ему в глаза, как будто хотела понять, что же именно случилось. Но не спрашивала и даже не ждала, что он сам расскажет. У них были не те отношения, чтобы говорить о таком, – да, разумеется, она соблюдает субординацию, они просто временно работают вместе, а не…

Но, черт, Марк вдруг отчетливо это услышал. Песнь лабиринта. То же звучание, что и в нем самом. Пазл сложился. Что-то случилось у нее в прошлом, и это было связано с DSU; что-то не менее темное и страшное, чем его собственный лес, – что-то, что сделало ее такой. И он неожиданно поймал себя на странной мысли, что, наверное, только ей и мог бы рассказать. Где-нибудь в другом мире, в параллельной вселенной, где они были бы кем-то друг для друга, рассказать о роли, которую сыграл во всем этом его святой дядя. О своем собственном срыве, о падении в темную пучину безумия. О том, что он никогда и не был нормальным, что в нем всегда жила тьма. А еще о девушке в красных туфлях. Да, даже об этом.

– Мы его найдем, – твердо пообещала девчонка.

Марк кивнул.

– Я быстро съезжу в гостиницу и вернусь, – продолжила она. – Когда увидела записку, сразу проверила ее и позвонила вам, поэтому не успела. Но теперь хочется умыться и переодеться.

– А я пока посмотрю запись с наших камер, – зачем-то сообщил он. Возможно, чтобы увидеть этот намек на улыбку.

В кабинете Марк сделал себе кофе и, чувствуя, как голова постепенно проясняется, достал печенье, которое притащила Эва. Хоть в чем-то жизнь в этой дыре пошла ему на пользу: он был в норме. Почти как раньше. Никаких… побочных эффектов. Отлично. День обещал быть напряженным.

Марк включил свой допотопный компьютер и почти успел допить кофе, когда тот наконец загрузился. Пожалуй, именно в такие моменты он больше всего жалел, что уже не работает на DSU, где в его распоряжении были самые современные технологии. И практически неограниченный бюджет.

Еще столько же времени заняло подключение к камерам. Вот она, машина Янссенс на парковке. Фигура, появившаяся в кадре, различалась плохо, и Марк увеличил изображение – свободные спортивные штаны, куртка с натянутым на голову капюшоном, лицо закрыто медицинской маской. На руках перчатки. Рост небольшой, и все настолько среднее и безликое, что невозможно угадать, кто это мог бы быть. О расположении камер, кажется, этот кто-то знал, поэтому старался не засветить ничего определенного. Мужчина? Женщина? Подросток?

Марк просмотрел еще раз и еще, наблюдая за движениями незнакомца. Как тот спокойно спрыгнул на землю, подбежал к машине, сунул записку и снова вскарабкался на стену. Невозможно точно определить, но все же… все же он чувствовал – это не мужчина. И не взрослая женщина. Вообще не взрослый человек. Судя по быстроте, легкости и в то же время угловатой резкости движений – подросток. Но пацан или девчонка…

Да чтоб тебя!

Следовало ожидать, что сталкер не полезет самостоятельно подкладывать записку. Кого-то наймет. Подросток – самый удачный вариант. Но это и зацепка.

Марк сделал несколько стоп-кадров, подождал, пока принтер соизволит их распечатать. Что теперь?

Кости или нападение на Матье? Словно отвечая на его мысли, за окном ливануло так, что в один миг в кабинете потемнело. Значит, Себастьян, смерть Боумана и… если получится, попросить Эву опознать на фотографиях ван ден Берга.

Марк глянул на часы – можно съездить домой, принять душ и переодеться. После беспокойной ночи у Себастьяна хотелось немного освежиться. Да, лучше так, чем постоянно отвлекаться на неудобство.

Он схватил куртку и быстро вышел на парковку. На всякий случай проверил, все ли чисто. Надо взять за правило проверять и машину Янссенс. Если тот, кто подложил фотографию и записку, как-то связан с DSU, добыть и подложить взрывчатку особой проблемы для него не составит.

– Что-то потеряли, инспектор? – раздалось сзади. – Голову или сердце?

– Терпение я с вами потерял, мадам Дюпон!

Марк встал, отряхнул джинсы. Оглянулся. Эва стояла под огромным старомодным зонтом с цветами, держа в другой руке трость и пакет из пекарни.

– Если вы опять по поводу сарая, то… у Янссенс были другие дела.

– Нет, я просто шла из булочной и решила заглянуть. А у вашей девочки, между прочим, очень красивое имя. Только вы как будто избегаете…

– Мадам Дюпон!

– Что?

– Ничего, – вздохнул Марк. Меньше всего ему сейчас хотелось обсуждать с Эвой имя своей криминалистки. И вообще, разговор сворачивал на опасную тему. – Точнее… у меня к вам просьба. Мне нужно, чтобы вы опознали на фотографиях ван ден Берга.

– Хм… – Мадам Дюпон изобразила задумчивость.

– Будьте так любезны, если вас это не затруднит! Приходите ко мне посмотреть все материалы прямо на месте? Может, еще что-то вспомните. Вы же бывали в доме моего деда.

– Ну… сегодня вечером я свободна, – наконец выдала она после недолгого загадочного молчания, – так что с удовольствием приму ваше приглашение зайти в гости. Приготовьте что-нибудь. Но только чтобы не все эти ужасные готовые закуски из магазина. Совершенно без души. У вас есть эндивий? Если есть, сделайте гратен. Только с нормальной ветчиной! Не справитесь – льежский салат[12] тоже сойдет. А на десерт я чего-нибудь принесу. И выпить.

Марк тяжело вздохнул. Льежский салат «тоже сойдет», черт возьми!

– До вечера, инспектор, – добавила мадам Дюпон, явно довольная его озадаченностью. – Надеюсь, и девочка ваша тоже будет. Раз уже она про все это знает. Ну и вообще… приятный вечер вдвоем в такую погоду, с вкусной едой и в старом доме, м-м-м… Как ваш дед любил слушать пластинки, о!.. У вас остался его проигрыватель? Ладно, езжайте уже, куда вы собирались, а то промокнете совсем.

– До вечера, мадам Дюпон, – вздохнул Марк.

– До вечера.

Следовало ожидать, что старая перечница просто так не согласится. Где он ей в воскресенье возьмет эндивий? Впрочем…

Марк сел в машину и достал телефон.

– Лоран? Я хочу кое-что заказать… на вечер, да.

Пропустив мимо ушей все подколки вредного деда, который не упустил шанса поехидничать и повыделываться, прежде чем принять заказ, Марк закурил, блаженно затянулся и выпустил струю дыма в приоткрытое окно.

А вот теперь можно было наконец подумать о расследовании. И о том, что второго шанса вот так просто позвать девчонку к себе домой может больше и не представиться.

* * *

Я работал в DSU…

Сердце снова радостно подпрыгнуло, а на лице наверняка появилась глупая восторженная улыбка.

Алис думала об этом всю дорогу до гостиницы, и когда принимала душ и переодевалась, и на обратном пути тоже. Не могла не думать. Черт! Она повторяла себе, что Деккер не имеет никакого отношения к тому человеку, который тогда вынес ее на руках из ада, но после его признания в голове словно что-то щелкнуло: она просто не могла теперь смотреть на него прежними глазами. Теперь стало понятно и заметно то, о чем раньше Алис даже не думала: откуда у него такая молниеносная реакция, откуда эта пружинящая походка, эта отточенность и выверенность движений. Несмотря на комплекцию, на кажущуюся медвежью громоздкость, Деккер словно все время был готов к броску, к нападению или защите, как дикий зверь. Таким человека делают только долгие годы профессиональных тренировок, и теперь… теперь Алис смотрела на него будто сквозь радужное стекло, будто вернулась в детство и видела в нем героя. Она не могла отделаться от мысли, что ему можно довериться. Что он мог бы защитить ее, рискнуть ради нее жизнью, спасти ее от чудовища – достаточно только ему это позволить.

«Неправда! – повторяла она себе. – Неправда, просто самообман, детская травма».

Но как, как теперь было справиться с этим опасным притяжением, с этим желанием шагнуть вперед и упасть в темноту, ожидая, что внизу ее кто-то подхватит? С влечением к мужчине, который… если и узнает правду о ней, то посмотрит разве что с жалостью, хорошо, если не с презрением.

Алис даже боялась снова его увидеть. Снова взглянуть ему в глаза. Понимала, как это глупо, но отчего-то волновалась. Как будто он больше не был мрачным инспектором, который время от времени вел себя как мудак, а стал… Черт!

Как назло, Деккер вернулся в участок одновременно с ней. Они столкнулись в дверях, он пропустил Алис вперед. Судя по всему, съездил домой, быстро принял душ, побрился и… О боже, она не ожидала, что так… что буквально подсядет на этот запах. Что же у него за парфюм? Ветивер она угадывала, но было тут и что-то еще, пьянящее, волшебное, невозможное, затягивающее так, что в голове внезапно вспыхнул непрошеный образ: Деккер обнимает ее, обхватывает своими сильными и теплыми руками, а Алис прижимается к нему, утыкается носом в шею и вдыхает этот аромат, закрывая глаза и постанывая от наслаждения.

Черт! Бежать! В подсобку, работать, пока он ничего не заметил!

– Янссенс!

– Да? – Она обернулась и в отчаянии закусила губу. Ей казалось, что инспектор сейчас увидит все, что творится у нее в голове. – Я думала, улики – это срочно.

– Минуту потерпят. Я встретил мадам Дюпон, она согласилась сегодня вечером прийти ко мне домой и посмотреть фотографии. И, может быть, рассказать старые сплетни. Я был бы признателен, если бы вы тоже пришли.

У Алис почему-то перехватило дыхание.

– Да, конечно, – быстро ответила она, лишь бы поскорее добраться до своего убежища.

Еще немного вот так постоять рядом с Деккером, и она не сможет перестать думать, какой гладкой на ощупь может быть его кожа после бритья. Наверное, такая теплая. Если провести пальцем или коснуться губами…

– Я пойду, – добавила она, уже развернувшись.

Хотелось закрыть лицо руками, скрыть внезапно заалевшие щеки и хоть как-то остудиться. А еще заорать на себя, потому что так быть не должно. Не должно!

– Сообщите, как закончите. Нам надо еще осмотреть дом Боумана, – сказал инспектор ей вслед. – Искать кости сегодня не получится. По прогнозу, лить будет целый день. Но завтра обещают нормальную погоду.

Он наконец-то развернулся и пошел к себе. Алис захлопнула дверь подсобки и уселась за стол.

Слава богу, переключиться удалось быстро. Хотя немалую роль тут сыграло желание снова получить его похвалу. Злясь на себя, Алис сердито выдохнула и, нахмурившись, принялась изучать материал. Увы, отпечатков на бутылочном стекле не было. Никаких посторонних субстанций, ничего. А то, что, судя по характеру удара, нападавший был ростом ниже Себастьяна, она сообщила Деккеру еще вчера. Черт. Но делать было нечего. Алис быстро заполнила отчетный формуляр, все убрала и направилась к нему в кабинет.

– Увы, никаких следов, – как можно более деловым тоном сообщила она с порога.

Как будто сама себя пыталась убедить, что между ними ничего не изменилось. Но ведь… действительно не изменилось, черт возьми! Все это ее глупость. Глупость и выдумки.

Деккер кивнул.

– Я так и думал. Выпьем кофе и поедем в дом к Боуману. А пока…

Он поднялся, прошел мимо нее к кофемашине, и до Алис снова донесся этот шлейф ветивера, кофе и сигарет. Теплый, согревающий, обещающий уют и спокойствие – как будто нежные объятия перед сном, как будто шепот на ухо: «Умница». Черт! Алис, как завороженная, повернулась за ним следом. Лучше было этого не делать. Смотреть, как Деккер заправляет кофемашину, было выше ее сил. Присев на подоконник, она принялась разглядывать носки своих ботинок.

– У нас есть четыре досье, в которых могло быть что-то стоящее, – тем временем продолжал он, насыпая ароматно пахнущие помолотые зерна. – Настоящий секрет. Пять, считая «агента Деккера», но у меня железное алиби.

Алис подняла взгляд и увидела, как он по-волчьи ухмыльнулся.

– В момент проникновения преступника в дом я пил с вами кофе. Так вот, «отмывание денег русской мафии» может быть любым финансовым преступлением. Например, получением взятки. «Пытки и генетические эксперименты» – врачебной ошибкой. «Диверсия, повлекшая за собой смерть» – автомобильной аварией. «Мусульманское двоеженство»…

– Собственно, двоеженством? Или просто связью на стороне?

– Именно. – Он поставил чашки на подставку и нажал на кнопку. – Все четверо – довольно влиятельные люди. По здешним меркам, конечно. Наш дорогой мэр, врач, который недавно стал главой клиники в соседнем городе. Знакомая вам хозяйка бара «Берлога». И, наконец, директор гимназии, женатый на дочери бывшего владельца шахты.

– И они все ростом ниже Матье?

– Если я правильно помню, да. Шмитт как раз проверяет их алиби. Мэр, конечно, кандидат номер один, учитывая, что Боуман работал именно в мэрии. К тому же слухи о том, что мэр помог фирме своего старого университетского друга получить один очень выгодный контракт на реновацию, дошли даже до меня. Теперь врач: Боуман два года назад повредил ногу и наблюдался как раз в той самой клинике. Что касается директора гимназии, то в мэрии работает его кузина. Причем в том же отделе, что и Боуман, она могла что-то сболтнуть. А Вивьен… Вивьен так или иначе знают все. Ее бар – местный центр притяжения, все собираются у нее выпить и отдохнуть. И она известная сплетница. Если Боуман шантажировал кого-то из них, у нас будет отличный мотив.

– Значит, по-вашему, убийство и обнаружение черепа никак не связаны?

– Учитывая, что женщина умерла больше пятидесяти лет назад? Сложно придумать убедительный мотив. У вас есть идеи? – Деккер подал ей кофе.

– Нет, – призналась Алис, взяв чашку из его рук. – Все, что я могу придумать… требует слишком много допущений в духе скандинавских сериалов. Например, что убийца – если предположить, что женщина была убита, – еще жив… и достаточно силен, чтобы повесить взрослого мужчину.

– Любите детективные сериалы? – с улыбкой поинтересовался Деккер. – Я их запоем смотрел все детство. Вы тоже?

– Я… в детстве – нет, но первое, на что наткнулась, когда наконец дорвалась до телевизора, был «CSI: Лас-Вегас». – Алис тоже улыбнулась. – Выбор карьеры был предрешен.

Ей показалось, что на его лице мелькнула странная тень озадаченности, и она тут же спохватилась. Черт! Проговорилась, и так глупо! Но он больше ничего не сказал и перевел разговор на другую тему:

– Кстати, вы не голодны? Нам бы надо поехать к Боуману, поискать в доме получше, вдруг что-то найдем. Но перед этим можем заехать за картошкой.

– Давайте. Я успела перехватить сэндвич у Вивьвен, но практически на бегу. И разве можно отказаться от картошки?

– Действительно, – согласился Деккер. – Тогда жду вас в машине.

* * *

– Мелати, это наш эксперт-криминалист Алис Янссенс. Янссенс, это Мелати Сапутра.

Девушка с азиатским разрезом глаз и в низко надвинутом на лоб платке, полностью скрывающем волосы, – видимо, мусульманка – протянула ей руку через прилавок.

– Рада знакомству. – И обернулась к Деккеру. – Как обычно?

– Да, две картошки с майонезом. Или вы хотите другой соус? – Инспектор взглянул на Алис.

– У нас отличный айоли, – вставила Мелати.

– Давайте с айоли.

Алис смотрела, как ловко Мелати накладывает картошку в пластиковые лотки, и думала о ее сестре Пати, пропавшей несколько лет назад в лесу.

Лес. Лес опасен – Алис прекрасно это знала. Лес и сам по себе словно живое существо и при этом как будто высвобождает в людях что-то, неподвластное разуму. Страхи, необузданную силу, животную ярость. Хотя, наверное, и радость тоже. Настолько же безудержную, всепоглощающую, без вечной оглядки на запреты. Она вдруг подумала, что тут может быть хорошо летом. Если, конечно, есть компания. Жить в палатке, проснуться утром, вдыхая теплый запах нагретой солнцем хвои, неспешно сварить кофе на туристической газовой горелке…

Мысли тут же перескочили на Деккера. Как они вдвоем поехали в первый же день осматривать место, где нашли череп. Тогда Алис еще подумала, что в мрачном еловом лесу этот странный инспектор с очевидно непростым прошлым смотрится на удивление гармонично. О чем-то она могла догадаться, но чувствовала, что большая часть его тайн скрыта глубоко, словно под толщей темной воды, куда заглядывать так же страшно, как в воронку водоворота. Я работал в DSU… Интересно, а что высвобождает лес в нем?

«Ты действительно хочешь узнать?» – насмешливо спросил внутренний голос.

«Не знаю, – честно ответила она самой себе. – Пока не знаю».

Они торопливо добежали до машины, прикрывая картошку от дождя. Деккер тут же включил обогреватель. Алис распотрошила свой пакет, напомнив себе, что надо есть медленно. Не потому, что о ней плохо подумают, а просто потому, что вот так сидеть в машине и вместе что-то есть оказалось неожиданно приятно. Уютно. Безопасно. Еще бы чая с липой… как тогда.

«И ты совсем размякнешь, – строго сказала себе Алис. – Нельзя».

И вдруг как будто кто-то прошептал на ухо: «Пока нельзя».

У инспектора неожиданно зазвонил телефон – так резко, что Алис вздрогнула.

– Деккер. Слушаю. – Какое-то время он молчал, все больше мрачнея, потом буркнул: – Этого следовало ожидать. Мы с Янссенс едем обыскивать дом Боумана.

Он сунул телефон в карман и обернулся к Алис.

– Шмитт поговорила с Вивьен и директором гимназии. Разумеется, оба отрицают, что Боуман заговаривал с ними о своих досье, дескать, никто не знал, что он этим занимается. Алиби… Ну, директор утверждает, что был с женой, а у Вивьен якобы забарахлил один из холодильников, и она пыталась привести его в чувство. – Деккер выбил сигарету из пачки, закурил и затянулся, выпуская дым в приоткрытое окно. – Шмитт пытается добраться до мэра и доктора. Но проблема в том, что у нас на руках вообще ничего нет. Этих проклятых досье не хватит даже на то, чтобы вызвать кого-то для беседы в участок! Не говоря уж о том, чтобы осмотреть обувь. Нам нужно что-то еще, какая-то зацепка. Особенно если мы хотим прижать мэра.

– А что со счетами Боумана?

– Матье выяснил, никаких подозрительных переводов.

– Значит, если он получал от кого-то деньги, то наличными?

– Да. И держал он их, скорее всего, дома. Вопрос в том, нашел ли их преступник раньше нас… вместе с компроматом.

Алис кивнула.

– Шмитт продолжает копать прошлое этих четверых, хотя здесь любой вопрос о чьем-то прошлом провоцирует лавину новых слухов. Доели? – Деккер смял свой пустой лоток из-под картошки, взял лоток Алис и, тоже смяв, сунул в пакет, чтобы потом выбросить. – Ну ничего, что-нибудь да найдем.

Она снова кивнула и положила в рот последнюю дольку, которую еще держала в пальцах.

– У вас соус, – улыбнулся Деккер и поднес руку к своей щеке, показывая, – вот тут.

Алис опустила солнцезащитный козырек со встроенным зеркалом, чтобы посмотреть, где именно запачкалась, и не размазать соус еще сильнее. Взяв салфетку, стерла с щеки белый след. И вдруг через зеркало увидела сзади странно застывшую женскую фигуру под зонтом. Анжелика! Та почему-то остановилась и долгим, пристальным взглядом смотрела на их «рендж ровер».

* * *

Девчонка вернулась странно взволнованной. И Марк пока не понимал почему. Но волнение было радостным, несмотря на то, что она отчаянно старалась это скрыть. Как будто что-то случилось. Узнала что-то приятное? Кто-то ей позвонил? Неужели с Жаном поговорила? Нет, не похоже.

Больше не было ни колючек, ни холодности, словно лед разом треснул, осыпался, растаял, и распахнулась дверь в весенний сад. Марк не хотел это упускать. Не хотел отпускать Янссенс, которая, напротив, как будто все время порывалась сбежать. Отворачивалась, прятала глаза, прятала эту рвущуюся из нее радость. Хотела остаться со своими восторженными переживаниями одна.

Черт.

Как будто… как будто она в кого-то влюбилась. Эта идея показалась Марку довольно идиотской – в кого она могла влюбиться за час, пока отсутствовала? – но он улавливал именно влюбленность. Такое девичье восторженное обожание придуманного, нереального образа вроде киногероя или солиста рок-группы.

Когда они пили кофе, она даже открылась настолько, что упомянула про свое детство. Тут же, разумеется, смутившись, что сказала слишком много. И Марк даже не знал, что важнее: эти ее слова или сам факт того, что она вдруг расслабилась настолько, что потеряла свою вечную настороженность.

Он снова подумал, что то радостное удивление из-за DSU и ее детство как-то связаны. Черт, не хотелось даже думать, что за ад пережила Янссенс, но в то же время он уже понял, что должен об этом узнать. Именно там крылся ответ на главный вопрос, ключ к разгадке этой странной девчонки. А пока Марк не мог не предвкушать сегодняшний вечер, и даже неизбежные подтрунивания Эвы его ничуть не напрягали.

Дверь дома Боумана снова была запечатана. Надев выданные девчонкой перчатки, Марк прошелся по комнатам, пытаясь понять, где мог оказаться еще один тайник. За холодильником? В туалетном бачке? Они с Янссенс начали методично проверять все очевидные места. Пусто. Черт. Пока его девоч… пока девчонка перебирала книги, он простукивал стены. Ничего. Внимательно осмотрел пол. Все еще ничего!

Начало смеркаться.

– Странно… – вдруг недоуменно потянула Янссенс. – Всего час прошел? Уже почти стемнело!

Она указала на большой будильник на тумбочке.

– Нет, не может быть. – Марк подошел ближе. – Эти часы просто стоят.

– Стоят? Но… – У нее вдруг загорелись глаза. – Погодите-ка… что-то тут… – Она огляделась. – Смотрите, если не считать беспорядка после обыска, тут все очень чисто и аккуратно, как в отеле. Это даже немного отдает обсессивно-компульсивным расстройством. И вдруг такой непорядок с часами?

– Они могли, конечно, остановится уже после, но… вы ведь фотографировали во время первого обыска? У вас на камере есть фотографии?

– Да. – Янссенс достала камеру и начала щелкать кнопкой, листая снимки. – Вот тут, например. Сейчас… на часах то же время, да. И еще чуть позже фото, они тоже попали. – Она увеличила снимок и показала ему. – Стоят.

– А ведь мы осматривали дом сразу после его побега. Вы правы, Боуман бы не допустил, чтобы у часов закончился заряд! Значит…

Марк схватил будильник и пошел на кухню. Взял нож, поддел крышку… и в его руку выпала толстая пачка свернутых в трубочку банкнот.

– Отличная работа, Янссенс!

– Спасибо, – с улыбкой ответила она, убирая деньги в пакетик для улик. – Если нам повезет, найдутся отпечатки пальцев.

Да, на ее наблюдательность можно было положиться. Марк на секунду замер, позволив себе вновь окунуться в это чувство… команды. И вдруг представил, что они с Янссенс работают вместе, в DSU. Он быстро отогнал от себя эту мысль – манящую, но отдававшую горечью, гарью и кровью. Сколько его людей погибло в Париже? Сколько из выживших его за это ненавидело?

– Версия с шантажом, похоже, подтвердилась, – задумчиво произнес Марк. – Но надо продолжать искать: если преступник не нашел компромат, значит, он все еще где-то здесь…

– А что, если Боуман держал компромат на работе? Среди счетов за тысяча девятьсот какой-нибудь год?

– Надо там тоже все как следует обыскать. В принципе, Шмитт с Матье осматривали его рабочее место, но…

Марк почувствовал это за мгновение до того, как увидел. Какое-то движение, изменение, словно искажение пространства, которое всегда означало одно – крайнюю опасность. А дальше мир сузился до красной точки, танцевавшей у Янссенс на лбу, скользнувшей ниже на шею, потом к груди и снова вверх.

– Что слу…

Глава 9

Алис не только не успела договорить, она не успела даже ничего подумать, когда вдруг оказалась на полу. А над ней, на ней и словно вообще вокруг нее был он – инспектор Деккер. Странно, но она не испугалась. Может быть, просто не успела, может быть… может быть, не могла его бояться. Он как будто закрыл ее от всего мира, и от этого стало так хорошо. Успокаивающий запах ветивера и сигарет, тепло его тела, его горячее дыхание – так близко, что у нее горел жаркий след на щеке…

Постепенно приходя в себя, Алис осознавала, что именно он сделал: одной рукой придерживал ее голову, защищая от удара об пол, другой опирался так, чтобы не давить на нее своим весом. Она на секунду прикрыла глаза, позволив себе еще побыть в его тепле и запахе, будто обнимающем со всех сторон. А потом взглянула на его лицо.

Деккер был напряжен, словно готов к прыжку, голова повернута в сторону – он тревожно вслушивался, его ноздри раздувались.

Вскочил он так же неожиданно, как и повалил ее на пол, – с той же звериной выверенностью движений – мгновенно вытащил пистолет и коротко бросил:

– К стене! Ползком! Быстро!

Алис поразилась, что тут же послушалась, – как будто сопротивляться этому голосу было невозможно.

Сам он, пригибаясь, проскользнул к окну и закрыл жалюзи. Замер у стены. Алис тоже замерла, пытаясь понять, что происходит, отчего он так среагировал, на какую опасность. За окном вдруг раздался шум, треск кустов и сдавленный хохот.

Деккер выглянул в щелку, а потом выдохнул. Вибрирующая в воздухе напряженность тут же исчезла, и когда он, шагнув к Алис, присел рядом на корточки, в его движениях уже не осталось ничего, что напоминало бы дикого зверя. Деккер снова стал человеком.

– Прошу прощения. Это просто подростки. Скорее всего, баловались лазерной указкой… Я подумал, что снайпер.

В его глазах, казалось, постепенно таял какой-то опасный огонь, а Алис почувствовала, что… улыбается. Нелепо, не к месту, так, должно быть, глупо! Она быстро отвернулась, закусив губу.

– Ничего страшного. Зато… взбодрилась.

– Пойдемте, нам пора, – сказал он. – Я заеду за вами через час. Не стоит опаздывать, если мы не хотим весь вечер выслушивать от мадам Дюпон, до чего докатилась современная молодежь.

Деккер встал и подал руку. Алис протянула свою и в тот же миг оказалась на ногах. Он поднял ее, как пушинку, так легко и естественно, как будто вел в танце, и она… вдруг поняла, что позволила бы ему вести. Что хотела бы узнать, умеет ли он танцевать. Хотела бы станцевать с ним что-нибудь такое, старомодное, вроде вальса, чтобы музыка захватила до слез, чтобы все кружилось и плыло перед глазами. Как же глупо… глупо и грустно. Какие-то дурацкие мечтания, которые все нормальные девушки проживают в подростковом возрасте. А она… Впрочем, Алис и не была нормальной. Но отчего же так горько именно сейчас, когда она, кажется, стала уже достаточно взрослой, чтобы перестать горевать о несбывшемся?

Деккер тем временем быстро закрыл жалюзи и в другой комнате. Неужели все еще считал, будто здесь опасно? Или профессиональная деформация? Алис направилась к двери, остановилась. Он вышел первым, оглянулся, оценивая обстановку.

– Подождите тут, я перегоню машину к более безопасному месту. На всякий случай.

Алис кивнула. Он исчез в темноте, а она прислонилась лбом к стене и немного побилась головой о прохладную твердость. Только влюбиться сейчас не хватало. Бессмысленно, глупо и неудержимо. И в кого? В Деккера, которого считала мудаком? А теперь вдруг не считает, только потому что узнала, что он когда-то работал в DSU?

«Успокойся, – велела она себе строго. – Деккер тут ни при чем. Ты просто налепила на него образ своего героя, перенесла все те светлые чувства, которые всегда тебя поддерживали и остаются одной из твоих опор. Фантазия, глупый выворот травмированной в детстве психики. Ничего не было и не будет. Все это может закончиться только одним – позором и отвержением, когда не останется больше никакой защиты. Потому что такова жизнь, так устроены человеческие отношения. Никому не нужно поломанное, никому не нужны чужая боль и чужой страх. Люди хотят брать, а не отдавать, думать о себе, а не о чужих проблемах. Нельзя позволить этому глупому неуместному чувству разрушить с таким трудом выстроенную жизнь».

* * *

В гостинице Алис лихорадочно помыла голову, надеясь, что любимый запах липы успокоит, но успокоиться никак не получалось. Все мысли крутились только вокруг предстоящего вечера.

Она повторяла себе, что не должна поддаваться глупым чувствам, что это всего лишь иллюзия, но руки дрожали, а щеки горели, и мысли, которые она изо всех сил пыталась упорядочить, все время сворачивали в опасную сторону.

Это был фактически деловой ужин, но она все равно воспринимала его как что-то личное. Опасное и манящее. Да, они с инспектором уже провели вечер у Себастьяна, и она пугалась того, как это на нее повлияло, а сейчас оказаться уже не в чужой квартире, а именно в этом загадочном старом доме, похожем на заброшенный замок, посмотреть, как живет Деккер, увидеть все своими глазами, касаться его вещей…

Что надеть? Просто джинсы и свитер? Костюм? Или то самое платье? Он так смотрел тогда на ее колени… Это было и страшно, и как-то… Ей сложно было подобрать подходящее слово. Будоражило? Вызывало азарт? Как будто она была нормальной, как будто тоже могла участвовать в этой игре на равных. Да, Алис знала, что это неправда, но вдруг словно примерила на себя чужую роль. На мгновение представила себя другой… такой, которая бы смогла.

«Нет, черт возьми, так нельзя! Но если…»

Решимость просто сделать свою работу и уехать как можно скорее, подавить в себе эти ненужные чувства никуда не делась, но при этом… при этом так хотелось урвать еще немного этих взглядов, этого взаимного напряжения. Пока Деккер ничего не знает, пока, наверное, думает…

«… что ты просто идиотка, краснеющая от слова «секс».

Алис зло закусила губу и выкрутила кран так, что полилась ледяная вода.

Выскочив из душа чуть не с воплем, она быстро оделась – в то самое вязаное платье – высушила волосы, уложила, нанесла легкий макияж. Вдохнула, выдохнула и пошла вниз ждать Деккера.

Он был пунктуален. Вошел, небрежно кивнул Вивьен, которая протирала стаканы за стойкой.

– Вы меня правда подозреваете, инспектор? – поинтересовалась та, иронично приподняв бровь. – Из-за этого бреда в досье?

– Конечно. Я подозреваю всех, работа такая. – Он облокотился на барную стойку, вертя в пальцах пачку сигарет. – К тому же… ваша машина ведь попала в ДТП десять лет назад?

– Я говорила Кристин, что ее украли!

– Но вы не подали тогда заявления? – спросил Деккер с какими-то хищными нотками в голосе, словно зверь, почуявший кровь.

– Не подала! Это вообще мое личное дело – подавать заявление или нет. Я не хотела, чтобы кто-то стал раскапывать, куда я ездила… по своим делам. Да, к любовнику! И что? Это запрещено законом? Машину украли, как раз когда она стояла возле его дома. Тогда я не хотела, чтобы это всплыло, мне только проблем с бывшим мужем не хватало. А насчет той аварии – у меня железное алиби.

– Предоставленное тем самым любовником?

– И что? – фыркнула Вивьен. – Меня оправдали. Следствию этого хватило, а вам почему-то нет?

– Почему-то нет. Раз вы тут ни при чем, тогда, может, не возражаете, если мы осмотрим вашу обувь?

– И чтобы весь город тут же уверился, что это я напала на Себастьяна? – закатила глаза Вивьен. – Нет уж. Выдвигайте обвинение, тогда и обыскивайте. А пока… Вы будете что-нибудь заказывать?

– Нет, спасибо. Нам пора.

– Что ж, приятного вечера… инспектор. – Она посмотрела на Алис. – И вам, Янссенс.

И тон, и взгляд Вивьен были подчеркнуто сочувственными, а Деккер, так же подчеркнуто пропустив Алис вперед, захлопнул дверь, как будто оставил за собой последнее слово.

* * *

– Будете пастис[13]? С апельсиновым соком?

– Конечно, будет! – заявила мадам Дюпон, сдувая пыль с очередной пластинки, которую вытащила из шкафа. – Не задавайте глупых вопросов, инспектор, просто несите все сюда.

Алис сидела в кресле в уютной, немного старомодной гостиной – с жарко натопленным камином, со старинными гравюрами на стенах, со старым фортепьяно, чей черный бок матово поблескивал в отсветах пламени, с большим абажуром над столом – и чувствовала себя неожиданно спокойно. Как будто была не в гостях, не в таинственном особняке у мрачного инспектора Деккера, а у хороших друзей. Или вообще… дома. Чувство, которого она не знала, хотя после спасения из ада прошло столько лет, хотя у нее уже было собственное жилье и она даже пыталась обустроить его по своему вкусу. Но только здесь, сейчас она вдруг ощутила, как могут оберегать и защищать старые стены, помнящие стольких людей, их смех, слезы, радости и беды; как, словно кирпичи в крепости, выстраиваются в шкафах книги, собранные не одним поколением; как греют, отдают свое тепло гравюры и картины, плотные портьеры и мебель с бархатной обивкой; как живет, дышит и любит своих жильцов дом.

Тихо, ненавязчиво играла музыка: пощелкивал старый проигрыватель, хрипло пел Синатра. Все было как-то так естественно и просто: и то, как инспектор возится на кухне, и то, как Эва, подняв на голову очки и щурясь, по-хозяйски копается в пластинках, иногда что-то бормоча себе под нос.

Деккер наконец тоже появился в гостиной, поставил на низкий столик большую доску с красиво разложенными закусками: чипсами, фисташками, оливками, нарезанным сыром.

– Молодец, – одобрительно кивнула мадам Дюпон и ухватила оливку. – Можете же, когда хотите. Ах, какие вечеринки устраивала ваша бабушка! Получить приглашение считалось большой честью… Я, кстати, тоже буду пастис. Соку поменьше, пожалуйста. Да, моя дорогая Алис, на какое-то время наш городок даже стал модным местом. У Беатрис было столько знакомых: писатели, художники, музыканты, политики! Потом, конечно, все сошло на нет…

– Почему? – спросила Алис.

– Ее муж… ужасно ревновал. После нескольких сцен…

– У него был повод? – внезапно спросил Деккер, подойдя к ним со стаканом виски и незажженной сигаретой. – Дамы не возражают, если я закурю?

– Не возражают, – заверила Эва и некоторое время раздумывала, пока он, поставив стакан, закуривал и затягивался. – Повод… не знаю. В нее многие были влюблены. Удивительная была женщина: и умна, и невероятно красива, и образованна, и столько обаяния и шарма…

– В том числе Берт ван ден Берг?

– Этот-то? Сложно сказать… – Эва взяла свой бокал с пастис и сделала глоток. – Не знаю. Иногда казалось, что там явно что-то есть между ним и Беатрис, а иногда… Знаете, Берт стал для Ксавье чем-то вроде отцовской фигуры, как это сейчас называют, хоть и сам был ненамного старше. Собственно… говорили, что Ксавье и Беатрис переехали сюда из-за Берта. Он всегда был странным. Все эти увлечения мистикой, поиски смысла… Якобы хотел удалиться от суеты, считал, что наш лес – самое подходящее место. А уж Морелли потянулись вслед за ним, оставили Брюссель, общество, светскую жизнь. Очень тесные у них были отношения и странные. Слухи, конечно, ходили, но народ вообще любит сплетничать. Дескать, и семья у них не семья, а какое-то сожительство втроем, и дети, значит, поэтому не сразу появились. Это сейчас пошли все эти гендеры, ориентации, открытые браки, никого уже не удивишь, а тогда-то чуть иначе живешь, чем все, так сразу во всех грехах обвинят. Но так чтобы прямо вот что-то шокирующее вскрылось – нет, не было такого. Кстати, я же принесла его фотографию! – Она покопалась в своей сумке. – Вот. Тут они вместе с Ксавье, и как раз его нож. Видите?

Деккер взял фотографию и, шагнув к Алис, наклонился, чтобы дать ей взглянуть. Она, как раз отпив пастис, глубоко вдохнула, и ее словно повело разом и от алкоголя, и от окутывающего теплого запаха ветивера, сигарет и виски. Хотелось закрыть глаза и вдыхать, вдыхать этот аромат, больше ни о чем не думая. Она тряхнула головой, возвращаясь в реальность. Взглянула на фото. Лицо было незнакомым.

– На тех снимках его нет, – тихо заметила Алис.

Деккер кивнул.

– Эва? А где был ван ден Берг, когда исчезла моя бабушка?

– Инспектор, вы меня позвали на ужин или на допрос? Я хочу наконец оценить гратен! Весь день о нем думала.

Он вздохнул.

– Потерпите еще немного, мадам Дюпон.

Та кивнула.

– Так вот, вечеринки у Беатрис. Знаете, один раз она устроила маскарад…

* * *

– Я вам помогу! – Янссенс встала и тоже принялась собирать тарелки.

Марк хотел сказать, что не надо, в конце концов, она гостья, но… идея оказаться с ней на кухне вдвоем была настолько соблазнительной, что он не удержался.

С гратеном и прочими блюдами уже было покончено. Эву, похоже, немного развезло от сытной еды и алкоголя – она сидела, прикрыв глаза, тихо подпевая пластинке, играющей на старом дедовом проигрывателе, и это Марка тоже радовало: по крайней мере, никаких комментариев, способных смутить девчонку, не будет.

А ему очень не хотелось, чтобы Янссенс смущалась. Ему хотелось, чтобы она оставалась такой, как сейчас, – теплой, уютной, домашней. Она снова была в своем вязаном платье, снова сидела так, что Марк не мог не смотреть на ее коленки и не думать, как было бы хорошо утащить ее сейчас в спальню. На этот раз хотелось не быстро и жестко у стены, а медленно – устроиться в кресле у окна, посадить ее к себе на колени и не спеша, дразняще гладить ее ноги, от щиколотки к бедру, каждый раз забираясь пальцами чуть выше, сдвигая подол, шепча ей на ухо, что и как хочется с ней сделать. И чувствовать, как она дышит, уткнувшись ему в шею, как вся начинает дрожать, как наполняется жаркой истомой, как сама раздвигает колени – только для него…

Марку вообще хотелось продлить это чувство… сближения. Притяжения, которому невозможно было противиться. Да, остаться с ней сейчас наедине, но не для того, чтобы что-то сделать, а чтобы ощущение ее присутствия стало чистым, принадлежащим только ему, без примеси чужих нот. Ему хотелось почувствовать Янссенс у себя дома, прочувствовать этот момент, прочувствовать ее всю, до конца, удержать рядом. Что-то противопоставить тому напряжению, которое не покидало с того самого момента, как он увидел на ее лбу пляшущую красную точку. Да, скорее всего, это были дети. Еще Кристин говорила, что дом Боумана теперь притягивает к себе всех любопытствующих, а уж подростки бы точно этим заинтересовались. Марк убеждал себя, что это логично, что он всего лишь слишком остро реагирует, что Янссенс не может и не должно ничего угрожать. Но неприятная мысль о вновь постучавшемся прошлом все равно точила изнутри, и очень хотелось хоть как-то ее заглушить.

– Спасибо, – кивнул он. – Соберите приборы.

На кухне Марк быстро задернул шторы и сгрузил тарелки в посудомойку. Потом достал из холодильника шоколадный торт. Он ожидал восторженного взгляда Янссенс, но увидел, что она с интересом рассматривает старинные изразцы. Того самого ежика с виноградинами на колючках – она как раз протянула руку и коснулась потрескавшейся глянцевой поверхности.

– Похожа, – не удержавшись, тихо ухмыльнулся Марк.

Янссенс обернулась.

– На ежа? У меня виноград в волосах застрял? О ужас, какое нарушение приличий в этих славных стенах!

– Нет, – Марк продолжал улыбаться.

Он хотел добавить, что разглядывает этого ежика каждое утро, когда варит кофе, и вспоминает ее, но вместо этого просто все так же с улыбкой смотрел на нее сверху вниз. А девчонка смотрела на него, тоже не отводя взгляда. Без всяких колючек. Без настороженности и готовности тут же свернуться клубком. Смотрела так, как он хотел, так, как будто… как будто ждала следующего шага? Она вдруг опустила взгляд на его губы и тут же вообще поспешно отвела глаза.

– Что это у вас? – На лице у нее отразился неподдельный восторг. – Шоколадный торт? Вы смерти моей хотите. Я же лопну.

– Десерт проходит по отдельной статье. – Марк поставил торт на стол и достал из шкафа бутылку ликера и рюмки. – Как насчет дижестива? Мараскино, м? Вишневый ликер.

– Давайте, – вздохнула она. – От вишневого отказаться точно не могу!

Они выпили, помолчали. Марк любовался ее лицом, ее опущенными ресницами, этим так трогающим намеком на улыбку. Заводящим? Пожалуй. А еще очаровывающим. Все время хотелось коснуться пальцем приподнятого уголка губ, как будто так он сможет поймать ускользающую полуулыбку, разгадать ее секрет.

Он вдруг подумал, что если сейчас ее поцеловать, то можно почувствовать на ее губах сладкий вишневый вкус. Да, ей бы подошло – вкус вишни с миндалем, одновременно сладкий и глубокий, с затаенной горчинкой. Что-то в этом было такое… только ее. Как и ее взгляд. И горечь, и нежность, и невинность, и знание… Черт! Не хватало еще, чтобы его сейчас развезло от алкоголя. Чтобы он и в самом деле притянул ее к себе, особенно когда так остро чувствовал, что она… тоже этого желает.

– Вы думаете, это ван ден Берг? – спросила Янссенс, и Марк был рад, что она заговорила о работе, потому что в этом тянущемся ликерном молчании мысль о поцелуе становилась слишком навязчивой.

– Не знаю. Надеюсь, Эва выложит еще хоть что-то. Впрочем, вопрос о том, зачем хоронить тело вместе с орудием убийства, которое легко опознать, остается открытым. Да, люди часто совершают глупости, и все же… если бы он просто бросил нож рядом с телом и убежал – это одно. Но закопать… был так уверен, что тело не найдут?

– Я не уверена, что причиной смерти стало именно ножевое ранение.

– Я знаю. Именно поэтому нам надо найти остальные кости.

Она кивнула.

– Завтра обещают хорошую погоду, можно поехать на место. Пойдемте к мадам Дюпон?

– Да, пока она не прибежала сюда сама.

* * *

– Так где в то время был Ван ден Берг? – спросил Марк, ставя перед Эвой рюмку ликера. От кофе она отказалась.

– Кажется… тут? Не помню. Он как-то быстро уехал… Вроде бы до того, как уехала Беатрис. Или сразу после? Какие слухи ходили, сами можете догадаться. Его и вправду нет на фотографиях? Дайте посмотрю…

Эва начала перебирать старые снимки, заглянула в альбом и нахмурилась.

– И правда, нет… Думаете, это Ксавье их уничтожил? Знаете, я не уверена, что ему было до просмотра фотографий после того, как Беатрис сбежала. Он ушел в лес… Не то считал, что она там, не то просто… Он часто в лес ходил. И его прямо оттуда увезли в больницу.

– Он мог убрать фотографии до ее исчезновения, – заметила Янссенс.

– Ну… вы же сами говорили, что фотография аккуратно переклеена. Это совсем не в его стиле! Дед нашего инспектора был очень вспыльчивым, – вздохнула Эва. – Берт, кстати, его всегда в этом упрекал. Сам ван ден Берг был… буддистом или что-то в этом роде. Какая-то восточная религия.

– И мой дед тоже ее придерживался?

– Да. И не только он. Это был такой модный клуб для избранных. – Она залпом выпила ликер и подсунула Марку свою рюмку, ясно давая понять, что хочет еще. Он налил снова.

– Уверен, что вам есть что рассказать.

– С чего бы? – Эва небрежно пожала плечами. – Положа руку на сердце, мы не были особенно близки.

– Разве? Я думал, вы с ними дружили, – нахмурился Марк.

Старуха поджала губы.

– В круг особо избранных я не входила. Как видите, на фотографиях с той вечеринки на Богоявление меня тоже нет.

А Янссенс вдруг понимающе кивнула. Марк почувствовал, как ее это… задело.

– Впрочем, из этого все равно бы ничего не вышло. – Эва засмеялась и подмигнула ей. – Из католического пансиона я, слава богу, выпустилась убежденной атеисткой. И скептиком. Поговорите лучше на эту тему с Лораном, он тогда с ними общался. А вот знаете… я вдруг вспомнила. Я сидела здесь, вот в этом кресле, только оно было чуть повернуто, и фикус такой стоял огромный, меня не заметили. И вот Беатрис жаловалась кому-то на некоего друга своего мужа, который постоянно лил ему в уши яд и пытался их рассорить. Возможно, она имела в виду Берта с его религией, не знаю.

– Вы знаете, кому она жаловалась?

– Нет. Мне стало очень неловко, что это услышала, и я не стала высовываться и смотреть. Не хотела, чтобы Беатрис меня заметила и смутилась.

– У вас есть еще фотографии тех лет? – прервала молчание Янссенс. – Вы можете принести их в участок?

– Могу. Если вы наконец займетесь моим сараем!

– Первым делом утром в понедельник! – заверил Марк. – Обещаем!

– Так и быть, – смилостивилась Эва. – А теперь танцы!

– Танцы? – Он закатил глаза. – Мадам Дюпон, какие танцы, вы же понимаете…

– Да, танцы! – уверенно перебила она. – Раньше у Беатрис всегда танцевали. ни один вечер без этого не обходился. Давайте. В память о бабушке. И, может быть, я вспомню потом еще что-нибудь.

Марк глянул на явно стушевавшуюся Янссенс. В глазах у нее была паника. Еще бы – танцевать с инспектором! Для нее это, без всякого сомнения, уже слишком. Марк выругался про себя. Господи, от старой перечницы следовало ожидать чего-то такого! Было же ясно, что вечер не пройдет гладко.

– Или… я могу вообще все забыть, – продолжала вредная старуха. – Мне нужно разбудить воспоминания!

Марк вздохнул, понимая, что надо спасать положение.

– Хорошо. Разрешите вас пригласить, мадам Дюпон.

Та оперлась на его протянутую руку, встала, а потом вдруг живо ринулась к проигрывателю.

– Подождите! Надо выбрать… так… это не годится… это тоже… О! Вот он! Брель, конечно же! Как я, помнится, раньше…

Но ее слова уже заглушила бодрая музыка, и Эва, схватив Марка за руку, тут же закружилась, вскидывая ноги, принялась смешно выплясывать что-то похожее на чарльстон. Или как назывался этот танец? Линди-хоп? Что-то из тех времен, Марк не особенно в этом разбирался, но, слава богу, Эва все делала сама: достаточно было как-то двигать ногами в такт и давать ей прокручиваться под рукой.

C`était au temps où Bruxelles rêvait…[14]

Это оказалось неожиданно весело: Янссенс улыбалась до ушей, глядя на них. Марк и сам веселился, потому что Эва – и откуда в ней взялось столько прыти? – крутилась и вертелась, словно ей было двадцать лет, и при этом зажигательно голосила вслед за Брелем. Да и он не заметил, как уже подпевал игривой песне:

Il y avait mon grand-père.

Il y avait ma grand-mère.

Il avait su y faire.

Elle l’avait laissé faire.

Ils l’avaient donc fait tous les deux,

Et on voudrait que je sois sérieux![15]

Наконец Эва, подпрыгнув и схватившись за него, чтобы не упасть, выкинула последнее отчаянное коленце, и они уже втроем, дурачась, проорали заключительную строчку:

– C`était au temps où Bruxelles bruxellait![16]

– Браво! – захлопала Янссенс.

Эва поклонилась, обмахиваясь салфеткой. Марк хотел галантно проводить ее к креслу, но она шустро метнулась к проигрывателю, подняла иглу, остановив следующую песню, и взяла конверт из-под пластинки.

– Что у нас там… – Эва изучала список песен. – Да, вот оно. Что я хотела… Вы умеете танцевать вальс?

– Что? – воскликнули Марк с Янссенс одновременно. – Нет!

– Сейчас научу. Вставайте.

Он взглянул на девчонку, щеки у нее горели. Черт! Не хватало только, чтобы ее тут что-то стриггерило.

– Мадам Дюпон, – начал Марк серьезно, – мы так не договаривались! Я выполнил ваше желание, но…

– Никаких «но», – отрезала старуха. – Обижусь! Во-первых, вы тут у нас один кавалер и, значит, должны уважить обеих дам. А во-вторых, без вальса вечер не вечер! Но я уже с вами танцевать не смогу, устала.

«Да, конечно, – фыркнул про себя Марк. – Устала она, ага».

– Поэтому наша дорогая Алис…

– Только если она согласна! – снова вставил он.

– Что вы решаете за девочку? Пусть сама скажет!

– Хорошо, но о моем позоре не должна узнать ни одна живая душа, – сказала вдруг Янссенс, и Марк удивленно на нее взглянул.

Она улыбалась как ни в чем не бывало, хотя он чувствовал ее смущение и волнение. Даже больше – панику, которую она изо всех сил пыталась подавить.

Неожиданно. Впрочем, в том, что у девчонки найдется достаточно мужества, чтобы держаться даже в очень непростых ситуациях, он не сомневался.

– Клянусь, – торжественно произнесла Эва. – Инспектор тоже. На своем… пистолете. Значит, так. Сначала каждый по отдельности, чтобы я посмотрела. На счет раз-два-три шаг вперед, поворот, потом приставляете ногу. Теперь шаг назад, под ноги не смотреть.

Марк выполнил команду, краем глаза наблюдая за девчонкой, – она тоже хорошо справилась.

– Отлично! – похвалила Эва. – Теперь вставайте лицом друг к другу.

Марк обернулся к ней… к Алис. Что-то внутри дрогнуло, когда он понял, что назвал ее про себя по имени. Алис. Она взглянула на него снизу вверх – чуть растерянно, испуганно и вместе с тем как будто с ожиданием и надеждой, и он вдруг понял. Понял, что с ней происходит. Понял и ужаснулся, ощутив сбивающую с ног лавину ее эмоций.

– Ближе. Еще ближе! Это вальс, черт возьми, он считался неприличным танцем. Руку ей на талию. Да. Другую вот так держите, локоть не опускать. Берите ее руку в свою ладонь. Алис, а вы кладете свободную руку ему на плечо.

Марк слышал Эву как в тумане, думая теперь только об Алис. Черт! Она вся словно звенела в его руках, от его прикосновений, и теперь он понимал, в чем дело. Чувствовал. Знал.

Никто никогда не танцевал с ней вальс. Никто никогда так к ней не прикасался. У нее ничего этого не было – того, что происходило в юности у всех. Ни свиданий, ни ошеломляющих первых поцелуев, ни торопливой жаркой возни на заднем сиденье машины, ни головокружения от неловкого признания в любви, ни звезд над ночным пляжем и бутылки пива, распитой на двоих.

– Вы шагаете вперед, инспектор, и ведете. Ваша задача – следить, чтобы дама ни во что не врезалась. А вы, Алис, позволяйте вести. Слушайте его. Я знаю, женщинам теперь это стало сложно, но уж постарайтесь. Поверьте, наш инспектор убережет вас от шкафа. Итак… Раз-два-три, раз-два-три, не смотрите под ноги, не отклячивайте зад, даже если он такой… хорошенький, как у вас. Обоих. Раз-два-три, раз-два-три, лучше, чем я думала! Молодцы, теперь под музыку.

Марк на автомате повторял движения, едва слыша голос Эвы.

Его фантазии никогда не учитывали таких чувств Алис. Возбуждение, удовольствие, открытость, желание… Доверие, да. Но никогда – это. А сейчас он ужасался тому, что невольно оказался должен, должен – дать ей то, чего у нее не было. То, чего она ждала, в первый раз в своей жизни соглашаясь на танец. Ждала тоже невольно – она ведь даже не думала, чем это обернется.

Ужас заключался в том, что он не мог ей этого дать. Он, Марк Деккер, меньше всего годился для такой роли.

Au premier temps de la valse

Toute seule tu souris déjà

Au premier temps de la valse

Je suis seul mais je t’aperçois[17]

Марк вел ее под музыку, чувствуя ее тепло, ее руку в своей руке, легкий аромат вишни, который словно окутывал их обоих, и поражался тому, что Алис и правда… ему позволяла. Слушала его, доверяла, отзывалась на каждое движение, и краем сознания он вдруг зацепил быстро мелькнувшую мысль: она невероятная партнерша, и они вдвоем и правда отличная команда.

Во всем.

Темп все убыстрялся, и наконец они сдались, даже не пытаясь под такое вальсировать. Просто покачивались, смеясь. Она – искренне, он – скрывая страх.

– Давайте дальше! – крикнула Эва, когда темп снова снизился. – И смотрите друг на друга, а не по сторонам! Инспектор, что у вас с лицом? Улыбайтесь! У вас в руках прекрасная дама! И она смотрит на вас как на своего героя!

Au deuxième temps de la valse

On est deux, tu es dans mes bras[18]

А ведь было очевидно, что то, чего хотел Марк, что собирался от нее получить, невозможно без того, чего он сейчас так боялся. Без того, чтобы зайти так далеко. Он думал увести ее у Жана, просто показав ей, как может быть иначе – с мужчиной, а не со стариком. Думал, ухмыляясь про себя, всего лишь разнообразить ее явно скудный опыт. Думал даже побыть в роли эпизодического спасителя, способного помочь девушке разобраться в своих желаниях и выпустить скрытую чувственность. А теперь… теперь понимал, что из этого ничего не выйдет. Алис ждала совсем другого. Она согласилась бы только вот так – серьезно, искренне и открыто. И продолжать эксплуатировать ее чувства, давая взамен лишь видимость и игру, было настолько низко, что от одной этой мысли тошнило. Что бы про него ни говорили, но стать таким мудаком он не мог. А другая мысль – мысль ответить Алис так, как она хотела, – пугала до ледяной дрожи. Да и каким героем он мог быть – он, который даже сам себе не мог верить? Тем более для Алис, когда ей так нужен был кто-то, кому можно безоглядно довериться.

Au troisième temps de la valse

Nous valsons enfin tous les trois

Au troisième temps de la valse

Il y a toi y a l’amour et y a moi…[19]

Это было ужасно. Марк не знал, что с этим делать. С этим подарком. С этой протянутой ему красной нитью. Протянутой ему рукой – через страх, одиночество и тьму. Потому что он видел, знал, чувствовал, понимал уже, что это значит и для него самого. Ощущал это невыносимое, болезненное, постыдное, глубоко спрятанное, но оттого тем более отчаянное желание – чтобы кто-то пошел за ним во тьму. Чтобы кто-то не испугался того, что увидит там, внутри лабиринта. Марк сам нуждался в героине не меньше, чем Алис – в герое.

Надо было прекратить это. Прекратить это немедленно, сейчас. Закончить едва начавшуюся историю, закрыть приотворившуюся дверь и не заглядывать в бездну. Но вместо этого в нем вспыхивало какое-то исступленное, безумное желание сделать все наоборот, попробовать… что? Побыть нормальным? Хотя бы попытаться, попытаться быть таким, как обычные счастливые люди: держать ее за руку, пригласить в кафе, стоять, как идиот, с цветами, дожидаясь, когда она наконец появится.

Музыка стихла.

– Браво! Браво! – зааплодировала Эва.

Марк галантно отвел Янссенс к ее креслу. Сел сам и закурил, силясь унять дрожь в руках.

– Какие вы у меня молодцы, – умиленно вздохнула мадам Дюпон. – Ладно, теперь выложу, что еще помню. Не хотела портить нам вечер. Говорили… сама я не видела, но люди болтали. Так вот, говорили, что у Беатрис как-то соскользнул с шеи платок, а там синяки.

Он судорожно вдохнул и не мог выдохнуть, он больше не видел ничего, перед глазами было лишь красное: красные туфли, красные провода, кровь на полу. Красное пламя.

Огонь.

На его руку легла чья-то теплая, знакомая уже ладонь.

– Спасибо за танец, инспектор Деккер.

Глава 10

Мадам Дюпон продолжала что-то ему рассказывать, а Алис выскользнула из гостиной.

Надо было освежиться, хоть как-то привести в порядок мысли и чувства. Или нет? Продлить это ощущение. Она вся словно кружилась, пританцовывала внутри и напевала, вдруг ощущая необъяснимую легкость, беззаботность. Даже… безбашенность. Ее больше не волновали правила, приличия, границы и рамки. Господи, да она только что танцевала с самим инспектором Деккером! С этим минотавром из Арденнского леса! Какие теперь могут быть приличия? Интересно, как бы Тибо и Рене вытаращили глаза, если бы узнали…

Алис хихикнула и приложила ладони к горящим щекам. Ах, да, у нее ведь была еще одна цель! Ей вдруг показалось, что сейчас самое время провести небольшое расследование и выяснить, каким парфюмом пользуется инспектор. Просто чтобы знать. Вот и все.

Деккер предупредил, что ванная только на втором этаже, поскольку гостевая не работала. Алис поднялась по лестнице, толкнула дверь, снова хихикнув про себя: о, она не только танцевала с минотавром, она пробралась в самое его логово! Ладно, в спальню она заглядывать не будет, так и быть, но вот найти его парфюм – дело чести!

Алис закрыла дверь, огляделась. Старинная ванна на гнутых ножках, латунные краны – тоже старые, но поблескивающие со сдержанным достоинством. Белый кафель, большое зеркало в резной деревянной раме – две уже потертые, но все равно очаровательные белые птички на ветке… Да, эта ванная явно была создана для влюбленной пары, для молодоженов из шестидесятых во время медового месяца, поэтому такие подчеркнуто мужские и современные вещи инспектора: пена для бритья, станок с лезвиями, черная зубная щетка – выглядели здесь чужеродно.

Со смешком подумав, что не взяла перчатки, – а вдруг инспектор позовет свою криминалистку снимать отпечатки в его собственной ванной? – Алис решительно открыла дверцу шкафчика над раковиной.

И вздрогнула. На полке лежали блистеры с таблетками, вскрытые упаковки со знакомым названием. Не удержавшись, она заглянула дальше – психотропные препараты, те самые, которые выписывают при ПТСР. Она принимала их тоже, тогда, после… Схема… Расписанный рукой врача список лекарств на отдельном листочке. Чернила местами расплылись, видимо, им пользовались уже давно.

Захлопнув дверцу, Алис выскочила из ванной, прислонилась к стене, глубоко дыша.

Этого следовало ожидать, после того как Деккер упомянул о той операции, закончившейся провалом. После того, как она узнала, что когда-то он служил в DSU. А теперь сослан в глушь на должность старшего инспектора…

Следовало ожидать. Следовало. Тоже тайны – как и у нее. Боли, которую невозможно унять, этой невидимой, незаживающей разорванности на части. Алис вдруг поняла, что его внутренний скрытый надлом влечет ее так же сильно, как и его мощь, его почти звериный магнетизм. Возможно, даже сильнее. И она знала, уже чувствовала, что для нее это может стать прямой дорогой в бездну, в созависимость. В такое сладкое, губительное, затягивающее желание скормить себя его демонам.

И все же внутри нарастало странное ликование. Ощущение… равенства. Вот в чем дело! То, чего Алис так хотела и что казалось ей недостижимым: ведь они с Деккером были из разных миров, они не совпадали ни в чем и никак, а здесь… они были похожи. Они могли понять друг друга. Здесь они оказались бы на одном поле, здесь она была такой же, как и он. И если бы Деккер ей доверился… Так, как тогда, когда попросил помочь с конвертом. Алис вдруг поняла, что именно это ее больше всего и возбуждает. Мысль о том, что они могут стать такими… друзьями. Черт, в этот момент, когда она еще вся словно кружилась от вальса и алкоголя, чувствуя вишневый привкус на губах, ей хотелось большего. Ей хотелось… попробовать. Попробовать что? Балансировать на краю, танцевать в этом лимбе, в неопределенности и недосказанности, опьянев от возможности, от одной мысли, что они так похожи, что они могли бы стать друг для друга кем-то. Или даже… шагнуть в неизвестность. Попробовать. Не доводя до… Поцелуй? Просто поцелуй?

Алис вздрогнула из-за странного сладкого чувства, неожиданно плеснувшегося внутри при одной этой мысли. От предвкушения, которого она раньше никогда не испытывала. От желания сделать не то, что делают все, а то, чего так хотелось ей самой. И от нее зависело, произойдет это или нет. Ощущать это тоже было приятно.

«Не произойдет», – тряхнув головой, не очень уверенно сказала она самой себе и пошла вниз.

– Мадам Дюпон сказала, что ей срочно надо к Ребельону, и просила перед вами за нее извиниться, – сообщил Деккер, обернувшись на звук ее шагов. Он стоял у открытого окна в гостиной и курил.

– Хорошо, что мэрия закрыта, – улыбнулась Алис.

Он затянулся, нервно усмехнувшись, но не ответил в том же тоне, и она вдруг смутилась.

– Что ж… мне тоже пора. – Это кружение внутри нужно было срочно остановить, пока не случилось что-то… совсем неловкое. – Спасибо за прекрасный вечер.

Деккер смял сигарету в пепельнице.

– Я вас провожу, если вы не возражаете. Но придется идти пешком, я слишком много выпил, чтобы садиться за руль.

Алис кивнула, чувствуя, что он… держится как-то по-другому, не так, как раньше. Закрыто? Дистанцированно. Хотя, наверное, это и к лучшему. Алкоголь и вальс не лучшие советчики. Она вышла в просторную прихожую, которую, наверное, стоило называть холлом, и быстро взяла куртку, испугавшись, что Деккер начнет галантно помогать ей одеваться. После ликера и танцев это точно было бы слишком. Хоть и вполне в стиле этого дома.

Они вышли в ночь и сырость, Алис поежилась – после жарко натопленной гостиной было прохладно, изо рта вырывался пар. Городок давно спал: все ставни были закрыты, на улицах не осталось ни одной живой души, редкие фонари отражались в лужах на влажной бурой брусчатке. Впрочем, ей все равно казалось, будто на них смотрят. Смотрят настороженно и неодобрительно. Словно на каких-то заговорщиков, собирающихся нарушить закон, согласно которому такой, как она, нечего делать рядом с таким, как он. Но они все равно шли рядом, пусть и думая каждый о своем.

– Кэтрин или Сара? – неожиданно прервал молчание Деккер.

– Что?

– Кто вам больше нравился в «CSI: Лас-Вегас»?

Алис улыбнулась, хотя ей до сих было неловко из-за того, в каком контексте она в тот раз упомянула сериал.

– Вы напрашиваетесь на длинный монолог, инспектор.

– Я не боюсь, – ответил он, и Алис почувствовала исходящее от него напряжение.

Как будто он и вправду… боялся? Нет, не ее монолога, а чего-то другого. Но чего? Наверняка просто почудилось. Наверняка это всего лишь неловкость после такого странного вечера. Наверняка…

Сейчас, когда ее освежил холодный воздух и голова прояснилась, Алис уже могла рассуждать трезво. Деккер просто привык заканчивать такие вечера по-другому. Не унылым провожанием до гостиницы в молчании, которое надо заполнить какими-то разговорами.

А может… может, все еще переживал из-за сталкера. Алис ощущала его напряженность, словно в нем шла какая-то невидимая работа, словно он постоянно сканировал пространство.

– Сначала мне больше нравилась Кэтрин…

* * *

Ответ от Филиппа пришел под утро, когда Марка снова выдернуло из беспокойного, изнуряющего сна. Ничего похожего на обычные кошмары, и все же во сне было что-то гнетущее, какое-то присутствие чужой воли, словно что-то темное и тяжелое сидело на его груди и заглядывало ему в лицо.

Пять утра. Пытаться снова уснуть было бессмысленно, и Марк принял душ и пошел на кухню варить кофе, дав себе слово отоспаться следующей ночью. Выпить даже снотворное, если потребуется.

Он любил под настроение варить кофе в турке, когда нужно было успокоиться или собраться с мыслями: неспешно смолоть зерна, смотреть на поднимающуюся шапку пены, несколько раз снимать кофе с огня. Своего рода священнодействие – так, как он запомнил в той поездке с родителями в Марокко. Одно из редких воспоминаний, когда он ощущал себя просто любимым ребенком, когда его семья казалась обычной, счастливой, такой же, как у всех.

Сейчас точно стоило сварить себе кофе вручную.

На столе еще стояли пустые ликерные рюмки, которые он вчера не убрал. Стараясь не смотреть ни на них, ни на ежика на изразце, Марк смолол зерна в кофемолке, поставил турку на огонь и, закурив, вытащил телефон.

Новое сообщение. Отлично. На последнего из его «львов» по-прежнему можно было положиться. Запрос, который Марк, не в силах удержаться, сделал вечером, и вот уже ответ.

Вот оно. То, что ему надо, просто необходимо было теперь знать.

Он читал, весь стекленея внутри оттого, что угадал вчера. Угадал почти все. Просто никак не мог предположить, что это была та самая резонансная история… та самая образцовая операция DSU, которую он разбирал на учебе. Тот самый «вопиющий случай злоупотребления», которым – теперь он сложил два и два – так возмущалась его мать. Марк лишь отрывочно помнил шумиху в прессе: репортажи по телевизору, взволнованные голоса корреспондентов, ожидание развязки. К счастью, не такой кровавой, какой она могла бы стать. Практически идеальной с точки зрения выбранной тактики спецназа – все остались живы.

Но то, что весь этот ад произошел с ней, с Алис Янссенс…

Твою же мать! Проклятая интуиция не подвела. Марк читал, закурив еще одну сигарету сразу за первой, едва не упустив кофе и так и оставив его остывать на выключенной конфорке.

Читал, видя теперь в сухом изложении фактов совсем другое: фигуру девочки, попавшей в логово чудовища. Теперь сквозь строки документов словно проступали кадры жуткого в своей реалистичности фильма, не выдуманного, документального – тихая, незаметная обыденность человеческих извращений, которую, в отличие от потоков крови и расчлененных тел, так просто не замечать.

Приемная семья, дети, попавшие в нее через патронажную службу. Особая система образования, гениальный педагог – отец семейства, его верная соратница-жена. Светлый, чистый дом, аккуратно подстриженный газон, благостно улыбающиеся мужчина и женщина в окружении своих воспитанников – все хорошенькие, умытые, строго причесанные, в одинаковых белых платьицах.

Секта долбанутых фанатиков, повернутых на физической и духовной чистоте, о которой со стороны никто не догадывался. Запреты, запреты на все, полуголодное существование, отсутствие личных вещей, своего пространства. Кино, книги, музыка, игры только по разрешению родителя, только для учебы, никаких развлечений. Разговоры о боге и наказании. О неизбежной расплате за все: за радость, за любое желание, за любую эмоцию, отличную от разрешенной. Нельзя плакать. Нельзя злиться. Нельзя ничего хотеть. И самое главное – нужно верить, что только это ведет к спасению. Не просто верить, а еще и радоваться тому, что ты оказался в этом аду, который называют раем.

Выругавшись, Марк вскочил, прошелся по кухне, потер лицо руками. Он не хотел читать дальше. Боялся, что увидит что-то о растлении, о педофилии, боялся думать про Янссенс. Черт. Только бы не… только бы…

Все это вскрылось, благодаря Алис. «Умница», – с улыбкой подумал Марк. Умница, она додумалась, как вырваться из ада. Не побоялась. Рискнула. Он словно чувствовал это сам, словно находился там – на месте двенадцатилетней девочки, которая, замирая от страха, прячась, чтобы ее не заметили, пишет записку.

Дети не могут ничего рассказать – обычная история. Детям никто не поверит. Особенно если их палач и монстр – уважаемый человек с репутацией святого. Детям говорят, что это исключительно их вина, что это просто их испорченность, неблагодарность и лень, что взрослые желают им только добра. Откуда в ней нашлись силы пойти против своей «семьи»? Откуда в ней было столько желания жить, столько стойкости и света, что она все-таки смогла понять, где правда, а где ложь? Девочка, выросшая среди глухих стен, но сумевшая найти выход из этого лабиринта.

Он читал дальше и видел, видел как в кино: приходящую принимать экзамены молоденькую учительницу, которой Алис сумела подсунуть в карман записку. Единственная связь с внешним миром, потому что все дети обучались дома по особой системе.

Видел, как начал трескаться и осыпаться тщательно выстроенный, сияющий фасад, скрывающий чудовищ: скандал с соцработниками, пришедшими с проверкой; попытка срочного отъезда, когда полиция успела буквально в последний момент; и наконец – вырвавшийся наружу ад. Скинувший маску монстр, захватив детей в заложники, на несколько дней забаррикадировался в доме и отстреливался из ружья. Переговорщики. DSU.

Марк закурил третью сигарету, снова вскочил, встал возле окна. Как Алис пряталась в шкафу – храбрая девочка, умница – пряталась и дрожала, слушая выстрелы, едва живая от ужаса и слабости, пока ее на руках не вынес тот, в ком она с тех пор видела героя. Неизвестный с лицом, закрытым спецназовской маской. Неизвестный, чей образ потом может наложиться на кого угодно.

Например, на него. На того, кто так не подходил на роль героя. Просто потому что… самое сложное не вынести кого-то из-под обстрела, самое сложное – это держать кого-то за руку каждый день.

Марк стиснул зубы и открыл приложенные файлы. Надо дойти до конца. Если он решил узнать все, то должен узнать все. Алис Янссенс. Заключения экспертов. Хроническая психологическая травма, ПТСР, расстройство пищевого поведения на фоне недоедания, расстройство сна, тревожность. Вот оно! Признаков сексуального насилия не обнаружено.

Марк облегченно рухнул на стул, ощущая, как голову стиснуло, словно обручем. Он как будто отрешенно смотрел на себя со стороны, а потом накатила противная тошнота и слабость, как всегда после слишком сильной эмоциональной вовлеченности. И ведь все, что он узнал, – это только верхушка айсберга. Какие чудовища скрывались в лабиринте Алис Янссенс? С каким невидимым, скрытым от всех минотавром она существовала бок о бок, что происходило там, у нее внутри? Как она жила все эти годы после?..

Залпом выпив остывший кофе, он посмотрел на часы. Скоро придется ехать встречать Анри. Старого друга Анри, о да. Марк уже представлял его самодовольную физиономию, вечные попытки привстать сверху, изображая из себя опекающего старшего брата, «лучшего сына» Жанны Морелль. Представлял, да, и думал, как с удовольствием сцедит разъедавший его изнутри яд, как выпустит внутреннего мудака, с которым так свыкся за последнее время. Мудака, который стал его частью, который мог сделать Янссенс больно… и наверняка сделает. Которого невозможно было куда-нибудь запереть, а ключ выбросить.

Хотя, вероятно, как раз и не стоило сейчас его запирать. Потому что правильнее всего было бы, конечно, ее отпугнуть. Показать, на кого она так неосторожно перенесла чувства к своему спасителю. В кого неожиданно влюбилась. О, Марк это мог. Он знал, куда и как бить. Для ее же блага. Благородно.

Взгляд снова упал на старые изразцы. Нет, сознательно причинить боль этому храброму ежику было выше его сил. Ни отпугивать девчонку, ни специально выпускать на нее всю свою тьму он не сможет.

Янссенс справится и так. Ее влечение подогревалось усилиями с его стороны, он сознательно пытался ее приручить. Раскрыть и расслабить. Если не предпринимать никаких шагов, она остынет. Переболеет, успокоится. Без взаимности влюбленность проходит быстро. А его влечение, его желание получить девчонку – это ведь не взаимность, не так ли? Это просто желание отомстить, старое соперничество, желание трахнуть красивую умную девушку, ведь ему так скучно в этой дыре. Желание показать, что он однозначно лучше святого дяди. Это просто… Черт, почему было так сложно отделаться от этого образа Янссенс с красной нитью в руке, от этого желания, чтобы она поняла его, чтобы она сказала, что и он тоже выберется, выйдет из своего лабиринта?

Oh Ariadne, I just need to work this maze inside my heart…[20]

Марк поставил себе еще кофе. Надо быть в форме.

Когда он уже выходил из дома, пришло сообщение.

Янссенс:

Он вздохнул, даже через этот невинный текст уже чувствуя, как девчонка тянется навстречу. Осторожно, робко, но… проклятая старуха со своими танцами! Будто и в самом деле ведьма, напоившая их обоих приворотным зельем.

Янссенс:

Марк помедлил, дошел до машины, сел, а потом все же написал:

Телефон снова провибрировал, и на экране высветился улыбающийся смайлик.

Марк бросил телефон на пассажирское сиденье и завел машину.

Ну что ж… Главное теперь не думать о том, как он поедет с Янссенс в лес.

* * *

Алис припарковала машину неподалеку от почты и вдруг почувствовала, что опять улыбается. Несмотря на скомканное завершение вечера, ощущение, что не так уж сильно они с Деккером и отличались друг от друга, так и не прошло. Оно напоминало маленький теплый огонек, который все никак не гас. Или она не так уж и пыталась его погасить? А хотела… верить, что он есть, видеть его, как маячок в темноте. Она старалась не питать иллюзий, что эта их схожесть может что-то изменить, но все равно постоянно ловила себя на мысли: «Он бы понял».

Анжелика поздоровалась, как обычно, приветливо, но от нее исходило какое-то странное напряжение. Она вздыхала, закусывала губу, долго собирала нужные пакеты, и когда Алис, получив все, что нужно, уже собралась уходить, вдруг словно решилась:

– Я… простите, мне очень неловко, но… мы можем поговорить? Это не отнимет у вас много времени.

Получив в ответ утвердительный кивок, Анжелика достала табличку с надписью от руки «Технический перерыв», повесила на дверь, закрыла замок, а потом повела Алис в служебное помещение.

– Я понимаю, что это выглядит странно… – начала она и остановилась: – Хотите кофе?

– Да, спасибо, не откажусь.

– Это, конечно, вообще не мое дело, и я заранее прошу у вас прощения, – продолжила Анжелика, доставая чашки. – Но я просто обязана об этом сказать, иначе если… что-то случится, то никогда себе не прощу. Обязана… предупредить… – Она снова запнулась и тяжело вздохнула, засыпав в рожок старой кофемашины помолотые зерна из большой банки.

– Предупредить? – Алис присела на маленький диван у окна.

– Да. Дело в том, что… я видела уже несколько раз, как вы тесно общаетесь с инспектором Деккером… он возит вас на своей машине… Да, я понимаю, что дело в вашей работе, что у вас служебные обязанности, но… – Анжелика снова вздохнула и вдруг выпалила: – Понимаете, женщины, с которыми он входит в контакт, потом пропадают! Вы наверняка слышали про Одри Ламбер. Все говорят, что она просто уехала, но…

– Да, я слышала, – перебила Алис вежливо, но твердо. – Я понимаю, что вы волнуетесь за подругу, и все же… за меня в данном случае переживать не стоит.

– Но была еще Пати! Пати Сапутра, сестра Мелати. Она тоже пропала. Вскоре после того, как он отвозил ее куда-то на своей машине. Я их видела. Ее видела! В последний раз я ее видела как раз с ним в машине! Он тоже был с ней… неожиданно любезен.

– Это ни о чем не говорит.

– Ну, разумеется, – фыркнула Анжелика. – Я понимаю, что это выглядит как паранойя… но я обязана была это сказать. Просто будьте осторожны, хорошо?

Она протянула чашку кофе.

– А больше ни с кем… У Деккера были еще с кем-то отношения? – неожиданно для себя спросила Алис, делая глоток.

– Не знаю. Слухи ходили разные, особенно вначале. Что он и с Кристин, с секретаршей мэра. Хотя, по-моему, людям просто нравится выдумывать, а уж распускать чудовищные сплетни о не так давно приехавшем чужаке – вообще самое интересное. Еще и таком колоритном, как Деккер. Он же похож на монстра из сказки! Да и учитывая историю его семьи. Вы, наверное, слышали? Про сбежавшую от детей Беатрис и сумасшедшего Ксавье?

– Да. – Алис закусила губу.

– Но достоверно я знаю только про Одри, она сама мне рассказывала. Что у него было… бурное прошлое. И она как-то странно мне намекала, не прямо, но… что он больной на всю голову. Ну, вы понимаете, о чем я. – Анжелика выразительно на нее посмотрела.

Алис кивнула, хотя и не совсем поняла, и немного сменила тему:

– Я правильно понимаю, что Одри… отправляла вам сообщения из Брюсселя?

– Да.

– Если сообщения у вас сохранились… мне нужно знать точное время отправления и номер Одри.

– Минутку.

Анжелика тут же отставила свою чашку, достала из ящика стола бумагу и ручку и, покопавшись в телефоне, наконец что-то записала.

– Я вам буду очень благодарна…

– Я ничего не обещаю, но попробую выяснить, откуда отправили сообщение, – сказала Алис, забирая записку.

– Спасибо.

– Пока не за что.

– За то, что восприняли это… серьезно. Спасибо.

Алис залпом выпила свой кофе и поехала в участок.

Больной на всю голову…

Улыбаться больше не получалось.

* * *

На парковке перед зданием полиции стояло несколько незнакомых черных машин. Алис оглядела их с удивлением: бронированные джипы она никак не ожидала здесь увидеть. На крыльце курила Кристин в окружении крепких мужчин в бронежилетах. Федеральная полиция? Наверняка приехали, чтобы забрать оружие Боумана. Комиссар Мартен, о котором Кристин многозначительно говорила, что у него с Деккером сложные отношения. Понимая, что этот визит едва ли пройдет гладко, Алис направилась к крыльцу.

– А вот и наша криминалистка. Временно наша, – улыбнулась Кристин. – Здравствуйте, Янссенс. Босс занят. Любезничает с комиссаром Мартеном.

– А вы, значит, эвакуировались из-под обстрела? – подмигнула Алис.

– Я пыталась вызвать огонь на себя, но там… Представьте себе встречу двух бывших, которые разошлись десять лет назад, но все еще делят… ну, скажем, кота.

– Не, – возразил один из мужчин, – если бы они делили кошку Мартена, там было бы смертоубийство. А так даже до рукоприкладства не дошло.

– Если дойдет, наш босс вашему точно наваляет, – хохотнула Кристин.

– А наш вашего засудит!

– И маме пожалуется, – фыркнул еще один. – Это страшнее.

«Маме? Чьей, интересно».

Под всеобщий смех Алис вошла в участок и прислушалась. Было неожиданно тихо, спокойные голоса приглушенно доносились из-за стеклянной перегородки.

«Неужто кота все-таки поделили?» – подумала Алис, направляясь к себе в подсобку.

Надо было побыстрее снять отпечатки пальцев с купюр, ну, или, по крайней мере, подготовить образцы. Она была рада, что новые реагенты прислали так быстро, – это существенно облегчит задачу. Все же ее специализацией была судебная антропология, а здесь приходилось работать экспертом широкого профиля. Или стоит сначала проверить по базе отпечатки пальцев с сарая мадам Дюпон? Она достала ноутбук, подключилась к сети. Много времени это точно не займет и…

Алис уставилась на высветившееся совпадение. Черт! Она внимательно посмотрела еще раз, чтобы точно убедиться, что ей не привиделось. Отпечатки с сарая оказались теми же самыми, что и на бульдозере! Но больше совпадений не нашлось, значит, их обладателя в базу не вносили. Покой Эвы тревожил тот же самый человек, который побывал в месте захоронения. Загадка…

Алис не успела даже ничего обдумать, как услышала хлопок двери, а потом шаги Деккера по коридору.

– Кристин! Черт… – донеслось до нее.

Она коротко выдохнула, чувствуя, как от подступившего волнения сдавило горло. Не думать, сейчас не думать – ни о вчерашнем вечере, ни о разговоре с Анжеликой. Алис открыла дверь и выглянула в коридор.

– Инспектор Деккер?

– Доброе утро. Вас я и искал. Уже работаете?

– Да, посмотрела отпечатки… зайдите, я вам покажу.

Она старалась не думать, как сразу стало тесно в ее подсобке. Не думать о запахе ветивера и свежевыкуренной сигареты, который тут же ее окутал. Деккер был серьезен, почти мрачен, словно сосредоточенно обдумывал какую-то проблему.

– У нас совпадение, – сообщила Алис, указывая на экран. – Довольно неожиданное. В сарай к мадам Дюпон пытался залезть тот же человек, что угнал бульдозер на месте захоронения.

Инспектор нахмурился.

– Отлично. Точнее, что бы, черт возьми, это значило? Впрочем, сейчас у нас есть дела поважнее. Вы готовы искать недостающие кости?

Она кивнула.

– Да, давайте, пока точно нет дождя.

Алис прибрала стол, взяла куртку и чемоданчик и пошла вслед за Деккером. Он тоже заглянул к себе в кабинет за курткой, и тут из-за своей стеклянной перегородки вышла Кристин.

– Вы уж извините, у нас тут такая глухая дыра, что все делается очень медленно, – обернувшись, сказала она куда-то за перегородку. – А кофе, господин комиссар, вообще никак не делается, потому что каждый его делает себе сам.

Деккер тихо и одобрительно фыркнул, а потом глянул на Алис:

– Пойдемте.

– Марк! – раздался раздраженный голос из-за перегородки.

– Я уехал! – бросил он в ответ и тут же вышел за дверь.

* * *

Сидеть с ней в машине оказалось сложнее, чем он предполагал. И Марк был рад приезду Анри, потому что мог хоть немного отвлечься, занять голову совсем другими проблемами. Девчонка, казалось, тоже думала о чем-то своем, судя по всему, не очень приятном. Отлично. Эва все же вчера перегнула палку со всеми этими танцами. Возможно, Янссенс и сама понимает, что идти на поводу у своих эмоций просто неразумно.

В неярком осеннем свете лес выглядел… нет, нельзя было сказать, что приветливо, но не так мрачно, как обычно. Как место, которое относится к тебе не враждебно, а словно с благостным равнодушием. Пахло прелыми листьями и влажным мхом.

Янссенс шла впереди по старому руслу, то и дело наклоняясь, чтобы что-то проверить.

Да чтоб тебя!

Марк просто не мог на нее смотреть. Не мог перестать ее хотеть – так мучительно, что вся решимость держать дистанцию готова была отправиться ко всем чертям!

Разумеется, дело было только в том, что он добровольно отказался от своих намерений. Только в этом, да. В сожалении о несбывшемся и невозможном. Благородство всегда требует жертв, причем таких, о которых никто не узнает и которые никто не оценит. Но черт, если Янссенс будет вот так наклоняться, совершенно не понимая, как соблазнительно с такого ракурса выглядит ее хорошенькая задница и какие мысли в этот момент приходят ему в голову, то…

… трахнуть ее вот так, да. Разница в росте немного мешает, но если она наденет туфли на высоких каблуках, то будет в самый раз. Да, ей пойдет такое: высокие каблуки и короткое обтягивающее платье, так что подол сам сбивается вверх от одного движения. И когда она вот так наклонится, то останется только провести пальцами ей между ног, отодвинуть в сторону тонкую ткань белья, чтобы убедиться – уже мокрая…

– Так! – вдруг радостно воскликнула она, что-то обнаружив в земле. – Ну-ка, ну-ка…

Марк подошел ближе и посмотрел на то, что она – наконец разогнувшись, хвала всем богам! – держала на облаченной в латексную перчатку ладони.

– Это подъязычная кость. И она повреждена. – Янссенс достала кисточку и быстро очистила находку. – Хм…

– Как именно повреждена? Есть какие-то предварительные выводы?

– Похоже, perimortem. Но чтобы сказать точно, мне потребуется дополнительный осмотр. В нормальных условиях.

– Но если предположить, что вы правы?

– Значит, ту женщину, скорее всего, задушили.

Марк машинально сунул руку в карман, нащупал нитку и с силой, до боли намотал на палец. Вдох-выдох. Вот камень под испачканным ботинком Янссенс, вот кривое дерево на склоне, вот поблескивает вода в луже. Заземление.

– Интересно. Значит, нож…

– Нельзя однозначно утверждать, что его не использовали.

Марк кивнул. Ну что ж, в смерти жены всегда подозревай мужа. Тем более такого, каким был дед. Ревнивого, с нестабильной психикой и, похоже, склонного к насилию. И все же… эти фотографии, этот нож ван ден Берга. Как-то не вязались они с преступлением на почве страсти и помрачения рассудка.

– Отличная работа, Янссенс.

– Мы пока тут не закончили. Хорошо бы найти остальные кости, особенно запястья. На них могли остаться повреждения, если женщина защищалась от ножа.

– Разумеется. Но все равно: отличная работа.

Девчонка довольно улыбнулась, буквально расцветая от похвалы. И как, как тут удержаться и не думать о том, какой она могла бы стать с ним? Как Марк давал бы ей понять, днем и ночью, насколько она хороша. Во всем. Черт, да она могла бы кончать от одного этого «умница, Янссенс», произнесенного ей на ухо правильным тоном. Он это отлично чувствовал.

Марк закурил, глядя, как она методично продолжает прочесывать русло в поисках костей.

– Ага! Вот ты где, os capitatum…

Умница, Янссенс…

* * *

Усталая, но довольная, девчонка сидела рядом и смотрела в окно. Думала о чем-то своем. Марк закурил последнюю сигарету и смял пустую пачку. Опустил стекло, выпуская дым в сырой осенний воздух.

А ведь в этом уравнении, над которым он поневоле ломал голову, был еще его святой дядя. И сейчас вся злость на то, что Марк не мог действовать так, как ему хотелось, что он сам вынужден был поступать благородно – да чтоб тебя, как же бесило одно это слово! – снова обратилась на Жана.

Жан не мог не знать о ее прошлом, так какого хрена? Это мерзко – так ее использовать, понимая, что Янссенс не уходит только из-за своей травмы, что у нее, очевидно, не все в порядке с отцовскими фигурами, что он просто еще сильнее загоняет ее в это болото. Если ей кто действительно и нужен, то только тот, кто поможет исцелиться, а не станет ее личным чудовищем в маске благостного и любящего папаши.

Марк вдруг поймал себя на мысли, что снова невольно примеряет эту роль. Роль героя. Того, кого она так ждала, кто способен ее вывести, вызволить, вытащить на свет. Научит не бояться себя, своих чувств и желаний. Высвободит пылающий в ней огонь и сам насладится им сполна.

И тут же мысленно фыркнул. Где-то в другой жизни, возможно. Если уверовать в реинкарнацию. Можно, конечно, помечать, что, будь он не собой, а кем-то другим – тем, кого в нем всегда хотели видеть родители, тем, кого из него старательно пытались слепить, всовывая в рамки высказанных и невысказанных ожиданий, что-то, может, и получилось бы. Только вот Марк был тем, кем был, и даже не хотел лишний раз вспоминать об этом, открывать потайную дверь, за которой пряталось настоящее чудовище.

Так горько было осознавать, что оба они – и он, и Янссенс – разделены глухой стеной, замурованы каждый в своем лабиринте. Но, может, они могли бы попытаться пробить стену каждый со своей стороны и просто встретиться в темноте? Просто сказать друг другу: «Ты тут не один»?

Затушив недокуренную сигарету, он закрыл окно. Солнце ушло за облепившие небо тучи, лес снова выглядел сумрачно, туман сползался к обочине дороги.

Да. Конец ноября не станет началом мая, даже если на мгновение почудилось, будто это возможно.

* * *

– Предварительное заключение – смерть от асфиксии.

Алис выключила диктофон и начала убирать кости. Безумно хотелось выпить кофе, прежде чем приступать к написанию отчета.

Она вышла в коридор и направилась к кабинету Деккера. Подняла уже руку, чтобы постучать. Хриплый голос комиссара Мартена за дверью со смешком произнес:

– Так что, эта Янссенс действительно оказалось способна на что-то большее, чем раздвигать ноги перед твоим дядей?

И время остановилось.

Глава 11

Несколько невыносимо долгих секунд Алис просто не могла пошевелиться. Казалось, не могла даже дышать. А потом… потом все обрушилось на нее разом, как оглушительный, сбивающий с ног удар: паника, стыд, гнев, от которого стиснуло горло, ужас, словно ее снова выставили на посмешище и обсуждают прямо в глаза, не слушая оправданий. Кровь в ушах стучала так сильно, что Алис не слышала ничего, только эти слова звучали в голове снова и снова. Не понимая, как ее не стошнило прямо тут, она рванула на себя ручку двери, не чувствуя пальцев.

– О, а вот и она! – произнес тот же хриплый голос.

Перед глазами все плыло, кабинет казался размытым, Алис видела только темное пятно в стороне – Деккера, и этого… этого… Комиссар, развалясь, небрежно прислонился к столу и смотрел на нее с усмешкой.

– Если вас так беспокоит рабочая этика, комиссар Мартен, то спешу вас успокоить: я не сплю с дядей инспектора Деккера, кем бы он там ни был.

Алис хотела отчеканить это ледяным тоном, но голос предательски сбивался, язык не слушался, слова словно прыгали вверх и вниз. Кровь еще сильнее застучала в ушах, и она до боли сжала кулаки.

– Небезызвестный профессор Морелль, – с усмешкой подсказал комиссар. – Также отлично знакомый и вам.

Она пожала плечами, с трудом сдерживая тошноту и стараясь не смотреть в сторону черного молчаливого пятна.

– Я не сплю с профессором Мореллем. Я с ним даже лично не знакома. А вот подобная клевета – это самый что ни на есть обыкновенный харрасмент. О котором я сообщу начальству. К вопросу об этике.

– Вы мне угрожаете? – иронично воздел бровь Мартен.

– Я вас информирую, – коротко ответила она, развернулась и на негнущихся ногах вышла из кабинета, хлопнув дверью.

Выскочила на улицу, пролетев мимо удивленной Кристин, мимо мужчин в бронежилетах, и, не оглядываясь, не взяв даже куртку с ключами от машины, не разбирая дороги, побежала по улице. Хотелось только одного – оказаться как можно дальше от участка, потому что по щекам уже текли слезы, а тошнота была невыносимой.

Ее вырвало желчью буквально за углом – счастье, что на задворках участка никого не было. Дрожащими руками Алис вытащила маленькую упаковку салфеток, которую всегда носила с собой в кармане джинсов. Сделала глубокий вдох. Ноябрьский холод тут же заполз под свитер, но это было к лучшему, помогало отвлечься от боли, которая раздирала грудь.

Значит, о ней говорят такое? Обсуждают за спиной? Считают… не просто некомпетентной, а думают, будто она получила это место только благодаря… Черт! Черт! Как это подло! И все это время Деккер считал ее… шлюхой. Ее снова замутило. Все это время, пока они обсуждали расследование, ели картошку, танцевали вальс…

Она брела, не разбирая дороги, ничего не видя вокруг, пока не поняла, что под ногами уже не брусчатка, а жухлая трава – тут начиналась опушка леса.

Алис прислонилась к высокой ели, чувствуя, как слабеют ноги. Хотелось свернуться здесь клубочком и так и сидеть, ни о чем больше не думая, просто глядя в одну точку.

«Нельзя. Нельзя поддаваться! Не хватало еще замерзнуть тут и простудиться».

Телефон завибрировал. Алис посмотрела на экран: «Старший инспектор Деккер». Сбросила звонок. Да, он временно был ее начальником, да, она должна была ответить, но сейчас это было выше ее сил. Если что-то срочное, пусть отправит сообщение.

Второй звонок. Третий.

Алис кое-как нашла в себе силы отлепиться от ели. Куда ее занесло? Она не могла уйти далеко от участка, значит, гостиница там. Хотелось в душ, потому что она чувствовала себя грязной. Хотелось долго стоять под горячей водой, а потом лечь в постель. Или просто лечь, закрыть глаза… а потом проснуться и понять, что это всего лишь кошмарный сон.

Или… вообще исчезнуть.

Алис все еще зачем-то держала телефон в руке, и когда тот снова завибрировал, с удивлением увидела, что на экране высветилось уже «инспектор Шмитт». Она машинально нажала «ответить», почему-то не решившись сбросить этот звонок.

– Алис! – голос Кристин звучал удивленно и встревоженно одновременно, чего ей раньше ни разу не приходилось слышать. – Черт возьми, что случилось? Хотя бы вы можете мне объяснить?

– Все в порядке, – машинально ответила она.

– Какое в порядке! Деккер как бешеный из кабинета выскочил, наорал на меня, кричал: «Где Янссенс?» – а потом убежал куда-то! В кабинете ад, комиссар с разбитым носом на полу сидит, кровь, парни в шоке, я в шоке, все в один момент! Что там произошло?

– Я не знаю… я… вышла до того, как что-то случилось. Собиралась на обед.

– Черт… – Было слышно, как Кристин щелкает зажигалкой и затягивается. – Все как с ума посходили. Ладно, хорошо, что хоть вы в порядке.

– Да… я скоро вернусь, только пообедаю, – соврала Алис.

– Можете не торопиться. – В телефоне раздался усталый вздох. – До скорого.

– До встречи.

Алис не успела даже осмыслить слова Кристин, как вздрогнула от быстро приближающихся тяжелых шагов. Деккер вылетел на нее откуда-то сбоку, разгоряченный, почему-то в одной рубашке, куртку он сжимал в руке. Глаза у него казались совсем черными, лицо было бледным, с проступившим легким румянцем на скулах.

Алис отвернулась, втянув руки в рукава.

– Я не собираюсь отказываться от подачи заявления на вашего друга, можете даже не пытаться меня отговорить, – не глядя, бросила она.

– Я об этом даже и не думал, – выдохнул он быстро.

– Тогда зачем вы здесь?

Хотелось произнести это зло и холодно, но получилось почему-то грустно и устало. И словно… с надеждой? Алис надеялась лишь, что прозвучала не жалко. До нее только сейчас дошло, что сказала Кристин, и мысль, что наглый комиссар получил по морде от инспектора, неожиданно остудила гнев. Но не липкое чувство стыда, не ощущение вылитой на нее грязи. Она смотрела себе под ноги, чувствуя, как к глазам подкатывают предательские слезы. Только расплакаться при нем не хватало!

Деккер вдруг шагнул к ней и молча, ни слова не говоря, закутал в свою куртку.

– О вас так не говорят. Ни в участке, ни где-то еще. Мартен выдумал это, чтобы меня позлить. У нас с Жаном… с профессором Мореллем очень сложные отношения.

– И вы поверили! – Алис невольно шмыгнула носом.

Черт! Это мгновенно накрывшее тепло его куртки – такой огромной и тяжелой – запах ветивера и сигарет, его запах просто… дезориентировали.

– Я слишком хорошо знаю своего дядю, – мрачно буркнул Деккер, вынимая пачку сигарет из кармана джинсов. – Знаю, как он умеет добиться…

– Но вы не знаете меня! – перебила Алис. – Считать меня… все это время! Что я некомпетентна, что я ничего сама не могу, что…

– В вашей компетентности я убедился в первый же день. Послушайте, мне очень жаль. Я… думал, что тут только вина моего дяди, что он вас… что он воспользовался… Черт, я был идиотом, Янссенс, вы можете меня извинить?

Он сунул сигарету в рот и отвернулся. Алис смотрела на него, закусив губу. Обиды больше не было, не было возмущения, и гнева, и стыда… почему-то тоже. Была усталость. Как будто снова вернулись те времена, когда обычная жизнь, общение с людьми чудовищно выматывали. Да, усталость и какое-то… отупение? Она слишком много чувствовала в последнее время, и ей просто хотелось тишины и покоя.

– Пойдемте пообедаем, – предложил вдруг Деккер.

Она кивнула только потому, что разбираться с его курткой, снимать ее сейчас у нее точно не было сил.

Он шел и курил, а Алис просто брела за ним, все так же кутаясь в куртку и будто напитываясь этим теплом. Какой-то необъяснимой, словно звериной силой, которая, кажется, жила даже в его вещах. Не хотелось думать, насколько это… неправильно, странно, Алис просто делала то, что ей нужно было именно сейчас. Тоже будто доверившись какому-то звериному чутью. Закрыть бы еще глаза, свернуться клубочком, лечь где-нибудь, чтобы только никто не трогал.

– Мартен теперь заткнется раз и навсегда, – неожиданно сказал Деккер. – Больше слова вам не скажет.

– Он не будет на вас заявлять?

– Кристин вам уже позвонила? – усмехнулся он. – Нет. Разбирательства выйдут ему боком. С моим дядей, несмотря на всю его внешнюю благостность, никто в здравом уме связываться не будет. Он любого сожрет и глазом не моргнет. И Мартен, который уже не первый год вылизывает ему ботинки, точно не станет рисковать. Ему проще промолчать и утереться. Тем более он и так наложил в штаны оттого, что вы обещали заявить на него за харрасмент.

Алис промолчала. Они свернули в какой-то переулок – видимо, Деккер знал, куда идти. Через несколько домов показалась крыша бистро, того самого, где они уже обедали однажды.

Встретивший их Лоран Клас сначала улыбнулся, но потом нахмурился, разглядывая их обоих, и, ни слова не говоря, махнул в сторону одного из столиков. Тут же принес бутылку какой-то настойки и две крошечные рюмки. Деккер молча налил, подвинул рюмку ближе к Алис. Она выпила, все еще ощущая какую-то неестественность, механистичность собственных движений. Да, она чувствовала физическое облегчение, но при этом…

Отвращение к себе. Болезненно знакомое, облепившее ее тут же, словно вторая кожа. То самое, как в той жизни. Все ее воспоминания, все ее переживания здесь казались теперь заляпанными грязью, которую невозможно отмыть. Алис сама ощущала себя мерзкой, и от вчерашней легкости, которая казалась теперь сном, не осталось и следа, к ногам словно привязали гири.

«Надо уезжать отсюда, – подумала она. – Уезжать как можно скорее».

* * *

Марк смотрел, как девчонка ест суп: вяло, словно у нее нет аппетита. Он знал, нутром чувствовал, что это дурной знак, что все произошедшее сильно на ней сказалось. Черт! Именно этого он и боялся. Когда она влетела в кабинет – вся побелевшая, заледеневшая изнутри, словно звенящая каким-то стеклянным отчаяньем, – ему стало чуть ли не физически больно. Храбрый ежик, привыкший защищать себя самостоятельно, она пыталась драться, пыталась атаковать всеми своими колючками, но Марк видел, чувствовал, как ей невыносимо больно, как все эти колючки словно обернулись внутрь, вонзились в нее саму; чувствовал этот мгновенно сковавший ее холод, тоску и стыд, от которых ее выворачивало наизнанку.

Ему самому кусок в горло не лез: Марк и без того все это время был на нее настроен, а в тот момент, когда так испугался за девчонку, словно разодрал себя глубже, частично погружаясь в ту самую измененность. Знал, что нельзя, что опасно, но найти ее, догнать было важнее. И теперь пришла расплата. Теперь ее боль и холод, смешиваясь с привычной ненавистью к Мартену и к самому себе, нестерпимо жалили изнутри. Отчаянно хотелось прижать ее к себе, поделиться своим теплом. Марк с трудом сдержался, когда накинул на нее свою куртку, потому что единственной мыслью было обнять ее, согреть, прошептать на ухо, что она умница, в тысячный раз извиниться – что угодно, лишь бы она снова открылась. Успокоилась, потеплела. Лишь бы ей снова стало хорошо, как тогда, когда они вместе ели, обсуждая расследование, пили кофе с шоколадом, танцевали вальс под почти неприличные комментарии Эвы. Лишь бы не это мучительное ощущение разбитого стекла и ледяных осколков там, где до этого он чувствовал опьяняюще горячую живую искру.

Марк встал, коротко кивнул Алис и подошел к стойке.

– У тебя еще остался шоколадный торт?

– Что ты опять натворил? – Лоран протер стакан и посмотрел на него на свет.

– Не твое дело, – огрызнулся Марк, вытаскивая купюры. – Если нет, сходи в булочную.

– Ты хам, Деккер, – со вздохом отозвался старик, доставая из холодильника торт. – Мне-то ни жарко ни холодно, а вот девушки расстраиваются.

Он выразительно кивнул головой в сторону Янссенс.

– На этот раз нахамил не я, если хочешь знать.

– А ты допустил?

– Пришлось дать в морду уже постфактум.

Лоран одобрительно кивнул и отрезал два больших куска.

– За счет заведения.

Марк поставил перед Янссенс тарелку с тортом, снова отметив, что она вежливо кивнула, но той самой раскрывающейся теплоты, загоревшейся искорки, которую ему так хотелось почувствовать, не возникло.

– Спасибо, – коротко поблагодарила она.

Впрочем, он все же надеялся, что шоколад сделает свое дело. Да, не сразу, надо набраться терпения – и пусть она снова ела быстро, чуть сгорбившись и как будто не замечая вкуса, Марк был уверен, что постепенно она все-таки начнет согреваться.

– Послушайте… – Совместное расследование было еще одним лекарством, и стоило использовать его по полной. Тем более он и без того собирался ей это предложить. – Вы, конечно, вправе отказаться, но… я хотел проверить принтеры в ближайших супермаркетах и фотоателье. Съездить в пару мест после работы. Вы мне не поможете?

– Разумеется, – ровным тоном ответила девчонка. – Спасибо за доверие.

Черт. Впрочем, он знал, что она не отойдет так быстро. Терпение.

Марк снова поймал себя на мысли, что собирается сделать именно то, чего делать было никак нельзя. Напротив, следовало бы воспользоваться этим охлаждением и укрепить стену, которую он сам же хотел между ними возвести, а не пытаться снова ее пробить. Не пытаться снова завоевать расположение Янссенс. Он же решил! Черт! Но неожиданно ее неживая замороженность оказалась такой мучительной, что мешала, натирала, отвлекала, как камешек в ботинке, и ему отчаянно хотелось вернуть все… если не к состоянию «после вальса», то хотя бы к тому моменту, когда девчонка согласилась пить с ним кофе в кабинете.

Марк позволил ей расплатиться, взял запасную куртку, которую протянул Лоран, – рукава оказались чуть коротки, но ладно, все равно идти было недалеко.

– Пойдемте.

Янссенс тоже завернулась в его куртку, совершенно не раздумывая, не предлагая поменяться, словно так и должно было быть; и Марк на мгновение представил, как подхватывает ее на руки, вот такую – закутанную в его одежду, отмеченную его запахом, и уносит к себе домой на глазах у всего города. И не выпустит, не отпустит, пока она не согреется, не станет снова такой, какой он ее уже видел: полной скрытого жара и опьяняющей чувственности.

«Ненадолго же хватило твоего благородства, Марк Деккер, – сказал он сам себе, горько усмехнувшись. – Ты собирался ее оттолкнуть, когда она к тебе тянулась, но стоило ей отойти и отгородиться, как ты готов в нее вцепиться и не пускать…»

Черт! А она ведь не спала с Жаном. И этот факт вдруг обнажил перед ним правду, которую Марк не хотел видеть, не хотел признавать. Как сильно на самом деле Янссенс его зацепила. Не только тем, что была красивой, и не тем, что оказалась умницей и хорошим напарником и отлично знала свое дело, и даже не тем, что будила в нем настойчивое желание показать ей, на какую бурю чувств она на самом деле способна, как много в ней огня и страсти.

Она, эта Алис Янссенс, мучительно задевала и будоражила его странным… созвучием.

Марк всегда так ощущал людей – как аромат, как музыку или цвет – у каждого свой набор нот, свое никогда не повторяющееся переплетение нитей, свой аккорд. И все это время он пытался не думать о том, как все в нем отзывается на девчонку. Пытался отрицать, отгонять любую мысль о том, что она звучит в полной гармонии с ним самим, – чего он еще никогда, нигде и ни с кем не чувствовал. Равное. Схожее. Зов того, кто с тобой одной крови…

В участке его ждал ворох бумаг, связанных с Боуманом и его оружием. Марк со вздохом взял отчет Кристин. Компьютера у Боумана не было, мобильником он не пользовался, расплачивался почти исключительно наличными. Но как-то же он контактировал с продавцом! Интернет-кафе в соседнем городе? Тут Боуман бы не решился.

Марк оставил заметку для Кристин проверить интернет-кафе, а сам наконец сел составлять список доступных принтеров и просматривать записи с местных камер в поисках подходящей машины.

Ну вот какого хрена?.. Почему у него так мало людей? Так мало ресурсов? Он едва не пнул старый компьютер. Посмотрел на часы. Предлагать Янссенс кофе было пока рано. Надо выждать хотя бы час.

Марк снова погрузился в просмотр записей, которые удалось добыть быстро и без особой волокиты. Мэрия, как всегда, тормозила, но банк и несколько магазинов пошли навстречу.

«Ничего, ничего… Ага! Вот оно. Тот самый серебристый хэтчбэк. «Ситроен», отлично. Водителя, разумеется, не видно».

Он отметил дату и место.

«Вот еще одно попадание. Еще… хм…»

Ему казалось, или этот «ситроен» часто появляется рано утром в одном и том же районе? Марк открыл карту.

«Да, вот тут. Отлично. Это место надо обыскать. Поспрашивать людей. Так, а это что?»

Та же самая машина остановилась у обочины, и в нее кто-то садился.

Марк увеличил кадр. Судя по всему, подросток. Лицо скрыто капюшоном. Под мышкой скейт. Черт, надо сверить с той записью, когда подложили записку Янссенс. Одет очень похоже, насколько он мог вспомнить. Так или иначе, скейт – это зацепка. Впрочем, одно дело – вычислить подростка со скейтом, и совсем другое – его разговорить. Подростки с их неприятием авторитетов, стремлением самоутвердиться, выкинуть что-то такое, что…

Стоп. Марк попытался ухватить промелькнувшую догадку.

«Да, вот оно!» – Он удовлетворенно откинулся в кресле, улыбнулся и вытащил сигарету. Что ж, теперь можно и кофе. Черный, без сахара.

Он встал и направился к кофемашине. Глубоко затянувшись и выпустив густую струю дыма, неспешно помолол и засыпал зерна, и пока машина нагревалась и пыхтела, вытащил телефон. Надо заказать шоколад – да, вот этот, тот самый, который они тогда ели в первый раз.

Еще одна мысль никак не давала покоя, и Марк сам не заметил, как уже зашел на какой-то парфюмерный сайт. Бездумно набрал в поиске «вишня». Красный флакон – с таким двусмысленным названием, что Марк невольно хмыкнул про себя, – буквально сам заставил его нажать «подробнее». Среди нот оказался еще и горький миндаль. А потом Марк уже почему-то вводил адрес в форме заказа. В конце концов, скоро Рождество. Надо что-то подарить матери. Он ткнул в кнопку «Купить». Да, матери или даже Эве. Хотя старая перечница, наверное, не оценит. Ни названия – потому что не знает английского в достаточной мере, чтобы понять пикантную игру слов, – ни запаха. А то и скажет, фыркнув: «Подарили бы лучше своей девочке».

И Марк на мгновение вдруг представил этот запах. Запах сладости вишневого ликера и скрытой, едва заметной миндальной горечи утрат. Как он мог бы его чувствовать на Алис, когда обнимал бы ее сзади, зарываясь носом ей в волосы или шепча на ухо «умница». На ее запястьях, когда она сама обхватывала бы его за шею. На ее ключицах. На внутренней поверхности бедра, когда он…

Да чтоб тебя! Стараясь отогнать эти неуместные образы, Марк постучал в дверь подсобки и вошел.

– Я смотрел записи с камер наблюдения. – Он протянул Янссенс распечатанный снимок. – Судя по всему, именно этот человек подложил вам записку под дворники.

– Подросток?

– Именно. Наверняка считает себя невероятно крутым. Плюющим на закон бунтарем. Супергероем. И знаете, что еще укладывается в ту же схему? Глупая выходка, не имеющая смысла, но при этом…

– Угон бульдозера? – выпалила она и азартно прикусила губу.

Умница, Янссенс!

Вот что еще невероятно в ней возбуждало – это способность соображать одновременно с ним, быть на одной волне.

– Именно! И покушение на сарай.

– Да вы гений, инспектор Деккер! Раскрыли преступление века.

Она улыбнулась. Пусть сдержанно, не так открыто и радостно, как раньше, но все-таки… Черт, да! Все-таки лед тронулся. И глаза загорелись. Хотя все равно в ней чувствовалась усталость. Ничего, кофе должен помочь.

– Я гений, да, чертовски приятно, что вы это отметили! – Он тоже улыбнулся. – Не только же мне говорить вам, что вы умница. И раз так… то предлагаю перейти к кофе. Уже сделал. Сейчас принесу прямо сюда.

Янссенс открыла дверь, и он вошел в подсобку с двумя чашками кофе в руках. На столе уже было убрано. Марк протянул ей чашку, отметив про себя, что его криминалистка еще чуть-чуть потеплела.

– Нам повезло, что некоторые купюры новые, – сказала Янссенс, отпив кофе. – Даже с последовательными серийными номерами. На одной, например, было всего две пары отпечатков. Принадлежащие Боуману я исключила. Оставшихся, увы, в базе нет.

– Значит, деньги Боуману давала не Вивьен. Ее отпечатки у нас есть. Но это, разумеется, не исключает ее из подозреваемых окончательно. И все же… Я склонен думать, что на Матье напал тот, кого Боуман шантажировал. Или один из тех, кого он шантажировал. Их могло быть несколько.

Девчонка кивнула.

– Нужно добыть отпечатки оставшихся троих.

У нее вдруг зазвонил телефон.

– Янссенс, слушаю. О! Спасибо что позвонили. Уже готово? Прекрасно. И? – Она закусила губу. – Двадцать два процента? Спасибо. Да… буду ждать официальных результатов. До связи.

Она стала такой серьезной, даже мрачной, и Марк уже понял, в чем дело.

– Инспектор Деккер… мне сейчас позвонили из лаборатории… Мне очень жаль, но… найденная в лесу женщина – ваша родственница.

Янссенс вскинула на него глаза. Снова прикусила губу.

– Беатрис? Это точно? – Он слишком поспешно хлебнул кофе, так что обжег язык.

– Да. Судя по результатам, ваша бабушка. Логично предположить, что именно Беатрис Морелль, а не другая.

Марк вздрогнул, вдруг отчетливо представив, что это за собой повлечет. Приезд матери. И Жана. Новый скандал в прессе. И самое страшное – отъезд Янссенс, которую прислали сюда, чтобы помочь опознать череп. Она сделала свою работу, значит…

Он не хотел себе в этом признаваться, но… уже понял, что сделает. Главное, чтобы хватило сил.

* * *

Ей было легче. Удивительно, но ей уже было легче. Обычно после таких напоминаний ее трясло дня по три, когда она то беспорядочно ела все, что могла найти в холодильнике, то не могла проглотить ни кусочка, чувствуя только отвращение – к еде, к себе, ко всему миру. А тут не понадобился даже душ, даже согреться горячей водой или теплой постелью.

Деккер словно встал между ней и ими. Именно тогда, когда Алис ощутила привычную сосущую тошноту одиночества, звенящую пустоту и обступившую ее полукругом толпу. Лица, всегда сливающиеся во что-то невнятное, в которых она различала только раскрытые в насмешливом хохоте рты. Тыкающие в нее пальцы. Посмотрите на нее, посмотрите на Янссенс, посмотрите, какое ничтожество… Но теперь ее вдруг закрыл он. Как самая надежная в мире стена. Словно их слова ударялись о преграду и падали, так и не достигнув цели. Как странно. Алис ожидала, что в его присутствии будет только хуже, но Деккер как будто укутал ее одеялом. Таким, как ей дали тогда, в машине с мигалками, когда неизвестный спаситель вынес ее из ада наружу, к своим. Одеяло и чай с липой, и она до сих пор помнила это ощущение жестяной кружки от термоса в руках.

Сейчас, правда, вместо чая с липой был кофе. А вместо одеяла – теплая куртка с запахом ветивера. И еще разговоры о расследовании.

И ей было больно оттого, что пришлось сообщить ему про бабушку. Да, это случилось давно, и все же… Алис чувствовала, что старая история как будто ворвалась в настоящее, вскрыла, казалось бы, давно зажившие раны. Ей вдруг захотелось тоже… как-то защитить Деккера? Сказать, что даже если его дед оказался сошедшим с ума убийцей, то это ничего не значит. А еще было стыдно за то, что она уже написала Тибо с просьбой неофициально проверить номер телефона Одри. Ордера у них не было, но у Тибо имелись кое-какие связи. Алис не была уверена, что из этого вообще что-то получится, и теперь даже не знала, хочет ли она, чтобы получилось, или нет. Это было как-то подло – делать подобное за спиной Деккера, но в то же время ей казалось, что нужно поставить здесь точку. Понять…

Больной на всю голову…

Алис нахмурилась, дав себе слово рассказать ему обо всем. Если выяснится, что сообщение отправили не из Брюсселя. Да, она обещает, что выслушает Деккера и постарается не делать поспешных выводов.

Убрав все со стола, Алис взяла куртку, сумку и закрыла дверь подсобки. В участке было тихо – Шмитт куда-то ушла вместе с Мартеном, и после обеда они так и не появились, а Матье все еще оставался на больничном. Она думала, что Деккер работает в кабинете, но он – в одной рубашке – стоял на крыльце и курил.

– Уходите? – спросил он.

Голос прозвучал так глухо, как будто… обреченно. Или ей показалось?

Алис вдруг поняла, что не хочет никуда уходить, что хочет остаться здесь, с ним, что просто не может, не должна оставлять его одного. Хотя, казалось бы, ей лучше было уехать. Да, ей вообще пора уже было уезжать, она должна была сообщить начальству, что все тут закончила. Но откуда тогда взялось чувство, что все только начинается? Она поняла, что ищет предлог остаться. Нет, так нельзя. Нельзя идти на поводу у своих эмоций.

– До завтра, – тихо произнесла Алис, неожиданно для себя слегка коснувшись его рукава.

– До завтра.

* * *

Она вышла из душа, еще ощущая на себе успокаивающий запах липы от любимого геля для душа. Жаль только, что он всегда был таким нестойким. Алис давно хотела найти духи с липой, чтобы аромат был более выраженным, но почему-то так и не смогла себя заставить хоть что-то выбрать. Описания сбивали с толку, все запахи были не те. Слишком… сложные, нарочитые. В них не было этого ощущения защиты, того, что так хотелось снова почувствовать. Впрочем, Алис не жалела, что отправилась тогда в парфюмерный магазин, несмотря на то, что испытывала неловкость перед девушкой-консультантом, щебетавшей что-то о модных нотах жасмина. Она как никогда остро ощущала себя растерянной девочкой, которая никогда не болтала с подругами о мальчиках, нарядах и косметике. Зато именно там она узнала, что за аромат был у того неизвестного спасителя – так пах ветивер. Спасением и надеждой.

Алис так и не смогла подобрать себе духи. Это оказалось слишком сложно, сложнее, чем выучить названия всех костей и латинские падежи. А сейчас внезапно захотелось… Она вспомнила, как пах вишневый ликер, смешиваясь с запахом сигарет и ветивера. Еще один, новый для нее и притягательный аромат обещавший так много, как будто перенесший ее на несколько минут в параллельный мир, где Алис была красивой и уверенной в себе женщиной, которая смело могла танцевать с волнующим ее мужчиной.

Может попросить ликера у Вивьен? Деккер назвал его вроде бы «Мараскино». Вишневый. Вдруг тут в баре тоже есть…Алис спустилась в бар. Ликера там не оказалось, и она просто попросила пива и села за стойку спиной к залу. Вивьен поставила перед ней бокал и тарелочку с чипсами.

– Как там Себастьян?

– Идет на поправку, – ответила Алис.

– Не знаю, с чего Деккер решил, будто я имею к этому какое-то отношение. Какая-то бредовая история. Впрочем, в нашем городке… – Вивьен вздохнула, – к странностям не привыкать. Когда все варятся в одном тесном котле… страсти кипят, как в большом городе, а развернуться особо негде. Лес опять же. Вся эта непростая энергетика. Вы заметили?

Алис неопределенно пожала плечами.

– Я читала… про исчезновения в лесу.

– Исчезновения туристов – еще полбеды! – Вивьен махнула рукой. – Раньше тут вообще существовала секта… ну, я слышала только краем уха, без подробностей. Кто-то говорит, что они и жертвоприношениями интересовались, и спиритизмом, и что это было давно, но… у меня есть один хороший знакомый, с собакой гуляет, и вот однажды его пес притащил… женскую туфлю.

Алис внутренне вздрогнула.

– Нет, вы понимаете? Кому понадобилось идти в лес в туфлях? В красных! На шпильке. Это не странно? И произошло это как раз после того, как Одри якобы уехала в Брюссель. Я еще сказала Деккеру, а он… ой, знаете сами, как он глянуть может! Но это же не глупость, сознательные граждане должны о таком сообщать! Так что… да, странностей нам здесь хватает. Может, хотя бы с этим черепом что-то прояснится… Мы все сначала думали, что это Пати, наконец нашли, она же тогда тоже исчезла без следа. И тоже странно, хотя и буря была… Но зачем было идти в такую погоду в лес? Ее сестра так убивалась… Они обе были такие одинокие… Знаете, я думаю, им после смерти родителей лучше было бы переехать поближе к своим. Где есть… диаспора. Единоверцы.

– А они с родителями недавно сюда переехали?

– Да нет, они тут родились, но, знаете… – Вивьен осуждающе поджала губы, – так и не интегрировались. Я, конечно, не хочу рассуждать, как Боуман, но… все равно чужаки. Думаю, они просто не хотели. Разве что Деккер с ними только общался. Знаете, удивительно. Он вроде такой… всем давал понять, что тут всех терпеть не может. Белая кость, аристократ… а тут с ними… Мелати и Пати… Может быть, просто назло. Знаете, вначале мэр пытался…

Все равно чужаки…

Алис снова стало холодно и тоскливо. Чужаки. Такие же, как она. И… Деккер?

Она поспешно отпила пива, почти не слушая, что продолжает говорить Вивьен, пока не уловила обращенный к ней вопрос.

– … так что кто знает, что там ей в голову пришло. Но вы же говорили вроде бы, что череп не ее?

– Идет следствие, подождем официальных заявлений, – ответила Алис.

Сплетничать ей не хотелось. Вивьен, сразу это уловив, тут же потеряла к ней всякий интерес и ушла в зал к каким-то другим посетителям. Что ж, и к лучшему. Алис допила пиво и пошла к себе.

В номере она достала телефон и открыла чат с Тибо. Тибо… Ее попытка «интегрироваться». Кого-то делает чужаками их раса или религия, все то внешнее, что невозможно скрыть от других, а ее делала чужой эта внутренняя ненормальность. То, что она была не как все, с самого раннего детства. Что у нее все было не как у всех. Люди это считывали? Понимали? И поэтому сторонились? Или она сама всегда убегала первой, чтобы только не почувствовать отвержение? Коллеги на работе, девушки из лаборатории, которые относились к ней вроде бы хорошо, мило болтали и даже приглашали сходить с ними в бар… Но Алис боялась, что при более близком знакомстве ее мгновенно раскусят. Она не могла говорить с ними на одном языке – про мужчин, про наряды, про жизнь, такую обычную, человеческую, которую сама изо всех сил пыталась для себя построить, притворившись, будто она точно такая же, как все.

Если у нее и могла завязаться дружба, то только с таким, как Тибо. Тем, кто, активно поддерживая связи и обаятельно болтая со всеми, на самом деле никогда ни с кем не был близок. Он просто не интересовался другими людьми, только своей персоной. Алис это понимала, но почему… почему не могла прекратить? Потому что это была едва ли не единственная ниточка социализации для нее, вечно чужой везде и для всех девочки? Тибо и Рене, иллюзия семьи, которой у нее никогда не было, желание хоть с края погреться у чужого счастья…

А еще сейчас хотелось тепла. Хотелось быть с кем-то рядом. Стряхнуть с себя это сосущее ощущение одиночества – и не думать при этом о Деккере. О его куртке, в которой так хорошо было греться. О его взгляде. Взволнованного василиска…

Алис невольно улыбнулась, и тут внезапно завибрировал телефон. Ответ от Тибо? Так быстро? Она открыла сообщение.

Тибо:

Он был онлайн, и Алис написала ответ:

Тибо:

Алис улыбнулась, уже думая убрать телефон, но пришло еще сообщение:

Тибо:

Она знала правила игры. Тибо любил тянуть интригу и обожал, когда его упрашивали. Прошла минута, сообщений больше не было. Алис написала сама:

Тибо:

Алис знала правила игры. Тибо хотел, чтобы она им восхищалась, а он бы огорошил ее невероятным сообщением. Но важнее всего сейчас ей было другое – то, что не «во-первых», то, что Тибо приберег напоследок, и она уже понимала, что там будет действительно что-то, что…

Быстро напечатала она ответ, пусть это и вышло, наверное, не так восхищенно, как хотел Тибо. Но надо было подыграть, а ничего другого придумать не получилось. Не рассказывать же ему, при каких обстоятельствах она узнала, кто приходится дядей Марку Деккеру.

Тибо:

Тибо:

У нее никак не получалось написать что-то игриво глупое, что-то, чего бы он ждал от нее в этой ситуации: два друга сплетничают о начальнике-мудаке и его благородном семействе. Руки дрожали, и дыхание сбилось.

Тибо:

Алис сглотнула, чувствуя, как сердце тут же подскочило куда-то в горло.

Тибо:

– Пальцы едва ее слушались.

Тибо:

Алис замерла. Дыхание совсем сбилось, перед глазами все поплыло, когда вдруг на экране стали один за другим появляться пересылаемые сообщения. И взгляд цеплялся только за отдельные строчки:

… ну да, этот. Вот так номер, я не знал, что он теперь в полиции работает. Хотя там же сам Жан Морелль…

… его мать, разумеется, вмешалась, и Арно быстро забрала заявление. Типа недоразумение…

… нам тоже дали понять, что лучше не трепаться. Клевета и все такое. Ну и он был еще несовершеннолетний…

… если хочешь знать мое мнение, никакого недоразумения там не было.

… кажется, в психушку положили. Точно не в курсе. Но с головой у него явно проблемы. Ну, ты же знаешь про деда…

Глава 12

Он уже понимал, что выпил слишком много. Басы, сотрясающие клуб, били по ушам, словно взрывались изнутри и выворачивали наизнанку, перед глазами все прыгало, вдохнуть не получалось. Сквозь вспышки света он видел эту танцующую перед ним девушку в черном чокере, охватывающем тонкую шею. Его тошнило, сознание мутилось, и единственное, что еще держало в реальности, – ее красные туфли. Он цеплялся взглядом за это яркое пятно, отстраненно ощущая, как неудобно ей на таких высоких шпильках в тесном клубе, потом на черном мокром асфальте, когда они шли к такси. Но она их так и не сняла, она дразнила его в машине, уложив ноги в туфлях ему на колени, а в квартире упала на кровать тоже в этих туфлях, и красного вдруг стало больше, красное разрасталось, красного стало так много, что он больше не смог, – навстречу красному из него хлынула неудержимая чернота.

Марк очнулся, только когда девушка натянула на себя испачканную кровью простыню. Он хотел было ее сдернуть, но услышал испуганный шепот Янссенс: «Не трогай меня, я тебя боюсь». Он пытался объяснить, что ей нечего бояться, дернул простыню снова, но Янссенс вцепилась в нее мертвой хваткой. «Ты меня тоже задушишь! Я тебя боюсь!» Он продолжал дергать чертову простыню, его охватило какое-то маниакальное желание добраться до девчонки, достучаться, объяснить, что она не так все поняла. Он все-таки смог. И замер, рассматривая неподвижное застывшее тело с черными пятнами от пальцев на шее.

«Знаешь что? – сказал он ей. – У тебя такая изящная шея, так и хочется ее стиснуть. Раз! И ты уже сломалась. Я не хотел».

Марк резко сел на кровати, в ужасе глядя на свои руки. Они снова ощущались как чужие. Пальцы сжимались и разжимались, он мог стиснуть руку в кулак, мог согнуть в кисти, в локте, но они были… не его. Он обвел взглядом темную комнату, пытаясь заземлиться. Это было давно. Это было давно, и он никого не убил, ни тогда, ни потом…

– Что такое? Опять кошмар? – сонно спросила Алис, прижимаясь к нему.

– Да.

– Как ты меня душишь? Не бойся, милый, это неправда. Меня убил твой сталкер, тогда, в доме у Боумана. Выстрелом в голову, ты что, забыл? Ха-ха-ха!

Он не мог пошевелиться. Он знал, что это сон, сон во сне, что надо проснуться, но не мог ничего, ничего, ничего, он был бессильным трупом в собственной комнате, на собственной постели, и чернота заталкивалась ему в рот, забивала легкие… Проснись!

Марк резко сел на кровати, окончательно очнувшись, и досадливо выругался. Сердце колотилось так, что не получалось вдохнуть. Руки. Он опять пошевелил пальцами, оглядел свою постель – никого рядом. Точно не сон. Это уже не сон, все в порядке.

Надо было заземлиться, надо было найти что-то… Марк вскочил и, спотыкаясь, бросился вниз, в прихожую, где оставил свою куртку. Дрожащими руками вытащил из кармана красную нитку, намотал на палец.

Вышел на кухню, закурил, глядя на изразец с ежиком. Не удержавшись, провел по нему пальцем с намотанной ниткой. Храбрый ежик несет свои виноградины, а потом вдруг становится девушкой в чепце с соседнего изразца.

Самым мучительным в таких кошмарах было то, что потом не получалось отделить их от реальных воспоминаний. Падала ли девушка на кровать в туфлях? Был ли на ней чокер? Ему казалось, что он это помнит, но…

Мать тогда поверила, что он ничего не сделал. Что все это были просто попытки нечестной игры со стороны конкурентов. Вечные склоки в своей же партии. Она была слишком популярной и слишком радикальной, и Жанну Морелль решили просто утопить. Девушка была подставной, она что-то подсыпала ему в алкоголь, впрочем, кажется, он тогда и сам принял пару таблеток. Сандрин Арно хорошо сыграла свою роль, но Жанна заплатила ей еще больше, чтобы замять дело. Мать поверила…

Точнее, она тогда повела себя так, будто поверила. Марк все равно чувствовал в ней диссонанс, этот глубоко запрятанный страх, надлом, который уже ничто не могло исправить.

Черт! Он снова дернул за нитку. Опять не выспался. Едва ли получится снова заснуть, но снотворное пить не хотелось. Как и возвращаться в спальню, в эту кровать. Значит…

Он подошел к окну, вгляделся в темноту. Даже не смотря на часы, он мог сказать, что сейчас где-то половина четвертого утра. Время чудовищ, час быка. Час минотавра, выбивающего рогами запертую дверь в лабиринте и выбегающего навстречу своей жертве…

Это все слова Эвы. Они послужили триггером. И весь этот вечер с вальсом и ликером, и то, что он узнал про Янссенс. Все сложилось одно к одному, и вот ему снова снятся кошмары – красные следы от пальцев на шее.

У Беатрис соскользнул платок, и все увидели…

Наверное, Эва и рассказала матери про деда. Конечно, она. Не могла не поделиться такой пикантной подробностью. А мать… ведь говорила тогда об этом с отцом? Марк закрыл глаза, пытаясь вспомнить подробности случайно подслушанного разговора, но все, как обычно, было размыто. Кажется, он был тогда еще подростком, который только-только начал интересоваться девочками: угловатым неловким мальчишкой, вдруг сильно вымахавшим так, что ему пока еще трудно было управлять этим непослушным, почти взрослым телом. Ему было неловко, неудобно, тяжело с самим собой, его пугал собственный темперамент, ни с того ни с сего возникающее возбуждение, с которым он не знал еще, как справляться. И испуганный шепот матери: «Это наследственное», – эхом отдавался в ушах, когда он понял, что речь идет не просто о психической нестабильности, а, возможно, о перверсии. Извращении…

Ему снились то ли кошмары, то ли эротические сны о том, как он тоже становится таким неуправляемым чудовищем, как дед, зверем, вышедшим на охоту. Да, должно быть, мать как-то об этом упомянула, иначе откуда взялись эти навязчивые образы? Он ни о чем таком тогда не читал, ничего такого не смотрел. Или читал, но забыл? Полно ведь упоминаний и в литературе, и в кино. Может быть, даже увидел что-то такое в порно… Впрочем, Марк тогда не пытался воплотить эти фантазии в реальности, не то из страха, не то… не то потому, что ни одна из его подружек не возбуждала его настолько, чтобы крышу окончательно снесло. Снесло ли у него крышу от Сандрин? Или дело было в алкоголе и стимуляторах? Почему вдруг с ним это случилось, отчего такое произошло – из-за этих красных туфель, этого чокера на шее, из-за странного, невозможного попадания в образ, которого он так боялся? Или образ и страх перед красными туфлями возникли уже потом, после истории с Сандрин? Марк не помнил.

А может, дело было в том, что тогда он в первый раз дошел до края. В тот год, кажется, все резко стало хуже: образы навязчивее, конкретнее, страшнее, хотя он пытался от этого избавиться, вылечиться, убежать. Говорил об этом с врачом? Или нет? Память ни к черту… Впрочем, неудивительно.

Марк затушил докуренную сигарету в пепельнице и пошел в гостиную. Здесь было проще. Окна выходили на восток, и потому казалось, что небо уже светлеет, хотя до рассвета еще было далеко.

«Первое декабря», – вспомнил он.

Ноябрь кончился. Началась зима.

Марк сел в кресло, то самое, в котором в тот вечер сидела Янссенс. Поглаживая пальцем нитку, попытался дышать спокойно и размеренно. Да, если не спать, значит…

Значит, можно подумать о том, что Жанна приедет сюда совсем скоро, как только Янссенс даст добро на выдачу останков родственникам. Надо вызвать клининг, привести дом в порядок. Найти кейтеринг – наверняка мать захочет устроить поминки. А еще… позвонить с утра Жану. И попросить, чтобы его криминалистка осталась тут еще хотя бы на некоторое время.

* * *

– Я договорился с Лораном, он нас ждет, – сказал Марк, протягивая Янссенс кофе.

Черт, руку неприятно дернуло. Видимо, оттого, что все-таки задремал в кресле в гостиной в неудобной позе.

Янссенс тоже выглядела осунувшейся, как будто плохо спала, и он чувствовал ее нервозность. Словно накануне что-то случилось, но она пытается держаться. Ну да, случилось – как раз вчера. Следовало ожидать, что эта история с хамством Анри ее не отпустит за один день, учитывая ее прошлое.

– Нас? – спросила девчонка удивленно.

– Ну да. Или у вас были другие планы?

Она все-таки слабо улыбнулась:

– Нет, я просто… официальное заключение почти готово. Значит…

– Вас уже вызвали обратно?

– Нет.

– Значит, пока все остается как есть.

И все останется как есть. Жертва того стоила. Этот звонок Жану – когда Марка буквально трясло от унижения и отвращения к самому себе – купил ему еще как минимум месяц. Может, и больше, если расследование затянется. Он просто не мог сейчас ее отпустить. В этом было что-то животное, звериное, как будто он чуял – иррационально, необъяснимо – чуял, что ему надо оставить ее здесь. Что только так будет правильно. Здесь, сейчас, рядом. И точка.

Но при этом рациональная часть диктовала совсем другое. Девчонке надо держаться от него подальше. Ему надо держать ее от себя подальше, пока что-нибудь не произошло. Черт… Марк даже подумал позвонить психиатру, снова начать всю эту бодягу с подбором препаратов, хотя уже зарекался снова в это влезать. Вернуться на путь добродетели, подумать только! Из-за Янссенс, смешно…

Девчонка кивнула и пригубила кофе.

– Так вот, сначала Лоран. Надо поговорить с ним про эти увлечения моего деда и ван ден Берга, раз он тоже в этом участвовал. Потом, если вы все еще мне помогаете… – Марк сделал паузу, давая ей возможность возразить, но она промолчала и снова кивнула, – займемся принтерами. Вот список, я сделал вам копию. Мы должны управиться быстро, основное время уйдет на дорогу. Но можно не торопиться. Кофе – это святое.

* * *

Они устроились на высоких барных стульях у стойки, на которую Лоран, ни слова ни говоря, поставил две чашки горячего шоколада и корзиночку с печеньем. Он запер дверь изнутри, повесил табличку «Закрыто», чтобы никто не помешал, а после вернулся за стойку. Вздохнул, глядя поверх их голов, поверх натянутой под потолком новогодней гирлянды, как будто не видел их перед собой, а всматривался в прошлое.

– Да… мы тогда все увлекались… этими восточными учениями, язычеством, в общем, всякой мистикой. Все хотели выйти за пределы материализма, найти какие-то ответы на вопросы. А тут еще и лес. Так что сформировали из этого всего свою… религию, если можно так назвать. Свое мировоззрение. Точнее, кто-то и правда верил во все это, а кто-то просто хотел попасть в круг избранных. Считаться членом нашего братства.

– Ты был из вторых? – спросил Марк.

– Из первых, – усмехнулся Лоран. – И до сих пор верю в то, что мы должны стремиться к ясности мыслей, гармонии и покою. Иначе сто раз бы уже тебя отсюда выкинул, Деккер.

– Мое счастье, что ты достиг просветления. Беатрис в этом участвовала? И кто всем этим заправлял? Мой дед?

– Беатрис – так, постольку поскольку. В основном, из-за Ксавье. Хотя было понятно, что это не ее. В наших собраниях в лесу она обычно не участвовала, а идеями интересовалась в общих чертах. Заправлял всем ван ден Берг. Ксавье уже после сюда переехал. Собственно, ван ден Берг вместе с Беатрис и решили, что ему будет лучше в тихом месте и ближе к природе. И под их присмотром. – Лоран вздохнул. – У него… ну, ты знаешь сам. В общем, все поражались, что Беатрис оставила столицу, пожертвовала светской жизнью ради мужа. Хотя к ней часто приезжали из Брюсселя… Обаятельнейшая была женщина, прямо как центр притяжения. Так что какая-то светская жизнь была и тут, можно сказать. С приездом Мореллей наш городок даже чуть ожил.

Марк был благодарен за то, что Лоран не стал рассказывать при Янссенс подробностей о психическом нездоровье деда, но на всякий случай решил направить беседу в более безопасное русло.

– У вас были в группе какие-то разногласия?

– Конечно. Мы много спорили, в основном о семье, о привязанностях. Ван ден Берг был радикальнее прочих. Считал, что земные страсти только мешают достижению баланса.

– Он мог пытаться… развести Ксавье и Беатрис?

Лоран задумался.

– Нет, не думаю. Он как будто был выше всяких семейных дрязг. Да и к Беатрис он относился… особенно. Я бы даже сказал, с уважением и восхищением. Несмотря на все свое бесстрастие и отрицание земных радостей.

– Может быть, кто-то с ней конфликтовал?

– Ну, с Беатрис-то прямых конфликтов ни у кого не было… Но у нас была одна девчонка, младше всех… по уши влюбленная в твоего деда. Вроде как официально считалось, что Беатрис не ревновала, даже дружила с ней, покровительствовала, ну, или так было принято считать. Вроде как глупость: ну, где она, эта девчонка, ей, кажется, только восемнадцать исполнилось, вся резкая, угловатая, как мальчишка, а где Беатрис – всеми признанная красавица, аристократка, женщина с такими связями и знакомствами? Но кто знает, что там у них происходило за закрытыми дверями…

– И у деда что-то было? С этой…

– Форестье была ее фамилия. Тесс Форестье.

– С Форестье?

– Свечку не держал. Если что, свободу нравов никто не проповедовал, наоборот. Мы не хиппи какие-нибудь были. И никаких веществ тоже не принимали, все строго. Ван ден Берг нас чуть ли не как в монастырском ордене воспитывал.

– Значит, тишь да гладь, никаких серьезных конфликтов и ссор? Ревности, выяснения отношений? Куча молодых людей собралась вместе, и все слушаются ван ден Берга, не пьют, не курят и не трахаются? – Марк закатил глаза. – Что-то не верится, ты уж извини.

– Не извиню. – Лоран фыркнул. – А так… ну, Тесс эта вечно возмущалась, что Ксавье общается с этим, как его… черт, не помню, он редко сюда приезжал. Вроде как интересовался нашим клубом, но прямого участия в собраниях никогда не принимал. И вот как он приедет, Ксавье у нас тоже почти не показывается. До самого отъезда этого… да как же его звали!.. Вылетело из головы! В общем, Ксавье вечно какие-то причины выдумывал. А Тесс это не нравилось, она считала, что этот «друг» заводит с ним какие-то свои отношения. Она… в общем, решила почему-то, что должна за Ксавье приглядывать, хотя он был старше и вообще взрослый женатый мужчина. Ну, женщины… особенно влюбленные… Так-то она, видно, понимала, что ей с ним ничего не светит, но как будто все пыталась стать ближе хотя бы платонически. Вот и нашла лазейку, дескать, она его опекает, помогает… дескать, они с Беатрис действуют заодно. Дома жена его пасет, а на собраниях – Тесс. Он же был… непростым, твой дед. – Лоран вздохнул. – Огромная сила и такая же огромная уязвимость. Неустойчивость… Его легко было раскачать, и он мог стать неуправляемым. Берт, Беатрис и Тесс как будто держали его в рамках, заземляли, не давали его силе становиться неконтролируемой.

– Вы ведь не о физической силе говорите? – вдруг спросила Янссенс. – Но при этом она имела… какие-то физические проявления?

– Имела… – Лоран снова вздохнул и замолчал, передвигая стаканы на стойке.

Но Марк уже чувствовал, что он сейчас расскажет: слишком уж взволнованно смотрела на него девчонка. Еще немного повздыхав, Лоран все же решился – вдруг наклонился к ним через стойку и понизил голос:

– Можете думать про меня, что угодно, но я сам, своими глазами видел… как он почти что предметы двигал силой воли! И мысли мог читать… не знаю, как. Посмотрит на тебя так и вдруг скажет, что ты думаешь. Прям вот теми же словами.

Марк поежился. Черт. Трогать эту тему совсем не хотелось. К счастью, Янссенс просто чуть нахмурилась, но молчала.

– И все это… ваши встречи происходили у нас дома? – Невозмутимо сделав глоток, спросил он.

– Нет. В лесу.

– В лесу? Где-то конкретно? Когда исчезла Беатрис, дед… как раз ушел туда? Где вы проводили собрания?

– Нет. Конкретного места для собраний мы так и не завели, хотя было несколько точек, где мы встречались… места силы, вот это все. А Ксавье нашли в старом охотничьем домике. Оттуда и в больницу увезли. Прочесывали лес, мы тогда вызвались искать вместе с полицией. Шум такой был! Он же тогда несколько человек ранил. Один потом умер. В общем, это Тесс в тот домик всех привела, дескать, Ксавье там с этим… да как же его! встречался… Ну, так Тесс говорила, мол, она следила, – быстро добавил Лоран, и Марк сделал в уме заметку, что тут явно было что-то еще, о чем тот предпочел умолчать. Что-то, что его смущало. Впрочем, торопиться не стоило, лучше пока не давить.

– Интересно. Ты можешь показать на карте, где он? – Марк достал телефон и открыл приложение.

– Да, конечно. Примерно… вот тут, там еще просека не так далеко. Да, точно. Вот тут шахта, а дом, значит… да. – Лоран ткнул пальцем в экран, и Марк, тут же забрав телефон, поставил на карте точку.

– Отлично. Спасибо, Лоран! Хотя… подожди, еще один вопрос. А что стало с вашим братством? Оно до сих пор существует?

Лоран поморщился, вздохнул, снова передвинул стаканы на стойке.

– Да нет, конечно. Распалось наше братство. Тогда, давно, когда все это случилось. Беатрис исчезла, Ксавье… умом тронулся. А Берт…

– И что Берт?

– Вскоре уехал куда-то. Никому ничего не сказал. Я, грешным делом, думал, что вслед за Беатрис. Дескать, решили вместе начать новую жизнь. Да и не один я так думал. Все ж таки так просто от малых детей и мужа не убегают, должно тут быть… что-то. Интерес какой-то.

Они помолчали.

– А может быть, вы знаете, откуда пошли слухи о жертвоприношениях? – вдруг спросила Янссенс. – Просто измышления или за этим что-то стояло? Если вы говорите, что опирались частично и на язычество…

– Да нет, конечно, – фыркнул Лоран. – Измышления местных дураков. Что они еще могли придумать? Хочется же историй пострашнее, вот и начали рассказывать, дескать, в лесу страшные дела творятся.

– Понятно… спасибо, – сказал Марк и поднялся.

Янссенс тоже поблагодарила.

– Не за что. Ладно, мне пора уже и обедом заниматься. – Лоран встал, чтобы проводить их к двери. – Всегда жду, приходите.

* * *

Как будто они были напарниками. Сначала разговор с Лораном Класом, потом – с менеджерами магазинов и работниками фотоателье. В другое время Алис, вероятно, наслаждалась бы совместной работой с Деккером, его доверием, тем, как между ними горит и искрит удивительное взаимопонимание, настроенность на одну волну, способность заканчивать друг за другом фразы.

Но сегодня все казалось отравленным тем вчерашним сообщением от Тибо. Алис полночи перечитывала присланный кусок чужой переписки и не могла уснуть, отчего-то так ярко представляя это всё: клуб, громкую музыку, красивую девушку, с которой Деккер уехал на такси. Это так… царапало? Задевало? Ей даже сложно было подобрать слова. Назвать это для самой себя. Не только страх и оторопь оттого, что она заглянула в чужое неприглядное прошлое, но и какая-то необъяснимая тоска. Униженность. А может быть, даже зависть? Потому что она снова наглядно увидела, насколько они с Деккером из разных вселенных. Еще позавчера ей казалось, что они так похожи, что они могли бы понять друг друга, что между ними словно протянулась какая-то невидимая нить, а теперь…

Теперь пришло отрезвление. Она сама все себе придумала. Реальность была совсем другой. Он, Марк Дерккер, был из другого мира, из тех, кого она боялась всю свою юность, из тех, кто и не взглянул бы на нее, просто не заметил бы – ее, странную замкнутую девочку, выросшую в социальной изоляции. Не умеющую дружить, влюбляться, краситься, танцевать, общаться в компании, быть такой, как все. А если бы и заметил, то взглянул бы только как на что-то мерзкое, жалкое, отвратительное. И посмеялся бы над ней.

В его юности – мальчика из обеспеченной и влиятельной семьи – все это было в порядке вещей: алкоголь, наркотики, секс на одну ночь, случайные знакомства в клубе. Все это, что всегда вызывало у Алис панику, все это, что казалось ей словно распахнутой дверью в ад. Все это, что ее… на самом деле влекло? Или нет? И поэтому так задевало? Словно и у нее была темная сторона, и Алис не знала, какой бы стала ее жизнь, сложись все иначе.

Она пыталась напомнить себе, что уже стала взрослой, что может смотреть на вещи отстраненно и рационально, и тут же ловила себя на мысли, что постыдно пытается оправдать Деккера, найти какое-то объяснение этому происшествию, цепляется за малейшую причину не считать его чудовищем. Сколько тогда ему было лет? Мадам Дюпон сказала, что сейчас ему тридцать два, а история в клубе случилась пятнадцать лет назад. Значит, Деккеру было всего семнадцать. Понимал ли он, что делал? Все это могло оказаться просто неудачным сексуальным экспериментом, закончившимся плохо под влиянием алкоголя и наркотиков, а еще могло быть клеветой, учитывая, какой значимой персоной была его мать, могло быть…

Алис тряхнула головой, отгоняя навязчивые мысли. Ей нужны были факты, а не домыслы. Но как до них добраться?

Внезапно телефон снова тинькнул.

– Прошу прощения.

Еще одно сообщение от Тибо? Алис отошла в сторону, пока Деккер просил очередного менеджера сделать тестовую распечатку фото.

Тибо:

Руки у нее похолодели. Отправлено из вашей дыры… Анжелика была права.

Алис закусила губу. Черт! Одри не уехала в Брюссель. Номер не выезжал. Значит, она… значит, ее, скорее всего, нет в живых. Значит, кто-то отправлял сообщения с ее телефона. Тот, кто ее убил? Но была ли Анжелика права в том, что к этому причастен Деккер?

– Янссенс! – Инспектор, шагнув к ней, протянул еще один снимок.

Алис, кое-как заставив себя вернуться к делу, достала увеличительное стекло и вгляделась в то самое место, где на снимке, сделанном сталкером, был дефект печати. Ничего. Покачала головой.

– Значит, нам осталось проверить только те два ателье, которые были закрыты, – сказал Деккер, опять внимательно посмотрев на нее своим взглядом василиска. Обеспокоенного василиска. – Я договорился на завтра. Ну что, перекусим и обратно?

* * *

Лес, подернутый сизой дымкой тумана, мрачно нависал над дорогой. Алис невольно поежилась: все попытки заставить себя мыслить рационально словно разбивались об эту темную стену деревьев. Ей было неуютно. Ей было неуютно с ним в одной машине. Точнее… точнее все в ней по-прежнему отзывалось на этот запах, на его близость, и поэтому она чувствовала себя уязвимой, незащищенной. Как будто ее влекло в пропасть, и эта пропасть была гораздо глубже, чем она думала. Ее влекло не просто к мужчине, а к мужчине, который… возможно, был склонен к насилию. Возможно, был причастен к исчезновению девушки. Алис цеплялась за это «возможно», но…

Она посмотрела на свой телефон и вздрогнула. Связь пропала.

Деккер неожиданно свернул с главной дороги на просеку, и Алис едва не подпрыгнула.

– Куда мы едем? – Голос прозвучал напряженно, как чужой.

– Посмотреть тот дом.

Он вдруг взглянул на нее так пристально и тяжело, что у Алис перехватило дыхание, и остановил машину. Основной дороги отсюда уже не было видно. Только темные ели и мгла кругом.

– Что с вами? – спросил Деккер резко. – Вам обо мне что-то рассказали, так?

Надо было соврать. Сказать, что ей все еще не по себе после вчерашнего. Что у нее начинается мигрень. Что угодно. Но его взгляд – непроницаемый, темный, завораживающий – проникал внутрь, как будто он уже видел ее страх. Как будто увидит и ее ложь. И солгать ему сейчас означало… что? Рассердить чудовище? Нарваться? Нет.

Она несколько лет прожила в аду, да, но зато в аду она научилась важному – видеть насилие под любой, даже самой благородной маской. Различать малейшие оттенки абьюза. И нет, в Деккере она этого не чувствовала. Даже когда он вел себя как мудак, даже когда она на него злилась, Алис ощущала, что он все же видит в ней человека. То, чего обычно не бывает у психопатов. Видит человека, личность, а не игрушку или инструмент для своих целей. С ней он не был расчетливым обаятельным хищным зверем, с ней он тоже был человеком – живым, горячим, порывистым, может быть, в чем-то грубым. Но именно человеком, признающим в ней другого человека. Да, это не значило, что Деккер вел себя так и с другими. Может быть, он был чудовищем. Ненормальным. Нездоровым. Ей было сложно облечь это ощущение в слова, но… сейчас вместо естественного в такой ситуации страха – среди глухого леса, где даже не ловит мобильная связь, с мужчиной, которого она могла спровоцировать этим разговором, в котором могла разбудить настоящего зверя, – Алис чувствовала почему-то совсем другое. Как будто снова отодвинулось в сторону все, что их разделяло: разница в их положении, происхождении, прошлом – и осталось только ощущение странного сходства. Как будто Деккер тоже это признавал. Как будто почуяв в ней ее ненормальность, он не сбежал, не отстранился. Как будто… тоже вдруг осознал, что они могли бы понять друг друга. Ее ложь сейчас просто разорвала бы ту странную нить, которая неожиданно натянулась между ними. Которая ощущалась даже тогда, когда Алис пыталась убедить себя бежать. Даже когда повторяла себе, что они разные, что это всего лишь иллюзия. Но она была, она ощущалась тут – эта странная нить, хрупкое доверие вопреки всему. И Алис просто не могла поступить иначе.

– Да, – ответил она, тоже прямо глядя на него. – Рассказали. Про ту девушку из клуба, Сандрин Арно, которая сначала обвинила вас в нападении, а потом забрала заявление.

Деккер на секунду прикрыл глаза. Пальцы, вцепившиеся в руль, побелели.

– Понятно. И что же? – фыркнул он, но усмешка вышла горькой. Алис видела, как у него дернулся край рта. – Все, считаете меня чудовищем, которое притащило вас в лес, чтобы…

Он как будто хотел выговорить какое-то слово, но не смог, лишь сильнее стиснул руль.

– Я стараюсь не торопиться с выводами, как вы знаете, – спокойно произнесла Алис. От ощущения, что она и правда словно входит в темный и страшный лес вместе с чудовищем, отчаянно колотилось сердце. Но вместе с этим где-то глубоко внутри рождалось и странное ощущение радости – оттого, что она может говорить с Деккером прямо. И что он… отвечает ей. – Слишком мало данных. Я… хочу услышать вашу версию событий.

– Ну, раз вы уже знаете… и вам интересно… Это долгая история, – сказал он глухо, но твердо. – Если вкратце… у меня бывают проблемы с памятью. Блэкауты. Я выключаюсь из реальности, потом могу очнуться вообще в непонятном месте. И при этом понятия не имею, как там оказался. Все началось еще до Пари… до той неудачной операции DSU. После нее усугубилось, но это не следствие ПТСР, это всегда со мной было и связано… с особенностями психики. А с той девушкой… все случилось в клубе. Мне было семнадцать. Я выпил. Не помню сколько. Много. Там было душно, громкая музыка. Кажется, были еще какие-то таблетки. Помню, как вышел с ней из клуба, мы взяли такси. А очнулся уже дома, в своей кровати. Она плакала, показывала красные следы на шее и кричала, что я пытался ее задушить и не смог только потому, что отключился. Потом убежала, как есть, полураздетая… Вот, собственно, все, что я помню. Мать тогда замяла скандал, у нее вовсю шла предвыборная гонка, она считала, что эта история – дело рук конкурентов. В прессу ничего не просочилось, я был еще несовершеннолетним, так что…

Алис молча кивнула, понимая, что готова поверить. В то, что он и вправду не помнил. Что все дело лишь в блэкаутах, особенностях психики. Но это значило, что он мог сделать что-то с Одри и просто не знать об этом. Или с Пати Сапутрой, о которой тогда упомянула Анжелика…

Ей важно было знать. И тот Деккер, который пил с ней кофе и танцевал вальс; кормил ее шоколадом и дважды ловил, когда она теряла равновесие; который из-за нее набил морду старшему по званию; который смотрел на нее взглядом взволнованного василиска и никуда не убежал, хотя явно давно раскусил, что она ненормальная… этот Марк Деккер тоже имел право знать.

И Алис сделала то, что делала всегда, когда ей было страшно, – просто кинулась вперед навстречу опасности.

– С вами не случалось блэкаутов, когда исчезла Одри Ламбер? – спросила она прямо, хотя внутри все дрожало от волнения.

– Одри Ламбер? – Деккер повысил голос одновременно с возмущением и удивлением, но Алис была готова к такой реакции и уже не собиралась отступать.

– Да, Одри. Те сообщения отправили не из Брюсселя. А отсюда.

– Откуда вы это взяли, черт подери!

Он вытащил пачку, быстро сунул в рот сигарету и закурил, не отрывая от Алис темного непроницаемого взгляда. В полутьме салона машины его лицо выглядело очень бледным, и глаза казались совсем черными.

– Попросила коллег проверить ее номер. Который мне дала Анжелика. Верне, кажется? Ее подруга, которая работает на почте, – спокойно сказала Алис, выдержав его взгляд.

– Ведете собственное расследование? – фыркнул он, нервно выпуская струю дыма. – Анжелика таки переманила вас на свою сторону?

– Да, веду. – Алис помолчала. – Но я… я считаю… что мы должны вести его вместе. Разве вы не хотите узнать правду?

– Нет! – рявкнул Деккер.

Алис молчала, видя, как он, отвернувшись, стискивает руль. Даже жилы на кисти набухли. Какая-то рациональная ее часть говорила, что ей должно быть страшно, что она рискует, и в то же время… Она словно шла по краю пропасти. Словно играла с огнем. Это ощущение почему-то будоражило: как будто Алис была сейчас такой же, как он, равной ему, способной выдержать и его гнев, и ярость, и выплеснувшуюся тьму. Выдержать и не отступить.

– Почему? – вырвалось у нее.

– Потому что если я действительно что-то с ней сделал… – начал он и вдруг гневно выдохнул: – Если вы это выясните, то убежите отсюда впереди собственного визга!

Алис вздрогнула. Эта его откровенность просто опьянила. У нее все вспыхнуло внутри от чувства хмельного восторга – он был искренен с ней сейчас, он прямо сказал, что хочет, чтобы она осталась. Он чувствовал то же, что и она. Ей не показалось. Она это не выдумала. Деккер тоже… ощущал натянувшуюся между ними нить. Они двое – одинаковые чужаки среди нормальных.

И в этот момент она не хотела думать о том, что он может быть убийцей. И о том, что это ее все равно не останавливает. Не останавливает ее тягу к нему, не вызывает желания бежать и прятаться, поступать разумно. Она просто хотела быть здесь и сейчас, в этом необъяснимом чувстве сходства. Родства?..

– Нет, – тихо пообещала Алис, дотронувшись до его руки, – не убегу.

Деккер снова посмотрел ей прямо в глаза – неотрывно, глубоко, словно пил ее взглядом, и она смотрела в ответ упрямо и твердо.

И убрала свою руку, только когда дождалась легкого ответного пожатия.

* * *

Старый полуразвалившийся дом словно смотрел на них своими пустыми окнами-глазницами. Настороженно и мрачно. Что Деккер планировал тут найти? Просто хотел прочувствовать атмосферу этого места, понять, что могло привести сюда его деда? Что происходило здесь между Ксавье и его странным другом?

Заходить внутрь даже не хотелось – висящая на одной петле дверь открывала черный проем, из которого тянуло сыростью и затхлостью. Серые полусгнившие доски были покрыты мхом, в щели забились ветки и хвойные иглы. Алис, надев перчатки, шагнула вслед за Деккером, который, светя фонариком, вошел первым. Под ногами хрустело битое стекло, валялись окурки. Прямо посреди трухлявых досок на полу кто-то когда-то, видимо, пытался разжигать костер. Наверняка сюда заходили любители заброшек или просто любопытные подростки, шарящиеся по всяким «атмосферным местам», как они обычно это называют.

Алис достала камеру и, настроив вспышку, начала фотографировать испещренные надписями стены. В основном граффити, но под ними обнаружились и более старые надписи. Интересно, как все это выглядело тогда, в годы молодости Ксавье?

– Думаете, здесь что-нибудь осталось с тех времен?

– Не знаю, – пожал плечами Деккер. – Не то чтобы я рассчитываю что-то найти… но мой дед не просто так оказался в этом доме после исчезновения Беатрис. И, если верить Лорану, окончательно он сошел с ума именно здесь. Но почему он встречался тут с этим своим другом? Друг тоже… придерживался этой их религии? И если да, почему не общался с Ван ден Бергом? Почему Тесс Форестье с ним враждовала? Сдается мне, с этим их братством и тем, что с ним связано, все было далеко не так благостно, как это расписывает Лоран.

– Думаете, он что-то скрывает?

– Пока непонятно… Мне показалось, что, может быть, и скрывает, а может быть, просто знал не все. Тоже не был допущен в число избранных. И что-то подозревает, чем не захотел с нами делиться. Надо выяснить, кому принадлежал этот дом.

Алис кивнула и сделала еще несколько снимков.

– Пойдемте.

Было как-то не по себе, но она ни за что бы в этом не призналась. Все тут словно давило со всех сторон, как будто затягивало с каждым шагом во что-то вязкое, тяжелое, почти осязаемое. Чужое. Хотелось поскорее уйти.

В машине Алис снова достала камеру, лишь бы себя чем-то себя занять – неловкое молчание между ней и инспектором после того слишком искреннего разговора ее смущало, – и начала увеличивать снимки. Обычные рисунки, надписи «мы были здесь», какие-то имена, сердца, пронзенные стрелой. А вот тут под граффити явно было что-то необычное. Полустертая запись, почти у самого пола. Записанное в столбик одно и то же слово.

Вернись. Вернись. Вернись. Вернись. Вернись.

Алис нахмурилась. Конечно, это мог написать и кто-то из подростков. И все же что-то ее здесь царапнуло. Почерк казался странным, как будто старомодным и в то же время прыгающим, словно писавший человек сильно нервничал. Или был не в себе.

Она полистала снимки дальше, внимательно вглядываясь. И вздрогнула, когда увидела еще одну надпись, сделанную тем же почерком:

«Я покажу т… на что я способ…» И еще рядом: «Я встану во весь рост и оседлаю зверя».

Алис посмотрела на Деккера, чье лицо, сокрытое в тени, было похоже на страшную маску.

– Кажется, я что-то нашла.

Глава 13

Нет. Не убегу.

Она сидела рядом, склонившись над фотоаппаратом, рассматривая сделанные в старом лесном доме снимки, – такая спокойная, серьезная и храбрая, и Марк не мог поверить, что это и в самом деле произошло между ними.

Этот разговор, это внезапное… признание.

Она произнесла это искренне. Не пыталась ни успокоить его, ни солгать, чтобы избежать возможного конфликта. Не побоялась, оставшись наедине с монстром, сказать ему правду. Хотя Марк чувствовал, как она волнуется, как уже с утра была напряжена, а потом буквально вся заледенела, когда отошла прочитать то присланное ей сообщение. Чувствовал, что ей рассказали что-то страшное и это касалось его. Чувствовал ее панику, когда свернул с дороги на просеку.

И все же она решилась. Марк отчетливо уловил момент ее внутреннего смятения, ощутил это одновременно с ней: их неожиданную близость. Она, эта странная девчонка, словно бы признала в нем… своего? Похожего на нее. Такого же, как она.

Ариадна протянула ему нить. И он судорожно в нее вцепился – в тот момент ему так отчаянно хотелось тоже дать девчонке надежду. Или… привязать ее к себе. И ведь это было легко. Она, как все травмированные люди, не знала себе цены, ее было так просто подсадить на обычное человеческое тепло и хорошее отношение, на обещание принятия – такой, какая она есть, вместе со всеми ее проблемами. Впрочем… Марк усмехнулся про себя. Точно так же просто было привязать и его. Она сказала, что не убежит, она не испугалась, и он уже размяк, даже не ожидая, что это затронет его так глубоко. Ее отчаянно храбрый шаг, ее протянутая к нему рука – через страх, одиночество, тьму. И стоило только протянуть руку в ответ, как от этого прикосновения словно что-то сдвинулось внутри. Да чтоб тебя!..

Это странное, давно забытое ощущение – надежды. Призрачного шанса. Неожиданно вспыхнувшая внутри искра, от которой тут же стало тепло. Марк давно знал, понимал, что должен перестать бегать по кругу и прятаться от самого себя. Должен разобраться в том, что с ним происходит, что началось с тех пор, как он уехал в этот городок. Знал, но не пытался, не хотел, как не хотел приводить в порядок старый дедов дом, как не желал признавать реальность своей скучной жизни в унылой глуши. Не было смысла, не было цели, лучше было оставаться в вечном полусне, плыть по течению, ни о чем не думая, а сейчас… Яркая золотая искра, словно оброненная девчонкой в его сыром темном подземелье, настойчиво светила и звала к себе. И Марку неожиданно захотелось поднять ее, положить на ладонь. И оглянуться вокруг.

Наконец лес остался позади, и в последних отсветах хмурого дня они доехали до участка. На его счастье, там никого не было.

Марк пригласил Янссенс в свой кабинет, махнул рукой в сторону подоконника и начал делать кофе.

– Значит, вы что-то нашли на снимках, которые сделали? Покажете?

Она взяла фотоаппарат, снова полистала снимки. Марк, включив кофемашину, подошел взглянуть.

– Вот, видите… сначала «вернись-вернись-вернись». Потом обещание показать, на что способен. И вот тут еще: «Я встану во весь рост и оседлаю зверя». Это не похоже на обычные подростковые надписи на стенах. И почерк слишком старомодный. Особенно заметно, если сравнить с остальными надписями.

– Думаете, это как-то связано с их братством?

– Не знаю, но вот это упоминание зверя… С другой стороны, «вернись» говорит скорее о драме, расставании.

– Интересно… То есть вы полагаете, что написать это мог и мой дед? Надо сравнить почерк. У нас остались письма Ксавье. И в любом случае стоит поискать эту Тесс Форестье.

Марк запустил компьютер и, пока тот со скрежетом загружался, налил кофе себе и Янссенс.

«Ну что ж… надо это озвучить?»

– Вы сказали, что вам прислали данные по номеру Одри? – Он протянул Янссенс чашку.

– Да. – Девчонка взглянула на него с удивлением, приняв кофе из его рук.

– Перешлите мне их, пожалуйста. Откроем на моем мониторе и вместе посмотрим, если вы не против.

Янссенс запнулась на мгновение, словно пытаясь понять, что это значит, и вдруг улыбнулась, вся порозовев от радости:

– Вы… будете…

– Я сообщу наверх, что у нас новое дело: исчезновение Одри Ламбер, – спокойно произнес Марк и отпил кофе. – Сделаете, пока я поищу номер мадам Форестье?

Компьютер как раз загрузился к тому моменту, когда он уже коротко поговорил с пожилой мадам. Удивления та не выказала и легко согласилась на встречу. Он записал адрес, залогинился и открыл почту.

– Вот сюда перешлите.

Янссенс подошла ближе и кивнула, взглянув на адрес, а потом потыкала в телефон.

– Отправила.

Марк поднялся, жестом пригласил ее на свое место. Она села, пристроившись на краешек, а он встал за креслом, чтобы тоже видеть экран.

– Вот, высветилось во входящих. Откроете?

– Боже, как он тормозит, – вздохнула Янссенс, дергая мышку.

– Это точно. – Марк наблюдал, как она пытается нажать на письмо. – Колесико прокручивается, жмите сильнее.

– Готово! – Она открыла файл со списком номеров. – Вот последние звонки и локализация сообщений, о которых я просила.

– Как вам удалось это сделать без ордера?

– Связи, – улыбнулась она. – Но я, разумеется, не раскрою свои источники.

– Разумеется, – усмехнулся Марк.

Янссенс снова принялась сражаться с мышкой, чтобы прокрутить файл вниз, но никак не могла – тут нужно было приноровиться.

– Черт! Проскакивает!

Он наклонился:

– Давайте лучше я.

Марк накрыл ладонью мышку, когда Янссенс уже убирала свою руку, но все же случайно коснулся ее пальцев. И почувствовал, увидел, как она вздрогнула. И как закусила губу, не понимая, видимо, насколько эротично это смотрелось.

– Вот это мобильные номера, надо будет их проверить. А здесь код городской, – задумчиво протянул Марк. – И звонок исходящий, за три дня до… до того, как было отправлено последнее сообщение.

– Можно, наверное, пробить, куда она звонила, – предложила Янссенс и придвинула к себе клавиатуру. – Раз с мобильными пока не получится. Вот этот, значит… – Она загуглила номер. – Да как вы вообще работаете, тут же еще и клавиши западают! Так… вот он.

Марк посмотрел на выпавшие по запросу ссылки.

– Хм. Медицинская клиника?

– Узконаправленная. Гинекология. – Щелкнув мышкой, Янссенс открыла сайт клиники. – Все необходимые анализы, обследования, возможность получить второе мнение…

– Полагаю, это был… плановый осмотр? – осторожно спросил Марк, опасаясь ее смутить.

– Хм… – Она нахмурилась. – Не знаю. Это частная клиника. Я больше чем уверена, что обычно Одри ходила к гинекологу по страховке. К тому же это в часе езды отсюда. Нет, тут явно что-то не то… Знаете что? Я спрошу у Анжелики. Правда, мне придется сделать вид, что мы с вами… скажем так, не нашли общего языка.

Марк одобрительно кивнул. Умница, Янссенс. Несмотря ни на что, работать с ней было… захватывающе. Идеальная партнерша: инициативная, отзывчивая, понимающая с полунамека. Мысли тут же устремились куда-то не туда – он вздохнул, возвращаясь в реальность, выпрямился, больше не вглядываясь в монитор. Хлопнул себя по карману – черт, кажется, сигареты остались в куртке.

– Я запрошу данные по мобильным номерам, как только дело откроют официально.

Янссенс кивнула, закрыла файл и, развернувшись в кресле, встала, неожиданно оказавшись почти вплотную к Марку. Неловко сделала шаг назад, отодвигаясь от него, сбила кресло и уперлась в край стола. Марк знал, что надо отступить, чтобы дать ей пространство, чтобы дать ей возможность выбраться из получившейся ловушки, но чувствовал, что она… Да, сейчас она была не против, чтобы он стоял так близко. Может быть, по привычке немного смущена, но ей определенно этого хотелось. Никаких колючек, настороженности или напряжения, напротив – как будто… любопытство? Желание узнать, что будет дальше? Он пытался не думать о том, как легко было бы сейчас подхватить ее и усадить на стол. Оказаться между ее раздвинутых бедер. Расстегнуть ей джинсы и просунуть руку, уже чувствуя пальцами возбуждение, эту мягкость и влажность даже через ткань белья…

– Мне надо дописать официальное заключение о причине смерти. И разрешение о выдаче останков, – сказала она, глядя ему прямо в глаза.

– Напишете завтра. Сегодня… был долгий день. – Марк вдруг понял, что говорит это медленно, медленней, чем обычно, и смотрит на ее губы. Эти приподнятые уголки, как всегда, завораживали. – Вы устали.

Янссенс кивнула, все еще не двигаясь с места. И вдруг провела языком по нижней губе, а потом прикусила ее.

– Да…

Дверь в кабинет неожиданно грохнула, распахнувшись, и они оба вздрогнули.

– Я его застрелю! – раздался гневный вопль.

Марк отпрянул, резко шагнул в сторону, чтобы дать девчонке отойти от стола, и оказался перед влетевшей в кабинет Кристин.

– Мартена? Я обеспечу вам алиби. Кофе?

– Боже, да… и коньяку. Я знаю, что у вас есть.

– Так подчиненные и садятся начальнику на голову, – заметил Марк, подходя к кофемашине.

– Не садятся, а устанавливают доверительные отношения. Просто первые… м-м-м… несколько лет у нас с этим был затык, а теперь все вдруг как понеслось! Вы у нас шеф без прелюдий.

Черт! Ну кто ее за язык тянул? Марк бросил быстрый взгляд на Янссенс: та снова порозовела, но, скрестив руки на груди, вдруг решительно вздернула подбородок.

– Я тоже от коньяка не откажусь.

– Вот и отлично, – хохотнула Кристин.

– Только при условии, что я довезу вас обеих до дома, – вздохнул Марк и вытащил из сейфа бутылку.

* * *

Будильник она не услышала. Проснувшись, в ужасе схватила телефон, но, к счастью, поняла, что проспала не так уж сильно – одеться и выпить кофе в быстром темпе вполне могла успеть.

Заскочив в ванную, Алис взглянула на себя в зеркало и замерла. Черт! Сон… Ее тут же бросило в жар, потому что все это мгновенно и некстати вспомнилось в подробностях, так что захотелось закрыть лицо руками.

Ей снился клуб, сотрясающийся от музыки, красно-черные стены, яркие вспышки света. Она, разгоряченная после танцев, вышла в туалет и стояла у раковины, разглядывая себя в зеркале, – неожиданно дерзкая с этим ярким макияжем, густо накрашенными глазами и красной помадой на губах. Алис смотрела на себя, совсем другую, такую, какой никогда не была, и ей это нравилось: и распущенные волосы, и кожаная косуха с заклепками, и короткая юбка, и красные – в тон помаде – туфли на высоких каблуках. А потом дверь сзади открылась, и вошел он. Она видела в зеркале, как он подходит, как смотрит на нее. Видела этот непроницаемый, темный, глубокий взгляд василиска. Видела и улыбалась в предвкушении, уже зная, что он сейчас сделает. И он сделал – резко притянул ее одной рукой за талию, а другой провел ей по бедру, задирая короткий подол юбки выше края чулка, коснулся пальцами обнаженной кожи. Его ладонь была такой большой и обжигающе горячей, и Алис зажмурилась, чуть подавшись бедрами назад, к нему.

– Без белья? – шепнул он, зарываясь носом ей в распущенные волосы. – М-м, плохая девочка… поехали ко мне.

Черт! Алис плеснула себе в лицо ледяной воды. Не надо было пить вчера коньяк. Да, они с Кристин выпили совсем немного, но, видимо, от усталости и полного нервов дня ее просто унесло. Судя по всему, это было более чем заметно, потому что Деккер не только довез ее на машине до гостиницы, а проводил до номера. И эта пауза перед прощанием на пороге была такой мучительной, такой сладкой… как будто она и правда могла… его поцеловать. Пригласить войти. Как будто она была той, другой, своим двойником-противоположностью, уже мерещившейся ей несколько раз…

Как будто все то, что могло произойти, не закончилось бы очередным унижением.

Если ты такая фригидная, то какого хрена вообще это все начала? Лежишь тут с таким лицом, что импотентом стать недолго.

Воспоминание, до сих пор причиняющее боль, вдруг нахлынуло с новой силой. И как она ни цеплялась за слова Деккера, за его признание там, в машине, было очевидно, что такая, как она, не может быть ему нужна. Вряд ли он, даже чувствуя в ней эту ненормальность, действительно понимал, насколько она уныла и зажата. Насколько она… не способна ответить ему тем же. Ответить ему так, как он бы хотел.

Если ты такая фригидная…

Сколько у него было женщин? Какие они были? Уж точно не как она. Деккеру нужна была другая, такая, какую Алис видела во сне. Раскованная, соблазнительная, бесстрашная, способная увлекать и увлекаться. Девушка в красных туфлях.

Она вдруг с удивлением подумала, что во сне этот другой образ себя не вызывал у нее отвращения или страха, а наоборот, показался… привлекательным. Никакого тоскливого сосущего ожидания неминуемой кары и разверзнувшегося под ногами ада для грешницы, только наслаждение свободой. Темным желанием и ощущением – ей можно. И вместе с пробуждением пришла печаль, что наяву это недостижимо.

Черт! Лучше было не думать на эту тему, не пускать эти воспоминания. И без того сейчас хватает переживаний.

Алис быстро оделась, сбежала по ступеням вниз и, кивнув Вивьен, буквально проглотила уже приготовленные для нее круассан и кофе, когда телефон тинькнул.

Деккер:

Алис вдруг поняла, что улыбается, несмотря ни на что. Закусив губу, она схватила куртку и выскочила за дверь.

– Доброе утро.

– Доброе утро.

Деккер, как обычно, курил, прислонившись к машине, пассажирская дверь уже была открыта. Прежде чем нырнуть на сиденье, Алис оглянулась и увидела спускающегося с крыльца комиссара Мартена. Тот, как всегда, старался держаться надменно, но стянутая пластырем переносица придавала ему довольно нелепый вид, а губы были нервно и недовольно поджаты. Судя по всему, он заметил ее и Деккера, но притворился, будто не видит. Алис фыркнула про себя, села в машину и пристегнулась.

– Сначала ателье и мадам Форестье, – сказал Деккер, затушив окурок в пепельнице и трогаясь с места. – Отчет закончите после обеда.

Она кивнула.

– Я отправил с утра все бумаги наверх, к вечеру должен быть ордер на проверку всех мобильных номеров. У меня, в отличие от вас, связей нет, – ухмыльнулся он.

Ну конечно, нет у него связей. С такой-то семьей! Если профессор Морелль, которому приписывали какую-то едва ли не фантастическую влиятельность, приходился ему дядей… впрочем, Деккер упомянул плохие отношения. Интересно.

Внезапно телефон снова тинькнул. Алис открыла новое письмо в рабочей почте, и сердце вдруг ухнуло куда-то вниз. Ее отзывают? Она быстро пробежала глазами текст: «Приоритетность расследования… ввиду нехватки кадров… в качестве внештатного криминалиста… ваши расходы на пребывание…»

– Да-а! – выкрикнула она громко и тут же одернула себя.

Радость от того, что не придется уезжать, взорвалась как фейерверк, и Алис сама испугалась яркости этого чувства.

Что с ней происходит? Почему? Куда исчезли ее осторожность и рациональность? Только из-за того, что ее так невыносимо влечет к Деккеру? Она вдруг подумала с отчаянием, что когда узнала о происшествии в клубе, то первым ее чувством были не ужас, не возмущение и не страх. Первым чувством была ревность. И сосущая тоска – потому что она поняла, что никогда не станет той, кто по-настоящему может понравиться Деккеру.

Черт возьми, она заигралась. Она должна все это прекратить. Она…

Но он был тут, совсем рядом. Алис чувствовала этот запах ветивера и сигарет. Смотрела на его огромную руку на руле: крупные костяшки пальцев, красиво проступающие вены. Украдкой разглядывала его лицо.

Чудовище, которое на самом деле было принцем, – о да, сказка, старая, как мир. Только вот эта сказка никогда не билась с реальностью. И слишком много женщин, самоотверженно желающих спасти несчастного страдальца, были сожраны им прямо в его же замке. Алис вздохнула. Черт, нет. Она не попадется. Она обещала не убегать, значит, не убежит. Но затянуть себя в ад не позволит.

– Хорошие новости? – ровным тоном поинтересовался Деккер.

– Меня оставляют здесь в качестве внештатного эксперта-криминалиста. – Она постаралась ответить так же спокойно.

– Отлично. – Он улыбнулся. – Мне как раз нужен толковый напарник.

Алис не могла не улыбнуться в ответ. Эта его способность вдруг сказать именно то, что ей так хотелось услышать, обезоруживала и сбивала с толку. И заставляла мечтать. Представлять, что где-то в параллельной вселенной они бы… у них бы получилось и это.

Мысль эта вспыхнула мгновенно, в виде такого яркого образа, что Алис не успела ее прогнать. А потом уже не было сил. Она буквально увидела, как залезла бы к Деккеру на колени, как целовала бы его, привыкая, пробуя, чувствуя на себе его руки, а он бы ее не торопил. Он бы понимал, что ей нужно именно так, он даже сам бы сказал, чтобы она делала то, что хочет. Что она… нормальная. Что ей просто нужно время, что в этом нет ничего ужасного, и что ему… ему нравится.

Черт! Алис отвернулась к окну, ей казалось, что Деккер может по ее лицу понять, о чем она думает. Щеки горели. Надо было срочно сменить тему, поговорить о чем-то… о деле!

– Значит, мы сейчас едем в то ателье? Точнее, в копировальный центр, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал строго и деловито.

– Да, мадам Форестье ждет нас позже, – отозвался Деккер. – Ну, раз мы напарники, и пока есть время, предлагаю обсудить, что у нас есть. – Глянув на навигатор и включив поворотник, он свернул с главной дороги в сторону леса. – Значит, первое. Номера машины, которой сталкер несколько раз пользовался, фальшивые. Машина, скорее всего, краденая, хотя это не факт. Нужно проверять. Я сообщил в отдел федеральной полиции, который занимается такими делами. Тут у нас есть зацепка, потому что они как раз ведут крупное дело о фальсификации номеров. И, похоже, там намечается прорыв. Они обещали держать меня в курсе. Так что будем ждать. А пока… Скорее всего, машину сталкер уже где-то бросил. Или спрятал… Я на заднем сиденье положил папку, там все фотографии с камер наружного наблюдения. И карта, на которой отметил эти точки. Возьмите посмотреть.

Алис потянулась назад, взяла папку и начала листать бумаги.

– Я предполагаю, что сначала он оставлял машину в городе, но на платных парковках она не появлялась. Я проверил по камерам эти несколько дней. Значит, оставлял просто на улице, ближе к окраинам городка, где не нужно платить за место. Точки на карте другим цветом – это бесплатные места, не попадающие под камеры, вдали от скоплений людей, где я в таком случае оставил бы машину сам. Но я их тоже проверил, ничего.

– Значит, с машиной остается только ждать. А этот подросток?

– Я планирую поискать его ближе к вечеру. У моста, они там катаются на скейтах, слушают музыку. Полагаю, наш скейтбордист тоже из этой компании. Вряд ли он живет в другом городе. Я не удивлюсь, если это его отпечатки на том бульдозере. Ну и на сарае мадам Дюпон, соответственно. Его или кого-то из их компании. Скорее всего, сталкер искал как раз местного. И нашел.

– И как вы думаете его вычислить?

Он усмехнулся.

– Думаю, он бросится бежать, как только меня увидит. А если нет… я все равно увижу, кто боится меня больше всех.

Алис кивнула.

– Понятно.

Она не сомневалась, что он действительно увидит. Все же Деккер определенно был талантливым следователем, сослать его сюда было серьезной ошибкой, если не преступлением.

– Если что, сыграете доброго полицейского? – Он снова глянул на навигатор, потом на нее и улыбнулся.

– Договорились, – тоже с улыбкой ответила Алис.

* * *

Меня оставляют здесь в качестве внештатного эксперта-криминалиста…

Девчонка так этому обрадовалась. Так довольно вскрикнула. Боже, если бы она видела себя в тот момент! Эта вдруг прорвавшаяся наружу страстность, этот азарт, эта сила характера…

Она хотела остаться и работать с ним дальше. Может быть, так же сильно, как желал он. Но на самом деле его это испугало. Да, Марк хотел оставить ее себе так отчаянно, что даже решился на тот проклятый звонок. И дядя Жан сделал так, как он попросил: подергал за нужные ниточки. И вот теперь… Марк посмотрел на девчонку и словно вновь увидел пляшущую красную точку у нее на лбу. Он вдруг почти уверился в том, что в тот раз это были не подростки с лазерной указкой. Не случайное совпадение. Это было послание ему: «Ты не можешь защитить своих людей. Не смог тогда, не сможешь и сейчас».

Ни от сталкера, ни от себя.

Окровавленная простыня. Следы пальцев на шее.

Это наследственное…

Он толкнул дверь копировального салона. Сидящий за стойкой молодой человек даже не поднял глаз от монитора.

– Старший инспектор Деккер, – коротко представился Марк, показав документы, на которые парень даже не взглянул. – А это криминалистка Янссенс. Нам нужна тестовая распечатка с фотопринтера.

Молодой человек кивнул, не говоря ни слова, щелкнул пару раз мышкой на компьютере и направился к принтеру. Нажал пару кнопок и протянул фотографию. Марк передал ее Янссенс.

– Это он! – объявила она, глянув на снимок. – Тот самый принтер!

«Отлично!»

– Вы здесь работали на прошлой неделе? У вас полный график или посменная работа? Есть сменщик?

Парень недоуменно поморгал.

– Работал, да… Я тут только один и сижу. И на прошлой неделе… да. В отпуске летом был только.

Марк кивнул.

– Хорошо. Тогда попытайтесь вспомнить, желательно в подробностях, кто пользовался этим принтером около недели назад. Я вас не тороплю. Можете подумать. В первую очередь нас интересует, не заходил ли сюда какой-нибудь мужчина, который, возможно, хотел прикрыть лицо. Натягивал капюшон или носил медицинскую маску?

– Да мне и пытаться не надо, – буркнул парень. – Какой-то дебил, который не понимает слов «оплата только картой». Сунул наличные и сбежал.

– Как он выглядел?

– Ну… роста среднего, в капюшоне и в солнечных очках, хотя на улице темно было.

– Это все? Какие-то особые приметы?

– Ну, он хромал… кажется. Так странно как-то двигался. Ну да, хромал, он еще когда быстро за дверь выскочил, ногу подволакивал.

– Спасибо, вы нам очень помогли, – любезно вставила Янссенс, но молодой человек уже снова уставился в монитор.

– Вы знаете, кто это мог быть? – спросила она, когда они вышли за дверь.

– Нет. – Марк чуть не скрипнул зубами от досады. – Среди тех, кого я подозреваю, не было хромых.

Это дежавю. Это постоянно чужое присутствие где-то рядом. Ускользающая тень. Он попытался вспомнить все те разы, когда возникало это чувство, попытался услышать звучание, настроиться, но ничего не отозвалось. Да чтоб тебя!.. Марк злился на себя из-за бессилия, из-за очередного доказательства того, что в этой дыре он совершенно растерял все навыки. Что раньше, когда был в DSU, на раз бы вычислил любую слежку, а сейчас, после всего, что с ним случилось, после этого тумана в голове, провалов памяти, неспособности верить даже самому себе…

– Но это все же зацепка, – ободряюще улыбнулась Янссенс. – Что теперь?

Марк посмотрел на часы.

– Сначала кофе, потом поедем к мадам Форестье. Кстати, тут за углом продают неплохие вафли. Пойдемте перекусим.

* * *

На заборе перед домом Тесс Форестье висела большая вывеска «Додзё «Лес на холме». И рядом надпись на японском.

– Она преподает айкидо, – пояснил Марк. – Я ее нагуглил, посмотрел. Шестой дан. Или седьмой? Так или иначе, как выяснилось, довольно известна в этих кругах, ее постоянно куда-то приглашают.

Мадам встретила их в дверях, поприветствовав легким поклоном. Она была сухонькой и хрупкой на вид, но сила, ловкость и точность в ее движениях не оставляли сомнений, что первое впечатление обманчиво. Загорелое лицо с морщинками, не тронутое косметикой, обрамляли короткие седые волосы, глаза смотрели прямо и ясно, и вместе с простым темно-серым кимоно, в которое она была одета, все это оставляло ощущение гармоничности и законченности образа. Естественности. Она была из тех людей, которые… кажется, нашли баланс в этой вселенной.

Форестье попросила их разуться, а потом провела в обставленную в японском стиле комнату. Жестом указала на низенький столик, у которого лежало несколько подушек.

– Присаживайтесь. Будем пить чай.

Марк сел, кое-как неловко подвернув ноги, которые, казалось, тут же заняли собой все свободное пространство. Он возвышался над старушкой и ее чайным столиком, как гора, и чувствовал себя так, как будто при его малейшем движении тут же вокруг обрушатся все эти хлипкие плетеные циновки, ширма из рисовой бумаги и даже расставленные на подставках катаны с инкрустированными рукоятками и деревянные синаи. Черт, да он тут даже дышать полной грудью боялся, чтобы не сдуть на хрен весь этот милый японский домик.

Янссенс примостилась рядом, куда ловчее, чем он, поджав под себя ноги, и Марк заметил, что носки у нее красные в белый горошек, а мелькнувшие из-под чуть задравшихся штанин лодыжки – тонкие и изящные. До ужаса захотелось сделать совершенно неподобающее – сжать пальцами ее щиколотку, провести вверх по ноге или вообще просунуть руку ей в штанину…

Марк почувствовал взгляд мадам Форестье и, быстро на нее глянув, заметил в ее глазах едва уловимую тающую усмешку. Ну, само собой, мать твою! Надо держаться в рамках приличий, а не вести себя как дебил перед старухой, которая наверняка замечала все его неловкие перемещения в пространстве. И физические, и ментальные. Чувствовала, каким он к ней пришел. Чувствовала, что происходит между ним и Янссенс. Он сам это ощущал, он это видел: Тесс Форестье улавливала все это так же хорошо, как он обычно чувствовал людей.

Она тем временем изящно опустилась на колени и, налив воду из чайника в чашу, принялась взбивать чай венчиком.

– Мадам Форестье, не станем утомлять вас долгими прелюдиями, поэтому сразу к делу, – начал Марк, стараясь говорить вежливо, но вместе с тем деловито. – У нас есть несколько вопросов относительно того, что тут происходило много лет назад, когда еще был жив Ксавье Морелль.

Она кивнула.

– Я бы предпочла, чтобы вы задавали другие вопросы, инспектор, но для начала сойдет и так.

– Другие вопросы?

– Да. Например, те, которые вас по-настоящему волнуют. Я более чем уверена, что вы унаследовали кое-что от деда.

Тесс Форестье взглянула ему прямо в глаза.

«О да, – мрачно подумал Марк, – унаследовал».

– Возможно, дойдет и до этого, – уклончиво ответил он. – А пока… мы хотели бы кое-что уточнить. У Ксавье был некий друг, с которым вы враждовали, не так ли?

– Да.

– Из-за чего?

– Он опасно раскачивал нестабильную психику Ксавье. Можно сказать, планомерно сводил его с ума.

– Хм… любопытно. В чем же это выражалось? И для чего он это делал, как вы думаете?

– Как ни парадоксально – для того, чтобы Ксавье Морелль творил чудеса.

– Что вы имеете в виду? – Марк быстро глянул на Янссенс, она смотрела на Форестье с интересом.

– Я имею в виду физические проявления духовной силы, которая есть у всех в той или иной мере. То самое, что часто называют жизненной силой, витальностью или даже либидо. Хотя эти слова не отражают смысла во всей полноте. Конечно, жизненной силой обладают все люди, но некоторые наделены ею сверх обычного. – Мадам разлила чай по чашкам и подала их Марку и Алис с едва заметным поклоном. – Наше братство… мы считали, что такие люди призваны в мир, чтобы привнести в него баланс. Что они могут менять реальность вокруг себя, и другие люди, находящиеся с ними в достаточно близком контакте, тоже будут меняться и обретать гармонию, а значит, и счастье. Это возможно только за счет… собственной просветленности, если хотите. Обрети равновесие сам, и тогда на тебя смогут опереться и другие. Мы стремились почувствовать в себе равновесие энергий, развивать его, использовать для того, чтобы достичь полного баланса и ясности сознания.

– Но что-то, как обычно, пошло не так, – вставил Марк.

Он отхлебнул чая, который сначала показался ему непривычно горьким. Да, чай он не пил уже очень давно.

– Беда в том, что у любого дара есть и обратная сторона, – продолжала мадам Форестье и тоже сделала глоток. Спокойно, с достоинством, в отличие от него. – И в человеке в равной мере заложено как влечение к жизни, так и влечение к смерти. Подобная одаренность дает определенную власть… И не всякий может с ней справиться. Справиться с этим искушением. Некоторым оказалось мало возможности менять мир через изменение самого себя. Они хотели делать это напрямую. И излишне увлекались. А потом не могли остановиться. Да, не всем дано… скажем так, двигать предметы силой мысли или проникать в разум других людей, но некоторым подвластно и такое. Например, это мог ваш дед.

Марк услышал, как Янссенс еле слышно недоверчиво выдохнула.

– И выходит, этот друг хотел… чтобы Ксавье больше двигал предметы силой мысли и меньше медитировал в лесу? – вздохнул он, чуть ухмыльнувшись. Тема ему не нравилась. И меньше всего хотелось всерьез обсуждать это при Янссенс.

– Грубо, но… близко к правде, – спокойно произнесла мадам Форестье, отпив из своей чашки. – Так вот, эти чудеса стоят дорого. Помимо того что близкий контакт с чужой энергией неизбежно отражается на человеке, если этим пользоваться неконтролируемо, проникая в сознание, есть и другая проблема. Люди, способные на такое, очень чувствительны. Представьте себе, что обычный человек в среднем различает ноты до полутона, а такие люди способны слышать до одной тысячной тона при должных тренировках. Но только речь идет не о музыке, а о… человеческом звучании, если можно так сказать. О звучании энергии, мыслей и чувств. Мир кажется им какофонией, выносить такое сложно… Но, помимо этого, и само состояние, в котором возможно творить подобное… оно не возникает просто так, в него надо войти. Хотя вернее будет сказать «выйти». Выйти за рамки привычного. Как вам это описать… Пожалуй, так: это состояние разрушительной измененности, которое…

Марк сунул руку в карман и крепко намотал нить на палец. Черт. Хватит!

– Как его звали? – перебил он. – Этого друга?

Он почувствовал, как Янссенс взглянула на него с недоумением, ей явно не понравилась эта грубость, но сам хмуро смотрел на мадам Форестье.

– Антуан Леблан, – ответила та.

Марк достал блокнот и записал имя. Более распространенное придумать было сложно.

– Они встречались с Ксавье в охотничьем домике? В лесу?

– Да. Я за ним следила, – невозмутимо добавила Форестье.

– И какие отношения у этого Леблана были с Беатрис?

– Напряженные. После каждого эпизода… назовем это так, Ксавье был сам не свой. Становился злым, раздражительным, мрачным. Склонным к насилию. Он тратил себя слишком много, неконтролируемо, не соблюдая необходимую технику безопасности. От такого сильно расшатывается психика. Антуан внушал Ксавье, что с помощью своего дара он может контролировать что угодно – будь то тяжелая беременность жены, пробка на дороге или домашние неурядицы. А на самом деле попросту доводил психически неуравновешенного человека, умножал его страх и тревогу…

– Вы видели синяки на шее у Беатрис? – вдруг спросила Янссенс, и Марк был благодарен, что она взяла это на себя. Он даже не думал, что ему так трудно дастся этот разговор.

– Да, – кивнула мадам Форестье. – Мы с ней неплохо ладили, она часто бывала со мной откровенна. Возможно, чувствовала себя одинокой. Хотя дом всегда был полон гостей, и у нее были такие знакомства… Но для них она продолжала играть роль блестящей и неунывающей леди, с которой не может случиться ничего плохого. А вот мне… почему-то доверяла. Ей не с кем было поговорить о том, что ее волновало, а волновала ее в первую очередь семейная жизнь, хотелось хоть кому-то излить душу… Да, они с Ксавье со стороны казались очень красивой парой, но… это была лишь видимость счастья. Она тогда хотела уйти от мужа, но я уговорила ее остаться.

– Вы уговорили женщину остаться в абьюзивных отношениях? – вскинулась девчонка, тут же выставив колючки.

– Я этим отнюдь не горжусь, – вздохнула старуха. – Но тогда… я была еще юна и в самом деле считала, что они могут быть счастливы, если избавятся от влияния Антуана. Что Беатрис может помочь своему мужу. И да… я без вопросов выбрала Ксавье.

– Потому что были в него влюблены?

– Возможно, – отозвалась она спокойно. – Но это было больше, чем просто юношеское увлечение. Представьте себе, что вы с кем-то звучите в унисон…

Марк снова сжал в кулак руку с намотанной на палец ниткой.

– Это ведь останки Беатрис нашли в лесу? – вдруг спросила мадам Форестье.

– Да, – ответил он.

– Я… этого боялась. Вся эта история сильно меня подкосила. Чувство вины, беспомощность, подозрения… Мне так и не удалось убедить себя в том, что Беатрис просто начала новую жизнь где-то еще. К тому же я всегда была уверена, что она бы не смогла бросить детей. Да и мужа, несмотря ни на что.

– Кто, по-вашему, мог ее убить?

Пауза.

– Ксавье, – выдохнула она коротко, будто с усилием.

Марк еле сдержал шумный вздох и стиснул зубы. Ему хотелось встать и уйти, нет, выбежать за дверь, хотелось курить просто мучительно, хотелось вырваться из этого тесного и аскетичного пространства, вдохнуть холодный воздух полной грудью. Выбросить из головы весь этот невыносимый разговор.

– А ван ден Берг? – спросила Янссенс. – Какие у него были отношения с Беатрис?

– Берт был убежденным противником брака как такового, но понимал, что Беатрис влияет на Ксавье положительно. Она как бы его заземляла. Так что у Беатрис и Берта был… своего рода пакт о ненападении. Она принимает увлечение мужа арденнским мистицизмом, а он не пытается слишком уже напирать на идею безбрачия. И я думаю, что они уважали друг друга. К тому же Берт, до того как сюда переехал, преподавал в университете, много знал об искусстве, о политике, даже отлично играл на фортепьяно… Я помню, как они иногда играли в четыре руки, – завораживающее зрелище… Да и вообще, им с Беатрис было о чем поговорить. И они часто вели долгие беседы.

– Но Ксавье ревновал к нему жену?

– Да, он вообще был ревнив… Беатрис же была удивительно харизматичной, притягивала к себе людей, в нее многие были влюблены. Ксавье считал, что не дотягивает до такой женщины, что у нее к нему больше материнское отношение, чем на равных. Возможно, не верил в ее любовь по-настоящему. Вот с Бертом она и правда как будто неосознанно флиртовала? Кокетничала в таком… своем стиле. Платонически-интеллектуальном. Я думаю, ей было приятно, что даже такой бесстрастный философ оказался ей очарован. И Ксавье всегда воспринимал их отношения болезненно. Но особенно в последние месяцы это совсем дошло до края. Он уже был не в себе.

– А куда уехал ван ден Берг, когда исчезла Беатрис, а дед… сошел с ума? Ведь ваше… братство распалось?

– Да. Больше собираться мы уже не смогли… Мы все очень переживали, а Берт – больше всех. Для него это стало страшным ударом. Он считал, что не справился как наставник, что упустил Ксавье и напрасно не слушал меня, когда я говорила про дурное влияние Антуана. Считал, что не удержал и Беатрис… при том, что всегда выступал за свободу и за отсутствие насилия и принуждения даже во благо, за личный выбор каждого. Но где кончается желание дать свободу и начинается… нежелание помочь, вмешаться и предотвратить беду? Которое по сути своей становится потаканием злу? Очень сложный вопрос. И на него нет однозначного ответа. Но, конечно, после всего произошедшего Берт уже и думать не мог о том, чтобы продолжать кого-то учить, как учил нас. Он просто уехал, совсем удалился от мира, жил уединенно. Я потом его разыскала, установила с ним связь, мы переписывались. Некоторое время назад он умер.

Повисла пауза. Марк допил чай; казалось, что голова немного кружилась. Ему почему-то очень хотелось поскорее отсюда уйти.

– Вы случайно не помните, – вдруг прервала молчание Янссенс, – праздник Богоявления у них в доме? Точный год нам, увы, неизвестен. Но вы есть на фотографиях. Вот.

Она достала смартфон, открыла те фотографии, переснятые из семейного архива, и протянула мадам Форестье.

«Умница».

– Да, я помню этот праздник, – кивнула та, взглянув на экран. – Один из таких уютных вечеров, которые запоминаются… только для самых близких друзей.

– Кто тогда стал «королем»? Ван ден Берг?

– Нет. Антуан. – Мадам Форестье помолчала и добавила: – Вообще… странно, что он пришел. Обычно он старался не пересекаться с Бертом и со мной, держался в стороне. Но в этот раз вдруг оказался в кругу самых близких друзей. И после этого Ксавье как будто не хотел его отпускать, Леблан стал часто гостить в его доме. И я поняла, что назад дороги нет…

* * *

Марк даже не понял, как оказался в машине. Дошел на автопилоте. Может быть, сумев даже вежливо попрощаться. Или нет? А, неважно… Все-таки надо высыпаться. Он опять забыл про это простое правило. Сон в эту ночь тоже был беспокойным, но хотя бы без кошмаров.

Он выругался про себя. Старуха чуть ли не слово в слово повторила его собственные мысли, те бредовые, глупые мысли, – и это вывело Марка из равновесия почти так же, как и ожившие призраки прошлого: обезумевший дед, возможно, убивший свою жену; трагедия его семьи, которая теперь словно проигралась заново, и скоро, когда неизбежно последует официальное заявление о найденном черепе, станет предметом новых сплетен в городке.

Он сидел, тупо вглядываясь вдаль через лобовое стекло, отчего-то неспособный достаточно вернуться в реальность, чтобы хотя бы завести машину.

На локоть вдруг легла чья-то рука. Чья-то спасительная рука. Марк посмотрел на свои пальцы, сжимающие руль. На указательном все еще оставалась туго намотанная красная нитка-бахромка.

– Поехали обратно? Еще успеем поесть горчичный суп у Лорана.

Он наконец очнулся и посмотрел на Янссенс. Глаза у нее почему-то сияли.

Глава 14

Нитка из ее шарфа. Красная нитка-бахромка. Та самая, которую Алис уже видела у него на пальце в день нападения на Матье, но ни за что бы не подумала, что он ее… сохранил. Носил с собой? Наматывал на палец? Зачем?

Ответ мог быть только один, и Алис не могла в него поверить. Но красная нить была упрямым доказательством, была таким определенным и четким «да», таким же искренним признанием, как и его слова тогда, в лесу.

Он такой же, как она.

И дотронуться до его руки вдруг стало проще. Стало проще идти с ним рядом, почти вплотную, и не отстраняться, не вздрагивать, невзначай соприкоснувшись пальцами. Проще наслаждаться едой в его компании. Как будто теперь Алис знала: он не отнимет. Ни в прямом, ни в переносном смысле. Деккер признал ее такой же, как он сам, он не посмеется над ней, не сделает ей больно.

Стало проще заказать шоколадный десерт. Позволить себе блаженно зажмуриться, облизывая ложку. Проще любоваться его руками. Проще мечтать о том, что они снова будут пить кофе и есть конфеты у него в кабинете.

И, может быть, однажды он сам расскажет, почему его так затронул разговор с мадам Форестье. Настолько, что он вышел из ее дома сам не свой и добрел до машины, словно во сне. Все, о чем Форестье говорила, казалось Алис мутной эзотерикой, и, будучи материалисткой, она все равно не верила ни в какие сверхспособности, даже учитывая удивительную проницательность Деккера, в которой уже успела убедиться. Но нельзя было не заметить, что слова об этих «чудесах» и неминуемо следующей за ними расплате определенно чем-то сильно его задели. Вывели из равновесия. И Алис решила ждать. Следующего шага? Большего сближения? Может быть, ее надежда была наивной. Но думать об этом сейчас не хотелось. Просто хотелось верить.

В участке было тихо. После обеда у Лорана Деккер довез ее до дверей, а сам, даже не заходя к себе в кабинет, отправился разыскивать скейтбордиста. Алис открыла подсобку, вытащила бумаги и принялась печатать отчет. Наконец доделав, с удовлетворением откинулась на стуле. Да, было приятно закончить дело без ощущения горечи от скорого расставания. Она встала и направилась к стоящему в общем зале принтеру.

Странно, что здесь ей уже все стало так знакомо и привычно. Как будто даже больше, чем в лаборатории в Брюсселе. Проводив взглядом вернувшегося на работу Себастьяна, который бежал в кабинет Деккера с каким-то листком в руках, Алис посмотрела на его стол, украшенный очередным кактусом. Внезапно… с бантиком. Она наклонилась, вглядываясь в надпись на маленькой карточке, прикрепленной к ленте.

«Себастьян, поправляйся! К. Ш.»

В этот момент зазвонил телефон. Себастьян кинулся к нему из коридора, едва не упав возле стола.

– Офицер Матье, слушаю… Нет, пока ничего нового… Нет, не имею права… Да, я все понимаю, но… Нет, не могу… И это тоже не могу. У меня приказ!… Нет, ничего это не значит!

Он с мученическим видом положил трубку, но телефон тут же зазвонил снова.

– Слушаю. Да… Нет, я уже вам говорил! Никаких отдельных встреч!

Он снова положил трубку, Алис сочувственно взглянула на него.

– Сильно донимают?

Себастьян вздохнул.

– С ума все посходили с этим черепом! Даже когда его только нашли, такого не было. Один только репортер какой-то приехал, снял инспектора в лесу и всё. А сейчас… «Народ имеет право знать!» А я имею право хранить молчание!

– Как твоя голова?

Ответить он не успел, потому что дверь в участок с грохотом распахнулась, и на пороге появился Деккер, толкавший перед собой упирающегося парня. Тот, однако, все равно перебирал ногами, потому что сопротивляться инспектору было все равно что сопротивляться асфальтовому катку.

– Я несовершеннолетний! Вы не имеете права меня допрашивать без родителей!

– Да не вопрос, – прорычал Деккер. – Сейчас позвоним.

Алис отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

– Я ничего не б-буду… – снова начал парень.

– Янссенс! Ко мне в кабинет! – еще громче рявкнул Деккер и незаметно подмигнул ей. – И захватите свои инструменты!

Мельком отметив, как посерело лицо пойманного парнишки, она метнулась в подсобку за чемоданчиком.

– Я сказал – сидеть! – донеслось из кабинета.

Матье в ужасе переставлял кактусы у себя на столе, делая вид, будто важнее занятия прямо сейчас просто быть не может. Алис вздохнула и толкнула дверь.

– Родителей, значит, позвать, – Деккер расхаживал перед испуганным парнем взад и вперед, как тигр по клетке. – Ну, давай, побеседуем с ними и о сигаретах, и о травке, и об угоне, и о попытке кражи со взломом…

– Я не…

– Молчать! Ты не хотел ничего говорить, вот и заткнись. Значит, о краже со взломом и о соучастии в преследовании сотрудницы полиции… Янссенс, да где вас носит!

– Я тут, инспектор, – изображая почтение перед зверем-следователем, отозвалась она. – Сейчас все сделаю. Но, может быть, мы обойдемся без…

– Не обойдемся! Нам нужно признание. Я пока позвоню родителям. Пусть ищут адвоката. Ха-ха.

– Вы не имеете права меня допрашивать! – чуть не взвизгнул от страха парень, увидев, как Алис открыла чемодан. – И делать… такое!

– Да я пока не допрашиваю. Просто разговариваю, – металлическим тоном произнес Деккер. – Тут и так все ясно. На год в детской колонии точно потянет. Отпечатки твои у нас есть. И снимки с камер наблюдения. Хочешь посмотреть? – Он швырнул подростку распечатку. – У нас есть программа распознавания лиц даже с таким качеством. Твои дружки скажут, что вообще тут ни при чем, это все ты. А уж как судьи нервно реагируют, если пострадал кто-то из наших… Ну, Янссенс, чего стоите?

Он сделал вид, что набирает номер.

– Не надо! – крикнул парень.

– Молчать!

– Инспектор… – начала Алис жалобно, – прошу вас, это уж слишком. Я не могу…

– Это приказ! И не отвлекайте меня.

Алис наклонилась к парню:

– Послушай, если ты не знал, что было в той записке, то я думаю…

– Янссенс! Да все он знал, по нему видно!

– Инспектор, он несовершеннолетний. Тот человек его явно заставил. Если он пойдет на сделку со следствием, то…

– Нет!

– Если мы забудем про угон и траву…

– Нет, я сказал! Пусть каждая собака знает, что сын директора гимназии…

– Я все расскажу! Только не надо звонить… – тихо хныкнул парень.

Деккер отмахнулся, делая вид, будто ждет ответа.

– Не надо портить ему жизнь! – возопила Алис. – Пожалуйста!

Деккер медленно отложил телефон.

– Рассказывай.

Описание сталкера, увы, не дало ничего нового. Все тот же капюшон, темные очки, максимально скрытое лицо. Парня сталкер нашел возле моста, когда тот шел домой, и предложил подзаработать за небольшую услугу. С бульдозером, как Алис с Деккером и предполагали, тоже все вышло достаточно банально: подростки баловались, пытались его завести и вырвать решетку шахты, потом поехали просто покататься, но быстро заглохли. Ничего подозрительного не видели, ни на захоронение, ни на хранилище Боумана не натыкались.

– На хрена вы вообще полезли в этот сарай? Ты знаешь, что старуха скорее свою собаку сожрет, чем отзовет заявление?

– Это из-за него! Мы видели, что он туда ходит. Машина рядом стояла, ну, мы и…

– Он? Человек, который дал тебе записку?

– Ну да… решили посмотреть, что там у него! Он явно же, ну… может, там…

Парень запнулся и отвел взгляд.

– Он там что? – спросил Деккер. – Держит оружие? Наркотики?

– Ну… да, просто было… ну, интересно… Он сам странный, мало ли. Но там ничего такого не было.

Он продолжал смотреть в пол.

– То есть вы там ничего не нашли?

– Ну, да. А что там найдешь, там у бабки только барахло старое всякое… ну и…

Деккер испустил тяжелый многообещающий вздох.

– Янссенс, – сказал он почти ласково и так страшно, что у Алис даже мурашки пробежали по спине. – По-моему, кое-кто пытается ввести следствие в заблуждение. А раз так…

Деккер вдруг рывком стянул с себя свитер и, оставшись в одной рубашке, перехваченной ремнями кобуры, принялся не спеша закатывать рукава. Алис почувствовала, как и сама невольно замерла, завороженная этим зрелищем.

– А раз так… – Он еще и говорил таким низким, чувственным голосом, от которого ее бросило в дрожь. – …то начнем допрос по всей форме.

Деккер сделал шаг вперед, глаза у него стали непроницаемо черными, скулы словно заострились – подросток вжался в стул.

– Не надо! – отчаянно вскрикнула Алис. – Только не допрос!

– Я все расскажу! – пискнул парень. – Там был газолин! В канистре! Мы его сливали!

По лицу инспектора как будто пробежала тень.

– Брысь отсюда, – бросил он. – Еще раз попадешься – пеняй на себя.

Подростка как ветром сдуло.

– Собирайтесь, – тихо сказал Деккер, уже обращаясь к Алис, и взял со стола свитер. – Пойдем к Эве.

Она вдруг сделала шаг вперед, оказавшись почти вплотную к нему.

– Злой полицейский был очень убедителен. Я сама почти испугалась.

– Я не хочу, чтобы вы меня боялись, – произнес он тихо и серьезно.

– Доверие… не моя сильная сторона, – честно призналась Алис.

– Я знаю.

Деккер вдруг улыбнулся – опять так завораживающе обаятельно, как тогда, в квартире Матье, – и ей стоило огромных усилий не качнуться вперед, не прижаться к нему, не положить голову на грудь. Он все еще оставался в одной рубашке, перетянутой ремнями кобуры, и Алис чувствовала его тепло, чувствовала, как знакомо, уютно и одновременно волнующе от него пахнет ветивером и сигаретами. А еще чувствовала, что он… он сам как будто ждет. Ее движения навстречу. Ее желания. Ее… «да».

Он приподнял руку и легко коснулся ее локтя:

– Смотрите-ка!

Алис обернулась, проследив за его взглядом. От этого движения она оказалась еще ближе к Деккеру, легко прижалась локтем и плечом к его животу и груди. Тепло его тела как будто обжигало сквозь ткань рубашки, и хотелось закрыть глаза и так и стоять с ним рядом, чувствуя его так близко, полностью отдаваясь этому ощущению. Она едва понимала, куда он показывает.

– Себастьян опять слился в экстазе с доской.

На доске прикрепленная кнопкой с головкой в виде кактуса висела большая фотография Беатрис. А от нее тянулась красная нитка к снимку черепа.

– Придется завтра организовать пресс-конференцию и объявить, кого мы нашли. Вам наверняка тоже придется сказать пару слов. Иначе журналисты так и не уймутся.

Алис кивнула.

– Ну что… поехали к Эве, – сказал Деккер, чуть наклонившись, и его дыхание коснулось ее щеки.

– Да. Поехали.

Алис сделала шаг назад, уже понимая, что… скоро опять сделает шаг вперед.

* * *

Она изменилась. Как будто убедилась, что он взял ее нить – ее красную нитку-бахромку – и готов искать выход из своего лабиринта. Готов увидеть правду, готов взглянуть в глаза своему минотавру: Марк заметил, как девчонка счастливо вспыхнула, когда он сказал, что начнет расследование по делу Одри.

Но помимо того, что в ней ощущались надежда и радость, он отчетливо чувствовал и зазвучавшие в ней другие ноты – что-то темное, соблазнительное и невероятно влекущее, как едва уловимая горчинка в духах. Словно, приоткрывшись из благодарности ему навстречу, она понемногу, даже сама того не замечая, выпускала и эту глубоко спрятанную часть себя. Свою страстность, свою сексуальность, обволакивающую, головокружительно вкусную, будто тающий на языке горький шоколад; свой внутренний жар – то, на что все в нем немедленно и остро отзывалось.

Как она касалась его – как будто невзначай, словно пробуя, осваивая новую территорию, испытывая – себя и его. Это отчего-то трогало Марка до глубины души: как эта девушка пробует себя в активной роли. Она, привыкшая сидеть за тремя рядами колючек, вдруг вылезла из своего укрытия и пыталась… исследовать. Это было трогательно, да, и в то же время невероятно заводило – ни одна женщина так с ним себя не вела. Все этапы перехода к сексу, как правило, пролетали быстро, как что-то незначительное и скучное, потому что обычно обоим и так было понятно, чего они друг от друга хотят. Но для Янссенс все здесь было новым, неожиданным, полным тайны и глубоких впечатлений, и с ней Марк невольно чувствовал это тоже в полной мере, с той же глубиной, что и она. Касания, взгляды, двусмысленные фразы, изменившийся тон голоса…

Черт, да и сам он никогда не вел себя так! Не сидел, выжидая, боясь спугнуть, позволяя храброму ежику постепенно превратиться в прекрасную девушку. Потому что… дело было не только в том, что он не хотел ее напугать. Он просто боялся самого себя. И того, что эта девчонка в нем пробуждала. Его пугало, как глубоко и сильно она его трогала, и Марк знал: при любом сближении все окажется еще глубже. Еще сильнее. А значит… неконтролируемо.

Как же невыносимо, мать твою!.. Но он справится. С ней придется держать себя в руках. С ней придется быть осторожным. Нежным. И глядя на нее, Марк понимал, верил, убеждал себя, что сумеет. Где-то же человек должен взять верх над зверем. И, пожалуй, именно с ней… он бы смог.

Да, теперь у него появился стимул. И надежда.

Он велел Себастьяну позвать журналистов на пресс-конференцию, с тоской думая о том, что придется звонить матери, а сам со своей криминалисткой отправился к Эве.

* * *

– Не держу я в сарае никакого газолина, не считайте меня совсем уж дурой, инспектор. У меня там ценные вещи!

Эва, гремя связкой ключей, открыла сарай и жестом пригласила их войти.

– Вот, посмотрите сами. Ребельон, тихо… тихо… это Алис, ты ее знаешь… Инспектор Деккер тоже… хороший мальчик. Правда ведь?

Марк хмыкнул и щелкнул выключателем.

Ценные вещи мадам Дюпон были навалены целыми горами прямо на полу. Статуэтки, остатки сервизов, картинки, тарелочки и безделушки, от которых рябило в глазах. Все, что дамы ее возраста обычно отвозят на блошиные рынки, копилось тут явно годами и даже десятилетиями. Старый комод без двух ножек, накренившийся под весом наваленного на него барахла, картина без рамы, половина старого кресла с бархатной обивкой…

«Черт!»

Марк принюхался. Пахло старым деревом, пылью, плесенью и… да, он сразу узнал запах. Газолин. Резкий и едкий, он отчетливо выделялся в этом царстве безумного накопительства.

– Нимфа на месте! – возвестила мадам Дюпон, нырнув в одну из куч «ценных вещей». – Я боялась, что ее похитили. И моя музыкальная шкатулка!

Однако канистры не было. Марк еще раз огляделся и вдруг выловил взглядом пустующее среди барахла пространство. Чуть сбоку. Как будто кто-то осторожно разгреб эти кучи и поставил там что-то… Он шагнул вперед, наклонился. Да, похоже, здесь. Но теперь пусто. Остались только пятна на полу. Сталкер понял, что его тайник кто-то нашел? Или…

Марк смачно выругался про себя. Или сталкер готов действовать. Ну что ж, значит, надо будет проверить, что противопожарная сигнализация в доме работает, а огнетушитель на месте.

– Янссенс, – позвал он, и она протиснулась к нему.

– И что это значит? – строго спросила Эва сзади. – В моем сарае кто-то устроил склад… газолина?

– Не волнуйтесь, мадам Дюпон, мы уже напали на след преступника, – успокоила ее Янссенс, присев на корточки, чтобы взять пробу с пятна на полу.

– И кто это?

– Мы не имеем права разглашать информацию. Но злоумышленник ответит по всей строгости закона. А вы пока смените замок.

* * *

– Что теперь? – спросила девчонка, когда они наконец отбились от мадам Дюпон, которая не уставала повторять, как не прав был инспектор и как права она – жертва произвола и халатности.

– Я думал… заняться завалами в своем собственном доме. Посмотреть комнату, где дед делал фотографии. Там до сих пор все осталось в нетронутом виде. Вдруг найдется что-то интересное. Ну и сличить почерк. Найти его записки, письма и сравнить с теми надписями, которые вы сфотографировали в охотничьем домике. Присоединитесь? Я приготовлю пасту.

– Да, давайте, – легко согласилась Янссенс.

– Аррабиата подойдет? Вы едите острое?

– Я ем все, – просто ответила она.

– Хорошо, поставим вопрос по-другому: вы любите острое?

Она почему-то задумалась.

Черт. Впрочем, с самого начала было понятно, что с едой у нее проблемы. Да и вообще со всеми желаниями.

– Да, люблю.

Его дом был близко от дома Эвы, и Марк даже не стал перепарковывать машину. Привычно проверил, вслушиваясь в окружающее пространство. Кажется, чисто. Но лучше пойти другим путем. Алис даже ничего не спросила – просто доверчиво шагала рядом с ним. Они все так же, будто невзначай, задевали друг друга то рукой, то плечом, и Марк не мог отделаться от мысли, что возвращается с ней домой. Что они живут тут вместе, в этом старом дедовом особняке, где в одиночестве ему было так неуютно, а с ней… с ней он неожиданно в первый раз назвал про себя это место домом.

На кухне Марк быстро задернул шторы и налил Алис немного вина, а сам поставил воду для пасты и принялся делать томатный соус. Он боялся, что она заговорит о том, что они узнали от Форестье, но Янссенс молчала, словно предоставляла ему возможность начать разговор первым.

Нет, не сейчас. Рано или поздно они это обсудят. Откровенно. Но сейчас просто хотелось наслаждаться этим… неожиданным свиданием.

– Послушайте. – Его вдруг осенило. К тому же, отличная тема – обсудить работу, но немного в другом ключе. – У меня идея.

– М-м-м? – протянула Алис, отпив вина из бокала.

Марк невольно задержал взгляд на ее губах. А потом на груди. Она сидела в одной футболке, скинув свитер, как и он: на кухне было жарко.

– Моя мать наверняка устроит поминки по Беатрис, на которые соберется весь город. Это отличная возможность получить отпечатки у всех, кого мы подозреваем в нападении на Матье. И потом сравнить их с отпечатками на купюрах.

– Собрать бокалы? – Глаза у нее заблестели. – Очень коварно! Но это надо как следует организовать, чтобы ничего не перепутать.

– Вы мне поможете?

– Конечно!

Марк засыпал пасту в воду, поставил таймер. Пока блюдо готовилось, они с азартом обсуждали будущую операцию, даже порепетировали немного, как будут ее проводить, потом с тем же азартом ели пасту и пили кофе со специями. Быстро поднялись наверх. Напарники, идущие по следу. Товарищи, прошедшие огонь и воду.

Дед оборудовал фотолабораторию в небольшой комнате под крышей. Марк с трудом отыскал от нее ключ в старой коробке, куда мать сложила хозяйственные мелочи, которыми он не пользовался постоянно, а когда наконец открыл дверь и пропустил вперед Янссенс, то понял, что не может найти нормальный выключатель. Или его и не было? Марк поискал на стене возле двери снаружи и внутри, но рубильник был только один. Помещение без окон освещалось лишь тусклым красным фонарем, как и положено в фотолаборатории, чтобы не засветить пленку и фотобумагу.

Старая дверь со скрипом закрылась за ними. Все вдруг стало каким-то нереальным. Они с Янссенс стояли рядом в красноватой полутьме, и Марка накрыло, как хмелем, – казалось, сам воздух вдруг загустел и заискрился, наполнился предвкушением и ожиданием. И ее звучание. Темные тягучие бархатные ноты, пока тихие, но он уже отчетливо различал их и чувствовал, как внутри немедленно отвечает, вибрирует такая же тьма.

Девчонка прошла вперед, остановилась, чуть не наткнувшись на железный стол, – когда-то на нем стоял агрегат для печати. Рядом располагалась небольшая раковина с кранами и лотками для реактивов, составленными один в другой. Напротив был высокий стеллаж. Гладкое стекло и валик, чтобы разглаживать и сушить отпечатанные мокрые фото. Янссенс оглядела его, потом коснулась пальцем полки с баночками из-под пленки и тихо чихнула.

– Тут такая пылища… ну, ничего.

Марк шагнул следом за ней. Все рациональное, логичное, правильное внезапно подернулось красной дымкой вожделения и отодвинулось на задний план. Где-то краем сознания он еще ухватывал мысль, что надо включить хотя бы фонарик в телефоне, поскольку искать что-то в этой полутьме невозможно, зрение не фокусировалось. Или – что логичнее – попросить девчонку достать свой фонарик из чемоданчика, который она вроде бы оставила у двери. Но Янссенс этого не сделала. И он не сделал. Марк чувствовал, как ее походка стала влекущей и манкой, видел, ощущал, как она неуловимо покачивает бедрами, продвигаясь вперед, словно приглашая его преследовать, догнать…

– Вы говорили, что от вашего деда остались фотоаппараты? – спросила она, обернувшись, взглянула на него через плечо и улыбнулась.

– Да. Погодите, кажется, тут, на полке. В коробке.

Она кивнула и потянулась, чтобы снять с верхней полки стеллажа коробку, но та оказалась неожиданно тяжелой.

– Ой!..

Девчонка покачнулась, и Марк стремительно, едва не налетев на стол, рванулся к ней, подхватил одной рукой коробку, а другой – ее, крепко обхватив за талию. Футболка у нее немного задралась, когда Янссенс тянулась вверх, и его ладонь легла прямо на обнаженную кожу ее живота.

Она вздрогнула. И его тоже будто прошибло током. А потом она вздохнула так томно, что он сам едва не уронил коробку. Кое-как задвинул ее обратно на полку, все еще ощущая другой рукой обжигающее прикосновение обнаженной кожи. Янссенс не только не отодвигалась, не только замерла, прижимаясь к нему, а еще и подалась назад, ближе.

Время как будто остановилось.

Свободной рукой он оперся на полку, так что девчонка оказалась зажата между ним и стеллажом. Марк чувствовал, как она дрожит, как тяжело дышит, как волны желания, вожделения и жара прокатываются по ней одна за другой. Чувствовал, какая она горячая и нежная под его рукой. И черт, как же он ее хотел! Прижать сейчас к себе сильнее, втиснуть в себя и наслаждаться тем, как она вздрагивает, ощущая его до боли напряженный пах.

«А ведь спальня совсем близко, – подумал Марк, как в тумане. – Отнести ее туда, перекинув через плечо…»

Сознание плыло. Невозможно было справиться с искушением, и он наклонился над ней, почти касаясь щекой ее волос. Разглядывал сверху ее стройную шею – нежный изгиб, облитый неверным и тревожным красным светом.

Выдохнул, чувствуя, как рука словно сжалась сама собой.

– Осторожнее, – тихо произнес он на ухо Алис, сам поражаясь тому, как низко звучит его голос. – Чуть не уронили.

– Ну… – выдохнула она, и Марк чувствовал ее дрожь, не только физическую, но и внутреннюю: глубинную вибрацию, точно такую же, как у него. Слышал ее звенящий от напряжения голос и знал почти наверняка, что сейчас она закрыла глаза. Что сейчас она сама чувствует, как в ней раскрывается и нарастает темный сексуальный жар. – Вы же всегда поддержите…

– Всегда…

Она едва не застонала. У него все плыло перед глазами от возбуждения, но… Марк остановился. Он смог. И это придало сил и надежды: значит, получится и дальше.

Позже. Не сейчас. Нельзя форсировать события. Нельзя торопиться. Пока рано. Он медленно отстранился. Убрал руку. Одернул край ее футболки.

– Вам достаточно просто позвать, – серьезно сказал Марк.

Девчонка издала дрожащий вздох, тоже будто с трудом возвращаясь в реальность.

– Не так уж это просто, – наконец ответила она, покачав головой.

– Очень непросто.

Он шагнул в сторону и, сняв с полки коробку, поставил на стол.

– Давайте посмотрим, что тут есть.

Они снова встали рядом, вытаскивая старые фотоаппараты. Уже как напарники. Но Марк вдруг поймал себя на том, что ощущает произошедшее не как упущенный момент, а наоборот, словно… шаг вперед?

– Смотрите-ка, тут пленка! – радостно объявила Янссенс. – Непроявленная, но явно отснятая до конца. Любопытно будет взглянуть, что там. Отправлю ее завтра в лабораторию, заодно поговорю с Анжеликой. А пока надо как следует обыскать тут все. Погодите, я уберу пленку и достану фонарик.

* * *

– Я не специалист по почерку, к тому же в доме на стене писали… явно навесу, наверняка дрожащей рукой. И скорее всего, в измененном состоянии, взвинченном, возможно, на грани нервного срыва… Но похоже. Очень похоже. Палочка на «и» c одинаковым наклоном, и петля у «у» тоже такая же, как в письмах. Я отправлю все завтра на экспертизу для сравнения.

Алис отложила старую, заполненную рукой Ксавье Морелля квитанцию и откинулась в кресле. Они с Деккером давно уже сидели в гостиной и разбирали бумаги, занимаясь делом, но в теле все еще ощущалась странная истома, и голова чуть кружилась, словно она слишком много выпила. Этот красный свет, эта жаркая полутьма, как в ее сне, словно до сих пор придавали всему вокруг чувственность и зыбкость. Алис не могла перестать думать о том, как его ладонь оказалась на ее обнаженном животе, – это место до сих пор горело. Не могла не вспоминать снова и снова, как на нее будто что-то нашло в той комнате, как она неожиданно почувствовала в себе силу, власть и уверенность одновременно с желанием… сдаться? Позволить ему все? Стать податливой, нежной, отзывающейся на его прикосновения. Кажется, если бы Деккер в тот момент шепнул, что хочет унести ее в спальню, она бы согласилась. И сам он – все еще в одной рубашке, перетянутой ремнями кобуры… Как же ее к нему тянуло! Невозможно было смотреть на него и думать о деле, а не о…

Вам достаточно просто позвать.

И Алис внезапно ему поверила. Именно тогда, когда он отстранился. Как будто говорил, что готов ждать. Как бережно он одернул на ней задравшуюся футболку – словно показывал, что не воспользуется минутной слабостью в красной комнате. Показывал, что хочет четкого и уверенного «да». Как будто все понимал про нее, чувствовал, что ей нужно. Это было невозможно, это сбивало с толку!

– Ну что ж… вроде бы основное мы разобрали. Мне, наверное, пора.

– Да, конечно. Уже поздно. Я вас подвезу.

Уже у гостиницы – Деккер решил проводить ее до дверей – Алис вдруг обернулась на пороге. Сама не знала почему, но стояла и смотрела снизу вверх, разглядывая его лицо, освещенное неверным светом фонаря над входом. Глаза у него были темные, непроницаемые, и смотрел он внимательно – как всегда. Словно… ждал?

– Вы же знаете, что вам тоже достаточно просто позвать? – вдруг произнесла она, не понимая даже, почему это вдруг вырвалось.

– Просто? – усмехнулся Деккер и чуть наклонился к ней.

Как будто снова не пытался действовать, а ожидал действий от нее.

А Алис… вдруг сделала шаг вперед и, приподнявшись на цыпочки, слегка коснулась щекой его щеки.

– Спокойной ночи, инспектор, и до завтра.

– Спокойной ночи.

Глава 15

Несмотря на прохладный бодрящий душ, Алис все еще чудилось, будто она находится во власти сна. Того зыбкого, дымно-красного, жаркого, отчего все казалось немного нереальным, а в теле по-прежнему ощущалась странная истома. Расслабленность. Тепло. Словно исчезли напряжение и зажатость, с которыми она так свыклась, что уже даже не замечала, но которые на самом деле мешали, стесняли ее движения. Словно она наконец начала жить и чувствовать в полную силу. Расправляла сложенные крылья. Еще осторожно, еще только пробуя, но начало уже было положено.

Снова посмотревшись в зеркало – нет, сегодня никаких строгих причесок, – Алис потянулась за расческой. Черт, куда она ее вчера… или не вчера? Точно, вот она. Почистила на автомате и забыла. Впрочем, в том состоянии, в каком она вернулась от Деккера…

На щеках до сих пор горел румянец, а глаза сияли. Даже завтракать не хотелось – Алис взяла у Вивьен сэндвич и, жуя его на ходу, уселась в машину.

Сумрачное серое утро казалось не тоскливым, а уютным – сейчас можно было бы валяться в постели с чашкой кофе и ноутбуком и не испытывать из-за этого чувства вины.

А еще можно было бы…

Алис улыбнулась – еще неделю назад она бы, наверное, с ужасом попыталась отогнать этот образ, а сейчас хотелось представлять, да еще и в деталях: кого-то в постели с ней рядом. Теплые руки, запах ветивера и сигарет…

Радио в машине тоже неожиданно поймало волну.

I wanna be loved by you

And nobody else but you,

I wanna be loved by you, alone!

Boop-boop-be-doop!

В другой раз она бы поморщилась – эти нарочито кокетливые интонации, этот тон, эти слова звучали почти неприлично, – а теперь Алис сделала погромче, с удовольствием подпевая и чувствуя, как внизу живота расцветает сладкое тепло.

I wanna be kissed by you…

Она припарковалась возле почты, все еще расслабленно улыбаясь. Оглянулась вокруг. Ей вдруг показалось, что и городок не выглядит таким уж мрачным, несмотря на декабрьскую сонную серость: все, что раньше напоминало антураж нуарного фильма, теперь вдруг приобрело милую старомодность. В крошечном кафе рядом с почтой сидели посетители; видимо, мест не хватило, поэтому кто-то расположился и снаружи – уютно устроившись за чашечкой кофе с газетой и даже с трубкой. Алис опять улыбнулась, поймав чей-то приветливый взгляд. Жители городка казались ей знакомыми, как будто она жила тут давно и уже успела узнать каждого в лицо.

Она поднялась по ступенькам и, прежде чем открыть дверь почты, коротко выдохнула. Предстоял серьезный разговор, и надо было на него настроиться.

* * *

– Доброе утро, – поздоровалась она, отдавая Анжелике запечатанные пакеты с уликами. – Спецдоставка, все как обычно.

Та кивнула и протянула ей формуляр.

– Мне надо с вами поговорить. Есть кое-какие новости, – сказала Алис, закончив заполнять бумаги.

– Вы что-то выяснили… про Одри?

– Да.

– Пойдемте. – Анжелика тут же поднялась, заперла дверь, повесила табличку, как в прошлый раз, и проводила Алис в служебное помещение.

– Кофе?

– Нет, спасибо, у меня не так много времени. Так вот… вы были правы, те сообщения отравили не из Брюсселя, а отсюда. И мне удалось добиться, чтобы дело об исчезновении Одри было открыто официально.

– И Деккер на это согласился?

– У него не осталось другого выхода, я… сообщила обо всем наверх.

– Он был в ярости?

Алис выразительно закатила глаза.

– Ничего, пусть попьет успокоительное, – фыркнула Анжелика. – Ему давно пора. Господи, как я мечтала, чтобы наша Кристин стала старшим инспектором. А сейчас… с ним же общаться невозможно! Многие просто боятся идти в полицию, чтобы не нарваться вот на это.

– Да, согласна, Шмитт выглядит более компетентной, – слукавила Алис, понимая, что лучше подыграть. – И я опасаюсь, что это расследование Деккер наверняка будет вести спустя рукава, лишь бы начальство отстало. Поэтому я хотела сама вас немного расспросить. Вы не замечали ничего подозрительного? Что происходило с Одри в последние дни перед… исчезновением?

Анжелика замялась.

– Послушайте, – Алис дотронулась до ее руки и заглянула в глаза, – важна любая мелочь. Даже если она бросает тень на Одри. Идеальных жертв не существует. Если с ней случилось что-то страшное, то ее вины в этом нет, как бы она себя ни вела. Виноват в этом только преступник. И его необходимо найти. Справедливости заслуживают все.

– Хорошо, я… расскажу, – наконец после паузы произнесла Анжелика. – Я только надеюсь, что если… что вы нигде не будете озвучивать эти детали. Они… только для следствия.

– Обещаю, – кивнула Алис.

– Так вот… у Одри – да, были проблемы. Она… у нее было не самое простое детство. И отношения с родителями тоже… Странная семья. Там все сложно, долго рассказывать. Но она, я думаю, в первую очередь из-за этого как раз и страдала… зависимостями.

– Пила?

– Она вообще очень увлекающийся человек и… знаете, без тормозов, – вздохнула Анжелика. – Она тратила деньги, не считая, никогда не могла из-за этого свести концы с концами, влезала в долги. Играла на ставках. Покупала себе дорогие вещи, спускала все на клубы, алкоголь, ей хотелось роскошно жить, но… В общем, такая… мятежная душа.

Алис понимающе покивала.

– Как будто не находила себе места. И вот как раз перед тем, как она… уехала… пропала… вот незадолго перед этим она пришла ко мне в гости. И была в таком взвинченном состоянии, в таком… маниакальном. Глаза горят, руки трясутся… Я ее спросила, в чем дело, что с ней такое, а она ответила, что пьет новые биодобавки, но какие и откуда взяла, так и не рассказала. Отшутилась. Потом… мы пили вино, и она, как обычно, выпила больше, чем нужно, наконец засобиралась домой, а уже на пороге вдруг разрыдалась. Я пыталась ее утешить, но стало только хуже, она плакала в голос, а потом выпалила, что… в общем, что она беременна. Возможно. Так и выкрикнула громко: «Потому что я залетела!» – а потом еще добавила что-то бессвязно, что зайдет к Деккеру… что уговорит…

– Уговорит? – У Алис что-то дрогнуло внутри. – Деккера?

– Ну, они… Одри мне о нем мало рассказывала, но есть вещи, которые понимаешь без слов. Из-за него ее жизнь совсем пошла под откос…

– Вам известны какие-то факты?

– Я… – она запнулась, – хорошо, раз уж мы заговорили об этом… но только для следствия. – Анжелика вытащила телефон. – Я покажу вам часть переписки, Одри иногда писала мне по вечерам. Когда была сильно пьяна. Да, довольно бессвязно, но угадывается общий смысл, все время одно и то же: про Деккера, про то, что она запуталась…

Чувствуя, как вся леденет внутри, Алис наклонилась к экрану. Попыталась убрать все чувства, смотреть отстраненно, как следователь, словно речь шла не о… не о нем.

Анжелика прокручивала перед ней текст.

Одри:

Одри:

Одри:

Одри:

– И так далее, – вздохнула Анжелика. – Таких сообщений было много, почти каждый вечер она напивалась и начинала мне писать. Одно и то же. Я потом… просто не могла уже, перестала слушать, не реагировала толком. Невыносимо смотреть, как человек сам себя губит. Как не берет протянутую руку и снова словно бросается на битое стекло, ранится все сильнее… Может быть, если бы я не отстранилась…

Алис, до боли стиснув руку в кулак, продолжала смотреть на экран, но строчки уже сливались перед глазами.

– Вам не в чем себя винить, вы… ведь были рядом, были готовы помочь, если бы она попросила, правда? – Слова давались с трудом. – И что было после того… как она сказала про беременность? Вы больше ее не видели?

– Мы переписывались в мессенджере. Утром я спросила, как она добралась и все ли в порядке. Она написала, что все нормально. Днем, когда она была трезвой, ей обычно уже ничего не хотелось со мной обсуждать. А потом… потом она исчезла, и через несколько дней я получила то самое сообщение, якобы из Брюсселя. И знаете, что я думаю? Что Одри решила разыграть эту карту. С беременностью. Решила получить хоть что-то от его семьи. Возможно, рискнула, а… он просто взял и решил проблему. Понимаете? Прекрасно зная, что ее никто не будет искать.

Алис кивнула, только сейчас почувствовав, что ногти до боли впились в ладонь.

– Она с кем-то встречалась на тот момент? Кроме Деккера?

– Вам уже понарассказывали? – горько усмехнулась Анжелика. – Да, встречалась и правильно делала! На свидания ходила, она вообще много знакомилась, но имен я не помню.

– Спасибо. Вы очень помогли, это и правда ценная информация. – Алис пыталась говорить ровно и спокойно, и собственный голос казался чужим. – Я думаю, что мы во всем разберемся. А сейчас мне пора. И… знаете, Одри повезло, что у нее была… такая подруга, как вы.

Губы Анжелики вдруг дернулись, подбородок задрожал и, судорожно всхлипнув, она отвернулась.

– Я выйду сама, – тихо сказала Алис, легко коснувшись ее руки на прощанье, и направилась к выходу.

* * *

– У вас уже есть подозреваемые?

– Расследование только началось, – буркнул Марк.

От всех этих набившихся в общий зал репортеров его мутило буквально физически. Он терпеть не мог журналистов, наверное, еще с отрочества, когда они все время норовили сунуть нос в его жизнь – как часть жизни Жанны Морелль. Но еще больше он ненавидел идущие от них волны равнодушной беспринципности, садистического азарта в желании крупным планом снять чужую уязвимость и раскопать самое больное. Волны той циничной, холодной расчетливости, которые, словно мутный осадок, словно вездесущая пыль, покрывали все, до чего эти люди могли дотянуться. После общения с ними хотелось сходить в душ. Отмыться от этой гадкой беспардонности. А сейчас Марк не мог никуда уйти, приходилось сидеть и отвечать на вопросы – особенно ему, члену семьи Мореллей, внуку своего сумасшедшего деда, – так что теперь на него все пялились, словно на медведя в зоопарке.

– Разве в таких делах не принято первым подозревать супруга?

– Принято. Еще вопросы?

– Нет ли здесь конфликта интересов? Все же мадам д’Аннетан-Морелль ваша бабушка.

– Адресуйте этот вопрос в комиссариат.

– Когда сюда приедет мадам Морелль?

– Адресуйте этот вопрос ее секретарю.

– На этом мы заканчиваем пресс-конференцию, – громко объявила Шмитт. – Всем спасибо за вопросы. Прошу освободить помещение.

Журналисты тут же возмущенно загалдели, но Марк благодарно ей кивнул и направился в свой кабинет. Девчонка… его девочка, которая во время всего этого адского концерта была просто воплощением холодного профессионализма, последовала за ним.

Марк открыл сейф, плеснул себе коньяку. Нет, что-то было не так. Янссенс снова заледенела и выпустила колючки не только из-за идиотов-журналистов.

«Да мать твою, что вообще происходит?!»

– Сейчас сделаю вам кофе, – сообщил он как можно мягче. – Совещание через двадцать минут.

– Спасибо. – Она помолчала и наконец добавила: – Я отправила с утра пленку в лабораторию.

– Отлично.

Он смотрел, как она скрестила руки на груди, как сжалась, словно пытаясь себя собрать. Хотелось уже, чтобы она наконец вывалила все, что ее мучит. Впрочем, тон ее голоса был бесстрастным, нарочито спокойным, и это означало одно: что-то Янссенс и в самом деле приберегла для него напоследок.

– И кое-что узнала, – продолжила она. – Во-первых, Одри принимала какие-то биодобавки, от которых вела себя… маниакально, как выразилась Анжелика. А во-вторых… в ту клинику Одри звонила, скорее всего, потому что забеременела. Во всяком случае она об этом рассказала Анжелике.

Марк внимательно посмотрел ей в глаза, понимая, к чему она клонит, и коротко выругался про себя. Но придется сейчас все разъяснить, как бы неприятно ему ни было.

– Вы можете честно рассказать мне, какие у вас были отношения с Одри Ламбер? – Голос Янссенс звенел от напряжения.

– Могу.

Марк засыпал зерна в кофемашину, вытащил сигареты и, отойдя к окну, закурил.

– Сексуальных отношений у нас с ней не было… давно. Должен обозначить это сразу, чтобы вы не думали, что я имею отношение к… ее беременности.

Алис взглянула на него прямо и твердо, словно пыталась просверлить взглядом.

– Анжелика показала мне свою переписку с Одри. Почти каждый вечер Одри писала своей подруге, что запуталась, не может так больше жить и не может это прекратить. Речь, очевидно, шла именно о вас. Не похоже, что у вас не было с ней отношений.

– Сексуальных не было. Клянусь. – Марк вздохнул. Затянулся, выпустил густую струю дыма. – Одри иногда приходила ко мне, да. Но это были визиты не для… в общем, она занимала у меня деньги.

Он чувствовал, как Янссенс удивленно на него смотрит, но сам смотрел в окно.

– Да, я давал ей деньги, потому что… да потому что мне было ее жаль! – выпалил Марк. – Она наделала долгов, жила не по средствам и все время пыталась заработать легкие деньги. Ставки, букмекеры… Разумеется, она проигрывала, все становилось только хуже. Она приходила ко мне в отчаянии, плакала, просила. Говорила, какая она скотина, повторяла, что безвольная, опять ходит по кругу и не может ничего прекратить. Каждый раз давала зароки и клялась, а потом снова… Я ее выручал несколько раз. Запутавшаяся, несчастная и не очень умная девушка, не способная даже понять, что с ней происходит. Некоторых людей нельзя вылечить и спасти, но и смотреть, как они страдают, тоже невозможно. Остается только паллиатив, – он горько усмехнулся. – Ну и потом… как это объяснить, черт… Она тоже была чужой в этом болоте, тоже хотела вырваться. А идти ей было некуда, понимаете? Я не хочу выставить себя святым и безгрешным, но Одри как женщина никогда меня особенно не привлекала. Те наши… несколько раз… происходили по ее инициативе, и я был пьян. – Марк вздохнул, отогнав мысль о том, что однажды секс закончился не так, как обычно, и что как раз после этого все между ним и Одри прекратилось, но рассказывать сейчас об этом девчонке просто не мог. Она и так вся была как натянутый нерв, и… нет, черт, потом. – А после, когда Одри просила денег, мне не хотелось, чтобы это выглядело как… проституция. Хотя она пыталась отблагодарить за услугу. Но это тот случай, когда у меня есть принцип. И потом… жалость и раздражение отлично отбивают любое желание. Поэтому в последнее время между нами ничего не было. Собственно, всё. О своей личной жизни она не рассказывала, и о беременности я, разумеется, не знал.

Янссенс смотрела прямо ему в глаза, и он не отвел взгляда. Кажется, она убедилась, что здесь он не соврал, потому что едва заметно кивнула, словно что-то решив или отметив про себя, и снова задала вопрос:

– А Пати Сапутра?

Марк внутренне вздрогнул. Он не хотел об этом думать, но уже чувствовал, уже видел, как складывается пазл, как разрозненные и неясные части вдруг начинают обретать очертания и превращаться… в картину. Жуткую оттого, что он не понимал, кто и зачем ее создал. И оттого, что его собственная роль в этой картине выходила… чудовищной.

– С Пати у нас вообще не было ничего и никогда, кроме дружеского общения. Но… – Марк снова глубоко затянулся, – мне есть что рассказать о ней. Просто это… не моя тайна. И сначала мне надо поговорить с ее сестрой Мелати.

– Хорошо… – Девчонка кивнула. Кажется, после объяснения ей немного полегчало. Облако нервного напряжения развеялось, однако вместо него Марк теперь отчетливо ощущал острую искру ревности. Черт, было одновременно и неловко рассказывать все эти подробности, и приятно, что Янссенс так реагирует. – И все же… – продолжила она с усилием, – вы помните, когда видели Одри в последний раз?

Это было самое сложное. То, что мучило его давно, то, что не давало покоя. О чем он не хотел вспоминать и думать. Но скрывать от нее сейчас… не мог. Марк затушил сигарету в пепельнице и обернулся к Янссенс.

– Не помню, – сказал он, глядя ей в глаза. А потом подошел к кофемашине, которая, пыхтя, уже разливала кофе. – Где-то за несколько недель до тех сообщений якобы из Брюсселя. Она в очередной раз попросила денег, по-моему, была немного навеселе… – Марк вдруг так отчетливо вспомнил тот вечер, почти ночь, когда Одри, уже выйдя на крыльцо, обернулась и потянулась чмокнуть его в щеку. А потом ушла, исчезла, будто ее поглотила тьма, а он так и стоял на крыльце своего дома и курил, чувствуя необъяснимую тревогу. – Потом она не появлялась. Но… я не могу знать наверняка. Примерно в то время, когда она исчезла, у меня случился очередной блэкаут. И очнулся я… в лесу.

Янссенс встала с подоконника и подошла к нему. Марк, придвинув ей чашку кофе, нервно постукивал пальцами по столу.

– Вы мне верите? – Он снова смотрел ей прямо в глаза, и девчонка не отвела взгляд.

Марк сам удивился тому, как это прозвучало. Как невольно дрогнул голос. И в этот момент понял, что готов сделать что угодно, лишь бы Янссенс сказала «да». Лишь бы она сейчас оттаяла, снова стала такой, какой была там, у него дома, в красной комнате. Протянувшаяся между ними невидимая нить как будто вибрировала, в любой момент готовая порваться, и его охватил ужас – оттого, что все прекратится вот сейчас. Из-за этой идиотки Одри, из-за ее слишком бдительной подруги, из-за того, что Марк когда-то так глупо решил поиграть в благородство, прекрасно зная, что любое доброе дело обязательно будет наказано или, по крайней мере, превратно истолковано.

А еще ужас накрыл его от осознания, что эта девчонка вдруг оказалась ему важна настолько, что одна мысль о возможности ее потерять, просто разрывала на части. Хотелось громко выругаться, но при ней Марк, разумеется, сдержался, только досадливо скрипнул зубами.

Это невольное их «ближе – дальше» уже держало его на крючке. Впрочем, наверное, и ее тоже. Танец двух людей, боящихся близости. И оттого такой притягательный.

– Да, – наконец ответила Янссенс, – верю. Хотя фактов у нас нет. Ваше слово против слова Анжелики. Но вера – это ведь не про факты, – усмехнулась она грустно. – Так или иначе, мы узнаем, что произошло. Я вам помогу.

Марк застыл, осознав, что она и правда… поверила. Выбрала его. Не убежала. Почему? Дело только в ее храбрости и желании идти до конца или…

Oh Ariadne, I was coming, but I failed you in this labyrinth of my past…[21]

Янссенс взяла чашку, сделала глоток.

– Кофе стынет. Хочу успеть выпить до совещания. Кстати, если родители не избавились от вещей Одри, может, стоит поискать эти биодобавки?

– Я отправлю к ним Шмитт. И запрошу ордер, чтобы достать в той клинике медкарту Одри.

* * *

– Какое же счастье, что наш комиссар наконец свалил, – вздохнула Кристин, пропуская в кабинет вперед себя Себастьяна. – Я задолбалась его выпасать! Сноб проклятый. «Сделайте кофе…» Невозможно! Если он еще раз к нам приедет, вы обещали мне алиби, шеф, помните?

Марк кивнул.

– Я все помню. Вы уже проверили интернет-кафе?

– В процессе. Как раз после совещания планирую продолжить.

Она села за стол, Марк взял красный маркер, собираясь повернуться к доске. Матье, уже устроившись за столом и сложив руки под подбородком, благоговейно созерцал это священнодействие.

Янссенс как раз убрала чашку и тоже подошла, чтобы сесть на свое обычное место. Марк невольно проводил ее взглядом – нет, ему не почудилось, она и в самом деле… Та же походка, что и вчера, в красной комнате, манкая, влекущая, соблазнительная. Откинувшись на спинку стула, девчонка расстегнула верхнюю пуговицу. Она едва ли осознавала, что делает, он это понимал: в ее движениях не было никакого расчета, нарочитости, это шло изнутри. В ней не было больше льда и настороженности, Марк ощущал только плескавшуюся в ней темную горячую ревность к его прошлому, и это одновременно удивляло, заводило и доставляло такое же темное удовольствие. Янссенс хотела… победить призраков прошлого? Хотела ему нравиться. Хотела выиграть и больше не думала о том, чтобы прятаться. И потому она менялась – прямо сейчас, у него на глазах. Расцветала. Наполнялась какой-то удивительной женской силой и притягательностью. И Марк завороженно наблюдал за этой волшебной трансформацией.

Усмехнувшись про себя, он наконец повернулся к доске.

– Итак, у нас несколько дел. Во-первых, убийство Беатрис д’Аннетан-Морелль. – Марк прочертил линию от ее фотографии и поставил знак вопроса, от которого провел уже две линии. – Подозреваемых пока двое. Муж, Ксавье Морелль, все по классике. Есть мотив, есть свидетельства насильственного поведения. И Берт ван ден Берг, чей нож мы нашли рядом со скелетом. – Он записал имена и подчеркнул их. – С мотивом ван ден Берга все далеко не так очевидно. Но тем не менее разрабатываем и эту версию. Еще интересная личность – некто Антуан Леблан. – Марк записал имя отдельно под знаком вопроса и соединил с Бертом и Ксавье. – По мнению мадам Форестье, Леблан как-то манипулировал Ксавье и был не в лучших отношениях с Беатрис. Матье, пробей это имя. Да, я знаю, что Лебланов как собак нерезаных, но все же… Именно он стал «королем» на том праздновании Богоявления, куда Морелли позвали только самых близких друзей, и именно его фотографии таинственным образом исчезли. И заодно узнай, кому принадлежал охотничий дом в лесу, где, по свидетельству Лорана Класа и Тесс Форестье, Леблан встречался с Ксавье.

Себастьян застрочил у себя в блокноте.

– И еще. Янссенс не нашла рядом с костями остатков обуви и чулок. Значит, жертву могли раздеть перед тем, как похоронить.

– Или на нее напали дома, например, ночью, – добавила девчонка.

– Да, такое тоже могло быть. Следы борьбы через столько лет искать, полагаю, бесполезно. Хотя… надо спросить у мадам Дюпон, кто тогда убирал в доме Беатрис. Вдруг горничная жива и что-то помнит. Все же исчезновение было громким, домработнице могло что-то врезаться в память. Теперь убийство Боумана. – Марк перевесил его фотографию чуть в сторону, чтобы оставалось больше свободного пространства, и прочертил три линии вниз, закончив каждую надписью и знаком вопроса. – Тут у нас пока тупик. Мотив… скорее всего, связан с покупкой оружия, этим занимается Шмитт. Есть еще слабая версия, что это имеет отношение к черепу, но такой вариант практически не выдерживает критики. Да, убийство случилось сразу после того, как мадам Дюпон сообщила, что видела Боумона в лесу в тот день, когда нашла череп. Но «после» не значит «вследствие». Однако эту версию я тоже запишу. Также не исключено, что его убил один из тех, кого он шантажировал. И тут наше третье дело – нападение на офицера Матье.

– Нужна моя фотография? – спросил Себастьян.

Марк вздохнул.

– Если хочешь. Потом повесишь вот здесь. – Он обвел место на доске, написал там «Себастьян Матье» и провел линию к надписи «шантаж» под фото Боумана. – У нас есть отпечатки пальцев на купюрах, но не с чем их сравнить. В базе их нет. Есть отпечаток ботинка, Янссенс утверждает, что на подошве останутся следы, видимые в ультрафиолете, даже если обувь тщательно вымоют. Есть трое основных подозреваемых, точнее, четверо, если считать Вивьен, но оснований даже для вызова в участок недостаточно. Поэтому мы соберем отпечатки во время поминок.

– Но мы сами не сможем это сделать незаметно, – задумчиво протянула Кристин. – А изображать из себя официантов…

– У меня есть идея, кого можно к этому привлечь, – ответил Марк. – Операцию обсудим все вместе ближе к делу. И наконец… исчезновение Одри Ламбер.

– Ого! – удивленно выпалила Кристин и глянула на девчонку.

«Ах ты ж!..»

Марк продолжил со всей возможной невозмутимостью:

– Сообщения о том, что она уехала в Брюссель, были отправлены отсюда. Мы с Янссенс… которая, кстати, пока остается с нами, – еще один изумленный взгляд Кристин он предпочел проигнорировать, – проверим вещи пропавшей, если родители их не выбросили. Шмитт, поговорите с ними. И надо посмотреть номера мобильных телефонов, куда она звонила или писала перед исчезновением. Мотив… Ламбер подозревала, что беременна, возможно, предполагаемый отец ребенка оказался этому не рад. Не исключено и то, что она кому-то задолжала крупную сумму денег. Матье, проверишь ее счета и данные по номеру, когда ордер до нас доберется.

– Кажется, нам нужна вторая доска… – задумчиво сказала девчонка, разглядывая то, что получилось, и Матье уже хотел что-то ответить, но Марк предупреждающе поднял руку:

– Пока работаем с тем, что есть. Вопросы?

– Можно я потом вместо линий намотаю нитки? – спросил Матье. – Так будет нагляднее.

– Можно. Еще вопросы или предложения? Всем все понятно?

Все трое его подчиненных кивнули.

– Отлично. Тогда идем на обед.

* * *

Смотреть пресс-конференцию, анонсированную в новостях, Алис решительно отказалась и направилась к себе в подсобку, прихватив распечатку данных по номерам, на которые звонила Одри. Или с которых звонили ей. Строго говоря, этим должен был заниматься Себастьян (который тут же принялся увлеченно возиться с доской, как только инспектор ушел из кабинета), но нельзя же было просто сидеть без дела в ожидании, пока Деккер вернется. К тому же Алис участвовала в расследовании не только как криминалист.

Вздохнув, она посмотрела на список ничего не говорящих имен. Знакомым оказалось только имя Анжелики. Какие-то женщины, мужчины… Мужчин больше.

«Видимо, знакомые Одри. Так, а это что? Незарегистрированный номер? Очень интересно».

Хотелось скорее что-то с этим сделать, потому что анонимный номер однозначно выглядел хорошей зацепкой, но тут точно стоило дождаться Деккера, который как раз поехал поговорить с Мелати.

Алис отложила распечатку. Не хватало еще как-то напортачить. Ладно, имена можно и погуглить. Или поискать в соцсетях.

Она снова вздохнула. Дело было не только в расследовании. А в том, что вся эта история с Одри неприятно царапала, и хотелось быстрее в ней разобраться. Хотелось отвлечься от мыслей о блэкаутах Деккера. И о том, что с ним происходило до них. Хотелось не думать о женщинах, которые ему нравились, не думать о том, как они себя с ним вели и как он вел себя с ними.

Алис вдруг с удивлением и досадой осознала, что горькой ревности и странной обиды в ней сейчас больше, чем такого естественного в подобной ситуации страха. Она ведь действительно испугалась тогда, на почте. Но не того, чего следовало бы бояться, о чем она и так знала: его блэкаутов, его ненормальности. Ее больше напугало, что Деккер в принципе мог вести себя с какой-то женщиной как мудак. И сейчас Алис с ужасом понимала, что мысль об убийстве в состоянии блэкаута кажется ей более приемлемой, чем абьюзивные отношения. Черт! И ведь поверила она все же Деккеру, а не Анжелике. Почему? Потому что… потому что он был искренним. Потому что у него так странно дрогнул голос, когда он спросил, верит ли она ему. Потому что он так смотрел ей в глаза. Потому что он был тут изгоем, в этом городке, в этом болоте, как он его назвал. Еще одно доказательство, что он был ненормальным, не как все. Таким же, как она сама. И это цепляло ее так сильно, что она готова была ему простить… что?

Все это могло быть притворством, умелой игрой? Пониманием, на какие кнопки нажимать? Или нет?

Его слово против слова Анжелики. Эта переписка… Алис пыталась анализировать отстраненно, но ничего не получалось. Как он это сказал. Как это прозвучало.

Одри как женщина никогда меня особенно не привлекала.

Ведь ее пьяные сообщения могли быть продиктованы обидой. Невзаимностью. Одри никак не находила сил соскочить с этой иглы: брать деньги у мужчины, который ей нравился, но которому не нравилась она. Чувствовать себя жалкой и отверженной и все равно возвращаться к нему снова и снова, унижаться и просить.

Алис со стыдом поняла, что готова признать эту версию наиболее убедительной, просто потому что так ей больше нравилось. Ей нравилось думать, что именно поэтому обиженная и разгневанная Одри называла Деккера скотиной. Что виноват был не он, не он делал что-то неподобающее, а сама Одри… Черт!

«Что, так просто отключишь все здравое и рациональное, за что всегда держалась? Не попытаешься честно разобраться?»

Невозможно, невыносимо было постоянно бегать по кругу – от уверенности, что Деккер ничего Одри не сделал, до подозрений, что что-то тут все же… произошло. От желания идти с ним до конца в роли беспристрастного свидетеля, как Алис практически пообещала ему тогда во время разговора в лесу, до желания просто закрыть глаза, прижаться к нему и забыть обо всем. Просто жить моментом. Этими прикосновениями, от которых так сладко кружилась голова. Чувствовать снова и снова, как внутри все расцветает от воспоминаний о том, что было в красной комнате. О том, какой она там себя ощущала рядом с ним. Его горячая ладонь у нее на животе. Его шепот на ухо. Вам достаточно просто позвать. Тот почти поцелуй, на который Алис неожиданно для себя решилась на пороге гостиницы. Едва ощутимое прикосновение к его щеке еще вчера казалось ей чем-то невозможно запретным, а теперь… ей хотелось большего. Она весь вечер думала об этом и наслаждалась предвкушением – что будет дальше? Как далеко она может зайти? И когда, в какой момент кончится выдержка у инспектора, и он… что?

В этом было какое-то темное, запретное и острое удовольствие – испытывать его, действовать самой, видя, как он ради нее сдерживает собственные желания. И Алис удивлялась, что ее не пугает ни эта игра с огнем, ни сам горящий в Деккере огонь. Как будто она забыла, что может обжечься. Напротив, это только больше ее распаляло и заводило, заставляло вспыхивать ответным огнем, не менее мощным. И сейчас ревность к его прошлому, к женщинам, которые у него когда-то были, толкала ее вперед еще сильнее. Показать ему, что она может, что она не хуже, что она…

Умница, Янссенс.

Рациональная часть твердила, что это глупо и стыдно, что надо остановиться и подумать, остыть, не пытаться играть во взрослые игры, в которых ничего не смыслишь. Но Алис не хотелось думать, ей хотелось только чувствовать. Хотелось упиваться ощущениями и верить, что только с ней он такой – прирученный, пусть и огромный и опасный зверь. А если однажды выдержка ему изменит…

Внизу живота предательски сладко дрогнуло, и она невольно свела бедра, даже не от мыслей, а от едва возникших смутных ощущений, которые тут же выплеснуло воображение. Красное и черное. Жар, огонь и глубина. Никакого контроля. Просто позволить себе. Позволить ему…

Раздался стук в дверь, и Алис вздрогнула, вдруг осознав, что уже битый час таращится на распечатку, которую снова зачем-то придвинула к себе, но не различает ни строчки.

– Как вы тут? – спросил Деккер, мгновенно заполнив собой подсобку. Собой, своим запахом, своим теплом. И сразу стало так хорошо… Черт! Просто не хотелось больше ни о чем думать.

– Нашла один незарегистрированный номер, на который звонила Одри. Пока все. – Алис улыбнулась. – А вы?

– Мелати готова завтра с нами поговорить. Днем.

Она кивнула.

– Кстати, я видел пресс-конференцию, – Деккер сунул в рот незажженную сигарету. – Вы отлично выступили. Теперь вас показывают на всех каналах, во всех новостях. – Он улыбнулся. – Просто звезда экрана. Мало того, что невероятно фотогеничны, так еще и говорили прекрасно!

– Только не заставляйте меня это смотреть, – Алис на мгновение закрыла лицо руками. – Что угодно, только не это.

– Что ж, буду знать, чем вас припугнуть в случае чего.

– Пытки запрещены Женевской конвенцией.

Алис смотрела на него, она его беззастенчиво разглядывала и не могла перестать – как же ему шло вот так улыбаться краем рта, все еще держа незажженную сигарету.

– Где Женева, а где мы…

– Вы там были? – вдруг спросила она.

– Да, на одной из конференций Интерпола. А вы?

– Нет, никогда.

Повисла пауза. Алис вдруг подумала, как это может быть – отправиться с ним в путешествие. Любит ли он музеи? Или предпочитает выезжать на природу? Каково это – пройтись с ним под руку по набережной? Посидеть в ресторане, глядя на море? Каково это – вернуться вдвоем ночью в отель…

– Уже поздно, – наконец произнес Деккер. – Вам надо отдохнуть.

* * *

Алис и в самом деле смертельно устала. Заскочив в супермаркет, просто купила себе сэндвич и бутылку воды – сидеть в баре, где был телевизор, совершенно не хотелось. Даже тут, в полупустом магазине, девушка на кассе громко пересказывала кому-то последние новости про найденный череп, Деккера и его семью, новую криминалистку, которая, как говорят… Кассирша понизила голос. Алис, делая вид, что читает список ингредиентов на пачке хлопьев, дождалась, пока любопытный покупатель уйдет, быстро расплатилась сама и вернулась в «Берлогу».

В баре набился народ, по телевизору показали заставку новостей, в анонсе мелькнуло и ее лицо на пресс-конференции. Нет, только не это! Она проскользнула к лестнице и быстро взбежала по ступенькам наверх. К счастью, Вивьен снова болтала с каким-то посетителем – в ее громком смехе и в интонациях звучали явные кокетливые нотки – и на Алис внимания не обратила.

Невероятно фотогеничны…

Она смущенно фыркнула. Почему от похвалы Деккера всегда становилось так хорошо?

Алис уже предвкушала горячий душ и теплую постель – сил не было даже на дежурный расслабляющий просмотр сериала, да и в общем-то сейчас ей хотелось другого. Ей хотелось, как это ни странно, все же сесть и подумать. Разобраться в самой себе. Трезво, насколько это возможно, осмыслить то, что произошло там, в красной комнате. Что изменилось. В первую очередь – в ней самой. И что с этим делать.

Телефон тинькнул, и она, присев на кровать, со вздохом разблокировала экран.

Тибо:

Алис положила телефон на тумбочку и на мгновение закрыла лицо руками.

Внезапно зазвонил стационарный телефон. Она вздрогнула.

Господи, не одно так другое! Наверняка журналисты.

Ей не хотелось отвечать на звонок, не хотелось сейчас ни с кем разговаривать, но телефон звонил и звонил. Алис смотрела на него, пытаясь решить, что делать. Мало ли кто это мог быть. Может быть, Вивьен звонит из бара, чтобы о чем-то предупредить. Или Деккер почему-то не может дозвониться на мобильный? Лучше ответить. А если все же журналисты, то она просто сбросит звонок. Или скажет, что комментариев не дает.

– Алис Янссенс, – сухо произнесла она в трубку. – Слушаю вас.

На том конце провода молчали, слышалось лишь пощелкивание, потрескивание и чужое дыхание.

– Слушаю вас! – повторила она раздраженно, уже готовясь положить трубку.

– Ты будешь гореть в аду, – четко произнес знакомый голос, который так хотелось забыть, и Алис беспомощно открыла рот, пытаясь вдохнуть. – Бесполезное, грязное ничтожество, глупая, плаксивая дрянь, гнилая внутри. Притворяешься, что стала человеком? Решила, что смеешь поднимать голову? Рассказывать, какая ты умная? Кого ты хочешь обмануть? Ты думаешь, никто не узнает? Ты с детства была никем, только испорченной, развратной тварью. Помнишь, что ты тогда делала, а? Мерзость! Мерзость! Думаешь, бог этого не видел? Видел и видит! Видит твою гадкую сучью душонку насквозь. И счет копится, слышишь? Чем глубже ты падаешь, тем страшнее наказание! Ты заплатишь за свои прегрешения, помяни мое слово, закончишь свои дни в грязи, в яме с отбросами! Все увидят, какая ты на самом деле! Но это ничто по сравнению с тем, что тебя ждет на том свете, шлюха!

Алис не понимала, почему стоит и слушает, но не могла пошевелиться: тут же занемели и стали ледяными пальцы, она словно вросла в пол, ужас сковал ее по рукам и ногам – холодный липкий ужас. И с каждым этим словом, прибивающим ее к земле, что-то умирало внутри. Выцветало, скукоживалось, съеживалось, как опаленная бумага, – все, чего она добилась, все, что она делала, все, чем она была. Думала, что была…

Сверху, как огромная черная волна, накатили привычная, выворачивающая наизнанку тошнота, от которой замерзали все внутренности, и ощущение собственной ничтожности. Лжи. Притворства. Словно и не было всех этих лет. Словно она не убегала из ада. Не училась в университете, не пыталась жить, как все нормальные люди, не получила работу мечты. Она снова была никем, она была хуже, чем никем: комком грязной, отвратительной слизи, только притворяющейся человеком. Она не должна была существовать.

В трубке уже раздавались гудки, когда Алис наконец смогла сделать вдох. Она с ужасом отшвырнула от себя телефон, словно тот вдруг превратился в ядовитую змею, схватила куртку, кое-как обулась, едва понимая, что делает, и, сбежав по лестнице, не обращая ни на кого внимания, выскочила на улицу.

Алис бежала, задыхаясь, забыв, что оставила в номере и телефон, и ключи от машины, но в тот момент она ни о чем не думала. Она снова была маленькой девочкой, которую запирали в страшном холодном подвале без окон, без света, без надежды, где ее тут же обступали выходящие из тьмы демоны. Где время замирало и не двигалось, где были «плач и скрежет зубовный», где казалось, что крысы выползают из углов и собираются отгрызть ей ноги. Бежать. Надо было выбежать, выбраться из этой комнаты, из этого подвала, из этого шкафа, где она слушала выстрелы, из замкнутого пространства, потому что рядом была смерть. Звериный оскал чудовища. Монстр, минотавр, мечущийся за стенами лабиринта, неостановимый, безумный, безжалостный. Бежать. Бежать. Бежать…

Алис летела, не разбирая дороги, словно в никуда, и только оказавшись у знакомой калитки, поняла, что прибежала… к нему. К Деккеру. В безопасность. В единственное место, где могла найти сейчас спасение. Он может взять ее на руки, укрыть одеялом и дать теплое питье. От него пахнет ветивером и табаком. Он может ее спасти. Только он, только рядом с ним она снова может почувствовать, что жива.

Алис взбежала на крыльцо, нажала на звонок и тут же заколотила в старую дубовую дверь.

– Кто там?

– Это я! – выкрикнула она, задыхаясь.

Деккер распахнул дверь, и Алис буквально рухнула в его объятия. Стоять она уже не могла. А он, ни слова не говоря, подхватил ее на руки и куда-то понес. Ей было все равно куда. Она просто обхватила его за шею, прижалась щекой к его плечу. Закрыла глаза. Выдохнула. Она была в безопасности.

– Что случилось?

Кажется, Деккер усадил ее на диван, а сам присел перед ней на корточках, внимательно глядя на нее снизу вверх.

– Он… – выдохнула Алис и запнулась. Ей все еще было сложно восстановить дыхание, воздуха как будто не хватало. – Он позвонил. Мой… опекун. Из прошлого. Я… это долго рассказывать… – Реальность наконец стала четче, она вдруг поняла, где находится. И что натворила. Черт. Как, должно быть, жалко она выглядела! Как глупо! Ненормально. Алис встретила внимательный взгляд Деккера, и ей захотелось провалиться сквозь землю. Идиотка! – Прошу прощения, что так к вам ввалилась, – уже тверже сказала она, пытаясь собраться, удержаться, не отключиться снова. Он ничего не знал про ее прошлое, он был не обязан входить в положение, понимать… – Я просто… я не взяла ключи, я… Я сейчас…

Но он вдруг крепко сжал ее руки.

– Ш-ш-ш, тихо. Все хорошо. Он к вам и близко не подойдет. Я этого не допущу, слышите? Не допущу.

Алис кивнула. Она ему верила. В этот момент – полностью, безоглядно.

– Расскажете, когда будете готовы. И если захотите. Торопиться нам некуда. Сейчас налью вам чего-нибудь.

– Того ликера, – вдруг попросила она. – Вишневого.

– Хорошо.

* * *

– Вот, дверь изнутри запирается. Белье я поменял. Ванная рядом, вы знаете. Полотенца там справа, на тумбочке. В шкафу дополнительное одеяло, если понадобится. И плед. Но обычно тут тепло.

Алис прижала к себе чистую футболку, которую Деккер выдал, чтобы было во что переодеться, и кивнула. Наверное, стоило бы еще раз извиниться за доставленное неудобство, но ей вдруг стало очевидно, что это не нужно. Ее боль, ее страх, ее слезы не были для него неудобством, неприятностью и обузой.

Кем она сама сейчас была для него? Алис не знала, но, кажется, впервые стала понимать значение слова «близость». Почувствовала это тепло, принятие, ощущение другого человека рядом – того, кому она рискнула довериться. На чью руку позволила себе опереться. Шагнула в неизвестность, опустив щит, убрав все барьеры. Словно она шла на ощупь с завязанными глазами, не зная, что ждет ее через миг, но именно это и делало ее живой. Он тут, рядом с ней, даже в полной темноте. Он ее видит, он ее держит, и значит, она существует. И если, если попробовать стать еще ближе…

– Спасибо, что приютили. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Деккер смотрел на нее, как обычно, сверху вниз, внимательно и серьезно. И она вдруг сделала шаг вперед, словно совсем опьянев от этого взгляда, от этих рук, от этого запаха. Оттого, что он был вот такой – огромный мужчина, совсем рядом, которого она…

Алис потянулась и прижалась губами к его щеке. А потом, потом…

Она даже не осознавала, что делает, просто не могла удержаться – потому что в ней все вспыхивало и расцветало оттого, что он был так близко, что она могла его так чувствовать, чувствовать вот это мужское, чувствовать даже легкую шершавость его щеки от чуть отросшей к вечеру щетины, и ей хотелось больше, больше этого жара. Алис поцеловала его еще раз, уже в краешек рта, а потом коснулась губами его губ. И снова. И…

I wanna be kissed by you

Она ощущала себя такой – соблазняющей и кокетливой, приглашающей догнать, взять, овладеть – словно назло холодному липкому ужасу, назло голосу из прошлого, словно только это могло ее спасти сейчас, вернуть ей то, что она обрела после знакомства с Деккером: его желание, его силу, его огонь. И ее огонь вспыхивал навстречу, а вместе с ним снова загорелись ревность и обида, желание убедиться, что она тоже может нравиться, тоже может быть не хуже, чем все те неизвестные женщины, которые у него были.

Деккер ответил ей – легко, нежно, ласково, но чуть отстраненно, как будто все еще ждал, что она сейчас отодвинется, но Алис так заводила эта игра, что она совсем потеряла голову. Она хотела еще. Она не думала, что будет дальше. Мыслей больше не осталось. Только эта игра – игра женщины, соблазняющей мужчину. Только вспыхнувший в ней огонь. Уверенность. Сила. Осмелев, она прихватила зубами его нижнюю губу, и когда Деккер ответил чуть сильнее, не смогла удержаться от возбужденного всхлипа. И, подавшись еще ближе, приглашающе приоткрыла губы.

Он снес ее одним движением. Вжал в стену, одновременно так раскрыв ей рот в поцелуе, что Алис растерянно ахнула. Несколько мгновений она могла только ошеломленно принимать, только подстраиваться под его движения, когда его язык вошел так глубоко, а потом она неожиданно ответила тем же, задохнувшись от восторга и собственной смелости. И да, оказалось, что она может тоже, что она чувствует это, – одновременно с ним, когда Деккер вдруг резко подхватил ее под коленом, стискивая крепче и приподнимая к себе. Алис сама закинула ногу ему на бедро, пытаясь привстать повыше, прижаться сильнее, и вдруг отчетливо ощутила, как сильно он возбужден. Так явно, так… Каменная твердость, на которую она наткнулась, буквально ударила ее по внутренней стороне бедра. Сильно, чуть ли не больно.

Это отрезвило. И Алис мгновенно стало страшно. Она вдруг поняла, что не может, не готова к тому, что неизбежно произойдет дальше. Она не умела, она…

Если ты такая фригидная, то зачем все это начала?

Игру, которую она так бездумно затеяла, доиграть до конца просто не получится. Она слишком увлеклась, забылась; она, Алис Янссенс, не была той женщиной, которая нужна Марку Деккеру. Но боялась сейчас сказать «нет», боялась ему признаться, показать свою слабость, свою ненормальность, снова все испортить, снова…

Алис сначала даже не поняла, что Деккер отстранился. Она растерянно смотрела вверх, на него, не представляя, что теперь делать. А он вдруг наклонился и легонько чмокнул ее в нос. Улыбнулся своей кривоватой волчьей улыбкой:

– Приятных сновидений.

И дверь за ним закрылась.

Глава 16

Марк упустил кофе на плиту и выругался. Надо было делать в кофемашине. Все равно утренняя рутина пошла наперекосяк с того момента, как он проснулся на диване в сырой, давно не проветриваемой гостевой комнате, и осознал: прямо сейчас в его спальне, в его постели спит… девчонка. Янссенс. Алис. Его девочка?

Нет, лучше было ее так про себя не называть, потому что это уже становилось опасно. Черт, он даже не думал, что может так потерять голову. Как же заводило ее пробуждение чувственности! Неосознанное кокетство, неловкость и одновременно страстность, с которыми Янссенс пыталась его дразнить и соблазнять, головокружительная пылкость и отчаянное желание, когда она отвечала на его поцелуи. И даже то, что она вдруг испугалась, почувствовав, как сильно он ее хочет.

Ночь и так выдалась адская. Марк не был уверен, что выдержит. Он, мать твою, вообще не понимал, как у него хватило сил. От убойной дозы снотворного – которое он выпил сразу же, как только выскочил из спальни, оставив там растерянную Янссенс, чтобы точно не поддаться искушению, – до сих пор ощущалась разбитость во всем теле. А потом он еще почти час стоял на крыльце и курил сигарету за сигаретой, боясь возвращаться в дом, боясь самого себя, пока не почувствовал, что окончательно замерз и таблетки начали действовать.

Разумеется, теперь он чувствовал себя плохо. На обычную утреннюю пробежку в таком состоянии отправляться смысла не было, к тому же Янссенс могла проснуться и не обнаружить его дома. Учитывая обстоятельства, лучше было не рисковать.

Марк быстро принял душ, стараясь не думать, не представлять, как она сейчас лежит за стенкой в его постели, а потом оделся и пошел на кухню. Проверил, что на завтрак есть что подать, и начал варить кофе, чтобы хоть как-то разогнать туман в голове. А потом, разумеется, засмотрелся на изразцы, забыл про турку и изгваздал плиту.

Сняв чугунную решетку, чтобы лучше получилось вытереть вокруг конфорки, Марк прислушался: наверху пока было тихо. Вздохнул. Адское утро. Адское.

Он уже знал, чувствовал, какой к нему выйдет девчонка. Черт, хорошо если она вообще хоть немного спала этой ночью! У нее-то и снотворного не было… Взволнованный ежик, пытающийся собрать всю свою храбрость, растерянный, испуганный тем, что не знает, как теперь себя вести. Но в том, что она попытается «об этом» поговорить, Марк был уверен. Поведет себя как взрослая. Это вообще было в ее характере – идти навстречу опасности, несмотря на то, что все леденело внутри от ужаса. И его так трогала эта храбрость.

Да, Янссенс-то храбрости хватит, а вот ему… Марк боялся этого разговора. Боялся, потому что понимал, куда это может привести. И понимал, что у него не хватит сил сопротивляться, вести себя рационально, не начинать никаких отношений с Алис Янссенс, пережившей все, что она пережила. Им обоим, травмированным людям, одинаково ненормальным, пусть и каждый был ненормален по-своему, лучше было бы держаться друг от друга подальше. Ей – найти того, кто будет ее героем. А ему… ему – не вести себя как Ксавье Морелль. Не повторять ошибок прошлого. Убегать еще до того, как случится непоправимое.

И все же… все же, если получилось сдержаться, значит, оставалась надежда, что он сможет? Как в красной комнате. Как вчера вечером на пороге спальни.

Если думать в первую очередь об Алис, если настроиться на нее достаточно, то получится вовремя остановиться. Несмотря на весь пылающий в ней огонь, на который в нем все так отзывалось, ее испуг вчера был как неверная нота, как смена тональности, и Марка это мгновенно остановило. Рациональность включилась позже – не сейчас, не время, не после того, что она пережила за вечер, – да, это было верное решение. Он смог сдержаться. И цеплялся теперь за эту надежду, не желая больше ни о чем думать.

Марк просто хотел быть с ней – и точка. Стать тем, кто был ей нужен, – и, возможно, если Янссенс и правда увидела в нем своего героя, в нем все же были эти черты? Что, если просто попытаться? Отношения, которых она ждала, та самая близость, все то, чего он не умел точно так же, как и она. Черт, может быть, в таком случае у них бы получилось? Может быть, если это был бы не просто секс, не просто похоть, он бы…

Марк стоял, глядя в окно, и слушал, как дверь наверху наконец отворилась, как храбрый ежик спускается по лестнице. Даже по шагам было слышно, насколько она напряжена и как изо всех сил пытается держаться.

– Доброе утро.

Марк обернулся. Девчонка уже оделась, умылась, причесалась и вообще выглядела строгой и собранной, но от нее так и веяло тревогой, волнением и тщательно скрываемой неуверенностью. Он вздохнул. Желание подойти, обнять ее и чмокнуть в нос, как вчера перед сном, пришлось отмести как неосуществимое. Это не поможет. Не решит ее проблему. Янссенс ему не поверит.

– Садитесь, я сделаю вам кофе. – Марк открыл холодильник, достал масло, джем, молоко для хлопьев.

– Насчет вчерашнего… – решительно выпалила Янссенс, глядя прямо на него.

– Вы сожалеете? – Если это так, то лучше помочь сказать все сразу.

– Нет, но… – она сглотнула, собираясь с духом, – это просто… из этого ничего не выйдет.

Марк зарядил кофемашину и нажал на кнопку. Ставить второй раз турку на плиту не хотелось. Хотелось курить, но сигареты он оставил в гостиной, да и вообще… Нет, не сейчас. Пусть сначала выговорится.

– Почему вы так думаете?

– Потому что… вам это не нужно.

– Хм… интересно. А вы точно знаете, что мне нужно?

Марк посмотрел на нее с любопытством. Девчонка была напряжена до звона. Натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Он видел, как она сжала руку в кулак до побелевших костяшек, как пыталась глубоко дышать, чтобы справиться с собой.

– Да, – с неожиданно твердостью ответила она, гордо вскинув голову. – Секс.

Янссенс произнесла это слово отчетливо и громко, словно отбросила от себя что-то злое и мучительное. Черт. Марк чувствовал, каких усилий ей это стоило. Сколько за этим скрывалось боли. Слез, самоуничижения, мыслей о собственной ненормальности. И ощущать это было невыносимо. Невыносимо было вообще стоять сейчас и разговаривать, когда хотелось просто схватить ее в охапку, унести в спальню, где постель наверняка была еще теплой после ночи, и там наглядно объяснить, как она ошибается. Показать этой девчонке, что она отвергает ту часть себя, которая в ней всегда была и которая расцветала, стоило только отнестись к ней бережно и нежно. Но Марк как никто другой знал, что такие вещи нельзя исцелить мгновенно, одним лишь желанием все исправить. Будет только хуже. Она должна захотеть этого сама. Понять сама. Почувствовать.

– Не угадали, Янссенс, – вздохнул он.

Она резко выдохнула, растерянно на него глядя.

– Мне нужны вы, – произнес Марк так же отчетливо и громко, даже резко. – Целиком. Секс тоже сюда входит, но не отдельно от вас.

Несколько секунд Янссенс стояла с приоткрытым от удивления ртом, а потом снова попыталась:

– Вы… не поняли. Не понимаете… вам не нужна такая, как я. Не может быть нужна… я…

Марк буквально видел, как ломалась вся уже выстроенная картина, которую она, кажется, обдумывала всю ночь, логичная система, куда она вписала и себя, и его. Система, в которой Янссенс была ненормальной, а он…

Да твою же мать, он просто не мог уже это слышать! Не мог ощущать. То, как она сейчас чувствовала себя поломанной, бракованной, неподходящей. И это резонировало в нем так мучительно, это было так… похоже.

– А я вам такой нужен? – вдруг вырвалось у него.

Девчонка опустила взгляд и не отвечала, и Марк подошел к ней почти вплотную.

– Вы уверены, что я не убийца, не монстр?

Он с ужасом понял, что его захватывает и несет этот взаимный ток предельной откровенности, от которого, кажется, даже потрескивал воздух на кухне. Откровенности и доверия, соприкосновения двух одинаково поломанных людей, боявшихся хоть кому-то приоткрыться, потому что оба знали, что их просто не поймут.

– Ну? – повторил Марк, глядя на нее сверху вниз. – Скажите честно, я не обижусь. Раз уж у нас с вами такой искренний разговор.

– Я не уверена, что вы не убийца, – твердо ответила Янссенс, наконец снова подняв на него глаза. – Что вы не сделали чего-то… невольно… когда были не в себе. Но я знаю, что вы не монстр. Монстр позвонил мне вчера. А вы просто человек, внутри которого… много всего.

– То есть вы видите во мне человека, но думаете, что я не способен увидеть человека в вас? И мне нужен только секс?

– Но секс вам тоже нужен.

То, как она не сдавалась и стояла на своем, было очаровательно, несмотря на всю ситуацию. А то, как она выговаривала слово «секс», прямо возбуждало. То, что она вообще пыталась это так обсуждать!

– Нужен, – вздохнул Марк. – Я уже об этом сказал. Но… не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что у вас что-то случилось в прошлом, что-то болезненное и страшное, если вы краснеете оттого, что случайно дотронулись до незнакомого мужчины. И не можете без смущения выговорить «сексуальные отношения».

Янссенс вспыхнула до ушей, но продолжала с вызовом смотреть ему в глаза.

– И что из этого?

– Ничего особенного. У нас у всех есть прошлое. Но когда я понял, что вы… имели какие-то контакты с DSU, то навел справки.

– Вы не имели права! – Гнев, плеснувшийся в ее взгляде, мог бы испепелить на месте.

– Не имел. Я не считаю это хорошим поступком. Впрочем, вы тоже наводили обо мне справки, не так ли? Вели расследование у меня за спиной.

Она закусила губу. Потом кивнула:

– Тут мы квиты, да.

– Так вот… у нас обоих есть… прошлое. Я прекрасно понимаю, что вы тоже человек… в котором, как вы выразились, много всего. И не вижу ничего ужасного в том, что… у нас ничего не будет в ближайшее время.

– А если вообще никогда? – Голос у нее дрогнул, и Марк видел, как она сглотнула подступившие слезы. Но сдержалась. Стиснула зубы. Храбрый стойкий ежик, который привык к борьбе и боли, но совсем не привык к нежности. К хорошему отношению, да вообще к нормальному отношению, которое ее просто выбивало из колеи.

– У меня встречный вопрос. Что вы сделаете, если выяснится, что это я убил Одри? И Пати? Может быть, даже Боумана? Потому что в ту ночь я очнулся в лесу! Пришел в себя… и ничего не помнил. Весь в грязи. И с пистолетом в руках. Понимаете? А вдруг я убил еще кого-то, о ком мы пока не знаем? Ну? Что вы мне на это ответите?

Темная волна отчаяния и облегчения одновременно – оттого, что он наконец произнес это вслух, что смог озвучить, – захлестнула с головой. Марк говорил резко, с вызовом, чуть ли не грубо, но понимал, знал, что в таком можно признаться только так. Пусть она ответит. Пусть скажет честно.

– Я обещала, что не убегу, – твердо заявила Янссенс. – Что я помогу… разобраться. Значит, я буду с вами… так, как… как это будет возможно.

– Вот и я буду с вами, – отозвался он. – Так, как это будет возможно.

Марк наконец вытащил из кофемашины чашку, поставил на стол для Янссенс. Выбил рожок, насыпал себе еще порцию. Внутри все звенело от напряжения, от запредельности того, что сейчас происходило. От их звучания в унисон. Так кому-то довериться… он даже не представлял, что такое возможно. Что хоть с кем-то он сможет говорить настолько откровенно. Без прелюдий. Так же, как и она. Не надевать маску, не притворяться, а просто быть собой – и почувствовал, как от этого его захлестывает с головой не меньше, чем вчера во время поцелуев на пороге спальни.

Он нервно усмехнулся про себя и едва не перевернул банку с джемом. Янссенс намазывала масло на хлеб, руки у нее дрожали.

Марк коротко вздохнул.

– Сколько времени будут проявлять пленку и печатать фотографии, как вы думаете? – Тишину хотелось как-то нарушить, а расследование, пожалуй, было самой безопасной темой.

– Думаю, к вечеру все будет готово, но я позвоню еще во второй половине дня. А кого вы хотели привлечь помогать со сбором бокалов?

– Мелати.

Повисла пауза. Марк не знал, чем ее заполнить. Слов просто не было. И привычного азарта, который всегда охватывал их обоих, когда они говорили о деле, тоже не было. Как будто натянутая между ними нить, струна, всегда готовая зазвенеть, стоило только ее тронуть, теперь глухо молчала.

– И вы уже знаете, когда заберут останки? – спросила Янссенс.

Марк видел, как она тоже изо всех сил пытается держать себя в руках, и от этого его трясло еще больше. Казалось бы, они поговорили. И откровенно. Откровеннее не бывает. Но… он выругался про себя и вздохнул.

– Мать начала заниматься организацией похорон. Думаю, через два-три дня все решится.

Она кивнула. Снова повисла пауза. Невозможно. Это походило на какую-то изощренную пытку. Марк кое-как запихнул в себя тост, залпом допил кофе, резко поднялся. Янссенс почему-то тоже вскочила, как будто он ее торопил, и…

– Черт!..

Чашка с недопитым кофе, которую она неловко зацепила, упала на пол, осколки со звоном разлетелись по старым кафельным плитам.

– Ох, простите, я… я сейчас…

Она бросилась подбирать осколки, и Марк уже просто больше не смог.

– Хватит! – рявкнул он, подхватив Алис и поставив на ноги. Прижал к себе и заглянул ей в глаза: – Невозможно! Мы даже о деле поговорить…

– Я не могу так! – перебила она так же отчаянно, сбивчиво, непонятно, тоже глядя прямо на него. – Я… я хочу! Я сейчас поняла, что хочу, как только вы сказали… и я не позволю, чтобы он мне портил жизнь и дальше! Я устала бояться, я не выдержу, если… никогда! Я хочу… по-настоящему! Только я… – Она вдруг всхлипнула и выпалила сквозь слезы: – Я не умею! И… боюсь!

Марк стиснул ее, поцеловал в нос, и в щеки, и в мокрые от слез глаза, и в губы, которые она тут же подставила, сама целуя и ловя поцелуи. Алис мгновенно обняла его за шею, прижалась изо всех сил, потянулась, словно стремясь вскарабкаться на него, а Марк подхватил ее на руки и дальше уже не понимал, что делает. Он вообще ничего не понимал, кроме того, что она снова его целовала. Снова отвечала ему. Взахлеб, отчаянно, одержимо. Кажется, они сшибли по дороге кухонный стол: что-то хрустнуло, грохнуло, зазвенело и покатилось по полу, потом чуть не врезались в дверь – Марк успел прикрыть рукой голову Алис и даже не заметил, как ссадил костяшки пальцев о косяк.

Они ткнулись во что-то еще пару раз, налетели на книжный шкаф, прежде чем оказались в гостиной. Он рухнул на диван, все так же прижимая к себе Янссенс, девчонку, свою девочку, усадил ее к себе на колени.

– Боже… – выдохнула она, оторвавшись на мгновение.

Глаза у нее были шальные, потемневшие, с расширившимися зрачками, а губы припухшие и такие… что Марк не удержался и поцеловал ее снова. Все еще отвечая на поцелуй, она подвинулась, устраивась на нем сверху, наткнулась на его каменно напряженный пах и тут же замерла. Чуть отстранилась. Закусила губу.

– Я…

– Это не значит… ты мне ничего… не должна… – переводя дыхание, шепнул Марк. – Никакого продолжения. От эрекции еще никто не умирал.

– А тебе… не больно? – спросила она.

Он засмеялся чуть ли не со стоном.

– Мне приятно. Правда. Садись так, как хочешь. Как тебе удобно.

Это было самым невероятным сладким мучением, какое он только испытывал. Смотреть, чувствовать, как его девочка… пробует это. Осторожно, будто и в самом деле боясь сделать ему больно, приподнимается на коленях, придвигается, опускается – сначала чуть-чуть, потом смелее – и наконец…

– Ох, черт… – вырвалось у него.

Марк с трудом сдержался, чтобы не вжать ее в себя сильнее. Насадить прямо на член, черт, пусть даже их разделяли слои одежды. Но он ждал, пока она сама вдруг снова не обняла его и не ткнулась лицом в шею. Бедра у нее наконец расслабились. Она вся расслабилась, вся была в его руках, и ощущать это было просто… невероятно.

– Так хорошо? – спросил Марк.

– Угу.

– Не страшно?

– Нет…

Алис вся дрожала – от возбуждения и облегчения одновременно, он это чувствовал, чувствовал, что она переживает сейчас, – в первый раз позволив себе такое.

– Вот видишь. – Марк улыбнулся и погладил ее по спине. – Умница.

Она издала звук, похожий на стон и на всхлип одновременно, а потом легко, осторожно поцеловала его в шею.

– М-м-м, – довольно выдохнул он.

И она повторила. И еще.

– Вот и делай просто то, что хочешь.

Марк закрыл глаза, отдаваясь этой восхитительной пытке – чувствовать ее, держать в своих руках, хотеть сразу всё, но ничего не делать самому, каждую секунду умирая от желания.

Алис и в самом деле пробовала. И явно… наслаждалась. Он замирал от этих осторожных, сводящих с ума поцелуев, которые становились все смелее, увереннее, – в шею, в линию челюсти, в краешек рта – пока наконец она снова игриво не прикусила его нижнюю губу. Приглашающе. Дразняще. Марк чувствовал теперь этот вызов, такой же, как вчера вечером, – черт, она его соблазняла. Не боялась. Хотела.

Его не надо было приглашать дважды, он и так уже не знал, как вообще держится, и тут Алис решительно просунула язык между его губ и начала вытворять такое, что он больше не смог. Стиснув так, что она всхлипнула ему в рот, Марк вжал ее в себя крепко, с силой толкнулся бедрами, чувствуя, как она… черт, отвечает! Алис ему отвечала. Она двигалась с ним вместе и стонала, она как будто открывалась с каждым толчком, с каждым волнообразным движением бедер, с каждым все более глубоким и сильным касанием языка, и он почти перестал видеть, понимать, думать, слушая сейчас только ее. Слушая эту прекрасную музыку, играющую все смелее, которой он хотел бы наслаждаться бесконечно.

Мелодичный перезвон старых часов на стене показался оглушительным и прогремел на всю гостиную, словно набат.

Марк с усилием открыл глаза, пытаясь сообразить, что происходит. Алис уронила голову ему на плечо и тяжело дышала. Он поморгал, вглядываясь в циферблат.

– Черт! Мы давно должны быть в участке!

– Черт!

Вскочив, она принялась поправлять одежду и растрепанные волосы. Покачнулась, снова схватилась за его колено, и Марк ее поддержал. Алис выглядела полупьяной, да и сам он был словно в тумане. Как отчаянно влюбленный подросток! Хотелось немедленно стиснуть ее снова, снова целовать, снова чувствовать, как в ней разгорается огонь желания, снова ее слышать. Хотелось остаться с ней дома, черт возьми!

Марк встал, тоже кое-как привел себя в порядок, надеясь, что возбуждение скоро спадет. Хотя… Да чтоб тебя! Он с трудом представлял, как проведет весь день рядом со своей криминалисткой, не возбуждаясь каждую минуту.

* * *

– Жду вас через двадцать минут, – буркнул Деккер и пошел к себе в кабинет, махнув рукой Кристин.

Алис коротко кивнула, с трудом удержавшись, чтобы тут же не юркнуть в подсобку, прижимая руки к пылающим щекам. Надо вести себя как обычно. Но как можно вести себя как обычно, если ей казалось, что у нее на лбу было написано: «Завела роман с инспектором»? Как можно было вести себя как обычно, если двадцать минут назад она сидела у него на коленях и целовалась, как в последний раз в жизни?

Вернее, в первый. Так она еще никогда не целовалась. И не просто сидела у него на коленях, а… чувствовала его член.

От произнесенного про себя слова – непристойного, бесстыдного, которое она бы не сказала раньше никогда и ни за что в таком контексте применительно к себе, – Алис вспыхнула до ушей, хотя никто не мог знать, о чем она думает. Но…

Самым ужасным было то, что ей даже хотелось, чтобы об этом узнали. Чтобы о них говорили. Все до сих пор казалось каким-то нереальным, выдуманным, приснившимся, и ей хотелось получить подтверждение, что это правда. Ей хотелось, чтобы Кристин выразительно ухмыльнулась, а Себастьян раскрыл от удивления рот. Но Алис понимала, что нельзя. Не только из-за служебного положения – черт, об этом она вообще в тот момент не думала. Из-за расследования. Ее не должны заподозрить в пристрастности. Если слухи дойдут до Анжелики, та просто перестанет ей доверять, а этого допустить было нельзя. И дело было не только в Анжелике, все вообще оказалось слишком сложно, слишком рискованно, Алис это чувствовала. Как будто за ней наблюдал кто-то недобрый. Нет.

Поэтому она быстро кивнула Кристин, которая направлялась с бумагами в кабинет Деккера, перекинулась парой слов с Себастьяном и не торопясь пошла к себе.

Только в подсобке за закрытой дверью можно было наконец дать себе волю. Алис села за стол, глупо улыбаясь, совершенно не глядя в бумаги, не видя ничего, и закрыла лицо руками, вспоминая… Она его целовала. Его, инспектора Деккера. Сидела у него на коленях. Чувствовала, как он возбужден. Как ему приятно, оттого что она двигалась. Внизу живота снова что-то сладко дрогнуло от одной этой мысли. Как он отзывается на ее прикосновения, и сам при этом… Вот что еще отчаянно ее возбуждало: она могла его трогать, не боясь, что он тут же потребует от нее собственного удовлетворения, что станет делать то, что ей не захочется, и еще и выкажет презрение, если поймет, что ей неприятно. Обвинит ее в том, что она ненормальная.

Вместо этого он просто ждал, ждал, когда Алис сама решится. И решиться вдруг оказалось так просто. Может быть, потому, что она впервые в жизни по-настоящему этого хотела, а не пыталась переступить через себя, чтобы быть как все.

Теперь, вспоминая, как он смотрел тогда, после поцелуя у двери в спальню, Алис понимала, что его взгляд не был разочарованным. Он был многообещающим. Деккер… Марк… – так странно было называть его по имени даже про себя! – Марк просто понял, что Алис испугалась, и снова дал ей время. Он знал о ее прошлом и, значит, знал о том, что она… не может вот так сразу. Но тогда, возбужденная, перепуганная и взвинченная, Алис всю ночь не могла уснуть – то умирая от стыда и отчаяния, потому что опять все испортила и точно не была такой женщиной, с которой он хотел бы секса, то горя от возбуждения при мысли, как сильно его хочет.

Пришедший под утро сон был таким же путаным и жутким. Она шла рядом с Марком, когда вдруг появилась Одри – уверенная, хохочущая, в красных туфлях и с красной помадой на губах. Алис смотрела на ее красный искривишийся рот, который выплюнул оглушительные слова: «Кого ты думала обмануть?» И эти слова словно лишили опоры, толкнули на землю – Алис упала и не могла подняться, беспомощно глядя вслед ему и ей. Потом почему-то кругом оказался лес, деревья вырастали перед ней, словно стены лабиринта, и Марк снова появился здесь – другой, изменившийся, пугающий, черный и огромный рогатый бык. Алис вскрикнула и бросилась бежать, но оказалась в чьих-то теплых руках, а потом наконец очнулась. В его постели. В его запахе. Измученная, истерзанная этими мыслями. Лежать в его комнате – в старой спальне, явно рассчитанной на счастливых новобрачных, с огромной кроватью, с массивными деревянными панелями в изголовье, со старинной бронзовой лампой на резной прикроватной тумбочке – лежать в его постели было какой-то изощренной пыткой: здесь все было настолько его, пахло им, что казалось, будто он рядом. Он, Марк, рядом, он ее хочет, а Алис… Ее просто уничтожала мысль, что она так никогда и не сможет дать ему то, чего он ждет. Она мучительно представляла, как увидит, что Марк теряет к ней интерес. Как тают его влечение и желание, потому что она ненормальная, неправильная. Все равно все будет, как тогда. Но теперь…

Как она вообще решилась заговорить с ним утром? Как собирала последние силы, как вся дрожала от напряжения, а потом… этот разговор. И то, что после.

Алис улыбнулась, снова вспоминая, как это было, снова ощущая вспыхнувший в ней огонь, уверенность и силу. Женственность? Сексуальность? Неизведанная территория, незнакомые ощущения, которые тут же… захотелось испытать еще раз.

Она очнулась и вглянула на часы. Пора было ехать к Мелати. Выйдя из подсобки, Алис прислушалась, заглянула в общий зал – Кристин яростно клацала по клавиатуре, а Матье, время от времени вздыхая и что-то бормоча себе под нос, осматривал расставленные на столе кактусы.

Деккер в кабинете разговаривал с кем-то по телефону – это было слышно даже через прикрытую дверь.

Алис постучалась, любуясь его силуэтом через мутное стекло, и он, заметив ее, сделал знак войти.

– Нет… послушайте, бога ради… что? Какой крокодил?

Деккер рухнул в кресло и жестом отчаяния закрыл лицо рукой.

– В смысле «египетский»? Да, я в курсе! Что? Мумия? Мумия крокодила? Мадам Дюпон, откуда у вас может быть мумия крокодила?! Где вы ее взяли вообще?!

Продолжая слушать, он вытащил пачку сигарет, выбил одну и сжал в пальцах.

– Нет, я не пришлю к вам свою девочку!.. Потому что она мне самому нужна! Да, прямо сейчас…. не ваше дело, мадам Дюпон! Да сколько угодно, приходите и пишите заявление. Надеюсь, у вас есть документы, подтверждающие, что ценная египетская мумия приобретена законным путем?

Деккер торжествующие осклабился и покивал, слушая, что ему говорят в трубке.

– Ах, вы поищете его в сарае еще разок как следует? Ну, разумеется. Ну что вы… рады служить народу. И вам приятного дня…

Он положил трубку и оглянулся – Алис тряслась от смеха. Деккер наконец сунул в рот сигарету и закурил.

– Мумия крокодила, а! – фыркнул он, выпуская струю дыма. – В сарае! Знаете, я начинаю подозревать, что Боуман был прав, и мадам Дюпон в молодости действительно промышляла контрабандой.

– Я даже не знала, что бывают мумии крокодилов!

– Я тоже. Хотя в детстве мать часто водила меня в Художественный музей в Брюсселе, там есть египетский отдел. Может, именно крокодилов там не было? Только обычные мумии? Вот ведь… не помню! И не успокоюсь теперь, надо нагуглить этих… крокодилов…

– Что вообще случилось?

– Эва обнаружила, что преступник, который держал в сарае газолин, все же похитил одну из жемчужин ее коллекции. Требовала срочно прислать мою девочку с чемоданчиком.

Алис вспыхнула. Он так подчеркнул эти слова и так на нее посмотрел, что внизу живота снова плеснулся сладкий жар.

– Вы действительно думаете, что у нее в сарае могли быть такие ценные вещи?

Деккер покачал головой.

– Не знаю. Скорее всего, она просто надо мной издевается, а сама держит своего контрабандного крокодила в спальне. Под кроватью. Вместе с мечом Роланда и руками Венеры Милосской. Ладно, нам давно пора к Мелати.

Он шагнул к ней, как обычно, глядя сверху вниз, и Алис, тоже не отрывая от него взгляда, облизнула губы. Демонстративно. Ничуть не пытаясь скрыть, чего хочет. Позволив себе хотеть.

Он ухмыльнулся своей волчьей ухмылкой – довольно, предвкушающе и многообещающе, бросил быстрый хищный взгляд на дверь, и Алис уже думала, что сейчас Деккер, несмотря на близкое присутствие Себастьяна и Кристин, запрет кабинет, а потом впечатает ее в стену, прямо как вчера. Но он только коснулся пальцами ее запястья, провел ими нежно, забираясь ей в рукав свитера, так что по коже пробежали мурашки.

– Здесь нельзя, – шепнул он тихо. – Но вот потом…

– Что потом? – Алис невинно взмахнула ресницами.

– Узнаешь.

* * *

Заметив, как они подъехали, Мелати Сапутра закрыла закусочную и спустилась к машине. Деккер открыл для нее заднюю дверь, Алис тоже перебралась назад, чтобы сесть рядом.

Выглядела она грустной, и Алис стало неловко за свой легкомысленный настрой, за то, что от них с инспектором буквально разило жизнерадостной игривостью и… совершенно подростковой влюбленностью. Они даже спокойно ехать в машине не могли, Алис все время хотелось гладить его руку, лежащую на рычаге переключения скоростей, а он в итоге не выдержал и быстро сжал ее колено со словами: «Крокодил!» Так что она взвизгнула от неожиданности и расхохоталась.

Нет, надо было наконец настроиться на работу!

– Мелати… – Марк ободряюще улыбнулся, обернувшись с переднего сиденья, и Алис в очередной раз залюбовалась, потому что… ему так шло улыбаться, – расскажи, пожалуйста, нам с Янссенс о том, что произошло с Пати. Это… может оказаться важным. Я пока не могу объяснить всё, но… идет следствие. Нам нужны любые детали. Даже самые незначительные.

– Это не под запись.

– Да, как мы и договаривались.

– Хорошо. Пати… – Мелати глубоко вдохнула, словно собираясь с силами, потом поправила плотно облегающий голову платок, – Пати была беременна.

Алис вздрогнула, но сумела удержаться от того, чтобы сказать что-нибудь вслух.

– Она так и не призналась мне, от кого, – продолжила Мелати. – Но он явно не собирался на ней жениться. Для нас… для нашей веры – это грех. Это позор. – Она повернулась к Алис. – Мы не знали, что делать. Ни я, ни Пати. Аборт – тоже грех, но и родить ребенка вне брака – значит стать изгоем в нашей общине. Мы хотели переехать. В Шарлеруа. К своим. Наконец решились, нам обещали помочь с работой и жильем. И тут вот… неожиданная беременность. Пати много плакала, я тоже, она… у нее вообще с детства предрасположенность к депрессиям, а тут, видимо, из-за гормонов стало совсем плохо. Она просыпалась утром и говорила, что не хочет жить, я пыталась что-то сделать, как-то ее утешить, но все бесполезно. Ей становилось немного легче только ближе к вечеру, говорят, это характерно для депрессии. Не знаю. Идти к врачу она отказывалась. В общем, это были очень страшные дни. Я боялась возвращаться домой после работы. Боялась, что приду, а она… – Мелати всхлипнула и быстро вытерла глаза. – Простите.

Алис ободряюще положила руку ей на предплечье.

– Это очень тяжело, я понимаю.

– Да… Но надо было что-то делать, что-то решать. Беременность развивалась. Я уговорила… я убедила Пати, что в любом случае надо показаться врачу. Мы выбрали частную клинику в другом городе, где нас никто не знал. Но… на всякий случай… если бы мы столкнулись с кем-то… в общем, я попросила инспектора Деккера отвезти Пати туда. На машине. И… – она тяжело вздохнула, – представиться отцом ребенка. Вести себя так, как будто они… вместе. А еще никому об этом не рассказывать.

– Пати… случайно не принимала какие-то биодобавки? – вдруг спросил Деккер.

– Нет… ничего такого. Врач что-то прописал ей, вроде витамины, но она так и не дошла до аптеки.

– И что было после? После того, как Пати съездила с инспектором?

Алис стало не по себе. Она понимала, что никакой вины Деккера в этом нет, даже напротив, он поступил благородно, выручил Мелати и хранил ее тайну, но… что-то ее царапало. Что-то мешало. Беременность. Поездка в клинику. Точно так же, как…

– Она вернулась даже… успокоенная. Во всяком случае, мне так показалось сначала. Беременность подтвердили, она сдала анализы, ждала результата, но, по мнению врача, все и так развивалось прекрасно. И она сказала, что хочет… оставить ребенка. Сказала, что ей все равно, что о ней будут говорить, что теперь, когда она убедилась, что там живой человечек, она уже не сможет ничего… – Мелати снова тяжело вздохнула. – Да, она по-прежнему была в панике и много плакала, по-прежнему ей было особенно плохо по утрам, но делать аборт Пати уже категорически не хотела. Думала уйти с работы, все же уборщица постоянно контактирует с химией, это опасно для ребенка. Хотя место хорошее, школа, дети, и платили нормально, несмотря на неполную занятость. Она стала ходить гулять, говорила, что лес ее успокаивает. Пропадала по несколько часов. А потом… в тот день она просто вот так ушла в лес, когда я была на работе. И не вернулась. Тогда погода внезапно испортилась, поднялся сильный ветер, шел дождь со снегом… Ее так и не нашли. И я боялась… все это время я думала, что вдруг она все-таки сделала это специально. Покончила с собой. Знаете, я даже рада, что она не сказала мне, кто отец. Иначе я давно сидела бы за убийство.

Повисла пауза. Деккер молчал, и Алис тоже не знала, что сказать. Чужое горе так сильно контрастировало с ее глупой радостью, и у нее не получалось настроиться на эту волну.

– Я пойду? – тихо спросила Мелати, взявшись за ручку двери. – Больше я вроде бы ничего не вспомнила.

– Да, спасибо еще раз, – отозвался Деккер, вытащив пачку сигарет и нажав на прикуриватель. – Спасибо, что рассказала нам обоим.

– До встречи, Мелати. Вы нам очень помогли. – Алис еще раз легонько пожала ее руку, и Мелати вышла из машины.

Захлопнула дверь. Ее ссутулившаяся фигура мелькнула у закусочной. Деккер завел мотор. Алис снова пересела на переднее пассажирское сиденье.

– Ты думаешь… эти два исчезновения связаны? – прервала молчание она. – Все это может быть просто совпадением.

– Может, – он приоткрыл окно и, взяв отщёлкнувший прикуриватель, зажег сигарету. – Но что, если нет?

– У тебя… был тогда блэкаут?

– Нет. Наверное… – Он вздохнул. – На самом деле, я не помню. Я тогда… в общем, я пью антидепрессанты. То есть сейчас нет, но тогда…

Он нахмурился, вглядываясь в ее лицо. Алис закусила губу.

– Я знаю, – пробормотала она, опустив глаза. – Я заглянула в шкафчик в ванной, когда… на той вечеринке с Эвой.

– Черт, Янссенс! – рявкнул он. – Улики хоть не собирала вчера у меня в спальне?

Алис вздохнула. Сегодняшней ночью ей точно было не до этого.

– Я не специально. Я просто… я искала парфюм. – Это звучало глупо, но лучше было признаться в собственной глупости, чем позволить подобной недомолвке встать между ними. – Я выпила того вишневого ликера, и мне что-то показалось, что можно поискать… что он точно должен быть в ванной.

– Парфюм? – Он не сводил с нее испытующего взгляда василиска. – Ты надо мной издеваешься, как мадам Дюпон?

Алис зажмурилась, а потом снова взглянула на него и выпалила:

– Я хотела узнать, чем ты таким пользуешься! Такой запах… я узнала только ветивер, мне он всегда нравился, но там еще что-то есть, и оно такое…

Марк смотрел с недоумением. Потом с удивлением. А потом неожиданно расхохотался.

– Запах? Парфюм? Я даже не знал, что там какой-то ветивер…

Его рука вдруг оказалась на ее колене, и он быстрым хищным движением снова ухватил Алис так, что она вскрикнула от неожиданности.

– Никогда не пытайся узнать секрет крокодила.

– Я не отступлюсь! – решительно заявила она. – Я все выясню!

– Я так и думал. Умница Янссенс докопается до самых костей и разложит их по полочкам. Ничего не скроешь. Поехали в участок.

Алис прислонилась к окну, глядя через стекло на хмурый, будто насупленный городок в тусклом свете декабрьского позднего утра. Что здесь происходит, в этом странном месте, в этом лесу? Что происходит с ней? И с ним, инспектором Деккером? С Марком…

Докопается до костей и разложит по полочкам.

Нет, у нее пока не получалось. Она не понимала. Кем они теперь стали друг другу? Кто он вообще? Мужчина, с которым она целовалась утром, из-за которого почти не спала ночь, у которого сидела на коленях, пробуя, что это такое – чувствовать мужское возбуждение. Возбуждение, возникшее из-за нее.

Марк ее хотел, и это почему-то не пугало. Наоборот, вызывало такое же ответное желание. Возможно, нормальным женщинам в таком случае было достаточно просто секса, но Алис чувствовала, что для нее влечение к Марку означает гораздо больше. Она уже хотела близости на всех уровнях. Готова была открыться, сложить оружие, убрать барьеры. Доверять.

Не угадали, Янссенс. Мне нужны вы. Целиком.

Значит, он тоже хотел так? Глубже? Ближе? По-настоящему? Алис не понимала, что чувствует. Все произошло так быстро, неожиданно, мгновенно и продолжало разрастаться, как вспыхнувший пожар в лесу, – два пламени, летящих навстречу друг другу. Она могла ошибаться. Она могла поступить неправильно. Но сейчас она чувствовала, что почему-то может довериться. Ему, да, наверное, единственному мужчине, которого она вдруг… захотела? Тому, кто каким-то непостижимым образом давал ей ощущение безопасности и защиты, которое она ни с кем и никогда не чувствовала. Алис не могла себе это объяснить. Не могла понять, почему так легко готова потерять голову, флиртовать, нежничать и целоваться с тем, кто… Черт! Сам не был уверен, что не виновен в убийствах. Ей надо было хоть как-то в этом разобраться!

– Ты… – Говорить ему «ты» было все еще непривычно, поэтому Алис запнулась. – …сказал, что пьешь антидепрессанты. Я видела схему, нет, я специально не смотрела, просто там из шкафчика в ванной выпала бумажка. И названия в глаза бросились. Многое от ПТСР. Я сама пила такие препараты, когда… в общем, ты же знаешь, что со мной было. Мне прописывал психиатр, поэтому я знаю. А ты… ты стал их пить после той неудачной операции DSU? О которой говорил?

Он ответил не сразу, и Алис уже успела испугаться, что без спроса ступила на опасную территорию.

– Нет, – наконец сказал Марк, – точнее, от ПТСР – да, после… того провала. А так я на таблетках был с перерывами… лет с четырнадцати, наверное. Хотя мать таскала меня к врачам еще в детстве. Только это не особенно помогало, такое… не лечится медикаментами. И вообще не лечится. У меня нет точного диагноза. Он не описан в МКБ. Не классифицирован. Повышенная… восприимчивость. Чувствительность. – Он усмехнулся. – Как следствие – нестабильность психики. Помнишь, как мадам Форестье рассказывала про моего деда?

Алис нутром чувствовала, что шутить про чтение мыслей и сотворение чудес не стоит. Было что-то, что его в этом задевало. И сильно.

– Про «жизненную силу»? – осторожно спросила она.

– В некотором роде. – Он вытащил еще одну сигарету, сунул в рот, нажал на прикуриватель. – Люди для меня… звучат. Иногда ужасно. Чаще всего ужасно, потому что… в мире мало счастливых людей.

– Я, наверное, звучу просто жутко? – нервно усмехнулась Алис.

Марк подъехал к участку, остановил машину и, повернувшись, посмотрел Алис прямо в глаза. Темным, непроницаемым, глубоким взглядом. Затягивающим. Пугающим и влекущим одновременно. Она замерла, тоже вглядываясь в его глаза, будто могла разглядеть и понять, что таится там, внутри, в его лабиринте.

– Ты звучишь со мной в унисон.

Отщелкнул прикуриватель, возвращая ее в реальность.

– Пойдем, – сказал Марк, закуривая. – У нас еще дела.

* * *

– Так вот, шеф, – сказала Шмитт, протягивая ему бумаги, – вы были правы. Это действительно упоминания оружия. Так что я проверила все записи Боумана еще раз. И сопоставила с тем, что мы нашли.

– И?

– И получается, что куда-то запропастился один «Узи».

– Да твою же…

– Именно. И я еще раз обыскала схрон.

Она достала пакет со спрятанным внутри грязным измятым листком.

Марк шагнул к окну, осторожно разгладил бумагу, вгляделся в прыгающие буквы:

«Время пришло… он меня заметил… монстр должен умереть…»

Глава 17

Алис предельно осторожно взяла пакет с уликой, чтобы еще сильнее не повредить бумагу. И чтобы ненароком не коснуться руки Марка. Желание до него дотронуться было просто невыносимым. Она вообще боялась случайно себя выдать – взглядом, жестом, улыбкой, потому что вести себя как раньше, изображать сугубо деловые и даже натянутые отношения с инспектором получалось плохо.

– Я посмотрю в ультрафиолете, есть ли там еще что-то, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Отлично, – таким же ровным тоном отозвался Марк. – Итак… очевидно, Боуман собирался устроить здесь стрельбу.

Кристин кивнула.

– Оружие, скорее всего, было при нем… пока он не встретил «монстра»? А «Он меня заметил» – это, интересно, о ком?

– Возможно, обо мне, – спокойно предположил Марк. – Боуман сбежал, когда мы с Янссенс к нему пришли. Заметил подъехавшую к дому машину.

– Значит, и «монстр»… тоже вы?

Алис едва сдержалась, чтобы не выпалить что-то гневное, не заявить, что это чушь. Странно, она же сама допускала, что Марк мог совершить убийство, но слушать, как кто-то называет его монстром, было невыносимо.

– Ну, вы читали мое досье, – он пожал плечами. – Я выгляжу главным чудовищем в этом лесу.

– Но что же тогда произошло? – подал голос Матье. – Если «Узи» мы не нашли, получается, его забрал убийца? То есть… он напал на Боумана, когда тот был вооружен?

У Марка нервно дернулся край рта.

– Если Боуман спрятал «Узи» под курткой, то убийца мог сначала не заметить оружия, а Боуман – не успеть отреагировать. Он же не профессиональный солдат. Наоборот, был не в себе, взволнован…

– Тоже верно, – заметила Кристин и, вытащив сигарету, закурила. – Шеф, давайте обойдемся без Мартена. След ведет в Брюссель, я как раз нашла интернет-кафе, где Боуман переписывался с продавцом, и пробила айпи. Так что пусть Мартен там накрывает эту шайку, ему как раз будет чем заняться, а мы тут сами тихо-мирно разберемся с пропавшим «Узи». Все отчеты я ему отправлю.

Марк кивнул, и Кристин облегченно выпустила струю дыма.

Внезапно у него зазвонил мобильный.

– Да? Что такое? – Его голос звучал странно напряженно. – Мы же договаривались на завтра. Еще ничего не готово. – Он помолчал. – Хорошо.

Марк убрал телефон в карман.

– Прошу прощения, у меня срочное дело. Вопросы есть? Если нет, все свободны.

Алис встала вместе с остальными, понимая, что не стоит бросать на него вопросительных взглядов. Кристин уже вышла из кабинета, Себастьян, еще раз удовлетворенно оглянувшись на доску – где, судя по всему, именно его усилиями уже были намотаны красные нитки и прибавилось фотографий, – шагнул за ней следом. Алис тоже собиралась выйти за дверь, когда сзади раздалось:

– Янссенс, задержитесь на минутку.

Она замерла и обернулась, вдруг ощутив, как сильно забилось сердце.

– Да?

Марк подошел ближе. Вытащил пачку сигарет.

– Я получил наконец информацию из той клиники. Куда обращалась Одри Ламбер. Она не была беременна. – Он посмотрел в свой блокнот. – Задержка почти в три недели. Сказали, так бывает.

Алис облегченно кивнула.

– А еще… мне позвонила мать. Сказала, что приезжает сегодня.

Она растерянно смотрела на него. Марк решил с ней… поделиться?

– У меня были другие… планы. – То, как он выразительно взглянул на нее при этом, значило… черт, Алис почувствовала, как вспыхнули щеки. Или ей уже мерещится? Невозможность задать прямой вопрос, учитывая, что они стояли в кабинете с полуоткрытой дверью, мучила. – Хотел обсудить с вами кое-что касательно отчета и передачи останков. Завтра суббота, выходной, в воскресенье шестое декабря, праздник, но мы не можем откладывать до понедельника. К тому же я хотел рассказать вам кое-что… кое-какие детали относительно Боумана. Вы сможете прийти в участок?

Боже. Другие планы – то есть… он хотел?..

Алис даже не пришло в голову, что он мог такое предложить, а теперь… она вдруг представила, как они могли бы провести вечер, и внизу живота плеснулся сладкий жар.

– Да, конечно. С утра, как обычно?

– Да. Посмотрите сейчас записку и можете возвращаться к себе. Все равно пока больше дел для вас нет.

– Спасибо. Я как раз… – она обернулась на дверь, чтобы убедиться, что Кристин с Себастьяном ничего не услышат, – собиралась переодеться.

Марк улыбнулся краем рта.

– До завтра.

– До завтра.

Алис вышла из кабинета, огляделась. Кристин уже куда-то ушла, а Матье со страдальческим видом сидел у телефона.

– Лебланов и правда… много, – со вздохом сообщил он. – Но все не те. В ближайших окрестностях никого подходящего нет, я решил поискать в городах покрупнее.

– А что с домом в лесу?

– Пока не дозвонился до кадастровой службы. Вечно занято. Сейчас попробую еще раз.

Алис ободряюще кивнула и пошла к себе в подсобку. Быстро проверила почту. Новое письмо из лаборатории!

Она пробежала глазами текст и разочарованно вздохнула. Из-за технических проблем сканы с пленки не смогли загрузить на сервер, поэтому распечатанные снимки отправили курьерской почтой. Значит, их доставят завтра. Черт! Стоило бы обрадоваться, что они с Марком завтра с утра могут просмотреть их вместе, но… теперь ей хотелось заниматься с ним совсем другим!

Мысли постоянно сворачивали куда-то не туда, и Алис сидела за столом, уставившись в клочок бумаги невидящим взглядом, думала о Марке, о его «планах на вечер» и о том, что все и правда может быть по-другому. Именно с ним одним и может быть по-другому – после того, что случилось утром, когда она почувствовала себя в его руках защищенной, ценной и обожаемой, почувствовала, что ему и в самом деле важно, что именно она ощущает в процессе. Мелькнувшее вдруг воспоминание о прозвище «шеф XXL» заставило ее вспыхнуть. Черт. Нет, с такими мыслями нормально уснуть сегодня точно не получится.

Надо переключиться. Сосредоточиться на работе. Ей так хотелось что-нибудь найти, чтобы снова увидеть азартный блеск в его глазах. Услышать это волшебное «умница», которое Марк так произносил, что она… Тут же вспомнилось, как он сказал это, когда Алис наконец села верхом к нему на колени, уже не боясь, что почувствует, как сильно он ее хочет. И это ощущение его напряженного члена, ох, черт, да, пусть даже через одежду, – и одновременно его слов, ласково сказанного «умница»… Это был какой-то новый уровень возбуждения, захлестнувшего с головой, и Алис тут же захотелось еще: быть его умницей, его хорошей девочкой, сделать для него что-то такое, отчего Марк тоже потерял бы голову. Например… Перед глазами тут же мелькнул еще один образ: она, Алис, как на той фотографии, в той же позе, что и Одри.

Черт! Она едва не уронила ультрафиолетовую лампу. Осторожно положив листок на стол, выскочила в коридор – надо было срочно умыться. Желательно ледяной водой.

* * *

Марку пришлось уехать раньше Алис, и настроение сразу стало паршивым. Еще и это раннее возвращение домой, словно его личный триггер. В голове теснились какие-то смутные воспоминания и ассоциации: что-то из того периода, до DSU. Но нащупать и выстроить четкую линию, найти причину не получалось. Да, чувство тревоги. Не хотелось возвращаться домой, потому что родители как раз разводились, и Марк иногда бродил по улицам до позднего вечера, лишь бы не окунаться в ощущение унылых знакомых стен, висящего в квартире напряжения и собственной вины в происходящем.

Нормальный сын мог бы стать связующим звеном в их непростом браке, где два слишком разных человека, растеряв горячую увлеченность молодости, обнаружили, что их больше ничего не держит рядом. Да, «жить ради детей» – так себе решение, но тогда Марку казалось, что виноват в разладе родителей в первую очередь он, их сын, не оправдавший ожиданий ни матери, ни отца, так что они просто не видят больше смысла сохранять неудавшуюся семью. Больше того – хотят разойтись как раз потому, что не могут смотреть на плод своих отношений.

Да, иррациональное нежелание рано возвращаться домой, возможно, тянущееся из прошлого. Но было что-то еще. Что-то… Да чтоб тебя! Вот сейчас точно стоило отправиться на пробежку, но Жанну надо было встретить и разместить, и отвертеться от сыновней обязанности Марк не мог.

Как некстати мать «решила провести выходные в старом доме». С трудом сдерживаясь и матерясь про себя, Марк кое-как ответил на ее вопросы, кое-как впихнул в себя ужин и, наконец убедившись, что Жанна нормально устроилась в спальне, сослался на головную боль, словно барышня из романа, чтобы уйти спать. Отвернулся, лишь бы не видеть ее озабоченного – и неимоверно бесившего – взгляда. Впрочем, привычное раздражение, смешанное с чувством вины и постоянным ощущением несоответствия тому сценарию, который для него написали, сейчас окрашивалось еще и злой, буквально разъедающей изнутри фрустрацией.

Марк не мог провести вечер так, как хотел, со своей девочкой, наслаждаясь тем, как для них обоих все только начинается, как она пробует и учится; наслаждаясь своей ролью учителя в этом деле. Наслаждаясь тем, как и сам он неожиданно открывает для себя новое – это ощущение откровенности, от которого просто сносило крышу. Черт, он не мог даже лечь в постель, которая хранила ее запах! Белье пришлось поменять, а спальню уступить матери. Мораль – надо было привести в порядок гостевые комнаты. Но этого он тоже не сделал за все годы жизни в дедовом доме. Твою же мать!..

Марк наконец закрыл за собой дверь гостевой комнаты и рухнул на диван. Вытащил сигарету, сунул в рот, щелкнул зажигалкой. Откинулся на подушку и выпустил струю дыма, глядя в потолок.

Он мог бы учить Алис и учиться вместе с ней, учиться… близости. Настоящей. На всех уровнях. Странное ощущение веры и надежды, что это и правда возможно, возможно даже для него, никак не уходило – даже вопреки всем страхам и сомнениям, что выдержка ему изменит.

Снотворное Марк решил не пить. Не хотелось с утра быть разбитым, особенно учитывая предстоящее свидание в участке. Да, черт побери, свидание! Он посмотрел на доставленную ему недавно коробку шоколада и духи. Усмехнулся, вспомнив, как убеждал себя, что подарит их матери. Хотя с самого начала было понятно, кому они предназначались. Девчонке. Алис…

Искушение не ждать Рождества, а подарить ей духи пораньше – на День святого Николая – было непреодолимым. Алис ведь его девочка? Его хорошая девочка. Умница, да. Он уже представлял, как скажет ей это, и как она вспыхнет – довольно и смущенно. О да, его девочка всегда так очаровательно смущалась, и вместе с тем в такие моменты в ней обязательно звенела нотка темного соблазна, вызывающая желание повторять такое почаще.

Затушив сигарету в пепельнице, Марк взял телефон. Быстро написал:

И нажал «отправить».

Телефон тут же провибрировал в ответ.

Янссенс:

Марк посмотрел на многообещающий смайлик, который завершал это по-деловому сухое сообщение, и понял, что точно уснет не скоро.

* * *

Кажется, ему снилось, что Алис прислала фотографию в белье. А потом – без. Раздевалась, как он просил. Это был жаркий и путаный сон, Марк писал ей: «А теперь так, моя девочка, умница», – и она присылала себя – откровенно и бесстыдно, в разных позах. А потом вдруг он оказался с ней в красной комнате, и Янссенс сидела на столе, раздвинув ноги, вся залитая этим жутким светом, а он… Марк стоял и смотрел на свои руки и на ее шею, где на коже остались черные следы от пальцев. И ее лицо вдруг стало чужим, и Марк знал, что видел эту женщину раньше, но никак не мог вспомнить где. Он обернулся, пытаясь объяснить кому-то, что не хотел, что даже не помнит, как так вышло; сидящий в кресле человек что-то говорил в ответ, но Марк ничего не слышал. Он просто… оглох. И это было прекрасно – ничего не чувствовать.

Телефон тинькнул и провибрировал на границе яви и сна, и Марк даже не сразу понял, что ему действительно пришло сообщение. В три часа ночи? Он потянулся за телефоном, кое-как разблокировал экран. Щурясь, вгляделся.

Неизвестный номер:

Сердце пропустило удар.

Фотография. Силуэт в окне «Берлоги». Пририсованное в мобильном фоторедакторе схематичное пламя. Красное. Красное…

Марк не помнил, как оделся и выскочил из дома. Как на автопилоте прыгнул в машину. Как, на какой скорости вел. В ушах стучала кровь: ты-опоздал-ты-опоздал-ты-опоздал – и ничего больше. Красное перед глазами. Красное. Красное…

Он каким-то чудом не врезался в собравшуюся перед горящей гостиницей толпу. Бросил машину, оставив в ней ключи. Вдалеке вроде бы раздавался вой сирен, но он ничего не понимал. Кажется, бежал. Кажется, что-то орал. Или не он. Не он. Он сам был бесплотным, он видел со стороны только огромное черное чудовище, мечущееся в красном пламени. Бессильное, задыхающееся чудовище, истекающее алым.

– Янссенс! – Чудовище звало ее, надрывая горло, но ответа не было. Ее уже нигде не было. Поздно. Какие-то люди пытались его удержать. Метались черные тени на красном. Чудовище стенало, билось в агонии. – Янссенс! Алис!

Словно ее имя было могущественным заклинанием, способным воскрешать мертвых.

Кажется, его пытались удержать. Безрезультатно. Он просто стряхивал людей с себя, бессмысленно пытаясь пробиться вперед. К ней. В красный ужас. Он не мог оставить ее там одну.

Его сон оказался вещим. Он убил свою девочку. Красная комната, черные следы от его пальцев… черный дым, алое пламя. Оборванная красная нить, из черного обугленного конца которой сочилась кровь. Красная. Красное повсюду. Он опоздал. Думал, что газолин предназначался для него самого. Он не смог ее защитить, не от себя, так от своего прошлого, он…

– Марк!

Кто-то взял его за руку, и он вдруг замер. В этом прикосновении чувствовалось что-то, что заставило красное чуть отступить. Чудовище замерло. Он почувствовал, как возвращается, еще не полностью, но… глубоко вдохнул, закашлялся и обернулся.

– Марк…

Зрение тоже вернулось. Его девочка стояла перед ним босая, в одной майке на тонких бретельках и в спальных шортиках. Марк сгреб ее в охапку одним движением, ощупывая с каким-то отчаяньем – руки, плечи, спину, лопатки, позвонки – целая, невредимая и… живая. Марк облегченно выругался про себя.

Живая. Он не мог поверить, он продолжал ее стискивать, говорить ей что-то, пока наконец не понял – ей холодно, черт возьми, она стоит раздетая на улице!

Марк укутал ее в свою куртку, а потом подхватил на руки и понес к машине, не глядя ни на кого, не замечая удивленных взглядов. Усадив вперед, тут же завел мотор, включил печку и подогрев сиденья и вдруг понял, что руки дрожат и не слушаются. Перед глазами все плыло. Он сглотнул, изо всех сил пытаясь держаться в сознании.

Алис вдруг коснулась его пальцев.

– Все хорошо. – Ее голос звучал спокойно. – Я выбралась.

– Выбралась? – тупо переспросил Марк. Разум упорно отказывался понимать самые простые слова.

– На… простыне, – с нервным смешком сказала Алис, и он почувствовал, что она вся дрожит. Черт, разумеется! – Как в кино, знаешь. Только это не сработало, как в кино. Хорошо, что там была крыша, а то бы я…

– Поедем домой, – сказал Марк, тут же трогаясь с места. – Тебе надо в тепло. Потом расскажешь.

Что-то вдруг остановило его взгляд, и он поморщился. Внутри словно звякнул предупреждающий звонок. Марк оглянулся, всматриваясь – высокая, чуть сутулая фигура, длинный шарф.

«Себастьян прибежал на пожар, молодец. А где Кристин? Неважно».

Он моргнул, возвращаясь в реальность.

Главное было как-то довезти Алис до дома. Марк вел машину, как пьяный, и выдохнул с облегчением, только когда затормозил у своей калитки.

«Так. Что теперь? Надо принести ей одеяло. Надо просто встать и принести ей одеяло. У нее голые ноги, ей холодно».

Марк с трудом разжал побелевшие от напряжения пальцы и отпустил руль.

– Я сейчас… принесу одеяло.

Алис снова коснулась его руки, погладила, а потом забрала ее в свои ладони, потянула к себе. Положила на свою коленку. Теплую. Марк слегка сжал ее.

– Крокодил, – тихо произнесла Алис.

Он улыбнулся. Кажется, отпускало. Реальность возвращалась. Становилась отчетливее, увереннее. Сжав ее коленку еще раз, Марк вышел из машины и направился к дому, сразу же заметив, что на пороге кто-то стоит. Жанна.

Вместе с… да чтоб тебя! С Эвой! Только этого сейчас не хватало.

– Марк, что случилось? – спросила Жанна. – У тебя в комнате телефон надрывался, сирены на улице, я проснулась, а тебя нет!

– Пожар в «Берлоге», – коротко бросил он.

– В «Берлоге»? – охнула Эва. Оправа ее очередных модных очков отражала блики падающего из окон света, отчего казалась мерцающей в темноте. – Я так и думала! Сирены услышала, проснулась вот, прямо мимо дома неслись, одна, другая… А как же Алис?

– В машине. С ней все в порядке. Мне нужно…

– Кто такая Алис? – перебила Жанна.

– Его криминалистка, – охотно пояснила Эва, плотнее запахивая на груди шаль. – С чемоданчиком. Очень хорошая девочка. Миленькая такая. Он ее от всех прячет, еле добилась, чтобы она посмотрела мой сарай, и ведь оказалось…

Протиснувшись мимо них, Марк быстро схватил плед в гостиной.

– Раз в гостинице пожар, ведите ее ко мне! У меня много места! – послышалось от дверей.

Марк выругался про себя. Принесло же старуху! Впрочем, мать бы их тоже не оставила в покое. Он выскочил на улицу и быстрым шагом направился к машине, чувствуя, что эти двое устремились за ним. Вот только их сейчас не хватало! Не успел он открыть дверь и протянуть Алис плед, как сзади вместе с торопливым постукиванием палки по плитам раздалось:

– Ко мне ведите, ко мне! Не волнуйтесь, я о ней позабочусь, и получше вашего!

– Эва, – негромко проговорил Марк, – настаивает, чтобы ты поселилась у нее.

– Это… разумно, – кивнула Алис. – Правда, придется искать ее крокодила.

Она кое-как закуталась в плед поверх куртки, поднялась с сиденья, спустила ноги на землю, сделала шаг и вдруг охнула и скривилась, схватившись за открытую дверь машины. Марк выругался про себя: он и не подумал, что Алис босиком. Черт! Надо было захватить ей хоть какую-то обувь.

– Подвернула ногу, когда прыгала, – пояснила она. – Ничего, сейчас…

Марк снова подхватил ее на руки, краем глаза отметив, с каким вниманием за этим всем наблюдает Жанна.

– Ко мне несите! – не унималась Эва. – Ко мне, слышите?

– Если я узнаю, что вы заставили ее искать вашего крокодила, пеняйте на себя! – крикнул Марк.

– Крокодила? – удивилась Жанна, очевидно, совершенно сбитая с толку.

Прижимая к себе Алис, закутанную в постоянно сползающий плед, Марк решительно зашагал к дому мадам Дюпон, слыша, как та рассказывает Жанне драматичную историю про сарай, газолин и кражу ценных вещей.

* * *

– Ну вот, а теперь ступайте. Вас там наверняка обыскались уже.

Марк встал, неохотно выпустив ногу Алис, которую только что перетянул найденным у старухи эластичным бинтом. Держать на коленях ее ступню и касаться нежной кожи, ощупывать тонкую лодыжку было приятно, но…

Н-да, теперь, когда он наконец пришел в себя, ему было до ужаса неловко. Оттого, что чуть не повредился рассудком при всем честном народе. Марк уже с трудом помнил, что кричал, что говорил, как хватал в охапку Янссенс, как, кажется, ощупывал ее, пытаясь понять, цела ли она.

Это было слишком: слишком сильно, слишком откровенно и близко, и Марк не знал, что теперь с этим делать. Как себя вести. Он не был к такому готов, да и Алис вряд ли была готова к тому, что мужчина, с которым она знакома неполных две недели, даже учитывая взаимное притяжение и вспыхнувшую между ними искру, вдруг превратится в обезумевшее животное от одной только мысли, что мог ее потерять.

Учитывая к тому же прошлое Янссенс, ее болезненный опыт. Черт! Наверняка все это ее напугало, и она уже сделала нужные выводы.

– Не забывайте пока прикладывать холодное, – буркнул Марк. – И полный покой.

– Не забуду, – его девочка слабо улыбнулась. – Идите, мадам Дюпон права.

– Я все ей принесу, не волнуйтесь, и лед на ногу, и поесть, и попить, и полежит у меня тут. – Эва практически выпихивала его из комнаты, а ее тут же вскинувшийся пес лаял и вертелся под ногами, и Марк боялся случайно на него наступить. – И никому открывать не буду, как вы сказали! Ребельон, тихо, сиди тут! Сиди с девочкой! Охраняй! Я закрою за нашим инспектором.

Марк опасался, что мать тут же набросится на него с вопросами, но та, слава богу, оставила его в покое, дав нормально ответить на пропущенные звонки. Он переоделся и снова поехал к «Берлоге».

* * *

Алис словно что-то вытолкнуло из сна, она вскинулась, села на кровати. Судорожно вдохнула. Огляделась, пытаясь унять колотящееся сердце. Заставленные статуэтками полки, комод с кружевными салфетками, сладкий запах старых духов. Ах, да. Она у мадам Дюпон.

Воспоминания о вчерашней ночи хлынули неукротимым потоком. Запах гари и дым, горящая дверь, которую никак не получалось открыть, и прорывающееся сквозь щели пламя. Дышать было трудно, горло раздирало от кашля. Алис заметалась, распахнула окно, пытаясь глотнуть свежего воздуха, но комнату уже заполнил удушливый едкий дым. Кашляя, не понимая, что делать, она сдернула с кровати простыню, разодрала ее на несколько полос. Снаружи доносились испуганные крики, где-то в глубине здания надрывалась сигнализация. Было ужасно жарко, дым валил и валил в комнату из всех щелей запертой горевшей двери, заполнял все пространство, и Алис понимала, что вот-вот потеряет сознание. Медлить было нельзя, она распахнула пошире окно, рванула в сторону мешающую занавеску, связала концы простыни, почти на ощупь, уже едва что-то различая в этом дыму, привязала получившееся полотно к защитному ограждению внизу – кованой решетке, которая доходила ей почти до пояса. Это было безумием, она сама не верила, что тут же не сорвется вниз, но ничего другого не оставалось; Алис только, как мантру, повторяла про себя: тут не высоко. Не высоко. Она перенесла ногу через решетку, уперлась коленом в край. Намотала свободный конец простыни на руку. Дым ел глаза, она морщилась и кашляла, пытаясь сосредоточиться. Теперь перенести другую ногу. Алис схватилась за решетку, но не удержалась – вцепилась обеими руками за затормозившую ее простыню, кое-как уперлась ногами в стену, оттолкнулась. Шаг, еще… Но руки соскользнули, ткань резко проехала по ладоням, раздирая кожу, – Алис вскрикнула, теряя равновесие, проваливаясь в пустоту. И неловко приземлилась на крышу пристройки на четвереньки. Упала, проехалась животом по ледяной черепице и едва успела затормозить. Схватилась за край и, повиснув на пару мгновений, мешком рухнула вниз. Ногу тут же пронзила боль, но это было уже не важно. Она выбралась. Она жива. Она в безопасности.

Оказавшись на земле, Алис разрыдалась от облегчения и пережитого страха. Она сидела, даже не понимая, что раздета, не чувствуя холода, сжав обеими руками ноющую лодыжку, бессмысленно повторяя про себя: «Всё в порядке, всё хорошо». Но что-то словно настойчиво стучалось в сознание, что-то было не так, что-то мешало, и она вдруг поняла, что слышит… голос. Его голос.

– Янссенс! Алис!

Она с трудом поднялась и заковыляла туда. На его голос, который ее звал, надрываясь от ужаса и отчаяния.

– Я тут! – хрипло выдохнула она.

Марк ее не слышал. Он был похож на какого-то обезумевшего зверя: расталкивая толпу, он метался в разные стороны, бессмысленно выкрикивая ее имя.

– Деккер! Я тут! Марк!

Алис закусила губу и, хромая, бросилась вперед, к нему. Чудом не упав, схватила за руку.

– Марк!

Глаза у него были совсем черные, огромные, с алыми отблесками пламени, и озаренное огнем лицо казалось совсем белым. Он смотрел на нее и не видел, и Алис на мгновение стало жутко.

– Марк… – повторила она растерянно.

Он вдруг очнулся. Словно выплыл из страшной пучины, услышав ее зов. Схватил ее в объятия, и Алис почувствовала, что то, как Марк ощупывает ее, проверяя, цела ли она, было для него возвращением в реальность.

Она невольно улыбнулась. Почему-то это было так трогательно – увидеть его таким уязвимым. Открытым. Показавшим эту свою ненормальность, отличность от других.

Из-за нее. Он так за нее волновался – за женщину, с которой даже не имел еще близости, и это было лучше любых признаний. Она и вправду ему нужна целиком.

Алис прижалась к нему изо всех сил, как будто могла своим теплом, своим прикосновением протянуть ему нить, вытащить его оттуда, передать ощущение здесь и сейчас, чтобы он остался с ней, в этом мире, чтобы не проваливался, не уплывал в темноту. Лишь бы удержать его тут, рядом с собой, забыв о том, что пережила сама.

– Все хорошо, теперь все будет хорошо, – зло, одержимо прошептал он. – Я убью любого, кто тебя тронет.

Марк все еще балансировал на самом краю. Алис это видела, когда он нес ее на руках, когда они ехали в машине, когда остановились у его дома. И изо всех сил старалась держать эту невидимую натянутую между ними нить, ощущать это биение жизни. Не отпускать его туда.

Алис поняла, что Марк наконец пришел в себя, только когда он укутал ее в плед. Ее била нервная дрожь, и было так неловко, что тут оказалась его мать – с таким же темным, внимательным, проницательным взглядом, как у него, – а сама Алис была раздета и растрепана, и Марк нес ее на руках, потому что нога так разболелась, что идти стало невозможно.

Выдохнуть получилось только в доме у Эвы. Алис лежала на диване, а Марк… То, как он ощупывал ее лодыжку, как бинтовал потом эластичным бинтом, как смотрел на нее при этом, как ее касался, было невозможно интимно. Волнующе. Возбуждающе. И Алис чувствовала себя неловко, потому что рядом была Эва, которая наверняка все замечала. Впрочем, разве Эва не собиралась палкой погнать их на бракосочетание в мэрию? Пусть. Пусть все видят, как ее инспектор ее касается, как смотрит на нее. Пусть.

И вот теперь Марк пришел снова. Алис потянулась, прислушиваясь к приглушенным голосам за дверью.

– Я сама что-нибудь для нее найду!

– Мадам Дюпон, вы ростом намного ниже Янссенс!

– У меня есть… кимоно! Красивое, с драконом! Большой такой дракон, на вас похож, инспектор, будет вместо вас ее охранять. В сарае лежит, я сейчас найду, если тот мерзавец его тоже не украл! Ребельон! Сиди тут! Сиди! Ладно, пойдем, поищем. Подожди, прицеплю поводок, а то ты опять…

Входная дверь захлопнулась, и вместе с этим звуком исчезли голос Эвы и лай Ребельона. И тут же раздался осторожный стук в дверь комнаты Алис.

– Входите! – крикнула она, даже не пытаясь скрыть радость и нетерпеливое ожидание.

Марк вошел – бледный, с темными кругами под глазами и следом сажи на скуле. Измученный и явно невыспавшийся. Присел на край кровати. Алис потянулась и стерла грязный след с его щеки. А потом… не удержалась и, посмотрев ему в глаза, кажется, глупо улыбаясь, быстро поцеловала.

Марк внимательно и серьезно взглянул на нее, чуть наклонив голову, будто вслушиваясь, а потом положил рядом стопку одежды.

– Это мое. Лучше пока ничего не удалось достать.

– Я закажу по интернету… – Алис почему-то не могла перестать глупо улыбаться, – если ты одолжишь мне телефон. Как я понимаю, мой ноутбук тоже… всё. Хорошо хоть было настроено резервное копирование. А фотоаппарат и вся техника, к счастью, остались в участке…

– Разумеется, одолжу. Принесу тебе свой старый временно. И да, там все сгорело. Эксперты пока не приезжали, но пожарные уверены, что… очаг возгорания был рядом с твоей дверью. Прости, я… – он глубоко вдохнул, – я должен был догадаться, что он поступит именно так.

– Сталкер?

– Да. Что газолин он припас не для меня…

Марк встал и вытащил из-за пояса пистолет.

– Ты умеешь стрелять?

Алис быстро покосилась на пистолет.

– Да, немного пробовала, потом иногда работала с оружием, так что знаю, где что расположено, но…

Марк глянул на нее так, что она только растерянно пробормотала:

– … у меня нет разрешения и…

– Оставлю его тебе. У тебя должна быть возможность защищаться любым способом. Ничего другого пока не могу сделать. Я думал всю ночь, но организовать охрану быстро не получится, а я не всегда могу быть рядом.

Алис вздохнула, решив не возражать. Во взгляде Марка было что-то такое, что ее пугало: казалось, он снова может провалиться туда, как ночью, на пожаре. Но при мысли, что возле дома Эвы начнет дежурить отряд спецназа, ей стало смешно. Старушка достанет их своим сараем и крокодилом.

– А пока… как твоя нога?

Алис пошевелила ступней.

– Лучше, чем вчера. Мадам Дюпон оставила мне трость. У нее, разумеется, целая коллекция.

– Давай я помогу тебе дойти до ванной.

Входная дверь хлопнула, по старым доскам зацокал когтями Ребельон. Марк страдальчески возвел глаза к потолку, а Алис улыбнулась.

– Нашла! – раздался радостный голос Эвы. – И не только кимоно! Сейчас принесу! А потом – пить кофе, а то инспектор похож на привидение.

* * *

Алис чувствовала себя кинозвездой, которая, переодевшись в безразмерный свитер и высокие винтажные резиновые сапоги, изображала хромую, чтобы не узнали поклонники, и наняла телохранителя. Марк действительно… охранял ее. Его походка, жесты, взгляд – все снова изменилось. Так же, как после истории в доме Боумана.

Марк напоминал подобравшегося для прыжка зверя. И когда Алис споткнулась на пороге (управляться с тростью пока получалось плохо), он таким молниеносным и точным движением тут же подхватил ее, что она невольно восхитилась.

Кое-как втолковав мадам Дюпон, что штаб-квартиру в ее доме никто устраивать не собирается, они наконец поехали сначала на почту, а потом в участок.

Марк тут же опустил жалюзи на окнах.

– На подоконнике лучше не сидеть.

Он помог Алис устроиться в задвинутом в угол кресле и принес стул, чтобы уложить больную ногу. Наклонился, быстро поцеловал Алис в губы, и она не удержалась от тихого разочарованного вздоха – хотелось больше!

– Не сейчас, иначе мы так и не посмотрим эти чертовы фотографии. Мы оба не в форме и… надо поработать хоть немного.

– Вообще-то, сегодня суббота. – Алис взглянула на него снизу вверх и облизнула губы. – Мы работаем исключительно на добровольных началах.

– За дополнительные часы положена компенсация. – Он встал и вытащил коробку того самого шоколада.

– Мы же тот съели. Ты… заказал новый?

– А то. – Он по-волчьи ухмыльнулся.

Алис вздохнула. Искуситель. Но Марк был прав – им и в самом деле следовало поработать, да и заниматься «другими делами» хотелось в более бодром состоянии. К тому же было заметно, насколько Марк тоже устал, хоть и пытался держаться. Ох, сложись все иначе… Алис на мгновение представила, как усаживается к нему на колени – точно так же, как тем утром в его доме. Нет, с ноющей от любого движения ногой чем-то таким точно заниматься не стоило.

– Сейчас проверю почту. Вдруг есть что-то новое. – Он отдал Алис коробку с шоколадом и достал телефон. Она положила в рот конфету, раскусила – восхитительно! – одновременно наблюдая, как Марк сосредоточенно хмурится, читая сообщение. Внезапно его глаза сузились, и он закусил губу.

– Да твою же… – Он посмотрел на Алис, словно что-то лихорадочно обдумывая. – Как же я сразу…

Снова схватив телефон, набрал номер.

– Деккер. Да, я получил ваше сообщение. Спасибо. И поздравляю с успешным завершением операции. Послушайте… у этого Мориса случайно нет… братьев? Или кузенов с той же фамилией? Да, я подожду. – Марк нахмурился еще сильнее, время тянулось медленно, но наконец в трубке снова раздался приглушенный голос. – Так я и думал. Объявите его в розыск на всякий случай…. сталкинг и покушение на убийство сотрудника полиции. Да, я сейчас все пришлю.

Марк отложил телефон и буквально рухнул на стул. Глянул на Алис, и она мгновенно пожалела, что не может подойти к нему и обнять.

Он запустил пальцы в волосы, снова закусил губу, а потом резко выдохнул:

– Я знаю, кто пытался тебя убить.

Алис посмотрела в его невидящие глаза, и в них словно опять плеснулось пламя пожара.

Глава 18

Марк тряхнул головой, пытаясь отогнать мгновенно накатившую на него волну паники и ярости.

Я знаю, кто пытался тебя убить…

Горло словно сдавило. Черт! Было невыносимо трудно признаться Алис в том, что его самоуверенность, его… да, гордыня, могли стоить ей жизни. И то, как она вдруг озадаченно посмотрела на него, ничуть не облегчало задачу.

Надо было собраться, собраться и рассказать ей, объяснить – и лучше спокойно и обстоятельно, потому что молчать в таком случае было гораздо хуже. Марк вдруг понял, как сильно устал, как навалилось все разом: и бессонная ночь на пожаре, и страх за Алис, и неловкость оттого, как она восприняла его выходку, и ее сияющая улыбка, которая сбивала с толку, ее неожиданно изменившееся звучание, словно ставшее еще более глубоким. А теперь еще и эта внезапная ошеломляющая догадка. И накатившая странная слабость после долгого напряжения. Теперь он знал, в чем опасность, теперь…

Марк поднялся, подошел к окну и вытащил сигареты. Мысли лихорадочно метались в голове, путались, наскакивали друг на друга, выстраивались в связи, в структуру, и он пытался ухватить разом все, остановить это мельтешение.

– Несколько лет назад… – он помолчал, затянувшись и медленно, по чуть-чуть выпуская дым, подумал немного, чтобы успокоиться и правильно подобрать слова, – еще до той неудачной операции в мою команду перевели одного человека с прекрасной характеристикой. Служебное рвение, желание принести пользу стране и людям, горящие глаза, отличная физическая форма, все тесты, все показатели просто эталонные – идеальный кандидат. Но я знал… чувствовал, что в нем есть определенные наклонности. Как я тебе уже говорил, люди для меня звучат. – Марк вздохнул. – Вот он звучал так, что… мне стало понятно: рано или поздно он сорвется. Я чувствовал в нем чудовище. Садиста, который пока еще даже не знал, не понимал своих тайных желаний. Который искренне верил, что он герой. Но мне-то уже было ясно, что как только он почувствует власть, почувствует вкус крови, то станет злоупотреблять полномочиями, как минимум. Как максимум… начнет пытать и убивать. И я сделал все, чтобы убрать его из команды. И вообще из DSU.

Он перевел дыхание. Снова затянулся, помолчал.

– Я был уверен в своем чутье, в своей правоте. Настаивал. Использовал все свои связи. Как ты знаешь, у меня они… были. Учитывая, что Жан Морелль – мой дядя. И этого человека убрали. Потому что тогда… тогда все – включая Жана – полагались на это мое чутье, будь оно не ладно! А ведь этот человек ничего не успел сделать. И кто знает, возможно, ничего и не сделал бы, если бы я его не подтолкнул. Если бы не обломал так жестко его надежды сделать карьеру в DSU.

Марк затушил недокуренную сигарету в пепельнице и, отвернувшись к окну, заложил руки за спину.

– Думаю, он меня нашел после той публикации в газете. Такой шумихи, как сейчас, не было, но приезжал какой-то репортер, снимал меня в лесу возле места, где нашли череп. Где-то это опубликовали. Возможно, он постоянно гуглил, искал какие-то мои следы. А может, у него остались связи. Он меня держал на прицеле, ждал подходящего момента. Судя по всему, следил за моей судьбой, если знал, что… что произошло в Париже. Попытался… в каком-то смысле инсценировать это.

– Пожар? – осторожно спросила Алис.

– Да. Там… я расскажу тебе, но потом, хорошо? Слишком много для одного раза.

Он помолчал.

– Наверное, он считал, будто я просто избежал ответственности, что меня… прикрыли, переведя сюда. Хотя должны были бы посадить. В каком-то смысле его можно понять. Он считал себя честным героем, который пострадал ни за что, а меня – монстром, у которого есть связи и который имеет возможность остаться безнаказанным. Который творит все что хочет, просто потому что может. Вот и решил наказать. Дать понять, что значит быть беспомощным, когда кто-то играет с тем, что тебе… дорого. С тем, что… с тем, кто находится под твоей защитой. И ты ничего не можешь сделать. И хваленое чутье ничего не подсказало. Знаешь, что самое ужасное – я же об этом человеке просто забыл. Был уверен, что письмо с фотографией и та записка, которую тебе подкинули, связаны с Парижем. С той неудачной операцией. Что кто-то хочет припомнить мне это дело, потому что… из-за меня там кто-нибудь тоже наверняка потерял самое дорогое.

Марк оборвал себя, закусив губу. Об этом он точно не хотел сегодня говорить. Алис тоже молчала, и он был ей благодарен, потому что чувствовал в этом молчании не просто страх его задеть, но и сочувствие и понимание.

– Этот Морис… – после небольшой паузы спросила она, – ты упомянул в разговоре по телефону. Это он оказался сталкером?

– Нет. Морис Шевалье – это хозяин автомастерской, в которой делали фальшивые номера. Там еще и скупка краденых машин, их перегоняли… В общем, эту банду давно вели и как раз сейчас накрыли. А того человека звали Винсент Шевалье. И я наконец сложил два и два.

– Получается, он его родственник?

– Брат. Морис дал ему ту машину с фальшивыми номерами, которую видела Мелати и которая потом появлялась на камерах. Сарай мадам Дюпон Винсент использовал, потому что тот удачно расположен. Видела там угол сада? Совсем заросший. Ограда старая и поломанная. Легко пролезть. И дальше пустынный проулок, на который почти не выходят окна. Я еще в тот раз, когда мы пришли искать газолин, это отметил. К тому же мой дом в двух шагах. Полагаю… у него изначально был другой план. Но потом подвернулась ты.

– Он решил, что… это твое самое слабое место? – Было слышно, что она слегка улыбается.

– Похоже на то. – Марк горько усмехнулся. – Не только у меня есть… способность чувствовать людей.

Да, черт возьми. Как это вышло? Как получилось? И оказалось очевидно для любого, кто пристально наблюдал за ним со стороны. Девчонка, с которой он был знаком всего две недели. Эта неожиданная бескомпромиссная близость, звучание в унисон, возможность позволить себе быть откровенным, словно рядом с ней куда-то отступал вечный страх не вписаться, разрушить собой все, к чему прикасался. Вдруг протянувшаяся между ними нить – такая хрупкая, но такая крепкая. За которую он теперь держался изо всех сил в нелепой надежде, что из этого что-то выйдет. Или это очередное порождение больного сознания? Мираж в пустыне, да-да.

– Значит… этот сталкер… Винсент… он хромал?

– Нет. – Марк вздохнул. – Он был идеально здоров… тогда. Хромого я бы точно вспомнил. Видимо, потом что-то случилось. И… наверное, он винит меня и в этом.

– Марк…

Тон ее был решительным. Но ему не хотелось, чтобы она сейчас видела его лицо. Не хотелось поворачиваться. Не хотелось…

– Марк, иди сюда! – позвала Алис снова, кресло заскрипело. – А то я сейчас встану и… и упаду.

Он вздохнул и подошел к ней, присел рядом на корточки.

– Ты не можешь знать, что произошло бы или не произошло. Да, возможно, ты ошибся и сломал ему жизнь. А может… и спас кого-то.

– Но ты не…

– Это не твоя вина, Марк, – твердо перебила Алис. – Все, что случилось сейчас… это его и только его решение, понимаешь? Его выбор.

Ох. Это было то, чего Марк так хотел и чего так боялся. Поддержка, протянутая рука. Стремительное сближение, которое, раз начавшись, теперь только набирало скорость. И он понимал, что не может это остановить. Да и не хочет.

Сближение всегда означало разочарование. Неоправданные надежды. То, чего он всегда боялся. Закрытость и дистанция позволяли воображению достраивать желаемое, откровенность же лишала всех иллюзий. Показывала неприглядную правду, смотреть на которую не смогла даже Жанна Морелль, эта женщина, не знавшая слова «поражение».

А Алис… Марк в очередной раз поразился ее храбрости. Или способности слышать? Иной, чем у него, но все же. Ее не напугало признание в лесу. Не напугало чудовище на пожаре. Не напугали выплески его тьмы, звучащая в нем песнь лабиринта. Казалось, с каждым шагом, делающим их ближе, она, напротив, тоже открывалась. Шла к нему навстречу.

Вечный страх – не оправдать доверие, подвести, сделать не то, что от него ждут, что нужно тому, кто рядом, – накатывал неожиданно, волнами, но Марк все равно ощущал эту нить надежды. Он ведь мог… хотя бы попробовать? Обещать. Поклясться себе самому – делать все, что в его силах, чтобы дать то, что нужно его девочке.

Алис протянула руку, легко провела пальцами по его шее, пробралась под волосы и вдруг… взъерошила их на затылке.

– М-ф-ф… – неожиданно для себя выдал Марк.

Это было… приятно. Даже очень. Он и не знал, что настолько. Хотелось бы оказаться сейчас с ней где-нибудь в своей спальне. Лениво растянуться на кровати, обняв Алис, зная, что она в безопасности, и, чувствуя, как она вот так гладит его по голове, закрыть глаза. Уснуть…

Алис снова взъерошила ему волосы, с таким явным удовольствием перебирая пальцами пряди, что Марк невольно прикрыл глаза.

– Неужели я это делаю, – пробормотала она. – Такие густые и мягкие…

– Давно хотелось? – ухмыльнулся он.

Алис вздохнула. Марк накрыл ладонью ее другую руку, лежавшую у нее на колене, погладил, потом скользнул пальцами по ее ноге выше, к краю свитера, который доходил ей до середины бедра.

Кожа у нее мгновенно покрылась мурашками, и он сам вспыхнул от удовольствия: на ней не было колготок, и Марк мог прикоснуться к ней так, как хотел. Давно хотел. А еще почему-то ужасно возбуждала мысль, что она одета в его вещи. Под теплый кашемировый свитер, который был ей почти как короткое платье, Алис надела его легкие домашние шорты, подвернув их, чтобы не болтались, и Марку отчаянно хотелось теперь увидеть эту ткань, прилегающую к ее бедру. Увидеть свои шорты на ней. Интересно, есть ли под ними белье, или…

Соблазн оказался слишком велик. Невозможно было удержаться, когда она так реагировала. Марк заставил себя сконцентрироваться на этом чувстве. На ее возбуждении, которое отражалось в нем, делая его желание немного иным. Словно бы… более светлым? И нервная усталость отступила, притупилась. Только золотое нежное тепло.

Вам нельзя волноваться, никакого перенапряжения.

На хрен.

Не спеша, по чуть-чуть Марк начал приподнимать край свитера, ведя пальцами по ее обнаженной коже. Алис издала еле слышный дрожащий вздох, и он заглянул ей в глаза, продолжая все так же сдвигать свитер вверх по ее ноге.

– Мне тоже… давно хотелось, – признался он.

Марк чувствовал ток ее возбуждения, нарастающую в ней внутреннюю вибрацию, ее желание. Чувствовал и наслаждался этим, глядя на Алис, в ее потемневшие глаза с расширившимися зрачками, наблюдая, как прерывисто она стала дышать.

– Можно?..

Она кивнула.

Он спросил не потому, что не был уверен в ее согласии, – оно читалось слишком явно – а потому что… О да, ее это заводило. Он это видел. Понял еще в то утро, когда она наконец села к нему на колени. Внимание. Забота. Понимание, что ее видят. Что ее чувства важны. Марк ощущал, что ее влекла и обратная сторона этого доверия – возможность просто отдать контроль и не думать, отпустить свою вечную настороженность.

Но нет, не сейчас, сейчас еще рано…

Все так же осторожно, не отводя от нее взгляда, он полностью положил ладонь на ее бедро, обхватил, чувствуя под пальцами нежную кожу, провел еще выше, задирая свитер, – вот так, да, так – пока пальцы не скользнули и за край шорт, сминая и сдвигая ткань, так что рука забралась глубоко, прямо туда, и еще немного и… и Марк увидел, как Алис, закрыв глаза и закусив губу, невольно свела ноги и одновременно сделала движение, будто подалась навстречу его руке.

Да!

Тут же убрав руку, он подчеркнуто целомудренно одернул край ее свитера, и услышал разочарованный вздох.

– Нам все же надо поработать, напарник, – сообщил Марк как ни в чем не бывало и поднялся на ноги.

Ухмыльнулся про себя, когда Алис вскинула на него изумленный и недоуменный взгляд и закусила губу.

– Компенсируем пока шоколадом, – добавил Марк, придвинув ей коробку с конфетами, а сам взял со стола запечатанный пакет с присланными снимками. – Но я планирую вечером нанести вам визит и справиться о вашем здоровье.

– Какой джентльмен. – Она явно была недовольна, раздосадована, что продолжения не последовало, и потому… очень разогрета. То, чего Марк и добивался. На сегодняшний вечер у него были кое-какие планы.

– Отнюдь. Потом я намереваюсь залезть к вам в спальню через окно.

– Как Черный Пит, помощник святого Николая? – заинтересовано отозвалась Алис. – Тогда нужно через трубу. Если вы, конечно, в ней не застрянете, инспектор. Что вполне вероятно.

– Придется рискнуть. Надеюсь, вы хорошо себя вели в этом году?

Марк бросил на нее многообещающий взгляд и увидел, как она снова вспыхнула, очень мило приоткрыв губы – то ли от удивления, то ли… Впрочем, она снова удивила.

– Ну… если так и будет продолжаться, инспектор, я… точно останусь хорошей девочкой в этом году.

Алис облизнула губы и тут же с невинным видом опустила глаза, рассматривая свои сложенные на коленях руки.

Марк даже застыл на мгновение с пакетом в руках. Ничего себе. Скромница Янссенс, которая боялась произнести слово «секс», теперь так уверенно флиртует! И это без всякого вишневого ликера и настоек мадам Дюпон. Черт. Как бы он сам не сгорел раньше времени.

– Посмотрим, – хмыкнул он, чтобы скрыть некоторую растерянность, и наконец вытащил из пакета фотографии. – Значит, что тут у нас? Фото с той непроявленной пленки? Странно…

На фотографиях были какие-то исписанные листы. Марк быстро просмотрел всю пачку. Только одна нормальная – но явно переснятая – фотография каких-то людей в костюмах на фоне здания. И подписи внизу. Как будто ученые на каком-то конгрессе? Очень странно.

Он снова взял фото исписанного листка, которое по порядку проявленных кадров шло первым, и вгляделся в аккуратный старомодный почерк.

19 апреля

Я начинаю вести этот дневник, чтобы убедиться, что я не сошла с ума, не придумала все это. Что монстр действительно существует.

Марк вздрогнул и чуть не выронил фотографию.

– Что там? Что случилось? – тут же вскинулась Алис.

– Сейчас… я тебя придвину сюда, пожалуй. – Он помог ей встать, перетащил кресло к столу, перенес стул, на который она могла положить больную ногу. – Тут, похоже, дневник.

– Чей?

– Почерк женский, старомодный, такой, каким раньше писали хорошо образованные девушки… – Марк усадил ее в кресло возле стола, придвинул пачку фото. – Так что… вариантов немного.

– Твоя бабушка?

– Скорее всего. Черт! Неужели мы что-то узнаем?

– Но кому пришло в голову фотографировать ее… записи? – Алис растерянно перебирала снимки, раскладывая их по порядку.

– Хороший вопрос. – Марк вздохнул и помассировал переносицу. – И думаю, что ответ мы как раз там и найдем. Вот, похоже, следующая страница.

21 апреля

Я снова попыталась убедить К., что Л. ему вредит, но он… меня словно не слышит. Глаза смотрят мимо меня. Лицо застывает, как маска.

К. ревнует и всегда меня ревновал, но тут, пожалуй, стоит начать ревновать уже мне. Это нездорово, неправильно, я это ощущаю, но не могу объяснить. Л. ему не просто друг, он ему заменяет и мать, и отца, и жену, и еще не рожденных детей, отбирает у него все привязанности, всю энергию, всю жизнь. Л. хочет контролировать его мысли, каждое движение души, все время изображая ласкового наставника. Но только К. сходит от этого с ума все больше. Он всегда был неустойчив, сказалась и ранняя разлука с матерью, и трудные детские годы, он всегда искал кого-то, на кого мог бы опереться, ему всегда нужна была поддержка, и Б. давал ее, помогая мне справляться с ним, но теперь… Хотя, наверное, это началось давно, я просто не знала всего. Теперь я вижу картину целиком, и мне страшно. Я не знаю, что делать, иногда я ощущаю какое-то всепоглощающее бессилие. Еще и беременность, трудные последние месяцы, доктор говорит, что будет двойня, и носить сразу двух детей так тяжело. В голове туман. А надо что-то решать, что-то предпринимать… иначе случится беда, я это чувствую.

Алис подняла голову и посмотрела на Марка, который, наклонившись через ее плечо, читал вместе с ней.

– К. – это Ксавье, ее муж, а Л. – видимо, тот самый Антуан Леблан? – спросила она.

– Да, – кивнул Марк. – Похоже, она так сокращает имена. Б. – Берт ван ден Берг.

Алис снова взглянула на текст.

– Хм, уже 31 августа. А потом опять апрель. Но если смотреть по порядку кадров на пленке, то все правильно!

Марк тоже посмотрел на фото.

– Листок! – воскликнули они одновременно.

Да, листок с датой 31 августа на фото выглядел иначе. Алис пролистала снимки – остальные записи были сделаны на белой бумаге, а этот оказался разлинован.

– Хм… выходит, это из другого дневника? Но почему он тоже есть на пленке?

Она зачитала написанное вслух:

31 августа

Я даже не знаю, как об этом написать. Просто сижу и тупо смотрю на белый лист бумаги в дневнике. В душе полное опустошение. Ни мыслей, ни чувств, ни слов. Напишу сухо и коротко: сегодня К. пытался… Нет. Несколько раз пробовала и не могу даже вывести эти слова на бумаге. Все случилось внезапно. У нас снова была ссора, снова ревность. В последнее время он все больше подозревает Б. Хотя у нас вчера собралось столько гостей, мог бы приревновать к кому-то другому, но нет. Почему я говорила с Б. на кухне, почему, когда вернулась в гостиную, как-то по-особенному отводила взгляд… Все это, разумеется, выдумки, и я позволила себе рассмеяться, поскольку это и в самом деле нелепо. И тут он… я сама не поняла, как это случилось, он вскинул руку, обхватил мою шею пальцами и сжал и… наверное, я должна была потом сказать «нет». А если не сказала… все было как в тумане, я сама как будто не понимала, что происходит. В какой-то момент мне стало страшно, словно это не К., а кто-то чужой, и его поцелуи ощущались иначе, и запах, и все остальное, но я почему-то не могла ничего сказать, словно он стал зверем, которому нельзя сопротивляться. И я не понимала, что ощущаю, хорошо это или плохо, но даже если мне и было хорошо, то разве я хотела бы, чтобы это начиналось так? С такой ссоры и вспышки ревности? И понимал ли он сам, что делает? Вот что пугает меня больше всего…

– Ужас. Тут явно следы слез, чернила расплылись в нескольких местах и… – Алис посмотрела на Марка и вздрогнула. Кровь совсем отлила от его лица, кожа казалась мертвенно бледной, а глаза – совершенно черными. Черт! Этой темы явно не стоило касаться. Особенно сейчас, после того, что случилось вчера. Она боялась, что он снова уйдет от нее куда-то туда, провалится в черноту. Еще бы, узнать про деда такое!

Внезапно раздался звонок, и Марк с видимым облегчением схватил телефон.

– Деккер. Да. Что, уже едут? Ну надо же, вот что значит шумиха в прессе. Буду, конечно.

Он набрал чей-то номер.

– Шмитт? Это Деккер. Скоро приедут эксперты, я еду к «Берлоге». Передайте Матье, что можно уже никого не опрашивать, мы установили личность поджигателя. Да! Расскажу, как приеду.

Он положил телефон в карман. Вздохнул, провел ладонями по лицу, встряхнулся.

– Мне надо ехать. Встречать экспертов, ну и вообще…

Алис кивнула, взяла вскрытый конверт и стала убирать в него снимки. И к лучшему.

– Тогда… я сама все дочитаю у Эвы, если ты не против.

– Нет, не против. Я приеду, как только смогу.

Вид у него был совершенно изможденный. Мадам Дюпон правильно заметила – похож на привидение.

– А вообще… – осторожно продолжила Алис, – тебе надо нормально поспать. Поезжай потом домой.

Марк резко выдохнул, и она уже приготовилась к категорическому отказу, но после паузы он неожиданно согласился:

– Да, надо поспать хотя бы час. Голова вообще не соображает. Что-то я хотел еще сделать… точно. Давай, напишешь сейчас быстро заявление об утрате документов. И о звонке твоего… опекуна. Чтобы, если что, получить охранный ордер.

Алис с радостью предпочла бы просто об этом забыть, но… уступка за уступку.

– Хорошо, давай напишу.

* * *

Мадам Дюпон, как ни странно, быстро оставила ее в покое, сославшись на какие-то дела. Ребельон тоже перестал лаять и вертеться рядом, получив свою порцию поглаживаний, и ушел на кухню к хозяйке.

Алис устроилась в кресле под торшером, взяв конверт со снимками. Но настроиться на работу никак не получалось. Мысли все время уплывали не туда.

Хотелось думать только о том, как это невероятно и невозможно, что у нее наконец появился… бойфренд? Как у всех нормальных девушек? Смешно. Такого не могло быть. Не с ней, не с Алис Янссенс.

Впрочем, даже мысленно назвать Марка бойфрендом не получалось. Это слово сюда не годилось. Между ними происходило что-то гораздо более сильное и глубокое. Алис сама изумлялась: они были знакомы всего две недели, но почему-то все получалось так естественно, словно они знали друг с друга всю жизнь.

Ты звучишь со мной в унисон.

Она никогда не слышала людей так, как он, но сейчас понимала, о чем тогда говорил Марк.

И ей не хотелось докапываться до правды о блэкаутах, о том, что произошло с той девушкой в клубе. И с Одри Ламбер. С Пати Сапутрой. Возможно, с кем-то еще, о ком она не знала. Ей бы стоило этого стыдиться, стоило вспомнить – особенно держа в руках дневник убитой женщины, – что Беатрис тоже пыталась спасти мужа-абьюзера. Что, даже зная, насколько он неуравновешен, все равно продолжала с ним жить. Ей, Алис Янссенс, стоило бы вспомнить, что даже в абсолютных чудовищах не бывает только сплошь темной стороны, и это-то как раз и страшно: всегда остается упрямое, нелогичное желание зацепиться за что-то человеческое, разглядеть и разжечь любой отблеск света во тьме. Ей стоило бы вспомнить, что так и попадают в ловушки созависимости. Что броситься в эти отношения, чувствовать такую близость и родство всего через две недели после знакомства – нездорово и опасно. Но все логичные доводы затмевало какое-то темное, клубящееся внутри, как черный дым, собственническое чувство. Мой. И к нему, как зарево пожара, как языки пламени, примешивалось еще одно чувство – красное, жаркое, животное, то, что Алис не думала в себе обнаружить, что всегда, по ее мнению, принадлежало не ей, а чужим, другим, таким, как Одри, как та девушка из клуба, – вожделение. Похоть. Жажда. Яркая, пульсирующая, нестерпимая. Принадлежать ему. Брать и давать. Принимать и требовать. Забыть про все запреты. Отпустить контроль.

Она сидела, погруженная в свои мысли, пока наконец не очнулась: в комнату заглянула Эва и поинтересовалась, не сварить ли кофе, а то она собирается уйти по делам. Возможно, даже до позднего вечера.

Алис с радостью согласилась и, встряхнувшись, наконец открыла конверт со снимками. Что там дальше? Они с Марком остановились на отдельном листке, а потому она взялась за следующий кадр.

22 апреля

Сегодня я как будто по наитию открыла дневник прошлого года. На той самой странице. И… долго не могла поверить, что это написано моей рукой. Не знаю, почему я словно «забыла» о том, что случилось тогда между нами. Словно вычеркнула из памяти. Словно это происходило не со мной. Или во сне. Мне было страшно даже думать об этом, но… Но сегодня я решила, что должна сохранить ту запись, вложить сюда этот листок. Чтобы картина была полной. Или чтобы доказать себе самой, что я не реагирую слишком остро. Что это не причуды беременной женщины. Что я… Почему я все еще переживаю о том, что обидела К., вместо того, чтобы думать о себе и о детях? Я просидела три часа в ванной, мне было неудобно, живот крутило, а К. рыдал под дверью. Я ощущала себя такой стервой! И ведь он ничего не сделал, просто так поднял руку. Мне показалось, будто я задыхаюсь. Как тогда. Как в те разы, о которых я так и не осмелилась написать. Из-за страха и стыда. Почему K. не может понять, что мне нужен покой, почему каждый раз выбирает Л.? Ведь я просила его, я столько раз умоляла, чтобы хоть сейчас, когда беременность подходит к концу, хоть сейчас он сделал то, о чем мы столько спорили. А он… У меня все время такое чувство, что Л. для него такая же зависимость, как для иных людей алкоголь или азартные игры. Когда К. долго бывает со мной, когда мы поговорим, он нежен и полон любви. Я начинаю верить, что у нас все наладится, что он как будто тверд в решении стать лучше, а потом снова случается это. Снова появляется Л., и К. меняется, как будто на него навели морок, как в сказке. Как будто становится другим человеком. Которого я… боюсь.

Алис вздохнула. «Со мной он нежен и полон любви…»

7 мая

К. выпил слишком много, это бывает редко, но в таком состоянии он словно несчастный ребенок. В одних алкоголь пробуждает злость, а в нем – детскую ранимость. Ночью обнимал меня и чуть ли не со слезами, на грани истерики говорил, что я рано или поздно устану и уйду от него. Оставлю его ради кого-то другого, более достойного. Повторял и повторял, что он «уверен, так чувствует». Уверен, что меня потеряет. Я не знаю, откуда это в нем взялось. Хотя, если так поразмыслить, он же всегда и во всем ждет беды. Просто не верит, что можно жить счастливо, без трагедий, что никто не отнимет у него радостных мгновений. Я понимаю, что это из-за того, что он слишком рано потерял родных, из-за отношений с матерью. Поэтому он и ждет все время, что чуть в его жизни мелькнет свет, так тут же опустится тьма. Поэтому и эта ревность, и страхи. И даже его «культ» не помогает ему успокоиться. Б. обычно держит его в равновесии, но сейчас все сдвинулось, изменилось. Б. отдалился, словно ушел дальше в свои изыскания бесстрастия, словно с еще большим презрением относится к браку, к детям. А Л. тем временем совсем взял власть над К.

5 мая

Говорила с ТФ, одной ей я только и могу рассказать о некоторых своих бедах, и она опять так горячо убеждала меня в том, что я и сама думаю: это не К., это влияние Л. Без него бы он никогда этого не сделал. Без него мы бы были счастливы. К. был бы со мной как муж и отец наших детей. Что же делать? Как отогнать Л., эту змею, от нашего дома?

Хлопнула входная дверь, и Алис очнулась. Осторожно встала, доковыляла до кухни. Эва и впрямь куда-то ушла вместе с Ребельоном. На плите стоял еще горячий кофейник, а на столе – корзиночка с печеньем. Алис налила себе кофе и пошла обратно в комнату, наслаждаясь минутой покоя. Тихим поскрипыванием половиц, тиканьем часов на стене. В тишине, в старом доме. Он придет вечером. А ночью… Алые языки пламени вспыхнули внутри, сладко растеклись внизу живота и замерли в предвкушении.

Алис снова устроилась в кресле, придвинула снимки. Отхлебнула кофе.

25 мая

Я так надеялась, что с появлением малышей К. придет в себя. Увидит, что его страхи были беспочвенными. Что я люблю его, люблю наших детей, что я никуда не собираюсь уходить. Казалось бы, самое страшное позади, роды прошли прекрасно, насколько это возможно для моего случая, и значит, впереди нас ждет только счастье. Такое, какого мы оба хотели, – в тишине и покое, в простой размеренной жизни. Но К. стал еще более мрачным и подозрительным. Еще более… неуравновешенным. Его ничего не радует, напротив…

Я должна признаться в этом хотя бы самой себе: я боюсь, когда он подходит к детям. Чаще всего я просыпаюсь не от их плача, а от какого-то предчувствия беды. От внутреннего ужаса. Или я просто схожу с ума? Буду честна с самой собой. Я не отхожу от детей ни на шаг, я устала, я не высыпаюсь. Однажды мне даже померещилось совсем странное. Б. как-то подарил мне свою книгу, подписав ее «Милой Беатрис с любовью», и эта надпись еще тогда вывела К. из себя. И вот теперь я хотела взять книгу при К. Он как раз вернулся после общения с Л., был на взводе, как обычно случается после их встреч. Книга лежала на столе, я протянула руку, и тут она словно отлетела от меня и упала на пол. Думаю, конечно, что мне это лишь показалось, что я просто как-то неловко к ней потянулась. И все же. К. столько говорил о возможностях, про которые ему постоянно твердит Л., что я действительно испугалась, будто это он сам в ярости отбросил книгу. Но как? Не силой же мысли. Смешно… Л. просто манипулирует его неуверенностью в себе и склонностью к мистике. И, скорее, это уже не смешно, а страшно. Да, мне страшно. Меня до дрожи пугает их дом в лесу, их непонятные встречи. Б., кажется, совсем не может на это повлиять. К. скрывает от него, не рассказывает правды, а тот со своей философией и принципами невмешательства и ненасилия предпочитает не настаивать. «Каждый выбирает свой путь», – так сказал мне Б.

Свой путь. Получается, я тоже его выбрала сама. И что же в итоге? Ведь я хотела как лучше, я пыталась…

Нет, приезжать сюда было ошибкой! Но я думала, что если мы уедем, Л. от него отстанет, что эта так называемая дружба наконец прекратится. К тому же я так хотела, чтобы у К. оставалось его увлечение, общение с Б., а тот как раз любит уединение и связь с природой. Мне казалось, все это даст К. то равновесие, которое ему так нужно, ведь он склонен ко всему сверхъестественному, склонен видеть во всем знаки, он считает, что наш мир не ограничивается лишь видимой материей. Что ни одна религия не дает ответов на его вопросы. И это бы все равно проявилось у него так или иначе, нужно было дать этому выход. И я боялась слишком сильно давить, хотела быть понимающей. Не зашоренной буржуа, а свободомыслящей женщиной, способной выйти за пределы своего маленького комфортного мирка.

Но здесь, в этом городке… все в К. словно сгустилось, помрачнело, стало тяжелее. Иногда мне кажется, что дело еще и во влиянии этого леса. Его особой энергии. К. словно резонирует с ним, словно сам покрывается внутри этими темными елями и глубоким мхом. И Л.! Я пытаюсь объяснить К., что Л., как паразит, разрушает наш брак, нашу жизнь, но все без толку. Я ловлю себя на мысли, что говорю с ним как безумная ревнивая истеричка. Я пыталась, видит бог, я пыталась превратить эту дыру в настоящий дом, пыталась «наслаждаться жизнью вдали от суеты большого города», пыталась «стать ближе к природе». Устраивала все эти вечеринки, пикники… Я больше не могу. Не могу. Не могу. Не могу!!!

31 мая

Я больше не могу. Я должна действовать. Ради детей.

Но как, во имя всего святого? Я еще не восстановилась после родов, врач говорит, что разошлись какие-то кости (естественно при двойне), так что мне нужен покой, меньше движений. Я и сама чувствую, что с трудом хожу, больно наклоняться. Так бы я уже бежала, взяв детей, а потом смогла бы вызволить и К. А теперь… Нет, я найду выход!

2 июня

Я нашла старый фотоаппарат К., который он считает сломанным и не пользуется, и тайком отнесла в ремонт. Теперь буду фотографировать свой дневник, а листы уничтожать. Прятать фотоаппарат каждый раз в ту коробку в лаборатории, чтобы никто ничего не заподозрил.

Я уверена, что Л. копается в наших личных вещах. У меня нет доказательств, но… я уже не чувствую себя в безопасности в собственном доме. Хожу, вечно оглядываясь, боясь, что за мной следят. Везде его присутствие, эта страшная темная тень, отравляющая мою жизнь. Он забрал не только К, он хочет забрать и меня, и детей. Можно подумать, что я преувеличиваю. Но вчера, например, дневник лежал не так, как я его оставила. Хотя я запираю его в ящик стола, а ключ ношу на цепочке на груди. Но когда я открыла ящик, дневник был сдвинут. Я в этом уверена. Я не сумасшедшая. ТФ тоже считает, что Л. опасен. А у меня ощущение, словно он душит нашу семью. Невидимая рука сжимает пальцы, и я задыхаюсь…

Алис нахмурилась. Все это действительно выглядело как записи сходящей с ума женщины. И все же… Кто-то переклеил фотографии в альбоме. И едва ли это был ее муж.

4 июня

Я попросила о помощи М.М. Попросила узнать об Л.: где он живет, как работает. О его прошлом. Он словно человек-тень: я ничего о нем не знаю, а он знает обо мне и К. все. Вплоть до того, как мне нравится заниматься любовью. Это омерзительно. Но К. рассказывает ему абсолютно все. Считает важным делиться каждой мыслью.

Я должна хотя бы представлять, что за человек Л., мне кажется, он скрывает какие-то свои жуткие тайны. Он страшный человек. Я чувствую, вижу…

Не знаю, что мне даст возможность заглянуть в его прошлое. К. все равно мне не поверит.

* * *

– Отчет пришлем вечером.

Марк кивнул и вдруг осознал, что не вслушивался в слова эксперта. Заглянул в свой блокнот – там были какие-то невнятные каракули.

Да чтоб тебя! Он потер лицо, сунул руку в карман, нащупал нить и намотал на палец. Только бы не началось. Только не новый блэкаут. Но его словно несло в черноту: от усталости, от нервного перенапряжения, от всего, что накопилось за эти дни. Черная волна, набирающая силу, готовилась его поглотить.

«Вам нельзя волноваться», – так говорили все врачи, не способные его вылечить.

Разумеется, такое не лечится, такое вообще не исследовано, так что проще заблокировать, закрыть в коробке, в клетке из таблеток, из предписаний врачей, замуровать там, засунуть в те самые рамки, куда всю жизнь пытались впихнуть это несуразное чудовище.

«Вам нельзя волноваться, инспектор Деккер. Не с вашей психикой. Рвется там, где тонко».

Мало кто мог представить, что за всей этой мощью, которая исходила от его физической оболочки, прячется такой хрупкий, тонко настроенный инструмент. Непонятный. Пугающий как раз тем, что никто не знает, как с ним работать. Что вообще с ним делать. Как его использовать – безопасно. Потому что…

«У всех есть слабые места, и у вас – при всем идеальном физическом здоровье – вот здесь, в голове. Высыпаться, не волноваться, никакого перенапряжения, умеренные физические нагрузки, рутина, режим, лекарства».

«Вам нельзя работать в полиции».

Да, меня можно расстроить, но играть на мне нельзя.

Но как раз он и понял: он может заставить себя играть. Если нажимать со всей силы, выкрутить настройки на максимум, если перестать бояться, если открыться тьме, позволить ей выплеснуться, вырваться изнутри – он может…

Я помешан только в норд-норд-вест. При южном ветре я еще отличу сокола от цапли.

Любой герой – это чудовище. Все, что требует нечеловеческих усилий, сделает тебя нечеловеком. Единственное, куда Марк мог себя применить, где он видел пользу, где он понимал, что с собой делать, – вот это, и пусть цена была такой…

Но сейчас было нельзя. Нельзя этого допускать. Нельзя, нельзя… Хотя бы ради нее.

И у него же были планы на вечер. Или уже вечер? Сколько сейчас времени? Что с его девочкой? Он не должен был оставлять ее одну. Пойти к ней? Нет, нельзя опасно. Нельзя. Нельзя. Ее могли убить. Из-за него. Или ради нее он и должен… позволить… Он должен найти Винсента, должен… должен…

Буркнув что-то неразборчивое, Марк бросился к машине.

Нельзя, нельзя, нельзя…

Тьма наползала, захватывала, надвигалась неумолимо. Он не мог убежать от черной тени. От чудовища. От себя.

Глава 19

Вздохнув, Алис отложила снимки. Потерла глаза. Встряхнулась. Нет, на сегодня хватит.

Потому что жутко было читать этот крик отчаяния, погружаться в глубину безумия, из которой не получалось выплыть? Потому что слишком многие слова Беатрис звучали как предупреждение? А может, потому что ей хотелось разделить открытие с… напарником? Снова поймать эту волну, горение расследованием, азарт и возбуждение от наконец складывающегося на глазах пазла.

Сгустились сумерки, в комнате стало совсем темно, но включать верхний свет не хотелось: было так уютно сидеть под абажуром старого торшера. А еще нестерпимо клонило в сон. Алис так давно не отдыхала в домашнем тепле и уюте, когда можно лениво валяться с книгой или сериалом, дремать днем, завернувшись в плед, а проснувшись под вечер, сварить себе кофе и выпить его с кусочком шоколада, глядя в темное окно.

«Нет, спать нельзя. Надо заказать новую одежду. Обувь. Телефон, ноутбук… Ох».

Она перебралась на диван. Нога – на удивление – практически не беспокоила. Устроив ее поудобнее, Алис откинулась на подушку, укрылась пледом, взяла телефон – Марк отдал свой старый взамен сгоревшего – и открыла страницу онлайн-магазина. Только самое необходимое. Просто такие же ботинки, такой же свитер, возможно, похожее вязаное платье. Белье, базовые футболки…

Реклама выпрыгнула неожиданно, и у Алис перехватило дыхание. Красные туфли. На шпильках. С тонкими ремешками вокруг щиколоток.

Она сама не поняла, зачем кликнула на баннер. Это было неправильно. Не для нее. Она никогда не носила и не будет носить такое, такое носят другие. Раскованные, смелые женщины, не боящиеся быть сексуальными, умеющие и любящие привлекать, соблазнять, брать то, что хотят. Красные туфли – символ греха. Порочности. И… свободы.

Но этот красный цвет, словно вспыхнувшая искра, – вдруг отразился в ней, полыхнул где-то внутри. Снова рождая томительно-сладкое желание. Вожделение. Жажду. Красное на черном… Алис закрыла на мгновение глаза, представив на себе эти туфли, представив, как окажется рядом с Марком – как равная ему… Представив, как он будет на нее смотреть. Между бедер тут же заныло… Черт!

Размеры – может, хотя бы не будет ее размера! И она тогда просто закроет вкладку и все. И забудет. Забудет. Алис глянула на выпавший бегунок с номерами. Остался последний экземпляр. Ее размер.

И положить в корзину короткую юбку, такую, как она видела во сне, вдруг оказалось на удивление просто. Туфли словно требовали еще, еще. Белье. Да, вот такое – тонкие стринги и чулки с подвязками. Вот такой полупрозрачный топ. И помаду. Красную. В тон туфель.

Алис нажала кнопку «Купить» и сунула телефон под подушку, чтобы не передумать. Не отменить заказ.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Сосредоточиться на дыхании. На «здесь и сейчас». На запахах старого дома. На прикосновении шерстяного пледа. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Алис сама не заметила, как уснула.

А проснулась от какого-то грохота. Она вскинулась, как обычно, оглядываясь в панике. Стучали в дверь. Громко, яростно.

Черт!

Судя по всему, Эва еще не вернулась – в доме было темно, горел только торшер. Да и Ребельон бы уже истерически лаял. Алис схватила трость. Встала, взяла в другую руку пистолет. Грохот снова возобновился. Казалось, что весь дом трясется от этого адского напора. Черт. А если этот кто-то выломает дверь? С больной ногой она не сможет бежать…

Держа пистолет и прижимаясь к стене, она захромала к входной двери.

Казалось, та вот-вот слетит с петель. Все так же подползая к ней боком, Алис осторожно заглянула в глазок. Снаружи было темно, ничего не видно, но очертания черной фигуры – огромной, завалившейся вперед, будто падающей, опершейся на дверь обеими руками, – определенно были… его.

– Кто там? – напряженно спросила Алис на всякий случай.

Стук наконец прекратился, дверь больше не тряслась.

– Открой. Это я.

Она едва его услышала – голос звучал слабо и глухо – но тут же щелкнула замком.

– Марк!

Он сделал шаг вперед; на секунду показалось, что он сейчас рухнет прямо тут, в прихожей, – Марк шатался, как пьяный, и Алис, забывшись, инстинктивно попыталась его поддержать. Уронила трость и, едва не вскрикнув от боли в ноге, сама вцепилась в его руку, чтобы не упасть.

Она словно утонула в нем. Захлопнув за собой дверь, Марк надвинулся – такой огромный, тяжелый – привалился плечом к стене, так что Алис оказалась зажата под ним.

– Что с тобой? Что случилось? – Она отодвинула рукой жесткий край воротника его куртки, который царапал ей щеку и нос.

К знакомому, такому волнующему и любимому его аромату как будто примешивался какой-то тревожный, пугающий запах. Опасности? Смерти? Словно землистый дух ветивера вдруг стал отдавать заброшенным домом. Черным ночным непроходимым лесом. Заколоченным сырым подвалом.

В полутьме коридора, освещенного только слабым светом торшера из комнаты, Алис вглядывалась в его лицо – глаза казались совсем черными, и она даже не знала, видит ли ее Марк.

– Ты… – выдохнул он, – ты… здесь.

– Да.

– Успел…

Это прозвучало едва слышно, как вздох, и Алис подумала даже, что ей показалось, но Марк вдруг прижал ее к себе, стиснул так крепко, что стало трудно дышать.

– Пойдем, – сказала она куда-то в его куртку, пытаясь сделать шаг и потянуть его за собой.

Это было необъяснимо, но ее вдруг охватила странная уверенность, что он… убежал от смерти. От какой-то чудовищной опасности. И вместе с этой уверенностью пришло облегчение. Как будто тьма осталась за захлопнувшейся дверью, как будто удалось вытащить его оттуда, втянуть последним усилием, как будто каким-то чудом Марк спасся, держась за тонкую красную ниточку. Ее нить.

Алис даже не поняла, как они добрались до ее комнаты. Уже на пороге вдруг сообразила, что все еще крепко сжимает рукоять пистолета. К счастью, опущенного стволом вниз и не снятого с предохранителя.

Она положила оружие на стол. Черт. Руки взмокли, пальцы дрожали, ногу простреливало болью.

Ей должно было быть страшно. А может быть, ей и было страшно. Но страх за Марка словно перекрывал страх за себя. Может ли он причинить ей вред? Он, искавший в ней спасение? Искал ли Ксавье спасение в своей Беатрис? Падал ли так в ее руки, или… Ксавье просто так и не взял протянутую ему нить?

– Мне надо… прилечь, – пробормотал Марк, направляясь к кровати, стаскивая с себя куртку. – Ненадолго… нельзя… я должен… – Он сел и вдруг замер, уставившись в одну точку невидящим взглядом. – Врач сказал нельзя, понимаешь?.. А я… я же вижу, Алис… Если это безумие, то в нем есть система. Найти причину этого эффекта… Дефектный сей эффект небеспричинен…

Марк замолчал – как-то странно, как будто спал с открытыми глазами. И это было… жутко.

Ему надо было лечь спать. Это она понимала совершенно точно. Алис решительно прохромала вперед, неловко плюхнулась на пол перед кроватью, вытянув ноющую ногу, и по одному с усилием стащила с Марка ботинки. Потом приподнялась, через голову стянула с него свитер. Хорошо было бы снять и джинсы, но она понимала, что не справится. Поднять его у нее просто не хватит сил.

Выключив торшер, она мягко толкнула Марка на кровать, уложила, и он откинулся на подушку, закрыв глаза. Алис наклонилась было, чтобы укрыть его пледом, но Марк неожиданно схватил ее руку и потянул на себя. И она подалась за ним, вдруг осознав, что хочет тоже… Что ей надо быть с ним. Так же, как и ему сейчас нужна она.

Алис кое-как забралась в постель. Марк прижал ее к себе, а она вздохнула, устраиваясь поудобнее в его объятиях, чувствуя, как тут же накрывает блаженная расслабленность. Покой. Умиротворение.

Она потянулась за упавшим пледом, неловко набросила его на ноги. Странно, но боль в ступне отступила.

Алис закрыла глаза.

И не думала, что уснет, но сон пришел неожиданно быстро.

* * *

Кто-то заворочался рядом, и окутывающее тепло сползло – словно с нее сдернули одеяло? Алис потянулась, чтобы укрыться снова, пошарила рукой и тут же вздрогнула – пальцы коснулись теплой кожи, под которой чувствовались твердые, напрягшиеся мышцы.

– Черт… – сонно и тихо раздалось у нее над ухом. – Какого… Янссенс?

Остатки сна мгновенно с нее слетели. Поморгав, Алис сообразила, что из-под двери в комнату пробивается свет, значит… Эва вернулась? А она… она в постели с… Они же уснули вместе!

Алис обернулась, перекатилась на другой бок, лицом к нему – Марк сжимал в руках снятую футболку, ремень на джинсах был расстегнут.

– Черт… – тихо повторил он. – Я… прости… я почему-то думал, что проснулся дома. Решил раздеться и… Черт! Извини, я не хотел. Я сейчас оденусь и уйду.

– Нет, – неожиданно даже для самой себя возразила Алис. Быстро и твердо. И даже положила руку на его предплечье, как будто пыталась удержать. – Я тебя не отпущу. Только не сейчас. Как ты себя чувствуешь?

– Лучше. Извини, я, наверное, тебя напугал. – Марк поморгал, явно стряхивая последние остатки сна.

– Немного, – призналась она. – Но… мне кажется, что это было правильно. Что ты пришел… сюда.

Марк взял ее руку, поцеловал в ладонь, а потом прижал к своей щеке.

– Это был… блэкаут? – спросила Алис.

– Я не знаю. Я обычно… потом ничего не помню, не помню, как это начинается, но… похоже, что на этот раз этого не случилось. Я помню, что происходило, хоть и смутно. Возможно, мне просто надо было выспаться. – Он слабо улыбнулся. – Спасибо, что уложила.

Алис выдохнула. Он говорил совершенно нормально, и взгляд был осмысленным и живым, насколько она могла различить в полутьме. Ничего похожего на то безумие, которым веяло от Марка, когда он ввалился в дом. И запах снова был привычный, очаровывающий запах ветивера и сигарет – его запах.

– Фактически под дулом пистолета, – фыркнула она. Хотелось какой-то разрядки после вчерашней тревожной ночи, и Алис вдруг потянулась его обнять.

– Очень опасная криминалистка… – усмехнулся Марк и прижался лбом к ее лбу.

Так близко. И она, не удержавшись, коснулась губами его губ. А он вдруг ответил – неожиданно горячо; Алис не поняла, как вдруг оказалась под ним, как утонула в подушках, а Марк целовал ее с каким-то отчаянием и голодом, и от этого просто кружилась голова. Она сама не понимала, почему это так возбуждало. Но внизу живота тут же распустилось, растеклось сладкое тепло.

Может, потому что они были как подростки, которые тайком целуются в темной комнате за закрытой дверью, пока родители занимаются своими делами? Алис словно проживала то, чего ей всегда хотелось: первую влюбленность, открытие чувственности. Нормальную юность, нормальную жизнь, которых она была лишена.

Ей вдруг снова стало легко. Она опять чувствовала, что может дразнить, кокетничать, соблазнять, манить, увлекать, играть с мужчиной. Без страха. С одним только любопытством, желанием узнать, что же будет дальше. С желанием наслаждаться тем, что происходит. И с уверенностью, что не произойдет ничего такого, чего она бы не хотела.

Как от его теплой кожи пахло ветивером, м-м-м… Алис зажмурилась и легко провела языком ему под линией челюсти. Марк издал такой короткий сдавленный вздох, что она невольно улыбнулась, – ощущение власти над ним так заводило. Она и вправду может делать с ним такое?

Он вдруг приподнялся, рывком подтянул ее ближе к себе, и она сама не поняла, как уже развела ноги и почувствовала его между своих бедер. Звякнула пряжка ремня, Марк чертыхнулся, отогнув мешающий край. Краем сознания Алис ухватила мысль, что ведь он до этого снимал джинсы, хотел снять, они были расстегнуты, и значит… Всего через тонкий слой ткани она чувствовала прижавшуюся между ее раздвинутых ног горячую и твердую тяжесть. Марк наклонился к ней, дыхание у него тоже было обжигающегорячим, поцеловал ее в шею, потом ниже… И скользнул рукой ей под футболку. Осторожно.

– Так… хорошо? – выдохнул он.

– Да…

Алис вся обратилась в ощущение. Как в красной комнате, когда он в первый раз так ее коснулся. Накрыл ладонью ее обнаженный живот. Его теплая рука, надавливающая и поглаживающая одновременно нежно и уверенно – именно там, где Алис сама… Почему-то именно низ живота у нее всегда был таким чувствительным: она открыла это случайно и, когда самостоятельно пыталась добиться разрядки, обычно свободной рукой гладила как раз это место. А теперь Марк… Алис не удержалась от тихого стона.

– Нравится?.. – довольно шепнул он, то ли спрашивая, то ли констатируя факт.

Его ладонь скользнула чуть выше, и Алис почему-то вздрогнула. Физически ничего не изменилось, но внутри неожиданно вспыхнула паника.

Мысли вдруг завертелись в мучительном водовороте: Марк хотел сделать ей хорошо, хотел ее расслабить и разогреть, чтобы… Он только и ждет, когда она наконец уже согласится, он старается, потому что хочет перейти к сексу, он…

Отказать ему сейчас, признаться, что не готова, означало снова почувствовать это невыносимое отвержение. Свою ненормальность. Унижение оттого, что она не может быть такой, как все. Деффективная Алис Янссенс.

Я тут прыгаю вокруг тебя, а ты лежишь как бревно!

Возбуждение отступило, стало холодно и тоскливо. Отчаянно горько. И Марк тут же отодвинулся, внимательно глядя на нее сверху.

– Что случилось? Тебе больно? Неприятно?

– Нет. – Алис едва не всхлипнула от обиды. От злости на себя. Ну почему? Почему она не может… как нормальные люди! – Продолжай, я просто…

Марк молчал, ничего не спрашивал, просто осторожно откатился в сторону, и она уже больше не смогла.

– Я не могу так! – выпалила Алис расстроенно. – Я… я… ты ждешь, что будет дальше, а я… когда я думаю, я…

Марк вздохнул и обнял ее.

– Черт, я уже испугался, что переборщил. – Он поцеловал ее в висок. – Ничего такого я не ждал. Тем более не с мадам Дюпон под дверью.

Алис нервно фыркнула.

– И торопиться нам некуда. Мы просто… получаем удовольствие, разве нет?

– Да…

– Тут нет какой-то цели, Алис. Никаких обязанностей или ожиданий. Никакого сценария. Отчета на «отлично». Правильно проведенного расследования. Раскрытого преступления.

Она снова фыркнула, чувствуя, как слезы уходят и прежнее расслабленное состояние постепенно возвращается.

– Просто тебе приятно, мне тоже. И все, – закончил Марк.

– А ты… – начала она.

– А я, пожалуй, оденусь и ретируюсь через окно.

Он поднялся, застегнул джинсы и нашел свалившуюся под плед футболку. Алис смотрела, как он одевается, и не могла им не любоваться. Все внутри замирало от радости и гордости, от темного и сладкого собственнического чувства – ему было с ней хорошо. Он не ждал, что она будет как Одри или Сандрин, что станет умелой и раскрепощенной. Марк хотел именно ее и был готов с ней возиться. Он ее выбрал. И не собирался отвергать только потому, что она оказалась не такой, как все.

Мне нужны вы. Целиком. Секс сюда тоже входит, но не отдельно от вас.

Тогда Алис просто не могла ему поверить. А сейчас…

– Кстати, как твоя нога?

Она попробовала повертеть ступней. Боли почти не было, связки немного тянуло, но ощущение стало совсем другим – словно все уже заживало.

– Кажется… намного лучше.

– Дай-ка я посмотрю. – Марк присел на кровать, взял ее ногу и, уложив к себе на колени, осторожно ощупал. – Действительно лучше. Где мазь?

– На тумбочке.

Он размотал бинт, набрал немного мази и втер в кожу, а потом снова туго забинтовал.

– Отлично. – Марк переложил ее ногу на кровать, а потом потянулся и поцеловал Алис в лоб. – Так, надо как-то соблюсти приличия, чтобы мадам Дюпон ничего не заподозрила. Так что мне придется потом… зайти как ни в чем не бывало через дверь. И мы чинно сядем читать и обсуждать дневник.

Алис улыбнулась. И правда как подростки. А подростки пробуют. Экспериментируют. И она тоже будет пробовать, открывать, учиться. Двигаться постепенно, шаг за шагом.

* * *

– Не ожидала снова вас увидеть, инспектор. – Эва окинула его цепким взглядом с головы до ног. – Хорошо, что вы выспались…

Старуха произнесла это так ехидно, что он понял: старая ведьма точно знает и даже не особенно пытается это скрыть.

Во-первых, Ребельон явно спалил, как Марк вылезал через окно, потому что лаял как одержимый. Во-вторых, старуха, когда вернулась домой, наверняка заглянула к Алис в комнату. Марк даже представил, как она пакостно хихикнула, увидев их вместе в постели. Извращенка старая! Теперь подначек и намеков на скорую свадьбу точно не избежать.

– Я могу войти? – буркнул он.

– Как будто немощная старуха может вас остановить, инспектор, – с притворным смирением вздохнула она. – Закроешь дверь, так вы в окно. Ну, раз уж вы тут, отнесите Алис трость, она тут обронила.

«Ах ты ж старая!..»

И ведь да, обронила, когда вышла открывать ему дверь, ну конечно же.

Взгляд мадам Дюпон был очень красноречив. Марк протиснулся мимо нее и направился в комнату Алис. Постучал.

– Янссенс? Это инспектор Деккер.

Хреновый из него был актер, конечно. Но приходилось стараться.

– Да, входите!

Его девочка чинно сидела в кресле, положив больную ногу на пуфик и держа в руках фотографии дневника. Марк вздохнул, вдруг подумав о том, что буквально несколько минут назад произошло между ними. Это было даже хорошо – страх и неуверенность Алис уравновешивали его, давали ему привыкнуть к ее близости, заставляли думать в первую очередь о ней. Слушать ее, чувствовать. Он справлялся, у него получалось.

Марк протянул ей трость. Алис взглянула на него, потом на дверь в сторону Эвы и одними губами беззвучно выдала: «Упс». Он кивнул.

– Хорошо, что вы заглянули, – сказала она вслух. – Я как раз собиралась дочитать. Берите стул.

– Сварить вам кофе? – раздался из коридора голос мадам Дюпон. Марку снова показалось, что та еле сдерживает смех. – Или сделать травяной чай?

– У вас есть с липой? – спросила Алис.

– Конечно! Травничество – мое хобби. Сама собираю, сама сушу… дары леса… И липа ароматнейшая, этого года! А вам, инспектор? Что-нибудь успокаивающего? Могу заварить с лавандой.

В другой раз захотелось бы чем-нибудь пристукнуть несносную старуху, но сейчас Марк был слишком расслаблен. Слишком погружен в пробуждение в одной постели со своей девочкой и в то, что потом между ними было. Он наконец выспался, и да, вместе с Алис определенно спалось куда лучше.

– Мне кофе. Спасибо.

– Скоро принесу! И чего-нибудь поесть вам тоже, инспектор, а то… весь день на ногах, ни прилечь, ни отдохнуть…

Пусть издевается, черт ее побери! Если не реагировать, отстанет быстрее.

Марк подвинул к креслу стул. Дверь он демонстративно оставил приоткрытой, чтобы мадам Дюпон не думала… чтобы она вообще ничего не думала! Не надо давать повода ищущим этого самого повода. Тем более что обсуждать дневник громко они не собирались, а со старухи станется подтрунивать над их «воркованием».

– Как ваша нога?

– Лучше.

– Хорошо… Вы уже успели что-нибудь прочитать?

– Да. Там в основном страхи Беатрис из-за Ксавье, но главное – ее пугает Леблан. Дошла до того места, где Беатрис пишет, что попросила кого-то с инициалами М.М. выяснить, кем на самом деле является Л. Но дальше я не смотрела. Решила дождаться вас.

Она взяла фотографию, и Марк наклонился ближе. Коленка его девочки оказалась совсем рядом с его бедром, он прижался к ней сильнее, чувствуя, как Алис радостно вздрогнула. Нет, определенно, в этой постепенности сближения было особое мучительное удовольствие – не брать сразу все, что так невыносимо хотелось, а двигаться по чуть-чуть.

– М.М. – это, видимо, ее подруга Мари Мениль, – сказал Марк, пробежавшись глазами по предыдущей записи. – Я помню, мать упоминала ее как-то. Часть блестящего прошлого моей бабушки. Дочь… то ли министра, то ли прокурора. Ее старинная подруга, в общем. Кажется, эта Мениль вышла замуж за посла и уехала в Америку. Еще до того как пропала Беатрис. Значит, вот здесь, дальше?

– Да.

Он наклонился, вглядываясь в снимок.

7 июня

Теперь я знаю. М.М. хотя и уезжает так некстати, и у нее куча дел перед отъездом, но нашла для меня человека, кажется, частного детектива, который выяснил его настоящее имя. Паскаль Дюмортье. Он стал называться Лебланом, потому что ему есть что скрывать. Оказалось, что какое-то время назад у него была своя закрытая психиатрическая клиника. Он врач. Разрабатывал какие-то свои методики. И его лишили практики за злоупотребления! Детективу не удалось узнать подробности, у Л. оказались достаточно сильные связи, чтобы замять это дело и не сесть в тюрьму, но я подозреваю что-то страшное. Там не подкопаться. Но надо как-то выяснять дальше. Если он продолжает практиковать незаконно, его можно привлечь к ответственности, можно сделать как-то так, чтобы он оставил нас в покое… Ужасная мысль: что если он делает что-то и с К.? Я почти в этом уверилась. Он нашел себе идеального пациента и истязает его.

– Паскаль Дюмортье! – Марк чувстовал, как в груди разгорается азартный огонь. Оттого, что они с Алис узнали это имя вместе, что прямо сейчас делят это удовольствие от складывающегося пазла. – Отлично.

10 июня

Чудовищно! Это просто чудовищно. Что мне делать? Поставить ультиматум: или Л., или мы с детьми? Просто забрать малышей и уехать? Привлечь полицию? Поднять шумиху? У меня есть связи в прессе, в министерстве…

Но мне страшно. Кажется, что ничего не выйдет. Что он успеет, перехитрит меня. Что его связи сильнее, и он снова выйдет сухим из воды, а меня будет ждать жуткая расплата… Я снова ощущаю свое бессилие и неспособность принять решение. Все как в тумане. И теперь я начинаю бояться за свою жизнь. Мне кажется, что Л. выследит меня, что он видит мои намерения. Чувствует. Он умеет то же, что и К, – иногда почти что читать мысли, угадывать, что другой человек собирается сделать. Как он настроен. А от меня и без того разит отчаянием, страхом и отвращением к Л. Тут не надо обладать никакими способностями, это и так ясно. Почти не сплю и не ем, держу детей при себе. Умом понимаю, что долго я так не выдержу, но… к кому мне обратиться? М.М. уже в Америке, Б., как назло, уехал на несколько месяцев… но он забыл у нас свой нож, и я теперь постоянно ношу его с собой. Нет больше ни помощи, ни поддержки. Я одна в этой тьме. ТФ слишком юна, она только и может, что говорить о том, как я должна спасти К., а я не могу больше это слышать.

– Значит, нож был у Беатрис, – сказала Алис.

– Но она не успела защититься, – кивнул Марк. – Что, в общем, и понятно: слабая женщина, еще не восстановившаяся после родов, с разошедшимися тазовыми костями, так что ей было даже больно наклоняться, одна против мужчины… Возможно, его нападение было внезапным. И он действительно ее выслеживал, выбирал момент.

– Например, когда она была одна дома и спала или собиралась лечь спать. К сожалению, даже если она поранила нападавшего, за пятьдесят лет в земле все следы с ножа исчезли…

11 июня

К. опять не дома. Подозреваю, что он с Л. Медлить больше нельзя. Я приняла решение. Нашла способ. Скоро все закончится. На всякий случай сфотографировала присланную М.М. фотографию Дюмортье с коллегами. Остальные документы должны прислать чуть позже. Не слишком ли часто я бегаю к почтовому ящику? Вдруг он заметит? Ничего. Я все равно иду на риск.

Может быть, кто-то однажды найдет эту пленку, если все закончится плохо. В любом случае я хочу оставить это свидетельство. Свидетельство того, что монстр реален. И если я исчезну, значит, меня убил Паскаль Дюмортье, называющий себя Антуаном Лебланом.

На этом дневник обрывался.

Черт!

Марк посмотрел на последний снимок. То самое переснятое фото, вероятно, с какого-то конгресса. Люди, стоящие на ступенях какого-то здания. Он взглянул на подписи. П. Дюмортье. Вот, он, во втором ряду. Темные волосы, зачесанные назад, глубоко посаженные глаза под нависшими бровями, изогнувшиеся в ядовитой улыбке губы.

Несмотря на последние слова Беатрис, исключать Ксавье из этого уравнения было нельзя. Он мог убить жену в приступе ярости, когда та сказала, что хочет уехать и забрать детей. Или даже когда она уже пыталась сбежать. Может быть, у него тоже случались блэкауты. Наверняка случались…

– Я ей верю, – вдруг призналась Алис. – Верю, что ее монстр был реален. Храбрая женщина, пытавшаяся защитить себя и свою семью… она просто погибла в неравной борьбе.

Ответить Марк не успел.

– А вот и кофе! И липовый отвар! – раздалось из коридора. – И сэндвичи тоже!

Он вскочил, чтобы забрать у Эвы поднос. Не хватало еще, чтобы старуха начала смущать его девочку своими ухмылками.

– Мадам Дюпон, вы не знаете… когда бабушка здесь жила, кто помогал ей по хозяйству? – спросил Марк, встав с подносом в дверях и перегородив ей дорогу, чтобы не вломилась в комнату.

– Бабушка этой девочки… с почты. – Эва задумчиво сдвинула брови. – Анжелика, кажется? Мадам Верне. Она тогда была еще юной, младше даже этой… Тесс Форестье. Устроилась горничной. Насколько я помню, это была ее первая работа. Ей очень нравился их дом. Все это искусство, пианино, танцы, знакомства… Она так восхищалась Беатрис… хотя кто ей не восхищался. Потрясающая женщина. И такой конец… – Она вздохнула, поправив очки.

– Спасибо, мадам Дюпон.

– Всегда пожалуйста. Ладно, оставлю вас. Вам явно нужно… обсудить ваши тайные полицейские дела…

Марк вернулся с подносом, придвинул чашку Алис.

– Что теперь? – спросила она, блаженно вдыхая аромат липового чая. – У нас есть имя, пожалуй, даже мотив. Но доказательств нет. Столько времени прошло!

– Во-первых, надо узнать об этом Дюмортье как можно больше. – Марк тоже отпил кофе. Весьма неплохой, кстати. – Где он жил, остались ли после него какие-то вещи. Во-вторых, выяснить, жива ли Мари Мениль. Вдруг она что-то помнит. Или тот детектив, хотя его найти, наверное, почти нереально. В-третьих, ты поговоришь с Анжеликой о ее бабушке. И если она что-то помнит и согласится нам рассказать… Черт, слишком много если. Но надо быть готовыми к тому, что доказательств причастности Дюмортье к убийству Беатрис мы так и не найдем.

Он взял сэндвич и внезапно понял, что чертовски проголодался. Да, все же была польза и от старухи. Они с Алис ели, обсуждая план действий на завтра. Праздник, но терять время не хотелось. К тому же с этим пожаром все так закрутилось. Мать на неделе устроит поминки, надо будет провернуть операцию с бокалами.

С едой было покончено. Повисла длинная пауза. Марк смотрел в пол невидящим взглядом, Алис вдруг взяла его за руку. И он сказал – не мог не признаться ей в том, что его по-настоящему волновало.

– Знаешь… – Марк вздохнул и погладил ее пальцы, – если честно… во всей этой истории мне гораздо важнее выяснить, был ли убийцей мой дед.

Алис чуть сжала его руку в ответ.

– Даже если был, это ничего не говорит о тебе, понимаешь? Ты – это ты.

Они снова помолчали. В комнату, цокая когтями, зашел Ребельон, широко зевнул и улегся прямо возле Алис, как будто намекая, что кое-кто тут лишний. Марк усмехнулся.

– Думаю, мне пора.

– До завтра, инспектор.

– До завтра. И знаете… – Он уже в дверях оглянулся на Алис. – Я случайно услышал, что у Черного Пита для вас кое-что есть…

– Правда? – Глаза у нее радостно распахнулись в предвкушении.

– Да. Но будьте хорошей девочкой: держите при себе оружие и никому не открывайте.

* * *

– Алис, голубушка, идите завтракать! Я уже сбегала в булочную, купила бриошь.

Она потянулась и тут же вспомнила слова Марка о подарке. А вдруг… он и правда что-то для нее приготовил? В детстве, разумеется, она никогда ничего не получала на день святого Николая, и вот в двадцать пять лет впервые ощутила это предвкушение, этот азарт. Все это вообще напоминало сказку: проснуться вот так поздним утром в праздничный день в теплом доме, когда завтрак тебе приготовила… бабушка? Бабушки у нее тоже никогда не было, но мадам Дюпон и в самом деле относилась к ней как к внучке. Волшебное чувство, что все только начинается, что все впереди, наполняло такой радостью и силой, что, казалось, будто за спиной скоро вырастут крылья.

Алис, почти уже не хромая, вышла в столовую и сразу заметила на столе коробку.

О боже! Так и есть!

– Это вам! – радостно объявила Эва. – На пороге стояла! Возвращаюсь, а она тут! Не из магазина, от руки было написано, что вам! Подарок! Уж не знаю, от кого…

Алис была слишком взволнована, чтобы задуматься над игривым тоном Эвы. Как будто та на что-то намекала. Точнее, на кого-то. На старшего инспектора Деккера, разумеется.

– Можете открыть у себя, я не любопытная!

«Ну конечно!»

Алис взяла коробку и, если бы не больная нога, то кинулась бы в комнату бегом. Прикрыла за собой дверь. Может, это было и нехорошо, неправильно по отношению к старушке, но ей хотелось остаться наедине с этим волшебным чувством. Девочка, которая в первый раз получает подарок от святого Николая. И девушка, которая в первый раз получает подарок от мужчины.

Дрожащими руками она развязала ленту, вскрыла коробку. И сначала ничего не поняла. Что-то белое?

Алис потянула это белое и с недоумением уставилась на свою руку, сжимающую… фату. Фату невесты. Сердце екнуло. Это… было не то. Марк не стал бы ей дарить такое. Она повертела фату в руках, отмечая, что та на самом деле старая. В свадебной моде Алис не разбиралась, но тонкая ткань была ветхой, пыльной, вышивка кое-где протерлась. Как будто фата долгие годы лежала где-то в коробке. Или даже валялась в кладовой.

«Черт… что это?»

Она схватила коробку и отогнула привязанную к ленте карточку.

И это был не почерк Марка.

Примечания

1

Inspecteur principal de police (INPP), средний начальствующий состав.

2

Agent de police (AGP), самый младший офицер.

3

Inspecteur de police (INP), младший начальствующий состав.

4

Контаминация – загрязнение исследуемых образцов чужеродным биологическим материалом.

5

Кликбейт (от англ. clickbait) – это метод создания провокационных, захватывающих заголовков и контента с целью получения максимального количества кликов и просмотров.

6

О, Ариадна, я иду к тебе, но сначала мне нужно выбраться из лабиринта в моей голове. Я пришел, как ты просила, я убил чудовище, и эта часть меня мертва… (англ.)

7

О, Аридна, я пришел, но потерял тебя в лабиринте своего прошлого (англ.)

8

Традиционный десерт, подаваемый в ряде стран на праздник Богоявления. Внутри него запекают фигурку, и тот человек, который получает кусок пирога с фигуркой, становится «королем» праздника.

9

Шарики из пюре и мяса в панировке, традиционная фламандская закуска.

10

Пиво Paix Dieu варят, руководствуясь лунным циклом, поэтому подают обычно в бокалах лунной формы.

11

Direction centrale des unités spéciales, бельгийский спецназ.

12

Энди́вий, или Цикорий салатный (лат. Cichórium endívia) – вид травянистых растений из рода Цикорий семейства Астровые (Asteraceae). Культивируется в странах Средиземноморья ради листьев, употребляемых в пищу.

Гратен – общее название блюд, запеченных в духовке до золотистой корочки.

Льежский салат – бельгийское блюдо, теплый салат из зеленой стручковой фасоли, картофеля и бекона.

13

Анисовая настойка с пряностями.

14

Это было в те времена, когда Брюссель мечтал… (фр.)

15

Там был мой дед, там была моя бабушка, он знал, что с ней делать, она ему это позволяла, короче, делали они это всякое вдвоем! И после этого вы хотите, чтоб я был серьезным? (фр.)

16

Это было в те времена, когда Брюссель брюсселил! (фр.)

17

В первый такт вальса ты одна, но уже улыбаешься… В первый такт вальса я один, но я тебя замечаю… (фр.)

18

На второй такт вальса мы вдвоем, ты в моих объятиях. (фр.)

19

На третий такт вальса мы наконец вальсируем втроем, на третий такт вальса тут ты, любовь и я… (фр.)

20

О, Ариадна, мне просто нужно разобраться в этом лабиринте внутри моего сердца…

21

О, Ариадна, я собирался прийти, но подвел тебя в этом лабиринте моего прошлого…(англ.)

Content

Ника Элаф
Монстр из Арденнского леса

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Примечания